В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров Элисон Уэйр, Евгения Львовна Бутенко Шесть женщин, шесть судеб, сплетённых вокруг одного трона. Для Екатерины Арагонской брак с Генрихом VIII начинался как спасение от нищеты и обретение любви — но королеве, не давшей сына, пришлось бороться за законность союза, когда муж устремил взгляд на фрейлину Анну Болейн. Анна, выросшая при французском дворе, знала цену интригам и отказала королю, пока тот не пообещал ей корону — ставка, за которую пришлось расплатиться головой. Между этими двумя женщинами разгорелась война не на жизнь, а на смерть: одна клялась в верности до гроба, другая рисковала всем ради власти. А за их спинами двор Тюдоров кипел заговорами, где фракции рвались к уху короля, а невинность не защищала от эшафота. ==================== Шесть королев Тюдоров: старые истории на новый лад Шесть королев Тюдоров: старые истории на новый лад Идея написать серию из шести романов о женах Генриха VIII неожиданно пришла мне в голову в 2014 году во время обсуждения с моим агентом другого предложения. Получив от «Headline» заказ на это издание, я очень обрадовалась и вновь с энтузиазмом начала погружаться в истории давно почивших королев. Мысль о том, что я смогу свободно исследовать их сокровенные мысли и чувства, создавая художественное произведение, приводила меня в восторг. Проект заиграл новыми красками, когда, проведя очередное обширное исследование, я стала лучше понимать, как складывалась и из чего состояла их жизнь. Новеллы, дополнившие шесть изданных ранее романов, впервые собраны под одной обложкой. Они созданы, чтобы читатель взглянул, словно сквозь разные окна, на жизнь шести королев и двора при Тюдорах. Мне дали карт-бланш на выбор сюжетов. Временами выстроить сюжет было непросто, так как существует множество персонажей, истории которых поддерживают основную нить повествования. Написание каждого романа с точки зрения главной героини, одной из королев, открывало для меня новые перспективы, а создание вдобавок к ним этих коротких повестей позволило придать еще бо́льшую глубину и нюансировку образам главных персонажей – изложение известных событий от лица других людей помогает сделать еще более правдоподобными характеры королев. Автор исторического труда лишен простора для развития идей, который художественная литература дает писателю; творческая вольность помогает беллетристу раскрывать мотивы и чувства действующих лиц, разрешать загадки. Историк использует такую изобретательность на свой страх и риск, тогда как романист наделен властью проникать благодаря воображению в мысли героев и высказывать догадки. Историку это не дозволено. Творческие откровения писателя могут иметь самостоятельную ценность, хотя лично я считаю, что приукрашенные вымыслом версии исторических событий не должны противоречить тому, что доподлинно известно науке по этой теме. Интриги, окружавшие жен Генриха VIII и зачастую сокрушавшие их жизни, не перестают вызывать у меня смешанный с сочувственным изумлением трепет. Все эти события разворачивались при дворе, где полновластно хозяйничал эгоистичный, склонный подпадать под чужое влияние король, а борьба фракций нередко приводила к кровавым последствиям. Королева была обязана производить на свет наследников мужского пола, а жены Генриха VIII именно в этом по большей части и не преуспели, что делало их уязвимыми для нападок со стороны врагов. Истории этих женщин трагичны. Они разыгрывались в далеком от нас мире роскоши и жестокости, где происходил радикальный слом религиозных устоев и было очень мало праведников. Первая жена Генриха VIII, Екатерина Арагонская, прибыла в Англию в 1501 году, чтобы выйти замуж за Артура, принца Уэльского и наследника Генриха VII, основателя династии Тюдоров. На европейском брачном рынке Екатерина слыла завидной невестой. Трон Генриха VII держался на шатких основаниях, и в его желании заручиться политической поддержкой родителей будущей невестки, могущественных суверенов Испании Фердинанда и Изабеллы, ясно виден тонкий дипломатический расчет. Когда Екатерину и Артура обвенчали в соборе Святого Павла, народ ликовал. После свадьбы юную пару отправили в замок Ладлоу на границе Уэльса, чтобы Артур, как принц Уэльский, учился там искусству управления государством. Однако уже в тот момент он был смертельно болен. Успел ли Артур окончательно соединиться не только духом, но и плотью со своей молодой супругой? Новые сведения дают ответ на этот вопрос, а он являлся предметом дискуссий в течение долгих лет и впоследствии приобрел невероятную важность для судьбы Екатерины, и не только ее. К несчастью, Артур умер в 1502 году. Повесть «Артур, принц Роз» написана, чтобы дать читателю представление о начале династии Тюдоров и обрисовать ситуацию, в которой состоялся брак Артура и Екатерины, с использованием недавних исследований, посвященных состоянию здоровья принца. Часто раздавались голоса в пользу того, что Артур болел только в конце жизни, однако ясно, что, родившись недоношенным, он с младенчества не отличался крепким здоровьем. Генрих VII не хотел терять приданое Екатерины, равно как и разрывать союз с Испанией, поэтому решил выдать невестку за своего второго сына, семилетнего Генриха, ставшего теперь наследником престола. Екатерина была на пять с половиной лет старше жениха, однако в эпоху, когда королевские браки заключались ради политических и династических выгод, такая разница в возрасте не считалась препятствием к супружеству. Потенциально серьезной преградой для союза являлся тот факт, что Екатерина была женой родного брата Генриха, однако, после того как стало ясно, что она не беременна и не носит ребенка Артура, папа дал разрешение на брак, и помолвка состоялась. Через год скончалась мать Екатерины, и ее владения в Испании были раздроблены. Теперь замужество испанской принцессы с принцем Генрихом не казалось такой уж привлекательной перспективой, однако Генрих VII по-прежнему желал получить ее приданое, а потому оставил Екатерину в Англии, где она жила во все возраставшей нужде до кончины короля в 1509 году. Генрих VIII, красивый, образованный и атлетически сложенный восемнадцатилетний юноша, взошел на трон, окрыленный высокими идеалами, стремлением к славе и величию. Как странствующий рыцарь былых времен, он вызволил Екатерину из нищеты и женился на ней, проигнорировав предостережения, что Писание ставит под запрет такой брак, а она безраздельно отдала свое сердце великолепному юному супругу. Ранние годы их брака промчались в вихре турниров, пиров и пышных зрелищ. И все же тучи уже тогда сгущались на горизонте. Екатерина родила двоих мертвых детей. Трое сыновей умерли вскоре после появления на свет. Вероятно, были еще две беременности, закончившиеся выкидышами. Единственным выжившим ребенком оказалась дочь Мария, родившаяся в 1516 году, а в 1523-м Генрих и Екатерина столкнулись с неприятным фактом: детей у них больше не будет. Когда в 1527 году французский посол поднял вопрос о законнорожденности Марии, Генрих начал выражать сомнения в правомочности своего брака. Узнав об этом, Екатерина пришла в отчаяние. Вскоре стало известно, что король влюблен в ее жизнерадостную, хорошо образованную и амбициозную фрейлину Анну Болейн. Проведя не один год при утонченном французском дворе, девушка обладала изысканными манерами и вкусами в моде, как «урожденная француженка». Генрих страстно возжелал ее, но Анна упорно ему отказывала, и король решил на ней жениться. «Шато Брии» – это вымышленная история, действие которой происходит во Франции, в юные годы Анны. «Редко, если такое вообще случалось, какая-нибудь жена или девица покидала французский двор целомудренной», – заметил историк XVI века Брантом. И король Франциск I вспоминал, «сколько мало добродетельную жизнь всегда вела Анна». В 1536 году лишившийся всех иллюзий Генрих говорил имперскому послу Шапюи, что ее «испортили» во Франции. В Брии-су-Форж, к югу от Парижа, есть древняя башня, которую называют донжон Анны Болейн. Никто не знает, откуда взялось это название, но, по легенде, Анна провела там часть своей юности. Многочисленные теории о том, когда и почему, вдохнули жизнь в эту историю, которая основана на всех упомянутых выше элементах. Подстрекаемый страстью к Анне и необходимостью иметь наследника, Генрих VIII попросил папу аннулировать его брак. Однако Рим только что разграбило наемное войско племянника Екатерины, императора Священной Римской империи Карла V. Из страха перед ним папа уклонялся от решения дела Генриха и всячески его затягивал. Когда понтифик наконец отправил в Англию своего легата, чтобы тот вместе с кардиналом Уолси разбирал дело Екатерины, та отказалась признавать этот суд и драматически пала на колени перед королем с мольбой о справедливости. Папа получил необходимый предлог для отзыва дела обратно в Рим, а разъяренный Генрих сорвал свой гнев на Уолси, который попал в опалу. В 1531 году, злой на Екатерину, упорно твердившую, что их брак