Побег на Крайний Север
Валерий Павлович Лаврусь

Шурка Ребров всю жизнь тянулся к космосу — мечтал стать космонавтом, поступил в институт Королёва, добился отличных оценок. Но очки, армейский ценз и обстоятельства раз за разом отодвигали звёзды. Когда в девяностые рухнула зарплата и семейная жизнь, он сбежал на Крайний Север к старшему брату — в аэрокосмогеологическую партию, где работал настоящий космонавт. Север оказался суровым: вездеходы, болота, минус тридцать, работа в багажнике «гэта» с регистратором в руках. Первую полевую Шурку чуть не придавило гусеницами, когда он выполз починить антенну. Он хотел уехать — но возвращаться было некуда. Так началось его новое жизненное касание: не в космос, а в тундру, где люди верят, что мысль материальна, а мечты находят другие пути.

====================

Побег на Крайний Север

Побег на Крайний Север Ouverture Шурка всегда мечтал стать космонавтом. Но уже в раннем детстве он точно знал, что не хотел бы быть командиром космического корабля, а хотел бы стать бортинженером. Об этом свидетельствует его старенькая фотография. На снимке ему четыре года, он запечатлён сидящим на полу перед раскрытым журналом «Радио» с паяльником в руках. Средний брат, посмеиваясь, утверждал, что Шурка паял неплохие транзисторные приёмники, которые умещались в пластиковые мыльницы. Меньше тогда делали только японцы. Не верите? По байкам же среднего, приёмники эти Шурка отдавал старшему брату Ярославу, а тот рассказывал друзьям и девушкам, что собирает их сам. Старший учился на радиофаке авиационного, и ему верили. К пяти годам Шурке надоело собирать приёмники и фотографироваться с паяльником в руках, он увлёкся чтением космической фантастики, коей стараниями старших братьев в доме было просто завались. Читал фантастику ему всё тот же средний брат — Игорь. Это были времена, когда американцы летали на Луну и весь мир, затаив дыхание, смотрел лунные репортажи американских астронавтов. Шурка с братом тоже смотрел — в программе «Время», по древнему телевизору «Рекорд». Кстати, знаете, кто выиграл лунную гонку? Американцы? Ничего подобного! Им пришлось пять раз слетать, чтобы понять: делать там нечего! Русские поняли это сразу, а потому туда даже не сунулись, хотя старательно делали вид, что собираются. Американцы на той лунной авантюре потеряли двадцать пять миллиардов. Сегодня это четверть триллиона, не меньше. Потом русские пытались соблазнить американцев полётом на Марс, но случилась перестройка, и никто никуда не полетел. Последний раз Путину почти удалось подбить их вернуться на Луну. Джордж Буш был натурой увлекающейся, но не вовремя пришедший афроамериканец Обама под выданной авансом Нобелевской премией мира похоронил мечту миллионов простых американцев о возобновлении лунной экспансии. Другие дела обнаружились, более глобальные. Сегодня Маск засобирался на Марс, но это мы ещё посмотрим. Вернёмся, однако, к Шуркиной мечте… Ясно видящий цель и решительно настроенный, он пошёл в школу. Космонавт должен быть грамотным! Но с учёбой сразу не заладилось. И через год Шурка случайно подслушал разговор двух учителей начальных классов: — Наверное, Шура Ребров будет, как его старшие братья, отличником. И как старший получит золотую медаль! — говорила одна. — Нет! — отвечала другая, его первая, учительница. — Ему бы говённую получить… Осознав горькую правду жизни, Шурка простился с будущей звёздной карьерой. «Таких не берут в космонавты!» Но в конце третьего класса его приняли в пионеры и вдохнули новые силы и новые надежды, ведь пионерская дружина носила имя Андриана Николаева, космонавта номер три! И уже в пятом, в сочинении на тему «Кем ты хочешь стать?», Шурка написал: «Хочу стать астробиологом». Ему ещё в детстве до смерти надоели эти бездушные транзисторы, резисторы и с ними вместе взятые конденсаторы — хотелось изучать живое, настоящее: разных инопланетных кошек или собак, а заодно повстречаться с инопланетным разумом. Учительница русского впала в ступор. Она не читала «Туманность Андромеды» и абсолютно не представляла себе не только инопланетный разум, но и вообще инопланетную жизнь. А Шурка твёрдо верил — таковая есть и только ждёт, чтобы её открыли. С верой обретаются упорство и силы. К седьмому он стал отличником, таким круглым, что аж катался. Всё начало складываться как нельзя лучше, но тут случилась новая беда: Шурка, как положено «ботаникам», стал очкариком. Он ни разу не видел космонавтов в очках и осознал, что дорога в космос в очередной раз закрылась. Это была катастрофа! Но снова произошло чудо: Шурка с мамой поехал к старшему брату в Грузию. Брат служил офицером измерительного пункта наземного комплекса управления космическими средствами в горах Кавказа. И там Шурка увидел офицеров в очках и понял: сюда, именно сюда, в космические войска, ему дорога! Пусть он сам не полетит, но он будет управлять космическими кораблями с Земли. И после окончания школы, лишь чуть посомневавшись, Шурка поступил в авиационный институт на радиотехнический факультет (опять транзисторы!). Именно студентам радиотеха на военной кафедре давали нужную Шурке военную специальность — «Контрольно-измерительные системы космических средств». Институт тот (кстати, носил он имя отца советской пилотируемой космонавтики Сергея Павловича Королёва) уже давно стал родным для его семьи. Его окончили оба Шуркиных брата. Старший после диплома и армии ушёл в аэрокосмогеологию. Средний к моменту поступления Шурки трудился в конструкторском бюро, где разрабатывали и собирали спутники фоторазведки, а рядом с конструкторским бюро был завод, на котором выпускали не только знаменитые моторные лодки «Прогресс», детские санки и сковородки, но и не менее знаменитые ракетоносители «Союз». Средний сразу пошёл в космическую отрасль. «А не я ли тому причина?» — думал Шурка, ведь это он заставлял Игоря читать ему в детстве космическую фантастику. Согласитесь, это не могло не наложить отпечатка на личность брата. Долго ли, коротко ли, через пять весёлых лет, успешно заканчивая обучение в институте, Шурка подал рапорт, в котором изложил своё желание служить Родине. И… получил отказ. Опять между Шуркой и звёздами встали очки! Космические войска в то время подчинялись Ракетным войскам стратегического назначения, а в РВСН существовал жёсткий ценз по зрению. Шурка подал ещё два рапорта, но добился лишь того, что его вызвал начальник военной кафедры полковник Пронин и популярно — так сказать, на пальцах, — объяснил, что если Ребров подаст хотя бы ещё один рапорт, то он положит свои погоны, но оставит Шурку без диплома. (На каждый рапорт полковнику приходилось делать кучу отписок, и Ребров его уже задрал.) В своей речи полковник не стеснялся идиоматических выражений, говорил образно, доходчиво… но потом вдруг замолчал, пожевал губу и сказал: «Ты извини, сынок. Я знаю, твой отец — офицер-фронтовик. И брат твой служил в наших войсках. Но не могу я тебя туда отправить. Понимаешь? Не-мо-гу!» И Шурка опять остался на Земле. Следующие три года он работал в родном институте — в лаборатории, которая конструировала волоконно-оптические датчики перемещений всего лишь для самолётов. В перспективе Шурка отучился бы в аспирантуре, защитил бы кандидатскую диссертацию, а потом, глядишь, и докторскую… Но грянули девяностые, и жить, а тем более содержать семью на институтскую зарплату — Шурка женился ещё на четвёртом курсе, а на пятом родился сын — стало невозможно. К тому же начались семейные неурядицы. Пять лет после свадьбы — первый кризис. Шурка как-то быстро запутался в женщинах. И старший, видя Шуркины метания, позвал его на Север, в поселок Северный, в Аэрокосмогеологическую партию. А вот начальником той партии был… Нет, не поверите! Герой Советского Союза, лётчик-космонавт… да, собственно, не важно, какая у него была фамилия, главное — это был самый настоящий космонавт! И пусть Шуркина мечта не сбылась, пусть он никогда не полетит в космическом корабле (взмахнув рукой и сказав: «Поехали!»), но для него много значило, что он будет работать с человеком такой необыкновенной профессии. К тому же в посёлке их, аэрокосмогеологов, так и называли — «космонавты»… Про «космонавтов». Отступление Как-то в мае (то ли 92-го, то ли 93-го) полевая бригада Аэрокосмогеологической партии поехала в одну из сейсмопартий с задачей провести подповерхностную радиолокацию некоторых участков сейсмических профилей… Нет-нет… мы не будем вдаваться в подробности этого геофизического метода, они захватывающе интересны, но не имеют прямого отношения к повествованию. Приехали в «сейсму» поздно вечером. На партейном (именно так! Не на партийном, а партейном) уазике-«буханке». Заселились в балок, поужинали и легли спать. К тому времени весь личный состав партии уже съехал — оставалось буквально три человека. Одного из них аэрокосмогеологи видели при въезде на территорию партии: тот вывалился из дверей вагончика — босой, по пояс голый, с охотничьим ружьём, которое он безуспешно пытался переломить — хотел вставить патрон. Пьян — в умат! Неспокойный оставался коллектив в партии, мятежный… В четыре утра к ним без стука ввалился водитель вездехода и зычным голосом потребовал: — Космонавты! Кто у вас командир корабля? Старшим в бригаде был Шуркин брат Ярослав, он и отозвался согласно этикету сейсмопартии, мол, кому и какого надо в такую рань? — Не сердись! — примирительно сказал водила. — Пилоту своему разреши сгонять со мной до бабульки. Ракетного топлива купим… Полевое правило номер один гласит: хочешь иметь хорошие отношения — иди людям навстречу. И старшой махнул рукой: «Поезжайте!» Через час гонцы вернулись с трёхлитровой банкой самогона и пару часов «заправляли баки». А по окончании Коля Незавибатько — так звали водителя вездехода ГАЗ–71 — пришёл в балок с предложением прямо сейчас, прямо в семь утра, отвезти бригаду на работу. И повёз! По пути специально роняя вездеход в снежницы. В мае на болотах Севера ещё вовсю лежит снег, но уже много протаек — снежниц. После каждого такого попадания водитель «строил» космонавтскую бригаду — те цепляли к гусеницам брёвна с крючьями, и Коля, надрывно ревя двигателем вездехода, выползал из снежно-водяной ямы. На пятой или шестой снежнице один из аэрокосмогеологов — Николай Колганов — пообещал набить тёзке морду, если тот ещё раз рюхнется в лужу. Водила пытался отбрехаться, мол, «ничо же не видно». Но Колганов ему популярно, согласно этикету сейсмопартии, объяснил, что и сам десять лет отработал на полярном Урале и всё прекрасно видит и никак не поймёт, гля чего (именно так, с тюменским выговором, не «для», а «гля»), так вот, гля чего он всё это делает? Водила внимательно выслушал Кольку, оглядел остальных, снял треух, почесал затылок и сказал: — Так вы же из Москвы вроде? Космонавты ж, говорили… Поучить хотел… Хороший оказался мужик Коля Незавибатько — аэрокосмогеологи с ним потом стали большими друзьями. А Север для Шурки стал стартовой площадкой. В 94-м в Северном проходила выездная конференция ГИС-Ассоциации. К тому времени Шурка вплотную занимался геоинформационными системами и обработкой аэрокосмических снимков Земли. Конференция прибыла на летающей лаборатории Ту–154 Центра подготовки космонавтов. А возглавлял делегацию человек-легенда, человек-миф, дважды Герой Советского Союза, лётчик-космонавт, генерал-майор авиации, начальник Управления теоретической и научно-исследовательской подготовки Центра подготовки космонавтов Владимир Александрович Джанибеков! Если набраться смелости и выбрать десять самых выдающихся космонавтов-астронавтов-тайконавтов Земли, то наряду с Юрием Алексеевичем, Джоном Гленном, Нилом Армстронгом, Алексеем Леоновым и Ян Ливэем в этот список нужно обязательно включить Владимира Джанибекова. Пять полётов. Ручные стыковки, разморозка и реанимация «мёртвой» орбитальной космической станции «Салют–7». Полёты с женщиной — что само по себе подвиг. Два международных полёта… Титан! Глыба! И при этом — художник и мечтатель. И такой человек прилетел в Северный. Руководство аэрокосмогеологической партии — к тому времени собственный космонавт уже два года как уехал на Большую землю — во что бы то ни стало решило залучить к себе в гости генерала Джанибекова. И Шурка (о чудо!) был лично представлен Владимиру Александровичу как молодой, но перспективный специалист в области обработки аэрокосмических изображений. Через два года, уже работая в Северной нефтяной компании, он в составе «сборной» посёлка был приглашён в Центр подготовки космонавтов для обучения и получения второго высшего образования. А в мае 97-го в Звёздном состоялась защита диплома, где «сборная» из рук Джанибекова получила сертификаты ЮНЕСКО и дипломы о втором высшем образовании. Добрался-таки Шурка до Звёздного. И даже учился в Центре подготовки космонавтов. Если мечтаешь и веришь в свою мечту, она тебя обязательно доконает. Но, конечно, то был не полёт в космос — то была только учёба… А в космос он чуть не полетел в 2000-м. Во всяком случае, так он всем рассказывает… Пришел как-то Шурка с работы, а Соня — жена — из кухни кричит: — Шурка, там на полке, возле телефона… письмо из ЦПК — посмотри! Шурка вскрыл, а там… Сердце лихорадочно забилось. — Что там? — спрашивает Соня. А Шурка отвечает: — Приглашение в Центр. — Зачем? — А я не рассказывал? У них в проекте одного из выпускников отправить в космос. Пока учились, проходили медкомиссию. Я — готов. К тому времени очки уже не были преградой к полётам: первый французский космонавт Жан-Лу Кретьен успешно слетал в космос в очках. — К чему готов? — пришла уточнить Соня. — К подготовке к полёту. Вот. — Шурка протянул письмо. — Приглашают на полгода на предполётную подготовку. Услышав такое, из своей комнаты вышел пятнадцатилетний сын Влад, взял из рук отца письмо, быстро пробежал глазами и улыбнулся: — Всё, маменька, собираемся в Звёздный — сбывается батина мечта! Соня бессильно опустилась на стул. — Когда лететь-то? — Ну эт ты подожди… Нас же троих отобрали, — не моргнув глазом, продолжал вдохновенно врать Ребров. — Может, я ещё и не полечу! Одного должны выбрать. Хотя если лететь на «шаттле»… — распухал от важности момента Шурка. Услышав про «шаттл», супруга оживилась и рванулась к письму. Да-да. Это было всего лишь приглашение на очередную конференцию… А казалось — всё было так близко… Полотенцем по дурной голове Шурке, конечно, досталось… и Владу тоже. А нечего подыгрывать отцу. Подвёл их «шаттл»! «Лучшее — враг хорошего». Надо было сказать про «Союз». Глядишь, Соня начала бы укладывать чемоданы… А там… Мысль — она материальна… Минуло четверть века. Шурка и теперь связан с делами космическими. Он часто использует в своей работе материалы космической съёмки. Да и так интересуется: что, кто, куда и когда взлетел. И нет ему покоя ни светлым днём, ни тем более тёмной ночью… Вот, пожалуй, и всё. Хотя нет — осталось несколько фактов, подтверждающих, что всё было не просто так… Детский сад, в который он ходил, назывался «Ракета». Сын Влад после армии полгода проработал на заводе «Прогресс» и даже участвовал в трансляции запусков кораблей «Союз». В Северном Шурка жил на улице Космонавтов. А ещё: во сне он до сих пор летает… Рассказ первый. Первая полевая работа Представить Север без вездеходов невозможно. С них всё начиналось. На них доставляли первые грузы, с них выбирали места для будущих городов и посёлков, ими осваивались месторождения. Нередко они становились домом для геологов и первопроходцев. Вездеходов на Севере два типа: тяжёлый — ГТТ, в народе «гэт», и лёгкий — ГАЗ–71, «газушка». Вертолётам поставлено много памятников, вездеходам — всего один, в Надыме. Но первая Шуркина полевая работа напрямую оказалась связана с вездеходом. Так прямо, что прямее некуда. Итак, он приехал на Север… Нет! Надо писать честно. Он сбежал (именно сбежал, да, так правильно) на Север от своих женщин в девяностом внедрять с братом новый геофизический метод — подповерхностную радиолокацию. Метод этот позволял «заглянуть» под землю на глубину в пару десятков метров. Специальность у Шурки имелась подходящая — радиоинженер, хотя в инженерной геологии, где был востребован метод, и в аэрокосмогеологии, чем занималась аэрокосмогеологическая партия, он был ни бум-бум. Но, как говорят, глаза боятся — руки делают, человек всему научиться может. Основными потребителями информации о строении земной поверхности на Севере были строители, автодорожники, экологи и сейсморазведчики. Последние предлагали самый большой объём работ, а ещё для них всё выполнялось в реальном времени. Как раз к приезду Шурки поспели первые опыты промышленной эксплуатации подповерхностной радиолокации в сейсморазведке. К этой работе Славка (Ярослав) Ребров и уже упомянутый Колька Колганов сделали из многослойной фанеры здоровенную антенную систему-сани. Ширина их была в колею вездехода, столько же в длину. Предполагалось, что транспортировать её будет или «гэт», или «газушка». Система задумывалась гибкой, чтобы под нагрузкой могла гнуться и не ломаться. Ярослав как выпускник авиационного института считал, что основа прочности авиации — в гибкости, и, исходя из этой аксиомы, крепил все важные узлы саней резинкой от трусов. В целом антенная система получилась серьёзная и заслуживала всяческого уважения… Одних шурупов и эпоксидки ушло килограмма по два. С такой гибкой халабудой они втроём — Славка, Колька и Шурка — выехали в расположение четырнадцатой сейсмопартии Тюменской геофизической экспедиции. Основной целью их работы стала выдача рекомендаций по глубине закладки тротиловых шашек. Сейсморазведка по тем временам была только взрывная. Рекомендации выдавались на основе данных лоцирования сейсмопрофилей, каждый из которых доходил до десятка километров в длину. Работа была рассчитана на пару недель. Жили в вагончике. Заметим: Шурка на полевые попал в первый раз. До этого весь его опыт полевика складывался из житья на Волге в палатке летом, лыжных прогулок на полдня в самарской деревне и книжек Санина про Антарктиду. Конечно, его экипировали… Унты, тёплые штаны, водолазный свитер, полушубок, рукавицы, ушанка. Всё чин чинарём. Для Шурки такая одежда была внове, особенно унты — до этого он их видел только в кино про полярных лётчиков. Ну и погода его удивила: конец марта, а за бортом — минус двадцать пять! Так как Шурка только приехал и ничегошеньки не умел, ему поручили самую простую, но ответственную работу. Он сидел в багажнике «гэта», отдельно от остального экипажа — Славки, Кольки и механика-водителя — с регистратором в руках и следил за его работой. Багажник холодный, загружали Шурку в него во всём обмундировании, вручали регистратор и тщательно задраивали тент, после чего он уже за бортом не видел ничего. А и смотреть было особо не на что, вездеход на ходу поднимал облако снежной пыли, которая, кстати говоря, набивалась во все дыры, и после прохождения профиля Шурку откапывали лопатой. Такая у него теперь была творческая работа. Лоцировали обычно часов по пять. Потом приезжали. Варили макароны с тушёнкой или разогревали рисовую кашу с мясом, ели, выводили данные с регистратора, общались с главным геологом партии, выдавали рекомендации, намечали план работы на следующий день, опять варили макароны с тушёнкой, ужинали и ложились спать. Представляете, ещё вчера Александр Ребров в чистенькой и наглаженной троечке ходил по тёплым этажам второго корпуса родного авиационного института, его окружали интеллигентные люди, красивые и умные девочки, профессора и доценты интересовались его мнением — и сам он уже потихоньку собирал материал для диссертации, а теперь? Теперь вокруг дикие и грязные сейсмики, вонь, соляра, громыхающий вездеход, обмороженные уши, заусенцы на пальцах… и его никому на хрен не нужное мнение. Ибо он ничего не знает, не понимает, и вообще, куда интереснее выслушать рассказ пьяного буровика, что разбуривает профили под закладку зарядов. Такая метаморфоза. Но… «Бачили очі, що купували!» Прошла неделя. Шурка даже уже как-то стал привыкать к работе. Пытался вникать в процессы вывода информации, а вечерами с любопытством прислушивался к разглагольствованиям Колганова. Колька был Настоящим Геологом и в жанре демагогических монологов начитывал братьям курс геоморфологии. Братья внимали. Вживался Шурка. Это случилось на восьмой день их пребывания. Есть такое «это», которое обязательно случается, и, как правило, в самый неподходящий момент. Всё было как обычно — утро, завтрак, погрузка в вездеход, транспортировка антенной системы на крыше вездехода, разворачивание её в режим скольжения за вездеходом, загрузка Шурки в багажник, подключение системы, движение, лоцирование… Пошло «не так» часа через полтора. Они уже заканчивали первый на сегодня профиль, когда кабели, соединявшие антенну-сани и регистратор, вдруг натянулись и завибрировали. Обычно они свободно провисали и покачивались в такт движению вездехода. Шурка стукнул в стенку кабины, но из-за грохота его не услышали. Про себя он прикинул, что скоро остановка, и повторно стучать не стал. Только Шурка расслабился, раздался удар, и тут же вырвало один из кабелей. Шурка грохнул в стенку так, что в этот раз его услышали сразу — вездеход резко встал. Шурка выглянул из-под тента — сани антенной системы одной лыжей налетели на пенёк, систему перекосило, оборвало один из тянущих тросов и кабель. Обрыв кабеля означал, что придётся ехать обратно на базу и всё перепаивать. Оценив ситуацию, Шурка выключил регистратор, снял его с себя и полез из багажника. Перебравшись через борт, он глянул назад — снег был совсем рядом — спрыгнул и тут же утонул по грудь. «Ни фига себе!» — удивился он и стал разворачиваться, чтобы выползти к колее. В этот момент вездеход, чтобы освободить натяжение оставшегося троса и кабелей, начал сдавать назад. И сдавал он, зараза, со скоростью большей, чем полз Шурка, и брюхом подмял Реброва. Было ли Шурке страшно? Наверное, нет. Всё случилось слишком быстро. Он даже толком не понял, что произошло. То есть так-то всё понятно! Но неожиданно. Шурка лежал, вдавленный в снег, а вездеход ещё некоторое время продолжал двигаться, но потом встал. Шурка понимал: надо дать знать, что он здесь, под вездеходом, но ни крикнуть, ни пошевелиться не мог, даже вздохнуть толком не получалось. Прошла минута, за которую Шурка много чего передумал, и тут вездеход начал двигаться обратно, освобождая Шурку из снежного плена. Как только он съехал, Славка с Колькой подхватили младшего Реброва под руки и принялись трясти, бесконечно спрашивая: «Ты как? Как? Нормально? Как ты?» Чудаки люди. Человек только что побывал под вездеходом, а они его трясут!.. Да всё у него нормально, вот только спина… Всем экипажем Шурку втащили в кабину, уложили на скамью, подстелив полушубок, сели и закурили. — И мне дайте… — голосом умирающего попросил Шурка. Славка дрожащими руками достал из пачки сигарету, подкурил и сунул брату в рот: — Ты на хрена из багажника вылез? — спросил он. — Хотел сани оттянуть. — Шурка выпустил дым. — Э! — Колганов обычно так начинал обращение к людям. — Э! — В этот раз он обращался к механику-водителю. — Я тебе сразу крикнул: «Стой!» А ты? Гля чего ехал, водила хренов? — А чё я? — У водителя, когда он затягивался, тоже мелко тряслись руки. — Я сразу и встал. Колька потёр лицо и повернулся к Славке: — У нас водка в вагончике осталась? — Есть бутылка. — Поехали! — Сани погрузить надо. — Славка взял перчатки и стал их натягивать. При этом он внимательно смотрел на Шурку. — Твои тётки меня поубивают… — Шутишь? — Кряхтя, Шурка попытался приподняться. — Куда? — дёрнулся Славка. — Лежи! — Отвали, Слав! Я что, и когда поедем, лежать буду? Мне так все позвонки вытрясет. Схватившись рукой за борт, Шурка подтянулся и сел. Славка с Николаем вылезли наружу. Увязая в снегу и матерясь, они загрузили сани на крышу, через пять минут «гэт» уже ехал на базу. Той ночью Шурке приснился сон. Лежит он, подвернув под себя ногу, в заснеженной долине, и ему не хватает воздуха. Казалось бы, ничто не мешает, но он задыхается и никак не может вдохнуть полной грудью. От этого внезапно накатившего удушья Шурка мгновенно проснулся — видимо, здорово его придавило. Впрочем, уже через день спина позволила ходить и даже работать, а ещё через неделю Шурка совсем забыл о ней. А вездеходы в Шуркиной северной жизни ещё не раз доставляли удовольствие общения с ними. То их нужно было вручную вытягивать из болота, вырубая полгектара леса. (Но это водитель-механик — дурак, а вездеход ни в чём не виноват.) То у них на тридцатипятиградусном морозе обрывало «палец» в гусенице, и приходилось махать кувалдой, загоняя новый на место, поминутно меняясь с тем же Колгановым — на морозе быстро сбивается дыхание и запросто можно получить воспаление лёгких. Но тут уж ничего не поделаешь: в тридцать пять и сталь становится хрупкой. То… В общем, всякое было. Так прошла первая Шуркина полевая работа, во время которой он близко — можно даже сказать, по-семейному тесно — познакомился с вездеходами, нет-нет, да и прихватит поясницу — и только укол анальгина может привести в чувство. Так начался его Крайний Север, который растянется на долгие годы. Пройдёт совсем немного времени, и он, этот Крайний Север, станет Шурке родным и понятным. Но тогда, в первый раз, Север показался ему жёстким, негостеприимным, даже жестоким. Шурке сразу захотелось всё бросить и уехать. Но он остался. Не потому что геройствовал, просто возвращаться стало некуда. Интермедия. Колька Колька Колганов слыл Настоящим Геологом. Выпускник геологоразведочного факультета Тюменского «индуса» [1] , он даже женился на географичке. Свою Варю он повстречал на полярном Урале, где работал после окончания вуза в 1976 году на разведочной буровой. Она приезжала туда на геологическую практику как учитель географии. В восьмидесятых Колька работал в Тюмени, в Центральной аэрокосмогеологической партии, а в 88-м по приглашению космонавта переехал в Северный. В Тюмени Колька ютился с семьёй в комнатёнке малосемейного общежития. Семья у него небольшая: Варя и сын Сашка, но в Северном Колганову пообещали двухкомнатную квартиру, пообещали и дали. Шурка познакомился с ним в первый же трудовой день. Был Коля невысокого роста, сухой, крепкий, с длинными чёрными волосами, всклокоченной бородой, в квадратных очках на утином носу. Очки эти у него постоянно ломались — он их чинил, они опять ломались, он опять чинил. На вопрос: «Колганов, ты когда уже себе новые очки купишь?» — неизменно отвечал: «Щас! Я на права в них сфотографирован!» Колька владел «жигулями» — ВАЗ–2101, «копейкой», по тем временам — полноценным автомобилем. По профессии Колька геолог, по специализации геоморфолог и аэрокосмогеолог. Знающие люди говорили, что Колька — голова и что ему нужно защищать диссертацию, но сам Колганов, сплёвывая сквозь редкие зубы (многих после полярного Урала у него недоставало), говорил, что человек он не научный, а практический. А практик он был… о-го-го! В аэрокосмогеологии его так и называли — «Кулибин». Был по характеру Колька балагур и чудила, знал бесконечное множество деревенских историй и случаев из жизни буровых полярного Урала и травил свои байки с удовольствием под водочку и солёную рыбку. — Народ на буровых глубокой разведки, на полярном, — своеобразный. Вахтовики. И не по месяцу-двум, как здесь, а по полгода и больше, пока скважина не отбурится. А бурили такие скважины у чёрта на куличиках — ни тебе городов, ни посёлков. На сотни километров голимая тундра. Двадцать-тридцать человек на полгода, и только радио. Почище любого звездолёта! В основном, конечно, мужики, но три-четыре женщины в коллективе всегда были. Кухонные работники, поварихи там… И весь народ из Белоруссии. «Прахадзи, не задзёрживай!» — поварихи на раздаче так подгоняли. За полгода весь коллектив сплачивался и становился родным. Через этих тёток. Там такая ротация была… Сами они друг дружку потом называли «сястра». «Сястра, падай хлеба!», «Сястра, налей чаю!». И хоть там происходила ротация, всегда обнаруживались признанные авторитеты из мужиков. Работал у нас один тракторист, Сенька Лукашевич. Поварихи говорили про него просто: «Лучше Сямёна никто не яб… т!» Простой народ… Простые нравы. Такие вот… «Прахадзи, не задзёрживай!» Кроме историй Колька знал ещё много чего, был он неистощимый кладезь афоризмов, вся партия за ним повторяла: «Насрать, как говорила моя сестра Раиса». Шурка долго думал, что у Коли действительно есть сестра Раиса. И всё бы хорошо… но был у Коли один недостаток, который, впрочем, по тем временам ни у кого не вызывал особого неодобрения. Крепко любил Колька выпить. Где бы ни собиралась компания: в гараже ли, у Ребровых ли в радиолокационной, в холле — всё равно, только доставали бутылку и ставили на стол — через пять минут (можно было засекать по часам) появлялся Николай. Как он чуял — загадка природы. Но при этом он никогда не был халявщиком, при наличии денег Колька проставлялся легко и непринуждённо: угощая всех и вся (правда, потом раскручивая на продолжение). Шурку с Колей кроме работы — первые два года Шуркиного полевого стажа Колганов выезжал практически на все полевые — связывало ещё и то, что Колька стал молодому Реброву негласным наставником и другом. А началась их дружба в мае 90-го. Шурка только два месяца как переехал из Самары и маялся своими больными, как зубы, семейными отношениями. Летом 89-го он отправил семью в Крым и нежданно-негаданно влюбился в студентку Аню. А уже к ноябрю оказался в цугцванге, из которого брат и попытался его выдернуть. Любовь, она… В общем, бывают крайне болезненные состояния, при которых жить без любимого человека невозможно. Совсем! И хорошо, если это взаимно и человек свободен. А если нет? Вот тогда и возникают проклятые любовные треугольники… квадраты… дьявольские многоугольники… Такая приключилась с Шуркой беда. Сбежать-то он на Север сбежал, но окончательно решить ничего не мог. С одной стороны, семья — Соня с пятилетним Владом, с другой — Аня, и надо решать, кого везти в Северный. Но не мог Шурка взять и вычеркнуть из жизни ни семью, ни Анну! Никак не мог. Ища поддержки, Шурка писал маме, но та одёрнула: «Сына хочешь бросить? Знать тебя не желаю!» В целом старший придерживался того же мнения. С братом у него вообще вышел неприятный разговор, Славка обозвал Шурку безответственным маменькиным сынком, хлюпиком, интеллигентским сопляком, неспособным принимать решения. Шурка взбеленился и наперекор всем написал Соне письмо с просьбой дать развод. Как говорится, «принял решение». Соня развод дала. Но тут не выдержала Аня: «Не хочу быть разлучницей… Возвращайся к семье!» И всё окончательно запуталось… С тяжёлым сердцем и нерадостными мыслями ехал Шурка куда-то в район Сутормы (ему было всё равно куда): в грязь, в снег, в распутицу. Выбрав место под базу, аэрокосмогеологи поставили палатку, установили печку и начали готовиться к завтрашней работе. Шурка в приготовлениях участия не принимал: его «никакая» квалификация позволяла болтаться без дела. Под предлогом поиска агатов (в Северном есть страстишка: осколки сердоликов и агатов в песках собирать) он ушёл в лес. Верёвку взял покрепче и ушёл. В полутора километрах от базы отыскал сосну с веткой потолще, перекинул верёвку, закурил и сел рядом на поваленное дерево. Мерзкое у него было настроение. На работе не складывалось, его считали белой вороной — а то как же: аспирант! Даже материться толком не умеет. С женщинами дела запутались окончательно. С братом отношения портились на глазах. Тот уже несколько дней совсем не разговаривал с Шуркой, после его письма к Соне о разводе. «Бабы бабами, но главное — семья!» — сказал он брату и постучал кулаком себе по лбу, намекая на умственную неполноценность младшего. Конечно, неполноценность! Шурке тогда всего-то было двадцать шесть. Жизненной мудрости, как у брата, ещё не накопил. И вот так он сидел, сидел, курил, курил, думал, думал, пока на него не набрёл Николай. — Э! Ты чего не отзываешься? — Колька пристроился рядом на бревно. — Тебя там ищут… Славка говорит, ушёл за камнями — и уже два часа нет. Колька закурил, сплюнул, внимательно осмотрел Шурку, глянул на верёвку и… всё понял. Рывком за грудки он поднял Шурку и коротким ударом свалил в снег. Нет. Топтать он Шурку не стал. Нужно было, наверное, но не стал. Вместо этого снова присел на дерево и достал новую сигарету. — Охренел, да?! Я давно на тебя смотрю: молчишь-молчишь… Небось о бабах своих всё думаешь? Бабы — зло! Хотя, конечно, без них хреново… Вставай давай… — Колька протянул руку Шурке, но тот отмахнулся. — Зря! Не обижайся. В рожу получил — не обижайся… За дело! Ты, думаешь, один такой? Вон у Марчука подруга в Стрежевом осталась, а он жену с Украины везёт с дочкой. И у нашего космонавта жена молодая… Так что… — Колька несколько раз глубоко затянулся, напустил облако дыма и затушил сигарету о каблук. — Дурака не валяй, снимай верёвку и пошли на базу. Жрать охота. Шурка нехотя поднялся. Они сдернули верёвку, и пошли к палаткам. Колька шёл и рассказывал «про любовь». — Любовь у тебя… Конечно, любовь! Только любовь, она ить разная бывает. — Колька размеренно вышагивал, этот его талант часто использовали на полевых работах, Колькой мерили расстояния. — Жил у нас в деревне дед Митрич. Местный Щукарь. Вечно попадал в разные истории. Раз поехал зимой в Тюмень к сыну, к Саньке. Погостил, а на обратной дороге решил выпить в аэропорту пива. Давно не пил. Выпил пару кружек — и в самолёт. Самолёт Ан–2, местные авиалинии. Взлетели, летят… и тут Митричу в туалет приспичило, по-малому… Идёт он в кабину к пилотам, стучится, второй пилот открывает: «Тебе чего, дед?» А Митрич: «В туалет бы, сынки…» Пилот посмотрел на него, улыбнулся так хитро, подмигнул и говорит: «Ссы в штаны, дед, — нет в кукурузнике туалетов» и закрыл дверь. Митрич постоял-постоял и пошёл на место. «Потом, — рассказывает, — сижу… ага, а мо́чи уже нет терпеть-то… и начал, значит, потихоньку себе в штаны пускать… А штаны ватны, толсты, не промокат снаружи, а снутри впитыват». В общем, справил нужду. Хорошо ему стало, и в штанах тепло. А тут и прилетели. Пока с районного центра в неотапливаемом автобусе доехал, штаны промёрзли и колом встали. Пришёл он домой, а Дуси, жены его, нет. Штаны снял и от греха на печку закинул, чтобы Дуся не ругалась. Сидит без штанов, чай пьёт. Тут Дуся от соседки вернулась и носом… носом: «Чо это у нас, старый чёрт, ссаньём вонят?» А Митрич таким тонким голоском: «Енто откудова, Дусечка? Чать в доме маленьких-то нету». «Да я, — говорит, — чую, что маленьких-то нет — пахнет-то как от старого кобеля!» И на печку шасть, а там Митричевы штаны, и давай его ими охаживать. Потом бросила и говорит: «Чёрт с тобой! Надоел. Живи как хошь, а я к Саньке уехала!» Деньги собрала, оделась и ушла, хлопнув дверью. А Митрич обрадовался, положил опять штаны на печку, достал заначку — бутылку самогона — налил, выпил, закурил и говорит: «Ну и хрен с тобой, дура старая! Сама надоела!» И ещё налил. Загулял Митрич. По-чёрному загулял. Сначала всё в доме выпил, потом с друганами все деньги из заначки пропил. Неделю гулял. Через неделю пить стало нечего, денег нет, друганов тоже… Лежит Митрич в нетопленой избе под одеялом, с похмелья помирает. А на дворе скотина ревёт. Корова не доена, не кормлена. Овцы голодные — все плетни погрызли. И тут распахивается дверь, врывается жена и с кулаками: «Ты чего, мать твою суку, устроил, гад фашистский?! Решил мне хозяйство угробить, ага?! Убью!» А Митрич потом вспоминал: «Лежу я, слухаю её — а у самого слёзы текут: Дусечка моя любима приехала…» С того майского дня Шурка с Николаем сдружились. О личных делах в коллективе он не распространялся, а с Колгановым мог наговориться вволю и часто бывал у того в гостях. Познакомился с Варей, с его сыном Сашкой. Они — младшие Ребровы и Колгановы — даже потом «породнились», «поженив» домашних питомцев. Свели ребровского кота Василия с колгановской Мусей. И котят потом вместе раздавали. Но это было уже позже, когда Шурка привёз в Северный семью. К середине 90-х Николая назначили начальником партии. Партия была в кризисе, Колька хотел её вытянуть, но верхнее руководство его подставило. То ли у Колганова деньги какие-то пропали, которых и так не наблюдалось, то ли ещё что-то стряслось, в общем — беда. И Колька, махнув на всё, запил не хуже Митрича. Потом выкарабкался, но энтузиазм прошёл. В поля ездить перестал, историй не рассказывал. Время от времени оживал в нём прежний Колька Колганов, и тогда в партии его можно было найти по громкому дружному хохоту, но всё чаще это было связано с выпивкой… В 96-м Шурка из партии ушёл. С Николаем они стали видеться редко. А когда в 98-м покинул партию Славка, отношения братьев с Колгановыми практически прекратились. Последний раз Шурка видел его на прощании со Славкой в январе 2003-го. Рассказ второй. В ответе за тех, кого приручили… Компания «Таркосаленефтегаз» выходила на Восточно-Таркосалинское месторождение. Чтобы понимать, в каком состоянии находится месторождение и как бы там «не нагадить сверх меры», предприятие заказало аэрокосмогеологам экологический аудит. Это только в жёлтой прессе пишут, что нефтяники и газовики бессмысленно убивают природу и изводят коренное население ради многомиллионных сверхприбылей. Даже в самые тяжёлые годы, в начале девяностых, нефтегазодобывающие предприятия пытались по мере возможности сохранять природные ландшафты и тратили немалые деньги, заказывая работы экологам. Впрочем, и «гадили», много «гадили», чего скрывать? На основе космических снимков космогеологи оперативно отстроили основу аудита — ландшафтную карту региона. Но карта без наземных наблюдений — что теория без практики. Нужно и мышек посчитать, и травки, посмотреть, и как ведёт себя мерзлота, где и на какой глубине залегают грунтовые воды. В общем, нужны полевые работы. Нужны — так нужны. Восточно-Таркосалинское месторождение располагается в двухстах пятидесяти километрах к северо-востоку от Северного, в местах необжитых и пустынных. Единственное средство доставки полевой бригады — вертолёт. Не привыкать! В десять утра шестого июня братья Ребровы, Александр Григорьевич Золевский и Игорь Марчук с полутонной груза выехали на уазике в аэропорт Северного — для вертолётной заброски. С Золевским был его старый пёс Буран — белая лайка. Погода стояла гадкая. Начало июня на Севере — переходный период: не весна, не лето… Ни то ни сё. На Севере вообще нет сезонов в привычном для нас понимании. Климат контрастный. Как один хант говорил: «Сначала пыл снек, потом дощ, потом шар, потом комар, потом пах! — снек пошёл» . В такой «снек, дощ, шар» и выезжали. Мелкий гадкий дождик сыпал с утра. На вертодроме загрузили в «вертушку» необходимое для работы и проживания на болоте снаряжение: армейскую палатку с разделкой под печку, печку-буржуйку, пару зиловских аккумуляторов, комплект радиолокационной аппаратуры, мотобур со шнеками, пару ящиков с едой, четыре спальника, доски под спальники, лист плотного брезента на доски и ещё кучу всякого, казалось бы, ненужного, но на самом деле такого необходимого барахла — и стали ждать вылета. Ожидание — дело тоскливое. Когда вертолёт выпустят, никому неизвестно: ни вертолётчикам, ни диспетчерам. Сколько сидеть — непонятно. Вроде бы ложись и спи, но… На вертодроме всегда смертельно хочется курить. Всегда. Было бы можно, так бы не хотелось… Но на стоянке вертолётов даже спички в кармане запрещены, не то чтобы курить или, не дай бог, прикуривать! Через пару часов маеты наконец-то дали отмашку. Полевики пожали партейному водителю Гришке Бевзенко руку. Шурка жал аккуратно, за день до вылета он нечаянно опёрся ладонью на раскалённый блин электроплиты — всю жизнь имел дело с газовыми, — и теперь перебинтованная рука саднила, под бинтом во всю ладонь наливался волдырь. Запрыгнули в вертолёт, борттехник глянул в салон, пересчитал по головам и махнул рукой командиру. Послышался гул двигателя, и в иллюминаторе замелькали тени от лопастей. Вертолёт начал готовиться к взлёту. Интересно взлетают вертолёты из аэропорта. Обычно они, раскручивая лопасти, с лёгким наклоном, почти вертикально, взмывают в воздух и ложатся на курс. В аэропорту вертолёт изображает из себя приличный летательный аппарат: выполняет рулёжки, выезжает на взлётно-посадочную полосу, встаёт, ожидает разрешения на взлёт, разбегается, отрывается от земли и некоторое время даже летит невысоко над ВПП… Только после этого, совершив пару-тройку эволюций, набирает положенные 150–200 метров и ложится на курс. Чисто Ту–154, а не Ми–8! Первый пункт назначения: Тарко-Сале. Время полёта: два часа. Вертолёт заберёт груз, чтобы отвезти ещё дальше на север, а по дороге высадит аэрокосмогеологов. Ни разговаривать, ни спать из-за грохота двигателей не получалось — дремал только старый глухой Буран. Аэрокосмогеологи торчали в иллюминаторах, рассматривая проплывающие под ними дороги, болота, леса, болота, реки, болота, озёра, болота, озёра, болота, болота, болота, озёра, бесконечные озёра и болота… Некоторые озёра с белыми кляксами, разбросанными по зеркалу воды, отсвечивали изумрудной зеленью. Кляксы эти — грифоны — выходы мёрзлотного газа метана. Не все озёра ещё вскрылись, местами виднелись голубоватые острова льда, но большая часть уже оттаяла и отсвечивала антрацитовой чернотой. Вода сверху — она чёрная, особенно в непогоду. Через час подлетели к большой реке: Пяку-Пур. Пяку-Пур — река интересная. Вдоль всего её среднего течения по северному берегу поднимается высоченный — метров в пятьдесят — бруствер, изъеденный песчаными раздувами. Бруствер — останец ледниковой эпохи: вероятно, русло древней реки, вывернутой песчаным дном после таянья льдов километровой толщины. Чуждая природа для глаза выходцев из средней полосы. Чуждая, но прекрасная! Оставшийся путь вертолёт держался реки — и через час прибыл в Тарко-Сале. Аэропорта там нет, только вертодром. «Вертушка» без особых умствований села и выпустила пассажиров. Заправка и погрузка. Космогеологи отошли в сторону и наконец-то закурили. — Ты место ещё раз смотрел? — жадно затягиваясь, в который раз мучил Золевского Славка. — С-сто раз уже смотрел, — заикался Григорич, раздражённо чиркая спичками и подкуривая папиросу (курил строго «Беломор»). — Я же показывал… Там п-проточное озеро. Говорю же: без рыбы не останемся! Полевая еда — тушёнка, приедается за два-три дня до изжоги, Шурка уже знал по себе. А свежая рыба — это не только свежая пища, но и вкусная пища. Рассказывали, ещё иногда бывает дичь, но редко и в основном осенью. Шурка на неё ещё не попадал. — Ну-ну, — рассеянно покивал Славка. — Чего н-ну-ну?! — взвился Григорич. — Чего н-ну-ну?! Я же тебе показывал! И Игорю п-показывал! — Нет там протоки, — отмахнулся Марчук. — Н-ну, как же нет?! Как же… — Григорич защёлкал замками, доставая из полевой сумки снимок. И они втроём в очередной раз взялись рассматривать место, куда была намечена высадка, споря и отчаянно жестикулируя. Шурка присел на корточки и почесал Бурану ухо. — Что, собака? Нам пофигу, куда нас привезут! — Буран закряхтел, открыл пасть, вывалил язык и улыбнулся. — Ну точно пофигу! — Эй, эколухи! — выкрикнул борттехник. — Готовы?! Командир зовёт. Покажете, где вас выбросить… Золевский с Игорем рысью потрусили к вертолёту, а Славка в очередной раз принялся «лечить» Шурку с Бураном, как будет проходить высадка: — …Золевский и Игорь остаются в вертолёте. Мы с тобой выпрыгиваем. Расстилаем кусок брезента и на него выгружаем, что нам подают эти. — Он кивнул в сторону вертолёта. — Сначала они подадут доски. Потом — продуктовые ящики и аккумуляторы. Мы их по углам брезента бросим. Потом всё остальное. — Славка теребил загривок Бурана. — Делаем быстро. Эти… — он снова кивнул в сторону вертолёта, — не любят долго висеть над болотом. Как всё выгрузим, мужики прыгают с ещё одним куском брезента, мы его раскрываем, укладываем сверху и ложимся на него… — Чтобы не сдуло, — заученно поддакнул Шурка. — Чтобы не сдуло. — А Буран? — А что Буран? — Славка перестал гладить пса. — Его как будем высаживать? — Его-о-о-о… А хрен знает — пускай Золевский решает. Его собака — ему лучше знать, как она на вертолёты реагирует. Как рука? — Нормально. — «Нормально», — передразнил Славка. — Башкой соображать надо, куда руку суёшь! Ладно, пошли. Зовут. Буран! Буран! Фьють, айда, собака! Забрались в вертолёт и расселись по местам. Игорь повернулся к Славке: — Охренеть! Не знаю, куда они нас посадят… У них полётная карта — пятисотка. На ней ничего не видно. — Пятисотка? Пятьсот тысяч?! — переспросил Славка. Золевский с Игорем синхронно кивнули. Славка покачал головой и откинулся к борту. — Что-то не так?! — сквозь шум запускаемого двигателя поинтересовался Шурка. — У них карта: в одном сантиметре пять километров! На ней ничего не поймёшь. Ладно, — отмахнулся Славка, — на месте разберёмся! Вертолёт набрал обороты, оторвался от земли и, круто поднимаясь, полетел на восток. Минут через пятнадцать командир позвал показать, куда садиться. Славка с Золевским пошли вместе. — Сейчас они науказывают! — заржал Игорь. — Они друг с другом-то договориться не могут, а теперь командиру все мозги вынесут! Минут десять вертолёт клонился то влево, то вправо, а потом пошёл вниз. Славка с Золевским вернулись с красными от крика лицами. Видно было, старший Ребров — злой. — Приготовились! — выкрикнул он. Ещё через пару минут вертолёт, коснувшись левым шасси моховой кочки, завис. Борттехник открыл дверь, и Ребровы спрыгнули вниз. Под ногами было сухо, но зыбко, пружинила торфяная подушка. Славка развернул брезентовую подстилку и бросил на землю. Шурка, морщась от боли, принял от Золевского первый ящик с продуктами и ухнул его на один край подстилки. Славка тем временем держал другой. Шурка схватил ещё один ящик, морщиться было некогда, и поставил туда. Славка освободился, и они вдвоём скинули оба аккумулятора. Потом пошли доски и всякое барахло. Через пару минут с вертолёта спрыгнул, подхватив Бурана, Золевский, а за ним — Марчук с брезентом. Игорь и Слава быстро развернули брезент и раскинули поверх вещей. — Ложись! — показал рукой Славка. Все попадали, накрывая вещи телами. Буран тоже распластался на брезенте, прижав уши. Вертолёт раскрутил лопасти, оторвался колесом от кочки и быстро пошёл вверх, оставляя аэрокосмогеологов на болоте. — Прибыли. — Славка перевернулся, присел и посмотрел вслед вертолёту, который, набирая высоту, разворачивался и ложился на курс, на север. Поднялись, огляделись. Пейзаж нерадостный. Тундра с мерзлотными буграми, окружённая бесконечными озёрами. И по-прежнему накрапывал мелкий, занудный дождь. — Ну и г-где твоё п-проточное озеро? — передразнил Золевского Славка, подкуривая сигарету. — Т-ты же видел! — стал опять заводиться Золевский. — Он же н-не туда нас высадил! Я ему с-сколько тыкал? Я ему… А он всё равно — сел, куда сам за-ахотел! — А… Ладно! — Славка выпустил струю дыма. — Хрен ли теперь орать — давай думать, где палатку ставить. Пошли, посмотрим… что тут у нас. И они разбрелись осматривать территорию. Территория оказалась такой, какой она представилась с самого начала. Тундра, тундра, тундра… Озёра и мерзлотные бугры. Северная пустыня. С одной стороны — вдалеке стояли одинокие кедры, с другой — тянулся ряд худосочных лиственниц. «Остров»… И где, спрашивается, ставить палатку? Нет! Это не самый главный вопрос… — А где мы будем брать дрова?! — выкрикнул с другого конца «острова» Марчук. Вот самый главный вопрос! — В жопе! — зло ответил Славка и пошёл в сторону кедров. — Обнадёживает, — согласился Игорь. Игорь Марчук — выпускник Киевского университета и почти Шуркин ровесник. Игорь обитал в общежитии, в комнате, куда метил попасть Шурка. У Марчука была своя семейная драма: он любил одну женщину, а на Север привёз другую, с дочерью. Почти как у Шурки. Только на тот момент Игорь выбор уже сделал. Шурка вздохнул, взял топор и отправился за Славкой. За четверть часа братья дошли до песчаных раздувов, на которых стояли коряжистые кедры. Раздувы — уникальное творение природы. Иногда их появление связывают с человеческой деятельностью. Дескать, содрал человек тонкий слой торфа или ягеля — и песок, который был под ними, начинает раздуваться, завоёвывая всё больше пространства, пока не остановится: либо водотоком, либо сменой песка на глину, либо мерзлотой. Последнюю ветер (а именно он настоящий виновник раздувов), обнажив с одной стороны, начинает глодать, создавая другое природное творение, которое тоже приписывают нефтяникам-вредителям, — термокарст. — Смотри. — Славка ткнул рукой. Прямо из песка торчала пара сухих кедров без верхушек. Рядом лежал кусок ствола с кучей сучьев. — Вот и дрова. — Славка огляделся по сторонам. — Осталось перетаскать их к палатке. — Может, палатку сюда? — Шурке место явно нравилось. — Ага! И полтонны груза? А потом? Обратно? — Обратно-то зачем? — Затем… Вертолёты на раздувы не садятся — воздухозаборники забьёт. Им пылезащитные устройства нужны, а их нет. Ладно, давай бери сколько сможешь и тащи. А я ещё нарублю. Тебе с твоей рукой… — Славка забрал у Шурки топор и принялся рубить сучья у лежащего ствола. Когда Шурка принёс дрова на болото, то обнаружил, что мужики уже перетаскали вещи на мерзлотный бугор, возвышавшийся над местностью, и начали устанавливать палатку. — На бугре-то не помёрзнем? — огляделся Шурка. — Тут такая подушка торфяная! — Игорь попрыгал. — Не замёрзнем. А вы дрова нашли? — Нашли. Таскать далеко. Буран где? — Вон, за аккумуляторами на подстилке. Пофигу ему и дождь, и комар. Комар! Комар уже вылез и начал потихоньку жрать. Потихоньку — это потому, что пока ещё холодно. Завтра пригреет — и он даст просраться! — На бугре, значит, решили? — Славка тоже притащил вязанку дров. — Эт-т правильно! Я тоже об этом подумал… Воду во-о-о-он в той луже брать будем, а дрова натаскаем… — И он с грохотом свалил сучья возле костра. Золевский с оптимизмом поддержал Славку: — Я пилу взял. Ручки приделаем — дров на-напилим… — …и рыбы на-наловим… — добавил Славка, и все засмеялись. Следующие пару часов они пилили и таскали дрова, ставили палатку, выкладывали настил из лиственничных брёвнышек и привезённых досок, устанавливали печку, носили воду. И всё время, не прекращаясь ни на минуту, моросил дождь. Космогеологи вымокли до нитки. У Шурки лопнул волдырь, и теперь невыносимо саднила рука. Хорошо бы перебинтовать… да толку? Если перебинтовать, надо держать руку в покое… А работать кто будет? Пушкин? Больничный же не выпишут… — Всё! Шабаш! — Григорич вогнал топор в бревно. — Вода вскипела, пошли перекусим чего-нибудь… — Пошли, пошли, — выглянул из палатки Славка. — Я свет уже сделал. Григорич достал из рюкзака банку кильки в томате, открыл и сунул Бурану. Буран запыхтел, зачавкал. — Всякой ты его гадостью кормишь! — пожалел собаку старший. — Сейчас пусть это жрёт, завтра кашей накормлю. — А сколько времени? — Марчук взглянул на небо. — А полдевятого, — в тон ему, посмотрев на свои карманные, отозвался Славка. — Ни хрена себе… — Шурка почесал затылок. — Светло же… — Чего ты хочешь: белые ночи! — Игорь хлопнул Шурку по мокрому плечу и толкнул к палатке. — Забирайся, у меня презент есть. — Презент? Какой презент? — засуетился Золевский. Игорь забрался в палатку и достал из рюкзака бутылку рябины на коньяке. — А-а-а-а-а-а! — взвыл Славка. — Высокий класс! И он принялся накрывать импровизированный стол из ящиков: — Давайте устраивайтесь… Щас, я тут сала, колбасы из дома… Завтра нормальной жратвы наготовим, а пока этим перекусим. Игорь разлил по кружкам. Молча чокнулись, выпили и взяли по бутерброду. Через пару минут внутри потеплело, растеклось… — Ну и хрен с ней, с рыбой! — первым высказал общее мнение Славка. — Не больно хотелось. И полез настраивать приёмник ВЭФ, который таскал с собой во все поля. Утром Шурка проснулся, когда все ещё спали. Что-то его толкнуло. Он поднялся, оделся и вышел из палатки. Вовсю светило солнце. Тёплое, ясное утро. Рядом с Бураном на корточках сидел Шуркин пятилетний сын Влад и гладил собаку. Влад?! Собаку?! Он же до смерти их боится… — Привет, Владь. — П'гивет… — Влад немного картавил. — А мамка где? — Шурка присел рядом. — Вон, возле кост'га. Шурка повернулся и увидел Соню, она что-то помешивала в котелке. — Привет. — Привет, — повернувшись к Шурке, улыбнулась Соня… — Шур. Шура. Шурка!.. — шипел кто-то. Он открыл глаза и увидел брата. — Пойдём, чего покажу, — Славка старался говорить шёпотом, чтобы не разбудить остальных. — Саныч, сколько времени? — спросили голосом Марчука из крайнего спальника. — Восемь! Там у нас мороз и солнце! Я уже кашу сварганил. — Во-восемь?! — заговорил и зашевелился ещё один спальник. Открылся верх, и оттуда показалась бородатая лысая голова Григорича. — Вставать пора однако. — Ты чего, Шур, стонал? — Игорь выбрался из спальника и теперь последовательно надевал штаны, энцефалитку, натягивал сапоги. — Сон, что ли, эротический видел? — Сон. Не эротический. Но яркий… Про своих. — Это багульник, — зевнул Золевский, выползая из спальника. — Чего багульник? — не понял Шурка. — Багульник… Лёгкий га-галлюциноген. У меня на болоте всегда сны цветные. Багульник! — И не только багульник! — возразил Славка. — Смотри! А чего у тебя глаза блестят? Ты-то чего нанюхался?! — Золевский нацепил очки. — Пациент беспокойный! — Пойдём — покажу. — И Славка выбрался из палатки. — Пойдём, посмотрим… — Шурка полез за ним. От вчерашней слякоти не осталось и следа. Небо яркое, синее; ослепительно-белое солнце, и над болотом пелена пара. Буран уютно устроился возле костра, положив остроухую морду на передние лапы, лежал неподвижно, двигал только глазами, наблюдая за людьми. Над костром висел котелок, в нём аппетитно побулькивала и дымилась каша. — Смотри. — Славка присел и потянул за ветку молоденькую лиственницу, которая росла возле входа в палатку. — И что? — Видишь цветочки розовенькие? — Всё-таки нанюхался… — Да ты посмотри! Шурка пригляделся, на кончиках веточек топорщились маленькие шишки, действительно, чем-то похожее на розовые цветы. — Понюхай. Шурка наклонился. — Что, наркоманы? — поинтересовался вылезший из палатки Золевский. — Чего нюхаем? — Лиственницу. Аромат, который источали цветочки лиственницы, был тонкий, нежный… едва заметный. — Интересно… здесь же нет пчёл… — удивился Шурка. — Для кого она так пахнет? — Для Саныча, — присоединился к Ребровым и Золевскому Марчук. — Он у нас всегда всё нюхает. Дайте мне нюхнуть, а лучше дайте чего-нибудь пожрать. — А всё готово. Григорич, я твоему Бурану вчерашнюю колбасу скормил. — Балуешь ты его! Буран услышал, что говорят о нём, повернул к Славке глаза и вежливо постучал хвостом, тихо посвистывая носом. За завтраком они распланировали день: Григорич идёт в дальний обход на восточную сторону месторождения, возможно, с ночёвкой, — у него там свои задачи лесника; Игорь остаётся на хозяйстве: заготовить дров, сварить ужин. Кроме того, он займётся дешифрированием аэроснимков, сличая их с местностью; Ребровы выбирают профиль под локацию и намечают точки контрольного бурения; Буран, как пенсионер, сам решает, с кем и что ему делать. Пока собирались, Буран крутился возле хозяина, но когда тот, закинув рюкзак за плечо, взял ружьё и свистнул пса, — только грустно посмотрел на Григорича и побрёл к костру. Всё! Закончилась молодость… Он и в прошлый выезд, без ночёвок, никуда с Григоричем не ходил. Вместе с младшим Колгановым оставался на базе, где они на пару тырили печенье из общих запасов. Точнее, тырил Сашка, а Буран припирал его к дереву и отбирал. Сашка отпихивал пса ногой, но не тут-то было: восьмилетний пацан мало что может сделать со взрослой лайкой, даже если лайка — уже старик. В тот выезд все видели, как собака может быть слепой, точно старый дед. Буран натыкался на лопату до глухого удара мордой. Старость — не радость. И в этот раз Буран решил: не нужны ему прогулки. Пошёл и лёг возле костра. Тем более уши, лоб и голое брюхо Григорич от гнуса намазал ему «Дэтой». А для носа пёс ещё с вечера сам выкопал яму, куда и прятал морду. Григорич с досады крякнул и ушёл. А ещё через полчаса ушли Ребровы. Они собрались осмотреть западную часть месторождения, изучить раздувы… ну и за одно всё же поглядеть: нет ли подходящих для рыбалки мест? Надежда поставить сетку не покидала космогеологов. Причём именно сетку, никто же не собирался торчать с удочкой — некогда. В поиске рыбы Славка решил ориентироваться на чаек, летало их вокруг великое множество, разных видов и разных размеров. Ближе к полудню воздух прогрелся, и «наконец» появились комары — радость несказанная. Было их много, по самарским меркам — прямо-таки до хрена, но старший уверял, что комар ещё «вялый», ещё «не встал на крыло». Шурке от этого легче не становилось: он кутался в энцефалитку и мазался «Дэтой». Намазаться тщательно он не мог — мешала повязка на руке. Но, несмотря на все принятые меры, комар с нарастающим аппетитом жрал нежное Шуркино аспирантское тело. Славка посмеивался. Старший взял фотоаппарат и прикидывал: что бы ему такого снять. В те стародавние времена в аппарате была заряжена плёнка всего на 36 кадров, не расщёлкаешься. Но один кадр младший себе выпросил. Шурка стоял в расселине по колено в снегу, а над его головой вилась туча комаров. Под фотографией Шурка подписал: «7 июня 1990 года» и отослал Ане. К четырём Ребровы вернулись на раздувы — и тут же были атакованы крачками, небольшими чайками с хвостом-вилкой, как у ласточек. Птицы зависали в воздухе и из такого положения бесстрашно пикировали на незваного гостя. Старший тут же решил, что это «тот кадр», поставил младшего на возвышенность и велел не уворачиваться от чаек. Шурка пугался бесстрашных птиц и отгонял их лопатой. А Славка кричал: «Не боись, брательник, они не кусаются!» Может, и не кусаются, но схлопотать острым клювом по голове в Шуркины планы не входило, и он продолжал размахивать лопатой. Наконец Славка поймал удачный — как ему показалось — кадр и нажал кнопку. К шести часам окольными путями они добрались до своей кочки. Игорь уже приготовил рисовую кашу с тушёнкой, что было как нельзя кстати. Так прошёл второй день. Григорич на базу не вернулся, но его особо и не ждали: тот с самого начала рассчитывал на пару дней соло. На сон грядущий старший принялся читать вслух книжку «Птицы Севера», которую прихватил с собой. Оказалось, чайки питаются «где угодно» и «чем угодно», до целлофановых пакетов включительно, и места их обитания никак не связаны с рыбой… А крачки, те самые, с хвостами, как у ласточек, способны прогнать медведя, бесстрашно атакуя его острыми клювами. «Не укусят они… ага», — ворчал Шурка. Ночью ему опять снились цветные сны: но какие и про что — он не запомнил. Наутро Славка опять поднялся раньше всех и приготовил молочную кашу — полевые бригады возили с собой банки концентрированного молока. Остатками вчерашней каши накормил Бурана. За завтраком старший предложил времени не терять и всем троим идти на профиль: сразу и лоцировать, и бурить. И завтра, снова втроём, пройти в крест сегодняшнему профилю — таким образом получить полное представление о почвах и грунтах месторождения. А чтобы вечером было чем ужинать, Славка наварил каши с тушёнкой. Буран, когда мужики уходили, долго провожал их взглядом, пока те не перевалили за очередной мерзлотный бугор. В целом день получился обыкновенный. Славка лоцировал, Шурка с Игорем пробурили пять скважин на восемь метров — зафиксировав, по выражению Игоря, «пески до глубокого обморока». К шести они вернулись на базу и застали Григорича. Тот возился с костром, разогревая кашу. — Б-буран с вами? — первым делом поинтересовался он. — Нет. — Славка снял с себя аппаратуру, отстегнув провода. — Когда мы уходили, он на базе оставался. Может, спит где? Или погулять пошёл? — М-может… Я полчаса назад пришёл — его нет. Ладно, хрен с ним. Побегает — вернётся. — И Григорич продолжил разогревать кашу, помешивая её длинной ложкой. — Конечно, — негромко заметил Игорь, — побегает. Собака-то совсем молодая… Золевский глянул на Марчука, но ничего не сказал, только недовольно хмыкнул. После ужина Ребровы занялись выводом на самописец. Игорь делал описание проб, а Золевский разбирал свои травки. Часов в десять, когда уже стало холодать, Славка осторожно поинтересовался у Григорича, что он думает делать — Бурана-то нет. — Ага! Искать его пойду! — взорвался Григорич. — Мне делать больше н-не хрен, как только лайку, за-заблудившуюся в тайге, искать! — Старый он у тебя, — возразил Славка. — Пропадёт — и хрен с ним! — плюнул Золевский. — Спать давайте! Легли, но никому не спалось: то один, то другой поднимался, выбирался из палатки, садился на бревно, курил, вороша костёр и разглядывая солнце, которое никак не хотело уходить за горизонт. Наконец к двенадцати угомонились. К утру Буран не вернулся. Золевский уже не хорохорился и ходил мрачный, как туча. — Вот куда он, за-зараза, подевался?! — в конце концов не выдержал он. — Пойдём искать, — предложил Славка, собирая рюкзак на профиль. — Где? Куда идти-то? — По твоему вчерашнему маршруту. Он же тебя встречать пошёл. — А работать к-когда будем? — Золевский был расстроен, растерян. Он не знал, что делать. — Ну хорошо… — Славка отложил рюкзак и взялся за аппаратуру. — Давай подождём. До вечера. Действительно, стрёмно лайку искать в тундре. Мужики, готовы?! — Готовы, готовы… — Шурка с Игорем выбрались из палатки. И разошлись. Григорич ушёл на запад, а остальных ждал профиль в крест. Снова к шести радиолокационная группа вернулась. Григорича ещё не было, впрочем, как и Бурана. По-быстрому сварганили макароны с тушёнкой. «Щас дух тушёнки до них дойдёт — и оба прибегут как миленькие», — приговаривал Славка. Но прибежал один Золевский. Причём прибежал с востока и был сильно расстроен. Вернувшись часа полтора назад, он сразу ушёл по старым следам — искать Бурана. И… не нашёл. Григорич сидел, курил и рассуждал вслух, куда же могла пропасть собака? Ребровы молчали, а Марчук разглядывал снимок, будто на нём можно было увидеть, где сейчас Буран. — Ладно, — сказал Славка, затушив сигарету, — с таким настроением всё равно жрать не хочется. Пошли искать! Чего ты там, Игорь, высмотрел? Рассказывай! — Смотрите. — Марчук разложил снимок на полене. — Вот так шёл Григорич… А вот здесь, южнее, длинное озеро. Если Буран ушёл туда, то тогда он не может пройти к нам. Напрямую — озеро мешает, а в обход — сил нет. Посмотрим? — Километра… три? — прикинул Славка. — Три д-двести, — автоматически уточнил Григорич. — Пошли. — Ага. Только давай звать. Они двинулись веером. Золевский пошёл своей старой дорогой, Игорь — на южный конец озера, а братья — к озеру напрямую. Толку от Ребровых ожидалось немного, но, учитывая, что пёс белый, они могли его разглядеть первыми. Минут через тридцать первым собаку позвал Золевский. Потом крикнул Бурана Игорь. Потом стали орать Ребровы. Ещё минут через десять братья почти вышли к озеру. И тут Славка остановился, пристально вглядываясь в противоположный берег. — Шурка! Смотри. Во-о-о-он там! Что-то белое? — Где? — не мог сориентироваться Шурка и вертел головой. — Да вон! В той лощине! Видишь — между двух листвянок? Действительно, там шевелилось что-то белое. — Буран? — Да вроде собака… — Идём к Золевскому? — Ты давай к Григоричу, а я — к Игорю. Мы его, паразита, в клещи возьмём! — И Славка двинулся вдоль озера направо. — Только ты это… — окликнул его Шурка. — Не зови уже… Не сбивай. — Ладно, — махнул Славка и пошёл, высоко задирая на кочках ноги. Шурка ещё раз глянул в сторону Бурана и направился к Григоричу. Меж тем Золевский продолжал кричать и высвистывать пса. Шурка шёл вдоль озера и видел, что Буран — а теперь его уже отчётливо было видно на фоне серо-зелёной тундры — движется навстречу Григоричу. И тут Григорич встал, прикуривая, и замолчал. И Буран лёг! Он не видел людей. Он шёл на голос. Вот тебе и глухой! — Зови! — закричал Шурка Григоричу. — Зови его! — Бура-а-ан!!! — изо всех сил заорал Григорич. Пёс поднялся и пошёл. Ещё через двадцать минут Золевский добрался до него, поднял, перекинул на шею и повернул обратно. За километр до базы Шурка нагнал Григорича. — Н-нет у него сил, — Григорич шмыгнул носом, — с-совсем… Боюсь, с-сдохнет. — Да ладно… — начал Шурка, но осёкся. Голова пса безвольно висела на плече хозяина, из носа стекала струйка крови, глаза были открыты, а в них — такая тоска… что Шурке самому захотелось плакать. Дойдя до палатки, Григорич аккуратно положил пса на землю, вытер ему нос, налил в миску воды и подсунул под морду. Почуяв воду, Буран несколько раз лизнул, но потом убрал голову и закрыл глаза. — Как он? — спросил Славка, когда они с Игорем подошли. — Хреново… — Григорич сидел на бревне напротив Бурана и курил. — Может, мы его это… в палатку сегодня? — Обойдётся — пусть здесь отходит… если отойдёт… Или уже совсем отойдёт. — Золевский бросил в костёр папиросу, поднялся и открыл банку рыбных консервов в томате. — Опять ты ему гадость! — возмутился Славка. — Н-не ори! — осадил его Григорич. — Любит он эти консервы. Любит. Пёс не сдох и к утру оклемался. Выпил всю воду, съел консервы и даже поел немного макарон. Когда мужики поднялись, он встретил их в любимой позе у потухшего костра: морда на передних лапах, уши торчком. Золевский с минуту смотрел на него, а потом дрогнувшим голосом произнёс: — Лучше бы ты с-сдох вчера… За-за-раза. Буран виновато присвистнул и постучал хвостом. В тот день он от костра не отошёл ни на шаг. И в следующий. И даже когда космогеологи затеяли пробурить на вершине бугра скважину в мерзлоте и надрывно выли мотобуром почти три часа, он только отошёл немного дальше и снова лёг, всем видом показывая, что никуда он больше не двинется. Хватит. Нагулялся. На шестой день с утра ждали вертолёта. Был уже обед, но ни один пролетающий борт не обращал внимания на четырёх космогеологов с собакой. Они лежали на брезенте, раздевшись по пояс — ветерок отгонял комаров — и грелись в скупых лучах северного летнего солнца. Буран пристроился в ногах у хозяина. За пару дней он оклемался, но всё равно от палатки отходил не дальше чем на десять метров, да и то по нужде. Время шло, а вертолёта всё не было. Хорошо, что погода приличная. Они и палатку сняли, и печку затушили. А если дождь и снег? — Всегда так ждать приходится? — вяло, не открывая глаз, поинтересовался Шурка. — Когда как… — Марчук поднялся и окинул взглядом небо. — Они капризные, вертолётчики эти… Тебе Ярослав Алексаныч не рассказывал, как мы общались с ними на Чучу-Яхе? — Не рассказывал, — отозвался сам Славка, приподнялся на локте, достал сигарету и подкурил. — Когда это было-то? Год назад? Мы на точку прилетели — я её два дня по снимкам выбирал — командир так же вот отказался садиться, куда я показал. Сказал, берёза высокая — за лопасти, мол, боюсь. Ну и посадил прямо в болото. Чуть не в няшу! — Славка затянулся и выдохнул. — Потом задолбались вещи таскать на гриву. Метров двести по болоту. Хорошо, вещей меньше было. Я напоследок ему пообещал: вырублю берёзу к х… ам и построю ему вертодром, гаду! И сколько дней там жили, ходил с утра — строил площадку. Вырубил всю берёзу под корень, поросль сжёг… Я даже крест выложил… — Славка сделал ещё несколько затяжек, затушил сигарету и кинул в лужу. — И чего? — Чего-чего… Ничего! Он прилетел и сел в пятидесяти метрах от площадки в такой же березняк. Похрену ему та берёза — он её потоком от лопастей гнул. Двигатели же он не останавливал! — И мы, как балбесы, таскали вещи с площадки к вертолёту! — смеялся Игорь. Он достал из ящика пачку печенья и стал распечатывать её. Буран, услышав знакомое шуршание, ползком перебрался поближе, метя хвостом. — Спрашиваю: «Чего на площадку-то не сел?» — продолжил Славка. — Он: «А там песок! А пылезащитников у меня нет! Не выдали!» Вот такие они орлы… вертолётчики эти. — И Славка опять откинулся на полог. — Золевский! Спишь? — Нет. — Как думаешь, будет вертолёт сегодня? — А хрен его знает! Сейчас вот так полежим-полежим и п-пойдём палатку ставить. Игорь и Буран хрустели. Пёс не переживал, будет сегодня вертолёт или не будет, он лежал рядом с хозяином, его угощали любимым печеньем, а остальное ему было до лампочки. И всё-таки в тот день за ними прилетели. К часу дня на горизонте показался Ми–6, и поначалу они на него даже не взглянули. Какой чудак будет посылать «грузовик» за экологами-геологами куда-то в таркосалинские болота? Но с приближением характерного свиста пятнадцатиметровых лопастей воздушного гиганта их уверенность, что таких чудаков нет, таяла. Когда вертолёт завис над ними, размётывая незакреплённые вещи, они кинулись одеваться и собирать. Садиться и грузиться в такие огромные вертолёты трудно, особенно с болота. Помог экипаж, его в Ми–6 аж пять человек — у них даже штурман есть. Про него сами вертолётчики сочинили стишок: «Ручки вместе, ножки вместе — получаю тыщу двести». В Тарко-Сале их встречал Гришка. Подогнал уазик прямо на поле вертодрома, помог загрузиться. Перед тем как тронуться, заглянул в салон: — У меня два вопроса: как Буран и как у Шурки рука? Шурка разбинтовал, глянул — совсем уже поджила. — Смотри, — показал он Гришке. — Поехали. Буран, я и сам вижу, хорошо… — Люди забыли эту истину — сказал Лис. — Но ты не должен её забывать. Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили. И ты отвечаешь за свою розу… — Я отвечаю за свою розу… — повторил Маленький принц, чтобы хорошенько это запомнить. Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» Интермедия. Ваня Полгода после переезда в Северный Шурка жил у старшего брата. Ярослав взял его в семью… третьим ребёнком. Даже раскладушку Шурке поставили в детской комнате, где на двухъярусной кровати спали его племянники: Славка (Ярослав-второй) одиннадцати и тёзка Сашка двенадцати лет. Но бесконечно так продолжаться не могло. Жил Шурка без прописки, а значит, без талонов на сигареты, водку, масло и сахар. Последние два пункта стали головной болью для жены Ярослава, Инны. Семья большая, и лишний рот без талонов — проблема для хозяйки. Времена тогда были такие — невесёлые. Осознав сложность ситуации, Шурка вытребовал себе жилплощадь в общежитии. Метил на комнату Марчука, но Игорь завис в ней на неопределённое время. И в начале ноября Ребров вселился в восьмиэтажку, в комнату, где уже жили двое: татарин Ильдар и чуваш Иван. Чем занимался Ильдар — никто не знал. Вроде бизнесом. Тогда было модно «заниматься бизнесом», и это могло означать всё что угодно. Вёл себя «бизнесмен» вызывающе: кроме бизнеса тогда в моду входил татарский сепаратизм, и у Шурки с Ильдаром из-за этого были отдельные проблемы. Хорошо, что Ильдар в общежитии появлялся редко, жил у своей подруги. Другое дело — Ваня. Простой рабочий парень, водитель «лаптёжника» [2] . Шурка познакомился с ним, ещё когда приходил смотреть комнату. Разговаривал Иван с акцентом, как потом Шурка выяснил: родом сосед из деревни — крепкий, неуклюжий, весь какой-то похожий на медведя. Первые встречи, пока Шурка только перевозил вещи, Ваня держался насторожённо. Никуда не сдался ему в простом рабочем общежитии очкарик и интеллигент Шурка. И Ваня всё не мог выстроить линию общения. В день заселения Ребров пришёл поздно, часов в девять. Ваня с товарищем сидели за столом и выпивали. Шурка поздоровался, сходил в ванную умылся, разделся и собрался спать. Ваня предложил выпить, мол, не по-людски, надо бы посидеть, познакомиться. Но у Шурки настроения не было, он без обиняков так и сказал: «Вернулся с полевых, сил нет…» Лёг и тут же задремал. Проснулся оттого, что Ваня несколько раз не по-доброму помянул его имя: — Вот… б… ь, заселили очкарика… б… ь, пить он с нами не шелает… разговаривать не шелает… как же, интелликенция! — Ваня говорил глумливым голосом, собутыльник гаденько подхихикивал. Шурка повернулся в их сторону, глянул на стол, там стояли початая бутылка водки и два стакана, наполненных на треть. Значит, пока он дремал, успели ещё сбегать. В восьмиэтажном общежитии была куча точек, где можно было разжиться водкой в любое время суток. — Ну и чё надо? — спокойно поинтересовался Шурка. — Да так… стрёмно… Нет пы путылочку принёс тля знакомства или хоть пы выпил за компанию, — гнул свою линию Ваня. Шурка вздохнул, скинул с себя одеяло, поднялся и подошёл к столу. Взял с полки стакан, дунул в него, поставил, взял бутылку и, не глядя на Ваню и его друга, налил полный. Поставил бутылку, поднял стакан на уровень груди, вдохнул-выдохнул и, не отрываясь, выпил до дна. Последние глотки дались с трудом, но Шурка задавил тошноту. Поставив стакан, он взял кусок хлеба, занюхал, куснул, положил на стол и, жуя, отправился к себе в кровать. — Ни х… себе! — оценил Ванин друг. — Шурка, ты кте так пить научился? — Обалдевший Ваня рассматривал пустой стакан. — В авиационном, — присев на кровать, доложил Шурка, — на радиотехническом. А теперь, мужики, всё! Спать хочу. Бутылку за знакомство принесу завтра. Договорились? — Пес пазара. — Ваня сгрёб всё со стола и ушёл с товарищем квасить в другое место. Так — классически, по-шолоховски — Шурка познакомился с Ваней. Но друзьями они стали позже. Уже в середине декабря, Шурка вернулся из Тюмени, из Центральной партии, вернулся и после пятидневного отсутствия застал Ваню в совершенно безнадёжном состоянии. Ваня тогда не работал… И женщины у Вани не было… А русский мужик, даже если он чуваш, когда у него нет бабы и работы, — пьёт. И потому все пять дней Ваня пил, не просыхая. И допился до того, что, когда Шурка вошёл, удивился: откуда это Ребров так поздно? Шурка переспросил, в каком смысле? «Ну как же, сейчас ведь три часа ночи!» — бредил наяву Ваня. В декабре, конечно, темнеет рано, но на три часа ночи ситуация явно не тянула. Шурка присмотрелся: красные глаза, одутловатое лицо, растрескавшиеся губы, и ещё, хотя Ваня лежал под одеялом, его била крупная дрожь. — Давно бухаем? — Как… ты… уехал, — икающим голосом признался Ваня. — Ясно. Чего-нибудь жрал? На столе стояла пустая консервная банка, валялся засохший кусок хлеба и одиноко возвышалась пустая водочная бутылка. — Шур, а у тепя… чиколон есть? — произнёс Ваня жалобно. — Нет, — задумчиво качнул головой Шурка. По пятницам в Аэрокосмогеологии баня. Но вести туда Ваню опасно: может и окочуриться. С другой стороны, как-то надо выручать дурака. Разве что ещё купить водки? Но выпьет — и через полсуток опять будет в таком же состоянии. — В баню пойдёшь? — В паню? — Ваня сел на кровати. Руки тряслись так, что, если ему вручить палочки и барабан, Ваня выстучал бы ритм не хуже Ринго Старра. — А мошно? — Можно-можно. Только смотри не сдохни. И Шурка стал собирать вещи для бани. Сосед сидел, потрясываясь. — Чего сидим? — Шурка бросил в него полотенце. — Собирайся! Через полчаса они шли по улице в сторону бани, а Ваня забегал вперёд, заглядывал Реброву в глаза и всё спрашивал: выпьют они после бани или нет? «После пани полошено!» — уговаривал Ваня. «Выпьем-выпьем», — успокаивал Шурка. Увидев в бане толпу очкастых и бородатых дядек, Ваня растерялся — видимо, подумал, что попал в какое-то благопристойное место. Потихоньку разделся и сел в уголочке, сложив на коленях заскорузлые с чёрными пальцами руки. — Сосед мой. Ваня, — представил Шурка своего чуваша главному инженеру партии Нестору Богдановичу Полещуку. Нестор внимательно посмотрел на кадра и покачал головой: — Давно пьёт? — Пятый день. — Шурка снял крестик и положил на полку в шкафчик. Всякий раз забывает его снять, потом обжигается в парной. — Хреново… Веди в парилку. Только следи, чтобы копыта не откинул. Сам Шурка баню не любил. Вот как-то так был устроен. Он многого не любил из того, что любили другие. В баню ходил из корпоративного духа — хотя и это не красило его белые вороньи перья. Но он знал, как люди любят баню, и видел, как могут самозабвенно париться. Но так, как парился Ваня, Шурка видел впервые. Сорок минут! Сорок минут тот не вылезал из парилки. Он поддавал и поддавал, разогнал температуру до ста двадцати, опять поддавал и в конце концов залил всю печку. При этом когда Шурка заходил — нет, забегал в парную поинтересоваться, как он, — Ваня стегал себя веником, рычал и приговаривал: «Как я люплю паню! А-а-а! Ты, Шурка, претставить сепе не мошешь… А-а-а!» Из бани они выбрались часам к девяти. Ваня шёл по тёмной морозной улице распаренный, расслабленный, но… не умиротворённый. Видно было: душа у него горит. Не доходя до общаги, Шурка завернул на стоянку такси купить водки (девяностый год — сухой закон). Потом зашли в круглосуточный магазин и взяли каких-то рыбных пельменей, хлеба, томатной пасты, ржавого сала и банку рыбных же консервов в томате. Придя в общежитие, Шурка поставил воду для пельменей, нарезал хлеба, открыл консервы, покромсал сала. Ваня за подготовительной процедурой наблюдал, пуская слюну, словно голодный пёс. Но он, гад, не жрать хотел, он выпить хотел, но понимал — Шурка ему нальёт, только если он что-нибудь съест. Последние двадцать минут, пока варились пельмени, для чуваша были самыми мучительными. Наконец Шурка разложил пельмени, добавил в них томатной пасты, налил Ване полстакана водки и, держа его за руку, поставил условие: вторые полстакана тот получит после того, как всё съест. Ваня не жевал. Он пропихнул в себя горячие пельмени чуть не с тарелкой. И пока Шурка ел, следил голодными глазами — когда же Ребров нальёт ещё. Шурка налил. Ваня выпил. Выпил, повеселел и стал собираться за водкой. В бутылке-то оставалось жалких сто пятьдесят граммов — Шурка и себе наливал тоже. Когда он уже оделся, между делом вслух рассуждая, у кого бы занять денег (Шурка сказал, что потратил последние), то вдруг обнаружил: дверь закрыта на ключ и ключа нет. — Шурка-а-а-а! Ключ пропал… — сообщил он упавшим голосом. Он, конечно, понял, что никуда ключ не пропадал… Шурка сидел и молча наблюдал, прикидывая: убьёт его Ваня за ключ или не убьёт? Не убил. Постоял пару минут у двери, вернулся к столу, постоял, стянул куртку, бросил на кровать, посмотрел на Шурку глазами больной собаки — Ребров помотал головой — и упал на кровать лицом к стене, накрыв голову подушкой. Шурка убрал со стола, спрятал бутылку с оставшимися ста пятьюдесятью граммами и взял книгу — телевизора у них не было. Часов в одиннадцать разобрал кровать и лёг спать. Ваня за это время ни разу не пошевелился — Шурка даже беспокоиться начал: не помер ли? Но когда он выключил свет, Ваня сбросил подушку с головы. Не помер. И Шурка заснул. Проснулся Ребров оттого, что кто-то копошился у него под кроватью. Шурка посмотрел на светящиеся цифры часов — начало третьего. Долго Ваня продержался — молодец! — Вань. Ты чего? Ваня под кроватью замер, потом выбрался, сел, схватился за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, начал тихо подвывать. Шурка поднялся, включил свет, достал из рукава куртки бутылку и налил Ване остатки. Ваня осторожно, чтобы не спугнуть, подкрался к столу, аккуратно двумя пальцами взял стакан, почмокал, понюхал, не спеша выпил, зашмыгнул носом и опять упал на кровать лицом к стене. — До утра доживёшь? Ваня интенсивно закивал. — Ну и молодец! И Шурка опять выключил свет. Утром Ваня был уже более-менее. Шурка его сводил в столовую около Аэрокосмогеологии и накормил завтраком. Потом сам пошёл на работу, а Ваню отослал в общагу, взяв с него клятву, что тот без Шурки ни-ни. Ваня насилу дождался. Но дождался! Вечером они поужинали, распив бутылку водки. Ночь прошла спокойно, а на следующий день Ваня ожил. Ещё через три дня он устроился на работу, и Шурка стал его видеть совсем редко. Работать Ваня умел и работал, как ломовая лошадь. Они встречались, только когда тот приходил отсыпаться. При этом Ваня, раздеваясь в полудрёме, рассказывал, как на Сугмуте — километров двести от Северного — он кого-то спасал… кого-то вытягивал из снега… куда-то возил громадные катушки силовых кабелей… В общем, лошадь — она и есть лошадь. Добрая, всех спасает, всех выручает, водки только нельзя наливать. Шурка и не наливал. До Нового года они только один раз вместе выпивали, причём с ними выпивал и их сосед Ильдар, которого откуда-то принесло. Точнее, это они упали Ильдару на хвост: тот в одну из пятниц сидел и пил в одиночестве. Но Ильдар надрался и снова завёл любимую тему — об избранности татарского народа. Причём он тут же это хотел доказать, набив Шурке морду и приглашая для этого этнически родственного чуваша. Ваня его от Шурки оттащил, скрутил и, глядя в лицо, громким, зловещим шёпотом произнёс: — Русские для чувашей стелали фсё! Они таже в космос чуваша сапустили. Ты про Николаева снаешь? Снаешь?! Я спрашиваю! — Ильдар кивнул. — Он третий космонафт. Третий! Ты понял. А если ты, татарская морта, ещё путешь Шурку опишать, я тепя б… упью на х… Понял? — И, дождавшись ещё одного кивка, он толкнул Ильдара на стул, взял свой стакан и выплеснул в мусорное ведро, громко добавив: — Пить с топой не хочу! На том инцидент был исчерпан. А в январе Шурка привёз семью и ушёл на съёмную квартиру. Они и потом продолжали встречаться. Ваня помог Шурке достать доски для кровати, которую они со Славкой собрали уже в новую Шуркину квартиру — не продавалась тогда в магазинах мебель. Он же занял Шурке денег на подержанный цветной телевизор. Не продавались тогда телевизоры в магазинах. Ваня никогда не жалел денег. Если они у него были — раздавал налево и направо. Такая неуёмная щедрость как-то его подвела. Ване предложили поучаствовать в «бизнес-проекте»: привезти пива и водки из Сургута и продать в общаге с наценкой. Пиво и водку привезли, но Ваня устроил сабантуй на всю общагу, и все всё выпили, даже не удосужившись расплатиться с Ваней. Наварил Ваня денег… Уже летом 93-го Ваня по собственной инициативе предложил братьям съездить на его «лаптёжнике» за грибами. «Я, Шурка, шареной картошки с грипами хочу, как мамка телала, только не снаю, кте они растут, как они растут, вы со Слафкой покашите, а мы фместе съестием». К тому времени он уже был знаком и со Славкой. Братья и рады были показать, но на «лаптёжнике» в такие места не проедешь. Всё равно съездили — не в грибах, в конце концов, дело! И даже что-то насобирали. Возле Северного — и не в грибных местах, и не в грибной год — всегда можно их найти. И Ваня насобирал, хотя, как оказалось, действительно не разбирался в грибах — и это десять-то лет прожив на Севере! Из леса они вернулись к Славке, нажарили общую добычу с картошкой и лучком и употребили всё это под холодненькую водочку. А потом они виделись всё реже… реже. Реже и… Совсем Ваня пропал осенью 94-го. Уехал в отпуск на Большую землю, на родину — в свою чувашскую деревню — и не вернулся. Что больше всего обидно Шурке — он его фамилии не помнит… И ещё про Ваню. Хотя нет, про Наташку Дверь распахнулась, и звонкий, слегка с хрипотцой женский голос крикнул: «Вань, хорош массу давить!» Шурка под одеялом с шумом выдохнул. Они что, вчера не закрылись? Кого ещё принесло? Он вернулся поздно с «полей». Потом они с Ваней приговорили «пузырёк» беленькой (обещанная входная Реброва), душевно поговорили и спать легли уже после полуночи, и вот сегодня праздник, день Седьмого ноября — красный день календаря, спать бы и спать, а тут орут над самым ухом. — Наташка, б… ть… сараса, кончай орать по утрам! — заматерился Ванька. — А чего не орать, Вань? Ты мне чего обещал, а? Говорил, Седьмое ноября справим вместе! Уже десять, хорош дрыхнуть, блин! — продолжал бузить женский голос. — Да встану я, встану, ты только свали! У меня стоит с утра. — Стоит — это хорошо. Плохо, когда не стоит! — Последнюю фразу голос выкрикнул с напором и захохотал. — Ты мне телигента разбудишь, давай не ори, — урезонивал Ваня. — Кого-о-о-о?! Телигента? Какого ещё телигента? Шурка под одеялом замер, но понял: заметили. Одеяло рванули, он едва успел прикрыть себе пах руками. — И у этого стоит! Нет, ты посмотри, какая комната! У всех стоит! Везёт же кому-то! Шурка открыл глаза. Над ним, посверкивая золотой фиксой, улыбалась огненно-рыжая бабёнка лет двадцати пяти в джинсах и свитере. Она с пристальным вниманием разглядывала Реброва. — Красавчик… Ваня, ты чего такого красавчика прячешь? А? Телигент, говоришь… Колись, телигент, как зовут? Шурка, приподнявшись на кровати, потянул на себя одеяло. — Шура. Одеяло отдай. Наташка отпустила, Шурка упал на кровать и поспешно накрылся. — Бухать с нами будешь? — спросила Наташка, продолжая разглядывать Шурку. — Не собирался, — буркнул Шурка, отворачиваясь к стене. Бухать ещё с ней… — Куда ты денешься! «Не собирался»… Соберешься… — Девушка развернулась к Ване. — Бухаем у вас! Я салатов наделаю, картошки наварю, с вас тушёнка, соленая рыба и водка! Колян будет? Нет? Ну и хрен с ним! Всё, я ушла. У Надьки, если чё. Буду через два часа. Хлопнув дверью, она исчезла так же неожиданно, как и появилась. — Это что было? — Шурка сел на кровати. — Наташка, — выдохнув, ответил Ваня и, натянув одеяло, отвернулся к стене. — Я еще часик покемарю, пока эта сараса не придёт. Выяснилось, Наташка — лепшая подруга Вани. Именно подруга, не любовница, не жена, а подруга, друг. Где-то они вместе жили, где-то работали, кто-то кого-то спасал, кто-то кому-то помогал. Хорошие друзья, в общем. И всё! Жила Наташа в соседней общаге-восьмиэтажке, к Ване заявлялась после жизненных передряг напиться и пожаловаться на очередного «козла». Бывает. — Ф-у-у-у… Устала… Взмокла! А скакать ты горазд! Где научился? — Наташа тянула ворот свитера и интенсивно дула куда-то туда… в интимную глубину. Они бросили Ваньку, к которому припёрся какой-то друган, и пришли на общаговскую дискотеку. — В авиационном. Шурка с интересом разглядывал партнёршу. Поначалу она ему жутко не понравилась, показалось грубой и даже вульгарной. Но она не была вульгарной, нет, по факту она оказалась интересной девушкой, с хорошим чувством юмора и с каким-то воспалённым чувством справедливости. Она не была красивой. Крупные черты лица, зелёные волчьи глаза, рыжие волосы каре и золотая фикса, на которую Шурка обратил внимание с первых секунд знакомства. Коронка стояла на втором слева верхнем зубе и невольно притягивала взгляд, придавая лицу вид лихой и бесшабашный. Интересная девушка. — Давно здесь? — Наташа потянулась сигаретой к Шуре. Он тоже достал сигарету, зажигалку, чиркнул. Наташа затянулась и выпустила струйку дыма вверх. — Полгода, — ответил после затяжки Шура. — А чего я тебя у Вани не видела? — Только заселился, у брата жил. — Геолог? — Кто? Брат? — Ты! — Я… Я не знаю. Так, пописать вышел. — Пописать… Ну раз пописать, пошли ещё выпьем. — …Понимаешь… Он любит меня. Но у него семья. Жена больная. Детей двое. Он приходит ко мне отдыхать, двое суток со мной… потом исчезает. Я ему звоню. Он не отвечает. Потом опять появляется. С цветами и вином… — С вином? — Шурка лежал, закинув голую руку за голову, на другой у него уютно устроилась рыжая и уже почти родная голова Наташки. Шурке было приятно чувствовать рядом с собой эту по-своему сексапильную, но при этом достаточно странную девушку. — Ну, с водкой! Где ж его, вино, сейчас достанешь… Ну и люблю-не-могу… Сюси-пуси… Опять два дня. И опять исчезает. — Любишь его? Они вернулись с дискотеки выпить. Выпили. И никуда больше не пошли. (Ваня с другом свалил, предварительно предупредив: «Ушёл до десяти».) Тело живой и подвижной Наташки оказалась неожиданно мягким, нежным, тонкокожим и будто светящимся. На Шуркины ласки оно отвечало чуть с задержкой, как бы нехотя, просыпаясь, растягиваясь в сладкой истоме. Но искренне и без вранья. А после этого она мгновенно изменилась. Из разбитной, грубоватой, даже циничной вдруг стала тихой, задумчивой и… несчастной. Была маска? Маска. — Я? Его? Не знаю. Наверное, люблю… Понимаешь… Абсурдная ситуация, отметил про себя Шурка, все кого-нибудь любят, но почему-то спят с другими. Он вот Аню. Или Соню? Но сейчас с Наташкой. Бред бредовый. — Понимаешь… Наверное, я его жалею. Он такой несчастный приходит. Рассказывает, как у них с женой ничего не получается, он старается, и она… Я говорила, что она у него болеет? Что-то у неё по-женски. И он её жалеет, он её любит тоже. Но ему же хочется! И ещё у них дети. Что с детьми-то делать? И я не могу перетянуть его. Но он такой… такой… «Он тебя использует, — хотел сказать Шурка, — давит на жалость», но передумал, кто он такой, лезть в чужую жизнь? — А ещё обещал, что летом мы обязательно поедем на море. В Крым. В Ялту. Ты был на море? — Был. Этим летом. Как раз в Крыму. В Керчи. — Расскажи мне про море… — Она перевернулась на живот и легла Шурке на грудь. — Про море? Про него не расскажешь… Я ездил с подругой. Нас было четыре человека. Две пары. У друга в Керчи бабушка, мы и поехали к ней. В Керчи встречаются два моря, Азовское и Черное. На границе морей остров Тузла, туда хорошо приезжать, если хочешь позагорать голым. Мы специально приехали, народа там почти нет, мы были одни и купались голыми… — А вы в море это… — Она замолчала. — Чего? — Ну… занимались… сексом? — Она подняла голову и внимательно посмотрела Шурке в глаза. — Пробовали. Неудобно. Вымывается все, ну, у вас… там… В общем, не очень… — Не холодно? — Нет, море плюс двадцать пять. — Плюс двадцать пять… А там песок или камни?.. — Она снова легла на спину, подняв руку с часами к лицу. — Ой! — Что? — 9.55! Сейчас Ванька придёт. Вставай! Проводишь меня? Ты ведь проводишь? Шура пошёл провожать. По морозному ночному городу (Север же, начало ноября, а уже минус двадцать) они гуляли часа два. Наташа расспрашивала про море. Шура вспоминал: и шторм, и как ловил рапанов, и даже как в детстве с родителями ездил в Гагру. К полночи они добрались до комнаты Наташи, ещё выпили, закусили соевым шоколадом, Шурка собрался уходить, но неожиданно остался… Спали плохо, часто просыпались, пару раз занялись любовью, Наташа снова просила рассказать про море, засыпала под Шуркины россказни, засыпал Шурка, а потом всё сызнова. Ближе к утру Наталья совсем расклеилась. У неё разболелась голова, стало знобить, и в шесть она выпроводила Шурку домой. «Заходи», — буркнула она напоследок, закрывая за ним дверь. — Нае… ся? — сквозь сон спросил Ваня, но Шура не стал отвечать грубияну. Разделся и упал спать. Больше Наташу Шура не видел. Пару раз пытался зайти, но её не оказывалось дома. Соседка врала, что она там, сям, где-то и когда-то будет, Шура видел, что врёт, но почему Наташа не хочет с ним встретиться, объяснить себе не мог. Не мог объяснить и Ваня, просто отбрёхивался: «Папы! Раси поймёшь?» Бабы… Не поймёшь… В январе Шурка привёз семью и уже к февралю забыл думать про странную рыжую девушку с золотой фиксой. Интересно, съездила она на море? Рассказ третий. Зачем в тундре верёвка? В начале января 1991 года Шурка возвращался из Куйбышева. Куйбышевым Самаре оставалось быть буквально три недели: такие настали исторические времена, всё везде переименовывали. Из Куйбышева-Самары он вёз на Север семью: жену Соню и пятилетнего сына Влада. Студентка Аня оставалась в Самаре. Неожиданно для себя она завела себе нового мужика. Шурка поехал, чтобы набить конкуренту морду, но дело закончилось грандиозной пьянкой и всеобщей мировой. Аня сказала, что всех любит, заставила мужиков пожать руки, целовала обоих, а на прощание Шурке шепнула: «Ты заезжай… Буду ждать». Шурка пообещал, но для себя решил, что как-нибудь потом… позже… может быть. И вообще, что ни делается — всё к лучшему. И всё вернулось на круги своя. Ехали младшие Ребровы с пересадкой. До Сургута долетели, от Сургута — поездом. Не то чтобы Шурка экономил деньги, просто зимой до Северного прямого самолёта из Куйбышева не найти. А, впрочем, денег на самолёт тоже не было. Тогда много чего не было, и работа на Севере ситуации не меняла. Привёз Шурка семью в квартиру, которую снимал в «деревяшке». «Деревяшка» — это социальное щитовое быстровозводимое жильё, рассчитанное на временное проживание, УНИМО [3] . Но народ зависал в нём не на один десяток лет. Строилось оно из профеноленных древесно-стружечных щитов, возводилось до двух этажей в высоту, подвалов не имело, замечательно горело и при этом, несмотря на фенольную составляющую, было прекрасным убежищем для мышей и тараканов. Иногда складывалось впечатление, что именно для них оно и строилось, а люди… А люди, они не навсегда: отравятся фенолом, умрут — новых заселят. Вот в таком доме Шурка и снимал однокомнатную квартиру. Её хозяин по незначительному делу сел на годик и, чтобы жилище не пустовало, сдал его Шурке. Состояние квартиры было ужасающим. Куча хлама, горы мусора, батареи пустых бутылок, грязь. Потребовались поистине героические усилия, чтобы превратить её в жилое помещение. Ребровы это сделали в «пробный» приезд Сони в ноябре, когда они только начали «склеивать разбитую чашку». А после Нового года Соня и Влад перебрались в Северный «навсегда». А квартирка вдобавок оказалась ещё и холодной, когда они вошли с поезда, было в ней не выше плюс двенадцати, но Шурка посчитал, что это даже к лучшему: тараканы и мыши будут не так активны. Соня их боялась до обморока. Жену и сына Шурка привёз третьего января, а уже четвёртого уехал на полевые работы. Какие такие полевые работы в начале января, спросите вы? Да обычные такие полевые работы. Подрядчиком по строительству межпромысловых автодорог для Северной нефтяной компании являлась организация с экзотическим названием «Латдорстрой». Нет-нет, это были не потомки латышей, переселённых Сталиным. Это были обычные граждане тогда ещё немножко советской Латвии. Деньги в Сибири платили. Правда, по тем историческим временам уже год как никто никому не платил: в стране начинался этап накопления первоначального капитала… Читайте Карла Маркса, там всё написано… Так вот. Подрядчику требовался песок для отсыпки дорог. И несмотря на то что в районе Сибирских Увалов практически всё кругом сложено из песка, в некоторых местах, например, в районе Вынгаяхинского месторождения, песок на болоте лежал глубоко под торфом. А для строительства нужен сухой. А где его взять? А есть такая контора — аэрокосмогеологическая партия, — которая может по космическим снимкам отыскать такое место, а потом, используя подповерхностную радиолокацию, подготовить к разработке песчаный карьер. Оба метода сродни шаманству, но вполне себя оправдывают, если только ими не берутся искать нефть. Ранним утром 4 января 1991 года Шурка надел унты, полушубок и ушанку, поцеловал жену и сына, вышел на улицу и направился в партию. Он шёл по тёмной улице: светает на Севере зимой не раньше десяти, воздух ощущался приемлемо морозным — что-то около минус пятнадцати, для Севера — сущие пустяки. В партии уже суетился народ: Полищук, Бевзенко, Марчук, Золевский и, конечно, Славка. Последние трое вместе с Шуркой — полевая бригада. Что интересно: никто из перечисленных не планировал ни в детстве, ни в отрочестве, ни даже в студенческой юности вот так, зимой, на Севере, отправляться на полевые работы, жить в палатке, топить буржуйку, спать в спальниках, не бриться и не мыться неделю, две, три… Ребровы — выпускники радиотехнического факультета Авиационного института. Авиационного! Игорь Марчук — выпускник Киевского университета, по образованию географ. Географ! Григорич окончил Новосибирский университет, биологический факультет. Пожалуй, только он достаточно долго был связан с полевыми работами — пару десятков лет занимался лесным хозяйством и не вылезал из тайги. Ботаник! Так вчерашние аспиранты и работники институтских кафедр зарабатывали деньги. Впрочем — не самый худший способ. Вот только не платили… А кому тогда платили? Груза с собой, как обычно, полтонны: снова те самые два комплекта армейских палаток с разделкой под печку, та же печка-буржуйка, родные зиловские аккумуляторы, комплект радиолокационной аппаратуры, мотобур со шнеками, мотопила, ящики с едой, спальники, доски под спальники, брезент… и, конечно, радиоприёмник ВЭФ! А иначе со скуки сдохнешь — зимой работы от силы часов на шесть в сутки, с десяти до четырёх, а потом темень, и надо как-то заполнять время. А тут новости… Или концерт Наташи Королёвой… А что? Или Тани Булановой. Повышает настроение. И стимулирует. Шмотки в уазик загрузили ещё с вечера. Паковались без Шурки — ему дали пообщаться с семьёй. Паковались-паковались и напаковались. Водитель Гришка ходил злой с похмелья. И если остальные могли позволить себе граммулечку, то ему точно ничего нельзя. — Давай-давай-давай… — подгонял он всех. — Хватит копаться! Раньше сядешь — раньше выйдешь! Вчера уже всё собрали. Поехали! Но Нестор Полищук по-начальнически оборвал его: — Не сепети, Григорий! Сейчас мужикам здоровье поправлю, и поедете! В гараже накрыли небольшой столик: сало, чёрный хлеб, лук, чеснок, бутылка водки. Нестор аккуратно разлил бутылку на пять стаканов, поднял свой — все потянулись, чокнулись. — Ну, чтобы всё пошло хорошо! — Полищук выпил и аккуратно занюхал кусочком хлеба. Остальные последовали его примеру, выпили, крякнули и разобрали закуску. — Богданыч, ты с латышами созванился? — Золевский как бригадир волновался больше всех. — Да ждут вас там, ждут! — И, оглядев бригаду, Полищук скомандовал: — Всё, мужики, по коням! Полевики погрузились, Гришка завёл уазик, и они выехали. До Янгапура — два часа — дорога прошла в дрёме. В «Латдорстрое» их ждали и сразу препроводили к начальнику. Кто-то наплёл ему, что едут «космонавты»… и прямо из космоса будут искать место под песчаный карьер. Пришлось объяснять, как на самом деле творятся чудеса. Но космические снимки живо заинтересовали господина Медведева — а какая ещё могла быть фамилия у главного «латыша»? — причём больше всего его интересовали поймы со старицами, а в некоторых местах — и русла рек. Рыбаком оказался начальник, заядлым рыбаком. Часто встречающаяся страсть в Западной Сибири среди руководящего состава, и не только. — А вы, значит, базу возле реки наметили? — радостно потирал руки господин Медведев, разглядывая снимки. — Да. Вот з-здесь. — Григорич указал пальцем на снимке. — Тут излучина Вынгаяхи, а тут — п-предположительно песчаная грива, песка там уйма, н-надо только проверить мощность сухого. — Метра два-три точно есть, — пообещал Славка. — Надо только… — Погоди, — отмахнулся начальник, — погоди, а рыбачить-то вы собираетесь? — Он внимательно оглядел космогеологов. Рыбалка-то — она интереснее сухого песка. А песок… да куда он денется, песок этот? — Ну-у-у-у… — неуверенно замычал Золевский. — Сетку-то мы взяли… Попробуем, наверное. — Попробуйте! Обязательно попробуйте. А если рыбалка пойдёт, я на выходные приеду к вам. Договорились? — Медведев протянул руку Григоричу. — Договорились, — пожал руку Золевский. Через сорок минут, перегрузив свои полтонны в ГТТ, полевики выдвинулись на Вынгаяхинское месторождение. Поездка на «гэте» — занятие муторное, но для Шурки уже знакомое и даже родное. Всё вокруг ревёт, грохочет, стучит, лязгает и отдаёт в спину. Даже поговорить нельзя — всё равно никто ничего не слышит. Вёз космогеологов главный механик «Латдорстроя» Янис со сложной прибалтийской фамилией — а за рычагами сидел механик-водитель Стас Медведев — родной племянник начальника, совсем молодой парень, только-только закончил срочную службу в танковых войсках — и сразу «по блату» на Север. Шурка такой же «блатной» — его устроил брат. На Севере вообще одни «блатные»… Там же курорт, и денег прорва… Спустя два часа вездеход прибыл на большую поляну посреди леса. Местом для базы полевики выбрали старую площадку разведочной буровой. — А я всё думал: что такое на-на с-снимке? — радостно кудахтал Золевский, выглядывая из дверцы вездехода. — Ва-вагончик! И палатку ставить не надо. Сейчас мы ему щели за-заделаем… — Молодец, старый! — Игорь выглядывал из-за спины Григорича. — Молодец! — Молодец-молодец… — Славка ревниво растолкал их и выбрался на броню. — Стас, сдавай задом к вагончику, я скомандую. Вездеход сдал — они выгрузились. Латыши хотели подождать, пока парни устроятся, но старший Ребров отправил их: по темени возвращаться — не самая лучшая идея, даже и с включёнными фарами. — Правильно, Саныч! А то стоит тут, воняет… выхлопными газами. — Игорь только что откуда-то приволок дверь — своей двери у вагончика не было. — Ты откуда такие ворота притащил, лишенец? — С толчка снял, — радостно доложил Игорь, похлопывая рукавицей по колену — сейчас дорнитом [4] обошью… Классная дверь получится! — А как мы в т-туалет ходить будем… без двери? — возмутился Золевский. Шурка смекнул, сейчас начнут мужики прикалываться. Дверь им для туалета… И туалет. Ага… Где присел, там и туалет! — Да! — подхватил Славка. — Как теперь стучаться и спрашивать: «Занято?» — Поставить обратно? — Игорь развернулся с дверью. — Да ладно. Всё равно инеем покроешься, пока сидишь, — никто и н-не заметит. — Григорич взял мотопилу. — Тёзка, пошли за дровами! — кликнут он Шурку. — Печка у нас адская, жрать будет кубометрами. — А откуда у нас такая печь? — Шурка с восхищением разглядывал здоровенную буржуйку в вагончике. — Столовая тут, по ходу, была. — Игорь прислонил дверь и зашёл внутрь. — Похоже… — Славка заглянул и покрутил головой. — Даже что-то вроде столов вдоль стен. Ладно, мужики, давайте за дровами, а мы с Игорем попробуем обустроить эту холеру. Дрова тёзки пилили и таскали, пока можно было угадывать в надвигающейся темноте, где дрова, а где пила. Тем временем Славка с Игорем завесили одной палаткой пару окон, второй перегородили вагончик на две половины — иначе никогда не протопить эдакую громадину. Доски уложили поперёк на столах в дальней части, на досках расстелили брезент. Установили аккумуляторы, подключили пару лампочек и даже уже попытались растопить печку. Семьдесят на семьдесят, полметра высотой, с солидной толстой трубой, запустить такую печку чрезвычайно сложно. С первого и до последнего дня ею занимался исключительно старший Ребров. Он её ласково называл: «атомный реактор», и при розжиге разве что только не камлал. Процесс запуска был непрост и строго регламентирован. Для начала в печку загружалась береста с мелкими чурочками, которые старший заботливо готовил, отщепляя топором лучины, аккуратно укладывая поближе к печке, чтобы просохли. Того, кто задевал и ронял чурочки, Ребров матерно ругал и обещал отлучить от еды и тепла. Приняв такой любовно приготовленный запал, печка для начала делала удивлённый вид: «А это вы чё в меня насовали?», и начинала капризничать. У неё никак не появлялась тяга, а без тяги огонь задыхался, смесь тлела, гореть не собиралась и отчаянно дымила. В этот сложный момент Славка то открывал дверцу, то закрывал, то дул в печку, то, приплясывая, замахивал воздух полевым журналом. Делал всё, чтобы организовать тягу. Длилось представление минут десять, потом в печке накапливалась горючая смесь и воспламенялась. Печка делала: ПУХ-Х-Х, распахивала дверцу, извергала облако сажи и заводилась, как реактивный двигатель. И после этого в неё только успевай подкладывать. Спалить она могла пару кубометров древесины за час запросто, как и предрекал Григорич. Не верите? Ну ладно-ладно… Не пару. Но много могла спалить. Труба у неё при этом становилась огненно-красной. И уже через четверть часа в вагончике теплело, а ещё через полчаса сидельцы от жары начинали выбрасываться на снег. Если после этого печку остановить, то минут через сорок наступала благоприятная температура, расцветали цветы, и благоухали розы. Но ещё через полчаса температура снова падала ниже нуля, печка окончательно тухла, и, чтобы развести её, всё приходилось начинать сызнова. Однако Ребров-старший сумел-таки договориться с ней и мог поддерживать в рабочем состоянии. Однако в тот первый день, когда он только начинал с ней знакомиться, она показала всё, на что способна. Несмотря на строптивый характер печки, космогеологи обустроились. Расстелили спальники на досках, разложили рядом с собой нежную аппаратуру, поужинали наскоро приготовленными макаронами с тушёнкой. Времени меж тем набежало уже часов восемь, и они потихоньку стали укладываться спать. А чего ещё делать? Но сон в полевых условиях — издевательство отдельное! Вот как Шурка описывал этот процесс своим самарским друзьям: «Забираешься в спальник, когда температура в балке выше сорока… плюс сорока. Так протапливают, чтобы на дольше хватило. От жары хочется выброситься на снег, но ты лезешь в спальник… А там… минус! „Контрастный душ“. А лезешь в одном нижнем белье, иначе ночью замёрзнешь. Народная мудрость. Мол, в перчатке, где пальцы каждый сам по себе, рука мёрзнет, а в варежке — нет. Если лечь в спальник голым, все части тела должны греть друг друга. Физику процесса понимал, но при этом мёрз отчаянно. Если бы не понимал, а принимал на веру, может, и не мёрз бы. Вера, она сильная штука… И вот лежишь в спальнике, балдеешь, после жары даже комфортно. Потом остываешь и начинаешь трястись от холода. Через какое-то время спальник потихоньку прогревается от тех самых частей тела, а температура в балке падает — печка доела дрова. В этот момент нужно заснуть! Обязательно! Если не успеешь, дальше будет хуже. Сначала прячешь от холода нос и затыкаешь