законен, Генрих удалил ее и принцессу Марию от двора. Папа вынудил Генриха прождать семь лет, после чего объявил его брак законным. К тому моменту король уже порвал с Римом и провозгласил себя верховным главой Церкви Англии. Томас Кранмер, новый архиепископ Кентерберийский, аннулировал его союз с Екатериной и утвердил брак с Анной Болейн, так как Генрих, узнав о беременности своей возлюбленной, уже женился на ней. Когда Анну провозгласили королевой, Екатерине было приказано (а та отказалась) именовать себя вдовствующей принцессой Уэльской; дочь ее Марию объявили бастардом. Женитьба на Анне будто сняла с Генриха заклятье. Он изменял ей в период беременности, а когда она вздумала попрекать его, грубо заявил, что ей лучше закрыть на это глаза, как делали более достойные персоны. В 1533 году Анна произвела на свет дочь, будущую Елизавету I. В 1534-м за нею последовал мертворожденный ребенок, вероятно сын. Здоровье Екатерины быстро ухудшалось, тем не менее она до последнего вздоха не отреклась от того, что является истинной королевой и законной женой Генриха, не прекратила смелой борьбы за права дочери. Разъяренный Генрих переводил неугодную супругу из одного обветшалого дома в другой, намереваясь сломить ее сопротивление, но не преуспел в этом. Перед самой смертью в 1536 году брошенная жена написала ему: «Наконец я клянусь вам, больше всего на свете мне хочется увидеть вас своими глазами». И дерзко подписалась: «Екатерина, королева». Когда опальная королева скончалась, результаты вскрытия ее тела некоторое время держали в тайне, и Шапюи выражал сомнения в том, что Екатерина умерла естественной смертью. По его свидетельству, выполнявшие вскрытие «обнаружили тело королевы и все внутренние органы в нормальном, насколько это возможно, состоянии, за исключением сердца, на котором имелась черная опухоль ужасного вида». Современные медики считают, что это, вероятно, было какое-то злокачественное новообразование, но Шапюи и его современники могли дать такому явлению лишь одно объяснение: яд. Так родилась идея для второй новеллы этого сборника. Что, если слухи не лгали? В день похорон Екатерины Анна Болейн родила недоношенного мертвого сына. К тому времени Генрих уже начал ухаживать за ее фрейлиной Джейн Сеймур. Анна ожесточила против себя главного министра короля Томаса Кромвеля. В апреле 1536 года, понимая, что не сносить головы либо ему, либо ей, Кромвель (как он сам говорил Шапюи) «замыслил и подстроил» обвинительное дело против нее, предъявив Генриху свидетельства того, что Анна изменяла ему с пятью мужчинами, одним из которых был ее родной брат, а также планировала убить его самого. В мае Анну арестовали, заключили в Лондонский Тауэр и признали виновной в государственной измене. Смерть на эшафоте она встретила очень храбро, а на последней исповеди клялась, что никогда не грешила телом против короля. События новеллы «Башня сегодня полна призраков» разворачиваются в наши дни в Тауэре. Моя фирма «Туры Элисон Уэйр» устраивает исторические экскурсии, мне самой часто приходилось водить туристов по Тауэру. В этой истории воображаемая группа экскурсантов идет прочерченным мною «путем Анны Болейн», куда включены все знаковые места, связанные с последними днями жизни Анны. Спешу предупредить читателя: случившегося на этой конкретной экскурсии с реальными участниками моих туров никогда не бывает! Роман «Анна Болейн: страсть короля» заканчивается казнью главной героини. Для изложения последовавших событий я написала «Бабушкину сказку», словно бы на основе воспоминаний бабушки Анны, Маргарет Батлер, наследницы графа Ормонда, что позволило мне использовать материалы проведенного мною исследования о замке Хивер и влиянии падения Анны на ее семью. Через десять дней после того, как Анне отрубили голову, Генрих женился на Джейн Сеймур, которую все считали девицей блеклой и невзрачной. Однако Генрих был сражен ее добродетелью и мягким, покорным характером, столь непохожим на строптивый нрав Анны. Джейн пришлось ступить на опасный путь, и она дважды проявляла отвагу. После того как Генрих вынудил свою несчастную старшую дочь Марию признать, что брак ее матери был кровосмесительным и незаконным, Джейн убедила его вернуть дочери благосклонность. А когда король начал закрывать монастыри, она на коленях молила его сохранить их. Но он отмахнулся от нее, не преминув напомнить, что покойная королева умерла из-за своей склонности вмешиваться в политику. Больше Джейн ни разу не возвышала голос. В октябре 1537 года после долгих родов она подарила Генриху долгожданного сына и наследника Эдуарда. Однако, пока Англия предавалась торжествам, Джейн умерла. Генрих искренне оплакивал покойную, однако Тайный совет нижайше просил его ради спокойствия королевства поскорее жениться вновь. Дочь Генриха, леди Мария, появляется во всех шести романах серии, но именно Джейн Сеймур примирила ее с отцом. Я посчитала уместным вставить историю отвергнутой принцессы именно в эту часть настоящей книги: новелла «Самая несчастная леди в христианском мире» мостиком перекинута через двухгодичный пробел между смертью Джейн Сеймур и четвертым браком Генриха. Вскоре о Марии будет написано еще больше! Анна Бассет, главная героиня новеллы «Проклятие Хангерфордов», была падчерицей дяди Генриха VIII, незаконнорожденного Артура Плантагенета, виконта Лайла, и служила четырем женам короля. В начале 1540 года и еще раз в 1541–1542 годах ходили слухи, что Генрих женится на ней, а это изменило бы ход истории. Изучая жизнь Анны Бассет для написания короткого включения в роман «Анна Клевская: королева секретов», я обнаружила, что впоследствии она вышла замуж за одного из членов семьи Хангерфорд и жила в замке Фарли, который в 1518 году стал ареной жестокого убийства, – настоящий подарок для романиста! В связи с этим историю рассказывают две женщины – сама Анна и Агнес Хангерфорд, обвиненная в преступлении. Четвертую невесту для короля искали долго. В 46 лет, несмотря на растущую полноту и другие проблемы со здоровьем, Генрих предлагал свою руку прекрасной Кристине Датской, но юная леди ответила, что, будь у нее две головы, одну она предоставила бы в распоряжение его величества. В конце концов король остановил выбор на немецкой принцессе Анне Клевской, которая, как уверял его Кромвель, превосходит красотой Кристину, «как золотое солнце затмевает серебряную луну». Генрих отправил в Клеве Ганса Гольбейна, чтобы тот нарисовал портрет Анны. Один из послов подтвердил, что сходство велико, но, вероятно, на портрете художник изобразил принцессу в самом выгодном ракурсе. Генрих был очарован и стал настаивать на скорейшем завершении переговоров о браке. Увидев воочию, что Анна вовсе не соответствует его ожиданиям, король был потрясен. Худшего начала и вообразить нельзя. Однако в январе 1540 года свадьба все-таки состоялась. В брачную ночь Генрих ощупал груди и живот Анны, но дальше этого не пошел, так как заключил, что она не девственница. Мы можем только гадать, какие именно признаки навели Генриха на такую мысль. Сюзанна Гилман (урожденная Хоренбут), талантливая художница из семьи фламандских живописцев, которые обосновались в Англии и заручились покровительством Генриха VIII, была направлена королем в Клеве прислуживать Анне, его будущей невесте, и разрешить некоторые сомнения, которые возникли у него относительно прошлого принцессы. В новелле «Художница короля» Сюзанна выведена свидетельницей катастрофы, в которую превратился брак Анны; сама Анна расценила ее поступки как предательство. Весной 1540 года взгляд влюбчивого Генриха упал на милую, юную Кэтрин Говард. В июле король нашел предлог для аннулирования своего брака с Анной Клевской. Та с нелестной для него готовностью согласилась на все и была вознаграждена за сговорчивость прекрасным содержанием и правом именовать себя сестрой короля. Генрих сразу женился на Кэтрин Говард. Ей пришлась по душе королевская жизнь; она наслаждалась дорогими подарками, которыми осыпал ее король, сходивший по ней с ума. Он неустанно объявлял всему миру, что обрел в своей молодой супруге истинное сокровище добродетели. Однако у Кэтрин имелось прошлое, о котором Генрих ничего не знал, и прошлое это все более упорно и настойчиво напоминало о себе юной королеве. Кэтрин выросла в доме приемной бабушки, вдовствующей герцогини Норфолк, которая пренебрегала ею. В раннем возрасте девочку совратил учитель музыки. Девушки в общей спальне дома герцогини по ночам принимали у себя молодых мужчин, и Кэтрин познакомилась с бесстыдником Фрэнсисом Деремом. Вскоре они уже спали вместе и называли друг друга мужем и женой. Однажды герцогиня застала их вдвоем; Дерема отослали из дома, а Кэтрин предназначили к более высокой судьбе. Несколько молодых женщин, бывших свидетельницами любовных приключений Кэтрин, получили места при ее дворе, возможно, в результате шантажа. Кэтрин по недомыслию назначила Дерема своим секретарем. После этого она вступила в связь с фаворитом короля Томасом Калпепером. Во время тура короля по Йорку Кэтрин тайно встречалась с любовником даже в своей уборной. По окончании путешествия Генрих повелел, чтобы все королевство благодарило Господа за счастье, дарованное ему с Кэтрин. И тут королю представили свидетельства о ее прошлом, коим он не желал верить, но, когда на стол легли неопровержимые доказательства, не выдержал и в отчаянии крикнул, чтобы ему принесли меч, и он мог убить неверную собственными руками. На допросе Кэтрин впала в истерику и все отрицала. Сперва складывалось впечатление, что она виновна только в недостойном поведении до брака, но затем изобличили Калпепера, а адюльтер королевы – это уже государственная измена. Дерема и Калпепера казнили, а Кэтрин отправили в аббатство Сион под домашний арест. В феврале 1542 года против нее был издан Акт о лишении прав и состояния, и бывшую королеву обезглавили. Написав биографию племянницы Генриха, Маргарет Дуглас, получившую название «Заблудшая принцесса из дома Тюдоров» (The Lost Tudor Princess ), я не могла устоять перед желанием сочинить для этого сборника короткую повесть о ее злосчастных (и опрометчивых) любовных приключениях, второе из которых вышло на свет в одно время с падением Кэтрин Говард. Новелла «Принцесса Шотландская» (так называл Маргарет Шапюи) предлагает по-другому взглянуть на эту историю. Маргарет служила пяти женам Генриха VIII и играла важную роль в жизни двора. Красивая и темпераментная, она слушалась скорее велений сердца, чем голоса разума, и вступала в любовные связи, из-за которых на протяжении своей долгой жизни четыре раза попадала в Тауэр. Рассказ «Человек божий» – приятное дополнение к этому сборнику. Он еще ни разу не был опубликован в цифровом формате, но появлялся в американском издании книги «Кэтрин Говард: запятнанная королева», выпущенном сообществом «Круг читателей». Так как роман написан целиком с точки зрения Кэтрин, читатель не имеет возможности узнать, кто дал показания против нее и с чего началось расследование ее преступлений. Эта история заполняет упомянутые пробелы. Она также дала мне возможность, излагая ход событий с точки зрения Кранмера, показать, как относились к Кэтрин Говард реформаторы, обретавшиеся при дворе, и почему они решили ее повергнуть. Главная героиня новеллы «Злая жена» – невестка Анны Болейн, леди Джейн Рочфорд, которая служила Кэтрин Говард, поощряла ее любовную связь с Калпепером (причины чего до сих пор не вполне ясны) и погибла на эшафоте в тот же день, что и ее госпожа. Здесь я предлагаю, надеюсь, обоснованное и непротиворечивое объяснение интриг этой женщины, фатальных для нее самой. Повесть о леди Рочфорд раскрывает нам историю семьи Болейн в немного ином, более пугающем свете, чем тот, в котором я представила ее в романе «Анна Болейн: страсть короля». Из-за пережитой трагедии с изменой и казнью Кэтрин Говард Генрих VIII постарел раньше времени и не спешил снова жениться. По свидетельству Шапюи, несколько дам при дворе добивались этой чести. Но в 1543 году король сделал предложение Екатерине Парр, милой, умной, два раза овдовевшей женщине, которой уже было за тридцать. Она не хотела соглашаться на этот брак, так как была влюблена в сэра Томаса Сеймура, брата покойной королевы Джейн, и держалась протестантских взглядов. Но Генрих не желал отступать. Став королевой, Екатерина была вынуждена скрывать свои чувства к Сеймуру, как и религиозные убеждения, потому что король ревностно сжигал протестантов за ересь. Екатерина Парр оказалась любящей мачехой для детей Генриха, была популярна в народе, а Генрих так сильно доверял ей, что, когда в 1544 году вторгся во Францию, на время своего отсутствия назначил ее регентом Англии. Однако в 1545 году католическая фракция при дворе вложила в голову короля подозрения насчет религиозных взглядов Екатерины, и Генрих приказал допросить жену. К счастью, ордер на арест королевы обронили в галерее, и его нашел один из слуг Екатерины. Прочитав документ, та впала в истерику – король поспешил к ней, и она сумела отвести от себя подозрения. Генрих VIII умер в январе 1547 года, оставив Екатерину богатой вдовой. Ему наследовал восьмилетний сын Эдуард VI, а Екатерина удалилась в Челси. Томас Сеймур почти тотчас же возобновил свои ухаживания, и они поженились. Тайный совет негодовал, ведь любой сын, рожденный королевой, мог оказаться ребенком покойного короля, что могло поставить под сомнение порядок престолонаследия. Но скандал утих сам собой. Екатерина пригласила к своему двору падчерицу Елизавету и не видела ничего предосудительного в том, что ее супруг открыто возится с нею. Иногда она даже присоединялась к этим играм. В 1548 году Екатерина обнаружила, что беременна, но ее радость была омрачена: она застала вместе Сеймура и Елизавету. У нее не осталось выбора, кроме как отослать от себя принцессу. В августе, обвинив Сеймура в том, что тот «часто насмехался над нею», Екатерина уехала в замок Садели, где родила дочь Мэри, но вскоре после этого умерла, вероятно, от родильной горячки. В новелле «Дитя королевы» рассказана история Мэри Сеймур со слов ее няньки, Бесс Аглионби. Есть несколько теорий о том, что стало с Мэри. В викторианские времена считалось, что она выросла и вышла замуж за сэра Эдварда Бушеля. Мое исследование, проведенное для написания повести, доказало невозможность этого. Правда гораздо более горька. В последней новелле «В этой новой гробнице» я намеревалась изложить невероятную и временами мрачноватую историю того, что происходило на протяжении столетий с останками Екатерины Парр. В результате я обратилась к историческим периодам, о которых прежде никогда не писала, и облекла плотью доселе неизвестных мне персонажей, которые населяли посмертный мир Екатерины. Я с большим удовольствием сочиняла последние страницы, куда включила и себя, не имея сил удержаться. Они кажутся мне достойным завершением серии «Шесть королев Тюдоров». Я надеюсь, вам понравятся истории о людях, чьи судьбы соприкоснулись с судьбами этих женщин, и какие-то подробности из их удивительных жизней расцветят для вас тот мир новыми красками. Элисон Уэйр, август 2021 ---------- Екатерина Арагонская Екатерина Арагонская Хронология событий 1485 год – – Битва при Босуорте. Генрих Тюдор побеждает Ричарда III и становится Генрихом VII, первым правителем из королевского дома Тюдоров (август). Рождение Екатерины Арагонской, младшей дочери Фердинанда и Изабеллы (декабрь). 1486 год – – Рождение Артура Тюдора, принца Уэльского, старшего сына Генриха VII (сентябрь). 1489 год – Рождение Маргариты Тюдор, дочери Генриха VII. 1491 год – Рождение Генриха, герцога Йоркского (Генриха VIII), второго сына Генриха VII (июнь). 1496 год – Рождение Марии Тюдор, дочери Генриха VII. 1501 год – Свадьба Екатерины Арагонской и Артура Тюдора, принца Уэльского (ноябрь). 1502 год – Смерть Артура Тюдора, принца Уэльского (апрель). 1503 год – Помолвка Екатерины Арагонской с Генрихом, принцем Уэльским. Свадьба Маргариты Тюдор и Якова IV Шотландского. 1509 год – Смерть Генриха VII; вступление на трон Генриха VIII (апрель). Свадьба и коронация Екатерины Арагонской и Генриха VIII (июнь). 1513 год – Смерть Якова IV Шотландского. 1514 год – Свадьба Марии Тюдор и Людовика XII Французского. Свадьба Маргариты Тюдор и Арчибальда Дугласа, графа Ангуса. 1515 год – Рождение Маргарет Дуглас, дочери Маргариты Тюдор и Арчибальда Дугласа. 1516 год – Рождение принцессы Марии, дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской (февраль). 1519 год – Избрание Карла I Испанского императором Священной Римской империи Карлом V. Рождение Генри Фицроя, внебрачного сына Генриха VIII и Элизабет Блаунт. 1520 год – Встреча на Поле золотой парчи: дипломатические переговоры Генриха VIII и Франциска I, короля Франции (июнь). 1522 год – Вспыхивает война между Англией и Францией; Анна Болейн возвращается домой, чтобы служить Екатерине Арагонской, и впервые появляется при английском дворе. 1525 год – Генрих VIII начинает ухаживать за Анной Болейн. 1527 год – Генрих VIII ставит под сомнение законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу Климента VII аннулировать его. 1529 год – Карл V назначает Юстаса Шапюи послом в Англию. Кардинал Уолси попадает в опалу; сэр Томас Мор назначен лорд-канцлером. 1531 год – Екатерина Арагонская изгнана из двора. Томас Кромвель становится главным министром Генриха VIII. 1532 год – Смерть Уильяма Уорхэма, архиепископа Кентерберийского, открывает путь к назначению на этот пост радикала Томаса Кранмера (август). Анна Болейн становится любовницей Генриха VIII. 1533 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Болейн (январь). Джейн Сеймур покидает двор Екатерины Арагонской, чтобы служить Анне Болейн. Кранмер объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и незаконным и подтверждает законность брака Генриха с Анной Болейн (май). Коронация Анны Болейн (июнь). Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн (сентябрь). 