дырки в спальнике — дышать становится нечем, потом и к этому привыкаешь. Лежишь, считаешь баранов и вдруг в какой-то момент понимаешь, что холод таки добрался до тебя. Снизу. Пытаешься подкладывать ладони под задницу. Но холод впивается в спину, и никакое подкладывание рук не помогает. А что помогает? А помогает, что Славка тоже замёрз и, матерясь, выбирается из спальника, начинает топить печку». Через полчаса снова тепло — и так по кругу, пока не наступит восемь утра. Тогда уже Золевский не выдерживает. Матерясь, он вылезает из спальника — но не для того, чтобы затопить печку, а чтобы справить малую нужду, и запускает в вагон ещё больший мороз. И теперь уже матерятся все. Но через полчаса — снова тепло и идиллия, потому что Славка опять затопил печку, и кто может, тот досыпает, а кто не может, бежит из вагончика «окропить снежок жёлтеньким». С мучениями проходит ночь — начинается день. Тёзка Шурки готовит завтрак. А что у них на завтрак? Молочная рисовая каша! Не хухры-мухры — как из дома не уезжали. Комфорт в полевую жизнь привнёс всё тот же лесник Золевский. Это он приучил всех ездить на полевые работы «как люди». До него возили одну туристическую палатку, махонькую печурку и спальники, спали с медведями в обнимку, играли на балалайках, ели тушёнку и красную икру прямо из банок. Только что не руками. А может, и руками — Шурка не видел, не застал. Григорич посмотрел на всё это, произнёс свою любимую фразу: «Ё… ные туристы!» — и за месяц с Гришкой изготовил две армейские палатки с разделкой под высокую печку, доски под спальники и прочие удобства. «Не на себе возим!» — изрёк он. Он же завёл правило: питаться в поле, как дома. Утром молочная каша, днём — первое и второе, вечером — обязательно горячее, лучше дичь или рыба. Не тушёнка! Нормальный такой быт. Так они начали свою трудовую жизнь на 57-м километре трассы Янгпур — Выгаяхинское месторождение. Утром вставали, готовили завтрак, шли на работу. Золевский с Марчуком брали нивелир — «хитрый глаз» — и размечали территорию будущего карьера. Шурка экипировался радиолокационной аппаратурой и шёл на лыжах лоцировать. Славка выводил на самописец полученные Шуркой результаты, заодно занимался по хозяйству: готовил обед, топил печку, поддерживал жилое состояние вагончика. Работали почти дотемна — часов до двух-трёх, — потом заготавливали дрова и паковались на ночь. Обедали, выводили новые материалы. Отрисовывали территорию будущего карьера, готовили ужин, ужинали, слушали радио, ложились спать, мучились во сне, вставали, завтракали, шли на работу… Жизнь, полная романтики. На третий день к ним с утра на «гэте» приехали Янис и Стас — узнать, как идут дела, не надо ли чего, а главное… Главное — узнать, как тут у них с рыбалкой? А как у них с рыбалкой? А никак! Не до неё. За день уставали, как собаки. Но раз руководство решило узнать, ответ надо подготовить. Всей толпой сели в «гэт» и отправились на излучину Вынгаяхи, через мерзлотное болото, через озёра, по мерзлотным буграм, по глубокому в подрез кабины «гэта» снегу. Молодой Медведев сидел за рычагами: газуя, когда забирался на бугры, и притормаживая, когда проваливались к озёрам. — Не тормози! — орал ему в ухо Золевский. — Н-не тормози! С ходу проскакивай низину! Но неопытный Стас боялся и притормаживал. И в одной из таких мочажин вездеход, в очередной раз взревев, пытаясь выбраться на бугор, вдруг захлебнулся и сдох. Стас давил кнопку зажигания, давил, но слышался лишь слабый шелест стартёра, двигатель не запускался. Янис метнулся к аккумуляторам, поковырялся, а потом с прибалтийским акцентом выдал: — Аккумулятор, б… дь, лопнул! — Как лопнул? — эхом откликнулись все. — Поперёк. Наверное, когда ты, Стас, последний раз провалился, он и лопнул. — Я же говорил: н-не тормози! — начал заводиться Золевский. — Я думал, там озеро… — оправдывался Стас. — Озеро! Конечно, озеро! Только ты проехал его уже… Льда там… два метра! Чего ссал?! Шурка сидел и видел, как на него пристально смотрит Славка, и уже догадывался, что тот сейчас предложит. «Нет, — качал Шурка головой. — Не потащу я по болоту наши аккумуляторы. И не думай. И…» Но старший сказал: — Шур, пошли притащим аккумуляторы. По-другому не получится. Пока двигатель не остыл. Пошли… На лыжи поставим и притащим… — Все пойдём! — предложил Золевский. — Вы один потащите, а мы с Игорем второй, на-на… всякий случай. Через полчаса они, закрепив на лыжах аккумуляторы — двадцать пять килограммов каждый, — как известные персонажи картины «Тройка», — тащили клятые энергонакопители от вагончика к вездеходу. Ещё через полчаса вместо лопнувшего аккумулятора установили свой и выяснили, что он дохлый. На аппаратуру его хватало, а на запуск двигателя — нет. То же было со вторым. — И чего теперь делать будете? — закуривая папиросу, поинтересовался Золевский у вездеходчиков. — Пойтём за тракторами, — за двоих ответил Янис. — Ага. За тракторами… — поддакнул старший Ребров. — На ночь глядя. Тридцать километров до ближайшей подбазы. Он уже скрутил контакты с аккумулятора и теперь приноравливался выдернуть его из ячейки. Обратно их, зараз, тащить… Но свет — это то, от чего отказываться никто не собирался. А ещё аппаратура. — Вот что… — Золевский закусил мундштук папиросы и надел рукавицы. — Сейчас мы все пойдём в вагончик. Ночь вы у н-нас — как-нибудь разместимся. Н-не возражать! — оборвал он пытавшегося встрять Яниса. Папироса вылетела изо рта. — Куда на ночь-то?! В мороз! А з-завтра мы дадим вам лыжи, рукавицы… У вас же даже рукавиц нет. — Григорич возмущённо пошевелил губами и стряхнул с себя пепел. — Завтра утром дадим рукавицы, и вы пойдёте до подбазы. Всё. А сейчас домой! — И Григорич полез из вездехода. — Порыбачили, м-мать… Ночь они провели благополучно. В тесноте, да, как говорится, не в обиде. Парням выдали тёплую одежду, они в неё закутались, а Славка всю ночь поддерживал «атомный реактор». Утром, позавтракав, космогеологи собрали страдальцев. Выдали лыжи, рукавицы, вручили топор, два комплекта спичек, чай, печенье, сахар, две банки тушёнки, кусок сала, чифирбак — пустую литровую консервную банку с ручкой из стальной проволоки — вода в ней закипает моментально. — Верёвку им, Игорь, выдели, — напомнил Славка. — Ферёвку? — забеспокоился Янис. — Тля чего ферёвку? — А ты не знаешь, зачем зимой верёвка в тундре? — вкрадчиво, почти шёпотом поинтересовался Марчук. — Нетт. Сачем? — А вот когда с-совсем будет хреново, найдёте дерево, перекинете че-через с-сук… — мрачно заикался Золевский. — Плохо шутишь, Крикорич! — Да потому, что мне всё это не-не нравится! Потому что вы ё… ные туристы и на лыжах ходить не умеете! Янис попытался возразить, но Золевский остановил его жестом: — Не умеете, я говорю, хо-хо-ходить на лыжах вы! — Григорич специально интонацией выделил «вы». — Ориентироваться не умеете вы! А у вас тридцать километров зимней дороги… по лесу… по болоту… по морозу! И вы… — Алексантр Крикорьевич. Не тридцать, а двадцать семь, — вставился Янис. — Ну, как мы путем тут сидеть? Что подумают на пазе? — А что подумают? Хватятся и приедут сюда, — поддержал Славка Золевского. — И вас заберут, и технику вытащат. Нет, ну правда, куда вы прётесь?! Янис закурил сигарету, пару раз затянулся, глянул на Стаса, тот покачал головой. — Нет, мушики, мы решили. Мы пойтём, — подвёл итог спорам Янис. И ушли. — Зря мы их отпустили. — Золевский глядел вслед латышам и дёргал себя за бороду. Славка повернулся к нему: — И как бы мы их остановили? — А не-не дали бы лыж… — Они без лыж бы ушли. Ты же видел — упёртый припалт! Григорич махнул рукой: — Пошли работать — никто за нас ничего делать не-не… будет… Латыши ушли ещё затемно, часов в девять. Утро получилось ясным и морозным. Но по сибирским меркам погода стояла замечательная — минус двадцать пять и штиль. Но к половине одиннадцатого нагнало туч, резко повысилась температура, поднялся ветер и повалил снег. Без четверти одиннадцать Золевский скомандовал заканчивать работу: сыпало так, что в нивелир ничего не было видно. Шурке снег не мешал, но одного его никто оставлять не собирался. Нельзя на Севере одному. Вернулись в вагончик. Славка, который снова сидел на хозяйстве, возмутился: чего это все припёрлись, работать же ещё три часа? Золевский хмыкнул и посоветовал ему поработать самому. Славка выглянул за дверь и вопросов больше не задавал. День прошёл в ожидании. Предполагалось, что как только Янис со Стасом дойдут, то пришлют бригаду за вездеходом, пока машина совсем не вымерзла. Но вечер наступил, а никто так и не появился. Пурга мела не переставая. В восемь часов, когда уже собирались ужинать, над ними в темноте с грохотом прошёл вертолёт. — Всё. — И с какой-то щемящей тоской Золевский матернулся. Шурка вздрогнул. — Не-не дошли… — Думаешь? — Младший Ребров выключил самописец. — Видишь, вертолётом ищут. Там же С-стас Медведев! — Погоди-погоди-погоди-и-и. — Игорь тоже не хотел соглашаться с Григоричем. — А откуда они… — Что значит откуда? Техники и ребят нет вторые сутки. — Славка заглядывал в печку, пытаясь определить: сунуть ей в хавало ещё одно полено или пока обойдётся. — Погода — дерьмо. Чего ж тут… непонятного? — А ч-число сегодня какое? — ни с того ни с сего Григоричу вдруг понадобилась дата. — Не-не седьмое ли? — Седьмое! — старший хлопнул дверцей печи и загрустил: — У моей Сашуни день рождения… — Рождество! Ох, не-не надо было их пускать… Ох, не надо… Ладно, давай есть и с-спать — нечего зря дрова переводить. — Давай. — и Славка поставил на печку разогревать гречневую кашу. Это сейчас мы без мобильного не ходим даже «до ветру». Это сейчас мы контролируем местоположение себя, своих родных и знакомых ежечасно и ежеминутно. Все знают, самый распространённый вопрос по мобильному: «Ты где?» А тогда, двадцать лет назад, ничего этого не было. Парни даже рации не имели! Мужики лежали в спальниках и не спали. Каждый пытался представить, где сейчас латыши. Плохи были дела, совсем плохи… Ближе к полуночи пурга утихла. Снова установилась ясная, тихая и морозная погода. Славка и Григорич всю ночь по очереди подтапливали печку — в душе надеясь, вдруг вернутся… Но наступило утро, и надо вставать, готовить завтрак и идти на работу. В десять, как обычно, ушли: Шурка — на профили с локацией, Григорич с Игорем — нивелировать для Шурки. В двенадцать они слышали, как где-то невдалеке прошёл трактор и прогудела машина. В два они вернулись к вагончику и увидели, что дорога к ним расчищена, а Славка сидит на деревянной колоде, запаренный, без шапки, видимо, только что колол дрова, курит и при этом сияет, как начищенный самовар. — До-дошли! — выкрикнул Золевский. Славка кивнул и рассказал, что пока они были на профилях, приезжал бульдозер с «Уралом». На «Урале» прикатил главный инженер «Латдорстроя» и сообщил, что парни дошли, но подробностей не знает, ему только поручено передать бутылку водки, четыре банки тушёнки, пару буханок хлеба и искренние благодарности. — Отметим, мужики? — Славка только что не приплясывал. — День рождения у дочки. И парни… парни-то дошли! — Давай, — Золевский оббил унты от снега, — обязательно н-надо отметить! Через два дня за «гэтом» приехали Янис и Стас. Были они живы, здоровы и довольны, как слоны, хотя рожи всё-таки поморозили. Они и рассказали, как у них всё приключилось. Сначала шли на лыжах по дороге. Потом выбрались на трассу газопровода — о ней с утра говорили как о возможном ориентире, которого надо будет держаться. Но началась пурга, всё замело, и трассу потеряли. Куда идти, стало непонятно. Попробовали прятаться от ветра в лесу и одновременно идти, но там снега столько, даже лыжи не спасали. Выходили на болото — их сдувал ветер. В конце концов решили пересидеть пургу в лесу. Выкопали в снегу яму, развели костёр. Несколько часов сидели у костра, грелись, рубили деревья, пили чай. Выпили весь, съели всё печенье, всю тушёнку и сало. Ночью, когда стало проясняться, встали на лыжи и пошли на факел. Уже на исходе сил, в полночь, они выбрались на кустовую площадку и попали (случайно!) на объезд бригады ремонтников. Те своим ЗИЛом и доставили их на подбазу. В общем, повезло. — Слафка, а я теперь снаю, сачем нужна ферёвка в тунтре, — весело со своим прибалтийским акцентом сообщил Янис. — Да-а-а-а-а? — притворно удивился Славка. — И зачем? — Связываться. Связываться нато ферёвкой. Кокта стало ничего не видно… ис-са пурги, мы свясались. А так я бы Стаса потерял. — Янис аккуратно почесал обмороженную щёку. — Никокта бы не поверил, что вот так можно саблудиться и самёрзнуть стесь. — Ё… ные туристы! — развёл руками Александр Григорьевич. Основная часть латышских работников «Латдорстроя» вернулась в Латвию в 92-м, через год после развала Советского Союза. Латыши вернулись, а российские парни остались. Им возвращаться было некуда… Да и незачем. На Большой земле начинались лихие девяностые. Но связей с домом они не теряли. Интермедия. Дорога домой Поздней осенью 93-го к младшим Ребровым в гости решились приехать родители Сони. Но прямых поездов не существовало, а прямые рейсовые самолёты летали только летом, да и то не чаще двух раз в неделю. Ехали родители железной дорогой с пересадкой в Сургуте. До Сургута — почти двое суток поездом Самара — Нижневартовск, прибытием в 23 часа «с копейками». Семь часов ожидания. Пересадка. И ещё шесть часов на поезде Челябинск — Пурпе. Чтобы не испытывать терпение тестя — тёща у Шурки выносливая, — Ребров решил встретить их на машине в Сургуте. Сам Шурка по жизни водить автомобили так и не научился — не сложилось у него с техникой, — поэтому он попросил помочь Колганова на его «копейке». Из Северного они выехали за семь часов до прибытия поезда. За пять с половиной добрались до Сургута. После полутора часов ожидания Шурка встретил тёщу, тестя и — совершенно неожиданно — сестру жены Татьяну с малолетней дочерью. Это стало сюрпризом. Если бы нужно было ехать — ну, хотя бы часа два, то можно было бы наплевать и уехать всем вместе на Колиной «копейке», она бы выдержала. Но пять с половиной часов… Посты ГАИ на выезде и въезде… И Шурка принял решение: старые и малые едут на машине, а они с Татьяной дожидаются поезда. В результате на всё про всё у Шурки ушло около двадцати часов. Почти сутки! Да, непросто было добираться в посёлок Северный в конце прошлого века. Даже встреча занимала уйму времени. И смена вида транспорта мало что меняла. Летать на самолётах с пересадками — дорого. Ездить на поездах с пересадками — долго. Можно было комбинировать, вроде оптимально, но суетно. За время проживания в Северном братья испробовали разные варианты. В самом начале своей северной эпопеи, в марте 90-го, Шурка летел через Тюмень. Не худший вариант, но там приходилось долго ждать стыковки. И ещё… Кто бы когда ни использовал этот маршрут, всегда зависал в тюменском аэропорту Рощино по метеоусловиям аэропорта прибытия. С ноября по середину апреля метеоусловия эти бывают настолько гадкие, что, вылетая на Север, в аэропортах Самары, Тюмени и Москвы можно было сидеть сутками! Порой в них скапливалось такое огромное количество здоровенных северных мужиков, что от скуки они начинали бузить. А ещё можно было неожиданно попасть в историю. Как это случилось с Шуркой в конце девяностых, когда он возвращался из московской командировки. В ту декабрьскую пятницу самолёт вылетел из Внуково с задержкой на полчаса. На задержку никто внимания не обратил. Подумаешь, полчаса. На рейсе был неординарный пассажирский состав: в салоне бизнес-класса летело всё руководство Северной нефтяной компании, возвращались после защиты бюджета в Москве. Самолёт летел уже больше четырёх часов, когда пассажиры начали беспокоиться: не пора ли садиться? Наконец через пять часов полёта экипаж объявил, что по метеоусловиям(!) аэропорта прибытия — «туман» — самолёт уходит на запасной аэродром в Сургут. Прям насмешили. Уж где-где, а в аэропорту Сургута зимой всегда неблагоприятные метеоусловия — густой туман, а точнее — пар от ГРЭС. «Удачно» взаимно расположены — аэропорт и две ГРЭС. Но в этот раз, на удивление, в Сургуте действительно тумана не было. Сели. Времени около шести. Не страшно — не ночь же ещё. Высадили и отвели в зал ожидания, где уже томились пассажиры киевского рейса, тоже не долетели до Северного. И тут пронеслось! Северный в 19.00 закрывает аэропорт! Ждать их не собираются. А дальше выходные, и аэропорт не работает. Пассажиры кинулись к междугородним телефонам выяснять метеоусловные подробности Северного. Да, отвечали оттуда, туман и лёд на ВПП, а также глад и мор, а главное — шёпотом — обслуживающий персонал аэропорта хочет забить и закончить рабочий день. Широкими шагами через зал ожидания шёл генеральный директор Северной нефтяной компании. Он громко и внятно произносил матерные слова в микрофон спутникового телефона. «С мэром… С мэром говорит…» — зашелестела толпа. Суть разговора генерала с мэром Северного в переводе на цензурный сводилась к следующему: «Северная нефтяная компания — основной налогоплательщик в посёлке. Изыщите средства к тому, чтобы немедленно принять самолёт с руководством СНК, а иначе…», далее текст переводу не подлежал, совсем. Пассажирам в некотором смысле повезло, что с ними летело столь высокое начальство. Иначе бы всучили багаж, дали коленом под зад — и добирайся как знаешь. Было и такое как-то. А так уже через полчаса их снова грузили в самолёт. Не обошлось без чехарды: один пассажир с киевского рейса всё пытался сесть в московский и уговаривал стюардесс: «Ну какая вам разница?! Всё равно же летим в Северный! Ну что вам жалко, что ли?» Кстати, дорога в Самару через Москву, именно через Москву, как было не раз пересчитано, оказалась самой оптимальной. Самолёты летали по утрам, поезда ходили быстро — всего четырнадцать часов, — а временные нестыковки компенсировались посещением родственников. Родственники в Москве есть у всех. Даже у тех, кто уверен, что их нет. Большая она — Москва. Но не без курьёзов оказался и этот маршрут. В 2004-м — Влад тогда уже учился в университете — младшие Ребровы поехали в Самару в отпуск. Причём того отпуска у них было аж полтора месяца — редкий случай. (Северные отпуска — по два месяца, но всё сразу офисному планктону не дают. Это полевики выгребали всё и сразу, а Ребров в 2004-м уже давно работал в Северной нефтяной компании.) Готовясь в отпуск, Шурка заблаговременно двумя заходами выкупил все необходимые авиационные и железнодорожные билеты в Москву, в Самару, из Самары, из Москвы. Все билеты оформлялись в кассах. Без интернетов — всё в личку и всё за наличку, тогда было так. Упаковался билетами полностью! В августе выехали. В Самару добрались без приключений. Отдохнули с родными и друзьями, а в конце отпуска даже сплавали на теплоходе в Астрахань. То был последний круиз лета. За ним закрывалась навигация. Саратов, Волгоград, Астрахань. Арбузы. Вяленая рыба. Пиво. И с погодой повезло. Они даже купались в Ахтубе. Отличная получилась поездка. Ближе к октябрю Ребровы вернулись в Самару, пора было возвращаться домой, на Север. На вокзал их привёз Шуркин друг, высадил их на автобусной остановке, пожал Шурке руку, чмокнул Соню и укатил. А Ребровы неспешно отправились на первую платформу, от которой традиционно отходил фирменный поезд «Жигули», Самара — Москва. Спешить было некуда, до отправления оставалось ещё пятьдесят минут. У десятого вагона Шурка отдал билеты проводнице, та внимательно их изучила, удивлённо взглянула на Ребровых, потом снова на билеты. — Знаете… — нерешительно улыбнулась она. — У нас на этих местах уже есть пассажиры… — Бывает, — улыбнулся в ответ Шура. — Думаю, вы решите эту проблему. Согласитесь, это ведь не наша проблема? — Да-да-да… конечно, — нахмурилась проводница и ушла в вагон. Ребровы отошли в сторонку, Шурка достал трубку и раскурил. На теплоходе Ребров пристрастился к трубке, ему казалось, что так он выглядит солиднее: всё-таки уже сорок лет! Разбиралась проводница недолго, минут пять. — Нет, господа Ребровы, это не наши, это ваши проблемы, — протянув билеты, уверенно заявила она. — Но позвольте… — Шурка пробовал возмутиться. — А в чём, собственно… — А в том, — мстительно прищурилась проводница, — что ваши билеты давно должны были уехать. Взгляните на дату. Шурка глянул и застонал: двадцать девятое ноль восьмое… Вот и выгляди солиднее, так обмишулиться. — Август, — продолжила проводница, — а сейчас сентябрь! У Сони задрожал подбородок: — И что нам теперь делать? Вы же сейчас уедете?! — Сдавать, покупать новые, может, ещё успеете, — примирительно посоветовала проводница. — Стой здесь! — велел Шурка Соне и умчался на вокзал. «Сдавать, покупать»… Легко сказать! У них и наличных-то не осталось — на Шуркиной карточке последние, чудом сохранившиеся, пять тысяч. Он как в воду глядел, не стал покупать новый фотоаппарат. Сдать билеты Шурке не удалось. А пока бегал, искал банкомат — тот стоял где-то между этажами, — наступили полчаса, за которые уже на отходящий поезд билеты не продают. Шурке ничего не оставалось, как купить билеты на следующий: Уфа — Москва. «Башкортостан». Отправлялся он из Самары через полтора часа после «жигулей». В башкирский поезд они загружались уже с пивом и рыбой. Проводница, которая пришла проверять билеты, недовольно скривилась. Но Шурка поведал ей свою печальную историю, и она пообещала больше никого не подсаживать и даже обеспечить ещё пивом, если кончится. Добросердечный у нас народ! Понятливый. Доехали Ребровы благополучно, задержавшись только на те самые полтора часа. Было это совсем не страшно, ибо самолёт улетал на следующий день, и с датами там было всё нормально. Такие приключения происходили с северянами по дороге на Большую землю и домой — сплошь и рядом. Многие ездили в отпуск на личном автотранспорте, но то были самые обычные, так сказать, нормальные люди. А это не про Ребровых, не про Шурку с Ярославом. Ещё одна интермедия. Геройский герой Васька Федорчук Уехал в поле — герой! Вернулся — дважды герой! Народная северная мудрость В 1992-м аэрокосмогеологи въехали в новое здание. Здание досталось им по тем временам шикарное. Два этажа. Первый — панельно-кирпичный, второй — унимошный. На первом располагались гараж, фотолаборатория и десяток технических помещений. На втором — рабочие кабинеты, а в хвосте устроили гостиницу на три номера с большим холлом. Но главное… Главное — на втором этаже были замечательные удобства. Кроме тёплого туалета в комплект входила ванная комната с умывальником, двумя душевыми кабинками и стиральной машинкой. После полунищенского приживального прозябания в трёх комнатах мёрзлой деревяшки двухэтажный дом был просто подарком судьбы. Теперь космогеологи могли приходить на работу в цивильной одежде, а при необходимости пройти в раздевалку на первом этаже и переодеться в полевую. А по возвращении не только переодеться, но и помыться в душе. Возвращались же грязные, как черти! После поездки на Вынгаяху Шурка неделю отмывал въевшуюся копоть от печки-реактора. К чему это всё?.. Как-то летом четверо работников аэрокосмогеологической партии вернулись с полевых работ. Уезжаешь в поле — герой! Вернулся — дважды герой! Такое было правило. И приезд обязательно отмечали. Пока мылись-переодевались, накрывался стол. Выпивали по маленькой и расходились по домам, где их уже с нетерпением ждали близкие и родные. И на этот раз было всё, как обычно. Парни уже сидели за столом с налитыми рюмками в одной руке и куском чёрного хлеба с салом — в другой, а Васька Федорчук всё не выходил из душа. — Э! Васька! — орал из кухни в коридор Колганов. — Васька, блин! Водка стынет! — И-и-иду! — заикался из душевой Васька. Не один Золевский в партии заика. Творческие люди однако. — Да чего он там делает? — Начальник партии (уже начальник!) Нестор аккуратно тонюсенькими кусочками нарезал мёрзлое сало. Шурка пожал плечами: — Морду бреет. — С ума сошёл… — бросив на стол нож, ринулся в коридор Нестор. — Василий, ты с ума сошёл! Но Федорчук уже вышел из ванной весь розовенький, весь чистенький, весь бритенький. — По… п-почему? — сияя и блестя, улыбался он. — Свете будет приятно, что я та… т-такой б-б-бритый. Света, гражданская жена Васьки, была девушкой нервной, но ещё более стервозной. Что Васька в ней нашёл — не знал никто. Но все помнили про любовь и козла, а потому к Федорчуку в душу не лезли и лишь вздыхали: «Не такую бабу нужно Ваське, не такую…» Конечно, не такую! Василий Федорчук — выпускник Киевского государственного университета, краснодипломник, умница, эрудит и талантливый геоморфолог. Да, заикается, да, разговаривает с собой, ну так это мелочи — творческим людям это даже к лицу. А Светка? Без образования, без жилья, рыжая, костлявая, вахтёр в общежитии и… — Света не лю… л-любит, когда я заросший! Нестор Богданыч вздохнул. — Хрен с ней, с твоей Светой. Пошли выпьем! Ночью Шурку разбудил телефон. — Алё, слушаю… — зашипел он в трубку, стараясь не разбудить семью. — Шу… Шу… Шура! — услышал Ребров в трубке Ваську. — Н-н-ну, скажи ты ей! Мы же б-б-были в поле! Б-были? «Ничего слушать не буду!» — раздался в телефоне противный Светкин голос; послышался удар, и в трубке запикало. Вот оно как. Война! Постояв в задумчивости, Шурка положил трубку, сходил на кухню, попил воды, глянул на часы — второй час ночи, и лёг спать. Утром младший Ребров в партии на кухне застал тёплую и уже развесёлую компанию с початой бутылкой. Заседали все вчерашние, будто и не расходились: Гришка, Нестор, Колька и Васька. Под глазом у Федорчука расцветал синяк. — Э! Ребров! — ревел Колганов. — Выпьешь с нами? — А чего отмечаем? — подставил рюмку Шурка. — А пусть Василий расскажет, — посмеиваясь в бороду, предложил Полищук. — Да… д-да я уже два раза рассказывал, — отнекивался Васька. — А мы ещё послушаем, рассказывай-рассказывай. — Н-н-ну-ну, я вчера пошёл домой. По пути взял вина… цветы… Пришёл. С-светка радостная такая, пожрать приготовила. Мы в-в-выпили. Разговорились. Что-то она занервничала, н-н-ну-ну, у неё бывает… И вдруг стала выяснять, а где я целую неделю был. Я ей говорю: «В поле!» А она не верит. «А чего ты тогда такой весь бритенький, весь чистенький?» — говорит. А я говорю: «Специально для тебя побрился, дура!» А она ни в какую. Я уже и Шурке позвонил. — Васька повернулся к Реброву. — Извини, Шур. И Григорию. Н-н-ну, она вроде бы успокоилась. С-сели ещё выпили вина. А п-п-потом пошли ну… ну… — Понятно, куда вы пошли. — Нестор кивнул, мол, продолжай. — Н-н-ну, я штаны с-снимаю, а трусы — наизнанку! Светка — бах мне в глаз! Орёт: «Я так и знала, что ты по-по бабам шатался…» — ну, в общем, понятно. Я её с-скрутил. Короче, помирились, только вот фингал теперь, хоть свет не включай в туалете — и так всё видно. Шурка слушал внимательно и сочувственно кивал, а коллектив тихо помирал со смеху. — Н-н-ну чего вы р-ржёте, как кони? — вскинулся Васька, потом огляделся, замахнул рюмку, закусил и вдруг сам расхохотался в голос. — А я тебе говорил, — смеялся Нестор, — не надо было бриться! Ну да. Лучшее — враг хорошего. Вернулся, и слава богу! А бритый или небритый, в нижнем белье или без — это всё мелочи. Этюд в чёрных тонах. Екатерина — Катька Они издевались над ней. Надсмехались. Кричали, что б… и не достойна жалости. А Шура смотрел на жалкое, избитое существо под изорванным одеялом, и никак не мог понять, как же человек может опустить себя до такого скотского состояния. — Она сама припёрлась сюда. Мы думали от дальнобойщиков, нет, оказалась, из города. — А вы? — А чё мы? — Большой друг Вани, красавец-брюнет, башкир Фархат, ростом под косяк любой высоченной двери, развёл руками. — Она сама. — Фархат, ну, как сама? — Шуру всего трясло. — Ну, как сама? Она же человек. — Да какой человек, — гнусным голосом возразил плюгавый пыльноволосый шнырь, — деньги воровала, портвейн чужой пила, в углу насс… ла. Существо, не выбираясь из-под одеяла, напряжённо вглядывалось в Реброва. — Воровала? — спросил её Шурка. — Врут они! — выкрикнуло она. Синяки по всему лицу, глаза заплыли, волосы, как пакля. Шура приехал на эту лесопильную базу к вахтовикам по наводке Ваньки. Брат предложил самим сделать кровать, в мебельных магазинах шаром покати, а у Ярослава был опыт творчества в плане мебельных дел. Опыт, конечно, так себе, но другого в наличии не имелось. И Шура приехал за двумя кубометрами сосновых досок. — Ну хорошо. Ну украла, — произнёс Шура. — Сколько украла? — Пятьсот рублей! — выкрикнул шнырь. — Фархат? — Шурка повернулся к башкиру. — Да откуда я знаю? Этот вон говорит. Шурка покопался в карманах, достал пятисотку и положил на стол. — В расчёте? — кивнул он шнырю. — Стаканчик портвейна бы… — негромко прошептало существо. — Как тебя зовут? — почти брезгливо спросил Шура. — Катя. Екатерина, — ответило существо. — Екатерина Великая, — заржал ещё один участник бардака. — Императрица! А вчера отсасывала, как обычная б… — Фархат, она вам ещё что-то должна? — Нет, Шур. Она свободна. Забирай. Женщина заёрзала под одеялом: — Добрый мой, хороший, — по-цыгански запричитала она, — дай им на стакан портвейна, у них есть, я знаю… А я тебе, хочешь, прям здесь дам? — С этими словами она распахнула одеяло и раздвинула ноги. Шура глянул… и комок подступил к горлу. Худющая. Кожа да кости. Титек нет. Промежность воспалённая. Как её здесь… Сколько раз… Оглядевшись, он высмотрел её вещи и кинул ей: — Одевайся. Развернувшись к Фархату спросил: — Портвейн есть? — А то! — ответил башкир. — Почём? — Так тебе как другу Вани за лес и за то, что увезёшь эту, бесплатно! — Не-е-е! Так не пойдёт, — засуетился шнырь. Но Фархат двинул локтем, и шнырь закашлялся. Пила Катя жадно, прямо из бутылки, половину осушила в три глотка, вторую Шурка отобрал у неё. Натянув на себя майку, трико, расправив засаленные волосы, она опохмелившимся, наглым голосом произнесла: — А хочешь, я тебе в зад дам? Прямо здесь? — Забирай её, — шепнул Фархат, — иначе убьют её. Прямо здесь. Шура привёз доски и с помощью Славки и Фархата занёс домой. — Ты чего такой? — настороженно спросил Славка, когда они остались одни. — Бедная Лиза, говоришь? — злым голосом прошипел Шурка. — Соня Мармеладова? Всё книжки читаешь? — Шур… — Что «Шур»? Ну, что «Шур»? Выпьешь со мной? Портвейна? «Три семёрки»? Полбутылки осталось. Екатерину он встретил много лет спустя, уже в начале двухтысячных, она работала репортёром в местной газете и пришла брать у него интервью. Была она всё такой же худой, но выглядела совершенно иначе. Стильная, ухоженная, с маникюром, в браслетах и кольцах. Она не узнавала его. А Шурка её разглядел сразу. Екатерина изящно курила и расспрашивала, Шурка отвечал, но его подмывало спросить: помнит ли она вкус портвейна «Три Топора» [5] ? Но сдержался. Сам-то тогда лучше? Рассказ четвёртый. Приговор Нестор Полищук загорелся идеей провести коллективу Аэрокосмогеологии медосмотр. И не в обычной поликлинике, а в шикарном, расположенном на берегу замечательного озера Кан-То, профилактории «Озёрный». Такая вот блажь. Специалистов там, правда, хватало, провести осмотр двадцати человек им не составило большого труда. При этом кроме традиционных методов — измерения давления, анализов крови, тестовых таблиц для глаз и ударов молоточками по коленке — в профилактории практиковали и более современные, так сказать, модерновые методы: УЗИ, компьютерную и функциональную диагностику… и всякое другое, разное. Как обычно бывает на подобных мероприятиях, народ валял дурака, подкалывал и троллил друг друга, ржал — в общем, веселился как мог. Не работа же. Шурка Ребров тоже веселился, пока не прошёл УЗИ щитовидной железы… — Что вам сказать, молодой человек? — глядя на снимок, рассуждала врач-диагност — красивая женщина бальзаковского возраста. — Нехороший у вас снимок. — То есть? — То есть на снимке у нас пятно диаметром… — она приложила линейку, — восемь… нет, десять миллиметров, которое нам говорит… что в этом месте… понижена эхогенность тканей… «Это ты сейчас с кем разговариваешь, пап?» — подумал Шурка фразой из анекдота, хотя лукавил: их подповерхностная радиолокация была роднёй УЗИ. — И? — И это значит… что возможны некоторые видоизменения в теле железы. Более подробно сказать не могу. — Она протянула снимок Шуре. Он взял и полминуты внимательно разглядывал. — А может, фиг с ним, с пятном? — предложил Ребров, оторвавшись от снимка. — Может, и фиг… Только если этот участок «холодный», если он не активен как железа, не вырабатывает гормоны… — то, вероятнее всего, это опухоль. Злокачественная. (Шурка прикрыл глаза. Перед его взором предстала площадь, гильотина и толпа народа. «Кра-а-а-ак!» — сказала взводимая гильотина. Шурку кинули в ложемент, и тут же лезвие заскользило вниз, набирая скорость. «Сходил — проверился…» — мелькнуло в испуганной голове.) Он открыл глаза: — То есть рак? — Ну, зачем вы?.. Что сразу… Хотя… Возможно… Конечно… В общем, да… Рак. («Вжик!» — сказала гильотина, и Шуркина голова весело заскакала по ступенькам помоста в корзину с соломой. Мыслей в ней уже не осталось: испугавшись, они попрятались. Народ на площади ликовал…) — И что посоветуете? — Обследоваться. Обязательно обследоваться! Сделать снимок железы с радиоактивным йодом — тогда станет понятно, «холодное» это пятно или «тёплое». Если на том снимке пятно не проявится — значит, ничего страшного! — И где я могу пройти такую диагностику? — мрачно поинтересовался Шурка. (Настроение у него вдруг упало. Да и какое настроение без башки-то?..) — Где-где… Не знаю где! На Большой земле. В каких-нибудь крупных городах. Вроде в Тюмени есть… и в Екатеринбурге. — А Самара подойдёт? — Самара? Можно и в Самаре. Но точно сказать не могу. — Спасибо, — преувеличенно вежливо поклонился Шурка и стал одеваться. («Зашибись! — думал он отрубленной башкой, мысли в ней уже перестали бояться. — А что сейчас делать?» В Самару раньше июля он не собирался.) — А как быстро это пятно может меня… э-э-э-э… угробить? — Послушайте… — врач заглянула в бегунок, — Александр Александрович, то, что я вам сказала, безусловно серьёзно. Но вы не падайте духом! Просто нужно дообследоваться. — Я могу взять снимок? — протянул руку Ребров. — Да, конечно. — До свидания. Спасибо. — И Шурка, скатав снимок в трубочку, вышел к двери. — До свидания, Александр Александрович! Зовите следующего. В коридоре Колганов рассказывал, как посещал уролога и как врач проверял предстательную железу. — Она спрашивает: «Э! А что это вы никак не реагируете?» А я чё отвечу? Если мне не больно… — …и даже приятно… — досказал Гришка, и все заржали. — Чего, брательник, такой смурной? — ткнул Шурку локтем смеющийся Славка. — Нашли в почках камни самоцветные? — Пока только песок и гальку! — включаясь в общее веселье, неуклюже схохмил Шурка. — Дорожку будет чем посыпать… Ну что, мужики? Пошли, пописаем в баночку, покакаем в коробочку? В остальном, по результатам осмотра, Шурка был здоров. Немного зашкаливало давление — ну так 9 Мая только отметили. Не у него одного с этим проблемы. Но злосчастное пятно висело, как проклятие. Может, рак, а может, и не рак. А ему ещё и тридцати нет. Весёленькое, бляха-муха, дело!.. Пока Шурка ехал домой, он твёрдо решил никому ничего не говорить. Дожить до Самары, пройти диагностику, а там… а там видно будет! Это были трудные два месяца. Носить в себе тайну, нехорошую тайну — тяжкое испытание. Легче стало, когда в июне уехала семья — не нужно стало врать про плохое настроение, про то, что болит голова, не надо притворяться… А потом уехал и Славка. И никто больше Шурку ни о чём не спрашивал. Правда, Шурка уже жалел, что ничего не рассказал Славке, но тут Васька Федорчук как-то поинтересовался: а ты чего та-та-такой смурной, — и Шурка открылся. Они сидели до позднего вечера, а Шурка рассказывал, рассказывал, рассказывал, хоть и рассказывать там особо нечего, но ему было страшно, очень страшно, и хотелось выть в голос. Через самарских друзей Шурка разузнал, что в Самаре, в Областной клинической больнице, есть комплекс оборудования для проверки щитовидной железы. Узнал, как записаться и сколько стоит. А в середине июля наконец-то вылетел в Самару. С Соней они разминулись, Соня летела ему навстречу, а Владька дожидался отца у бабушки — Сониной мамы. Шурка с сыном собирались съездить в Питер. До поездки была неделя, за которую Ребров решил расставить точки над «i». Записаться на диагностику оказалось нетрудно: Шурка просто позвонил, и ему назначили дату. В назначенный день он уехал рано: процедура в десять, добираться — аж на другой конец Самары: два часа, не меньше. В клинике Ребров отыскал отделение функциональной диагностики, оплатил сеанс лимфорентгенографии (так назывался метод) и сел ждать очереди. Ближе к десяти его вызвали, ввели в вену контрастное вещество — йод–131 — и отправили погулять. Щитовидка, проявляя активность, должна была захватить радиоактивные атомы йода. Любит она йод. Шурка ходил-ходил, курил-курил и думал, что примерно так же должен чувствовать себя преступник на суде перед оглашением приговора. Смертного приговора. А какого ещё? Рак не делает снисхождения никому. Шурка знал истории о чудесном исцелении, о том, как люди становились истово верующими или уходили в отшельники, некоторые доставали безумные деньги и делали операции в призрачном Израиле. Но в основном всё заканчивалось одним. Горстью земли и словами: «Он для нас был…» А вокруг плыло и дышало ласковое самарское лето — жара набирала обороты, манила Волга, завтра он собирался попить пива с друзьями, в Северном — молодая жена, дома — девятилетний сын. А ещё его ждала мама, ей он тоже пока ничего не сказал. Нестерпимо хотелось жить!.. — Ребров! Шурка вздрогнул и обернулся. — Александр Александрович Ребров? — уточнила полная некрасивая медсестра, выглядывая во двор, где он курил. Шурка кивнул. — Пошлите! Ребров затушил сигарету, глубоко вдохнул-выдохнул, глянул на небо, перекрестился и зашёл в отделение. — Раздевайтесь по пояс и ложитесь вон на тот стол под аппаратом, — указала толстуха. Пальцы, расстёгивая пуговицы, предательски дрожали и всё норовили перепутать. Ребров снял рубашку, шагнул к столу, забрался на него и лёг. — Пациент готов, — доложила медсестра сидевшему в соседней комнате врачу. — Вдохните… и не шевелитесь! — скомандовал врач в микрофон. Послышался негромкий звенящий звук… и всё стихло. — Вставайте, одевайтесь, — сказала медсестра. Шурка сполз со стола и побрёл к одежде. — А, собственно, чего ищем? Ребров повернулся. Врач стоял в дверном проёме и с хрустом аппетитно грыз яблоко. Шурка молча достал из сумки снимок и подал его доктору. — Пятнышко… Погоди. — Врач вернулся в свою комнату. Шурка надел рубашку. Послышалась работа принтера. Доктор вышел и протянул Шурке другой снимок. — Сам сравнишь? — Врач, верно оценив Шуркин возраст, перешёл на ты: ему самому было чуть за тридцать. Шурка смотрел на снимок: на нём ярким неправильным пятном цвела щитовидка. — Видишь? Всё равномерно залито светлым фоном. Никаких аномалий нет, как на твоём снимке. А это значит… — …что пятно «тёплое»? — несмело предположил Шурка. — Какое? Ах да… Да! «Тёплое», как ты говоришь. — Врач широко улыбался. — Страшно было? Шурка молча кивнул и направился к выходу. Потом вспомнил, что не поблагодарил доктора, — подошёл, крепко пожал руку, буркнул: «Спасибо!», развернулся и вышел. Ёклмн… жив! Жив, здоров и всё в порядке! Господи, спасибо! Спасибо тебе, Господи! Спасибо-спасибо-спасибо! Шурка шёл по улице к трамваю, широко улыбаясь. Он даже не обратил внимания, что, пока он проходил диагностику, небо затянуло грозовыми тучами. Он шёл по проспекту и осознавал: чтобы пережить эдакую радость, ему нужен коллектив. Хороший, правильный коллектив! Ибо ему срочно нужно поделиться несостоявшимся горем и внезапно обвалившимся на него счастьем. Лучше, конечно, брата, но Славка за Волгой… И друзья все — на работе… Ребров покрутился на месте, высматривая магазин. Он уже знал, к кому он сейчас поедет, нужно только обязательно взять бутылку «Сибирской», полкило колбасы, хлеба, банку маринованных огурцов. А поедет он к однокашнику Славки и своему Учителю Степану Александровичу Цветаеву. Только с ним он сможет пережить сегодняшний день! Он ехал в родной институт, а за окном трамвая буйствовала стихия: хлестал дождь, сверкали молнии, беспрестанно громыхало. Но Шурка ничего не слышал и не замечал: он сидел, прислонившись лбом к стеклу, и блаженно улыбался… Интермедия. Времена погоды В общении мы много говорим о погоде: какая она была «тогда», какая «потом», а какая «перед этим». Погода в значительной степени определяет наше состояние. Существуют даже так называемые метеозависимые люди. И особенно сильно погоде подвержено наше настроение. Дождик идёт — мы хмуримся. Выглянуло солнышко — улыбаемся. В этом нет ничего удивительного: такими нас сделала природа, такими нас создал Господь Бог. Правда, своими гордыми мозгами мы пытаемся сопротивляться таким уж совсем простым реакциям, но внутреннее естество не обманешь — и оно командует: «Выглянуло солнышко — улыбайся!» И мы улыбаемся… И это правильно. На Севере погода подобна капризной экзальтированной даме с прохладным отношением к людям. Прохладным в буквальном смысле. Но это в общем. А в деталях? Какая она, погода на Севере? Как в песне: Полгода — плохая погода, Полгода — совсем никуда… Шурка приехал на Север в марте 90-го из Самары. В Поволжье уже начиналась весна. Приехал — и застал последствия трёхдневной пурги. По улицам, расчищая горы снега, ходили бульдозеры. Люди штурмовали громадные сугробы и протаптывали глубокие узкие тропинки. На три предыдущих дня закрывался аэропорт, не работал транспорт — наступил временный коллапс. Март на Севере — совсем не весна. Март — зимний месяц. Может быть пурга, а может мороз. Может быть минус тридцать, а бывает — и за сорок. Зима в марте лютует порой покруче, чем в январе в средней полосе. Тем не менее март — самый благоприятный месяц: и для начала полевого сезона, и для лыжных походов. В середине марта над Сибирскими Увалами часто устанавливается мощнейший антициклон. И тогда на заснеженных просторах Западной Сибири погода бывает, как в высокогорье: под ногами холодно, а сверху — хоть раздевайся и загорай. И видимость: «миллион на миллион». А потом вдруг раз — и опять пурга. Март — зима, но тёплое солнце уже намекает: скоро холода закончатся. Апрель — увы, тоже не весна. Ещё целый месяц минусовых среднесуточных температур. Но уже среднесуточных. Днём возможны небольшие плюсы. А к концу месяца дневные плюсы могут разогнаться градусов до десяти и выше, что, конечно, само по себе хорошо, но тогда наступает всеобщее наводнение. Всемирный потоп. Весь снег, который выпал за зиму, пытается растаять и уплыть. Но не растает и не уплывёт — ночной минус сохранит его, по крайней мере, ещё на месяц. В это время начинается, как сегодня модно говорить, «когнитивный диссонанс», а по-простому — разрыв шаблона в голове. На Большой земле весна, снег сошёл, девчонки снимают зимние сапоги и надевают короткие юбочки, а на Севере… В мае организм уже весь изнылся. Хочется тепла и весны. Она наступает, но неохотно. Даже на День Победы бывают снегопады. До пурги, до снежного бурана! В это время поражает несоответствие между длительностью дня и кучами снега, оставшимися после зимних холодов. Белые ночи уже не за горами, и в девять вечера изумительно светло, но при этом холодно, а порой морозно, а на обочинах дорог огромные сугробы — свидетели зимы. А ещё в мае может наступить резкое потепление, как случилось в девяносто четвёртом. Тогда за два дня температура поднялась до плюс двадцати, мгновенно сошёл весь снег, вылезла трава и распустилась берёза. Всем показалось, что всё — лето! Однако не тут-то было! Как говорил один Шуркин знакомый вертолётчик: «Я и в июле всегда с собой беру валенки, а уж в мае…» Через три дня врезали морозы. Выпал снег. Задуло, запуржило. Первые нежные листочки скукожились и почернели. На берёзу страшно было взглянуть — думалось, что в этом году она больше не распустится. Но велика сила жизни. К концу мая вновь вылупились листочки. В мае прилетают гуси. В мае первый раз в году на проталины выбираются любители полусырых горелых шашлыков. В мае зацветает нежными жёлтыми пушистиками ива. В мае начинается жизнь! Первого июня наступает календарное лето. Но День защиты детей на Севере — точно не лето. Какой-то переходный период с морозами и оттепелями, со снегом и дождём — «чёрт-те что с чёрт-те чем». Природный бардак! Кажется, что лето уже не наступит никогда, нервы на пределе — хочется на всё плюнуть и уехать туда, где зелёная… нет — изумрудная трава, горячее яркое солнце и аквамариновое небо. Но тут на посёлок обрушиваются тепло и солнце. И всё вокруг начинает торопиться. Трава растёт так, что, если прислушаться — кажется, можно услышать, как она шуршит, пробиваясь сквозь песок. Песок. После снега везде песок. Нормальной почвы на Севере почти нет. Тонкий слой подзола, накопленный за сотни и тысячи лет, — это всё, что есть из плодородной почвы. Но вездесущую траву это не смущает. Пырей везде. Пырей и иван-чай. Но настоящее время иван-чая ещё придёт — позже. В июне прилетает трясогузка и, слава богу, наступает долгожданное лето. В первой декаде встаёт на крыло комар. Во второй — может случиться жара, а может и выпасть снег. Это как повезёт. Северный помнит и Троицу со снегом в 91-м, и жару 92-го. Но и то и другое — погодные экстремумы. Обычно всё-таки плюс двадцать пять днём и плюс пятнадцать ночью. К концу июня при такой погоде можно даже купаться и загорать. В середине-конце июня наступает время мошки́. А 22-го — самая белая-белая ночь. В час ночи солнце спускается на несколько минут за горизонт и тут же возвращается, чтобы снова светить круглые сутки. Белые ночи — ещё один природный фактор, сводящий с ума людей на Севере. Белые ночи хороши в Питере, на пару дней отпуска. А когда они длятся почти три месяца, потихоньку начинаешь звереть. Июнь кончается — приходит июль… На Севере можно услышать: «Лето — самое холодное время года». Почему? А бывают года, когда всё лето держится температура +12…15, а отопление отключили ещё в начале июня. И тогда в квартирах и на работе устанавливается температура, как на улице. А бывает, температура падает ниже +10, как это случилось в начале июля 96-го. Тогда вся растительность стояла в задумчивости до середины июля: распускаться ей… или уже плюнуть и не заниматься всякой ерундой в этом году. И тогда в домах достают зимние одеяла… включают масляные электрические обогреватели… А прохожие на улицах кутаются в шарфы и куртки… Самое интересное, что такое время лучше переживать в поле — там и печка всегда под рукой, и комар с мошкой из-за холода вялые. Но бывает июль и с жарой за сорок, как в 92-м и 93-м годах. В июле 93-го Шурка вернулся с полевых работ из-под Когалыма, где аэрокосмогеологи три дня шарахались по болотам в сорокаградусную жару. От тех дней у него на энцефалитке на груди остался белёсый квадрат — от соли и пота. На груди регистратор георадара, а снять энцефалитку… да какое там снять! Откинуть капюшон невозможно, мошка́ зверствовала неистово. Уж лучше холод. В июле накатывает первая грибная волна. Подосиновики и маслята. Немного рыхлые, влажные, замечательно вкусные — может, оттого, что первые. В июле собирают чернику и голубику. Июль — полноправное, долгожданное северное лето. В августе накал белых ночей идёт на спад. От погоды больше не ждут сюрпризов. Если лета не было, то уже и не будет. Если в июле стояла жара — она спадает. В начале августа ещё можно купаться в озёрах. И это время иван-чая. Кипрей цветёт, как сумасшедший. Его розовые цветы видны повсюду: вдоль дорог, на берегах озёр, на пустошах и пустырях, даже на заброшенных свалках. Чуть позже он отцветает и начинает пушить семенами. Время заваливает за середину месяца, случаются первые заморозки. Всё. Лето кончилось. Начинается скоротечная северная осень. Во второй половине августа появляются белые грибы, которые несколькими волнами в грибные годы будут радовать северян до устойчивого минуса. Доспевает брусника. Желтеют берёзы и осины. Болото в августе приобретает тёмно-красный, почти малиновый оттенок. Краснеет мох от обилия клюквы. Собирать её будут позже, в сентябре. К концу августа погода портится: всё чаще идут холодные затяжные дожди. В августе улетает трясогузка. Как на Севере не бывает весны, так почти не бывает осени. Нет-нет, листья на деревьях желтеют и опадают, но не всё так просто. В сентябре ещё могут быть относительно тёплые дни. Однако среднесуточная температура уже падает ниже плюс восьми, и в начале сентября в северных городах и посёлках начинается отопительный сезон. Во второй половине сентября возможны кратковременные снегопады, после которых выпавший снег быстро тает. Но и это тоже не правило. 25 сентября 1998 года Ребровы с большой компанией собрались на речку со звучным названием Вэльхпеляк-Яха на шашлыки. С вечера договорились, утром проснулись — а за окном валит снег. Огро-о-о-омными хлопьями. Созвонились и решили мероприятие не отменять. Оделись потеплее и так, по снегу, пошлёпали на речку. Наелись полусырых шашлыков — сухих дров почти не было, а уголь тогда не продавался — в снегу навалялись, даже снеговика слепили. А снег падал, падал, падал. А народ говорил: «Ой, да ерунда всё это! Завтра растает». Но Шурка смотрел на стаи гусей, которые толпами экстренно откочёвывали на юг, и думал про себя: «Не-е-е-т. В этом году уже не растает. Зря гусь так драпать не станет — зима за ним». Так и случилось. В том году снег больше не таял. И осины со свежемороженой зелёной листвой так и стояли до ноября, пока ледяной ветер не ободрал их. Октябрь бывает тёплый. Редко, но бывает. В 97-м весь месяц стояла ровная погода: +5… +10. В тот год была тихая, дождливая осень, как в Подмосковье. Но в целом среднестатистически 15–25 октября на Северных Увалах ложится снег. А перед этим, 10–15-го, улетают утки и гуси. Конец октября — верное начало зимы. В ноябре в Северном зима настоящая. Покрылись льдом реки и озёра. Снега насыпало по колено. Могут врезать и первые морозы. На ноябрьские праздники девяностого — когда Шурка возвращался из Самары длинным кружным путём через Нижневартовск и Сургут — врезал тридцатник, а он в одной осенней курточке. Это его сильно впечатлило… Декабрь. Стоят крепкие морозы. Температура выше минус 20–25 не поднимается. Холодно и темно. Двумя этими словами можно полностью охарактеризовать декабрь. Холодно и темно. 