1534 год – Папа Павел III объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской законным. Парламент издает Акт о верховенстве, благодаря чему Генрих VIII становится верховным главой Церкви Англии, и Акт о престолонаследии, который называет законными наследниками престола детей короля и королевы Анны. 1535 год – Казнь Джона Фишера, епископа Рочестерского, сэра Томаса Мора и нескольких монахов-картезианцев. Генрих VIII начинает ухаживать за Джейн Сеймур. 1536 год – Смерть Екатерины Арагонской (январь). Артур, принц Роз Сколько Артур себя помнил, его окружали розы – красные, белые, белые и красные, увенчанные коронами. В детской они были повсюду – на стенах, на потолке, на каминах и кроватях, в книгах и на картинах, украшавших стены дворца. Из-за штор, закрывавших картины, те казались загадочными и немного пугающими. Однажды ткань отвели в сторону, и Артур не решался взглянуть, опасаясь того, что может увидеть, но то оказался всего лишь портрет отца. Отец говорил, что розы очень важны и Артур должен всегда помнить об их значении. Он был одновременно розой алой и белой, живой эмблемой принесшего мир союза королевских домов Ланкастеров и Йорков. Лишь немного позже Артур стал понимать, что имелся в виду брак его родителей: отец был из дома Ланкастеров – Алой розы, а мать – из дома Йорков, Белой розы, и путать нельзя. Несколько лет назад два королевских дома враждовали, это была долгая и отвратительная война, повторения которой нельзя было допустить, и народ в Англии ликовал, когда у короля и королевы родился сын – принц, соединивший кровь двух королевских родов. Осознание этого потребовало напряженных раздумий, но в результате Артуру стало ясно, что он действительно не обыкновенный маленький мальчик. Даже имя свидетельствовало об этом. Мать рассказывала ему легенды о предке отца, великом герое, короле по имени Артур, который некогда правил их королевством и одерживал славные победы. Артура назвали в честь славного рыцаря. Отец тоже рассказывал истории, когда в своей занятости находил на это время, но в них говорилось о другом периоде в жизни короля Артура, прошедшем в далекой земле под называнием Бретань, в лесу Броселианд. Сам отец тоже жил в Бретани, прежде чем стал королем, и, судя по всему, ему там не очень нравилось. Тогда на троне сидел один злой король, которого звали Узурпатором; он пытался схватить отца и убить его. Но отец собрал большую армию и устроил жаркую битву рядом с местом под названием Босуорт. Там он убил Узурпатора и сам стал королем, так что в конце концов все обернулось хорошо. Артур слышал эту историю много раз и готов был слушать еще и еще. Отец часто говорил о своем детстве в Уэльсе и вспоминал сказания о грифонах, сражениях давних времен и короле по имени Кадваладр, эмблема которого – дракон – теперь красовалась на отцовском штандарте и королевском гербе. – На смертном одре Кадваладр предсказал, что король из Уэльса восстановит древний королевский род Британии, а его потомки будут править всем островом, – повествовал отец, и глаза его горели. – Этот уэльский король я, Артур. Я истинный наследник древних правителей, а те, кто правил после них, – узурпаторы. Артур как будто понял и с умным видом кивнул. Отец был проницателен, замечал любой признак недопонимания и высказывал упрек. Он всегда внимательно наблюдал за Артуром и хмурился, отчего мальчик ощущал, будто сделал что-то не так или в чем-то сплоховал. Истории об Уэльсе зачаровывали Артура, ведь он и сам был принцем Уэльским и помнил, как его на королевской парадной барке везли в Вестминстер и под звуки труб несли на берег, чтобы доставить к королю. Самое живое воспоминание – как его посадили на коня и ввели так, верхом, в Вестминстер-холл, где король нарек его принцем Уэльским. После этого Артур один сидел на огромном отцовском троне – ступни его едва доставали края сиденья – и был хозяином на пиру. Ему тогда, наверное, было года три. – Однажды ты станешь королем, – часто повторял отец. – Ты будешь вторым Артуром. Не забывай, как англичане радуются, услышав это имя, а иностранные правители дрожат, ведь оно наводит ужас на все народы. Вот почему Артуру полагалось быть лучшим во всем, чем бы он ни занимался, и превосходить всех. Сыну и наследнику своего отца, ему нельзя иметь изъянов, он должен быть безупречен – силен, смел и умен. Артур старался; одному Богу известно, как он старался. Но отец, казалось, не понимал, что сыну с таким грузом не справиться. И не давал ему поблажек. Предполагалось, что правление Артура будет долгим и славным, а после него на трон вступит сын Артура, и власть останется в руках прямых потомков полноправных уэльских королей. Принц уже знал, кто станет матерью его сына, так как, сколько себя помнил, был помолвлен с испанской инфантой. Звали ее Каталиной, она была на год старше его и обещала стать прехорошенькой. Отец неустанно твердил Артуру, что этот брак очень важен: родители Каталины, король и королева Испании, великие правители, и дружба с ними обеспечивает Англии большие выгоды. Но самое главное – за инфантой приданое в двести тысяч крон. Глаза у отца блестели, когда он говорил об этом. Артур постарался изобразить, что не меньше короля впечатлен новостью, но сама по себе женитьба ничего для него не значила, тем более что свадьба состоится в каком-то очень далеком будущем. Мальчик рассчитывал лишь на то, что Каталина, когда приедет в Англию, тоже заинтересуется королем Артуром, святым Георгием и игрушечными солдатиками. Принц подрастал, но легенды о короле Артуре и святом Георгии, покровителе Англии, все так же вдохновляли его и разжигали пламень в юном сердце. Его ребяческий ум занимали образы героев и драконов, коварных королев и попавших в беду принцесс, тайна святого Грааля и пронзающие скалы или извлеченные со дна озер мечи. Он жадно впитывал все известные рассказы о рыцарстве. Когда придворные поэты, сочинители баллад и барды, соперничавшие в похвалах ему, юному принцу, пели: «Глядите, возрастает дитя короля Артура, вторая надежда нашего королевства», он трепетал, а узнав, что его появление на свет предсказал сам волшебник Мерлин, почувствовал себя еще более особенным. Артур гордился тем, что рожден в том же городе, где появился на свет легендарный король Артур, – в Винчестере, хотя, разумеется, его легендарному предку город был известен под названием Камелот. Огромная круглая крышка от стола, за которым давным-давно сидели сам король и его рыцари, по-прежнему висела на стене в главном холле замка. Однажды, пообещал себе Артур, сам вступив на престол, он велит снять ее и будет использовать по назначению. – Король, отец ваш хотел, чтобы вы родились в Винчестере, – сказала Артуру мать, и при этом воспоминании ее нежное лицо расплылось в умилении. – Он понимал, что это место благоприятствует появлению на свет принца. Хорошо еще, что я отбыла в свои покои вовремя, потому как вы подоспели на месяц раньше срока. На ее чело набежала легкая тень, но оно тут же вновь просветлело от ясной улыбки. – Вы были прекрасным малышом! Все так говорили. Артур, хоть и был мал, догадывался, что мать говорит ему не все. Она, как обычно, выглядела слегка отстраненной; ему никогда не удавалось ощутить настоящую близость с ней, но очень этого хотелось. Она была прекрасна своей округлой мягкостью и вся будто светилась, как золото: набожная, милостивая и добрая, королева во всем потакала старшему сыну, но он знал, что она любит его не так сильно, как Гарри. Не приходилось сомневаться в том, что из всех детей именно он – ее любимчик. И кто осудил бы королеву? Гарри обладал всеми качествами, которых недоставало Артуру: был энергичен, шумлив и уверен в себе. Хотя брату не исполнилось и двух лет, Артур уже видел, что тот легко будет преуспевать во всем. Артур ненавидел Гарри, которому какое-то внутреннее чутье подсказывало, как привлечь к себе внимание, особенно когда родители разговаривали со старшим сыном, и зеленел от зависти, представляя, сколько времени младший брат проводит с матерью. Она держала Гарри при себе с рождения и даже давала ему первые уроки, тогда как Артура с леди Дарси отослали в старый мрачный замок Фарнхэм, где мальчик провел первые два года жизни. Его наставниками были учителя. – Почему меня отправили в Фарнхэм? – не раз спрашивал Артур у матери. – Потому что вы родились слабым, и епископ Куртене предложил отвезти вас туда, где воздух более здоровый и меньше опасности подхватить какую-нибудь болезнь. Он вызвался взять на себя все заботы. Артур почти не помнил своего пребывания в Фарнхэме, но был уверен, что скучал по матери. Он не заметил момента, когда родилась его сестра Маргарита, но, увидев на руках у матери новорожденного Гарри – самому Артуру тогда было пять лет, – понял, чего ему не хватало, по чему именно он тосковал. А потом появилась еще и Елизавета… Все они знали, что такое любовь и забота матери-королевы, хотя та была обременена множеством обязанностей. Впрочем, с отцом Артур встречался чаще, чем с матерью. Он понимал: тот хочет, чтобы люди видели его вместе с наследником, которого он наставляет в искусстве управления государством. Хоть отец и смотрел на старшего сына критическим взором, Артур знал, что он им гордится. – Господь, послав вас, сын мой, показал, что он доволен моей победой при Босуорте и моим браком. Вы – первый принц из моего рода, рода Тюдоров. И отец снова принялся перечислять своих уэльских предков – потомков могущественного Кадваладра и правителей Уэльса в далеком прошлом. Артур понимал, что его появление на свет возвестило новую артурианскую эру величия, которая придет к расцвету, когда он вступит на престол. Отцовские ожидания были для мальчика тяжелой ношей, но одна данность компенсировала все тяготы: Артур наследник, и это единственное, в чем он превосходит Гарри. Тому никогда не стать королем. Этот избалованный, норовистый малыш поймет, где его место; Артур позаботится об этом. А вот свою сестру Маргариту Артур любил. Она была на три года младше его, веселая девочка с круглыми розовыми щеками и волосами цвета меди. Принцу хотелось видеться с ней чаще, ему нравилась ее солнечная натура и даже ее величавые манеры. Ее характер, в отличие от повадок Гарри, не волновал Артура: она всего лишь девочка и ею можно безнаказанно помыкать. Иногда она пререкалась с ним или убегала жаловаться гувернантке, но обычно смешливость все-таки брала свое, и они дружно хохотали. Тут Артур понимал, что он мало смеется. Конечно, с отцом приходилось быть серьезным, мать часто отсутствовала как телом, так и духом, а Гарри был ужасен – с ним не посмеешься. Артур благодарил Господа, что у него есть Маргарита с ее потешными выходками. Но у Маргариты была своя детская, а вскоре после рождения Гарри ее отправили к нему в Элтемский дворец. Теперь обществом Маргариты тоже наслаждался Гарри, а Артур остался один, в изоляции, среди собственного роскошного двора. Еще одно очко в копилку его ненависти к Гарри. Все дети ощущали любовную заботу и постоянное присутствие бабушки Маргарет, но она была стара, строга и одевалась, как монахиня. Отец относился к ней с большим уважением, а сама она обожала его, это было ясно, ведь он ее единственный сын, одержал победу при Босуорте и стал королем. Леди Маргарет часто интересовалась здоровьем Артура, и ей нравилось смотреть, какую работу задавали принцу учителя. Она говорила, что упорно учиться – это важно. Учение – величайший подарок. Бабушка рассказывала Артуру, какие прекрасные колледжи она основала в Оксфорде и Кембридже и в какую пользу это выльется для бедных ученых. Она была очень добродетельна, его бабушка, и очень величава. Артур благоговел перед нею. Это не способствовало близости. Человеком, которого Артур любил больше всех – хотя ему было неприятно признаваться в этом даже самому себе, ведь он знал, что должен прежде всего любить Господа, потом своих родителей, а далее родных братьев и сестер, даже Гарри, но требовать от него еще и этого было действительно уже слишком, – стала леди Дарси, которая управляла его двором. Эта женщина находилась рядом с ним с самого рождения, и однажды он слышал, как она обмолвилась, что много лет назад воспитывала другого принца и делала это так хорошо, что королева назначила ее растить своего сына. В детской с вездесущими розами Артуру было спокойно; ему нравилось валяться на алых дамастовых подушках с книгой или играть в солдатиков на дорогом турецком ковре, пока слуги суетились вокруг, накрывая для него на стол, или стирали его белье в огромных оловянных тазах. И рядом постоянно находилась леди Дарси, умело всем заправлявшая. Она обращалась с ним почтительно и при этом по-матерински позволяла приникнуть к своей груди, когда ему это было необходимо. К тому же у нее имелся неистощимый запас историй, Артур их очень любил. Но была среди них одна, которую леди Дарси никогда не рассказывала. – Я хочу узнать о принце, которого вы растили до меня! – часто говорил Артур, но воспитательница всегда качала головой. – Спросите своего отца-короля. – И она меняла тему. Однажды, когда Артур заслужил похвалу за уроки и потому немного осмелел, он наконец отважился. – Сир, кто был тот принц, о котором леди Дарси заботилась до меня? Какое-то мгновение отец казался озадаченным, потом его угловатое лицо стало серьезным. – Это был ваш дядя, покойный король Эдуард. – Но он был моим дедом. – Нет, Артур, ваш дед – король Эдуард Четвертый, отец вашей матери. Леди Дарси воспитывала его сына, короля Эдуарда Пятого. Артур никогда о таком не слышал и ждал, что еще скажет отец. – Он был братом вашей матушки. – Но что с ним случилось? – Он, бедный мальчик, умер в Тауэре, – нахмурился отец. – Узурпатор убил Эдуарда и его брата. Артур был потрясен. Его учили, что король – помазанник Божий, отделенный от простых смертных, поставленный во главе народа по Богом данному праву. Как же посмел Узурпатор убить короля?! Каким же злодеем нужно быть, чтобы сотворить такое! – Как они умерли? – спросил принц; любопытство одержало верх над боязливостью. Отец поджал губы, Артуру было слишком хорошо известно это выражение лица. – Разное говорят, – ответил король. – Только дурак станет всему верить. Ну хватит об этом! Не пора ли вам поупражняться в стрельбе из лука? А мне нужно проверить счета. Отец вечно сидел со своими счетными книгами. Люди смеялись над этим у него за спиной. Артур и сам как-то раз захихикал, услышав, что ручная обезьянка отца разорвала и съела одну такую книгу. Дойдя до тренировочных мишеней, Артур вспомнил, что слышал какие-то разговоры о принцах в Тауэре. Тогда ему пришло в голову: может, отец уклонился от ответа, так как сам не знал, что с ними случилось? Может, они на самом деле не умерли, а убежали? Артуру нравилась эта мысль. В шесть лет жизнь Артура круто изменилась. – Пора вам поднатореть в управлении своим владением, Уэльсом, сын мой, – сказал ему отец. – Так вы научитесь быть королем. Артуру предстояло отправиться в замок Ладлоу в Валлийской марке. Перспектива править Уэльсом и быть почти королем сильно взволновала мальчика. К тому же это означало, что он избавится от бдительного ока отца, следящего за каждым его шагом. Но потом Артур узнал, что леди Дарси с ним не поедет, и ему вдруг совсем расхотелось ехать в Ладлоу. Он даже набрался смелости, чтобы высказать протест королю. – Но, Артур, вы уже слишком выросли, чтобы оставаться на воспитании у женщин, – урезонил его король. – Кроме того, леди Дарси отправляется в Элтем и будет заботиться о Гарри. Это просто невозможно вынести! Но, разумеется, придется. Артур уже знал: если отец на что-то решился, его не переубедишь, к тому же он король, и его положено слушаться. Взывать к матери не имело смысла, хотя Артур был уверен, что Гарри она не дала бы отправить в такую даль. Леди Дарси проявила больше понимания. Пока двор Артура собирался в дорогу и слуги уносили его детские вещи, она обняла мальчика и сказала, что он уже вырос и Гарри она теперь нужна больше, чем ему. – Будьте принцем! – добавила леди Дарси на прощание. Артур изо всех сил старался не заплакать и чувствовал, что его воспитательница тоже едва сдерживает слезы. Юный принц уехал в Ладлоу – мощный, неприступный замок, расположенный так далеко к западу от Лондона, что казалось, он с тем же успехом мог находиться на Луне. Много недель Артуру думалось, что он умрет от тоски по дому – по леди Дарси, по матери, по всему, что любил, по знакомым местам… даже по отцу. Однако отец, как всегда предусмотрительный, позаботился обо всем. Он назначил камергером двора сэра Ричарда Поула. Сэр Ричард оказался веселым парнем с добрым лицом. Артуру он сразу понравился. Мальчик постепенно понял, что находиться в обществе мужчин, а не подчиняться женщинам в детской – это очень по-взрослому. И в Ладлоу, как объяснил принцу отец, у него будет очень взрослая роль: ему предстояло председательствовать в Совете марки, управлять от имени короля Уэльсом и следить за границей с Англией. Вскоре Артур обнаружил, что Совет – штука крайне скучная. Он-то думал, что будет сам распоряжаться, но нет, ему быстро дали понять: он еще слишком мал, а потому будет лишь номинальным главой, пока не достигнет возраста самостоятельного правления, то есть шестнадцати лет. Казалось, впереди целая вечность. Тем временем он просто сидел на собраниях Совета во главе стола на своем троне, пока его двоюродный дед Джаспер, граф Пемброк, и епископ Вустера Олкок вместе с другими лордами и джентльменами решали все за него. Принц пытался проявлять интерес к их бесконечным обсуждениям, но часто ловил себя на том, что упорно борется со сном. Тем не менее дедушка Джаспер ему очень нравился. Жизнь деда была полна военных подвигов и всяческих приключений, он помогал отцу стать королем. Артур любил слушать его красочные повествования о битвах, счастливых избавлениях от опасности и тайных заговорах; не раз они засиживались после ужина допоздна и коротали вечера за увлекательной беседой. Были в Совете и другие юные джентльмены, которые старались сделать так, чтобы тоскующий