22 декабря — самая длинная ночь в году. День энергетика. Светает к десяти, к двум темнеет. У народа всё чаще случаются срывы. Неумеренно пьют даже те, кто всё остальное время не особенно увлекается алкоголем. Апофеозом становится Новый год, который начинают отмечать с католического Рождества. Но к Новому году нужна ёлка, поэтому всем посёлком ждут небольшого потепления, чтобы съездить за «праздником» в лес, потому как по морозу можно привезти только голые палки. И, как правило, дожидаются. Небольшие оттепели до минус 10–15 регулярно случаются за неделю до праздника. А вечерами и ночами в небе можно наблюдать полярные сияния. Описать эту неземную красоту невозможно — её надо увидеть своими глазами. Даже фотографии врут. Новый год! Ура! Первая нерабочая декада января — небольшая катастрофа для северных населённых пунктов. Выехать не получается — дорого, деньги копят на лето. Остаётся есть, пить и слоняться из гостей в гости. Никаких лыж, коньков и санок быть не может, над всем Севером устанавливается мощный морозный антициклон с температурами минус 40–45. Были года и до минус 50! Тогда на восточных месторождениях температура опускается до минус 57. Каникулы кончаются, люди выходят на работу, но на месторождениях работа стоит. Стоит техника. Стоят нефтяные качалки. Стоит транспорт. Минус 35 — предельная температура для стали: при более низких она становится хрупкой и крошится. А тут минус 50! Жизнь замирает. Милиция не выпускает из посёлка легковые автомобили, чтобы не помёрз народ на дорогах — в машинах с заглохшими двигателями. И всё равно прорываются… Всё равно глохнут. И всё равно замерзают. Морозы. Весь январь морозы. Но как-то в 94-м на Новый год случилась оттепель, всё текло и изменялось, продлилось это чудо чудное недолго: через три дня вернулись морозы и восстановили status quo. Февраль жизни не облегчает. Именно в феврале 90-го Шурка впервые отморозил себе уши, когда приехал знакомиться с Севером. А в феврале 98-го он первый раз увидел на термометре минус 50. Тогда «полтинник» стоял две недели кряду. На работу Ребров ходил, надевая поверх пиджачной пары лыжный комбинезон и пуховую куртку и передвигаясь короткими перебежками от магазина к магазину. По улице ходят почти не видя. Закутанные, замотанные, кто в очках — без очков — всё равно от них толку нету, стёкла сразу покрываются изморозью. А мимо проплывают туманные фигуры. И не только ничего не видно, но и не слышно — ощущение, что даже звуки замёрзли. И кажется, что всё вымерло и не будет конца и края этим морозам… Но нет! К концу февраля температура поднимается, и тут уж налетает ветер. Пока стоят морозы, ветра нет. Как только холод отпускает — начинается светопреставление. В сейсмопартиях вагончики специально устанавливают буквой П: чтобы человек, выйдя в пургу по нужде, не заблудился. Но случаев, когда замерзали в трёх метрах от вагончиков именно в феврале, сколько угодно — каждый год пополняется копилка страшных историй. Свистопляска будет до марта, но иногда в конце февраля устанавливается замечательная солнечная погода, и днём под солнцем начинает таять снег. Это первое напоминание: северная зима не вечна, и она закончится, и когда-то обязательно придёт лето. Пусть короткое, пусть комариное, пусть дождливое, пусть холодное, но всё равно — такое долгожданное лето… Рассказ пятый. Северная рыбалка Удачные рыбалки Шурка может сосчитать по пальцам. Причём одной руки. Ну не рыбак он. Не случилось. И это несмотря на то, что рыбалка на Севере — наряду с охотой, сбором грибов и ягод — одно из главных удовольствий, развлечений и видов культурного отдыха. Про рыбалку «наливай да пей» говорить, конечно же, нечего. На настоящей рыбалке если и пьют, то «для сугреву» или для аппетита под уху. В Северном целые рабочие коллективы выезжали в выходные на такие настоящие рыбалки. И Шурка выезжал… Замечательная была поездка за карасями на старицы [6] Иту-Яхи, в район Северо-Западного месторождения. Караси на Севере огромные! Шурка, когда первый раз увидел, решил, что это карп средних размеров. За такими и поехали на два дня с ночёвкой. Добрались на партейном уазике до Иту-Яхи, переправились через быстротечное русло на резиновой лодке, заросшими тропами прошли и пронесли лодки, расставили сети на старице. (Сети на Севере — обычный способ лова, и законом не возбраняется ставить их на непроточных озёрах и старицах.) Сети расставили, лагерь разбили — тент от дождя и спальные мешки. Палатку не ставили. Развели костёр, и, пока всё городили — в первую сетку попались три рыбины. По полкило каждая! Тут же заварили уху. Настоящую. Без картошки и пшена. Только рыба, лавровый лист, зелень, соль и перец. Рыба чистилась по особому рецепту Александра Григорьевича Золевского. Да-да, всё того же Григорича — куда же без него? Более того, он сам и чистил. Есть место у карася, Григорич называл его «мезьга» — кровянистый нарост с внутренней стороны позвоночника в брюхе, так вот, упаси господь вычистить его! Если вычистил — всё! Выливай уху в озеро. Так комментировал процесс чистки Григорич. Но Шурка, Славка и Гришка Бевзенко, который незаметно подкинул в котелок пару картофелин, были не столь критичны. Уха, на их дилетантский взгляд, получилась отличная! Рыба-то свежая! Настоящая уха — она из свежей рыбы. И пока в сетки ловились следующие караси, они сидели и вкушали уху с чёрным хлебом под водочку. А как же? Водочка к ушице — милое дело! Природа, воздух, красота, комара и мошки́ уже нет, костерок… Хорошая получилась рыбалка! Они и домой рыбы привезли. Соня чуть в обморок не упала, когда Шурка с добычей вернулся. Не было такого! Однако сеткой — рыбалка промысловая. Совсем другое дело — удочка или спиннинг. И Шурке однажды повезло попасть и на такую рыбалку. Летом 93-го Гришка Бевзенко, Васька Федорчук и Шурка на ГАЗ–66, на их верной «шишиге», объезжали месторождения Северной нефтяной компании. Мониторили нефтяные загрязнения. Подозрительные участки предварительно выделялись на компьютере по материалам аэрофотосъёмки, а проверялись полевыми работами. Проверка простая — приехал, нашёл подозрительную лужу, ткнул палец, понюхал — нефть! Загрязнение. Мотались аэрокосмогеологи по полторы-две недели по федеральным, промысловым и межпромысловым бетонкам. Но иногда с дорог сворачивали — всё-таки «шишига» — вездеход. Машина эта стала им как дом родной. Аэрокосмогеологи приобрели её в 92-м и оборудовали по полной. В кунге [7] установили три лежанки-рундука, печку, раскладные стулья, даже складной стол. Всё под рукой: и еда, и необходимая аппаратура (они по ходу дела и лоцировали). Теперь, если космогеологов не выбрасывали за двести километров вертолётом, они в любое место выезжали на «шишиге» и горя не знали. Тепло, сухо и не дует — это вам не палатка! Инспектируя органами чувств нефтяные разливы и проехав за неделю уже не одну сотню километров, бригада Василия Федорчука остановились на выходной между Новогодним и Янгпуровским месторождениями. Места в 90-е там были чистые — никто без дела не шарахался. Встали на невысокой песчаной гриве. В полутора километрах — озеро Нюдя-Тырель-Яхато. Оно их и интересовало. Как известно, тушёнка в полях приедается на третий день командировки до смерти. А поэтому рыба или дичь — всегда хорошо. За день до этого Гришка подстрелил пару уток, и на ужин готовили шулюм. Сегодня они рассчитывали на вечернюю уху. Гришка с Василием накачали лодку, бросили в неё снасти и потащили через высохшее болото. Шурка остался готовить обед. Рыба если будет, то только к вечеру. Погоды в тот год в конце августа стояли изумительные. Днём чувствительно прогревало солнышко, сухо, а мошка́ и комар из-за ночных холодов вялые и не зверствовали. Шурка начистил картошки, поставил её на газовую плитку — возили с собой большой баллон пропана — забрался на крышу кунга, сбросил с себя куртку, рубашку и улёгся загорать. Лёгкий ветерок, вспененные облака, вездесущие чайки… Он задремал и очнулся, только когда услышал крики со стороны болота. Ребров приподнялся и увидел, как по болоту в сторону «шишиги» огромными скачками по кочкам несётся Гришка, орёт и машет руками. «Случилось что?» — забеспокоился Шурка, надел рубашку, скинул вниз куртку и спустился. Картошка почти сварилась — оставалось заправить её тушёнкой. Ребров открыл пару банок и вывалил их в варево, автоматически помешивая. Может, конечно, что-то и произошло, но обед-то никто не отменял. Пока возился, прискакал Гришка. — Всё бросай и пошли! — выпалил он. — Ты чё… как угорелый? Случилось чё? — А ничё не случилось, — переводя дух, закурил Гришка. — Собирайся, говорю. Давай-давай… — Нет. Несётся он, значит… — натягивая болотные сапоги, перечислял Шурка, — орёт, значит, руками машет. И «ничё» у него «не случилось»? — Давай-давай-давай! Копаешься долго! — Гришка лихорадочно затягивался. — Готов? Пошли! Ходить по болоту, даже если оно сухое, — сущее наказание. Ноги из-за моховых кочек приходится задирать до самых ушей. Полтора километра до озера они шли минут двадцать. На озере, метрах в пяти от берега, на лодке плавал Васька, расправляя только что растянутую снасть. — П-привёл? — не поднимая головы, поинтересовался Васька. — Привёл-привёл. Как у тебя? — У-у-уже одного щу-щурка вы-вытащил. — Дурной небось, — предположил Гришка и повернулся к Шурке: — Удочку бери. — Он ткнул пальцем в двухметровый побег осины с мотком лески и крючком. — А поплавок? — Шурка недоумённо разглядывал «удочку». — Грузило? — Они там на хрен не нужны! — заржал Гришка, а Вася замахал руками: дескать, иди уже, Ребров, не смеши. Гришка, а за ним Шурка — прошли наискось от озера к ручью: то, что там ручей, Шурка знал по аэрофотоснимку. — Смотри, — показал рукой Гришка, когда они вышли на берег, — видишь? В ручье шириной метра три и глубиной метра полтора-два, по центру, в прозрачной воде, навстречу течению, мордами к озеру стояла стая окуней. Небольших — с ладонь или чуть больше. — Смотри. — Гришка взял у Шуры удочку, достал из ведра, что стояло на берегу, окушка, оторвал грудной плавник, нацепил на крючок и закинул снасть в ручей. Крючок понесло от озера — но через секунду несколько окуней кинулось к наживке, Гришка резко подсёк и вытянул из ручья окуня. — Видал?! — снимая рыбу и бросая в ведёрко, восхищённо произнёс Гришка. — Показать ещё или сам? — Сам-сам. — Шурка выхватил удочку и нацепил на крючок перо окуня. — Ну… — закинул Шурка наживку… — раз! — На крючке затрепыхался очередной окушок. — Развлекайся! — Гришка хлопнул Реброва по плечу и ушёл заниматься грузилами. За следующие двадцать минут Шурка поймал около полусотни окуней. Сначала он в качестве наживки использовал плавники. Потом ему надоело, и он попробовал слепня — на слепня окунь тоже клевал. Тогда он накрутил шерстинку. Окунь и на шерстинку клевал. Шурке стало интересно, и он нацепил кусочек фантика от конфеты. На фантик дурной окунь тоже брал! Не клевал он только на пустой крючок и на лист осины. Шурка доставал — не ловил, нет — доставал окуней ещё минут пять, потом смотал удочку, взял ведёрко и пошёл к мужикам. — Ты чего?! — поднял голову Гришка, он сидел на корточках и вязал грузы к верёвкам. — Да ну на хрен! Это не рыбалка… Это геноцид какой-то… — Шурка ткнул ведром. — Мы чего теперь с ними делать будем? — Ты не пе-переживай, уже пара щучек уже по-попалась. — Васька приподнял из лодки полуметровую щуку. — Так что бу… будем делать двойную уху. — А картошку с тушёнкой? — приревновал Шурка. — Картошку сейчас съедим, а на вечер уху сделаем. — Гришка затянул очередной узел, скусив хвостик лески. — Жалко, водки нет. — Не трави душу! — почмокал Шурка и вдруг спохватился: — А окуней что, чистить будем?! Удовольствие чистки колючего окуня то ещё: в ведре его было не меньше шести десятков. — Зачем? В марле выварим. Даже потрошить не станем. — Ладно, закругляйтесь, я пойду обед накрывать. — И Шурка пошлёпал в сторону «шишиги». Вечером они приготовили уху. Что это была за уха! Окуни дали первый навар. В него положили три щучьи головы и варили ещё минут пятнадцать. Потом закинули куски рыбы. А в конце Василий добавил щучью икру, печень и сердца ещё четырёх пойманных щук. Гришка настоял на луке и картошке, чтобы было сытнее, но они уже не могли испортить вкус. Волшебство состоялось. Допоздна они хлебали уху, ковырялись в окунях и щучьих головах — благо освещение в кунге всегда наготове. Наконец, насытившись, они отвалились, как кот из мультфильма про блудного попугая. — Да-а-а… — протянул Гришка, ополаскивая руки, — всё-таки жаль, что водки нет! — Да… д-да и хрен с ней, — заикаясь, сообщил Васька. Он разбирал ещё одного, уже пятого, «последнего» окуня, — так бы водку пи… п-пили, а так у-у-уху ели. Это ж совсем другое у-у-удовольствие! — И с ходу тыльной стороной ладони припечатал заблудшего осеннего комара. — До-дохлый, зараза… — констатировал Васька, отваливаясь от стола. Интермедия. Гнус Вдруг откуда-то летит маленький Комарик, И в руке его горит маленький фонарик. … Подлетает к Пауку, саблю вынимает И ему на всём скаку голову срубает! Муху за руку берёт и к окошечку ведёт: «Я злодея зарубил, я тебя освободил И теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться!» К. Чуковский, «Муха-цокотуха» Многие согласятся, что пусть уж лучше тысяча злодеев-пауков, чем одна сотня комаров или мух, даже совсем маленьких, с фонариками и женатых… Банально известно, что всю эту летающую нечисть бо́льшая часть населения России на дух не переносит. И не только России. А за что любить? Кому нравится, когда зудит надоедливое насекомое — и не столько кусается, сколько мешает спать и приводит в бешенство? Каждому знакомо то мстительное наслаждение, когда, притаившись под одеялом, наконец дождёшься момента, когда вампир присядет на тебя (ему даже можно позволить вогнать в себя хобот, чтобы он, гад, быстро взлететь не смог), и как только он расслабится и начнёт сосать кровь, резко хлопнуть себя по лбу и с удовольствием растереть противное насекомое… А, зара-а-аза! Везде они нас преследуют, везде, портя самые прекрасные моменты: вечернюю прогулку с девушкой по набережной Волги, туристический поход в Карелию, рыбалку на Селигере… И нет от них никакого спасу! Шурка думал, что знает о комарах всё, пока не попал на Север. Первое знакомство с северным комаром у него случилось на полевых работах на Восточно-Таркосалинском месторождении. Тогда, 7 июня, он стоял по колено в снегу, а вокруг вилось облако комаров. «Облако» — не преувеличение, а единица измерения: одно облако, два облака, три… Славка бил по плечу, считал убитых комаров и уверял, что комар не промысловый, так… ерунда, на ладони только пятьдесят трупиков… Вот если бы семьдесят… Или девяносто… Тогда — да, тогда комар «встал на крыло». Размером северный комар не вышел — мелковат. Врут, что он не помещается в кулаке: с одной стороны ноги, с другой — «клюв». Врут! Но размер в данном случае — не главное. Жрёт толпа, а не размер. Хуже комара — слепни. Этой твари хватает везде, но на Севере она какая-то отчаянная, и её там столько, что ветровые стёкла в июле приходится отмывать специальными средствами, ничего не видно из-за клякс разбившихся вдребезги гигантских мух. Как кусаются слепни, знают все. Но мало кто из «белых» людей знает, что слепни — одна из главных причин смертности оленят в стадах у ненцев. Молодняк в буквальном смысле зажирают! А ещё оводы, которые портят шкуры взрослым оленям, засаживая личинки под кожу. Одно слово, мразь! Но есть нечто, что похуже слепня… Мошка́. (Именно с ударением на последний слог. Мо́шки — это мелкие мушки в средней полосе, которые толкутся над землёй, и самое большое горе от них — если попадут в глаз. А на Севере — мошка́.) Безусловно, пальма первенства в поедании людей и других теплокровных на Севере принадлежит ей. От комара и слепня спастись можно плотной одеждой, от мошки спасенья нет. Мошка кусает не слёту, как комар или слепень, — она кусает, забравшись под складки одежды, проползая под резинками носков, курток, даже трусов. При этом она не пьёт кровь, как всякий порядочный, уважающий себя комар, она буквально жрёт человека — живьём ест в самых нежных местах. Спрятаться от неё можно только в закрытых помещениях: в палатке, в доме, в квартире. «Мошка́ в доме — не хозяйка». Но в лесу или на улице… полный беспредел. У Шуры с мошкой сложились особые отношения. Первый в году укус мошки для него был как прививка. Его кусали в шею, и та отнималась на несколько дней, ни повернуть голову, ни наклонить — Шурка так и ходил, как статуя. Через три дня укус проходил, и после можно было жрать Шурку сколько угодно до следующего сезона — он только чесался, как блохастая собака. Впрочем, не у него одного организм проявлял такую жёсткую реакцию на укусы мошки: у Нестора Полищука, например, развивался отёк лица. И никакие репелленты на неё не действовали и не действуют, а на «Дэту» она и вовсе внимания не обращала. Хоть залейся! (От северных комаров «Дэтой» приходилось умываться и мыть ею руки.) Что помогало смягчить атаки мошки, так это дёготь. Но, кажется, он не столько отпугивал её, сколько маскировал человека. Поэтому для всей северной летучей дряни аэрокосмогеологи готовили специальную термоядерную смесь: две части «Дэты» на одну часть дёгтя. Представляете, какими красавцами они возвращались через неделю летних полевых работ? А как пахли? Кстати, полевую одежду поэтому и не стирали: чтобы насквозь пропиталась ядерной смесью. И становится понятно, почему коренное население почти не моется: зимой холодно, а летом защитный слой смываешь. Весь этот летучий антураж существовал не только к полевым работам, но и к рыбалке, к охоте, к сбору ягод и грибов. Поэтому грибы на Севере никто не собирает, степенно расхаживая по лесу. Нет там такого удовольствия. Собирают на предельной скорости, чтобы набегающий поток успевал сдуть комара или мошку. А в общем… Всё бы ничего — живут же в таких условиях: ханты, манси, ненцы и ещё десяток-другой коренных народностей Сибири, Аляски и Канады, но встреча с мошкой может поставить человека на грань жизни и смерти… Укусы всей этой насекомой твари чреваты жёсткими аллергическими реакциями. Поймал такую реакцию и Шурка. К концу девяностых он уже несколько лет работал в Северной нефтяной и, слава богу, на полевые не ездил: только за грибами и крайне редко — за ягодой. Хуже каторги эта ягода! Особенно сбор клюквы. Ползаешь по болоту в болотных сапогах, под тобой колышется и хлюпает няша, руки сырые, задница сырая, колени сырые, если ветра нет и тепло — жрёт комар и мошка, если ветер — холодно до дрожи, сбор-то обычно проходит в конце сентября. Как-то братья всё на той же Тырель-Яхе полдня собирали клюкву по холодине, выпили для сугреву бутылку водки… и ни в одном глазу. Чуть не околели на том болоте. Поэтому Шурка говорил: «Не я эту ягоду сажал — не мне её и собирать!» А если отвечали: «Небось морсик клюквенный-то любишь», парировал: «Обойдусь!» — и шёл покупать ягоду на рынке. Ну так — про аллергию… Как-то летом Шурка со Славкой остались одни на хозяйствах. Жёны и дети разъехались по отпускам и каникулам в Самару, Москву и Воронеж. Славка пришёл к Шурке утром в воскресенье — уже в энцефалитке, сапогах — и предложил сходить на Кан-То за морошкой. Кан-То — большое озеро в полутора километрах от Северного, его название переводится как Лебяжье озеро. Когда-то там, наверное, и правда жили лебеди и ханты, но теперь на озере профилакторий, детский дом и пляж, на котором иногда летом купаются. На ближнем берегу — пляж, а на дальнем — болота. На болоте — морошка. Делать Шурке было нечего, и хоть морошка не входила в сферу его интересов, он решил брата поддержать. Надел полевую одежду, сапоги, взял рюкзак с чаем и бутербродами… и вдруг обнаружил, что в рюкзаке нет «Дэты»! А без «Дэты» в августе на Кан-То даже соваться нечего… У Славки её тоже не оказалось — он понадеялся на брата. Ничего, решили братья, по дороге в аптеке чего-нибудь прихватят. Аптека на полпути к озеру. Но нашей «Дэты» в ней не нашлось, а продавалась всякая импортная дрянь. Покрутив носом, они наконец выбрали аэрозоль «Москитол», который тогда и увидели в первый раз. (Только-только на Севере появились все эти заграничные новинки.) Ярослав тогда ещё всё восхитился: «О, Франция!», они оба помнили, как Золевский рассказывал про встречу с канадскими лесниками, у которых были французские репелленты: «Пшикнул спереди, пшикнул сзади — и ни одна зараза не-не подлетает». Вооружившись современным средством защиты от кусающих насекомых, они прямиком направились на Кан-То. Не доходя полкилометра, как положено по инструкции, распылили на себя облако вонючей гадости. Ещё через пять минут были на болоте. Славка принялся собирать редкую морошку — народу там уже прошло, как на демонстрации: посёлок-то рядом, а Шурка просто шарахался по кочкам. Между делом братья болтали о том, что если не обращать внимания на комаров и мошку, то гнус перестаёт жрать — была у них такая завиральная теория. — По-другому пахнет человек, наверное, — увлечённо рассуждал Шурка. — Надо только понять, как не обращать внимания, — и всё: репелленты станут не нужны! — Ага. Или изобрести маскирующий репеллент, — не отставал Славка, — на основе запаха «необращения внимания». Пургу они на пару могли нести долго… Потом вспомнили и о положительной стороне существования такого количества летучих насекомых на Севере. Видите ли, ими питается перелётная птица: и личинками, и взрослыми насекомыми. Утка, ныряя, клювом гроздьями счищает личинок мошки и комара с подводных растений. А гуси, сидя на гнезде, даже не сходят с него, если хотят покормиться, просто открывают клюв, и им в глотку набивается вся эта живность. Так что… не всем плохо… Братья гуляли уже час, когда Славка, с кряхтением разогнув спину, глянул на Шурку и, вдруг нахмурившись, встревоженно поинтересовался: — Ты чего? Шурка оглядел себя и пожал плечами: — А чего? — У тебя рожа вся раздулась. Шурка коснулся лица… Действительно, распухло. Он, конечно, чувствовал, что с лицом что-то не так, но особого значения не придавал. Ну, укусила пару раз мошка. Ну да, не действует на неё этот новый хвалёный репеллент — что он, на Севере первый год, что ли? — Та-а-а-ак… — Славка похлопал себя по карманам, диазолина с собой он тоже не взял, старший часто на полевые брал антигистамины, у самого проблемы. — Давай, брательник: дуй в посёлок. По пути заскочишь в аптеку… Попросишь… — Он замялся. — Они сами всё поймут. Давай бегом. Бе-гом! И Шурка побежал. По дороге у него начали опухать руки, ладони стали, как маленькие подушки. Но дышал он пока нормально. Пока. Долго ли? Хотя и так понятно: недолго. Перекроет кислород, и кирдык. В аптеку он ворвался — только дверь не вынес. Аптекарша всплеснула руками, запричитала и кинулась искать что-то на полках. Через минуту она скормила ему две таблетки, дав запить минеральной водой. Шурка таблетки проглотил, водой запил, заплатил и засобирался домой. Аптекарша хотела его оставить, но Шурка, сказавшись, что его ждут, ушёл. Дома он сразу завалился спать — «спучий» препарат попался. Когда через два часа вернулся Славка, Шурка уже был в норме — отёк сошёл. Старший поставил Шурку, покрутил, внимательно осматривая. Потом сгонял за бутылкой грузинского вина — Славка полюбил его ещё со времён службы в космических войсках. Братья выпили по стакану и, пока жевали зелень с сыром, решили, что зима на Севере — лучшее время. Хоть холодно, зато нет всей этой летучей твари. Рассказ шестой. Мёртвая река Работая в аэрокосмогеологии и занимаясь подповерхностной радиолокацией, братья исколесили не одну сотню километров болот и лесов Западной Сибири, не раз выступали на конференциях, и однажды их пригласили опробовать новый метод при поиске золота. Приглашение Ребровы приняли с энтузиазмом: интересно же поработать «на золото». Несмотря на перманентное бедственное положение с деньгами в Аэрокосмогеологии, средства изыскали и командировали братьев в горы приполярного Урала. Добирались Ребровы до золотоискательской партии длинным, кружным путём. Из Северного с тридцатью килограммами груза (локационная аппаратура: локатор, антенна, аккумуляторы, самописец; смена одежды, болотные сапоги, сухпай на три дня) братья вылетели в Салехард. Переночевали там в каком-то клоповнике — при аэропорте он числился гостиницей. А утром, едва успев на последний в сезоне «Метеор», — дело было в конце сентября — отправились вниз по Оби. Шесть часов плавания, и они в городе Берёзове, или, как сегодня называют этот посёлок, Берёзово. Город сей стоит на слиянии Сосьвы и Оби. Ребровы знали, что он знаменит «сосьвинской селёдкой», подававшейся к царскому столу, и ссыльными, которых некогда великая матушка Россия отправляла в эту глухомань за государственные злодеяния. Одним из таких ссыльных был, как помнится, друг и соратник Великого государя Петра Алексеевича, светлейший князь, первый губернатор Санкт-Петербурга, некогда всесильный временщик Александр Данилович Меньшиков. Были там и Миних, и Остерман, и другие персонажи. Сильно историческое место. Устроившись в «гостиницу», которая на поверку оказалась бывшей школой, Ребровы отправились в Берёзовский аэропорт за билетами, а по пути решили осмотреть достопримечательности. Но не на что там было смотреть. Ничего не осталось. Обыкновенный заброшенный сибирский посёлок. Главная достопримечательность — невероятно большие, прямо-таки огромные лайки, которые шастали от двора ко двору, сбивались в стаи, устраивали друг другу выволочки и при этом трогательно клянчили еду у всех встречных-поперечных. Создавалось впечатление, что их там никто не кормит, однако выглядели они вполне упитанными. Уже в аэропорту братья ближе познакомились с одним из таких «берёзовских аборигенов». Знакомство обошлось в три буфетские котлеты, полбуханки хлеба и банку кильки в томате. После чего пёс восхитительной белой расцветки, кое-где она пробивалась сквозь серо-коричневую берёзовскую грязь, стал их закадычным другом и решил лететь с ними хоть на край света. Взяв билеты и насилу отбившись от нового «приятеля», Ребровы вернулись в «гостиницу», где с изумлением обнаружили, что электричества нет ни в одной из ипостасей: ни света в лампочках — почитать, ни тока в розетках — вскипятить чаю. Философски рассудив, что, возможно, это и есть главная историческая достопримечательность ссыльного города, братья поели холодной тушёнки и завалились спать. А уже рано утром они были в аэропорту, загрузились в Ан–2, сделали Берёзову ручкой и вылетели в Саранпауль. Если Берёзово — захолустье, то Саранпауль — место ссылки для ссыльных из Берёзова. Посёлок буквально утопал в жидкой грязи, от которой спасали только деревянные настилы — «тротуары». По проезжей части ходили вездеходы, тракторы «Беларусь» и коровы. Последние, видимо, тоже были вездеходными: гуляли как хотели, где хотели — и по «тротуарам» в том числе, оставляя на них грязь и лепёшки. Расспросив прохожих, Ребровы добрались до центральной конторы золотоискательской геологической партии, получили документы на заселение в общежитие и были уведомлены, что завтра, в десять утра, вертолёт заберёт их в горы. Общежитие они нашли недалеко от центральной конторы, вселились в него, с радостью обнаружили электричество, центральное отопление, чистые кровати… и не обнаружили элементарных удобств. Удобства прятались «на дворе» в деревянном домике известной конструкции. Издержки невылупившейся цивилизации… Делать до завтра было нечего, и братья отправились прогуляться. Представляете, с каким изумлением они минут через десять стояли перед обычным деревенским домом, на дверях которого было написано: «Уральский музей кварца»! В такой-то глуши, в стороне от дорог — «Уральский музей кварца». Оказалось, что музей состоит при той же геологической экспедиции, и он — о чудо! — крупнейший в мире (представляете, в мире!) музей природного кварца! Смотрителем при нём был больной, простуженный, безумный геолог. И хоть сопли у него лились гужом, он провёл братьев по музею «от и до». Не-е-ет, это были не просторные прохладные залы с мраморным полом и прозрачными витражами, где экспонаты выставлены под стеклом и снабжены поясняющими надписями «это — то… а это — это, найдено тогда-то и там-то». Это были стеллажи… стеллажи… стеллажи… в пять-шесть ярусов, забитые пробами, сколами, кристаллами, россыпями. Смотритель бережно снимал каждый образец и объяснял… нет, не объяснял — распевал сагу о камнях. Кварцы, аметисты, турмалины, цирконы… Безумно красиво и безумно интересно. И поскольку Ребровы всё выслушивали с неподдельным вниманием, смотритель в какой-то момент вдруг замолчал, вперив в них красные слезящиеся глаза, высморкался в полотенце, произнёс: «Щас…» и скрылся за стеллажи. Вернулся он через минуту с газетным свёртком и со словами: «Вот! Сам нашёл! Никому не показываю» вручил его братьям. Славка аккуратно развернул газету, а там… Представьте у себя в ладонях аквариум. Вода кристальной чистоты, дно поросло коричневым трёхсантиметровым игольчатым переливающимся мхом, а поверхность выгнута, как линза, и от этого дно просматривается удивительно чисто и ярко. И всё — блестит, сверкает и переливается… Трёхкилограммовый скол пьезокварца, вот что это такое было. У братьев перехватило дыхание! Любовались они минут пять, потом Славка так же аккуратно завернул скол и вернул смотрителю. Тот не стал спрашивать: «Ну как?» — он и так всё понял по их лицам. В полном молчании Ребровы раскланялись и покинули музей. По дороге они продолжали молчать. Говорить было не о чем, они только что видели чудо, им только что было явлено доподлинное доказательство существования Господа Бога. На следующий день, в десять утра, братья уже сидели на ящиках возле вертодрома и дожидались «восьмёрки». И тут произошло замечательное событие. Со стороны аэропортовского магазина мимо них промчался огромный детина в телогрейке, ватных штанах, грязных сапогах и на ходу крикнул: «Вы какого хрена сидите?! Там водку без талонов дают!» Здесь уместно вспомнить, что действие происходило в самом начале девяностых. Антиалкогольный закон вроде бы уже отменили, но водки в свободной продаже ещё не было — только по талонам. А тут — такое! Славка, который до этого лежал, блаженно растянувшись на ящике с аппаратурой и курил, подскочил и бросился к магазину. На полпути он вдруг остановился, развернулся, побежал назад, показывая младшему в сторону гор. Шурка повернулся и увидел приближающийся вертолёт. Но когда Шурка снова посмотрел в сторону Славки, брат уже опять бежал к магазину и при этом махал рукой: мол, забрасывай, забрасывай — я сейчас! Вертолёт сел, дверь открылась, борттехник выпрыгнул и рванул к Шурке. «Геофизики?! Почему один?! Где второй?!» Перекрикивая рокот двигателей и свист лопастей, Шурка пытался объяснить, мол, сейчас второй… надо ему… отошёл — с минуты на минуту будет. Борттехник выматерился и стал помогать Шурке таскать и загружать манатки в вертолёт. Погрузив, он убежал куда-то на склад — попросили прихватить какие-то запчасти для золотоискателей. Ещё через пятнадцать минут всё было готово, а Славка не возвращался. Краем глаза, пока таскали, Шурка видел, как к магазину со всех сторон сбегаются мужики. Ситуация складывалась тревожная: ждать Славку скоро не приходилось, а вертолётчики, как известно, народ нетерпеливый и простоев не любят. Шурка стоял возле вертолёта и жестами показывал командиру (тот смотрел на него в зеркало заднего вида), мол, сейчас… сейчас… Командир раздражённо шевелил губами и грозно сверкал глазами. И тут в один миг Славка оказался рядом. Рукав у него был надорван, но вид брат имел лихой и задиристый, в руке он держал газетный свёрток, в котором легко угадывалась поллитровка — «чебурашка». Он заскочил в вертолёт, Шурка следом, борттехник захлопнул дверь… и геликоптер пошёл на взлёт. Старший весёлый, раскрасневшийся ощупывал полуоторванный рукав. Наклонившись к Шурке, сквозь шум винтов он проорал: «Чуть по морде не получил! Пообещали намыть, когда вернусь! Но хорошие мужики! Вертолёт в окно увидели — сразу без очереди пропустили. Хороший народ! — и, показав большой палец, добавил: — Вот такой!» Прекратив бесполезные попытки приделать рукав на место, он стал прятать бутылку в рюкзак. Через час вертолёт заходил меж горами на посадку к приисковому посёлку. Добрались… Прииск встретил их морозной солнечной свежестью. Конец сентября в горах приполярного Урала — поздняя осень. Перед посёлком, гремя перекатами и водоворотами, мчалась Хальмер-Ю. Выше по течению в неё вливался Пальник-Шор — его хорошо было видно по брызгам и радуге за каменистым плато. А со всех сторон поднимались Уральские горы. Они выгрузили на площадку вертодрома аппаратуру и рюкзаки. Вертолёт поднялся и ушёл отвозить запчасти, а со стороны посёлка к Ребровым скорым шагом спешил мужик. Оглядев братьев, их багаж и что-то про себя прикинув, он зло сплюнул и поинтересовался: «Жратву привезли?» Ребровы переглянулись, пожали плечами и ответили, что никто никаких распоряжений им не делал и ничего не передавал. Мужик ещё раз сплюнул, смерил презрительным взглядом и со словами: «Понаехало… кормить чем?» — развернулся и, насвистывая, пошёл в сторону посёлка. А братья сели на ящик с аппаратурой и закурили… Приехали, мать иху… Нас не ждали, а мы припёрлись! Договорилось, значит, руководство… етить-колотить. А со стороны посёлка мчалась, захлёбываясь в лае, свора местных партейных собак, они пропустили вертолёт и теперь навёрстывали упущенное. Доскакав до братьев, псы уселись кружком и, виляя хвостами, стали всем видом демонстрировать, что уж как они рады новому знакомству… уж как рады… а вот, кстати, чё-нить пожрать, мужики, вы привезли? И эти про то же… К вечеру, однако, недоразумения были улажены. Ребровы представились начальнику полевой партии. Их разместили в балок и поставили на довольствие. Потом Ребровы вместе с главным геологом выпили «трофейную» водку и наметили план предстоящей работы. Основной задачей им ставили обнаружить с помощью локации погребённые под галькой и песком коренные скальные породы в долине Хальмер-Ю. В глинистых отложениях над этими породами было большое содержание золота, настолько большое, что поисковой партии разрешили заниматься промышленной добычей. Редкий случай, надо сказать. Сама река возле посёлка неширокая — всего метров пятнадцать — была шумна и гремлива, настоящая горная река. Название — Хальмер-Ю — в переводе с языка коми означало «Мёртвая река». Шурку заинтересовало: действительно, в ней ничего не водится, но рабочие сказали, что буквально третьего дня в зимние ямы «скатился» хариус. Речка мелкая, зимой промерзает до дна, а потому осенью рыба уходит ниже по течению — где река шире и ямы под двадцать метров глубиной. Там даже таймень водится, но туда далеко. Обломилась Ребровым рыбалка. Впрочем, не впервой. И братья приступили к работе. Они уже отпахали три дня, отходили километров пятнадцать, вывели метров десять самописных лент, но ожидаемых результатов не получили. Ускользали золотосодержащие глины, не читались. Никак братьям не удавалось их подсечь. А само золото им показал главный геолог. На прииске, где работала драга, он надолбил в тазик кварцевой породы и за два часа, пока Ребровы рядом лоцировали, намыл из неё горсть золота. — Мужики! — окликнул он, когда братья с локатором проходили мимо. — Вы самородное золото видели? Интересно, откуда бы они его видели? — Пошли — покажу… И не только показал, но и ссыпал братьям в ладони. Золото оказалось тяжёлым. Несоразмерно объёму тяжёлым. На Хальмер-Ю оно не россыпное, а натёчное — не песок, а чешуйки. Но какая разница? Золото же! — А вы ту сторону реки не хотите посмотреть? — спросил геолог. И тогда родилась идея: пересечь с локатором всю долину реки поперёк. Перебраться на ту сторону, подняться в горы метров на четыреста — например, напротив посёлка — с включённым локатором спуститься к реке, перейти её вброд и отлоцировать даже посёлок. Может, тогда станет яснее подземная картина. Проход назначили на следующий день. А вечером повар, он с прилёта проникся к братьям неприязнью, накормил их остатками вчерашней солянки и обеспечил Ребровым бессонную ночь. Утро, несмотря на отличную погоду, ощущалось гадким и болезненным. Живот у Шурки не переставало крутить, голова, как чугунная, Славке было не лучше, но они решили не откладывать и, попив пустого чаю, вышли на маршрут. На первом этапе следовало пройти пару километров вниз по течению, до брода. Как обычно, за ними увязалась Белка — молодая белая лайка. Она с первого дня воспылала к братьям любовью и каждый день сопровождала их на маршрутах, за что вознаграждалась печеньем и конфетами, которые Ребровы брали с собой к чаю. Два километра — недалеко, но по камням, кустам и глине — вылилось часа в полтора. При этом пришлось ещё пару раз «присесть», причём делали они это втроём — похоже, Белка ужинала вчера тем же. Однако ближе к броду они почувствовали себя легче: то ли вышла вся дрянь, то ли оказали действие таблетки, которые всегда водились у Славки в походной аптечке, но переправлялись они уже без проблем. А на том берегу, в маленькой лагуне, Ребровы обнаружили небольшого хариуса и устроили на него охоту. Белка с лаем носилась по лагуне, поднимая тучу брызг, и больше мешалась, чем ловила. Закончилось предсказуемо: хариус, перепрыгнув узкий перешеек, ушёл в реку, и они остались ни с чем. Зато настроения прибавилось. А вокруг красота! До этого они ходили по северной — солнечной — стороне реки, и другая — теневая — выглядела сумрачной, непролазной чащей. Так оно и было, но теперь сквозь деревья южной стороны виднелась северная — солнечная, игравшая всеми красно-золотистыми оттенками осеннего леса. Они пошли в направлении посёлка, забирая в гору. Никогда до этого Шурка не мог себе представить, что можно совмещать подъём в гору и хождение по болотным кочкам. Но так было, это изумляло и выматывало одновременно. Славка бойко шёл впереди вместе с Белкой, а Шурка, гружённый аппаратурой, волокся сзади. До переправы аппаратуру нёс брат. Хитрый брат! Ох, хитрый, он знал, что на этой стороне будет труднее. Через час, когда они должны были подойти к начальной точке намеченного маршрута, их развеселила Белка. Взвизгнув, она с ходу рванула на гору. «Смотри, смотри! — закричал Славка. — Заяц!» Шурка увидел: метрах в пятнадцати, чуть выше, во всю прыть несётся крупный серо-белый косой, Белка его нагоняла, сказывалась разность длин лап на гористых участках. Мгновение — и… Но тут случилось непредвиденное: Белка резко сбавила темп, а через секунду и вовсе встала. Заяц понял, что им никто не интересуется, снизил скорость, вильнул в сторону и пропал среди камней. Белка, задумчиво постояв, заскулила и начала пристраиваться «присесть». Достала вчерашняя солянка! Вернулась Белка — словно побитая. Как же… промахнулась… живот подвело… От души насмеявшись, братья перекурили и обсудили, какие они все хреновые охотники, но виноваты, конечно, не они, а «собака-повар». Через десять минут Ребровы стояли в начале маршрута. Внизу, как на ладони, просматривался посёлок: игрушечные домики, маленький трактор, крохотные люди; речка серой лентой извивалась среди гор. Шурка включил аппаратуру и пошёл за братом. Славка отсчитывал шаги и расставлял пикеты зарубкой на небольших редких сосёнках. Двигались медленно, старались получить качественный материал. Через полчаса стояли уже у реки. Славка шаг за шагом, медленно стал в неё входить. Шурка остановился, поставив аппаратуру на паузу. Хоть шли медленно, он запыхался и теперь отдыхал, готовясь войти в реку. Всё это время Белка крутилась под ногами, а потом ввязалась в перебранку со своими собратьями, партейная свора уже поджидала локационную группу на поселковом берегу. Старший, сделав пять шагов, ухнул по пояс… — Ух! Мать!.. Резкий спад какой… Холодно! Не-е-е-е! Лоцировать не будем!.. — Славка стал возвращаться. — Дно скользкое. Утопим всё. Но переправимся здесь. Не обратно же… Он помог Шурке снять аппаратуру. — Сильно холодно? — От вида брата Шурку била крупная дрожь. — Зубы сводит. Жаль, водку выпили, переправились бы — погрелись. Ну что, брат, пошли? — И, взяв у Шурки антенну, он снова вошёл в реку. Через три шага, держа в поднятых руках аккумуляторы и локатор, за ним шагнул и Шурка. Старший в очередной раз ухнул со ступеньки и оказался по пояс в воде. У Шурки мурашки, как лошади, заскакали по телу. Но когда он сам ухнул, перехватило дыхание, и перед глазами поплыли фиолетовые круги. «Холодно» — не то слово. Ноги онемели сразу. А под ногами — скользкие камни; и течение — даже здесь, у берега, — уже набирало силу и скорость. — За мной, след в след! — повернувшись, крикнул Славка. — Да пошёл ты… Корчагин… — отбрехнулся Шурка. И тут он явственно услышал лай и оглянулся… Эта зараза, вместо того чтобы вернуться бережком в посёлок, решила форсировать речку с ними. Она уже перепрыгнула три камня и целилась на четвёртый, куда ей было точно не допрыгнуть. Да даже если бы и допрыгнула — дальше всё равно оставалось ещё метров десять сплошной воды. — Домой! Домой, дура! — заорал на неё Шурка. Но дура присела и прыгнула; задние лапы заскользили на камне, и она жопой начала сползать в воду. Только в этот момент до Белки дошло, что дальше дорога — только на тот свет: по такому течению ей не выплыть. Стараясь ступать аккуратно, удерживая равновесие, Шурка перехватил локатор, подобрался к камню и свободной рукой подтолкнул Белку. Та выбралась на камень всеми четырьмя лапами и завыла. — Что, сука! — заорал Шурка. — Как выбираться будешь?! Но Белка стояла и выла, нет, уже не выла — она звала, она плакала… Тем временем метрах в трёх от Шурки Славка решал, куда наступить дальше, там, где он стоял, было уже выше пояса, и течение бурунами охватывало его тело. Услышав шум, он повернулся: — Что! У вас! Там?! — через силу крикнул Славка. — Зараза! Сволочь! Куда её?! Я не ухвачу её! Слав! Она тяжёлая! — Щас! — прочитал по губам Шурка, и Славка стал медленно пробираться обратно. Когда до камня оставался всего один шаг, брат поскользнулся и ушёл под воду. «П… ц! — вспыхнуло у Шурки в голове. — Долоцировались!» Но Славка тут же выскочил и рывком подобрался к камню. Белка скулила. Свободной рукой старший зацепил собаку за загривок и с силой кинул себе на плечо. Постоял, выровнялся и медленно пошёл в сторону поселкового берега. Господи, как они выбрались на ту сторону? Как дошли? В голове плыло, мысли замёрзли, тело онемело. Шурка только хорошо запомнил, как на той стороне визжала и брехала стая партейных собак. Под шум и гам, под грохот реки они и вышли. Слава бросил Белку в сторону берега, ещё не доходя до кромки двух шагов. Та шлёпнулась, подскочила и тут же как ни в чём не бывало присоединилась к общему гвалту. — Всё! — с силой выдохнул Славка. — Выбрались! Старый я дурак… Должен же… Понесло… В балок… В балок — бегом! Всё снимай! А я печку… Аппаратуру не захлестнуло? — Ка-кажись, н-нет, — проклацал зубами Шурка и тяжёлой рысью заспешил в сторону балка. Через полчаса голые, закутавшись в одеяла, — сырую одежду развесили по всем гвоздям и верёвкам, которые только нашлись в балке, они сидели возле печки, а та гудела и завывала, как реактивная. Чайник закипал. — Обед пропустили, — жаловался Шурка, в животе у него жалобно урчало. — Вчерашнего ужина тебе мало? — засмеялся Славка и толкнул Шурку в бок. — Весь берег засрали… Щас чайник вскипит, тушёнку с луком разогреем — полезнее будет. Всё, Шур, будет ништяк! И тут в дверь скромно постучали. — Не занято! — отозвался Славка. Дверь отворилась, и в ней показался повар. — Здорово, мужики! А вы чего на завтрак не приходили? Изумлённый Славка ответил не сразу. От кого-кого было ожидать внимания к себе, только не от повара… — Да мы чаю с утра попили и пошли… Чтобы время не терять. — Ага… Вы это… В общем, давайте… Переодевайтесь и приходите на обед. Только быстро, не задерживайтесь! Вышел повар, уже не скромничая, громко хлопнув дверью. — Ни фига себе! — впечатлился Славка. — Давай, брательник, переодеваемся и пошли, пока этот хмырь не передумал… Через пять минут Ребровы сидели в столовой, а перед ними дымились тарелки с борщом, жрать хотелось неимоверно, и они сразу накинулись на еду. — Погоди, мужики… погоди, я сейчас закусь сварганю, — совсем решил доконать братьев своей добротой повар. — Выпить вам надо, а то окочуритесь… — Так кто ж против… — отложил ложку Шурка. — Только нечего… — Сейчас будет! — И повар скрылся в подсобке. Ребровы сидели обалдевшие, не понимающие, а здоровенный кошак, килограммов на восемь, щурил на них зелёные глаза с картофельных мешков. — Сторож, — заметил Шурка. Дверь подсобки хлопнула. — Ага, сторож… Стервец: целыми днями дрыхнет на мешках, а ночью мышами промышляет. — С этими словами повар бухнул на стол бутылку «Московской». — Щас, огурчики… Стаканы… — суетился он. И, расставив, сел напротив Ребровых. — А вы братаны, значит? — Он разлил водку по стаканам. — Ага, я Славка, а он Шурка. — Ну и я Сашок. Давай, за ваше здоровье! Подняли, чокнулись, выпили. — Ешьте, мужики, — сказал Сашок, зажёвывая огурцом, — ешьте. И братья набросились на еду. Когда Сашок наливал по второй, братья уже отмякли и согрелись. Приятное тепло от водки и горячего борща растекалось по телу. — Одного не могу понять, — продолжил пытать повар, — вы зачем в реку-то полезли? — Разобраться нужно с показаниями аппаратуры, — не стал вдаваться в подробности Славка. — Ага… Ну эт тоже понятно. — И, пожевав с минуту ус, повар наконец-то решился: — А собаку-то чё взялись вытаскивать? Шурка от неожиданности даже борщ перестал хлебать: — А чего её — бросить нужно было? Она же уже там, того… Не выплыть ей было! — Да понятно! Одно непонятно… — Он внимательно посмотрел на Славку. — Сам чуть-чуть не навернулся, я ж видел, а собаку вытащил! Зачем? А? — Ну как зачем?! — Славка тоже перестал жевать. — Живая она! Жить хотела! Понимаешь? Странный ты человек! ЖИТЬ! Вечером от главного геолога братья узнали, что Белка — собака повара. А ещё через день Шурка и Славка улетели в Саранпауль. На этом их приключение закончилось. Через два дня они уже были в Северном. Работу оформили, защитили и сдали. Неплохая вышла работа, даже хорошая — зацепили братья глины. Собирались съездить ещё, да так и не получилось… Много позже, сидя у Шурки дома, Славка, держа на коленях Шуркиного кота Василия и лаская его, рассуждал: — Реинкарнация… сансара… индуисты… буддисты… Все они говорят, плохо это! Обратно на землю — опять страдать… А я бы вернулся сюда. А то кто же тогда станет заботиться о брошенных кошках и собаках? — Он потрепал коту ухо. — А дети? А тётки? Нет, я обратно сюда попрошусь! Не нужна мне эта нирвана! Мне сюда надо! Интермедия. Кот Василий Будем гладить всех мурчащих, Тёплых, сонных, настоящих, Запуская руки в меховые животы. Переменчивы все вещи В странном мире человечьем, Постоянны мягкие, мурчащие коты. О. Пулатова, «Тёплые коты», группа Fleur Мир так устроен, что все люди делятся на кошатников и собачников. Шурка — кошатник. Кошки — его страсть. Он всегда любил этих своенравных мяукающих бестий, которые умеют притвориться белыми и пушистыми. А могут внезапно войти в образ «зверь-совсем-зверь», и тогда их зелёные (или жёлтые) глаза мечут искры, когти выпущены, шерсть вздыблена, а откуда-то изнутри раздаётся мерзкий, гнусавый вой. Но Шурку не проведёшь: он хорошо знает, как они беззащитны, и, как, несмотря на всю свою показушную храбрость, остро нуждаются в нашей любви, хотя и тщательно это скрывают. Они даже мяукать выучились для нас, для людей, в природе кошки общаются друг с другом совсем иначе (но это их кошачий секрет). Шурка с детства дружил с кошками. Во-первых, потому, что они жили в его дворе. Котята — которым, как всем молодым зверятам, интересно узнать, как устроен мир, и которые бесстрашно шли знакомиться с ребятишками. Бездомные взрослые коты и кошки, те не особо шли на контакт со страшной угрозой под названием «дети», но Шурка умел ладить и с ними. Во-вторых, в семь лет у него появился свой собственный кот — Васька. Серый, полосатый — камышовой окраски — он попал в Шуркин дом крохотным котёнком и прожил в нём полтора года. В детстве у Шурки непросто складывались отношения со сверстниками — рос он слабым, болезненным ребёнком — и Васька был его единственным другом. Пока оставался котёнком. Потом, когда вырос, он повадился ходить к кошкам по подвалам и подцепил лишай. Тогда эту заразу не лечили… Это была первая боль утраты. Вся семья поклялась, что больше никогда! Никогда! Ни одна кошачья лапа не переступит порог этого дома! Она и не переступила. Того дома. Время шло, Шурка вырос, выучился, женился, стал большим и самостоятельным, у них с Соней родился Влад. В далёком северном посёлке у младших Ребровых появился свой дом, и Шурка ещё не знал, что время той страшной клятвы уже истекло. Да и не распространялась та клятва на порог нового дома. В августе 91-го, как раз, когда в Москве бузили гэкачеписты, младшие Ребровы получили квартиру. Состояние её было, прямо скажем, аховое, и потребовалось множество вечеров, чтобы привести её в порядок. В один из таких актированных дней, когда Шурка возился с входным замком, меняя его, мимо прошёл сосед сверху. Ребров уже однажды видел его краем глаза и знал, кто это. Прошёл и прошёл, Шурка не стал отвлекаться. Но сосед вдруг вернулся. — Привет, — сказал он. — Привет, — коротко взглянув, кивнул Шурка и продолжил копаться во внутренностях замка. — Новенькие? Шурка вытер руку о штанину и подал соседу: — Шура. — Николай. — Сосед уверенно сжал руку. — Куришь? — Курю. Закурили. Несколько минут они молча изучали друг друга, и было заметно, что Николай хочет что-то спросить, но не знает, с чего начать. — Мы живём здесь… — он кивнул наверх, — над вами… Уже пять лет. — Угу… — Шурка тоже не знал, чего говорить. Они продолжили курить молча. Когда сигарета подошла к концу, Николай наконец решился: — А если бы ты выбирал, кого бы выбрал: кота или кошку? — Кота, — не моргнув глазом брякнул Шурка. Он же ни о чём таком не думал… Сосед молча затушил в банке сигарету и пошёл наверх. Шурка поглядел вслед, пожал плечами, ещё пару раз затянулся, тоже затушил окурок и продолжил ковыряться с замком. Николай вернулся минут через пять, хитро подмигнул и со словами: «Кота, значит…» — наклонился и выпустил из руки полуторамесячного чёрно-белого котёнка, подтолкнув его к Шурке. А потом стремительно развернулся и бегом через ступеньку ускакал к себе. — Э!.. Мы так не договаривались… — начал Шурка, но говорить было некому. Он вздохнул, поднял котёнка и посмотрел в его голубые кошенячьи глазки: — Привет, мелюзга! Что мне теперь с тобой делать? Котёнок, понятное дело, не ответил. Шурка ещё раз вздохнул и зашёл в квартиру. Вот и переступили лапы… Большой радости котёнок у Сони не вызвал. Странное дело. Котёнок же! Вот так, с неба! Ан нет — не вызвал… Более того, Шурке в ультимативной форме было предложено сдать животное обратно. Немедленно! Сию минуту! Так бы, наверное, и случилось, но Влад, ему шёл уже шестой, — заблокировал мамино решение. В деревяшке, которую они снимали, обитало полным-полно мышей, и Влад уже отлично знал, что те должны бояться кошек. Они уже от мышей однажды брали в аренду кошку Мусю у Бевзенко, и та с удовольствием давила серую навязчивую и беспардонную живность. Но Мусю пришлось вернуть. А пока Ребровы приводили в порядок новый дом, они продолжали жить в той гадкой съёмной мышино-тараканьей квартире. И котёнок, по мнению Влада, мог решить их проблемы. — Ладно, — через силу согласилась Соня. — Только спать он будет на кухне. С мышами! Так в доме Ребровых — сначала на съёмной, а потом уже и в новой квартире — поселился кот Василий. А как Шурке было его ещё называть? Он вообще оказался Шуркиным котом. Вся животина в доме обычно бывает чья-то, кошки и коты чаще хозяйкины, но Василий стал Шуркиным. А началось всё с той первой ночи, когда Василия (тогда ещё просто Ваську) сунули в зимнюю шапку и оставили на кухне. «Пусть мышей ловит!» — распорядилась Соня. Но мелкотёнку ночью стало страшно, и он расплакался писклявым кошенячьим мяуканьем. И Шурка, успокаивая его, в конце концов взял к себе под бок. Так — под боком, а потом в ногах — рос этот мелкий хулиган, составляя компанию Владу, как много лет назад составлял компанию Шурке тот, его детский Василий. Случались с Васькой, конечно, разные житейские неприятности. То он начинал заболевать какими-то грыжами, и приходилось делать операцию — которая чуть не закончилась сепсисом — Шурка сам колол пенициллин. То на втором году жизни кот в подвале подхватил лишай (снова подвал и снова лишай) — но в этот раз Шурка не сдался и, выдержав Василия два месяца на карантине (всё это время Шурка ночами спал на раскладушке в закрытой комнате вместе с котом), вылечил его. А ещё, как обычно бывает, в это же время у Ребровых до кучи завелась собака. Но коллёнок Джой в доме не прижился. Подхватив энтерит, он, к всеобщему горю, умер на седьмом месяце. Шурке тогда показалось, что кот сильно сдружился со щенком. Василий несколько дней после смерти лопоухого и длинноносого сидел у двери и ждал. Но, наверное, всё же Шурке казалось… Несколько раз Василия «женили». Выхолостить рука не поднималась. Наверное — зря. Не было бы всех этих вонючих меток, мучений этих, кошачьих томлений. Наконец, не было бы этой бесконечной беготни по подъездам и подвалам. Как бы там ни было, к пяти годам кот вырос, возмужал, стал упитанным красавцем с хорошо развитым «интеллектом» («болтал» без умолку) и с добрым, уживчивым характером. Был он, как положено коту, независим, но при этом оставался ласкушей, любил посидеть на коленях у гостей, проверяя их на политкорректное отношение к кошкам, и спал, конечно же, на кроватях: либо с Шуркой, либо с Владом (или, если ему хотелось уединения, в кресле). В общем, был Василий обыкновенным котом с обыкновенными кошачьими слабостями. Рыбу любил. Душу готов был продать за неё. Ценой в душу у Василия насчитывалось немного вещей: свежая щука, жареная утка, маринованные моховики (жили же на Севере), валерьянка и хлорокс! Да-да, хлорокс. Он любил, когда мыли пол с добавлением этого дезинфицирующего средства. Часами потом мог кататься по полу, вылизывая его. «Наркоман»… И, конечно же, он, как все коты, был охотником. Как-то январским утром к Ребровым в туалет через незакрытое отверстие вентиляции влетел воробей. Заснул, дурачок, в шахте вентиляции и упал во сне. В это время в туалете находилась Соня. Крик, который раздался оттуда, поднял бы мёртвого! Ну сами представьте, сидите вы это… а тут на вас падает воробей! На крик сбежался