принц почувствовал себя в Ладлоу как дома. Кузен Артура, Морис Сент-Джон, всегда был добр к нему; Морис, Энтони Уиллоуби и Грифид ап Рис стали близкими друзьями Артура. Большую часть времени принц проводил со своим наставником и священником господином Реде. Господин Реде был директором знаменитого Винчестер-колледжа, и его трудами учеба казалась принцу легким делом. Артура это очень радовало, ведь он не раз слышал, что мальчиков, которые не выучат урок, бьют. Для него учение стало одним из занятий, в которых он мог преуспеть. Силой он никогда не отличался. Артур не понимал, почему он не такой, как другие мальчики, но знал точно: ему нужно потрудиться, чтобы сделать то, что другим давалось без усилий – к примеру, борьба, обращение с мечом или бег. Принца это тревожило безмерно, потому что он, как живое воплощение союза Ланкастеров и Йорков, должен был проявлять совершенство во всем и старался поддерживать впечатление, что так оно и есть. Ему всегда казалось, что он не оправдывает родительских ожиданий, хотя отец высоко ставил его как своего наследника. Постепенно тоску по дому вытеснила из сердца принца новая, полная дел и событий жизнь в Ладлоу. Уроки, заседания Совета, спорт и военные упражнения, изрядно его выматывавшие, а также прием посещавших Ладлоу знатных людей занимали все его время. Место леди Дарси заняли две женщины, которые взялись по-матерински опекать Артура: кузина Маргарет, жена сэра Ричарда Поула, и двоюродная бабушка Кэтрин, жена Джаспера. Обе были добры к нему, и с дамами принц мог разговаривать так, как не говорил ни с одним мужчиной из своего окружения. Эти родственницы понимали его неуверенность, его ранимость и то, как осложняет жизнь принца изоляция, в которой он вынужденно пребывал из-за своего высокого статуса. И они пытались ему помочь. Артур не был изгнанником. Когда требовалось его присутствие, он совершал долгие поездки ко двору и обратно, всякий раз удивляясь, как там идет жизнь без него. Маргарита и Гарри подрастали, и Гарри самодовольно купался в материнском внимании. Мать всегда была рада видеть Артура, с интересом расспрашивала его о жизни в Ладлоу, но временем принца распоряжался отец, который настаивал, чтобы старший сын находился рядом во время приемов послов и сановников, а также на важных церемониях при дворе или в Лондонском Сити. Создавалось впечатление, будто Артур сын короля, а Гарри – королевы. В Ладлоу Артур всегда возвращался со смешанными чувствами. Годы шли. Ему исполнилось семь лет, восемь. А когда было уже почти девять, родители, совершая объезд королевства, посетили сына в поместье Тикенхилл – его доме рядом с Бьюдли, который отец собирался превратить во дворец. Артуру Тикенхилл нравился больше, чем Ладлоу: там было уютнее и теплее в прямом и переносном смысле, и принц останавливался там так часто, как ему позволяли. Но в тот раз ему не хотелось задерживаться в Тикенхилле. Дедушка Джаспер задумал в Ладлоу чудесное развлечение, и на следующее утро, не успели отец и мать подняться, Артур уже был на пути туда, чтобы встретить родителей и показать им свое обиталище. Потом все пошли в главный зал на роскошный обед, а затем поехали к расположенному в городе сухому карьеру, который в тот день служил амфитеатром, где для услаждения короля и его свиты готовилась к показу мистерия. Артур смотрел, как родители занимают свои места, с достоинством принимая приветствия и почести и не смущаясь взглядов людей. Он чувствовал, что всегда может перенять у отца еще что-нибудь из искусства быть королем. Однако, когда начался спектакль, не в силах устоять, переключил все внимание на сцену. Разыгрывали историю о грехопадении, и Артур громко смеялся над змием, который с тонким коварством плел словеса и извивался на сцене. Потом явился Бог со своими громами и молниями – в таких постановках без них никогда не обходится, – из-за сцены раздались громкие раскаты, и возник сияющий ангел с обнаженным мечом, чтобы изгнать из рая Адама и Еву, одетых соответственно случаю в скромные наряды из листьев. Артур позабыл о смехе, когда изгнанники медленно сходили со сцены; его объяли стыд и благоговейный ужас. Позднее, когда Артур ужинал с родителями в замке, ему показалось, будто отец чем-то сильно обеспокоен. – Самозванец Уорбек может вторгнуться со дня на день, – сказал король дедушке Джасперу, кустистые брови которого сразу сдвинулись к переносице. – Кто такой Уорбек, сэр? – спросил Артур. – Это нахальный и довольно глупый юнец, который заявляет, будто он – Ричард Йоркский, младший из принцев, пропавших в Тауэре. Это, разумеется, смехотворно. Артур заметил болезненное выражение, тенью мелькнувшее на лице матери. – Но почему он хочет вторгнуться? – спросил принц. – Потому что некоторые иностранные правители введены в заблуждение настолько, что решили поддержать его! – Отец поморщился. – Но не бойтесь, сын мой. Мы готовы встретить этого самозванца и разгромим его. – Но почему он объявил себя Ричардом Йоркским? – не унимался Артур. – Мой дядя умер. – Он утверждает, что его спасли люди, убившие моего брата, Эдуарда Пятого, – ответила ему мать. – Это ложь на лжи, – оборвал ее отец. – Зачем спасать младшего брата, когда вас послали убить двух принцев, стоявших на пути Узурпатора? Мать снова приняла такой вид, словно вот-вот заплачет. У Артура мелькнула предательская мысль: «А если Уорбек говорит правду?» Он посмотрел на королеву. Каково это – много лет оплакивать своих братьев и вдруг получить надежду, что один из них жив, а потом понять: даже будь это правдой, она не принесет счастья, ведь если Ричард Йоркский жив, он должен быть королем. Конечно, отец прав. Он победит самозванца. В этом Артур не сомневался. Когда на следующий день его родители уехали в Шрусбери, он попрощался с ними, не испытывая тревоги. Самозванца поймали и заставили публично признаться, что он не Ричард Йоркский, а сын счетовода из Турне. Его посадили под домашний арест в Вестминстере, держа под строгим надзором. Услышав эту новость от дедушки Джаспера, Артур подумал, что отец проявил непомерную снисходительность. Если бы решение было за ним, он скорее велел бы казнить негодяя не только за измену, но и за то, что тот так расстроил мать. Артуру было уже почти одиннадцать. Он наконец достаточно повзрослел для официального обручения с испанской инфантой Каталиной, хотя последние несколько лет принц редко вспоминал о женитьбе. Его вызвали на церемонию во дворец Вудсток рядом с Оксфордом, куда отец и мать должны были приехать из Лондона. Отец суетился и продумывал каждую мелочь: нужно произвести впечатление на испанских послов и благородных гостей. – Вы подросли с тех пор, как я видел вас в последний раз, сын мой, – сказал он. – Стали выше, чем обычно бывают юноши в вашем возрасте. Это платье вам теперь слишком коротко. Артур взглянул на свой белый атласный костюм, который ему сшили весной, выставил вперед ногу. И правда, накидка далеко не доставала до его костлявых лодыжек. Отец уже звал портного. Потом он пожаловался, что стол для пира в честь помолвки выглядит недостаточно празднично, и слуг спешно отправили в соседний лес за зелеными ветвями. Наконец, когда все было готово, Артур стоял в главном покое перед архиепископом Кентерберийским вместе с испанским послом, доктором де Пуэблой, невзрачным маленьким человечком со смуглым лицом и крупным носом, который замещал на церемонии невесту. Принц чувствовал себя довольно глупо, когда взял руку доктора в свою и торжественно обручился с мнимой инфантой, но король с королевой взирали на это, лучисто улыбаясь. Затем де Пуэбла поздравил Артура. – Инфанте очень повезло! Я никогда не видел принца такой замечательной красоты и изящества, – восторженно заявил посол. Артур уже был достаточно зрел, чтобы распознать лесть, но все же ему было приятно слышать столь теплые похвалы. – Я слышал, инфанта очень красива, – вежливо ответил он. – Я старался изучать латынь, чтобы мы могли легко общаться, когда она приедет в Англию. – Мне говорили, что ваше высочество прекрасно владеет латинским языком, – с энтузиазмом поддержал его де Пуэбла. – Мы надеемся, что инфанта в скором времени прибудет в Англию, – сказал отец, едва не потирая руки от удовольствия, что ему удалось заполучить такую невесту для своего сына. – Мы планируем встретить ее еще более пышными торжествами! Артуру по-прежнему не было дела, приедет она раньше или позже. По правде говоря, он надеялся, что это произойдет еще не скоро, потому как доктор Реде объяснил ему, используя в основном латинские слова, что влечет за собой брак (оба они при этом порозовели от смущения), и Артур точно знал, что пока не готов. Та его часть, которая должна была сослужить эту службу, никоим образом не могла исполнить столь важную обязанность, и принцу приходилось лишь молиться о том, чтобы от него этого не потребовалось еще хотя бы год. За четыре месяца до тринадцатилетия Артура свадьба состоялась – опять через доверенное лицо; церемония прошла в часовне Тикенхилла. Усадебный