весь дом. А когда Василий увидел причину переполоха, с ним сделалось нехорошо. Или нет? Или хорошо? Или… Трудно определить, но мозг у него отключился точно. Пока Шурка ловил воробья, Влад держал Ваську за лапы и хвост. И хоть хвост и задние лапы у него были блокированы, он, извиваясь, полз на передних, пытаясь добраться до воробья. Шурке удалось поймать ненормальную птицу и выпустить её на улицу. Кот, вслед запрыгнув на форточку, проследил за полётом несостоявшейся добычи, грустно мяукнул… и целый день «не разговаривал» с Шуркой. Такую охоту батя испортил! Такую охоту… Но характер у Василия был отходчивый, добрый, и уже назавтра он снова любил своих домашних и делал всё, чтобы они об этом не забывали. А ещё Василий не терпел разлада в семье. Если это случалось, мог искусать любого, кто начинал повышать голос. Шурка смеялся и предлагал надеть коту голубую каску миротворца. Да всё было нормально в ребровской жизни с котом. Случались некоторые сложности с отпусками, но Шурка с Соней ездили отдыхать по очереди, чтобы Влад мог подольше пожить в нормальном лете. А один раз они путешествовали в Самару вместе с котом. Несколько раз оставляли его со Славкой или с друзьями. Беда случилась весной, в конце девяностых. Шурка тогда вернулся из Самары, а дома ему — всхлипывая и размазывая слёзы — сообщили, что несколько дней назад «этот дурак» по своей дурацкой привычке сбежал в подвал, и его до сих пор нет. Поначалу была надежда, что через недельку-другую он вернётся — раньше такое уже случалось. Но время шло, а кот не возвращался. Несколько раз Ребровы ходили в подвал на поиски: сначала Влад с друзьями, потом Шурка с Владом, но там им попадались другие коты, а раз они повстречали белую крысу, видать, тоже сбежала от хозяев. Но Васьки не было. Через месяц Ребровы смирились. Что-то в подвале случилось… И они убрали миску и горшок. Но тоска была смертная. А спустя полтора месяца, в обеденный перерыв — обедали в Северном по домам, — Соня вдруг притащила из подвала что-то дикое и страшное. Страшное потому, что худое и грязное, а дикое потому, что цеплялось за всё когтями и дико мяукало. — Вот! — отцепив «это» от себя, сказала Соня. — Еле дозвалась. Вижу, под лестницей копошится… Запрыгнуть не мог. — Василий?! — Шурка не поверил своим глазам. — Василий, это ты?! — Шур, ну а кто?! Это был он. Совсем плохой. Шурка сдуру пытался накормить его рыбой… но, слава богу, кота вырвало. Нельзя ему было есть! Не мог. И пить не мог. И общее состояние было ужасающее. Ребровы, обретя надежду, вновь стали прощаться с ней. За большие деньги Шурка привёз знаменитого ветеринара Ольгу — весь Северный, державший собак и котов, молился на неё. Ехать к пациенту она категорически отказывалась, уверяя, что никогда этого не делала, но Шурка мог быть убедительным. После осмотра Ольга покачала головой, животное такой степени истощённости она, опытный ветеринар, видела впервые. И началась битва за жизнь дурацкого кота. Дважды в день под кожу вводилась глюкоза по десять миллилитров, один раз — что-то печёночное внутримышечно. К диагнозу «истощение» Ольга прибавила «общее отравление»: не работали печень и почки. А кот уже почти не вставал… Его тошнило от слабости и отравы в крови. После инъекции глюкозы на время ему становилось лучше, но снова накатывала тошнота, и его рвало. Все эти дни, как бывало котёнком, он спал у Шурки под боком. Ребров сам укладывал его рядом. Сон у кота был тревожный, беспокойный, временами во сне он болезненно мяукал. Кот умирал… Шурка держал на его исхудавшем теле руку и всё пытался отогнать костлявую. А та всё бродила рядом и дышала могильным холодом… «Главное, чтобы сердце выдержало, — думал по ночам Шурка, гладя несчастного кота. — Главное сердце». Кризис пришёлся на третий день. Все уже ждали худшего, но Василий вдруг впервые помочился. (У него же ещё было и обезвоживание — где он всё это время пропадал?) Узнав, что почки заработали, Ольга назначила церукал: пора было запускать желудочно-кишечный тракт. Через день кот попробовал съесть первую чайную ложку детских мясных консервов. И получилось! А ещё через день он уже мог съедать полную банку этих консервов, а потом… А потом он с утра на весь день перебирался на кухню и лежал возле миски, боясь пропустить кормёжку. Но спал по-прежнему с Шуркой, хотя из-под бока перебрался к ногам. Вот тогда-то Ребровы его и взвесили. До побега Василий весил четыре с половиной килограмма, после полутора месяцев «прогулки» — два с половиной. Разовая потеря более тридцати процентов массы обычно заканчивается смертью. Кот потерял почти пятьдесят… Через месяц Василий оклемался, начал интенсивно вылизываться, обретая свой обычный вид франта с белой манишкой и носочками. Но тут случилась другая напасть. Обнаружилось, что у него перебиты два пальца на передней правой. Угодил-таки в подвале в капкан или мышеловку. Раздробленные косточки воспалялись и нагнаивались. Заговорили об ампутации больных пальцев. Вот беда… Но косточки постепенно вышли. Сильный организм справлялся сам. И в это время Шурка уехал в Москву в командировку. Командировка была короткая — всего пара дней — но Шурка что-то неудачно съел и вернулся с сильнейшим отравлением. Еле долетел. Когда он зашёл домой, Соня всплеснула руками и заохала. Видок у Реброва был ещё тот. Бледный… В поту… Глаза блестят… Он разделся, выпил три таблетки но-шпы и отключился, скрючившись на диване. Ночью Шурка проснулся оттого, что Василий лежал у него на груди и тарахтел, как трактор. Почувствовав, что хозяин не спит, кот поднялся и перешёл под бок, продолжая тарахтеть. Шурка попил воды и снова отключился. В следующий раз он проснулся в четыре утра и обнаружил кота на подушке в головах. Всю ночь Василий обходил Шурку по кругу, прикладывался то к одному, то к другому месту, не переставая при этом мурлыкать-тарахтеть. Лечил он Шурку. Хотите — верьте, хотите — нет. Лечил! И к утру Шурке полегчало. В тот день Ребров на работу не пошёл. И весь день кот не отходил от него. Ещё через день Шурка оклемался, и кот после ночных и дневных бессонных дежурств ушёл спать к себе в кресло. Потом у кота опять воспалилась лапа (вышли последние осколки) — и в этот раз Шурка сидел с ним… Прожил Василий долго — всё то время, пока Ребровы обретались на Севере. Под конец он стал скверно себя чувствовать — сказывался поход в подвал. Больные почки, больная печень… Но, когда Влад уже студентом в 2006-м приезжал на каникулы, кот находил в себе силы играть со своим самым большим другом, а по ночам снова спал у него в ногах. Потом его не стало. И теперь вся семья младших Ребровых поклялась… Никогда! Слышите? Никогда… Но дом снова поменялся. И как-то уже в новый подмосковный дом вошёл другой кот. На сей раз порог квартиры переступили породистые лапы вислоухого шотландца Феликса. «Без кота — жизнь не та!» Когти могут впиться в ногу, но нога, поверь, не сердце, Кошки так не ранят, как людишки иногда. Тёплый кот меня утешит, ляжет на больное место — И усну я, обнимая тёплого кота. О. Пулатова. «Тёплые коты» Рассказ седьмой. Собачий принцип Сейсморазведка — геофизический метод, с помощью которого можно заглянуть в подземные глубины километра на три-четыре и отыскать породы и структуры, связанные с нефтью или газом. Это если совсем по-дилетантски. Метод трудоёмкий. В нём задействована масса вездеходной и тракторной техники, буровых установок, высокотехнологичных сейсмических станций. А сейсморазведочная партия — это целый посёлок, человек пятьдесят-семьдесят, размещённых в паре десятков вагончиков, со своей инфраструктурой и со своей непростой жизнью. Есть ремонтная, есть дизельная, есть котельная, баня и, конечно, — столовая. Есть столовая — есть собаки! Обычно в партии живёт свора из пяти-семи собак, в основном лаек. Бывает трудно сказать, кому принадлежит конкретная собака, но все они как-то приписаны к вагончикам. Иногда их держат для охоты, реже — на шкуры, чаще они живут просто так, без цели. С утра и до ночи они безнадзорно гурьбуются, где им этого хочется. Территория работы у партии большая, и порой на профилях километрах в пятнадцати от базы можно встретить двух-трёх собак, которые куда-то бегут по только им известным делам. Как правило, собаки приветливы ко всем живущим в партии, чужаков же нещадно облаивают, но, если те остаются, быстро к ним привыкают. Так же поначалу были облаяны и братья Ребровы с Владом Зинчуком. (Влад — новый инженер в группе радиолокации: молодой специалист, недавний выпускник Рижского института инженеров гражданской авиации. Тогда, в 1992-м, ещё поддерживались какие-то отношения с Латвией.) Поселили космогеологов в «командирском» «двухкомнатном» вагончике начальника партии. Шурка с Владом заняли комнатку слева от прихожей, Славка — справа. В правой кроме Славкиной стояла «командирская» кровать, но начальник партии появлялся редко, занимаясь хозяйственными делами в Янгпуре и Северном, а потому комнатёнка эта была в полном Славкином распоряжении. Отапливался вагончик печкой почти такой же большой, как на Вынгаяхе, такой же бестолковой, с таким же зверским аппетитом. А ещё они на ней они готовили ужины. Можно было, конечно, кормиться в столовой… но Влад там сломал зуб, а Шурка получил расстройство желудка… Макароны с тушёнкой и не из французской кухни, но зато калорийное, а главное — безопасное. Поселились и начали работать. Днём на снегоходе лоцировали сейсмопрофили, вечерами обрабатывали полученные материалы, готовили ужин, ели, слушали радио и ложились спать, снова поднимались, снова работали… Такой незамысловатый быт. Партейная свора, для порядка облаяв приехавших аэрокосмогеологов, тут же с ними подружилась, пара банок тушёнки быстро уладила все вопросы. После этого большая часть собак причислила их к «своим», но молодая грациозная чёрная лайка стала выделять аэрокосмогеологов. Прибегала по утрам, сопровождала в поездках, вечерами приходила лизоблюдничать. Славка собак любил и относился к ним по-человечески, исходя из принципа «человек человеку — друг, товарищ, брат», и лайку баловал. Влад, глядя на это, ворчал: «Не х… р потакать скотине всякой». В принципе, Шурка с Владом соглашался: у него уже был свой небогатый опыт общения с собакой. Щенок колли поначалу был толстенький, забавный, плюшевый… как игрушка, они и называли его Джой — Весёлый. В доме все с ним возились, нянчились, только что в попу не целовали. Так продолжалось, пока щенку не исполнилось пять месяцев. К тому времени он из плюшевой игрушки превратился в мосластого подростка-хулигана, которой принялся терроризировать весь дом. Джоя стали бояться. И Шуркина жена, и сын. Только кот игнорировал его: он просто перешёл жить на другой высотный ярус. А Джой рос, набирался сил и начал пытаться устанавливать свои порядки. Чтобы угомонить хулигана, пришлось применить силу. Грубую физическую силу. К семи месяцам щенок точно знал, кто в доме хозяин, но, когда уже стал превращаться в умного взрослого пса, подцепил энтерит и сгорел за три дня. Жаль. Из того недолгого опыта Шурка вынес урок: собаку нужно держать в строгости — тогда и тебе, и ей будет комфортно. Собака — зверь стайный, ей нужен вожак. В противном случае она попытается сама занять его место. У Славки был свой, тоже невесёлый, опыт. За год до Джоя Шуркины племянники, Славка и Сашка, притащили в партию белого дворового щенка из овощного магазина. Он там с голодухи жрал капустные листья. Щенок оказался на редкость бестолковым — за что получил кличку Муму — но в партии прижился. Не стоило ему давать такую дурацкую кличку… «Как корабль назовёшь…» Хотя дело, конечно, не в ней, судьба у щенка оказалась незавидной. Весной он заболел чумкой, долго и мучительно болел, и Славка, а он негласно стал его хозяином, вынужден был отвезти щенка в ветеринарку и усыпить. Невозможно было смотреть на мучения пса… Переживали все страшно. А тут приходит эдакая «лапа», уже взрослая, уже сильная, уже красивая… И старший просто влюбился! Вообще Чернуха — так звали лайку — числилась собакой главного инженера. Но тот ею практически не интересовался. Иногда водил на охоту, откуда неизменно возвращался злой, «как собака», потому что «эта сука» опять утащила и сожрала подстреленного тетерева. После такой «охоты» он пару часов гонялся за лайкой по партии, мечтая ей напинать. Но догнать собаку по снегу невозможно, и он только матерился ей вслед. На том воспитательный процесс заканчивался. Славка же с Чернухой возился, как со своей. Не только давал ей вылизывать банки из-под тушёнки, но и каждый вечер, сидя на крыльце, разговаривал с ней, гладил, чесал брюхо. Даже стихи читал. Общался. Внимание уделял. А что ещё нужно собаке, тем более — женского пола? Она и отвечала: преданными и любящими взглядами, льстивыми подползаниями, трогательными повизгиваниями, могла бы говорить — в любви бы призналась… Идиллия прям! Но Славке этого было мало. В сейсмопартиях собакам вход в вагончики строго-настрого воспрещался. Даже подъём на крыльцо карался пинком тяжёлого унта. Славка же наперекор правилам решил приучать Чернуху к вагончику. И для начала стал зазывать её на крыльцо. Чернуха садилась на задние лапы, мела хвостом, прижимала уши, нервно взвизгивала, но не шла. Тогда Слава принялся её затаскивать. Чернуха упиралась всеми четырьмя лапами, делала вид «не дай бог…», вырывалась и убегала. Сильное было табу. Но однажды вечером Шурка, выйдя из вагончика, увидел картину: сидит брат на крыльце в обнимку с Чернухой и читает ей есенинское «Дай, Джек, на счастье лапу», а та облизывает ему лицо. Добился старший! Влад, выйдя покурить, только зло сплюнул. А Славка уже надумал выкупить Чернуху у главного и забрать домой. И тут случилась метель. Злая северная февральская метель. Минус двадцать пять, ветер — пятнадцать — двадцать, и за несущимся снегом не видно ни зги. Хороший хозяин собаку из дому не выпустит. Но партейные псы метели не боятся. Ложатся с подветренной стороны вагончиков — их заметает, и ветер становится им не страшен, а холод они и так прекрасно переносят. Но как только началась метель, Шуркин неуёмный братец со словами: «Молодая… Замёрзнет, дура…» — умчался искать Чернуху. Минут через пять он принёс её в вагончик и опустил рядом с печкой. Вид у Чернухи был обалдевший. Мало того, что её несли на руках, так ещё и в вагончик затащили! А как прибьют? Кто их знает, этих приезжих… Но никто не бил, от печки тянуло жаром, и только какой-то там Влад выкрикнул: «Слава, ну что ты делаешь?!» Но Слава «вожак», а поэтому — что там кричал какой-то Влад, никого не интересовало. И всё же, испытывая неловкость (а может, просто страх), Чернуха на всякий случай уселась у самой двери. Посидела-посидела… и осталась на ночь. А уже через три дня она сама по утрам вбегала в дверь, вставала на задние лапы и облизывала лицо благодетеля. А ещё через неделю дрыхла ночами возле самой печки, причём так близко, что только шерсть не дымилась. И случилось «щасте». Случилась «любоффь». Интересно было за ними наблюдать: собака лежала в комнате Славки на полу, а тот, слушая радио, разбирал полевые материалы. Время от времени он наклонялся, протягивал руку и трепал Чернуху по загривку. Та прижимала уши, громко стучала хвостом и старалась поймать Славкину руку языком. Сердце замирало, и слёзы умиления выступали на глазах… Мужики только плевались. А Слава уже сообщил семье, что везёт Чернуху домой… Но всё хорошее когда-нибудь кончается. И часто совсем нехорошо. Закон метафизики… Полоски зебры… Клавиши рояля… В тот день аэрокосмогеологи все втроём выехали на сейсмопрофиль к буровой бригаде. Надо было изучить: что они там такое бурят и что потом придётся лоцировать. Дверь в вагончик у сейсмы на замок не закрывают, только подпирают деревянной колодой от ветра. На ключ закрывали сейф, пряча в него одеколон и патроны — остальное никого не интересовало. Если кому что нужно по хозяйству — заходи, бери, только дверь подопри, чтобы тепло не выдуло и снега не намело. Наши герои тоже подпирали. Вернулись затемно, а дверь — распахнута. Со словами «ка-а-акому ка-а-азлу…» Славка шагнул в вагончик, щёлкнул выключателем и встал как вкопанный. Шурка с Владом ввалились следом и тоже замерли: на кровати Славки, на его спальнике, растянувшись, лежала Чернуха. Этого ей Слава не разрешал. Но это было ещё полбеды. Самое страшное произошло, когда Славка со словами: «Чернуха, да ты охренела?» протянул руку — эта сука обнажила великолепные белоснежные двухсантиметровые клыки и зарычала… На Славку! На благодетеля! И Влад не выдержал. С криком: «Пшла отсюда, дрянь!» — он пнул унтом под кровать и вышиб собаку из вагончика. Когда они вышли, её уже нигде не было видно. Больше Чернуха к командирскому вагончику не приходила. Славка пытался наладить с ней отношения, звал, но она лишь вяло виляла хвостом и убегала. Наверное, обиделась. Никак она не могла понять, почему? Ведь она всё делала правильно — согласно собачьим принципам! Почему же тогда всё так получилось?.. Через неделю началось резкое потепление, и аэрокосмогеологи съехали: работать по лужам стало невозможно. Интермедия. Волшебная сила искусства Весна в тот год оказалась ранней. В середине апреля сошёл весь снег, а на майские установилась сумасшедшая жара — аж плюс двадцать пять! — что для тех широт в это время года дело почти невозможное. Северная растительность удивляться не стала и решила рискнуть — зашевелилась, заколосилась, зацвела… Неожиданным потеплением решили воспользоваться и аэрокосмогеологи. Возле нового здания с южной стороны распростёрся небольшой огород — десять на пятьдесят. Если честно, был это никакой не огород, а захламлённая остатками строительного мусора ничейная земля. Но космогеологи провели субботник, вычистили её, засыпали торфом и сапропелем на штык лопаты, разрыхлили и перекопали, облагородили эту «терра нова», превратив ничейную землю в «партейный огород». Памятуя о горьком опыте коллективных хозяйств (в девяностые всё «советское» подвергалось жесточайшей критике), они не пошли по пути обобществления и разделили посевную площадь на всех желающих поровну. Получилось по двадцать пять квадратных метров «на брата». «На брата» для Ребровых было в буквальном смысле. Шурка, который сначала участвовал в дележе, в последний момент отказался от своей доли в пользу старшего, но тут же договорился, что примкнёт к тому в его сельскохозяйственной деятельности… если захочет. Молодой ещё был Шурка, шебутной: шёл ему всего тридцатый. В тот аномально тёплый майский выходной к Шурке в вычислительный центр заглянул старший и, как благородный идальго, предложил разделить сельский труд, а заодно и бутылку благородного вина, которую он держал в руке уже открытой. Славка надумал засадить доставшиеся ему квадратные метры культурными растениями. — Всё потом поровну! — поставил условие Шурка. — А как же! — согласился благородный брат и налил по стакану вина (на поверку благородное вино оказалась банальным молдавским хересом). Переодевшись и испив ещё по стакану креплёного, братья вооружились садовым инвентарём и пошли сажать всякую чепуху вроде укропа и петрушки с зелёным луком. Они же отдавали себе отчёт, что большего от северной земли ожидать не приходится. Земля там, даже облагороженная торфом, остаётся скудной, а лето — холодным. Отчасти выручало большое количество света — на Севере начиная с конца мая вовсю цветут белые ночи. Поэтому «зелёнка» и ещё раз «зелёнка»! Развив бурную деятельность на пятидесяти квадратных метрах, братья всё ещё раз перекопали, выпили, разрыхлили, выпили, разметили, выпили… Когда Ребровы приступили к посадке, они были уже порядком навеселе, а потому… пели! Братья вообще много и хорошо пели на голоса. Славка играл на семиструнной гитаре и пел профессионально поставленным первым голосом, Шурка подпевал вторым. Могли они запросто обходиться и без гитары… Как в этот раз. То не ветер ветку клонит, — выводили они, — Не дубравушка шумит, То моё сердечко стонет, Как осенний лист дрожит… Или ещё: Не жалею, не зову, не плачу, Всё пройдёт, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, Я не буду больше молодым. По воспоминаниям слушателей, к моменту окончания работ Ребровы исполнили весь свой обширный репертуар и даже начали заново. По свидетельству тех же слушателей, повторно они уже путали очерёдность куплетов — сказывалось количество бокалов благородного вина. (Вы же, наверное, подумали, что бутылка у старшего была всего одна? Эт вы плохо знаете Шуркиного брата!) Но, что характерно, качество песенного исполнения, не считая некоторой путаницы, не терялось. Годы спевки! Делянку они засеяли. Что посадили, Шурка помнил слабо, да и не в этом дело — погода уж больно была хороша! Была… Но Север не был бы Севером — про погоду выше уже писа́лось — к пятнадцатому мая ударили морозы до минус пяти, и даже десяти, и выпал снег. Потом-то, конечно, всё растаяло, но заморозок сделал своё чёрное дело, убив нежные, только что вылупившиеся листочки и прибив на корню всё, что попыталось вырасти. Глядя на эту разруху, братья горестно махнули рукой: не будет толку от их посадок, даже северная берёза стоит словно мёртвая, с чёрными листьями и не подаёт признаков жизни. Но полмесяца спустя природа отогрелась, ожила… и вновь заколосилась. Сильная штука — жизнь, трудно её добить окончательно. Однако огород Ребровых по-прежнему стоял мёртвым. С этим они и уехали в отпуска. Северные отпуска длинные: на человека приходилось до пятидесяти рабочих дней. И брались они в аэрокосмогеологии разом. Всё равно полевикам на Севере летом делать нечего. Болота оттаивали — ходить по ним невозможно, а мошка́, комар и слепень жрали всё теплокровное заживо. И в тот год младшие Ребровы вернулись домой только к сентябрю: Владу пора было в школу. Начало сентября на Севере — удивительное время. Я готов поспорить, что нет ничего более красивого, чем короткая северная осень. Как думаете, какого цвета бывает осина? Жёлтого? Красного? Оранжевого? Любого! Красного, жёлтого, оранжевого, зелёного, даже фиолетового. Осина — первая скрипка в квартете северной осени. Вторая — рябина. Что вытворяет рябина… Помните у Розенбаума? Ах, не вините меня в том, Что опоздал чуть-чуть: Гроздья рябины под окном Мне не дают никак уснуть… А берёзы в золотых листьях на фоне умопомрачительной синевы неба? А само небо с низкими кучевыми облаками? А болота! А изобилие грибов и ягод! А озёра, полные отъевшихся уток, жирующих окуней, щук и карасей… Ей-богу, брошу всё и уеду на Север! На неделю. Или даже на полторы. В сентябре. В начале. Но вернёмся к ребровскому огороду. К удивлению Шурки, огород выглядел вполне себе прилично. Укроп зонтиками поднялся чуть не в пояс, ниже стелилась ещё совсем зелёная петрушка, лук давно миновал все стадии «зелёнки» и завязался некрупными, но уверенными луковицами. Но более всего поражали воображение пять высоченных кустов неизвестной видовой принадлежности. Шурка ходил вокруг, чмокал, чесал затылок, пытаясь идентифицировать, и… не идентифицировал. Единственное, что они напоминали, — готовящиеся к цветению георгины. Но откуда они взяли георгины? Шурка даже представить себе не мог. И спросить не у кого. Славка ещё не вернулся, а народ в партии только пожимал плечами и разводил руками. У народа тоже на грядках что-то выросло. Но было всё хилым и болезненным, как и положено на Севере. Один ребровский участок выделялся неестественным здоровьем и упитанностью. Славка появился в середине сентября вместе с первыми заморозками. Заморозки сменила оттепель с затяжными осенними дождями, а ещё через неделю потянулись на юг клинья уток и гусей. Надвигалась полугодовая северная зима. В один из более-менее сухих дней старший переоделся в полевую форму, взял лопату, ведро и ушёл на огород. Тем временем Шурка сидел у себя в кабинете за компьютером и задумчиво перебирал: какие бы такие параметры фильтра установить, чтобы вытянуть сигналы: в безнадёжной борьбе между братьями и проводящей средой суглинков — суглинки пока побеждали. Он так увлёкся, что не заметил, как рядом вновь оказался Славка. — Мешок есть? — заговорщицки спросил брат. — Чего? — не понял Шурка — мозг отказывался переключаться. — Мешок! — Какой, нахрен, мешок? Для чего? — Для картошки! Увидев, что Шурка не включается, Славка махнул и, убегая, крикнул: — Одевайся, я мешок поищу! — Прикалываешься, да?! — крикнул уже в пустоту Шурка. Совсем не хотелось отвлекаться Шурке. Он только-только нащупал алгоритм, и тут на те! Но Славка взаправду был чем-то сильно взволнован, и младший, повздыхав и произнеся необходимое число нецензурных слов, пошёл переодеваться. Надо же посмотреть, чего там стряслось! В огороде Славка на корточках что-то собирал с земли. Младший подошёл ближе и с изумлением увидел россыпь крупной, величиной с кулак, белой картошки. Клубней двадцать, не меньше. — Видал? — поднял голову Славка. — В первом кусте было столько же! — Ни фига себе! Давай, я копну. — Копай! Шурка копнул. Результат был столь же ошеломляющий. Нет, Шурка, конечно, видел урожаи и получше — в родной Самаре картошка вырастает будь здоров. Но то средняя полоса, Поволжье — а тут Север! — Ничего не понимаю… — Шурка перебирал руками крупные белые клубни. — Я тоже! Собирай, я копну. С пяти кустов они собрали верных полмешка. При такой урожайности можно было смело выращивать картошку на Севере в промышленных масштабах. Братья притащили мешок в партию, и народ обалдел. Они тоже сажали, но результаты их были очень скромные. Мелкая, плюгавая, их картошка целиком шла на варку без предварительной чистки. Её так и ели — «в мундире»: замотаешься горох этот чистить… Начальник партии Нестор Полищук долго курил в задумчивости, разглядывая картошку, высыпанную на пол для просушки, а потом изрёк: — Ну, вы, братья, даёте!.. Слышишь, Колганов? — обратился он к Кольке, который сидел тут же рядом на корточках и тоже пускал дым. — Ты тоже бываешь… но таких результатов… — он покачал головой. — Э! Дык чё ж удивительного? — Колька поднялся. — Помнишь, как они пели? С такими песнями… да в таком исполнении… да в бессознательном состоянии… Они были, аки младенцы, безгрешны! Едины с природой. Да что там с природой! Со Вселенной! — Колганов выпятил нижнюю губу и развёл руками, потом развернулся и пошёл от Ребровых, но вдруг остановился, повернулся и, подняв палец вверх, добавил: — Волшебная сила искусства! Загадочная и непонятная… — Понял? — толкнул в бок старший младшего. — А ты: нажрались, нажрались… Волшебная сила! — Угу, — кивнул Шурка. — Главное, часто не повторять. А то быстро израсходуется. — И ушёл заниматься фильтрацией. Рассказ восьмой. Женщина в поле Послушай женщину — и сделай всё наоборот. Сказки «Тысяча и одна ночь» Женщина на корабле — к беде. Шуркина старшая сноха Инна в молодости была капитаном женского экипажа яхты, и она не верила ни в чёрта, ни в дьявола, ни в приметы и ни в какие поверья. Но Шурка был убеждён, что женщина на корабле, равно как и на полевых работах, — не к добру. Шурка не мужской шовинист, просто он глубоко убеждён, что мужчины и женщины — существа суть разные, а потому у каждого свои функции. Плавать по морям, воевать, шататься по тайге — прерогатива мужская. Мужики проще переживают стрессы, грязь, отсутствие горячей воды и нормальной пищи. А женщин нужно холить, лелеять, опекать и нежно любить. Нечего делать женщине на полевых работах. Не-че-го! Он так брату и сказал, когда тот зашёл к нему посоветоваться, брать Инну на полевые или нет. — С чего вдруг-то? — Дык, ягоду собирать. Сентябрь же… Для клюквы самое время… — А сам не можешь? В полях не всё время пашут, как проклятые, — в полях всегда есть время пособирать ягоду, половить рыбу. И аэрокосмогеологи себе в этом не отказывали. — Да я ей говорил… — Славка присел на соседний стул и заглянул Шурке в глаза, только что за руку не взял. — А она заладила! Отпуск взяла. Непременно хочет лететь с нами. Шурка отодвинулся. — «Непременно»… Я — категорически против! Нечего ей там делать! Сам знаешь, что всё пойдёт… к е… по матушке! Спустя четыре года работы Шурка уже мог позволить себе не соглашаться с братом. К этому времени он стал одним из главных специалистов в партии, опытным полевиком и ценным сотрудником, обеспечивающим цифровую обработку данных подповерхностной радиолокации и аэрофотосъёмки. И брат воспринимал Шурку уже по-другому. Не то что в начале. — А Влад и Эдик не возражают… — Славка решил зайти с козырей. На полевые работы планировалась бригада из четырёх человек — кроме братьев Ребровых должны были ехать Влад Зинчук и Эдуард Казаев — гляциолог («мерзлотник»), своеобразный в общении человек, никогда про него не знаешь, что он в следующий момент выкинет. — Слав, — Шурка видел, как брату трудно, — ты главный. Как решишь — так и будет. Моё мнение ты знаешь. Да и знал. Брат вздохнул… почесал бороду… — Тогда едет! Шурка решение предвидел и не удивился. Инна Олеговна — женщина упрямая, если чего решила, то от идеи своей не откажется. У них, в семье у старших, вообще непонятно — кто главный. Славка хорохорился, орал, стучал кулаком по столу, но делал то, что надумала Инна. Поговорка про голову и шею — это о них. — Едет — так едет. — Шурка хлопнул брата по плечу и пошёл собирать аппаратуру. Утром в понедельник бригада из четырёх аэрокосмогеологов плюс Инна Олеговна — вылетела на северный край Северо-Западного месторождения. Там в то время проводились изыскательские работы под автодорогу от Северо-Западного до Суторминского месторождения. Изыскиваемая трасса должна была разгрузить автомобильный поток через посёлок Холмы, где часто случались пробки. Вводили дорогу ускоренными темпами, и для этого к изыскательским бригадам из «СеверГИПРОнефти» «пристяжными» поставили аэрокосмогеологов с радиолокацией. Изыскания велись с апреля, и к сентябрю было готово порядка семи километров, причём шесть из них — сделаны, обработаны и сданы под непосредственным Шуркиным руководством. Славка всё лето просидел на Волге в отпуске. Старший мог себе такое позволить: есть же младший! Трасса проходила недалеко от внутрипромысловых дорог, теоретически к ней можно было добраться и на вездеходе, но партейная «газушка» (и вездеход у них имелся) застряла где-то на Сугмуте, а на уазике или даже на «шишиге» по болоту не проедешь. Забрасывали бригаду вертолётом. Перелёт получился недолгий: уже через полчаса Ми–8 заходил над болотом возле Иту-Яхи. Борттехник пригласил Славку в кабину — показать точку высадки. Ещё через пять минут борт завис над мерзлотным бугром, зацепившись двумя колёсами. Высадка! Двое на земле, двое на борту, космогеологи на раз-два-три выгрузили свои полтонны. Как обычно: две армейские палатки, печка, десять квадратных метров доски, спальники, пара зиловских аккумуляторов, комплект радиолокационной аппаратуры, мотобур со шнеками, ящики с едой, канистра с бензином, мотопила, топоры, пилы, одежда, Инна, брезентовый полог… Накрыли, легли — вертолёт раскрутил лопасти, оторвался и, накренившись в сторону свободную от леса, ушёл, набирая высоту. Прибыли. Достали сигареты, закурили. Эдик разглядывал болота и окрестности: — Где палатку ставить будем? Вопрос этот сейчас волновал всех. — Вон на той террасе. — Славка ткнул в сторону от реки. Терраса у Иту-Яхи в этом течении хороша — метров десять превышения, с высоченными соснами и кедрами. От мерзлотного бугра, на котором сидели аэрокосмогеологи, до неё метров двадцать болота. — Как скажешь… — буркнул Шурка, затушил сигарету, достал болотники и стал переобуваться. За час они перетаскали вещи. Ещё через час установили палатку, напилили дров, затопили печку и, обустроив место под спальники, принялись за обед. — Однако… — Влад дул на ложку, — за неделю-то мы от тушёнки обалдеем. — Обалдеем, — согласился Славка. — Надо сетку ставить. — В Иту-Яху?! — А куда? — В реку — плохо! — Эдуард задумчиво жевал. — В старицу бы… — Нет рядом старицы. Ты ж на снимке видел. Будем ставить в реку. Но согласен: хреново! — Славка огляделся. — Давайте так. Сегодня всё поставим. Обустроим. А завтра начнём работу. Вы как? Молча согласившись, все продолжили жевать. Инна Олеговна делала вид, что её это не касается. Шурка поглядывал на неё и злился. Будем теперь изображать из себя королевну?! К вечеру сетка стояла. Но пока с ней возились, стало ясно: рыбы не будет — сильное течение перекручивало сеть до спутанной верёвки. Оставалось уповать на то, что вдруг какая дурная рыбина залетит спросонок. Вдобавок обнаружилось, что нет второго ящика с продуктами — забыли! Провели ревизию еды. Получалось, если не шиковать, на неделю хватить должно — голодная смерть им не грозила точно. А ещё прихватили с собой ружьё, но патрон оказался один. Как у окруженцев! «А что я говорил… — злорадствовал про себя Шурка. — И это ещё цветочки…» Зато впервые выехали с рацией и теперь рассчитывали, что у них будет связь с партией. В день прилёта сеанс не оговаривали, поэтому радиостанцию разворачивать не стали: решили, займутся этим завтра утром. Ночь миновала без приключений. Утром после завтрака отработали первый сеанс связи. И всё вошло в привычное расписание. Братья лоцировали пятикилометровые плечи профиля. Влад с Эдуардом обуривали его и отбирали пробы грунта. Инна занималась ягодой и иногда готовила. Иногда — потому что готовить на буржуйке — дело непростое, нужна сноровка, которой у неё не было… Поэтому готовил в основном Славка. Обычно в полях приготовление пищи — вопрос очерёдности, но Славка обещал, что кухней заведовать будет Инна, и все, естественно, манкировали обязанностями. Славке просто ничего не оставалось, как взять готовку на себя. Паразиты, что поделаешь? А в остальном — всё, как в конце сентября. Утром холодно до заморозков, днём под солнцем отогревало. Комара не было, вялая мошка вылезала из торфа ближе к обеду. Грибы и ягода. Тепло и сухо. Но на четвёртый день начал накрапывать занудный дождик. Одежда стала постоянно сырой, настроение портилось, ходили злые, а тут даже выматериться нельзя… Ну как так?! Одно успокаивало: через пару дней их снимут с болота. Предварительно договаривались, что вертолёт заберёт бригаду в субботу в полдень, и на очередном вечернем сеансе связи Колганов это подтвердил. В ночь с пятницы на субботу мелкий дождик превратился в нормальный дождь. Сеанс утром не состоялся. В двенадцать вертолёт не прилетел. Не прилетел он и в два. Не прилетел и в четыре. Самое гадкое — все вещи, кроме палатки и печки, они уже перетаскали на болото, готовясь к эвакуации. В пять повторно попытались выйти на связь, и Полищук лично сообщил: вертолёта не будет. До понедельника! Оно, конечно, не впервой. И даже по такой погоде. И даже не по такой. Вещи перетаскали обратно в палатку. Печку не тушили. Забирайся в спальники и спи, дожидайся понедельника. Хуже, что заканчивалась еда. Ещё хуже: Инне Олеговне в понедельник на работу. И это самое плохое! Самое-пресамое. Хотя напрямую бригады вроде бы не касалось. За субботний вечер парни узнали всё об организации работ в аэрокосмогеологии… О своём руководстве… Много нового узнали о Славке. Нет ничего страшнее разгневанной женщины! Шурка попытался объяснить, что предупреждал о возможной задержке, но Славка вовремя вывел его с линии огня. В конце концов все, раздражённые и злые, легли спать. Наутро Шурка застал брата изучающим аэрофотоснимки. Инны не было. — Далеко собрался? — сквозь зевок из спальника поинтересовался младший. — Да вот, смотрю, как выбираться пешком. — Слава отложил в сторону один снимок и взял другой. — Хорошая мысль. Особенно когда кругом сплошь озёра. — Я проход нашёл. Вот, смотри. — Славка ткнул в снимок пальцем. — Думаю, мы тут пройдём. — «Мы» — это?.. — Это я и Инна. — Ха! Ну ты даёшь! — Шурка выбрался из спальника и начал одеваться. — У неё даже болотников нет. — Есть. — Славка посмотрел из-под очков на Шурку. — Я свои запасные прихватил. Шурка натянул сапоги и поднялся. — Ящик со жратвой, значит, забыли, патроны… А болотники для Инны Олеговны… В палатку вошла Инна: — А дождь всё идёт и идёт. — Она откинула капюшон и внимательно посмотрела сначала на Шурку, тот хмыкнул и отвернулся, потом на Славку. — Слава, ты решил, как мы пойдём? — Да! Через этот перешеек. — Славка показал снимок. — Давайте, что ли, завтракать, а то связь скоро. — Шурка похлопал по спальникам Влада и Эдика. — Э! Алё! Подъём, окруженцы! Завтракать будем однако… Новость о том, что старшие Ребровы отправляются пешком, никого не впечатлила. Эдуард было собрался с ними, но Славка цыкнул, и тот успокоился. После завтрака Шурка с Владом вышли на связь, но в воскресенье в партии никого не было, поэтому, сделав десяток вызовов и послушав хрипы и свисты эфира, они отключили аппаратуру. Славка тем временем собрал вещи. Через час они с Инной ушли. А ещё через полтора часа на посадочную площадку в болоте стал заходить Ми–8! — Этот… откуда?! — Влад лихорадочно натягивал фуфайку, не попадая в рукава. Вертолёт сел, из него выскочил мужик и большими скачками помчался к палатке. — Чего с-стоим?! — орал на бегу Золевский, это был он. — Да-давайте быстро! Собирайся — другого до-до… понедельника не будет! С Салехарда борт завернул! — Я не лечу! — пытаясь перекричать грохот двигателей, проорал Шурка. — Не лечу я! — По-почему?! — По-потому! Славка с Инной ушли! Пройдут? Неизвестно! Я остаюсь! На всякий случай! Здесь! — Шурка ткнул пальцем в землю. — И я! — кивнул Влад. — А я полечу! — вдруг сорвался за рюкзаком Эдик. — У меня ребёнок маленький… Нам… в больницу надо! Через пять минут Золевский и Казаев улетели. — В какую больницу ему надо? — переспросил Шурка Влада, когда стих гул вертолёта. — В детскую. Для детей… Жены-то дома нет… — Странный он… Ну? Что будем делать? — Спать! Что ещё делать во время дождя? Старшие Ребровы не вернулись. Вечером состоялся сеанс связи, на него вышел сам Славка и рассказал, как они выбрались на промыслы, как там поймали ремонтников скважин, на которых с самого начала и рассчитывали, и как те их отвезли до дороги в посёлок, оттуда они на попутке добрались в Северный. А ещё он сказал, что и в понедельник вертолёта тоже не будет… На ужин Влад и Шурка, решив сэкономить банку тушёнки, приготовили картошку с жёлтыми осенними маслятами, которых в пойме Иту-Яхи было «косой коси». Картошки наготовили много. Вкусно, но не сытно, особенно без хлеба. Его у них оставалось меньше половины буханки. Влад пытался испечь «хлеб» в консервной банке — муку они возили с собой всегда, на случай пожарить рыбу, — но получились какие-то пресные невкусные оладьи. К проблеме с едой добавилась ещё одна. Разбирая продуктовый ящик, обнаружили сырой блок сигарет — НЗ. Вспомнили, что в субботу, когда туда-сюда таскали вещи, это ящик уронили в лужу. Оставались две сухие пачки. Высушить сигареты надежды было мало, на улице дождь, разве только у печки. Ужинали в мрачном настроении. Потом выставили грязную посуду под дождь — пусть сама моется — и забились в спальники. Утром выпал первый снег. Дело к октябрю, скоро зима. Снег выпал, зато перестал лить дождь. К десяти выглянуло солнышко и растопило снег. Позавтракали вчерашней картошкой, вышли на связь, им ещё раз подтвердили — вертолёта не ждите. Чтобы чем-то себя занять, Шурка с Владом, разложив на просушку возле остывающей печки сигареты, придумали сходить на месторождение глины. К нему у парней был свой особый интерес: они вроде как его «открыли», и, как водится, совершенно случайно. Проводя летом контрольное бурение на пикетах и отбирая пробы, в одной из скважин «влетели» в глины, да в такие плотные, что насилу выкрутили шнеки. А на них с глубины трёх метров лентами лежала жирная голубая глина. Часть её собрали в контейнеры для проб, а Шурка взял комок себе. Просто так. Вечером он вылепил из глины кружку и положил в костёр. А наутро парни обнаружили образец первобытной гончарной продукции. Глина оказалась правильной! Теперь Влад и Шура решили взять «специальную пробу», которая, кстати говоря, по правилам должна быть не менее десяти килограммов. Нацепив на себя мотобур и шнеки к нему, они пошлёпали по болоту. До месторождения три километра. Погода потихоньку разведривалась. Даже оглушённая снегом мошка выбралась из торфа. К часу вышли на точку и принялись выбуривать пробы. Процедура заняла около двух часов. Закончив, они сложили пробы в рюкзак, перекусили хлебом с салом, покурили и пошлёпали обратно. Оно и туда идти было нелегко: мотобур почти двадцать килограммов, шнеки к нему плюс ремкомплект — пятнадцать. А теперь ещё десять килограммов проб. На двоих свыше сорока пяти. Они попробовали разделить поровну, но всё равно больше досталось Владу. Зинчук — малый крепкий, бывший хоккеист, мог взять и большее. Вот только ростом Влад не вышел — всего метр шестьдесят. А это ещё значит, что шаг от природы у него короткий. Когда топаешь налегке, удобно идти по болоту след в след. Но если перегружен сверх меры, самый лучший способ передвижения — так называемым своим шагом. То есть шагом своей длины. Вы ходили когда-нибудь по шпалам? Они уложены так, что шаг получается слишком короткий и идти по ним — сущая пытка. Поэтому через полчаса Шурка, не выдержав темпа, обогнал Зинчука. За следующие полчаса он ушёл от Влада метров на двести вперёд, и когда входил в лес, даже не видел напарника. Шёл Ребров размеренно, насвистывая какую-то бодрую песенку, настроение было хорошим, ещё бы пару банок тушёнки в картошку — и… Тут он услышал вертолёт! Ми–8, загребая винтами, приближался к базе — это Шурка вычислил сразу. На мгновение он встал, прислушался для верности, потом скинул груз и побежал. Но, выбежав на открытую местность, лишь увидел, как вертолёт слегка присел над базой, тут же поднялся и ушёл на север. Посылка! Шурка вернулся за рюкзаком со шнеками и пробами, нацепил и бойким шагом направился к базе. Через четверть часа он был возле палатки. Ещё через пять минут принёс с болота холщовый мешок, бережно придерживая его под дно. Весил мешок килограммов пять, что сильно обнадёживало. Шурка развёл потухший костёр, сел на бревно и принялся развязывать. Кто-то потрудился на совесть — Шурка развязал только зубами. В мешке обнаружились две буханки хлеба, пять банок тушёнки, две банки рисовой каши с мясом, лук, бутылка водки и… самое ценное — десять пачек «Примы»! Курево! Сухое! На радостях Шурка сгонял на речку за водой, повесил котелок над костром, развёл огонь в печке, поставил разогреваться остатки вчерашней картошки, включил радиоприёмник для бодрости, дождался, когда закипит вода, долил её в картошку, вывалил туда две банки тушёнки (о чём мечтал!), перемешал, заварил чай, закурил, блаженно откинулся и… И тут до него дошло! А чего Влада так долго нет? Шурка прикинул: по всем расчётам, Влад должен был прийти минут пятнадцать — двадцать назад. Мысли в голове стали мешаться, как шары в лотерейном барабане. Было там и «страшно оставаться одному», и «что случилось с Владом?», и «как же: водку прислали, а тут облом!». Тихо матерясь, Шурка снова надел болотные сапоги и побежал обратно на профиль. Влада нигде не было видно. Ребров остановился и прислушался. Его окружала могучая таёжная тишина, только где-то вдалеке трещала кедровка да настукивал одинокий дятел. — Влад! — закричал Шурка. — Вла-а-а-ад! Вла-а-адька!!! Тишина. Тайга тихо дышала безразличием… И Шурка запаниковал. Он заметался по профилю, пытаясь определить, был тут Влад или нет. Потом целенаправленно пошёл от базы. И чем дальше он отходил, тем более невероятные причины отсутствия Влада возникали у него в голове. И все они не нравились Реброву! Очень сильно не нравились… И тут он увидел бредущего, словно зомби, Влада. — Влад! — заорал Шурка и бросился к нему. Тот остановился, поднял взгляд на Шурку, скинул мотобур и повалился на бок. Шурка едва успел подхватить и принялся тормошить, пытаясь привести того в чувство. Очнулся Влад почти сразу. Шурка усадил его на бревно и достал сигареты. — …Ты убежал… — Влад разминал «Приму». — А я иду… Вижу — «вертушка»… Понял: посылку прислали. Я прибавил… В лес захожу… — Он прикурил сигарету, несколько раз затянулся и выдохнул. — Захожу… И тут… В общем, иду я по профилю, иду… А потом — раз! Нет профиля! Я забираю правее и минут через десять выхожу на то место, откуда заходил… Сел, покурил, отдохнул и опять… Иду, иду, считаю пикеты на профиле… А потом раз — и опять нет профиля! Представляешь? Снова забираю вправо. И снова на исходную точку! Когда я в третий раз вышел к тому же месту и увидел свои бычки, я… не поверишь — заплакал… Сижу, курю, плачу, руки трясутся, и тут слышу, ты кричишь: «Шура!» Так страшно! Я же хорошо ориентируюсь! А тут не могу выйти, и всё! Влад нервно затягивался и хлюпал носом. Шурка сидел рядом на корточках и уговаривал: — Ну всё. Всё. Сейчас придём… Водки выпьем, пожрём… Всё нормально. Вставай. Пошли. Давай мотобур. Влад поднялся, выбросил окурок, высморкался и вдруг зло выругался: — Сука Казаев! По дороге Владу стало совсем нехорошо: его начало знобить. Когда пришли, есть он отказался. Шурка насильно засунул в него две таблетки аспирина, влил полстакана водки и уложил в спальник, накрыв всем, что нашлось в палатке. Тот согрелся и засопел. Шурка налил себе полстакана, выпил и плотно поел. Посмотрел на часы — время было вечернего сеанса. Включил аппаратуру и вызвал партию. Партия откликнулась голосом Славки. Брат спрашивал, дошла ли посылка, и снова сообщил безрадостную весть: вертолёта и во вторник не будет. Не будет и в среду. Вообще непонятно, когда он будет. Обсудили вывод группы по болоту, но оставался открытым вопрос: что делать с барахлом? Полтонны на себе не попрёшь. В заключение Славка неожиданно выдал в эфир: — Извини, брат. Ты был прав: не надо было брать с собой Инну. «Да уж, — подумал Шурка, — весёленькое у нас вышло поле! Хотя она-то как раз тут и ни при чём». — Эдику привет передавай. Давай, до связи. — И Шурка, отжав тангету, отключил аппаратуру. Потом он сидел, курил и прикидывал: как же Влад так кружил? Выходило, что тот без очков — а Влад очкарик — пропускал в кустах поворотный пикет, после которого трасса круто забирала влево, и терял профиль. Прямо наваждение какое-то! Каждый за прошлую неделю раз по десять проходил этот поворот — и никто не плутал. Неловко всё получилось… Точно, без нечистой силы не обошлось… Часов в девять, уже потемну, проснулся Влад. Он выбрался из спальника сырой от пота, но уже не такой издёрганный. — Выпить есть? — хриплым голосом спросил он. — Да, вон там, ещё больше полбутылки. — Шурка сидел на полене и выстругивал из щепки какую-то ерундовину. — Ты ел? Шурка кивнул. — Со мной выпьешь? — Выпью. Влад налил в кружки, они чокнулись и выпили. Влад накинулся на картошку с тушёнкой, а Шурка занюхал хлебом. — Нищефо не пофимаю… — начал с набитым ртом Влад, но махнул рукой и продолжил есть. — Ничего я не понимаю! — повторил он, когда прожевал и долил остатки из бутылки. — И не понимай, — чокнулся Шурка и закинул в горло огненную воду. Потом они долго сидели возле палатки и курили. А над ними в ночном небе волнами, по нескольку стай за раз, летели и перекликались гуси. — Завтра будет снег, — уверенно сказал Шурка. — А послезавтра наступит зима, — добавил Влад. — Ага, болота замёрзнут, и нас вывезут на уазике. — Хрен там — Гришка сюда не доедет. — Ладно. — Шурка затянулся ещё разок, сплюнул, загасил окурок и кинул его в потухающий костёр. — Пошли спать. На следующее утро Шурка проснулся от далёкого крика. — Влад! Шура-а-а! — кричал кто-то. «Это я ещё не проснулся, это мне снится… — грезил Шурка, — наорался…» — Вла-а-ад! Зинчу-у-ук! Ребро-о-ов! На этот раз крик был ближе. Шурка выбрался из спальника, наспех оделся, выполз из палатки и ослеп. Снег. Солнце и снег. — Вла-а-а-ад! — совсем рядом послышался крик Гришки Бевзенко. — О-го-го-о-о! — отозвался Шурка, часто моргая, зрение быстро возвращалось. На поляну вышел Гришка. — Здорово. — Он протянул левую руку, в правой у него было ружьё. — А ты, мужик, сюда случайно забрёл, ага? — пошутил Шурка. — Ага… Гусь же пошёл — небось слышали? — Слышали-слышали, — отозвался выползающий из палатки Влад. — А ты чего один? — Почему один? С Санычем. Он вчера извёл всех. Достал меня — чуть не ночью заставил ехать. На поляну выбрался запыхавшийся Славка. — Как вы тут?.. — Нормально. Водки вчера выпили. Картошки с тушёнкой нажрались… и дрыхнем, как пожарники. — Эт-т вы молодцы! — Славка заулыбался, а потом, наклонившись к брату, негромко добавил: — Мне такая хрень предыдущей ночью снилась… Ты же знаешь… сны наши — собирался уже пешком бежать сюда. А тут ещё снег… — Да нормально всё, Слав… Мы за глиной ходили. — Делать вам нечего, — закуривая и садясь возле костровища, заметил Гришка, — вот и ходите… — А есть чего делать-то? — Влад подкурил от Гришкиной сигареты. — У нас дров столько нет, чтобы сидеть всё время в палатке… Что теперь делать будем? А? — Эвакуировать вас будем… И все задумались, как будут эвакуировать. — А вещи? — хватился Зинчук. — Аппаратуру заберём. Остальное сложим на болоте — при случае вывезем вертолётом. — А потырят… — А тогда сиди тут и охраняй! — Гришка щелчком послал бычок в костровище. За пару часов они позавтракали и провели консервацию базы. Ещё через четыре часа, пройдя через перешеек двух озёр (на одном отдыхала стая лебедей), они с аппаратурой и пробами вышли к внутрипромысловой дороге, на которой стоял их родной уазик. В партию приехали уже затемно. Эдик, накрывая стол, суетился и «вилял хвостом», как нашкодивший пёс. Парни выпили, закусили и пошли собираться домой. — Клюкву! — вдруг хватился Шурка. — Клюкву ты не взял с собой! — Да пошла она… — зло прошипел брат и добавил непечатное ругательство. Только через три недели, уже по снегу, Влад слетал и забрал вещи. Летал один, на Ми–2, и забрал лишь самое ценное: спальники, палатку, мотопилу и мотобур. Остальное пришлось оставить на болоте. Так закончили свою жизнь видавшие виды и прошедшие все поля зиловские аккумуляторы. Слишком они были тяжёлые для небольшой стрекозы — «двойки»… А дорогу так и не построили. То ли она сразу никому была не нужна. То ли передумали строить, решив, что обойдётся она дороже, чем предполагалось. В общем, всё забросили. А вот глина действительно оказалась хороша! На этом месте потом устроили карьер под Северный кирпичный завод — была такая блажь в конце века: иметь в посёлке свой кирпич. Из того кирпича потом построили в посёлке церковь. Интермедия. «С чего начинается Родина…» По небу тучи бегают, дождями сумрак сжат, Под старою телегою рабочие лежат. И слышит шёпот гордый вода и под и над: «Через четыре года здесь будет город-сад!» В.В. Маяковский Как-то уже в бытность начальником отдела в Северной нефтяной компании, Шурка — к тому времени целый «Александр Александрович» — на первое апреля придумал разыграть коллектив. Пришёл на работу и объявил: — У посёлка в овощехранилище пропадает картошка! Посёлку нужна наша помощь. — В кабинете повисла тишина. Десять пар глаз напряжённо всматривались в начальника, пытаясь разгадать, как же они сейчас начнут помогать посёлку? — Администрация компании, — продолжил Шурка, мерно расхаживая вдоль столов, — предложила выделить по одному человеку от пяти сотрудников для оказания помощи посёлку… — Шурка сделал паузу. Слышно было, как за закрытой дверью в серверной гудят вентиляторы. — Все помнят, как на овощебазе перебирать картошку? — строгим голосом поинтересовался он. Основной коллектив тридцати-сорока лет от роду забубнил: «Конечно, помнят… неужели опять?!» Молодёжь — Максим (молодой специалист, выпускник Тюменского госуниверситета) и Майечка (восемнадцатилетняя балда, красавица-блондинка с пышным бюстом) — стояла и непонимающе хлопала глазами. Что такое перебирать картошку в овощехранилище — ей даже в кошмарном сне не снилось. — Я вижу, некоторые в нашем коллективе не помнят, а точнее — не знают, что такое овощехранилище, — развивал тему Шурка. — Предлагаю послать на спасение картошки двух наших самых молодых, не побоюсь сказать, лучших сотрудников. Есть другие предложения? Коллектив быстро смекнул, что крайних нашли, согласился и стал расходиться по местам. Майечка и Максим стояли в нерешительности — было видно, что, если их не взять в оборот, могут и взбрыкнуть. — Чего стоим? — прищурив глаза, тоном следователя поинтересовался Ребров. — Даю час на сборы. Сейчас девять. Ровно в десять быть здесь — за вами придёт автобус. Бего-о-ом арш! Молодые нехотя побрели одеваться, что-то бурча про глупость и нелепость. Их, настоящих, всамделишных инженеров, посылать перебирать картошку?! Но Шурка вслед крикнул: — Работать до трёх — потом, не заходя, домой… И картошки можно будет набрать… И молодые, совсем успокоившись, ускакали по домам переодеваться. Пока они ходили, Ребров довёл до коллектива истинную суть вопроса и поздравил с праздником. Через час Максим и Майечка явились в энцефалитках, сапогах, куртках, с рюкзаками и сумками. Пока бегали, они переваривали смысл произошедшего, пробовали его на вкус — и нашли, что ничего он так… смысл-то… интересный на вкус. Они всё продумали и приготовились, и когда Шурка их поздравил с первым апреля, выражение лиц у молодёжи было, как в немой сцене «Ревизора». До конца ещё не осознав, что их разыграли, Майечка обиженно надула губы: — Мы чё, не поедем, чё ли? А Максим и вовсе расстроился: — А мне мамка велела десять килограммов картошки принести. Где же я её теперь возьму? Коллектив веселился от души. А были времена, когда это не казалось смешным. Совсем. * * * После окончания школы Шурка, как ему было предначертано свыше, поступил в авиационный институт. Поступить туда — престижно, поступить — нелегко, но чтобы стать настоящим студентом, просто «поступить» — недостаточно. Нужно ещё пройти «картошку». С точки зрения эффективности, уборка картошки руками студентов — к сельскому хозяйству конца двадцатого века никакого отношения не имела. Дурацкий труд в неприемлемых (для цивилизованных людей) условиях. Но таилось в этом действе нечто магическое… Некая инициация, если хотите. Как в африканских племенах. Только после «картошки» ты мог называть себя настоящим студентом. И «картошку» нужно было пройти с честью. До «картошки» ты никто, до «картошки» ты — абитура! Шуркину абитуру через неделю после начала занятий загрузили в автобусы и повезли в совхоз «Коммунар». Четыре часа в пути — и их выгрузили в студенческом трудовом лагере «Комсомолец». Лагерь — он и есть лагерь, хоть пионерский, хоть исправительный: два барака на десяток комнат с отдельными входами. В комнатах двадцать двухъярусных кроватей с казёнными матрасами, одеялами и подушками. Окна затянуты полиэтиленовой плёнкой. Под подоконниками — непонятные холодные батареи. В каждой комнате селили по две учебные группы — с делением на мальчиков и девочек. С трёх факультетов — третьего, пятого и шестого (в авиационных институтах факультеты номерные) — набралось около пяти сотен. Приблизительно поровну девчонок и мальчишек. Шуркин, пятый, факультет, радиотехнический, — смешанный, девушек примерно четверть; третий — факультет эксплуатации летательных аппаратов — мужская епархия; а шестой — факультет прикладной математики и автоматизированных систем управления — был «женским монастырём». Странное дело, математика и автоматизация не являются традиционно женскими занятиями, но в авиационном так сложилось, что изначально мужской шестой факультет, каким он являлся при Шуркином среднем брате, превратился в девчачье царство буквально за пять-семь лет. Парадокс! И мальчики на этом факультете стали большой редкостью, и были они, мягко говоря, созданиями странными — нет-нет, с ориентацией у них всё нормально («никакой») — созданиями тепличными, и на «картошку» таких, от греха, никто не посылал. Такой прибыл рабочий коллектив. Следует упомянуть бригадиров (студентов четвёртого курса, проверенных бойцов стройотрядов) и администрацию — офицеров военной кафедры. День начинался в 6.30. Продрав глаза, абитура брела к умывальникам с ледяной водой и к деревянным туалетам на десять очков (или «очок»?). В качестве туалетной бумаги по традиции тех времён использовались газеты. С одной стороны, газеты были органами КПСС, ВЛКСМ, ВЦСПС (органами руководящих в стране организаций), с другой — их нещадно использовали в качестве обёрточной и подстилочной бумаги. Что ещё страшнее — о ужас! — в качестве подтирочного материала (страшно, конечно, для здоровья подрастающего поколения). Посещение отхожего места было коллективным. Народ молодой, задорный — даже там развлекался как мог. Например, вырывали анонсы и заголовки статей и развешивали на стены. Казалось бы, совершенно бессмысленное занятие, но в нём проявлялся смысл, если к подписи представить некую неприличную картинку с двумя мужчинами, например… э-э-э-э… да всё равно, какую, и тогда заголовки типа: «Не снижаем производственного темпа!» или «Встреча командного состава стран НАТО», или «Обычная жизнь рабочих капиталистических стран» — обретали новый, комичный смысл. Не смешно? Это вам сегодня не смешно, а тогда, в Советском Союзе, был такой накал гетеросексуальных отношений, что все ржали, как ненормальные. Конечно, это КГБ всех заставляло… В 7.00 — ежедневное утреннее построение: абитуру погруппно строили на плацу между бараками. Начальник лагеря — полковник — принимал доклады бригадиров об общем состоянии трудового коллектива: столько-то человек в наличии, столько-то здоровых, столько-то больных. Получали разнарядку на день. Десять минут на совещание и… наконец — долгожданный завтрак. Кормили однообразно: картошка, картошка… und картошка… Что собирали, то и ели. Нужно отдать должное: картошка была с мясом, но говядина — от старой коровы: с жёлтым жиром, с жилами, жёсткая. Как раз для молодых зубов. К картошке с мясом давали деревенский белый хлеб — свежий и вкусный. На третье — вечный чай из больших алюминиевых чайников. Про чай врали, что с бромом. А как же? Всем же понятно, как-то надо бороться с молодой гиперсексуальностью. Только ни хрена никто в это не верил, потому что не помогал этот бром! Даже если его сыпали… После завтрака — снова построение, и колонной по четыре к месту работы. Пока шли, балагурили и выпендривались, распуская перед девчонками хвосты. Было весело и задорно. До полей, а располагались они километрах в двух-трёх от лагеря, топали минут тридцать-сорок. Поля огромные — по нескольку километров в длину и ширину; на них рядами через полметра тянулись грядки. Вначале, пока стояла сухая и тёплая погода, — бывают такие дни в первых числах сентября в средней полосе — картошку копали маципурами, полукомбайнами, которые таскали тракторами «Беларусь». Маципуры подрезали, переворачивали и перетряхивали грунт с кустами картошки, клубни оказывались на поверхности. А дальше… А дальше в бой вступала абитура. Кто на корточках, кто на коленях, кто кверху одним местом — шли вдоль бесконечной грядки и собирали картошку в вёдра. Вёдра опорожняли в мешки, их ставили кучками по пять-шесть через равные промежутки. Заполненные мешки собирали бригады грузчиков, которые разъезжали на бортовых ЗИЛах. В грузчики брали исключительно с третьего факультета. Свобода перемещения, возможность выехать в село, купить сигареты и карамельки — делало этих парней в некотором смысле элитой, эдаким «не совсем говном»… среди «полного». Они это чувствовали и борзели. Если мешки ставились слишком часто и не собирались в кучу, грузчики их могли запросто перевернуть. Тогда снова приходилось собирать мешки и стаскивать в большую кучу. Но если сборщики находили тару побольше, для гадов с третьего факультета готовились подарки: «смерть грузчикам» — мешки по семь-восемь вёдер. Месть — она сладка… Монотонно с утра и до обеда абитура собирала картошку. В час дня всех вели в лагерь на обед. Опять кормили картошкой с мясом, поили «чаем с бромом», а в половине третьего — снова в поле, пока не начинало темнеть. К закату народ приводили в лагерь на вечернее построение. Бригадиры докладывали: сколько каждая группа собрала картошки, сколько вывезено; там же формировали задание на завтра. И — ужин! После ужина — дискотека! Каждый день. Обязательно. Разминка для позвоночников. А никто и не сопротивлялся, тем более акустика была приличная — всё же в лагере жили студенты (будущие студенты) радиотехнического факультета, а они всегда трепетно относились к качеству звучания магнитофонных записей. Мальчишки и девчонки резвились на плацу под ритмы «Бони М», «Арабесок», «Эрапшен». И конечно, танцевали медляки. У Шурки в колхозе была девушка. Так, ничего особенного, просто симпатия… Они даже не целовались — не умели. Танцевали, вместе ходили на работу, иногда, где-нибудь в более тёмном месте, немножко обжимались — Шурка касался женской груди и… — и всё! Стояли суровые времена. Секса в стране не было. Впрочем, некоторые девушки и юноши развлекались по полной. Но то были парни с третьего и девушки с шестого, а детям с пятого оставалось только завидовать более смелым сверстникам. Кабы курсе на третьем… Но авиационный возил только абитуру! На дискотеке танцевали, общались, а натанцевавшись, шли в свои комнаты: там играли в шахматы, травили анекдоты. В Шуркиной группе был парень из Благовещенска — Виталик Фёдоров (как его в Самару занесло — загадка!) — у него имелась специальная записная книжка с анекдотами. Многие Шурка помнит до сих пор, а некоторые смешны и понятны сегодня. Например: «Как зовут собаку Рейгана? — Рональд!» Про любого американского президента актуально. «Дональд!» Виталий, Робин Мальцов, Женька Скосырев, Альберт Румер устраивали гитарные концерты. Куда же студенту без гитары? Студенту без гитары никак нельзя… И, конечно, ходили к девчонкам. С гитарами и анекдотами. И девчонки приходили — на гитары и анекдоты. Два часа вольной жизни. Два часа веселья и развлечений. В десять музыку выключали, давали полчаса на туалет — и отбой. На сон грядущий Виталий запускал пяток анекдотов, но многие, намаявшись за день, отрубались, не дослушав. Серое застиранное бельё на двухъярусных кроватях никого не волновало, всё равно спали одетыми — холодно. Изо дня в день тянулась такая жизнь. Некоторые её не выдерживали и бежали из лагеря, написав письмо домой. Сердобольные мамы доставали справки и вывозили «счастливчиков» из лагеря. Тех, кто уезжал, презирали и ненавидели лютой ненавистью. А как вы думали? Предатели же! Из Шуркиной группы уехал один, потом письмо прислал: «Как вы трудитесь на благо Родины?» Издевался! Письмо зачитывали вслух и клялись никогда не подавать руки. И правда — ему долго пришлось доказывать, что он нормальный парень и уехал по ошибке. Возможно, это действительно была ошибка. Потом они все стали большими друзьями. Но тогда ему мама сделала справку о бронхите, и он свалил. На тот момент — стояла вторая половина сентября — зарядили бесконечные холодные осенние дожди, и как минимум половину коллектива по утрам нещадно бил кашель. Но больше никто не уехал! Никто! Уж лучше кашель… Дожди… Холодные осенние бесконечные дожди. Сыростью пропитывалось всё. Матрасы, подушки, одеяла, бельё. Даже хлеб и соль в столовой. Всё! Куртки не успевали просыхать. Ребят пытались водить на поля пешком, но по просёлочной дороге ходить было невозможно, на сапоги наматывались огромные комья липкой грязи, и не хватало сил стащить ногу. Тогда их стали возить на автобусах в объезд, по шоссейной дороге, но выходных и актированных дней всё равно не вводили. Каждый день в 8.30 абитура отправлялась собирать проклятущую картошку. А потом встали маципуры, не могли больше переворачивать сырую землю, и абитуре выдали вилы, чтобы копала сама. За день выкапывалось не более двухсот погонных метров, а картошку без мешков — их не могли подвезти — оставляли в грязных гуртах под дождём. В это серое время к Шурке приехали родители. Был грех — он тоже писал домой, — и мама с отцом примчались его выручать. После обеда в комнату к Шурке зашёл бригадир Сергей Губин: Реброва вызывал начальник лагеря. Товарищ полковник полчаса с пристрастием допрашивал Шурку: чего он такого писал домой? Шурка отнекивался. В конце концов, ничего не добившись, полковник оправил его на КПП, к родителям. О, как Шурке было стыдно! Боже мой, как ему было стыдно! О чём всхлипывающей маме он и выложил с порога. Поговорив с родителями минут двадцать, он забрал, что привезли, и вернулся в барак. В тот день картошку он не собирал, все уже уехали, и Шурка остался помогать дежурным. Вечером привезённые продукты честно разделили и съели. Полковник ещё раз вызвал Шурку, но, снова ничего не добившись, отпустил. На том инцидент был исчерпан. В третьей декаде дожди на время прекратились, и жизнь вроде опять стала налаживаться. И дни становились короче — что тоже не могло не радовать. А потом и вовсе случилось знаменательное и радостное событие. Грузчики проштрафились! К тому времени они совсем обнаглели, стали заносчивыми с бригадирами, грубили офицерам. И тут в один из вечеров трое грузчиков напились. (Интересно, откуда они взяли водку?) Офицеры с дежурными бригадирами застукали их при обходе: в лесу, возле костра, и уже пьяных. На следующий день у парней закончилась «картошка», а вместе с ней первый курс и институт — документы на отчисление готовились «на раз-два», а третий факультет был отлучён от разгрузочно-погрузочных работ. Судьба какого-то там третьего факультета мало всех волновала — главное, грузчиками стали парни пятого! Перевод делали по желанию: можно было остаться в сборщиках и по-прежнему собирать картошку кверху жопой — некоторые и остались, но многие решили себя попробовать. Хотелось глотнуть воздуха свободы, разъезжать на бортовых ЗИЛах, запросто покупать в посёлке сигареты и карамельки. И, как оказалось, привилегии на этом не заканчивались. Обычные сборщики мылись в бане два раза в неделю, двадцать человек по двадцать минут. Грузчики могли мыться каждый вечер и практически неограниченное время. И кормили грузчиков лучше, по утрам давали масло и варёные яйца, а вечером позволялось пить сколько угодно чая. Баня и чай — что могло быть лучше? Но не бывает лёгкой работы на селе. Таскать и забрасывать в бортовую машину мешки по пять-шесть вёдер даже вдвоём тяжело. Мешков-то за день набирался не один десяток. А они были обычными мальчишками по 17–18 лет. Их разбили на четыре бригады. Первую, в которую попали самые здоровые парни (а двое из них — грузин Сандро и Алик Румер — были «за метр девяносто»), называли Большой бригадой. Экс-грузчики в отместку готовили теперь не только «смерть грузчикам», но и «смерть Большой бригаде» — мешки по десять-двенадцать вёдер (и такие бывают). Я ведь уже писал, что месть сладка? Четвёртую бригаду, в которую попал Шурка, как самую дохлую, отправили на овощехранилище — под разгрузку. Там было полегче. А после трёх дней они вовсе приноровились и освоились, разделили бригаду на пары: одни в кузове машины выгружали мешки, другие оттаскивали, третьи высыпали картошку — так, чтобы хранилище заполнялось равномерно. Через полчаса менялись. Терпимо. На четвёртый день к их бригадиру — недавнему дембелю Ромке Валиахметову — подошёл водитель, подкурил от сигареты Ромы и, оглядываясь по сторонам, попросил оставить в кузове шесть мешков картошки. Предложения — «оставить» или «помочь набрать» — звучали часто. Поначалу никто не возражал. И сами парни, особенно которые жили в общежитии, тоже набрали по полному рюкзаку картошки, готовясь к голодной студенческой жизни. Но в один день администрация устроила обыск и вытряхнула все рюкзаки. Под страхом отчисления картошку в бараки приносить запретили. «Хорошо, — сказала абитура, — не приносить, так не приносить». Но теперь, если кто-то из администрации просил «помочь набрать» пару-тройку мешков, — а однажды приехали комсомольские начальники с инспекцией — картошка набиралась так: вниз шло ведро крупной, следом забрасывались две-три размозжённые картофелины, вдогонку сыпалась пара вёдер мелочи, сверху — опять крупная. Как могли просящие доверять ребятам готовить мешки с картошкой для себя… после того шмона? Что это? Человеческая глупость? Самоуверенность? Наверное, и глупость, и самоуверенность — качества, присущие идеологическим руководителям того времени, да, впрочем, любого. А простой Ваня, водитель, попросил пацанов оставить всего шесть мешков и, в отличие от халявной администрации, обещал за это пару бутылок водки — мерило всех ценностей в России. (Вот откуда грузчики третьего факультета достали водку!) От бухла пацаны отказались, но не отказались оставить картошку, только попросили водителя привезти свои мешки — те были подотчётные. А вместо водки… колбасы! Очень хотелось колбасы… Так водитель и сделал, привёз мешки и палку любительской (где он её достал? талоны же), а к ней присовокупил пять рублей. В тот день парни на обед не поехали. Сказали, что много работы. А сами запекли ведро картошки (когда трудишься на сборе, быстро обучаешься искусству запекания прямо в ведре — и вкусная получалась!), купили хлеба, трёхлитровую банку молока, сели и налопались от пуза. Отвели душу… Кормили их однообразно и невкусно, хоть калорий хватало. И все они были хронически простужены. Работали и жили в грязи. Но ни у кого за всё время не случилось расстройства пищеварения. А тут… понос не заставил себя ждать. Парни мучились, но жаловаться в медпункт не ходили — все были научены военной администрацией: «Болеешь? Дежуришь в лагере!» А дежурство — это мытьё полов ледяной (аж руки ломит!) водой на кухне и в бараках, а потом чистка картошки в такой же воде. С такими оздоровляющими процедурами — на следующий день все как один «исцелялись». И они бегали — в туалет, в кусты, в лес — но никому ничего не говорили и работали на разгрузке. Раздобыли активированный уголь, ели упаковками, но работали. В начале октября снова зарядили дожди. Стало совсем холодно — по ночам температура опускалась до трёх-пяти градусов, пока ещё плюса. Бараки начали отапливать: в непонятные батареи заливалась еле тёплая вода. Спали теперь не просто в одежде, теперь на ноги надевали рюкзаки. Простуда приняла хронический характер. Кашель стал грудным и хриплым. Веселье и оптимизм пропали. Абитура потихоньку начала саботировать. Картошка не убиралась. Из-за этого ли или по причине того, что закончился отмеренный им срок, их наконец-то вывезли домой. «Картошка» закончилась. …Сегодня, вспоминая «картошку», Шурка поражается: как вообще их туда отпускали родители? Они что — звери? И как они (студенты) всё выдержали? И что же это за государство такое, если оно своих студентов, своих будущих инженеров, но ещё детей, отправляло работать в такие воистину невыносимые условия?! Впрочем, тогда вся страна ездила на «картошку». В авиационном отправляли на первом курсе, в политехе — на втором, в «связи» — на третьем. Все заводы и КБ посылали инженеров на поля каждую осень. И вот что ещё непонятно: куда девалось то несметное количество картошки, которое собирала целая армия с высшим и будущим высшим образованием?! В магазине картошки не было! В домохозяйствах заготавливали её сами, мешками в погреба. Переводили на спирт? Возможно. Водки тогда было много… И ещё вопрос: зачем колхозы и совхозы сажали столько картошки, если не могли сами убрать? Уже после окончания института Шурку, свершившегося, истинного молодого специалиста, оправили в апреле на посевную. И он там у тракториста поинтересовался: «Вы на хрен столько картошки сажаете, если сами убрать не можете?» Знаете, что тот ему ответил? «А если мы сами всё сможем убрать, куда будут студентов присылать?» И только сегодня Шурка понял, что главной целью была не картошка (капуста, хлопок), нет! Главное было — построить народ. Чтобы по первому зову Партии он поднимался на любое дело и — что ещё важнее! — не рассуждал. Да, тогда все воспринимали «картошку» как норму. Да, абитура гордилась, что прошла «картошку». Они действительно становились настоящими студентами, вполне ответственными людьми, а учебные группы после «картошки» становились сплочёнными коллективами — и уже на следующее лето в стройотряды ехали готовые боевые строительные бригады. Всё было так. Прошло почти сорок лет. Шурка на Севере прожил почти двадцать. Он до сих пор считает, что именно «картошечная» закалка позволила ему не только выжить на Севере, но и с честью пройти полевые работы — с морозами, дождями, холодом и мошкой. И он до сих пор вспоминает то время как одно из самых лучших, самых светлых. А как иначе? Ведь они тогда стали настоящими студентами! Настоящими! Советскими! Студентами! А вот получим мы диплом — махнём в деревню! Там соберём мы чуваков и вспашем землю. И будем сеять рожь-овёс, ломая плуги. Да и прославим наш колхоз по всей округе! Студенческая песня 80-х годов ХХ века Рассказ девятый. Бестолковая тюменская командировка С подповерхностной радиолокацией братья работали на песок, работали на торф, на грунтовые воды, даже на золото попробовали. Теперь предложили поработать под экологическое обоснование коллектора сточных вод совхозной свинофермы… Однажды Тит Веспасиан-старший сказал Титу Веспасиану-младшему: «Деньги не пахнут, сынок!» Не пахнут — так не пахнут, братья собрались и поехали в совхоз «Красный Маяк». Тот совхоз в посёлке Омутинский Тюменской области в 90-х числился дочерним агропромышленным предприятием Северной нефтяной компании, и управление экологии СНК было кровно заинтересовано, чтобы аэрокосмогеологи провели экологический аудит. Одним из пунктов значился поиск водоупорного горизонта (глин) под коллектором. А то, неровён час, хрюшкино говно просочится в водоносные горизонты, и народ в посёлке станет пить это «добро». В жизни всякое бывает. До Тюмени добрались самолётом. Возникли некоторые трудности с транспортировкой оборудования, но Ребровы их успешно порешали, объяснив начальнику службы грузоперевозок, что они тоже авиаторы, аэрокосмогеологи, почти родные братья. Главный грузоперевозчик непонятливо хлопал глазами и крутил головой, он никогда про таких не слыхал, но приставка «аэро» подействовала магически. Братья лично разместили ящик с аппаратурой в грузовом отделении Ту–154 (90-е!), а сами с двумя рюкзаками, прямо в полевой — но ещё чистой — одежде устроились в самолёте. Через два часа в аэропорту Рощино их встречал третий член бригады, сотрудник Центральной аэрокосмогеологической партии, Антон Данилов. Антон отвечал за переговоры с руководством совхоза и обеспечение транспортом. Ящик с аппаратурой перегрузили в партейный уазик и поехали в комнату Колганова ночевать. До отъезда в Северный Колька жил в рабочем общежитии для малосемейных, в кирпичной пятиэтажке, в комнате двенадцать квадратных метров. Ни тогда, ни позже Шурка никак не мог понять, чем была мотивирована администрация партии, да и его брат тоже… почему они летали на самолётах, а жили — где придётся? Впрочем, тогда вопросов он не задавал. В 90-е и не такое бывало. Антон довёз до общаги, братья выгрузились и, договорившись, что завтра за ними заедут часов в девять, отпустили Данилова. Не спеша перекурив возле подъезда, Ребровы подняли ящик на второй этаж, нашли комнату Колганова, долго ковырялись с замком… Открыли… Славка нащупал выключатель, щёлкнул. Света не было. При свете уличных фонарей, который пробивался сквозь запылённое окно, — пока добирались, уже и стемнело, — занесли ящик в пустую, абсолютно пустую тёмную комнату. Проверили лампочку (та оказалась целой), заглянули в распределительный ящик в коридоре — и обнаружили обесточенный выключатель, заклеенный бумажкой с печатью. «Класс! — оценил ситуацию Славка, закрывая ящик. — Отключили за неуплату». Они вернулись в комнату, прикрыли дверь и, не раздеваясь, уселись на ящик. — Колька говорил, у него тут два спальных мешка… — Шурка в потёмках пытался рассмотреть комнату. — Нет тут ничего. Я уже посмотрел. — А спать как будем? — Не знаю… Что-нибудь придумаем. В ящике где-то свечка, давай достанем. Они открыли ящик, достали свечку, установили её на картонку, зажгли и опять молча сели на ящик. Странная складывалась ситуация. Странная, но уже привычная. Ночевали же Ребровы в Берёзове в школе на полу, без электричества — и ничего… Правда, тогда было начало осени, хоть и холодное, но всё же начало. А сейчас поздняя… Шурка дотянулся до батареи — горячая… Ну, уже хорошо, что в комнате тепло. — Перекусить, наверное, надо, — поднялся Славка, и тут раздался стук в дверь. — Войдите! Дверь открылась, на пороге сформировались две женщины, лиц при тусклом освещении из общего коридора видно не было. — А вы кто? — испуганно спросила которая повыше. — Здравствуйте. — Славка слегка наклонил голову. — Мы друзья Николая Колганова. — Это чё… Варькин муж, чё ли? — спросила высокую которая пониже. — Ага. Фамилия у неё вроде Колганова… — согласилась высокая. — А вы, чё ли, Варьку знаете, ага? — Знаем, конечно, знаем! — обрадовался Славка. — Тогда ладно! — Которая пониже махнула рукой. — А то мы слышим, кто-то комнату открыл — решили глянуть… А то вдруг жулики. — Тут… и воровать-то нечего, — грустно усмехнулся Шурка. — Так-то да, — окинув взглядом комнату, согласилась высокая. — Ну, мы пойдём, чё ли? — Мешать мы не будем. Завтра уедем. — Славка куда-то неопределённо махнул рукой. — Ага, — кивнули женщины и прикрыли за собой дверь. — Вот и соседи, — чему-то обрадовался Славка. — Ладно, давай поедим. Поднимайся, доставать будем. За пять минут продуктами из ящика и рюкзаков они накрыли на ящике импровизированный стол. Скромную трапезу — сало, квашеная капуста, банка тушёнки, лук и хлеб — украсила пол-литровая бутылка водки. Ужин при свечах, едрить… Славка разлил чуть по чуть в кружки и поднял свою: — Ну что, брательник, с приездом, чё ли! Чокнулись, выпили и захрустели луком. Когда разливали по второй, в дверь снова постучали. — Открыто! — Приятного аппетита, ага! — с порога пожелали женщины. За их спинами прятались двое мальчишек лет пяти. — Спасибо, — откликнулись братья, держа в руках кружки. — А вы в телевизорах разбираетесь? — высокая взяла быка за рога, и, надо сказать, лучшего повода познакомиться она придумать не могла. Эта фраза действовала на старшего, как красная тряпка на быка. Это был личный вызов ему, радиоинженеру до мозга костей. Слава ремонтировал телевизоры и радиоприёмники всегда и везде! — А какой у вас? — Старший даже кружку поставил на ящик. Шурка вздохнул… Выпили и закусили… — «Каскад»! Показывал-показывал, а сёдня сдох. Вон пацанам смотреть мультик нечего, — ткнула за спину которая пониже. — Глянем, — пообещал старший, — сейчас перекусим… и придём. — А чё вы тут в темноте-то, чё ли? И тушёнка небось холодная. Пойдёмте к нам, ага… У нас плитка. Чаем напоим. — Пошли, брательник? — Да пошли, пошли… — Шурка допил свою водку и стал собирать со «стола». Комната, в которой жили барышни (а на свету они оказались молодыми женщинами лет двадцати пяти — двадцати семи), была ненамного больше Колькиной. Но ютились в ней, как Шурка понял, вчетвером: Надежда, та, которая выше, с пятилетним сыном Ильёй, и Рая с сыном Колькой шести лет. Захламлена комната была сверх всякой меры: стульями, столами, шкафами, кроватями. Кое-где на мебели виднелись написанные от руки краской инвентарные номера, как любят делать в общежитиях и больницах — мебель казённая. Кажется, единственными личными вещами были плитка и телевизор, который и правда не работал. Надежда, не умолкая ни на секунду, принялась чистить картошку, решили приготовить её с тушёнкой. На всех. Выяснилось, что они ещё не ужинали, а из еды у них оставалась только та самая картошка. Шурка принёс ещё пару банок тушёнки и сам себя командировал в магазин — купить что-нибудь к столу, а заодно ещё водки. Славка тем временем с головой влез в телевизор. Водку Шурка купил тюменскую, к столу взял колбасы, кабачковой икры, хлеба, а ребятишкам — конфет и печенья. Когда он вернулся, компания была уже на взводе, — телевизор, весело бормоча голосом Петросяна, работал, — Славка в лицах и голосах рассказывал, как накормили братьев солянкой на полярном Урале… Ну да, так накормили, что потом сутки с горшка не слезали. Девчонки ржали и катались по кроватям. «Что характерно, — как-то раздражённо подумал Шурка, — тогда так смешно не было». — И собака, чё ли? — задыхалась от смеха Рая. — И собака! — добил их Славка. — Уф… — еле отдышалась Надя. — Шур, нам тут… — Я понял… — снимая сапоги, кивнул Шурка. — Про полярный Урал? Пацаны уже ели? Я конфет с печеньем принёс. — Конфеты! Конфеты! — заегозили Колька с Ильёй. — Так! — отрезала Рая. — Сначала картошку, потом конфеты! Мы сначала их покормим, ага? — Она виновато смотрела на Ребровых. — Кормите, кормите… — кивнул Славка, и братья вышли покурить. — Жалко их… — подкуривая, начал свою обычную песню старший, он всегда всех жалел: брошенных кошек, собак, детей, баб. Мог бы — всех бы накормил, напоил, приручил, усыновил и женился. — Жалко. Дурочки они… — Вот чё тебе жалко-то? — Шурка уже сам стал разговаривать с тюменским акцентом. — Жрать, что ли, у них нечего? У нас у самих год назад жрать было нечего… Забыл? — Да ничего я не забыл. Только нет у них будущего… — Ну да! У нас с тобой в будущем сплошная радуга и фейерверки… А заодно у всей страны… На одну известную букву у нас у всех в будущем! — Именно что на букву! Мужики у них сидят. И как я понял, по одному делу. Уже четыре года! И ещё им столько же. А родители… — Славка кивнул в сторону двери. — У обеих где-то в деревне. Надька работает санитаркой — в больнице, что ли. А Райку давно уволили по сокращению, вроде продавщицей была. Раньше жили в разных комнатах, теперь съехались. Одна работает, другая с детьми сидит. Садиков-то бесплатных нет! Они теперь мечтают: когда их охламоны в школу пойдут — может, полегчает. Райка на работу устроится. А то прям… — Слава-Слава! — Шурка жестом остановил брата. — Ты как будто первый раз такую историю слышишь и видишь! — Не первый, Шур! Не первый! Но… — У Славки дёргался глаз. — Но сейчас у них… Понимаешь… Жрать было нечего! Понимаешь, Шур? Не как у нас, год назад. А совсем! Понимаешь? Это картошка — последнее… и денег нет! А пацаны голодные… Банку тушёнки уже слопали… — Ну да… Ты им всю нашу тушёнку скорми, жалельщик хренов! — Шурка сделал ещё несколько затяжек, затушил сигарету и сунул в банку. — Ладно, пошли. Наверное, детей они уже покормили. И ты мне хоть нальёшь, «чё ли»? А то я бегаю, а вы ту бутылку-то уже уговорили… — Уговорили-уговорили… Пошли, налью. Они дружно сидели часов до одиннадцати, пока не припёрся какой-то хмырь и не начал качать права. Братья хотели ему дать в глаз, но тут выяснилось, что это родной брат Раи, просто он распереживался о сестре. Зашёл, а тут бичи какие-то — Ребровы же в полевой форме — сидят, водку пьют. И ему налили из Надиных спиртовых запасов — водку уже допили. Когда братья уходили к Колганову, им выдали два детских матраса и пару убитых подушек. Мальчишки крутились возле Славки, а тот всё пытался их поймать и прижать к себе. — Дядь Слав, а ты в другой раз торт привезёшь, ага? — выпрашивал Колька. — Привезу, Коль… — Только большой, ага! Во-о-о-от такой! — Колька привстал на цыпочки, выпятив живот, и как мог широко разводил руки. — Ага? — заглядывал он в глаза старшему. — Ага, Коль… — Ну-ка, не мешайте дядям! — напустилась Надежда на мелких. — Жалко, ненадолго вы… — сокрушалась Рая, собирая со стола. — Нет, правда, мужики, так жалко, так жалко! В кой веки попались нормальные… напоили, накормили, с ребятишками возятся… под юбку не лезут… — А ты небось была бы рада, если бы Славка к тебе под юбку залез… — глумливым голосом пропел Райкин брат, похабно подмигнув братьям. Славка сделал шаг, но Шурка поймал его за руку. — Да пошёл ты! — Надька хлестнула сырым полотенцем охальника по морде. — Может, и рада! Не всё же с вами, с козлами… В комнате братья долго не могли улечься. Матрацы короткие, подушки плоские, вместо одеял куртки. — А чего с телевизором-то было? — Шурка тянул куртку, пытаясь равномерно укрыться. Куртки не хватало. — Предохранитель перегорел… И у лампы контакт отходил. — Славка зевнул и, помолчав, поинтересовался: — Магазин во сколько открывается? — В восемь, а что? Брат не ответил. …Утром возле дверей Раи и Надежды вместе со свёрнутыми матрасами и подушками стоял большой медовый торт «Рыжик». — …Б… я никак не пойму, — «воевал» старший в Центральной партии, — нас ждут, б… или не ждут?! — Ярослав Александрович, ну, не ругайся, ну, накладка вышла! — увещевал Славку сиплым голосом начальник партии Емелин. — Антон уехал хлопотать, сейчас приедет вахтовка — мы вас загрузим, и поедете, как… как положено. Ну обломался у нас уазик! Голос у Емелина был сиплым по жизни — по молодости где-то в полях заработал ларингит и не долечил. — Нет, ну, дурдом… — буйствовал Славка. — Нет, ну, почему у нас всегда такой дурдом?! Докуда она нас довезёт, вахтовка твоя? До Омутинского? До «Маяка»?.. — До Заводоуковска. Только туда. А там переночуете… А утром за вами приедут из Омутинского… — Ой, Емелин… Ой, смотри… — Да смотрю я, смотрю… Чем орать, пошли, мы вас лучше покормим. Светка Раскова наготовила. Мы же тут по столовым-то не ходим… а до дома далеко… Это у вас, в Северном двадцать минут в любой конец. А у нас город большой. — Емелин вёл братьев по партии. — А рынок рядом. Кто из дома чего принесёт: картошки там, лучку… А что-то на рынке купим… мясца там… А Светка готовит. — И с этими словами Емелин распахнул дверь в «столовую». Светка и правда уже всё приготовила и накрыла. На столе стояли три миски с густым малиновым борщом, тарелка с тонко нарезанным розовым салом и очищенным чесноком, блюдо с крупными ломтями чёрного хлеба и банка со сметаной. Ложка в банке — стояла. И пахло… — По чуть-чуть-то будете? — Емелин извлёк откуда-то, словно из рукава, запотевшую поллитровку. Старший сглотнул слюну: — Будем, брательник, по чуть-чуть? — По чуть-чуть будем, — кивнул Шурка и уселся за стол. — Ну и слава богу… — Емелин поставил три рюмки и открыл бутылку. В Заводоуковске они были в восемь вечера, хотя ехать туда от силы два часа. Но пока то, пока сё… Ещё и вахтовка умудрилась поломаться по дороге: в общем, Россия, осень, Тюмень — столица деревень! Братьев с Антоном поселили в общежитии. Господи, снова общага! Хотя теперь у них имелись кровати и матрасы, подушки и одеяла… даже постельное бельё было. — И вот носит же нас, Шур, как осенний листок, — разливая остатки емелинской бутылки на троих, рассуждал Славка. — Ну, хоть бы раз съездить, чтобы ждали… чтоб встречали… провожали… Нет! Всегда одно и то же… — Будем! — прервал Шурка брата, поднял стакан и чокнулся со всеми. — Но ты прав: неизвестно, как нас завтра встретят. — Всё будет нормально, мужики! — Антон хорохорился. — Гарантирую! Сам обо всём договаривался. — Ну-ну, — промычали Ребровы, выпили и закусили бутербродами с салом, Светка завернула с собой. Утром за ними приехал древний-предревний автобус. ГАЗ–651. Синий. С носом. С ручкой от водительского места — открывать и закрывать пассажирскую дверь. — Ну, ни хрена себе, раритет… — изумился Славка, обходя «динозавра» по кругу. — А полуторки бортовой не нашлось, а? Э, шопэр! Или «форда» военного. — Ярослав Александрович, не бузите: что дали — на том и едем… — успокаивал Славку Данилов. До Омутинского ехали, завывая, три часа. Ближе к полудню наконец-то добрались до совхозной конторы, и тут выяснилось… (Нет! Вот за что мы все любим свою страну? За то, что у нас всё всегда обговорено и договорено. Одного у нас нет — исполнения договорённостей.) …И тут выяснилось, что главного инженера, главного заказчика, нет! «Ростислава Игоревича сёдня не будет — они в Тюмень уехали!» — сообщили им высоким противным голосом. Антон, изумлённо оглядев своих товарищей, поинтересовался: «А вообще, кто-то в курсе, что с Севера экологи приехали?» «Нет, — отвечали, — не в курсе». Тут уже опешили все. «А когда главный возвращается?» — спросил Антон. «Завтра… — неуверенно пожали плечами, — наверное». «А место переночевать-то у вас есть?» — «А вы поезжайте с дедом Архипом, посмотрите болото, а мы, может, чё найдём…» Шурка давно не видел брата таким злым… Тот был зол настолько, что даже словом не обмолвился, только дёргал головой, и морда стала красная-прекрасная. Шурка прям забеспокоился, как бы Славку кондрашка не хватила. — Яросла… — начал Антон. — …Умкнись! — посоветовал ему Шурка. С дедом Архипом они сели в доисторическое чудище и поехали. — А вы, сынки, откудова будетё, ага?! — любопытствовал дед, пытаясь перекричать надрывно завывающий двигатель. — Из Северного! — Шурка с интересом разглядывал аборигена. — Это от Сургута далёко, ага? — Триста пятьдесят километров. — Вона чё… Далёко… А к нам надолго, ага? — До завтра. Наверное. — А болото-то вам гля чё? — не унимался дед. — Вы же свинарник хотите там строить… — На болоте?! — испуганно вскинулся дед. — Зачем на болоте? На болото слив будет. — Сли-и-ив?.. — Дед замолчал и задумчиво пожевал губы. — …Это чё же… выходит, всё говно туда сливать, чё ли, будете? — Мы?! — не выдержал Славка, тут у него даже глаз перестал дёргаться. — Дед, — попытался объяснить Антон, — ваш совхоз решил строить свинарник. А сточные воды решил сливать в болото. А нам надо посмотреть, не просочится ли говно под землю. — А если не просочится — сверху, чё ли, оно лежать станет, ага? — Так, дед, завязывай с расспросами! — пресёк Шурка дурацкий разговор. — Это вы там сами решите, где оно у вас лежать будет. Тебе сказали: показать болото — вот и показывай. Болото оказалось мелким. Да и не болото это было вовсе. Огромная лужа, заросшая рогозом. Космогеологи прошлись по ней вдоль и поперёк, даже не раскатывая болотных сапог. — Куда эти ублюдки собираются сливать-то?! — Славка раздражался всё больше и больше. — Сюда, видимо… — огляделся Шурка. — Они за сутки всё тут зальют! Интересно: какая сука прожекты выдавала? — Может, отлоцируем, Слав? — Давай! Собирай аппарат, глянем, что тут, под грязью, — может, что прочитаем. Хотя вряд ли. Суглинки с поверхности. Ничего не увидим. Но пройтись надо… для отчёта. — Пошли, Антон, — кивнул Шурка. — Поможешь аппаратуру надеть. За полчаса братья закончили два прохода по болоту в крест. Собственно, можно было уезжать, только хотели дождаться главного инженера. Это же он, чудак, работу заказывал. — Давай обратно в контору — сказал Славка своим, разбирая антенную систему. — Может, жильё нашли… Пока космогеологи изучали болото, водитель прикемарил. Дед тем временем, сидя в автобусе, с интересом наблюдал, что же такое приезжие творят. — Ну, чё, сынки, можно говно сливать в болото, ага? — спросил он, когда космогеологи вернулись и сели переобуваться. — Нет, — коротко ответил Славка. — Вот и слава богу… вот и хорошо… — радостно зачастил дед. — А то как же можно — свиное говно посередь посёлка наваливать! Это ж… — И дед добавил такое крепкое словцо, что Шурка даже засмеялся. — Езжай в контору! — скомандовал Антон водителю. И тут Шурка тормознул: — Погоди, мужики! Мысль есть… Антон со Славкой выжидающе уставились на него. — Дед, а дед… — Шурка внимательно посмотрел на провожатого. — А на постой возьмёшь? — А так-то да! — встрепенулся дед. — А скоко заплатитё? — Пятнадцать! — мгновенно сориентировался Славка. — Восемнадцать! — для порядка поднял цену дед. — Шестнадцать, и не торгуемся! — закруглил Шурка. — Согласный! Разворачивай в улку, к магазину! — скомандовал дед водителю. — А чего к магазину-то? — ожил Славка, ему стало интересно. — А как жа? Накормить вас надоть, напоить, вы жа гости, ага! — Автобус остановился возле сельпо. — Деньги-то давайтё, чё ли! — А чего бабка скажет? Ты с бабкой-то ещё не говорил. — А чё бабка-то? Бабка каклетов нажарит, ещё рада будет, ага! — И дед, весело подмигнув, забрав у Антона деньги, трусцой убежал в магазин. — Деловой дедок… — весело заметил Антон, пряча кошелёк в карман. Но Славка не веселился, он внимательно посмотрел на Антона и процедил: — Дедок-то деловой, да… А кто вчера клялся, что нас тут «ждут»… «встретят»? — Мужики, мужики… Ну правда… — принялся оправдываться Антон. — Я звонил. И с этим уродом, как его… Ростиславом Игоревичем разговаривал… Он клялся и божился, что всё приготовил, что всё будет в лучшем виде… — Ты бы за него не клялся… — подсказал Шурка. — Ты бы… — Он прервался. — О, дед возвращается. Быстро однако. Дед купил кольцо «Краковской» и литровую бутыль спирта «Рояль» [8] . — «Рояль» — хороший спирт, ага! Настоящий, не разбодяженный! — хвастался он, подмигивая. — Шур, — Славка задумчиво смотрел на бутылку, — ты не помнишь, с какой этикеткой можно пить… с красной или с белой? — А хрен его знает. По-моему, он весь гадость. — Это вы здря! Это вон ишимка [9] — та гадость, ага, а спирт — само то! — обиделся дед. — Да ладно, дед, не обижайся. Будем мы пить твой спирт, будем… — О! Это хорошо, — замигал дед. — Щас нам бабка каклетов нажарит… Бабка оказалась полной противоположностью деду. Дедок был худым и неказистым, зато бабка — дородной здоровенной бабищей. — Баба Нюра, — представил дед жену. — Кому баба, а кому Анна Васильевна! — отрубила бабка. — Ты кого ко мне привёл, чёрт старый, ага? — Постояльцев, Нюра… Васильевна, постояльцев… — Здравствуйте, Анна Васильевна, — поздоровался Славка. — Нам бы сутки перекантоваться, а завтра мы уедем. А? Анна Васильевна? — Оне рядом с Сургутом живут, — вставился дед. — С Сургутом… — С Сургутом?.. — У бабки дрогнул голос. — Где? — В Северном, Анна Васильевна. — Если с Севера, так то ладно, — смягчилась баба Нюра. — А чё, чёрт лысый, у тебя в сумке?! — тоном следователя поинтересовалась она у деда. — Дык гостей угощать надоть. Я и купил — колбаски там… то… сё… Бабка вырвала сумку, раскрыла, заглянула и внимательно посмотрела на мужиков: — Денег вы давали, ага? — Мы, Анна Васильевна, мы, — подтвердил Славка. — Ладно, — смилостивилась бабка, — пойдитё, погуляйтё… Я пока тут комнату приберу и каклетов нажарю. — И, тяжело развернувшись, ушла в кухню. — Ну чё, сынки, айда, хозяйство, чё ли, смотреть? — позвал дед. А хозяйство у стариков оказалось колоссальное! И кажется, всё зажиточное крестьянство давно извели, ан нет! Дед Архип даже был рад, что советская власть закончилась. — Я, сынки, в Сибири с тридцать второго. Нас всей семьёй с Брянщины выселили… Раскулачили — и сюда, — рассказывал дед, водя мужиков по клетям и амбарам. — На фронт меня не взяли — малой я, с тридцатого. А двух старших братьёв забрали… Одного в сорок втором убило, а другого… в сорок четвёртом ли? Да, точно, в сорок четвёртом. Мать убивалась, у-у-у-у… Отца не брали, был отец — классовый враг! При рассказе дед удивительным образом утратил деревенский «акцент», говорил правильно, внятно, не придуриваясь. — В сорок восьмом я женился на Нюрке, а деток Бог всё не давал… Первый только в шестидесятом появился, Коленька. А второй в шестьдесят четвёртом — Сашка. Мы к тому времени родителев уже схоронили и в их доме остались… Работали мы много… Много… А здесь пшеница! — Дед оттянул громадную крышку, накрывавшую отверстие в земле под навесом, — три тонны! Скотину кормить. У нас нынче три коровы и два бычка на откорм. Овцы-то так, на соломе с сеном перебьются. Да… На совхоз, конечно, работали. А как же? Куда же денешься? Я конюхом. Я и сейчас коня держу, да, айда, покажу. — Дед потащил мужиков за собой в хлев. — Смотри, какой красавец… Лешко зовут. Лешко-Лешко. — Дед сунул руку в карман куртки, достал сухарь и скормил коню. — А сыны где? — поинтересовался Славка. — Сыны? — Дед пожевал губами и погладил морду коня. — В тюрьме они. — Это как же?.. — А так же! Выпили они тут на праздник… Да и не больно много выпили-то… А тут весна… Ружьё взяли, патроны и пошли на речку. Гусь же летит. Вышли, а там цельная стая… Закурить-то кто угостит? Шурка протянул пачку. Дед аккуратно достал сигарету, размял, сунул в рот и подкурил. Сделав пару затяжек, продолжил: — Они гусей-то увидали… И давай по ним палить… Много настреляли… Дурной гусь — ему бы врассыпную, а он в кучу сбился, только крыльями машет: «Га-га-га… га-га-га!» А тут Мишка-то — наш участковый — прибежал и орёт: «Вы чего, мать вашу, стреляете прямо в селе, да ещё по совхозным гусям?!» Гусь-то, вишь, совхозный оказался, ага… Потому и улететь не мог. — Дед глубоко затянулся, икнул, горестно выдохнул клуб дыма, затушил на огрубевшей ладони сигарету и сунул бычок в карман. — Не курю я последнее время помногу — не могу чё-то… — А дальше? — Антон пытался провести ладонью по морде Лешко, но тот фыркал и отворачивался. — А чё дальше? Дальше суд… Я адвоката нанял, прокурору бычка обещал, судье тоже… Но один год колонии им всё равно приписали. Теперь вон в Сургуте сидят. А вы думаете, чё я про Сургут-то вас всё пытал? И бабка сразу… В Сургуте оне, ага! В Сургуте… Ну, пойдёмте, я вам не всё ещё показал… Много чего ещё у деда Архипа было. И картошки, и зерна, и кур, и овец, и коров. Большое хозяйство, огромное. А рук не хватало! Снохи помогали, но, как сказал дед: «От баб рази толк?» Через час они сидели за столом. Баба Нюра подкладывала командировочным вкуснейших «каклет», отварной рассыпчатой картошки с топлёным маслицем, хрустящих солёных огурчиков, квашеной капусты с пахучим подсолнечным маслом и сопливеньких беленьких подгруздков с лучком, а дед нарезал себе «Краковской», закусывал ею разведённый «Рояль» и нахваливал. Анна Васильевна раз только налила себе полстаканчика, а потом сидела и смотрела на братьев. Тосковала она по сыновьям. А то, что ребята с Севера, только добавляло горечи в её печаль. Утром Антон ни свет ни заря ушёл в контору. Вернулся часа через два злой, как пёс. — Не будет сегодня урода этого — Ростислава Игоревича! — с порога выкрикнул он. — Да ладно! — Славка с иронией посмотрел на Антона. — И чего делать будем? — А ничего! Командировки я отметил, работу сделали — через три часа брат пригонит мой жигуль, и свалим. — А чего на твоих «жигулях»? — удивился Шурка. — А этот урод приказал машины не давать… — Сынок, — подал голос дед Архип, — в конторе-то ты говорил, что свинарник строить нельзя? — Конечно! — Ну так вот вас через то и не пущают, ага! Это ж инженерова идея: свинарник посередь села строить, а говно в болото сливать. — Ё-кар-ный ба-бай! — хлопнул себя по лбу Славка. — А я думаю: чего нас тут так «привечают»? Понятно! Собираемся, завтракаем и уезжаем. Дед, завтраком накормите? — Дык, конечно, сынки. Исчо и спиртику налью. — Не-е-е-е-е! — разом замотали головой Ребровы, но за завтраком всё-таки по рюмке выпили. — Спасибо, Архип Дмитриевич! Спасибо, Анна Васильевна! — Славка раскланивался перед стариками возле Антоновой машины. — Приютили. Накормили… — Да чё там… — махнул рукой дед. — Вы же по совести сработали… Чё хороших людей не приютить — да, бабка? — Тем боле с Севера… — согласилась баба Нюра. — Всё. Поехали мы. — Славка пожал деду руку и забрался в машину, тесня Шурку и ящик с аппаратурой. Антон включил передачу, газанул и потихоньку по мёрзлой земле стал выруливать на дорогу. Шурка повернулся и посмотрел на стариков. Дед держал руку козырьком, смотря им вслед, а баба Нюра крестила машину. — Спал я сегодня и подумал, — балагурил Славка, лёжа на спальнике на столе в фотолаборатории Центральной партии, — что же у нас за страна-то такая? Народ же вроде хороший! Чего же мы живём так хреново? Шурка возлежал на соседнем столе и курил молча; в фотолаборатории курить было можно — там вытяжка. Они не пошли к Колганову: ни Славка, ни Шурка не хотели встречаться с Надеждой, Раисой и их пацанами. Было больно и неловко оттого, что они, здоровые мужики, ничем помочь не могут. Братья и себе-то ничем помочь не могли… — …Вот на хрена посадили мужиков? — Славка приподнялся на локте и повернулся к брату. — А чего, их надо было почётной грамотой наградить? — Нет. Наказать, конечно, было нужно! Но зачем же сразу в тюрьму? — Славка взял сигарету, подкурил её и снова лёг на спальник. — Молодец, Светка! Светка — молодец. Это она Ребровым устроила «нормальную» жизнь. Сначала приготовила ужин, а потом они с фотографом Хохриным натаскали спальников в фотолабораторию, пока братья ужинали с Емелиным и рассказывали, как съездили. — Молодец, — согласился Шурка. — Она сказала, что Колька, когда уезжал, все спальники принёс в партию. Он, наверное, забыл просто. — Наверное… Я вот всё-таки думаю, всё у нас ещё будет хорошо, Шур. Хорошо, говорю, Шур будет у нас! — Да-а-а-а, только просрали мы всё… — Ещё не всё… На дворе стоял ноябрь 94-го. Год назад танки расстреляли Верховный Совет, устанавливая «истинную» демократию. Впереди были «честные» выборы 96-го, кризис 98-го. Много «хорошего» ждало впереди — и страну, и братьев. Много. Но тогда Шурке было это безразлично. Тогда Шурка не верил в свою страну. Интермедия. Житие… Сначала Шурка жил у брата. Потом переселился в общежитие к Ване. Потом снял квартиру и привёз семью. Через полтора года после приезда на Север, в памятном августе девяносто первого, младшие Ребровы получили свою квартиру. А досталась она им по наследству от бывшего начальника партии — космонавта! Нет. Не так всё было… У космонавта была четырёхкомнатная квартира… и молодая расчётливая жена. Квартиру ему выделила администрация посёлка — всё-таки Герой Советского Союза, а жену он нашёл сам. (Кстати — вторую… и, кстати, из-за неё ему пришлось оставить отряд космонавтов.) Уезжая, он должен был квартиру сдать, но супруга решила не пускать вопрос на самотёк и извлечь из муниципальной собственности выгоду — затеяв серию обменов, после которых четырёхкомнатная квартира превратилась в трёхкомнатную, трёх — в двух, а ту передали аэрокосмогеологической партии. А партия на условии обязательной пятилетней отработки выделила её младшему Реброву. Вот теперь вроде бы всё правильно. Квартира находилась в ужасающем состоянии. Была попросту «убита». Когда-то в советских журналах рассказывали, как в 75-м из Сайгона бежали американцы: за ними на крыши домов прилетали вертолёты, а свои квартиры с мебелью и прочим барахлом они забрасывали гранатами. Фотографии интерьеров, реализованных взрывными устройствами, прилагались. Примерно в таком же состоянии досталась квартира Ребровым. А ещё в ней водился миллион, а может быть, даже два миллиона тараканов. Окончательно обнаглев, они среди бела дня вышагивали колоннами по четыре по стенам и потолкам — с барабанным боем и развёрнутыми знамёнами. Соня, придя первый раз посмотреть квартиру, долго вздыхала, заглядывая попеременно то в ванную, то в туалет, то на кухню, брезгливо вздрагивала, шевелила губами (Шурка уже приготовился к скандалу), но потом вдруг произнесла: «Ну и что? Зато своя!» На том и порешили. («А поганых тараканов я повыведу — прусаков и пауков я повымету», К. Чуковский, «Федорино горе».) …Квартиру они вычистили. Тараканов в первом приближении «повывели». Но чтобы жить, нужна какая-никакая мебель, а она отсутствовала — совсем! И купить — негде: в магазинах шаром покати. Честно говоря, даже если бы в них хоть что-нибудь водилось, всё равно: денег тоже не было. (Состояние, описываемое словами Воланда: «Что же это у вас, чего ни хватишься — ничего нет», М. Булгаков, «Мастер и Маргарита» .) Одну раскладушку они притащили от Славки, вторую всё же где-то купили. На этих сдвоенных, стянутых скотчем раскладушках младшие Ребровы спали (и, понятное дело, не только — молодые же) почти два года. Мелкому, Владу, досталась своя комната, ему Шурка из партии принёс топчан. Такими топчанами комплектовалась унимошка (новое здание партии). Телевизор купили с рук, заняв деньги у Вани. Цветной. Розовый. Этот тяжеленный древний ящик, у которого почти не работала зелёная пушка кинескопа, показывал всё в розовом цвете. Оптимистичный такой телевизор. Через два месяца, в октябре, наконец пришёл контейнер из Самары. В нём приехали: стол, ковёр, холодильник, швейная машинка и прочая нужная дребедень, включая веник. А ещё в контейнере приехали обои. Шурка с Соней взяли их в самарском универсаме с боем. Аховой расцветочки — сегодня на них никто бы не позарился, но тогда… И начали они жить в своей квартире. Ключевое слово — своей! Уже поздней осенью (зимой) Ребровы решились на ремонт. После того опыта Шурка твёрдо уверовал: заниматься нужно только тем, что делать умеешь, остальное надо заказывать специалистам. Но тогда их и нанять было не на что. Худо-бедно ремонт сделали. И как бы сказала Шуркина тёща, потолки у них вышли «матовые» — покрытые матом, да не в один слой. К Новому году квартиру кое-как обустроили. А потом постепенно, медленно, не сразу, стали обрастать мебелью. Доставалась она им после торговых «авантюр», в которые ввязывался Нестор Полищук. Тогда все ввязывались… А началось всё с тюменских стенок. На вырученные с какого-то случайного договора деньги их выкупили прямо на фабрике. В Тюмени, в Центральной аэрокосмогеологической партии, работал ещё один из гордого племени «деловаров» — тот самый Антон Данилов, он, кстати, и предложил эту «бизнес-операцию». Купили ни много ни мало — сто штук! Антон на том конце как-то всё засунул в грузовой вагон — и стенки перегнали в Северный. Всем коллективом аэрокосмогеологи — двенадцать человек: пятнадцать высших образований и одна кандидатская — разгружали этот вагон с девяти вечера до двух ночи. Забили КамАЗ под завязку, а уже