дом теперь превратился в прекрасный дворец, окруженный обширным охотничьим парком, и именно там Артур чувствовал себя счастливым, как нигде и никогда. Обязанности регулярно призывали его в Ладлоу, а иногда ко двору, но он стал старше и уже умел изъявлять свою волю. В те дни, когда принц декларировал свои желания определенным тоном, люди спешили их выполнить, так что он часто оставался в Тикенхилле. Положение женатого мужчины мало что изменило в его жизни. Доктор Реде в начале года ушел в отставку, а на его месте появился слепой монах, отец Андре, но уроки продолжались, как прежде. Артур с удовольствием углублялся в чтение. Он запоем поглощал произведения древних классиков, труды по истории и философии. Принц видел, что его друзья, Морис, Энтони и Грифид, любят сражаться на турнирах, бегать по арене и бороться, но сам с годами не становился сильнее. У него по-прежнему не хватало энергии для таких занятий. Артур подозревал, что молодые люди считали любовь к учению, сдержанность и задумчивость необычными для принца качествами. Но ему нужно было превосходить всех хоть в чем-то. В конце концов он произвел впечатление на отца Андре. – Ваше высочество, кажется, запомнили наизусть всех лучших латинских и греческих авторов! – восторженно умилялся он. Тем летом в учебный класс к ним стал приходить доктор Линакр, врач отца и великий ученый. Его рассказы о времени, проведенном в Италии, и крупных современных мыслителях, таких как Эразм Роттердамский, были весьма интересны и поучительны для принца. Артур затрепетал от волнения, когда, получив в подарок от доктора Линакра один греческий текст в его собственном переводе, обнаружил, что тот посвящен ему. Тем не менее принц не мог совершенно выбросить из головы мысли о своей женитьбе. Наставники принуждали его регулярно писать инфанте на латыни и советовали, что именно. – Есть определенные чувства, которые джентльмен должен выражать по отношению к своей жене, – говорил отец Андре. И это он-то, который никогда не знал и не узнает, что значит быть женатым! – Вы должны любить друг друга. Начните так: «Самая прекрасная и превосходная леди, моя дражайшая супруга, я желаю вам крепкого здоровья и от всего сердца свидетельствую вам свое почтение…» – Монах диктовал дальше, а Артур писал своим слитым итальянским почерком: – Я прочел премилое письмо вашего высочества, из которого сразу понял, что вы меня очень любите. Воистину, эти послания, выведенные вышей собственной рукой, так радуют меня, что я представляю, будто видел ваше высочество, говорил с вами и обнимал свою дражайшую супругу. Не могу передать, как сильно мое желание лицезреть ваше высочество… Артур хотел бы, чтобы эти слова что-то для него значили, но перспектива жить с инфантой, какой бы милой она ни была, совсем его не вдохновляла – особенно ту его часть, которая, судя по шуточкам джентльменов, должна была волноваться больше всего. На самом деле она вообще редко шевелилась. Но к этому времени с ним ведь точно что-то уже должно происходить? Артур раздумывал, не поговорить ли с доктором Линакром, но стоило им встретиться лицом к лицу, как он утрачивал смелость и бормотал, что хотел спросить о латинском тексте, который переводит. Едва ли доктор Линакр замечал что-то неладное. – Как тягостно мне терпеть эту отсрочку с вашим приездом… – продиктовал отец Андре. Артур послушно записал. В действительности он испытывал облегчение оттого, что приготовления к отправке инфанты в Англию бесконечно затягивались. Отец Андре заставлял принца объясняться в горячей любви, а сам писец сидел и недоумевал, что это вообще значит. – «Я день и ночь лелею в душе сладкие воспоминания. Пусть же ваш приезд ко мне состоится быстрее, чтобы возникшая между нами любовь и желанные радости принесли достойный плод». Каким образом это произойдет, Артур не представлял, мысль об этом приводила его в отчаяние. Отец Андре перечитал письмо и одобрительно кивнул. – Именно так, именно так, – заметил он, передавая послание Артуру, чтобы тот запечатал его. В те дни, когда бы Артур ни появился при дворе, только и разговоров было что о его женитьбе. Он изо всех сил старался изображать из себя счастливца, но иногда ощущал, что события разворачиваются сами по себе, без его участия. И еще он чувствовал себя отщепенцем в семье. Торчит себе тут, в Ладлоу, а они там все вместе или недалеко друг от друга, во дворцах на Темзе. И еще Гарри заправляет курятником в детской в Элтеме. Гарри исполнилось восемь, и его не вырвали из семейного гнезда, не отослали прочь, он с Маргаритой и малышкой Марией, которой три года, и та уже следует тенью за Гарри. И мать там, души не чает в них всех. А он, Артур, совсем один, в изоляции, потому что, видите ли, когда-нибудь станет королем. Вместе с тем Артур знал, что Гарри многое бы отдал, чтобы поменяться с ним местами. В тот момент все мысли Гарри были заняты побегом Перкина Уорбека из Вестминстерского дворца. – Его ищут повсюду! – однажды сообщил Гарри Артуру за ужином, как будто смакуя слова. – Он дурак, – отрезал отец. – С ним хорошо обращались. Он имел все удобства. – За исключением свободы, – вмешалась в разговор мать. – И ему не позволяли спать с женой! – всунулся Гарри. – Мы не могли допустить, чтобы он зачал детей, которые продолжат его дело, – нахмурился отец. – Ему повезло избежать смерти, уготованной изменникам. Артур по-прежнему был этим озадачен. – Почему вы проявили к нему такое милосердие, сэр? – Потому что он глупец, другие люди использовали его в своих целях. Но больше он от меня милости не дождется. Его будут судить, как любого другого преступника. Мать скривилась. Неужели она до сих пор думает, что Уорбек может быть ее братом? Брата она видела каждый день, должна же знать, какой он на самом деле. Но мать, верная себе, не проронила ни слова. Часто бывало трудно понять, что у нее на уме. Когда Уорбека схватили, Гарри с ликованием возвестил об этом – самозванец в Тауэре, в камере без окон. Артур знал, что не одного Уорбека держат в Тауэре. Ему было неприятно думать о кузене матери, графе Уорике, которого по приказу отца не выпускали оттуда с самого детства. – Это необходимо, поверь мне, – уверенно заявил отец, когда Артур однажды спросил, чем провинился Уорик. – Он королевских кровей, и его легко могут выставить в качестве претендента на престол те, кто хочет лишить меня власти. Артур знал, что множество злых людей готовы строить заговоры против его семьи, потому что еще оставались в живых несколько наследников дома Йорков, зарившихся на трон. Некоторые из них поддержали Перкина Уорбека. Артур понимал, почему отцу приходилось так сурово обходиться с Уориком, и все же судьба безвинного узника тревожила его. Каково это – быть оторванным от всех друзей и лишенным всяческого образования; сидеть в тюрьме без каких-либо занятий и развлечений? Неудивительно, что, по слухам, Уорик гуся от каплуна не мог отличить. Той осенью, вернувшись в Ладлоу, Артур несильно удивился новости о том, что Уорбек и Уорик вместе замышляли измену. Обоих казнили. Едва ли стоило винить несчастного Уорика, ухватившегося за последний шанс скинуть с трона человека, который украл у него жизнь, но заговор был невероятно глупый. Как могли эти два недоумка решить, что им удастся сбежать, мало того – захватить Тауэр и поднять восстание? Но по глупости или нет, то, что они сотворили, есть измена по всем понятиям, и за это они заслужили смерть. Вскоре после их казни Артура снова вызвали ко двору, и он был рядом с королем, когда тот давал аудиенцию испанскому послу. Они обсуждали свадьбу уже в который раз, но отец выглядел еще более оптимистичным и довольным, чем обычно. – Вашему превосходительству, разумеется, доставит удовольствие сообщить своим государям, что в этом королевстве не осталось больше ни капли сомнительной королевской крови, только истинная – моя, королевы и, самое главное, принца Артура, – сказал он. – Их величества буду рады это услышать, – ответил доктор де Пуэбла своим обычным елейным тоном. – Давайте займемся приготовлениями к свадьбе. Он засиял улыбкой и посмотрел на Артура. Принцу показалось, что рухнул некий барьер, преграждавший ему путь к браку. Он резко взглянул на отца, но тот увлеченно говорил о торжествах по случаю встречи инфанты, и, судя по его виду, все шло совершенно нормально. Артур больше об этом не думал. На дворе стоял 1500 год. Начиналось новое столетие. Люди говорили о золотом веке, который настанет в правление короля Артура и королевы Каталины. Артур знал, что его отца не любили: введенные им налоги были весьма обременительны. Но он принес мир раздираемому гражданской войной королевству; его казна была полна, и он сумел добиться союза с Испанией. В январе Артуру сообщили, что инфанта приедет в сентябре, когда ему уже исполнится четырнадцать. Принц молился, чтобы к тому времени он уже был готов к браку. Однако весной он почувствовал себя неважно, будто вот-вот сляжет в лихорадке; стал обильно потеть, хотя погода была не особенно