ранним утром, покемарив пару часов прямо в партии, выгрузили стенки себе в гараж. И в партии открылся мебельный магазин! «Mesdames et messieurs! Bienvenue en meubles solon!» — в общем, заходите, покупайте, дамы и господа, наши стенки! Никто из рядовых членов аэрокосмогеологической партии не помнит, сколько брали сверху. Да и не их это дело — принимать деньги от покупателей. Их дело — доставка мебели «по адресу». Полевики переквалифицировались в грузчиков. В «энцефалитках», кирзовых сапогах, небритые, но в очках они выглядели весьма колоритно в этой своей новой роли. И что интересно. Как-то подозрительно легко они с ней освоились, будто всегда только этим и занимались. — Так, мать, всё! До подъезда мы тебе доставили — дальше сама. Гриш, разворачивайся! — командовал Зинчук. У него лучше всех получалось общаться с клиентами. — Сынки… — начинала причитать очередная бабка, — да что же я… Да как же я пять здоровенных ящиков-то упру? На третий этаж… Да где же я народ-то возьму?.. Сын на работе… — Ничего не знаем, мать. У нас в договоре доставка до подъезда, — сморкаясь в землю и вытирая пальцы о штаны, отнекивался Влад. Остальные, искоса поглядывая, курили возле машины. — Сынки, — переходила на заговорщицкий тон бабка, — а я вам бутылку дам. — Да ты, мать, озверела?! — изображал обиженную невинность Влад. — Посмотри! Мы же непьющие! Бабка подозрительно глядела на небритые рожи и понимала — разводят на деньги. — Сколько? — По тысяче с этажа… — Бога побойтесь, сынки! — Так, мать! Мы грех на душу брать не хотим… — Влад круто разворачивался: — Грузись, мужики! Мужики давили каблуками окурки… и начинали не торопясь загружаться в «шишигу». — Согласна, сынки… Согласна! И они поднимали очередную стенку на заказанный этаж. Уже после пятой или шестой стенки делали они это легко и непринуждённо, зная, на какой ящик нужно два, а на какой — три человека для перехвата на лестнице. Поднимая, космогеологи лихо разворачивались на этажах, придавливали к дверям случайно попавшихся им на пути жильцов, не стеснялись в выражениях, ходили в квартирах по коврам в грязных сапогах. В общем, вели себя, как заправские свиньи. По окончании Влад брал деньги, пересчитывал, слюня пальцы, и доверительно сообщал: — Если нужно, могём собрать. По отдельной расценке. Пять про́центов от стоимости. Но вечером! Посля семи. А собирались стенки гадко. Первую, выставочный образец, собирали всей партией два дня. Сделали кучу лишних дырок, по нескольку раз перевешивали дверцы и вставляли зеркала, все переругались, охрипли, но освоили сборку «на ять». Это стало у них дополнительным неконтролируемым доходом. Те три торговые недели впоследствии вспоминались как один из самых плодотворных и осмысленных периодов жизни в партии. А как же? «Сыт, пьян и нос в табаке!» А главное… деньги! Особенно понравился этот род деятельности Славке. Он потом долго бродил по посёлку, прикидывая, где бы кому чего-нибудь собрать. И не то чтобы его сильно тянул процесс… Но когда купленный младшими израильский грибной порошок с картошкой становится «замечательным» обедом — синюшной курицы не на что было купить — волей-неволей начнёшь задумываться, где бы перехватить денег. Итогом их первой маркетинговой операции стал заработок в виде стенки каждому участнику авантю… простите, бизнес-операции. Так у Ребровых появилась стенка. Потом так же появились кухонный гарнитур и телевизор, Ванькин к тому времени окончательно сдох. К 94-му младшие Ребровы привели квартиру в божеский вид, несмотря на повальный дефицит и полное отсутствие денег, Влад уже оканчивал начальную школу, коту Василию исполнилось три года, и они пережили смерть собаки. Тот Новый год был переломным для них, и, наверное, не только для них, но и для Северного, да и для всей страны. А началось всё 31 декабря. Нестор выдал какие-то заблудшие деньги. Шурка пересчитал их, вздохнул и пошёл домой через «стекляшку», так все в посёлке называли продуктовый магазин «Славутич» — хлеба купить, а может, ещё чего… Времени было около восьми, скоро закрытие — тогда почти все магазины работали до восьми, Шурка зашёл и обалдел… В жизни он не видел такого изобилия! Прилавки буквально ломились от немецкой колбасы, голландских сыров, польской водки и итальянского шампанского. А в овощном — бананы, яблоки, свежие помидоры, огурцы и невиданные до той поры ананасы! Сон! Наяву! Кажется, он потратил все деньги и накупил, сколько смог унести. Шурка боялся, что завтра всё это, как мираж, исчезнет. Соня тоже долго не могла поверить в чудо, всё пытала, где он это взял, откуда приволок. То был один из запоминающихся Новых годов. А до него самым чудесным был Новый год 91-го. Тогда незадолго до праздника родители потихоньку поинтересовались у Влада, какой бы он хотел подарок от Деда Мороза? (Интересно, на что они рассчитывали?..) Мальчишка подумал и заказал большого плюшевого зайца. Ребровы ахнули: где же им такого зайца достать? Обычной плюшевой игрушки днём с огнём не сыщешь, а уж зайца… да ещё большого… Но перед самым Новым годом они случайно, совершенно случайно, забрели в один неприметный магазин-сельпо и обалдели: на прилавке сидел огромный голубой плюшевый заяц. Чудо, да и только! У Влада и у его родителей в тот год был замечательный праздник. И вот спустя два года в магазинах появилось, по тогдашним меркам, всё! Абсолютно всё! Правда, денег негусто. Но после Нового года Шурке вдруг стали регулярно выплачивать зарплату. И Соня устроилась на работу. Наконец-то младшие зажили как люди. Казалось, наступила эпоха благоденствия. Но в марте следующего года… Рассказ десятый. Последняя полевая работа Мы пьём не потому, что тянемся к веселью, И не разнузданность себе мы ставим целью. Мы от самих себя хотим на миг уйти И потому к хмельному склонны зелью. Омар Хайям В марте следующего года у Шурки случился, как это принято сегодня называть, системный кризис. Через пять лет работы в Северной аэрокосмогеологической партии он вдруг понял: ему всё смертельно надоело. Героизм полевых работ, мировые достижения в области «прикладной космонавтики», инженерная геология, экология, аэрокосмогеология — всё! А ещё отсутствие развития и общая усталость от коллектива. В общем, причин для системного кризиса было достаточно. Поводом же к его началу стал последний Шуркин полевой выезд. Надо сказать, что к марту 95-го Шурка на полевые работы почти не выезжал. Подповерхностной радиолокацией по-прежнему занимался Славка и с ним теперь уже совсем зрелый специалист Влад Зинчук — они и ездили. Шурка получил группу цифровой обработки изображений и со словами «не хрен по полям мотаться — и без тебя есть кому» был отправлен на вычислительный центр. Центр — громко сказано, но худо-бедно в нём имелось четыре персоналки, устройство ввода изображений с аэроснимков и два комплекса цифровой обработки: аэрокосмических изображений и сигналов подповерхностной радиолокации. Для группы из трёх человек — мощности вполне достаточные. В целом жизнь у Шурки была вполне себе, за год до этого партия заключила пару выгодных договоров с «Пурнефтегазом», и у космогеологов наконец-то появились деньги, причём такие, что летом Шурка с семьёй смог поехать в Крым. Правда, поездом и всего на десять дней, но всё же! Поэтому, когда в феврале Шурку позвали профессионально заняться геоинформатикой в «СеверАСУнефть», он покрутил носом и отказался. Здесь он сам себе голова, а обеспечение — и программное, и техническое, и денежное — его пока устраивало. Одним словом — было «хорошо». Хорошо-то хорошо… Да вот только слишком много стала пить партия. Она и до этого не отличалась трезвостью, а тут просто взяла себе лозунг Короля-Солнца «После нас хоть потоп!». Иногда получалось весело, но чаще — не очень… Славка заявился к брату на ВЦ в один из погожих мартовских дней, утром, часов в девять. Заявился и с ходу предложил: «А не пропердеться ли тебе, брат?» Прямо так и сказал, невзирая на присутствие двух молодых Шуркиных сотрудниц — Ёлки Марчук и Ани Мишиной. Партия занималась полевыми работами, и нравы были «брутальные». Шурка с интересом посмотрел на брата и полюбопытствовал: а что, собственно, тот хочет конкретного предложить? А поехать вместе с Владом на снегоходе на озеро Белое и полоцировать его «Удавом». На Белое? На Белое. «Удавом»? «Удавом». Здесь нужно немного рассказать об «Удаве». («Удав», наверное, не стоит писать в кавычках; аппарат для партии был точно живое существо, и его так звали — Удав). Удав представлял собой длинноволновый георадар, разработанный Рижским институтом инженеров гражданской авиации, и проходил он в Аэрокосмогеологии полевые испытания в рамках подготовки аппаратов подобного типа к участию в автоматической межпланетной экспедиции «Марс–96». Да-да, хотите — верьте, хотите — нет. Космос с Шуркой всегда был рядом, только руку протяни. Марсианский Удав должен был бы ползать за аэростатом по Красной планете и передавать на базовую станцию информацию о строении марсианской поверхности. Собственно, воду собирались искать с помощью него. Там же всё воду ищут: где вода — там жизнь, а марсианская жизнь не даёт покоя со времён открытия марсианских «каналов». В Аэрокосмогеологии аэростата не было. Таскали Удав — прицепив или к «шишиге», или к снегоходу «Буран», или, как бурлаки, за собой. А с водой и жизнью в Западной Сибири было проще: и то и другое наличествовало в полном объёме. Физически георадар представлял собой два герметичных цилиндра по метру длиной, наполненных умной радиоэлектронной аппаратурой и соединённых толстым кабелем. Сзади у прибора имелся двухметровый гибкий резинометаллический хвост. Спереди — оптический кабель для соединения Удава с регистратором. К регистратору прилагался оператор. Кто собирался стать оператором на Марсе — неизвестно, а в Северном операторствовали сотрудники группы подповерхностной радиолокации Славка и Влад. Иногда, по просьбе трудящихся, Шурка. — Удавом, говоришь… А сам чего? — заботливо поинтересовался Шурка. — Коленки… — скривился брат. — Болят, заразы… Сил нет! — Коленки? — Коленки… — А ехать нужно срочно? — Ну не то чтобы… — начал нудить брат. — Просто всё собрали… приготовили… Шурка вздохнул и пошёл переодеваться. Полевая одежда в партии хранилась на складе, проблем с этим не возникало. Шурка надел тёплую поддёвку, брезентовые штаны, водолазный свитер, шерстяные носки, унты, ватный полушубок, перчатки для общения с регистратором Удава, рукавицы и, конечно, шапку-ушанку — куда же без неё? Переодевшись, вышел в гараж. Возле «Бурана» возился уже одетый Влад. Помогал ему Гришка. Что-то они шаманили с двигателем. Мотосредство российское, потому подлежало регулярному тюнингу. — Лыжи не берём? — огляделся Шурка. — На хрена? — Гришка смотрел на просвет зазора у свечи. — Вам тут ехать десять километров… Кругом дороги — почти в посёлке будете. — Ну, так-то да… Влад поднялся с колен и посмотрел на Шурку: — Готов? — Всегда готов. Сейчас Славка термос принесёт — и поехали. — Лажовщик этот твой Слава! — хохотнул Гришка, закручивая свечу на место. — Они с Колгановым уже бутылку заначили. — Да и хрен с ними. — Шурка подкурил сигарету. — Пусть развлекаются. Примчался на «больных коленках» Славка и притащил термос с бутербродами. — Как, мужики? Вы готовы? — подозрительно азартно суетился брат. Точно: у них с Колгановым бутылка! — Готовы-готовы, — ворчал Влад, забираясь на «Буран». Шурка затушил в пепельнице сигарету и сел вторым номером, поставив ноги на цилиндры Удава, который уютно свернулся вокруг технического отсека «Бурана». — Готов? — через плечо бросил Влад. Шурка надел рукавицы и обхватил Влада: — Готов! — Поехали… — Влад завёл «Буран», натянул на лицо балаклаву и прямо из гаража стартанул в морозное утро. Погода стояла классная! Безветренно. Солнечно. Небольшой морозец — градусов двадцать — двадцать пять. Днём в такую даже можно загорать, как в горах. На приличной скорости — километров тридцать в час — они по обочине асфальтовой дороги долетели до поворота на грунтовку к озеру и ещё через пять минут стояли на южной оконечности Белого. Озеро Белое — уникальный природный объект Северных Увалов, расположено в одиннадцати километрах северо-восточнее посёлка Северный. Его уникальность — в глубине. При размерах полтора километра на пятьсот метров она доходит до восемнадцати метров. Происхождение озера неизвестно. Других таких глубоких озёр в том районе нет. Обычная глубина для северных склонов Сибирских Увалов — три-четыре метра. А тут — восемнадцать. И, конечно же, про него врали и врут. Самое большое враньё: озеро — последствие ядерного взрыва. Дескать, проводились эксперименты по повышению нефтеотдачи (одна версия) или по созданию глубинных нефтехранилищ (вторая, более распространённая) — и получилась воронка (или провал) там, где не должно быть ничего, кроме леса. Этот «подводный» лес дайверы даже на видео снимали. Ещё раз: всё это безответственные враки! Эксперименты такие проводились, но не в том районе. А озеро — вероятнее всего, «борозда» от ледникового «бульдозера». «Бульдозер»-то о-го-го! «Ковш» почти километр в высоту. А деревья — обычный топляк. Напитанные водой корни тяжелее крон — вот и торчат они кронами вверх, будто так и росли. Как бы то ни было — озеро интересное, народ Северного его любит, и летом там порой — как на хороших черноморских пляжах в советское время: присесть негде. Вода чистая, прозрачная! Не зря Белым называется. Лоцировать они решили, начиная с берега — так интереснее результаты получаются. Развернули Удава, привязали верёвочными тралами к «Бурану», открыли первый цилиндр Удава, включили внутреннюю аппаратуру, провели проверку с регистратором, закрыли цилиндр и приготовились к лоцированию. Влад сел на место водителя, Шурка развернулся к нему спиной (лицом к Удаву). На груди у него прикрытый полушубком включённый регистратор. Ребров пощёлкал тумблерами, протестировал георадар, включил запись и ткнул локтем Влада в спину: «Поехали!» Ничего сверхъестественного в лоцировании нет. Едешь, следишь за аппаратурой и… собственно, всё. Озеро по форме напоминает «итальянский сапог», самое узкое место — «щиколотка» на расстоянии пятисот метров от южной оконечности озера. До «щиколотки» доехали без сюрпризов. Но, как только переехали, под ними хрустнул лёд. Нет-нет, провалиться они не могли. Март месяц, толщина льда не менее полутора метров. Но на Севере тяжёлый лёд сам себя продавливает, на поверхности выступает вода, она замерзает, её заносит снегом, потом снова проваливается, и снова… и снова… Получается эдакий ледяной пирог со слоями воды и воздуха. Вот такой слой под ними и хрустел. Не страшно. Едут дальше — опять хруст, снегоход просел. Влад, не останавливаясь, — тут не дай бог остановиться! — прибавил газу. А Шурка отметил про себя, что в следе «Бурана» появились чёрные пятна. Вода! Но они мчатся дальше. Уже середина второй части озера. Вдруг снегоход резко завалился набок вправо, Влад сбросил газ, выруливая, «Буран» тут же продавил лёд слева, выровнялся, взревел, захлебнулся и заглох. Всё! Приехали! На всю гусянку, по самые подножники, снегоход стоял в воде и тихо потрескивал остывающим двигателем. — Зашибись! — Влад рывком снял шапку и балаклаву. — Выходим! Отцепляй «змея» — будем сдавать назад… Хорошее дело — «выходим»… На улице минус двадцать пять, вода под ногами — плюс три… Деваться, однако, некуда: надо выбираться. Шурка снял регистратор, отключил, отцепил оптический кабель, запаковал регистратор в коробку для транспортировки, встал и шагнул с «Бурана». Вот сволочь! Унты совсем не приспособлены мерить лужи: мгновенно пропитались водой. Пока она ещё не такая холодная — согревается теплом ног, носков, внутренностей унтов. Но это недолго… Пройдя вброд пару шагов, Шурка ступил на твёрдый наст и занялся Удавом. Отвязал его, оттащил метров на пять на сухой участок, скрутил оптический кабель. — Хорошо сели? — через плечо спросил Шурка, раскручивая цилиндр и выключая внутреннюю аппаратуру. — А хрен знает… — Влад обходил «Буран», заглядывая под гусянку, пытаясь сообразить, как выбираться. — Сейчас попробую сдать назад. Влад взобрался на «Буран», завёл, подождал несколько секунд, пока выровняется двигатель, и, включив задний ход, потихоньку газуя, попытался выбраться. Гусянка молотила воду, но не сдвигала снегоход ни на сантиметр. Тогда Влад переключился на передний ход и, встав на ноги, раскачивая снегоход из стороны в сторону, стал прибавлять газ. «Буран» дёрнулся, выбрался на лёд, но тут же промял его и провалился в снежницу. — Сука! — Влад зло сплюнул. Достали сигареты, закурили. — Настил нужен, — рассуждал Влад. — Разгрузим снегоход, выберемся на лёд, остальное так перетаскаем… на руках. — Ага. Настил… — Шурка ещё раз затянулся, выкинул окурок и надел рукавицы. — Топор давай. Влад откинул сидушку, достал топор и прокомментировал: — У берега снега по ноздри. Лыжи бы не помешали… — Лыжи бы не помешали. Но мы, чудаки, их не взяли. Стихи… Шурка пошёл к берегу, до которого было метров двести. На краю озера толщина снега увеличилась, а возле самого берега Реброву пришлось уже ползти. Но другое хуже. Он не видел подходящей сосны или берёзы. Берег не дикий — всё подходящее давно пошло на дрова в мангалы. Шурка зацепил ладонью снег и сунул в рот. Сзади зарычал «Буран». Ребров оглянулся — Влад снова пробовал раскачкой выбраться из снежницы. И снова «Буран», взревев, тут же заглох — видимо, провалился. Да-а-а-а, настил нужен… Высмотрев наконец добычу, Шурка пополз к подходящей сосёнке. Пока рубил, Влад сделал ещё пару попыток… …Притащив четыре метра сосны, Шурка так вымотался, что у него аж ноги дрожали. Влад сидел на сухом и курил. — Вторую не притащу, — выдохнул Шурка, присаживаясь рядом. — Без лыж — полная задница. Дай закурить… Они сидели, курили, а Шурка прикидывал: через сколько их хватятся и приедут на «шишиге»? Получалось, не раньше чем через пару часов, а то и часа через три-четыре. К тому времени они с сырыми ногами обязательно окочурятся. И бросать ничего нельзя. — Хрен они нас дотемна искать будет… — как бы услышав Шуркины мысли, заметил Влад и щелчком отправил бычок в снежницу. — Давай ветки руби и настил готовь, я заведу и покачаю, а то вмёрзнет — до весны не выберемся. Шурка докурил, встал и принялся обрубать ветки. Минут через двадцать они сделали подобие настила и подвели его под лыжу «Бурана». Влад, не забираясь на снегоход, завёл его и двинул вперёд на малых. «Буран» с лёгкостью въехал на подушку и так же легко провалился вместе с ней под верхний слой льда. — Б… дь! — в один голос выдали парни. «Буран» стоял в снежнице, а с таким трудом доставшийся настил пускал под ним пузыри. Шурка молча взял топор и отправился к берегу. Пока брёл, Влад снова забрался на снегоход, завёл и, раскачивая, начал выбираться. Шурка собрался оглянуться, посмотреть на безнадёжные попытки, но махнул про себя рукой и продолжил поиск подходящего дерева. А «Буран» всё ревел и ревел, ревел и ревел… Влад совсем озверел. «Сейчас он или ремень порвёт, или мотор спалит — вот, тогда нам точно крышка!» — думал Шурка. Когда он выбрал себе новую «жертву» и снова забрался по пояс в снег, рокот двигателя вдруг стих, Шурка услышал крик и повернулся. Влад махал руками. «Что ещё?..» — засуетился Шурка, выполз обратно на озеро, поднялся и побежал трусцой. С полпути он увидел, что Влад уже отогнал «Буран» на сухой участок и теперь сидит и курит, дожидаясь Шурку. — Давай грузить всё и сваливать. — Провалимся… — Шурка дышал тяжело. — С грузом-то… — Провалимся — будем выбираться, а так околеем скоро. Они погрузили Удава на снегоход и закрепили. Шурка сел в обычное пассажирское положение, и Влад рванул на полном газу. Шурка сообразил: Зинчук хочет на скорости проскочить все снежницы. Они мчались по озеру, а Ребров потихоньку молился, чтобы выдержал сучий лёд… чтобы добраться до берега. Выдержал! Выскочили на берег и, не делая остановки, сразу рванули в посёлок. Знали: сырые унты и сырые ноги через полчаса превратятся в ледышки. Они мчались, а унты и штаны покрывались ледяной коркой, но для начала это было даже хорошо: корка защищала от набегавшего морозного воздуха. А ещё через пару минут Шурка почувствовал, что не надел рукавицы и у него совсем сырые перчатки, но останавливать Влада не стал. Зинчук остановился сам; у него тоже были только тонкие перчатки. — Они всё равно бы нас хватились! — уверенно сказал Шурка, надевая рукавицы. — Угу… — промычал Влад. — Готов? И они опять помчались по дороге. Ещё через пятнадцать минут въезжали в партию. Дверь открыл пьяный Гришка: — О! Вернулись… А чё т-так припозднились? Мы вас уже час ж-жём! — Брательник! — Славка ввалился в гараж и полез обниматься. От него густо пахло водкой. — Ну что, проперделся?! — хлопал он Шурку по плечу. Потом наконец рассмотрел лёд на унтах и штанах и переполошился: — А чё вы сырые все? А? И во льду? Чё случилось-то? — Провалились мы, — слезая с «Бурана», буркнул Влад, — в снежницу. — И, повернувшись к Шурке, кивнул в сторону Гришки и старшего: — Эти бы нас поехали выручать, да?! Эти?! Ур-р-р-роды! Зло рассмеявшись, Влад зашвырнул мокрые перчатки в угол гаража и ушёл в партию. — А чего он? — обиделся Гришка. — Да так, настроение хреновое… Зуб болит. — Шурка отправился вслед за Владом. Сзади семенил пьяный брат и пытался узнать, что случилось-то и почему у Влада болит зуб. Через четверть часа они сидели на кухне и пили вместе со всеми, ноги при этом держали в тазике с чуть тёплой водой. Ноги отходили, и если бы не водка, то можно было бы выть от боли. Пальцы побелели и не хотели слушаться. — Э! — мычал пьяный Колганов и лез с рюмкой к плачущему Славке. — …Фигня всё это, — махал руками Казаев. — Вот у меня… — Заткнись! — оборвал его Влад. — Заткнись и налей ещё. Шурка выпил, откинулся на спинку стула и вдруг со всей ясностью, со всей неизбежностью свершившегося осознал, что больше он не хочет работать в этом коллективе. Что-то с ним случилось. Что-то неправильное. Это уже был не тот коллектив, который четыре года назад, если бы потребовалось, готов был не раздумывая ночью в тридцатиградусный мороз идти выручать никому не известных латышей. Мастерство не пропьёшь… Но они, кажется, что-то пропили. Пора разбегаться… Через полгода — в декабре, перед самым Новым годом — Шурка, по приглашению заместителя генерального директора по земельным вопросам Дмитрия Михайловича Козырева, перешёл в «СеверАСУнефть». Закончилась Шуркина полевая-кочевая жизнь. Летом следующего года он ещё разок поработал в отпуске на полевых в родной партии — пригласили его на радиолокацию, пока Влад и Славка находились в отпуске. Но это уже так… Этап жизни был окончен. Начиналась новая — совсем другая, обыкновенная жизнь. Интермедия. Обыкновенная жизнь 1998 год начался с деноминации. Она не стала ни для кого сюрпризом, её давно ждали, она была объявлена ещё в августе 97-го. Сюрпризом деноминация не стала, но неприятные последствия оставила. Убирали три нуля, и цены округлялись до рублей — от копеек давно отвыкли. И если пачка сигарет раньше стоила две с половиной тысячи рублей, то в новых ценах ей «2.50» никто не назначал, сразу поднимали до трёх. И так во всём. Сколько в процентах потеряло население на этой деноминации, никто не оценивал, а если и оценивал, то не публиковал. Вообще с деньгами ситуация складывалась непонятная. Цены на нефть — главное богатство Русского Севера — свалились за 97-й в два раза, ликвидности в стране катастрофически не хватало, правительство искусственно удерживало цены на валюту, а народ, ещё не понимая твёрдой обратной зависимости цены на валюту от цены на нефть, недоумевал: куда пропали доллары и почему дорожают импортные товары? А доля их на российском рынке после 93-го неуклонно росла, вытесняя даже собственные товары. Даже колбасу. Даже макароны. Даже водку. Шурка к 98-му стал человеком обеспеченным. Зарплата за два года работы в структуре Северной нефтяной компании хорошо подросла и сделала жизнь комфортной. Денег теперь хватало на все разумные потребности семьи. Можно сказать, младшие Ребровы впервые ощутили, что такое северные деньги. Летом 97-го Шурка с Владом снова отдыхали в Крыму, причём добирались туда уже самолётом! Кто бы мог себе такое позволить в 94-м?! Кроме того, за 96–97-й Шурка отучился в Центре подготовки космонавтов и получил второе высшее образование. Младший Ребров возмужал, заматерел и уже не был тем сопливым студентом-аспирантом, который со страданиями и слезами сбежал на Север в 90-м. Шёл ему тридцать четвёртый. Славка к 98-му тоже уволился из Аэрокосмогеологии — там всё сломалось окончательно. Он устроился в Северную энергетическую компанию, которая занималась транспортом электричества из Сургута на Ямал и платила хорошие зарплаты. Финансовое благополучие было, спокойное существование — тоже, но братья скучали. Они привыкли к неустроенности полевой жизни, к экстремальным условиям, им явно не хватало острых ощущений. И в январе 98-го Ребровы стали подумывать о лыжном переходе через всю тундру Западной Сибири: из Северного — в Салехард. Не в тот год, конечно… Может, на следующий или через год. И они с энтузиазмом взялись тренироваться по выходным в окрестностях посёлка. Тренировки продолжались весь февраль и март, но с первыми настоящими оттепелями закончились до следующего года. И тут с первыми настоящими оттепелями неожиданно — кто же этого ожидает? — закончилась Шуркина сытая, спокойная жизнь. В Северную нефтяную пришёл новый генеральный и разом снял все надбавки на оклад, сократив зарплату на две трети. Это была ещё не катастрофа, хотя и весьма чувствительный финансовый удар. И поначалу Шурка думал: да ладно, утрясётся… Но к маю ситуация усугубилась: картографов (а Шурка занимался геоинформатикой и цифровой картографией) лишили государственной надбавки за секретность. Вот это было уже чересчур! И тут их, картографов, срочно вызвали в Москву. Генерал пришёл не зря: Северная нефтяная компания затевала объединение с ЮКОСом, и гисовское подразделение ЮКОСа решило ознакомиться с наработками картографов «СеверАСУнефти». — Сколько у нас на книжке? — поинтересовался Шурка у Сони за неделю до отъезда. Финансовыми делами в семье младших Северовых заведовала женщина (впрочем, тогда это было заведено во многих российских семьях). — Тебе зачем? — не желая выдавать «страшную тайну», прищурилась Соня. — Снимай всё, доллары в Москве буду покупать. — Да ладно! Зачем? — Не знаю… Предчувствие нехорошее… — А с долларами что будем делать? — Тоже не знаю… Посмотрим… Не пропадут… Прежде чем снять 24 тысячи (ещё совсем недавно 24 миллиона!), Соня думала долго. Это буквально все деньги, которые Ребровы сумели скопить за два последних года сытой жизни. Первые накопления. Но Шурка настоял и уехал в Москву с пачкой денег. Вернулся с сорока стодолларовыми купюрами и злой, как чёрт. Юкосовцы ему не понравились. Совсем. Напористые, беспардонные, наглые! «Не сработаемся!» — подвёл итоги поездки Шурка и впал в задумчивость: а не пора ли заканчивать с Севером? Такие деньги, что теперь ему платили, вполне можно заработать и в родной Самаре. Его давно звали. Хотя и там тоже был ЮКОС… — Чего надумал? — пытал его в июле Славка. На правах старшего и теперь более обеспеченного он принёс две бутылки грузинского вина. Братья хозяйничали на кухне, готовили чахохбили. Снова остались без семей. Женщины и дети в очередной раз уехали в Самару. А если быть совсем точным: Славкины дети уже два года учились в институтах, Инна отправилась к ним. Влад окончил восьмой класс, работал на обустройстве посёлка и через неделю собирался к матери в Новокуйбышевск. Сама Соня уже две недели отдыхала у родителей. — Чего надумал… — Шурка отрешённо переворачивал на сковороде куски курицы. — А хрен меня знает, чего надумал… С такой зарплатой, как у меня, мы тут долго не протянем. Правда, Соньке опять повысили! — Опять?! — Славка отвлёкся от резки лука и вытер тыльной стороной ладони слёзы. — С чего вдруг? — А хрен знает, с чего вдруг… Есть подозрение, что «некто» из руководства испытывает нездоровый интерес к нашей Софико. Или здоровый? Не знаешь, как правильно? — Не знаю… А точно испытывает? — Точно-точно… И, кажется, она не противится этому… Может, уже пора уезжать? Бежать куда глаза глядят? Сюда бежал… Отсюда бежать… Какая интересная у нас жизнь получается, как говорили в кино. Так в одночасье всё вдруг стало разваливаться. Нет-нет… Шурка не был ханжой: он и сам небезгрешен. И студентка Аня… и потом… и ещё… и когда учился в ЦПК… Но тут всё как-то сошлось. ЮКОС, новый генеральный… А ещё младшие Ребровы в начале лета пережили потоп, их залили соседи сверху. Горячая вода хлестала из всех розеток, «коротя» всё налево и направо. Кот чуть с ума не сошёл. Теперь нужны были деньги на ремонт. Хотя бы косметический… А денег нет… И опять же обидно — жена получает больше! В общем, к августу Шурка подошёл неудовлетворённым, злым и раздражённым. Непосредственный начальник не переставая уговаривал потерпеть — ему без Шурки направление было не вытянуть. Шурка кивал, соглашался, но ходил мрачный, как туча, и всё время каркал: это только начало, дальше ещё хуже будет. Как в воду глядел. 15 августа по телевизору выступил президент и на всю страну заявил: «Девальвации не будет! Это я заявляю чётко и твердо. И я тут не просто фантазирую, это всё просчитано…» «Вот! — возрадовался начальник. — Теперь точно ничего не случится!» Ребров качал головой. В девяностом тоже «заявляли»… И на спор предложил начальнику продать сколько-нибудь долларов. Сколько не жалко. Он готов их купить по самому выгодному курсу. Да хоть по… 6.50! (Официальный тогда считался — 6.29.) Начальник хохотнул и согласился. Чтобы купить предложенные двести долларов, Шурка пошёл за деньгами в банк. В банке его поразили тишина и безлюдье, как в провинциальном музее. Или как в тайге. Перед грозой. И он неожиданно для себя взял да и снял всю оставшуюся наличность. Все 4654 рубля. Гроза грянула 17-го. Подул холодный ветер, нагнал брюхатых туч, потемнело… Правительство объявило дефолт. Курс доллара 18-го поднялся до 6.43, 19-го до 6.85, а 20-го… Когда 29 августа вернулась семья, курс был уже 7.90. — Откуда ты знал?! — допрашивал его злой начальник, дёргаясь глазом. — Ну ты даёшь, брательник! — веселился старший. — Ну ты даёшь! Ему самому терять было нечего, он все свои накопления вложил в самарскую квартиру годом раньше… — Как? Как ты почувствовал? — Соня восхищённо заглядывала Шурке в глаза. Это уже спустя десять дней после того, как по телевизору объявили, что курс доллара успешно вышел на орбиту — стал 20.80! «Хрен бы твой старый козёл такое мог угадать!» — думал Шурка, печально глядя на свою любимую Соньку. По правде говоря, Шурка и сам не знал: «как» и «откуда». Может, те мглистые сны, которые снились ему с завидной регулярностью? Хотя вряд ли. Никто в них ни о чём не предупреждал. Просто ему вот так показалось — пора покупать доллары. И всё. В Северном при таком курсе исчезла вся наличность, и те несколько тысяч, которые снял Шурка, здорово выручили Ребровых: и старших, и младших, правда, и тратить их особо было не на что, продукты тоже исчезли. Поставщики брали кредиты в долларах по старым ценам, отдавать нужно было по новым. И вообще, никто никого не собирался кредитовать. На время вернулась талонная система. Шурка бегал по посёлку с высунутым языком в поисках магазина, где можно отоварить талоны на мясо. Слава богу, талоны продержались недолго! Продукты завезли. Обесцененную наличность напечатали. Ближе к зиме, поломав себе карьеру, Соня послала куда подальше своего старого козла. «Мы и Влада с собой возьмём…» — уговаривал её козёл. Но Сонька оказалась умнее. «Ага. — Шурка мысленно показал козлу неприличный жест. — Получил Соньку с Владом?» А в декабре, перед Новым годом, генеральный для ведущих специалистов утвердил контрактную систему, и Шурка вернул по крайней мере половину докризисной зарплаты (в долларах). Столько на Большой земле не платили, и тема переезда с Севера в Самару закрылась сама собой. Они оставались. Доллары те Ребровым пригодились при поступлении в институт Влада, уже летом 2002-го. Курс тогда был — 31.50. Такие дела… Обыкновенные. Рассказ одиннадцатый. Северная текила Праздник Святого Рождества Христова — необыкновенный праздник, праздничный праздник. У полуверующего северного контингента он вызывал предчувствие наступающей весны, пусть еще неимоверно далёкой, но всё же уже ощутимой, а также приятного ужина и содержательного времяпрепровождения. К 6 января народ уже успевал отдохнуть от новогоднего стола (в середине девяностых ещё не было двухнедельных каникул) и отмечал Рождество по-северному широко и хлебосольно. В Бога, конечно, при этом особо не верили, как-то отвыкли за время советской власти… или не привыкли, но Праздник отмечали! Если в 91-м Шурка встречал Праздник на Вынгаяхе (ожидая, дойдут латыши или не дойдут), то в последующие годы Рождество отмечалось как положено — в кругу семьи. Младшие Ребровы обыкновенно праздновали у старших — 7 января ещё же и день рождения у племянницы, Сашки. Но в 96-м старшие уехали на январские праздники в Самару, и выбор, где праздновать, пал на новых друзей Сони — Калачёвых. Не в последнюю очередь ещё и потому, что рядом с их частным домом была единственная в посёлке небольшая деревянная церквушка, куда все собирались пойти ближе к полуночи. (Лишь через шесть лет в посёлке построят новую, большую, каменную церковь.) Кроме Ребровых к Калачёвым собирались Луконины — Валера и Вера. Личности в Северном известные — Валера позже станет главным энергетиком Северной нефтяной, но и тогда он был уже человек немаленький. Вера работала вместе с Соней и Таней Калачёвой. Ребровы заявились к Калачёвым часам к семи. Как там по правилам сочельника? «Не есть до первой звезды»? Но на Крайнем Севере это правило звучало несколько парадоксально. В начале января первая звезда, если нет пурги, появляется часа в два дня. Праздновать можно прямо с обеда — ещё на работе. Учитывая некоторую вольность северных нравов, так многие и поступали, приходя домой уже в приподнятом настроении… Когда пришли Ребровы — звезда давно была на месте. Четверо двоих не ждут. И все сели за стол. А к восьми подтянулись и Луконины… …Застолье было в самом разгаре… Стол ломился: Татьяна — хозяйка хлебосольная, да и Соня с Верой принесли с собой всякие собственного изготовления деликатесы: грибочки, баклажанчики, салатики, рыбку; алкоголя тоже вдоволь: не начало девяностых… Женщины активно обсуждали свои темы, а мужики успели поговорить: и «за политику», и про автомобили, и про футбол, — Шурка терпеть не мог ни того, ни другого, ни третьего, — но тут остановились на выпивке. Уже пару лет как в стране появилось много всяких иностранных алкогольных напитков, о которых в стародавние советские времена знали лишь из кино. Виски, джин, ром… Хотя нет, про кубинский ром и сигары в семидесятые знала вся страна: тогда Куба расплачивалась с СССР сахаром и этими деликатесами, которые, кстати говоря, наш народ не понял, не принял и не оценил. — А я вот текилу никогда не пробовал… — пожаловался хозяин. — Что, совсем? — пробасил Луконин, закусывая грибком очередную рюмку. Бас у него был густой, как у парохода. Такая особенность организма у него, возможно, выработалась за время прохождения срочной службы в военно-морском флоте. — Как можно не пробовать «совсем» или «не совсем»?! — обиделся Володя. Валера и Шурка переглянулись. — А хочешь, мы сейчас текилу сбацаем?.. — предложил Луконин. — Ага… Сбацаете… Как же это вы её сбацаете? — Текила — это кактусовая водка, да? Щас сбацаем! Дом у Калачёвых с большой остеклённой верандой — у них там росли-цвели полсотни всяких домашних растений, а в кресле жила догиня. Догиня тут ни при чём, но в углу возле кресла на тумбочке стояла здоровенная опунция с листьями-ладошками, утыканными длиннющими иголками. Её-то заговорщики и взяли в качестве исходного сырья для приготовления текилы. Шипя и матерясь, они отрезали пару «ладошек», осторожно плоскогубцами вырвали большие трёхсантиметровые колючки. Полотенцем отчистили зелёные лапы от мелких колючек, которые в изобилии растут вокруг больших, порезали в мелкую лапшу и сложили в кастрюлю. — Главное, — комментировал Луконин, поливая водкой содержимое кастрюльки, — сколько выдерживать настой. Если меньше года, получается «серебряная»… если больше трёх, то «золотая». — А если больше года, но меньше трёх? — Володя с сомнением рассматривал зелёную бурду. — Если больше г-о-о-ода… А на хрена тебе больше? Мы чё, ждать будем?! Мы делаем ускоренный вариант. Будет северная текила! Марля у тебя есть? — Есть. — Тащи — фильтровать будем. Володя сгонял в соседнюю комнату и притащил марлю для глажки брюк: — Пойдёт? Луконин придирчиво посмотрел на свет: — Пойдёт! Давай ещё одну посудину… Шур, ты лить будешь — а я отжимать… И процесс пошёл… Через пять минут в стакане, мутно поблёскивая, колыхалась непонятного цвета жидкость, нисколько не напоминающая приличный напиток. Любой приличный. — Это чё, текила? — засомневался Володька. — Ага! — хором соврали самозваные «маэстры текийлеры», так называют в Мексике мастеров текильных дел. — Ещё нужны лайм и соль, — сумничал Ребров. — Где-то я читал, дипломаты так пьют, с лаймом и солью. «Лизнул-куснул-выпил», — нагло переврав последовательность, он нюхнул напиток и скривился. — А лайм — это чё? — насторожился Володя. — Лайм — это такой зелёный лимон, — авторитетно, как энциклопедия, сообщил Луконин. — Как зелёный? Неспелый, что ли? — А хрен его знает. Я у тебя видел обычный — тащи! — махнул рукой Луконин. Лимон Валера нарезал тонкими ломтиками и аккуратно разложил на тарелочке, а Володьку ещё раз отослали за солонкой. — Ну, мужики, — Луконин на правах главного маэстро разлил по рюмкам получившуюся мутную жидкость, — хлопнем домашней текилки? — Как там, — заволновался Володя, — лизнул-куснул-выпил? А лизнул как? — Вот сюда, на левую руку, насыпаешь щепоть соли, — со знанием дела Ребров обучал Володю (литература плюс интернет — сильная штука!). — Ею же берётся кусочек лимона, а в правую рюмку… — Все готовы? — Луконин держал рюмку по-гусарски. — Вздрогнули! Володя честно лизнул, куснул и выпил. Маэстры замерли с открытыми ртами. Через мгновение лицо у Володи поплыло и перекосилось, он рванул дверь и с шумом выскочил на двор. Луконин кивнул Реброву, и они, не сговариваясь, выплеснули рюмки в многострадальную опунцию. — Тьфу, гадость какая… — морщась и кривя лицо, выдавил из себя Володя. — Его передёрнуло. — Она чё, такая горькая и должна быть? — Может, кактус не того сорта? — осторожно предположил Ребров. — Что значит «не того»?! Кактус — он и в Африке… в смысле — в Мексике кактус! — пресёк зарождающиеся разброд и шатания Луконин. — Такая вот она, текила. Виски пробовали? Самогон самогоном! Дрянь они там пьют… Дрянь! Пошли водки хряпнем! Девчонки заждались… И в церковь пора. — …Нет, вискарь, конечно, дрянь, но не такая же… — вслух рассуждал Володя по дороге в комнату. — Чё-то мы не так сделали… — Лайм нужен, лайм — он сильнее вкус перебивает… — Точно! — подтвердил Луконин. — Без лайма, потому так хреново! — Что ни говори, а всё-таки наша водка лучше! — уверенно, как уже человек опытный, теперь пробовавший текилу, сделал вывод Володя, разливая по рюмкам ледяную родную белую. — Спрашиваешь! — хором согласились Валера и Шурка и выпили. — Мужики, а вы что с кактусом сделали? — Татьяна стояла в дверном проёме и держала марлю с отжатым «листом» опунции… Таня умерла через три года. Поздней осенью. Володька принёс с охоты уток, она взялась их ощипывать — неудачно наклонилась и потеряла сознание. Врачи скорой — а они прибыли через десять минут — констатировали обширный инсульт. Через три дня Таню отключили от искусственной вентиляции лёгких — к тому времени её мозг уже умер. Было ей сорок два. Север не щадит своих детей… Обыкновенная жизнь и обыкновенная смерть. Ода северной хохлушке …Они почти родственники, а по русским традициям — не почти, а самые что ни на есть настоящие. Кумовья. Зовут Шуркину куму Варвара. Ей сорок с небольшим, она украинка, но всю жизнь прожила на Севере. Бывают такие хохлушки… Северные. С детства судьба её не баловала: отец бросил семью, когда Варе исполнилось десять, и они остались вдвоём с мамой, без денег и без жилья. Было трудно, временами невыносимо, но она не отчаялась, не очерствела, окончила школу и педагогическое училище, а потом и пединститут, и стала учителем начальных классов. Учителем от Бога. Учителем с большой буквы. Первым Учителем, какой бывает не у всех. У Шурки такого не было — ученикам Варвары повезло больше. И, конечно, она была Женщиной. Красивой, пышной блондинкой, весёлой и остроумной. Как любая женщина, она мечтала о семье с двумя-тремя, а может быть, даже с четырьмя детишками. И всё к этому шло: был у неё жених, интересный молодой человек — друзья уже ждали свадьбу и их переезд в Краснодар… А почему нет? Всю жизнь прожила в холоде на Севере, чего бы теперь не пожить в Краснодаре, в тепле? Беда пришла нежданно. За несколько дней до свадьбы она услышала страшный диагноз… Нет, не диагноз, приговор — рак! Север не щадит своих детей… Свадьбу, само собой, отменили. Два года за Варвару шла битва. Два года победы сменялись поражениями и наоборот. Врачи, дай им бог здоровья, вытащили. Ну и молодой организм, и огромная воля к жизни. Но без Божьей воли не обошлось. Она осталась жива, но у неё никогда больше не могло быть детей. Молодой человек — надо сказать, он крепко поддерживал её в смертельной борьбе, — узнав приговор врачей, не выдержал и сбежал. Она снова осталась одна. Хотя нет, не совсем. Рядом были друзья. Шурка, Софико, Ёлка. Варвара стала крёстной матерью дочери Ёлки (и кумой Шурки). Возможно, в этом проявилось её желание реализовать себя как мать. В заботе о крестнице она попыталась обрести смысл существования. Но всё стало ещё интереснее в августе 2005-го. Тогда Варвара вернулась из школьного лесного лагеря из-под Тюмени (она туда ездила вместе с крестницей), встретилась с Шуркой, долго ходила вокруг да около, а потом наконец решилась и сказала: — Кум, я девочку присмотрела… из детского дома. Хочу взять себе. Чего скажешь? У Шурки внутри всё сжалось от тоски и печали: — Варь, — покачал он головой, — тебе не позволят, у тебя неполная семья. Не разрешат… — Посмотрим, — не глядя на Шурку, уклончиво ответила она. Через месяц она привела девочку в дом, и Шурка познакомился с Юлей. Безумно интересно наблюдать, как из мелкотят и несмышлёнышей вырастают люди. Вырастают Человеки! Происходит это обычно годам к четырём-пяти. Но, чтобы чудо свершилось, с ребёнком нужно общаться. Много. Рассказывать сказки, отвечать на его бесчисленные «почему»… наконец, просто разговаривать. С Юлей всё было запущено. Она почти не умела говорить, пряталась, не шла на контакт. Она вообще мало походила на обыкновенных пятилетних детишек: тех, кто никому не дают покоя своей активностью и любопытством… И Шурка, глядя на неё, снова впал в тоску. — У тебя ничего не получится, — обречённо изрёк он Варваре. — Из неё уже не вырастить полноценного человека. Всё упущено. — Посмотрим, — хмурилась Варвара, пряча взгляд. Она умела бороться. Жизнь научила. Но кроме борьбы за потерянную девочку ей пришлось выдержать борьбу с чиновниками, дай им всем бог здоровья. Ведь они (как и все остальные) не верили, что с ребёнком в такой семье всё будет нормально. «Варвара Степановна, вы же одна! — говорили они. — Вам не справиться!» Она сумела им всем доказать. Время летит незаметно, минуло четыре года, Шурка с Соней уехали из Северного и устроились в Подмосковье. И однажды Шуркина кума проездом через Москву в Курск вместе с приёмной дочкой оказалась у Ребровых. Шурка не узнал Юлю. Это была совсем-совсем другая девочка. Смелая, разговорчивая, не по своему девятилетнему возрасту рассудительная. Она училась играть на фортепиано. Она, чёрт нас всех забери с нашими умными прогнозами, хорошо училась в школе! Единственная странность — везде ходила с куклой на руках. «Чтобы привыкала отвечать за других», — пояснила Шурке Варвара. Юлина родная мама рожала и бросала, рожала и бросала, четыре раза рожала и бросала. Это нужно было изжить в Юле на корню. Шура гулял с Юлей по Московскому зоопарку, показывал ей волков, тигров, медведей и жирафов, и всё никак не мог совместить её прежний образ с новым, а душа у него пела… — Знаешь, кума… — сказал он Варе, провожая на вокзале, — ты сотворила настоящее чудо! — Посмотрим… — улыбнулась она, глядя Шурке прямо в глаза. Сегодня Варвара воспитывает ещё двух девочек, которых взяла из того же детского дома. Теперь она это делает на профессиональной основе. Государство обеспечило деньгами и выделило в Северном трёхкомнатную квартиру, где они живут и поныне. Две сестрёнки, Юля и Шуркина кума — Варвара. Девчонки называют её мамой. Рассказ двенадцатый. Ванька Дьяков Ванька вернулся из Австралии в Швецию и, прислав эсэмэску, затащил Шурку в WhatsApp. Он бы мог его затащить и из Австралии, не в этом дело. Он бы мог затащить его даже в проклятущий Viber, и не в этом дело тоже. Просто Ванька по жизни обязательно куда-нибудь Реброва затаскивает. В Стокгольм к нему Шурка впервые поехал за границу, к нему же он впервые поехал в Южное полушарие — в Сидней. До Ванькиного отъезда в столицу у Реброва мыслей перебраться в Москву даже не существовало, но, когда Ванька укатил в Москву, Шурка заскучал, затосковал и стал всерьёз подумывать: не пора ли? Такое необыкновенное, прямо-таки судьбоносное влияние имел на младшего Реброва Ванька Дьяков. Временами Шурка пытался оказать сопротивление, но в итоге сделать с собой ничего не мог и вёлся на понты, как мальчишка. «Саныч, ты чё до сих пор не в вотсапе? Саныч, это современно и удобно!» Шурка про эту болталку слышал и от знакомых, и от друзей, и от сына, но только после Ванькиной эсэмэски установил его себе. Слаб человек. Слаб… Так же в конце прошлого века, в феврале двухтысячного, Ванька стал подбивать Шурку пойти в лыжный поход на Пай-Ер. Есть такая гора на полярном Урале — полторы тысячи метров высотой. Ванька туда собрался с друзьями-альпинистами, коих в Северном, совершенно равнинном посёлке, в те времена было удивительно много. Взять того же Колю Ложкарёва. Николай «коллекционировал» самые высокие вершины материков и континентов: Эльбрус, Килиманджаро, Аконкагуа, Мак-Кинли, Косцюшко… С Эверестом у него не задалось, а так даже в Антарктиде побывал на Массиве Винсон. Шурка, было дело, пару раз провожал Николая в горы — от Ваньки из Москвы, случайно оказавшись в командировке. Чуть талисманом не стал: если Саныч проводил и выпил напутственную рюмку, то всё будет ништяк. Всё и было «ништяк». А вот на Эверест не проводил… Сам Ванька — тоже конченый альпинист. Взгляд блуждающий, лицо обгоревшее, за дверью рюкзак размером с хозяина. Он даже песни туристские под гитару пел. Мы рубим ступени. Ни шагу назад! И от напряженья колени дрожат… В 80-х Шурка уже видел таких. Короче, в двухтысячном команда из Северного во главе с Ложкарёвым, собравшись на Пай-Ер, решила прихватить с собой и Шурку. На полярном Урале Шурка уже бывал, на Хальмер-Ю, но тогда стояла ранняя осень, и снег только-только начинал ложиться на сопки. Однако полярный Урал зимой — испытание суровое, к нему вот так, встав утром в воскресенье в семейных трусах, обычный человек не готов. Даже если у него имеется опыт зимних полевых работ. Даже если он тренируется. Даже если начисто безумен. Но Шурка, которому без полевых работ в жизни на Севере стало чего-то не хватать, согласился. Тем более разговоры о лыжном переходе со Славкой из Северного в Салехард (была такая у старшего завиральная идея) так разговорами и остались. Ванька вызвонил Реброва за месяц до отъезда на Пай-Ер и спросил: «Саныч, ты умеешь ставить палатку на леднике? А ночевать в ней? Нет?! Надо учиться!» Надо так надо… А где, спрашивается, в равнинном Северном можно взять ледник? Рассмотрев вопрос со всех сторон, парни логично предположили, что большое озеро вполне может его заменить. Рядом с Северным три больших озера. На севере, в километре от посёлка Кан-То — большое, точно подходящее, но восходители его вычеркнули сразу, слишком близко от посёлка — никакого экстрима. В одиннадцати километрах от посёлка располагается уже известное озеро Белое — длинное, узкое, с высокими берегами. Однако горный ледник подразумевал большие открытые пространства, к тому же, как помнится, у Шурки были свои особые отношения с этим озером зимой. И Белое тоже вычеркнули. Оставалось третье, с загадочным названием Тету-Мамонтотяй. Что сие название означало, не знал никто. Одно было известно, что «то» по-ненецки — «озеро». Как-то Славка, выпендриваясь перед девушками из краеведческого музея, уверял, что название переводится как «озеро, через которое мама переправлялась на мамонте, и мамонт сломал себе ногу». Располагается озеро в восьми километрах к югу от посёлка, на болотистой равнине. Огромное — восемь километров на четыре — оно практически полностью лишено человеческого внимания. Лишь зимой редкие рыбаки заезжают за щукой, а летом туда и вовсе не добраться. На Тету-Мамонтотяй они и решили идти ставить палатку на «ледник». Утро в намеченную субботу выдалось настоящим зимним праздником — чуть ниже двадцати, солнце на снегу, и тишина. Читатель, наверное, обратил внимание, что многие события в книге происходят в «прекрасное морозное солнечное утро» или в «солнечное, тихое, по-апрельски тёплое утро», что означает только одно: в «метель и пургу» на Севере геройские подвиги совершают только работники «Латдорстроя» — остальные для подвигов выбирают более подходящую погоду. Так вот. То субботнее февральское утро было, как из зимней открытки: мороз, солнце, и ни малейшего движения воздуха. Парни с двумя комплектами лыж, двумя большими рюкзаками — в рюкзаках спальники, палатка, валенки, смена одежды, еда, термосы, примус, бензин (бензин! запомнить) и спирт («Спирт мы, Саныч, берём на крайний случай, исключительно в медицинских целях!») — дожидались машину Ванькиного друга. Друг приехал в девять. Будущие восходители распихали лыжи и рюкзаки по салону и багажнику, сели и поехали на каэску — компрессорную станцию Газпрома, расположенную в километре к югу от посёлка, на промзоне. Приехали к краю леса, оттуда в сторону болота тянулась лыжня: нормальные люди на нормальных лыжах делали нормальные лыжные прогулки по лесу, доходили до болота, разворачивались и усталые и довольные возвращались домой. Но это не про Шурку с Ванькой! Этим — дальше. Выгрузившись, они переоделись, встали на лыжи и потихоньку пошли. Что хорошо в лыжном туризме — да и в альпинизме тоже — никто тебя не гонит. Основной девиз: «поторапливайся не спеша» (или, как говорят танзанийские горные гиды: «поле-поле»). Бегать — не то чтобы не надо, бегать — крайне вредно. Сначала ты быстро идёшь, потом сильно потеешь, потом немного продует, потом слегка замёрзнешь, а потом… всё — «кирдык»! Переохлаждение на высоте — вещь опасная. И дышать интенсивно на морозе тоже вредно, тем более в горах. В теории альпинист-лыжник должен быть сухим, с несбитым дыханием, спокойным и уверенным. Но то в теории… Минут за пятнадцать-двадцать парни перебрались на другой край леса. Лыжня, круто завернув, весело убежала обратно, а они встали на редколесье перед болотом. Рям — так называется подобное ландшафтное образование: уже не лес, но ещё и не болото. И это плохо. На болоте в феврале наст плотный — иди как по шоссе. В лесу снег рыхлый, его, не задумываясь, нужно тропить. А на ряме он то глубокий и рыхлый, а то глубокий и с тонким настом: сплошное мучение, всё время в напряжении, не знаешь, когда и где провалишься. Тропить нужно по очереди, один идёт, проваливаясь, второй следом, первый выдохся — второй встаёт на его место. Первым пошёл Шурка. Метров через двести уступил Ваньке. Теория, как ей и положено, не работала — взмокли оба. Следующие триста метров шёл Ванька. Потом ещё сто — Шурка… и они выгреблись на болото. Дальше пошло веселее. Погода стояла не просто хорошая, погода была отличная! Воздух прогрелся до плюса, штиль, яркий, бесконечно яркий белый снег, слепящее солнце, звенящая тишина и полное спокойствие. У Джека Лондона это называлось «White silence» — «Белое безмолвие». Через два часа встали перекусить и попить чаю. Сидеть на болоте не на чем — перекусывали стоя, только рюкзаки сняли. Да и не рассидишься, воздух прогревается только сверху, понизу придавливеат мороз — и ноги без движения в лыжных ботинках застывают за двадцать минут до полного окоченения. Перекусили и двинулись дальше, впереди ещё один перелесок — и снова тропить. В движении они ориентировались по космическому снимку, который Шурка заблаговременно распечатал из Интернета и изучил, в пространстве при этом сверялись с вышкой пункта триангуляции (GPS тогда ещё в телефонах не было, да и телефонов тоже). Сколоченная из брёвен острая пирамида высотой тридцать метров отчётливо выделялась на горизонте километрах в десяти к югу. По крайней мере, Шурка мог её разглядеть без труда, хоть и очкарик. Но когда Ванька встал тропить, Шурка заметил, что того уводит вправо. Он остановил друга, ткнул палкой в вышку: «Вань, видишь?» Ванька поднял голову и кивнул. «Вперёд!» Через десять минут Шурка снова глянул на горизонт: и снова они загнули, но теперь влево. «Ваня, где вышка?!» — «Где?» — «Вон!» — «А-а-а-а…» Через две минуты Ванька загнул вправо. Не видел Ваня вышки. Притворялся, что видит, а сам не видел. Дьяков — альбинос, и со зрением у него проблемы. Как-то Шурка расспрашивал Ваню: как он ходит в горы, там же самая круть — встать на вершине и обозреть всё вокруг. «Я на вершину беру фотоаппарат, — отвечал Ванька, — и делаю панорамную съёмку вслепую, а дома рассматриваю на компе». Хитрый Ванька! Ох, хитрый… Хитрый, но, если они хотят вовремя выйти к месту ночёвки, похоже, тропить Шурке придётся одному. Ночёвка намечалась метрах в ста от южного берега — до неё ещё нужно пересечь болото и пройтись по озеру по дуге. На круг более тринадцати километров, но на меньшее они и не соглашались. К пяти «альпинисты» прибыли на точку. Солнце, разгоняясь, катилось к горизонту, а с ним и температура. Срочно нужно ставить палатку и запускать примус. Встали. Сбросили рюкзаки, достали валенки, переобулись. Собрали палатку. Палатка — двухслойная тканевая пирамида со стальными прутьями — рёбрами жёсткости. Закрепили, закрутив в лёд десятисантиметровые винты-ледобуры. Сложили в палатку вещи. Делали всё быстро, бегом. Ванька суетился и приговаривал: — Щас, Саныч, заведём примус, прогреем палатку и будем ужинать! Я киселя наварю. Хочешь киселя, Саныч? — Отвали, Вань! — Шурка уже подмёрз. — В палатку, в тепло хочу! Палатка меленькая, места — только-только паре человек разложить спальники и переспать. «Альпинисты» влезли в нее на половину, оставив ноги снаружи (валенки снимать холодно), и ворошились теперь, как два жука в стакане. Шурку согревала мысль, что сейчас Ванька заведёт примус, и они, наварив каши и киселя, наедятся до отвала, а потом в тепле будут обсуждать новости теории эволюции или возможность осуществления межзвёздных полётов. Ванька — он тоже, того, в душе космонавт. Кстати, самый его жёсткий отрицательный отзыв о человеке: «С таким к звёздам не полетишь!» — Саныч! — Ванька говорил глухим голосом, с головой влез в рюкзак. — Я бензин не взял… Вот, мать! и лети с таким к звёздам! — …в примусе немного бензина осталось — на кашу не хватит… — Ванька выбрался из рюкзака. — Но кисель мы сварим. И греться нечем… Саныч, ты куда? Саныч! Шурка выбрался из палатки. Развести костёр на льду невозможно… Для этого они и взяли примус. И бензин. Точнее, нет — бензин они не взяли… «…ать! …ать! …ать!» — матерно думал Шурка, вышагивая к берегу. А если нет бензина, может быть, всё-таки дровами? А их где взять? Снега возле берега ожидаемо оказалось по пояс, и сколько-то пройти Шурке не удалось, но он к этому был готов: на Белом уже «плавал». Прямо на берегу Ребров отыскал пару небольших сухих стволов сосны и ворох прошлогодней травы. Хорошо бы, конечно, развести костёр на берегу, но для этого надо расчистить снег. А для этого нужна лопата! «Опыт зимних полевых работ… Опыт зимних полевых работ…» — Бесполезен весь этот опыт в пешем туризме! На полевые космогеологи вывозили вертолётами и вездеходами на четверых человек — полтонны груза! Топоры, лопаты, бензопилы, печки, аккумуляторы, армейские палатки… На себе такое не попрёшь. Выругавшись ещё раз, Шурка всё же подтащил дрова к палатке, сложил «колодцем» и поджёг… Всё ожидаемо утонуло в растаявшем льду минут через пять. Тету-Мамонтотяй! (О! А может, ханты так ругались? «Тету-Мамон-то-тяй!») Но пока Шурка ходил туда-сюда, пока возился с костром, Ванька времени не терял. «Саныч, завязывай! — выкрикнул он. — Я всё сделал. Заползай». Шурка влез. О! В палатке заметно потеплело, а главное, стало светло — Дьяков наварил киселя и к потолку приделал фонарик: пока копошились — уже и стемнело, а тут свет… Комфортно стало в палатке! Хорошо. Сели ужинать. — Саныч, я тут подумал: может, уже наступил тот самый критический случай? Хлопнем по маленькой? В чисто медицинских целях?.. Шурка возражать не стал. В чисто медицинских же целях. Хлопнули. Закусили холодным мясом. Потекло, растеклось, потеплело… Всё-таки замечательная вещь — спирт! Жизнь налаживается! И тут с потолка упал фонарик и потух. — Фонарику писец, — через пару минут возни констатировал Ванька. — Но ты, Саныч, не волнуйся: у меня ещё свечка есть. Достали свечку. Зажгли… И обнаружили, что, пока ковырялись с фонариком и рюкзаком, опрокинули котелок с киселём и весь кисель равномерно размазали по палатке и спальникам. А Шурка ещё удивлялся: чё всё под руками такое скользкое? Тету-Мамонтотяй! Он вдохнул-выдохнул и задом сдал из палатки на воздух, перекурить. Нервы ни к чёрту. Над ними сверкало и переливалось звёздами вечное небо. Красота! Божественная красота. Южного Креста только не видно. Ну да, откуда же ему тут взяться? Северное полушарие. Но с такими друзьями вряд ли Шурка увидит Крест. На севере на возвышенности световыми столбами отчётливо выделялась промзона. «А может, плюнуть и вернуться?..» Посёлок казался таким близким, тёплым и родным. «Не, ни фига, — пресёк свои предательские мысли Шурка, — через лес не пройдём, темно, заблудимся… Во попали… Тету-Мамонтотяй, Тету-Мамонтотяй, Тету-Мамонтотяй и ещё сто тысяч раз Тету-Мамонтотяй». — Саныч, надо в спальники заползать, — позвал Ванька из палатки, — а то окочуримся. Заползли. Тепло. Или почти тепло. И время уже девять. Но спать неохота. Совсем неохота… Неохота спать… Неохота… Спа… Совсе… Очнулся Шурка оттого, что рядом кто-то надрывно кашлял. Прямо разрывая лёгкие, так крупозно кашлял. И тут он с удивлением обнаружил, что это он сам. И ещё Шурка понял, что замёрз. Сильно. Очень. Ванька безмятежно дрых в гагачьем пуховом спальнике, а он — Шурка… «Спит, зараза… тепло ему, а я тут в синтепоне околеваю», — жалел себя Шурка. Он выбрался из спальника, что-то на себя нацепил, надел валенки и выполз из палатки. Кашель не прекращался. Шурка сделал пару кругов вокруг палатки трусцой, чтобы согреться. Лыжи стояли, воткнутые в снег, и подмигивали креплениями — мол, давай, пошли… И мысль в Шуркиной голове забилась настойчивее: «Так может, ну его всё на хрен?!» Мороз, по ощущениям, градусов двадцать — двадцать пять. «Не… — снова пресёк себя Шурка, — не дойдём… Заплутаем в лесу, замёрзнем, к собакам… И вообще, так настоящие альпинисты не поступают!» — и Шурка показал креплениям из кармана фигу. — Саныч, лезь в мой спальник, я в твой перебрался. От добрый Ванька… от добрый! Хрустя замёрзшим киселём, Шурка забрался в палатку, влез в Ванькин спальник и отрубился. В следующий раз из спальников они выбрались уже в семь. На силу дождались рассвета. Остатки бензина запустили на чай — в термосах всё давно остыло. Попили чаю, остатки перелили в термос. Солнце медленно тянулось из-за горизонта. — Саныч, давай сниматься, а то чё-т холодно стало… «Да ладно? — ёрничал про себя Шурка, пакуя рюкзак. — Тепло же всё время было… А теперь похолодало, значит…» Свернули спальники, стряхивая остатки киселя, переобулись, сунули в рюкзаки валенки. И тут выяснилось: ледобуры, крепящие палатку, вмёрзли намертво. Ну, твою же мать! Минут десять они потратили на то, чтобы раскачать их, а ногам тем временем в лыжных ботинках приходил капец. Простучав топориком и выкрутив ледобуры, они свернули палатку и рванули так, словно сам чёрт за ними гнался. Через полчаса, перейдя болевой порог, оттаяли ноги, и «альпинисты» снизили темп. Возвращались они другим путём, намеченным ещё перед выходом: по накатанной снегоходами рыбаков и охотников лесной дороге. А чего же они к озеру этой дорогой не пришли, спросите вы? Так это же было бы легко! Так и ночевать можно было в лесу! Но они же «ночёвку на леднике» отрабатывали. Они же альпинисты! Двести тысяч раз Тету-Мамонтотяй! На входе в лес возле охотничьей избушки они повстречали молодёжь — парня с тремя девушками. У парня было ружьё, а спичек не было. Они провели ночь в лесу без огня. «Смотри-ка, не одни мы дебилы…» — заметил Шурка, и на душе у него потеплело. Выдали детям запасные спички; для чего Ванька снова влез в рюкзак и весь его переворошил. Попили чаю и рванули дальше. Следующие десять километров до автобусной остановки ничем примечательным отмечены не были. Дошли — и слава богу! С автобусом тоже повезло: приехал, как только сняли лыжи. Уже в автобусе после продолжительной паузы Ванька подвёл итог: — Хреновые мы альпинисты, Саныч… Шура не ответил ничего, а только подумал: «Кто бы, Ваня, спорил! Это ж Тету-Мамонтотяй!» Под занавес, уже вечером, Ванька позвонил и сообщил, что не только спички оставили они ребятишкам, но и спирт у них забыли. Видимо, в чисто медицинских целях. Полный Тету-Мамонтотяй! На Пай-Ер Ребров не пошёл. Не сложилось. И не пожалел, зная, как несладко пришлось Ваньке с товарищами. Мороз и пурга, которая срывала со склона палатки и людей, хотя те крючьями пытались закрепиться на леднике. Ванька не заострял в своих рассказах внимание, пригодился ли ему тетумамонтотяйский опыт. Возможно, и пригодился. Всё-таки палатку ставили почти на леднике. Но на Тету-Мамонтотяй они сходили… сами честно признавались — как последние мудаки! «Убивать из рогатки нужно таких альпинистов! — буйствовал Славка. — В детстве! Чтобы ни себя, ни родственников не мучили!» А Южный Крест Шурка таки увидел. Ванька и показал — тринадцать лет спустя, в Сиднее. И в альпиниста Шурка «поиграл» по-настоящему, но это уже позже, в 2014-м. И что означает «Тету-Мамонтотяй» — он тоже узнал. Экскурс. К вопросу о гидрониме Тету-Мамонтотяй (историческая справка, кто не хочет, пусть не читает) Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним И отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю. Ты узнаешь, что напрасно называют Север крайним, Ты увидишь: он бескрайний, я тебе его дарю. «Увезу тебя я в тундру», слова М. Пляцковского Помните? Вот и поговорим про северные народы. Как-то осенью на полевых работах аэрокосмогеологи поставили базу на Выгаяхинском месторождении возле озера с замечательным названием Кокойвичу-то. Помимо этнографически примечательного названия озеро отличается своей необыкновенной красотой. Ясным осенним днём под низким северным небом в обрамлении разноцветных осин и берёз — оно как бы даже светилось изнутри. Потом Шурке объяснили, что такой эффект — следствие небольшой глубины и светлого, почти белого песчаного дна. И было в том озере дополна рыбы! Но аэрокосмогеологи об этом ещё не знали. Когда к ним по речке на узкой деревянной лодке приплыли ханты, ребровы на базе занимались привычными делами: собирали и тестировали аппаратуру к лоцированию. Лодкой, стоя правил парень лет семнадцати. Пожилая женщина сидела, поджав под себя ноги, Шурке показалось, что это сын с матерью. Одеты они были без национального колорита: брезентовые штормовки, свитера с растянутой горловиной, брезентовые штаны, болотные сапоги; у мальчишки — вязаная шапочка, у матери — шерстяной платок. Лодка причалила, парень выпрыгнул и подтянул лодку на берег. За ним степенно сошла матрона. — Здрасте! — кивнул Славка. — Сакурить есть? — без приветствий спросил молодой. Славка протянул пачку. Хант достал сигарету, а пачку сунул в карман. «Нормальное начало», — отметил про себя Шурка. Пока разбирались с сигаретами, мать подошла к костру и присела на бревно. — Чай? — предложил Славка. Хантыйка деловито поворошила костёр палкой, подкинув ветку, потом долго изучающе смотрела на старшего и, выдержав, по её мнению, уместную паузу (старший взгляда не отводил), наконец спросила: — С сахаром? — С сахаром. — Конфеты есть? — Карамель. — А печенье? — Печенья нет. — С сахаром и конфетами, — наклонив голову, милостиво согласилась представительница коренной национальности. Говорила она по-русски правильно, совсем без акцента в отличие от сына. Пока Славка суетился с чаем и кружками, молодой хант внимательно разглядывал аппаратуру, палатку и оборудование возле неё. Получив кружку с чаем, он с шумом отхлебнул и полюбопытствовал: — Нефить иссете? — Воду, — улыбнулся Славка, — мы экологи. Хант удивлённо вскинул брови — искать воду, сидя на берегу огромного озера? — Вас двое? — подняла голову хантыйка. — Пятеро. Трое ушли… — Славка открыл полевую сумку, порылся, достал аэрофотоснимок, присмотрелся, наметил пальцем и протянул хантам. — Сюда. Хант поставил кружку на землю, вытер руки о штаны, аккуратно взял снимок, покрутил в руках, ориентируясь, некоторое время рассматривал, потом показал матери и что-то сказал. Мать глянула и кивнула. — Каросая фотография! — похвалил хант. — Фисё фитно. Потари? — Не могу, — помотал головой Славка, — не моё. — Латно, — согласился хант, возвращая снимок, — тада сахар дафай. Пачку! Славка поднялся и пошёл в палатку за сахаром. — А рыба здесь есть? — крикнул он из палатки. Славка решил прояснить рыбный вопрос у главных местных специалистов. — Мы только вчера прилетели… — Рыпа? Рыпа нет, сюка — ясь… А рыпа нет… — Молодой прихлёбывал чай, щурился и причмокивал конфеткой. — Рыпа. Рыпа нет, какой рыба? Сюка — ясь, а рыпа… — И, допив чай, он выплеснул остатки в костёр: — Поехали мы, однако… Хантыйка взяла у Славки упаковку рафинада и села в лодку. Молодой оттолкнул лодку, запрыгнул и начал править к середине. — Ни тебе здрасте, ни тебе до свидания… — Славка смотрел хантам вслед. — А какие-то они бурые, или мне показалось? — сказал Шурка. — Бурые-бурые. Индейцы местные, блин. Пошли, брат, за дровами. «Рыпа нет…» — передразнил Славка. — Чего им, одного муксуна, что ли, подавай? Рыбы в озере было много, но — не врал молодой хант — только щука и язь, ценных сиговых в Кокойвичу-то не водилось. Шурка вспомнил об этом инциденте много позже, уже когда работал в Северной нефтяной компании, году так в 2006-м, и рассказал его сотруднику отдела по работе с коренными национальностями. Тот внимательно выслушал, покачал головой и сказал: «Странно: обычно они более дружелюбны». Действительно, странно. Оно, конечно, понятно, что местные не особо привечают нефтяников, да и вообще пришельцев, но всё же? Тогда Шурка решил прояснить для себя этот вопрос. И полез в Интернет… И вот что разузнал. Безусловно, все сегодняшние коренные народы в относительно недавнем прошлом таковыми не являлись. На исторической памяти было как минимум две волны заселения Севера Западной Сибири. Первая — самодийская. Заселение лесотундры народами уральской языковой группы, по всей вероятности, монголоидами. Те народы пришли с Алтая (Саян), откуда их в начале первого тысячелетия вытеснили перманентно мигрирующие тюрки. Но в тундру самодийцы не пошли, в те времена там проживали сиртя, палеоевразийские племена, по всей видимости, родственные современным чукчам и эскимосам. Вторая волна — финно-угорская — вновь сформировалась под натиском тюрок, теперь печенегов. Эти вечные противники русских в этот раз вытолкнули в Западную Сибирь с Южного Урала югру, так называли их «родственники» коми . (Родственных югре угров печенеги дотолкают аж до самой Европы, где те впоследствии создадут всем известное государство Венгрию, кстати, по-украински «Угоршчину».) Позже югорские народы под давлением следующих тюрок, кипчаков-половцев, тесня самодийцев, заселили лес и лесотундру Западной Сибири. Лес — манси, лесотундру — ханты . Под давлением югры самодийцы вышли на Север и вступили в контакт с коренными северянами — сиртя. Контакт закончился полным вытеснением последних, — видимо, в Ледовитый океан, — и формированием современных самодийских народов: ненцев, кетов, энцев . К приходу русских казаков в XVI веке, то есть к моменту присоединения Западной Сибири к Московскому государству, вогулы (манси), остяки (ханты) и самоеды (ненцы) уже жили на «своих» местах: манси — в лесах, ханты — в лесотундре, ненцы — в тундре. И худо-бедно уживались, занимаясь своими исконными делами: оленеводством, охотой и рыболовством. И вероисповедание у них было общим: верили они в Золотую Бабу — Сорни-Най ( Зарни-Ань — у коми). В неё они верят по сию пору, хотя манси и ханты как бы христиане. Ненцев тоже крестили, но «недокрестили». Моления Сорни-Най и сегодня проходят с кровавыми жертвами; и если сейчас это олени, то пару веков назад в жертву приносились и люди. Кстати, чтобы угодить христианскому богу, они по привычке ликам на иконе мазали губы кровью. Человеческая вера — субстанция гибкая, если её не ломать через колено. Относительный гомеостаз (статус кво) регулярно прерывался боевыми действиями. Уже в историческом времени ненцы и энцы регулярно воевали между собой. Решающая битва (да-да, именно так — решающая битва, как Бородино!) состоялась уже в 1850 году, после чего энцы ушли за Енисей и там почти пропали. В том же XIX веке ханты и манси устроили побоище недалеко от посёлка Мужи — за контроль над рыбными местами Оби в нижнем течении. Никто просто так на голодный Север и Восток перебираться не хотел. Сосна растёт на песке не потому, что ей нравится, а потому, что больше расти негде: лиственные деревья не оставляют ей выбора. Нужно отметить, с русскими казаками северяне не воевали — плетью обуха не перешибёшь. В общем и целом, несмотря на мелкие конфликты, жизнь коренных народностей Севера с XVI века почти не менялась. Мирный статус без чётких границ расселения племён, где взаимопроникновения случались (и случаются) сплошь и рядом. Хорошо, — рассуждал Шурка, — кто же тогда сегодня живёт в районе Сибирских Увалов и в долине бассейна реки Пур? С кем они с братом повстречались на светящемся озере? И тут может помочь топонимика, а точнее, гидронимика — названия рек и озёр. Чего-чего, а их в Западной Сибири всегда хватало с избытком. В перечисленных районах подавляющее большинство рек имеет название, оканчивающиеся на слово «яха» (Камга-Яха, Иту-Яха, Вэльхпеляк-Яха), что по-ненецки означает — река. А названия озёр оканчиваются на «то» (Нум-то, Кан-то, Пякуто): и «то» по-ненецки — озеро. Южнее Сибирских Увалов названия рек заканчиваются на ёган/аган (Варьёган, Тромъёган, Аган), а озёр — на лор/тор (Саматлор, Кымылэмтор), что в хантыйском языке соответствует реке и озеру. Что же получается? А получается, что на северных склонах Сибирских Увалов и в бассейне реки Пур проживают ненцы. Но эта территория — лесотундра, а в пойменных участках и на Увалах — скорее лес, чем тундра. Родной ландшафт хантов. А ненцы — народ тундровый. Им тундра нужна, чтобы гонять свои бесчисленные стада оленей. И тут выяснилось: как не все русские — русские, так не все ненцы живут в тундре. Давным-давно четыре ненецких рода сформировали субэтнос, так называемых лесных ненцев — неща, у которых даже язык от тундровых отличается. И первые два родовых имени вообще всё ставят на свои места: Пяк и Айваседо (Нгэ-васеда) . Мы помним, что название двух основных притоков Пура: Пяку-Пур и Айваседапур. (Само слово «пур» не ненецкое, оно более древнее). Два других рода — Вэлло и Иуси . Вела-Яха тоже есть. Получается, что в районе Вынгаяхи братья повстречались не с хантами, а с ненцами, или, как раньше их называли, с самоедами, причём с ненцами лесными — рыбаками и охотниками. И тогда женщина — не мать, — обыкновенная ненецкая женщина имеет не просто подчинённое, а скорее (простите) угнетённое положение в семье, — а либо хранительница рода, либо шаманка, служительница Сорни-Най. Отсюда и чопорность дамы — статус обязывает! Акцент же молодого — вероятнее всего, маскарад: дети ненцев учатся в русской школе и хорошо говорят по-русски. Впрочем, всякое бывает. Оставалось понять, почему они так, в некотором смысле, вызывающе, себя вели. На промыслах, по свидетельствам очевидцев, они более сдержанны. «Пусть съест меня медведь или съест род мой, доколе он будет существовать, если кто из нас тронет хотя одно перо или одну шерстинку из твоих ловушек», — клялись ещё совсем недавно манси перед охотой на морде медведя. Для северных жителей территория родового угодья — свята, это их дом. Для русских (украинцев, татар) дом — это изба, сруб, мазанка, квартира, а для северян дом — сотни и тысячи гектаров тундры и леса. Что же получается? А вот что! Живёте вы, живёте — и вдруг утром у себя в доме обнаруживаете неизвестных людей, которые лезут в ваш холодильник, готовят на вашей плите, при этом, ведут себя уверенно, даже нагло, считая, что и холодильник, и плита — как минимум общие. И если вы сами выгнать их не можете (а вы не можете), то остаётся обратиться в полицию (к государству) за помощью. А государство тоже заинтересовано в вашем холодильнике, и единственное, что оно может — заставить платить непрошеных гостей за убытки, причинённые вам и вашему «холодильнику». Вот отсюда такое требовательное, потребительское и неуважительное отношение ненцев и хантов к нефтяникам и газовикам — к тем, кто пришёл к ним в «дом» без спросу и копается в их «холодильнике». Справедливости ради нужно заметить, что они сами когда-то так же пришли в чужой «дом» без спросу, и «хозяев» ( сиртя и лопарей ) так же не любили и, скорее всего, извели, а женщин забрали себе. Сегодня есть существенные различия: нефтяники и газовики не претендуют на оленей, женщин и тундру. И уже не первый десяток лет во всех нефтегазодобывающих компаниях есть отделы по работе с коренными национальностями. Чтобы ханты и ненцы позволили работать на своих территориях, нужно с ними хорошенько договориться. И это не ящик водки, а это бензин — тоннами, снегоходы — десятками, электронная техника — без счёту, оружие — на каждого, сахар и мука — мешками. И не разовыми вбросами, а регулярными поставками. От водки они тоже не отказываются — слабы, но предпочитают не водку, а спирт, а если нет спирта, одеколон. Рыба в бассейне Пура и Оби в основном больна, и ханты, ненцы и манси почти поголовно заражены описторхозом. А описторхов, считают они, время от времени нужно травить, — паразиты живут в печени, — а спирт, по их мнению, — лучшее лекарство. Но правильный ненец сегодня не пьёт. И таких всё больше. Значит, — продолжал рассуждать Шурка, — они столкнулись с лесными ненцами, с которыми ещё не сложились товарно-обменные отношения. Отсюда их вызывающее поведение: ведь мы для них — чужаки, вторгшиеся в их пространство. В таком случае, как ни посмотри, это не ненцы «бурые», а это мы — наглые и бесцеремонными. Однако изменить что-либо в наших отношениях в ближайшем будущем, скорее всего, не получится. Тем не менее ненцы не всегда суровы к чужакам — иногда они проявляют снисходительность. Да и в целом живётся им в России неплохо: за последние сто лет их численность увеличилась с пятнадцати до пятидесяти тысяч, то есть более чем втрое. Это серьёзный прирост, учитывая тяжёлые природные условия, в которых им приходится жить. По праздникам и в выходные они часто приезжают в города и посёлки — на рынок торговать рыбой. Выглядят при этом весьма колоритно: малица — куртка из оленьих шкур с капюшоном и рукавицами; поверх неё синяя ткань, расшитая традиционными узорами; цветной наборный пояс — ни, на поясе нож в ножнах; на ногах меховые сапоги — пимы . В праздники они приезжают на оленях. И всё это маскарад. Продуманный образ, рассчитанный на «белого человека». Маркетинговый ход: чтобы мы обратили на них внимание. У кого вы купите мороженую рыбу — у обычного продавца в дублёнке или у ненца в малице, а? Ясно, у кого! Потому что ненец и хант знают в этом толк. Они точно скажут, где «есь рыпа». Теперь что касается «настоящих» хантов… Как-то Шурка побывал в гостях у друзей Гришки Бевзенко. Обычная, ничем не примечательная семья. И только потом узнал, что хозяйка — чистокровная хантыйка. Белобрысая, худенькая, с голубыми глазами и курносым веснушчатым носом, она скорее похожа на финку… или эстонку. Впрочем, тут удивляться нечему: ханты принадлежат к финно-угорской группе. Много таких хантов и манси, которые уже давно живут бок о бок с русскими и придерживаются «русских» традиций. А русские кто? А русские — это национально-толерантные славяне с финно-угорской же и тюркской примесями в крови (генетики отчаянно отрицают тюркскую составляющую), и именно толерантностью русские всегда отличались от других славян. Ибо по-другому нельзя, только все вместе — славяне, тюрки, финно-угры — мы и есть Россия. Коренные национальности нашей огромной страны. А теперь, собственно, о гидрониме Тету-Мамонтотяй. В Республике Коми есть речка, которая называется Мамон-Ю. Название переводится однозначно: «Мамонтова река». Слово «мамонт» мансийских корней: «манг онт» — «земляной рог». Кости мамонтов на Севере известны издревле. От манси слово пришло в другие финно-угорские языки (коми, хантов) и в русский. А уже из русского разошлось по всему миру. (Гордитесь, россияне! Мамонты — наши звери!) Но озеро всё же не про мамонтов, ненцы мамонтов называли «земляными оленями» — «хор-я» . Название озеро берёт от лесного ненецкого «Чет'ма то'дяй» — «Большущее озеро с местом выхода из воды». Вот и всё. И всё же жаль, что Славкина догадка оказалась лишь догадкой. Было так романтично думать, что на этом замечательном озере когда-то давным-давно жили прекрасные звери — мамонты. Но… Нет. Не получилось, брат! Lacrimosa dies illa. День слёз Брата Шурка потерял зимой 2003-го. Страшная болезнь с ужасным и мерзким названием «панкреонекроз» забрала Славку навсегда, безвозвратно и безнадёжно. Три кошмарные недели — четыре раза в сутки, каждые шесть часов, утром, днём, вечером и ночью — Шурка звонил в реанимацию, а оттуда с такой же регулярностью отвечали: «Состояние стабильно тяжёлое». Три недели бессонницы. Три недели неоправданных надежд и слёз. И «приговор» врача. И раздражённый голос в телефонной трубке: «Кто?! Ярослав Александрович? Ребров? Десять минут как умер!» Запаянный цинк, «груз 200», крик мамы, последняя горсть земли. И слова: «Он был для нас… Навсегда в наших сердцах… Мы всегда будем…» Мы тоже будем — не «всегда». На прощании Шурка жаловался Колганову: «Он всё спрашивал, как будет без меня, если я уеду в Москву. А я?! Я как без него буду?!» Ярослав был старше Шурки на четырнадцать лет, и близких отношений на протяжении Шуркиных двадцати пяти лет детства, отрочества и юности у них не сложилось. Слишком большая разница. Настоящее знакомство началось в девяностом, в Северном, когда Шурка сбежал на Север, и продлилось почти тринадцать лет. За это время Ярослав сумел стать Шурке не только настоящим братом, но и непосредственным начальником, и товарищем по работе, и, наконец, просто другом. А ещё сторожем. И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? А он сказал: не знаю, разве я сторож брату моему? (Бытие, 4; 8–9) А Слава был… Колька Колганов умер через два месяца после Славки, на День геолога. Варя Колганова, всхлипывая, сказала Инне и Шурке: «Позвал его Слава»… Сам Шурка после смерти Ярослава недолго оставался на Севере. Всего четыре года, которые без брата показались одним долгим, тягучим пасмурным днём. Душно стало без него. Душно и тошно. Весной 2007 года Шура покинул Крайний Север навсегда. Он сбежал на Север в двадцать пять, а уехал в сорок два. Семнадцать долгих лет. А всего-то и хотел, что пересидеть семейные невзгоды… 2003–2025, Ноябрьск, Долгопрудный

----------

Песни северного ветра

Песни северного ветра Предисловие автора Вот уже пятнадцать лет я собираю резные фигурки Тобольской фабрики художественных косторезных изделий. Симпатичные, оригинальные, трогательно-бережные к северной культуре. Мастера фабрики изготавливают то, что в международной традиции называется «нецке» — миниатюрные скульптуры, произведения декоративно-прикладного искусства, небольшие резные брелоки. Но это наше «нецке». Про наш Север. И резали их изначально из рогов лося, оленя и даже бивня мамонта. Сегодня используют более дешёвое сырье — цевку (трубчатой кости крупнорогатого скота), но это совсем не обесценивает изделия. Я люблю разглядывать эти фигурки и придумывать для них истории. И однажды решился их написать. Специалист-этнограф обязательно найдёт в них кучу несообразностей, неточностей, некорректностей. И будет прав. Я не претендую на документальную, теологическую и этнографическую точность. Но я прожил на Севере семнадцать лет, пять из которых провёл в тайге и тундре на полевых работах. Встречался с настоящими людьми Севера: лесными ненцами и хантами. И постарался, как в зеркале, отобразить и свою любовь к нецке, и свое глубокое уважение к людям Севера, и своё благоговение перед самим Севером. Песнь первая. С рыбалки Ёнко просыпался с трудом, мычал и отбивался. Вчера они с братом уговорились утром пойти на рыбалку, он помнил, но так сладко спалось. Но упрямый Хасавато теребил брата за плечо и шипел: «Вставай, вставай, засоня! Весь муксун уйдёт!» Ну, куда он уйдёт? Куда уйдёт этот муксун? В зимних ямах он ночует. Но вчера в протоке поставили сеть, и надо идти снимать рыбу, — мама просила рыбы, — а день в марте короткий, ещё оленей гнать. Ох-хо-о! Ёнко присел и поёжился, за ночь чум выстыл, и мороз цеплял за нос, как щенок мелкими зубами. Ёнко натянул пимы, резко поднялся, встал, топнул ногами и рывком кинул на себя малицу. Ух, холодно! Под светом луны братья по вчерашней тропе дошли до протоки. Проруби за ночь взялись льдом толщиной в три пальца, и вход пошли пешни. Оббив прорубь, братья взялись за веревку. Откидывая куски намёрзшегося льда, обжигая пальцы, они тянули и тянули, пока в сети не вдарило… Братья переглянулись: муксун? Веревка заходила. Муксун! Точно! Вот он! Один. Второй. Третий! Да какие! Жирные! Широкобокие! Ох, хороши муксунчики! А между ними билась мелочь, штук двадцать-тридцать сырков-пыжьянов разных. Вот спасибо тебе, Нум! [10] Вот спасибо! Не забываешь нас, бедных! Мерзлые пальцы, подрагивая от азарта, выбирали рыбу из сети. Леска резала пальцы, кровь капала на снег. Не беда! До свадьбы заживёт! В соседнем стойбище две сестры-красавицы, Хасавато хитро подмигнул Ёнко! Как, мол, брат? Хорошо, брат, — покивал Ёнко. Пока разбирали сеть, над горизонтом всплыло оранжевое мглистое зимнее солнце — это бабушка Хаер [11] взошла. Но ни капли не потеплело. До весны бабушка не греет. Мороженую мелочь свалили в мешок и бросили у реки, мать днём заберёт на оленях, а сами, насадив муксунов на пешню, двинулись к чуму. Широко вышагивали они в ногу. Взвихрялся под пимами искристый снег. От стойбища на помощь примчался круглохвостый Сэвтя и взялся скакать между ног. Без него не обошлись бы, сына Нга [12] ! Ёнко, шёл вторым и улыбался. Не зря они поднялись в такую рань! Нет, не зря! Будет у них на завтрак уха. Жирная, вкусная, наваристая. Ёнко зажмурился, а рот наполнился густой тягучей слюной. Хасавато тоже улыбался. Но думал он не о еде. Не будет теперь у мамы болеть желудок. Не может мама есть мясо. Вот уже два года маму спасает только рыба. Песнь вторая. Великий бог Илибембертя Илибембертя [13] вышел из Небесного чума, огляделся. Светила луна, падал редкий снег. Великий бык Севера [14] выдохнул северным сиянием, встряхнул седой шерстью, и снег пошёл гуще. На расстоянии двух световых лет Илибембертя заметил своего божественного оленя Ильбеца [15] , пасущегося на ягельниках пятого неба. Илибембертя вложил в рот пальцы, громко свистнул, раскрутил лассо, кинул, веревка накрепко обхватила луноподобные рога Ильбеца, олень захрапел, вставая на дыбы, замотал упрямой башкой, упёрся для приличия, но быстро сдался. Ильбеца знал, грядёт великий переход. Олени и ненцы, почувствовав весну, готовятся к переходу на Великий Север Я'вмал. Каслание! [16] И впереди на божественном Ильбеца всегда летит сам великий бог Илибембертя. Так придумал создатель Нум! Старый Пуйне из семьи Езынги, в которой сотня кочевников, десятки чумов и нарт, тысячи оленей, — вышел из чума, вгляделся в тёмное небо, втянул плоским широким носом воздух… и с чувством выдохнул. Ах, хорошо! Весна! Нет-нет, ещё не скоро, но запах уже слышится. Пуйне улыбнулся беззубой, кривой улыбкой. Молодые не умеют чувствовать весну, нет. Девок за дневной переход они чувствуют, запах варёного мяса, кровь убитого зверя, водку, а весну им не почувствовать, не-е-е-ет. Нужно быть старым, дряхлым и больным, без женщин и водки, только тогда можно почувствовать весну. Пуйне зажмурился. Ах, как хорошо! Год зимы прошёл, и снова в поход. Каслание! Северному народу нельзя стоять на месте. Все время — движение. Или олени съедят всю тундру, и злой южный ветер, костлявая бабка Нга-Няме, добравшись до песка, превратит всё вокруг в голую пустыню. Пуйне слышал от геологов, что где-то далеко-далеко на юге есть великие пустыни, и нет там ни капли воды, и даже большое озеро Арала-море пересохло. «Крала-кума» — говорили геологи. Пуйне слушал и морщился, он не хотел песка, Пуйне не нравились песок и пустыня. Пуйне нравилась цветущая тундра. Ах, как прекрасна цветущая тундра! И поэтому пора! Пора праздновать великий праздник Каслание, великое движение вперед. Пуйне вдруг засуетился в мыслях: надо бы осмотреть оленей, подлечить быков, решить, кого усадить на нарты, пощупать олених-важенок — скоро отёл, как бы бестолочи-важенки не побросали телят. Но как засуетился, так тут же и успокоился — да ладно! Нормальная молодёжь выросла, зря он наговаривает, хорошая, ловкая, сама всё знает, ей только нужно сказать «когда», а это его долг. Пуйне похлопал рукавицами, поправил малицу, выдохнул и вдруг, несмотря на преклонный возраст, ловко, низко и глубоко поклонился на восток, пропев: «Илибембертя-а-а-а, помогай. Помогай, Илибембертя-а-а-а-а-а-а». Секунду ничего не происходило, но потом вспыхнуло, переливаясь, северное сияние, пушечно громко треснул на реке лёд, беспокойно взвыли собаки — слуги подземного Нга, и подслеповатые глаза Пуйне узрели: прямо с неба верхом на лунорогом Ильбеце вместе с хлопьями снега спускается сам Илибембертя — хранитель оленей и ненцев. Молодое круглое лицо великого бога улыбалось, и у Пуйне сладко затеплилось сердце… Ну вот… Кто бы сомневался? Илибембертя с нами! Каслание! Великий переход на Север начинается! Песнь третья. Вот осётр! Здоровый осётр! Прямо здоровенный. Килограммов на двадцать — двадцать пять. Вадё бросил хвост рыбины, присел прямо на лёд и закурил. Нга, скоро «Примы» не найти, что тогда курить? Вадё пожал плечами. Дорого всё стало — страсть. Шибко дорого. Вадё вдыхал горький, въедливый дым и глядел на улов. Не ожидал он такого. Знал бы, снегоход не бросил. Старенький он, снегоход-то. Еле дышит. Ещё батин. У других давно «ямахи», а у Вадё «Буран». Но, ладно, теперь всё пойдёт по-другому. Поймал Вадё удачу за хвост, как этого осетра. Он как увидел в глубине белое, отсвечивающее внутренней стороной ракушки брюхо, аж руки затряслись. Никогда! Никогда он в свою сеть не ловил такой рыбины. И хорошо, что осётр уже снулый был, иначе б никогда не вытащил. Багра нет, один топорик. Леску осётр всю перекрутил, на веревку намотался и удушился. Только потому и удалось выволочь его на лёд. Да и то прям по локоть в воду за ним, за жабры тянул, еле вытянул. Вадё засмеялся. Вспомнил, как два раза громко пукнул, пока тащил. Он затянулся ещё раз, выкинул окурок, поднялся и обошёл вокруг осетра. Да, здоров. Сколько за него можно взять в Мужах? Рублей 200–250 за кило перекупщики дадут? Больше вряд ли. Осетра ловить нельзя. Дык, а куда его? Сына Нга! Сетку порвал, сам издох, куда его теперь, кроме перекупщиков? 200–250… А может, 300?! Да, точно 300! 300, не меньше! 300 да 20… 6000! Ё… 6000 рублей! Телефон наконец куплю… Есть модель BQ 2430 Tank Power, всего за 4000, зато не бьётся и аккумулятор сильный. А на 1000 куклу старшей купить! Близняшки перебьются, титьку ещё сосут. Но дорого, за 1000-то… А чего дорого? Дочка же, Еля… красавица. Точно куплю! И пусть тогда попробует жена назвать его неудачником. Пусть попробует! Вадё надел рукавицы, схватил рыбу за хвост и поволок… То-то Еля порадуется… То-то запрыгает… А жена… Пусть теперь над свои братом смеётся. Мясо оленя в Мужах продал, напился, и все деньги вытащили… Вот кто неудачник-то! Вот, кто… Вадё тащил волоком осетра, а с неба на него взирал великий Илибембертя, и сердце великого бога сжималось от тоски и жалости. Бедный его народ! Бедный… Телефон… Кукла… Хранитель оленей раздражённо крякнул, встряхнулся, свистнул белоснежного Ильбеца, вспрыгнул на него и помчался, круто забирая в небо. Бедный народ, но гордый! Вадё глянул на горизонт, где ярко вспыхнула кроваво-зелёная лента северного сияния, вытер нос, выдохнул, и, затянув песню про трёх оленят, потащил осетра к снегоходу на берегу… Было ему весело и счастливо, аж в носу щекотало. Няхарако ӈавками' Маней лэтамбидмэй', Няхарако сулякоми' Маней вадабидмэй'… (Трех моих ручных оленят Я охраняю. Трех моих оленяток Я сам ращу. Мои ручные оленята Еще очень малы, Без матери-оленихи Они растут. Самостоятельно ягель добывать Они умеют, Уху из белой рыбы очень любят. Три моих хороших оленя Пусть подрастают, Сил резвости Пусть набирают!) Песнь четвёртая. Вера, надежда и любовь… Маяне вышла на дорогу на Нарьян-Мар. Ну, как дорогу… Летнюю тропу, зимнюю лыжню, на нартах и оленях, или пешком. Так её Пётр и ушёл на войну. Так ушёл и так обещал вернуться. До войны они прожили ровно год. Панико родился в мае, Петя всё шутил: «Ты у меня как важенка, в мае оленёнка принесла!» А в сентябре пришла повестка. Много их тогда с Севера ушло, говорили пять тысяч. Маяне всмотрелась в горизонт. Нет… никого нет. Каждый день она так выходит с утра на тропу, каждый день выносит на встречу своему мужу его огромный кисет. Она помнила, как все над ней смеялись: «Ты зачем такой огромный кисет мужу сшила? Столько табаку на всём стойбище не найдётся!» Но она не расстраивалась и не обижалась, она любила своего Петра, шибко любила. Любила, когда он забивал в трубку табак, раскуривал, садился на нарты, хитро прищуривался своими раскосыми глазами, внимательно рассматривая её и спрашивал: «Маяне, откуда у тебя такие глаза чёрные? Верно черники объелась, испачкалась. Иди помой глаза». Она смущалась, а он хохотал. А потом обнимал и вёл её в чум… Панико умер в декабре, в аккурат битва под Москвой была. Маленький, он метался по лежанке, и жар съедал его. Она молилась старухе-покровительнице Я-небя [17] , молилась верховному Нуму, молилась подземному Нга, даже русскому Микулай-йирико [18] молилась, русские говорили, что он чудотворец. Никто не помог. Ни русский врач, ни местный шаман. Панико умер. Шаман тогда сказал, видимо, тяжело Петру на фронте, и Нга вместо Петра забрал его сына. Маяне плакала-плакала, а потом началось каслание, и стало некогда плакать. Она вернулась к отцу, нужно собирать чум, следить за глупыми оленихами-важенками, чтобы не бросили своих оленят, а если бросят, нужно вести их в чум, а потом сажать на нарты, кормить из соски. И она забыла свою боль. Но не совсем. Разве можно забыть смерть своего оленёнка? А весной в стойбище пришло письмо от Петра. Печатными русскими буквами он писал, что у него всё хорошо, он жив и здоров, но чуть не умер от «контузии» (Маяне потом вызнала у русских, что «контузия» — это когда как веслом по башке, она так себе и представляла, подкрались проклятые немцы к её Петру и ударили по башке веслом. Ой, как плакала тогда…). Это было последнее письмо, больше от Петра ничего не приходило. Но она всё ждала-ждала. Ждала-ждала. Молодая, красивая, к ней всё время кто-нибудь подбирался. Замуж не звал, так, побаловаться. Побаловаться ей хотелось, но не хотелось обижать Петра. Ей всё казалось, начнёт она миловаться с кем, а он подойдёт сзади, закурит трубку, прищурится и спросит: «Маяне, откуда у тебя такие глаза чёрные? Верно черники объелась». И она всем отказывала. Пять лет уже прошло, а она всё жала Петра. Пять лет как все вернулись из северных, и пять лет, как она каждый день выходит на тропу на Нарьян-Мар с кисетом. А с неба на Маяне взирал бог Илибембертя, курил трубочку, молчал и кивал своему оленю Ильбеца, мол, видал, женщина какая? Олень кивал луноподобными рогами, и крупные слёзы текли из его огромных оленьих глаз. Петра уже давно не было в Дневном мире, уж семь лет, как он пас оленей на тучных небесных лугах, после того как встретил он один на один немецкий танк с гранатой в руке и танк оказался сильнее. Илембертя курил и размышлял, что никогда не расскажет он Маяне про смерть Петра, потому как для человека самое важное: вера, надежда и любовь. И любовь из них важнее всего. Песнь пятая. Дедушка Сэватя Сэвтя смотрел телевизор. Показывали чемпионат мира по хоккею. Наши выигрывали. Ну да! Чего бы наши стали проигрывать швейцарцам?! Каким-то швейцарцам. Ладно, канадцам. А то… Вдруг лампочка замерцала-замерцала, телевизор на полслова заглох, и наступила темнота. Угли в очаге переливались красным, отдавая тепло чуму. Сдох генератор! Сын Нга! Сэвтя откинулся на лежанку и прикрыл глаза. Сейчас сын пойдёт и исправит поломку… Или не исправит, и подключат новый генератор. Газовики щедрые стали. Хочешь — снегоход японский, хочешь — телек, хочешь — тарелку спутниковую или спутниковый телефон, всё привезут. Сэвтя открыл глаза, они уже привыкли к темноте и теперь отчётливо могли наблюдать игру света и теней тлеющих углей на пологах чума. И ведь как изменилась жизнь! Тридцать лет прошло… Газовики когда вышли на их угодья, пришли договариваться. Снегоходы «Буран» привезли, патроны, сахар, муку. «Спирт привезли?» — помнится, строго спросил батя, и главный газовик, сунув руку за пазуху слева, вытащил бутылку «Рояля», а потом, помедлив, запустил руку справа и вытащил вторую. Пили вместе всю ночь, и ещё осталось. Нет, теперь водку не привозят, и сын не просит. Не пьёт. Молодежь умной стала, не то что мы. За пологом чума зафыркал, зачухал генератор, мигнул свет, и снова все стихло и погасло. «Вот Нга!» — услышал Сэвтя голос сына. Сыну уже за сорок. По старым меркам пожилой человек. Сэвтя прикрыл глаза и вдруг явственно припомнил, как поймал своего первого муксуна. Отчётливо, как кристалл. Он уже давно заметил, как с годами воспоминания прошлого становятся отчётливыми, яркими, будто полвека не прошло, а случилось вчера. Тогда он первый раз сам пошёл ставить верши. Сам сплёл из ивовых прутьев морду, сам поставил. Хотел спросить отца, куда ставить, но подумал, что тот, скорее всего, скажет: «Задерет меня медведь, и ты ничего не сможешь сделать для семьи, неумеха». И поставил сам. А одну прямо в протоку Нюня-Иту-Яха, вопреки всем правилам, и про которую батя учил — мёртвое место. На следующее утро вместе с молодой пятнистой сучкой Еване он убежал проверять верши. Три в разных местах озера были пусты. Ничего не было. А в четвёртой, в той самой протоке Нюдя-Иту-Яхи, попался муксун. И как он туда попал? Шальной, наверное. Сэватя достал его, поднял вверх и так и заскакал к стойбищу. «Батя, — кричал он, — я рыбу поймал! Батя, в протоке!» А Еванде скакала вокруг него… Сэвтя всхлипнул. По щеке потекла мутная старческая слеза. Еванде через год задрали волки, девочка стояла за оленей до конца, пока не подошли пастухи стойбища. Давно нет отца. Нет мамы… Фыркнул раз, фыркнул два, прихватил… и затарахтел новый генератор. «Вот, Нга!» — снова выругался сын. И свет подмигнув, мерно потёк от лампочки сверху. Сэватя потянулся и, нажав кнопку, включил телевизор… Песнь шестая. Мама-олениха «Хадко Неко! Бабушка Неко!». Молодежь топилась у чума Неко, но не смела войти. «Хадако! — ворчала Неко. — Бабушка! Сегодня бабушка, а вчера пухуця — старуха! Куска лишнего не дождешься…» Неко лукавила, и кусок ей доставался, хоть лишнего в стойбище никогда не было, и относились к ней со всем уважением. За глаза называли «старухой», ну а как её называть? Дочь великого шамана, и лет её уже за сотню [19] . — Заходи, Ёнко! — крикнула она. — Другие пусть останутся, холода напустите… Внук аккуратно открыл полог чума и вполз боком. — Чего раскричались, спать бабушке не даёте? — спросила Неко, строго глядя на внука. — Главный бык не встал, — наклонив голову, сокрушённо ответил Ёнко. Главный бык, её бык, Еванде. Десять лет назад глупая похотливая важенка понесла от дикаря из тундры, но оленёнка сбросила в кусты и ушла. Неко сама нашла его по еле слышному плачу и принесла в свой чум. Слабенький был, чуть дышал. Думали уже принести его в жертву Илибембертя, но что-то ёкнуло внутри, расцветка показалась чуть странной, чуть темнее, дикая кровь проглянулась, и она оленёнка оставила. Еванде — «сирота» был слаб и еле вставал на ножки. Но за месяц Неко выкормила и выходила его, и ещё через два отдала его в стадо. Но Еванде, как настоящий «авка» [20] , заходил к Неко. Мордой открывал полог и нагло влезал в дом к маме-оленихе. Так прошёл год. А ещё через два Еванде возмужал, стал красавцем, завёл себе важенок и стал гонять быков, только копыта сверкали. Дикая кровь! Он и мужиков в стойбище мог шугануть. И только Неко оставалась для него непререкаемым авторитетом, матерью-оленихой. А она и не отказывалась, нет-нет, да и принесет своему выкормышу корку хлеба. И через год Еванде встал во главе стада. А теперь, говорят, лёг. Бабушка Неко торопливо тянула шерстяные носки, резиновые сапоги, надевала малицу и бормотала: «Что же с тобой, сынок? Кто тебя обидел? Сейчас мы разберёмся… Сейчас… Ишь!» — Вчера он в гоне участвовал? — крикнула она, выходя из чума, в правой руке Неко держала веревку, кидать её она умела не хуже любого мужчины. — Подрался вчера с молодым… — ответил кто-то. — Погнал молодого? — уточнила она. — Погнал… Но… — Что но?! — Ударил тот его… в бок. Неко выругалась по-русски и пошмыгала к стаду. Еванде лежал в сторонке от остальных оленей, положив рогатую морду на мох и прикрыв глаза. Услышав шаркающие шаги Неко, олень насторожил свои длинные уши и принюхался. «Нет, не все ещё плохо», — улыбнулась про себя Неко. Она подошла к оленю и наклонилась, Еванде поднял голову и тусклым взглядом посмотрел на неё. — Ну, мой оленёнок? Захворал? Молодой бык обидел тебя? Вот мама-олениха твоя пришла, полечит тебя, споёт колыбельную, оленёнку моему… — Она подняла руку и покачивая ей тихо-тихо запела: «Нюва, маня нюва, Сядотакоева. Ева, ева, ева, Нюва сава нюва…» («Наш сынок, сыночек на личико пригожий. Баю, баю, баю, наш сынок хороший»). Олень натужно вытянул шею и замычал. «Ебцотакоева, Пэдавакоева. Ева, ева, ева, Меретакоева», — продолжала выводить Неко («Наш малыш проворный, Быстрый, резвый, шустрый. Баю, баю, баю, он у нас проворный».) Олень весь напрягся, опершись на задние ноги, поднял зад (на снегу была видна кровь, но совсем немного). А Неко пела дальше и танцевала, а кто-то из молодых тихо шепнул: «Поднимет ведь шаманка! Её-её поднимет!». И подняла! Еванде уже стоял, задрав голову, и хрипло подпевал своей приёмной маме-оленихе. Наконец, Неко замолчала, сунула в мохнатую морду Еванде сухарь, хлопнула его по холке и, повернувшись к молодым, строго сказала: «За стадом лучше смотреть надо! Неучи…», — и, развернувшись, пошмыгала к своему чуму… Песнь седьмая. Внук Росомахи Илько быстр шёл на лыжах по снежной тропе в сторону болота. Впереди, задрав хвосты, рысили два песьих брата: Сэвтя и Ясавей. Не любит болото лесной ненец — неща. Не любит. То ли дело лес? В лесу неща всё понятно. В лесу ему привычно. Все тропы знает, и собаки знают. В снегу не проваливается. И белок в лесу много, соболей с Пэмыла — Русского Урала заносит, и горностая. На еду можно тетерева подстрелить, ну, на худой конец, куропатку. А болото? То наст, то вода. Зверя нет, птицы нет. Одни олени и тундровые ненцы. И ещё росомахи! Главный враг ненца в тундре не волк. Нет! Не медведь. Росомаха! Дурной, грязный зверь. По спутниковому телефону ему позвонил зять, муж любимой сестры Хадне, Мяце. Хадне сосватали и выдали замуж за тундровых ненцев, Илько это не понравилось, но, по мнению родителей, брак был выгодный. Тундровые — богатые. Лесной ненец живет случаем, удачей. Есть рыба — есть деньги, есть зверь — есть деньги. Нет рыбы и зверя — нет денег. А без денег… Вот и отдали Хадне в тундру. Мяце по телефону жаловался на росомаху. Зверь обнаглел и брал не только больного оленя, как ему положено, но и молодых телят. Брал нагло. Убивал, терзал и бросал, словно обезумев. А за зверем шла стая песцов, пировала на брошенной добыче и рвала вокруг всю живность, даже собаки боялись отходить от стойбища. «Ты же внук Росомахи! — закончил разговор Мяце. — Угомони зверя!» Дурацкая какая-то история. Их, лесных ненцев Пяку, считали потомками матери-Росомахи. Легенда же. Все учились в интернатах, все изучали биологию и все знали, что люди — потомки людей. Ну какие росомахи? Хотя про себя Илько знал, что он и правда хорошо чувствовал зверя. Не в смысле запаха. Запах росомахи почувствует любой, самый вонючий зверь — росомаха. Он знал, где зверь пойдёт, где затаится, где будет спать и отлёживаться. И Илько принял вызов. Быстро по раннему насту на болоте вжикали лыжи, верно бежали впереди собаки, рыжий Сэвтя время от времени рыл носом снег, пытаясь учуять зверя. Сэвтя — нюхач, Сывтя какой-то своей собачей душой знал, на кого они шли. Ясовей нет, а этот — да. Илько встал. Вытер пот со лба, откинул капюшон, перехватил удобнее карабин и быстро двинулся дальше… По его расчётам, до стада сестры оставалось ещё километров двадцать — двадцать пять… Сестра попросила, значит, он решит. Найдёт обезумевшего зверя и угомонит, или он не внук Рассомахи… Песня восьмая. Песня шамана …Там-там-та-та-та-там… Там-там-та-та-та-там… — пел шаманский бубен — табиде пензер [21] . Луна заливала снежный простор синевато-белым слепым сиянием. Сухое дерево на поляне подрагивало в такт бубну. Тундра, откликаясь эхом, внимала песни шамана. Найта Худи камлал… Небо открылось, по нему побежали духи оленей, выглянул и снова спрятался Илибембертя, понял, не его сегодня зовёт Найта Худи. Шаман звал своих собратьев. Как волку, шаману иногда нужно попеть в стае, просто так, чтобы пупом своим ощутить Вселенную, дух её и её дыхание. Первым на песню откликнулся шаман Урэр с Луны, он всегда первым слышит своих собратьев, застучал в небесный бубен, запел, завывая… Там-там-та-та-та-там… В 36-м Найта Худи привезли в Нарьян-Мар. Красноармейцы не верили, что он может камлать. Народ Севера клялся, что Найта-Худи может белый снег сделать красным. Но красноармейцы лишь посмеялись. Вот сейчас они его к стенке сельсовета поставят и будут расстреливать… Медленно. По одной пуле. Семь пуль выпустили красноармейцы в шамана. Все семь в него попали. Но он устоял. И жив остался. Тогда красноармейцы забрали его на Большую землю в тюрьму, чтобы не смущал народ. Но потом все равно выпустили вместе с Лолой Алёшкой. В небо с севера ударило светом. Небо полыхнуло и забилось в такт бубну. Это Нэбт ямб Ваню, шаман Ванюшка запел. Далеко Ванюшка, ох, далеко, аж на Явмале, месяц пути на оленях, но песне шамана дали нипочём. Вон как наколачивает Ванюншка. Вон как! Там-там-та-та-та-там. Ванюшку красноармейцы сжигали. Да-а-а… Привязали к столбу, принесли дрова, керосином облили и подожгли. Быстро занялось пламя. Быстро занялось и быстро погасло, дров в тундре мало. А Ванюшка от дыма чихает, и только. Его тоже в тюрьму отвезли. Вместе всех потом в тундру и выпустили. Космическим ритмом бился в руках Найта Худи бубен, то уже не шаман стучал в него, то сам бубен пел, подхватив песню Неба. Мяд-пухца — Золотая Баба — Сорни Най — Зарни Ань — покровительница северных народов вышла на востоке с сыном за руку и внуком на руках и поплыла в танце лебедя по Млечному Пути, поплыла-поплыла, вращаясь и подпевая шаманам. Праздник! Праздник спустился с Неба! Спустился ударился в бубны и снова поднялся. Это завтра нужно будет камлать, отгоняя болезни, охраняя стада, загоняя зверя в ловушки, завтра, но не сегодня… Сегодня праздник! Сегодня шаманы поют с Небом! Поют с богиней-покровительницей. С Мяд-пухца. Там-там-та-та-та-там… Небо-Небо высокое, Солнце-Солнце Белое, Серебряная Луна. Мать Земли-Воды! Тянем руки к тебе, Всевышняя! Тянем и встречаем нарождающийся день. Заклинаем Тебя — Смотри на нас, слушай нас! Зри — лица наши всегда озаряет радость и красота Твоя…

----------