теплой, а потом начался кашель. Доктор Линакр поставил диагноз – лихорадка. Беспокоиться не о чем, заверил он. К лету Артур сильно потерял в весе. Он всегда был сухощавым и долговязым, недавний рывок в росте лишь усугубил его худобу, но теперь принц будто съеживался внутри своей одежды и по-прежнему плохо себя чувствовал. Приезжая ко двору, старался не привлекать внимания к своему недугу. «Это просто лихорадка», – небрежно отмахивался он. Но мать смотрела на него с тревогой. – Мальчик мой, вы горите, – сказал отец, неожиданно приложив руку к его лбу. – Это ничего, – отозвался Артур. – Доктор Линакр утверждает, что мне не о чем беспокоиться. Однако отца и мать его слова явно не успокоили. – Артур, – заговорил отец, отведя принца в сторонку, – инфанта будет здесь через несколько недель, и скоро настанет время, когда вам придется исполнить свой супружеский долг. Вы понимаете, о чем я говорю? Артур кивнул и сильно покраснел, отчего пришел в полное замешательство. – Мы не хотим, чтобы вы перенапрягались, особенно на фоне затяжной лихорадки. Думаю, будет лучше, если вы окончательно вступите в брак, но после этого будете жить с инфантой отдельно по крайней мере года два. Ничего другого Артур и желать не мог, за исключением той части, которая касалась окончательного вступления в брак. Если ему не станет лучше, едва ли он с этим справится. – Да, сэр, – повторил он. Отец с любопытством взглянул на него: – Я ожидал услышать возражения. – Это ни к чему, сэр, – ответил Артур. – Мы не хотим, чтобы вы слишком напрягали свои силы, – добавил отец. – Молодым людям опасно чересчур усердствовать на брачном ложе. Брат инфанты, испанский наследник, умер от этого. Артур слышал эту новость и был уверен, что из всех людей на свете инфанта лучше всех его поймет. Шли недели, кашель Артура усиливался. Он все худел и худел, но не собирался уступать проклятой лихорадке – он не сдастся, ей его не одолеть. Принц не мог допустить, чтобы хоть кто-нибудь усомнился в его пригодности на роль преемника отца. Мысль, что его обойдет Гарри, была невыносима. К счастью, такая мысль, видимо, ни разу не приходила в голову отцу. Он увлеченно рассказывал всем, что не пожалеет никаких расходов на свадьбу своего наследника, хотя приезд инфанты все откладывался то по одной причине, то по другой. Артур начал думать, что она вообще не появится, но в марте 1501 года, когда ему уже исполнилось четырнадцать, из Испании пришло известие, что инфанта наконец отправилась в путь. Король, вне себя от радости, отсыпал четырнадцать тысяч фунтов на украшения для счастливой четы. Но на море разыгрались шторма, и флот инфанты был вынужден вернуться в Испанию. Только в октябре Артур узнал, что его нареченная наконец-то ступила на английскую землю в Плимуте. Артур тогда находился в Ладлоу. Симптомы его болезни скорее обострились, чем ослабли. В последнее время он при кашле испытывал боль в груди, иногда на его платке появлялись пятна крови. Однако принц по-прежнему делал вид, будто все хорошо, и тайком смывал красные капли с платка. Неужели его ждет смерть? Ему рассказывали о людях, которые кашляли кровью и вскоре умирали. По правде говоря, он чувствовал себя так скверно в те дни, что его это почти не беспокоило. Ну, по крайней мере, к своей участи он был безразличен. Это родители станут по нему горевать. Смешно будет, если он умрет как раз в тот момент, когда его женитьба после тринадцати лет переговоров наконец станет реальностью. Артур посмотрел на себя в зеркало и увидел жалкую пародию на принца, каким он был совсем недавно. Хорошенький жених для инфанты, ничего не скажешь! Он молился, чтобы перемены в его внешности не поразили слишком многих. Крайне важно было вести себя как прежде, сохранять видимость, что все нормально. Он не хотел расстраивать ни отца, ни мать, ни кого бы то ни было еще. Как бы плохо ему ни стало, он не поддастся; не важно, что это за болезнь. Еще в Ладлоу Артур получал сообщения о том, как восторженно встречали люди инфанту в Плимуте, какие турниры и пиры король устроил в Тауэре, чтобы отметить ее прибытие. Потом пришел вызов ко двору, и началась неизбежная поездка сквозь золотую сельскую осень к браку. Кортеж Артура уже продвинулся в Гэмпшир, когда посланец короля остановил движение и объявил: его величество желает, чтобы дражайший сын встретился с ним в Истхэмпстеде, рядом с Уокингом, откуда они вместе поедут встречать инфанту. По мере того как Артур со свитой приближался к Истхэмпстеду, его все сильнее охватывал страх. Он к этому не готов. Встретиться с невестой – это для него все равно что обвенчаться с Гарри. Однако отец, когда Артур присоединился к нему, был так взволнован, словно собирался на собственную свадьбу. – Мы должны увидеть принцессу! – воскликнул он. – Судя по донесениям, сегодня она заночует в Догмерсфилде. – Я думал, мы будем встречать ее в Лондоне, сэр, – сказал Артур. – Такой был план, – отозвался отец, – но я хочу увидеть невесту сына и удостовериться, что она действительно под стать вам, как меня убеждали. Артур подался вперед в седле: – У вашей милости есть основания полгать, что это не так? – Нет, вовсе нет, – ответил король. – Но если я и вынес какой-то полезный урок из своей жизни, так это не доверять никому. Caveat emptor! [1] Когда они прибыли на место, Догмерсфилд уже погрузился во тьму. От холодного вечернего воздуха Артура пробил кашель, и, пока он безуспешно пытался подавить приступ, отец в тревоге глядел на него. – У меня просто перехватило дыхание, – слабым голосом проговорил Артур. – Это… ничего, сэр. Отец кивнул, спешился. Артур последовал его примеру, затем вошел за королем в Епископский дворец. Там их встретили доктор де Пуэбла и два по-иноземному одетых испанца: камергер инфанты, который приветствовал гостей в избыточно цветистых выражениях, и устрашающего вида дама с оливковой кожей и острым носом – она представилась как дуэнья инфанты, донья Эльвира. По ее манерам можно было подумать, что король и принц – какие-то головорезы, явившиеся похитить ее воспитанницу. – Я хочу видеть принцессу! – произнес отец довольно любезным тоном. Артур при этом набрал в грудь воздуха и внутренне подобрался, однако дуэнья ощетинилась и стала возмущенным тоном балаболить по-испански. Доктор де Пуэбла повернулся к отцу: – Я сожалею, сир, но принятые в моей стране правила требуют, чтобы инфанта оставалась под вуалью, пока не выйдет замуж. Она не может принимать никого из мужчин. Худое лицо отца потемнело от мрачных подозрений, и Артур забеспокоился, вдруг его невеста и правда какая-нибудь уродина. – Скажите этой женщине, – приказал король тоном, не терпящим возражений, – что король и принц увидят принцессу, даже если она уже в постели. Послышался очередной всплеск невнятного бормотания, после чего донья Эльвира, возмущенно шурша юбками, затопала вверх по лестнице. – Ну? – рявкнул отец. – Инфанту готовят к встрече с вашими милостями, – пояснил доктор де Пуэбла. Наконец по лестнице торопливо спустилась миловидная испанская девушка, сделала реверанс и попросила короля с принцем следовать за нею. При входе в покои инфанты герольд объявил об их прибытии, и они увидели стоявшую посреди комнаты со склоненной головой миниатюрную фигурку в алом бархатном платье, с расшитой белой батистовой вуалью, скрывавшей инфанту до талии. Локоны золотисто-рыжих, блестевших в свете свечей волос спускались по спине до самых бедер. Когда король подошел к инфанте, та грациозно опустилась перед ним на колени. Сердце у Артура подскочило к самому горлу. Настал момент, которого он так боялся. – Добро пожаловать в Англию, ваше высочество, – молвил отец, поднял инфанту на ноги и обеими руками приподнял вуаль. Почерневшее сердце Отец всегда считал себя джентльменом, хотя не так давно родные Марджери еще занимались ремеслом. Творческая жилка и теперь проявлялась в ее брате Уильяме, который был вышивальщиком и полноправным гражданином Кентербери, к вящему неудовольствию отца. Однако претензии Томаса Отвелла представляли в ложном свете его истинное положение: он не имел в собственности ни домов, ни земель; арендовал у аббатства Бейхэм Брокли-холл с относящимся к нему манором и хозяйствовал там. Здесь и выросла Марджери вместе со своими братьями, Джоном и бродягой Уильямом, а также сестрой Элизабет. Уильям сбежал из дому и поступил в подмастерья, когда Марджери было всего шесть лет, а вот Джон был копией отца в миниатюре и, казалось, намеревался строить жизнь так же, как их родитель. Осторожные вложения, которые Томас Отвелл делал на протяжении многих лет, обеспечили ему комфортное существование. Кроме того, живя на периферии королевского двора в надежде заручиться чьим-либо покровительством, он пополнял свои доходы, потихоньку приторговывая то тем, то другим. Марджери, Джон и Элизабет были близки. Внешне похожие – у всех волосы цвета меди, зеленые глаза и лица, формой напоминавшие сердечко, – да и разница в возрасте совсем небольшая. Марджери родилась перед самым началом шестнадцатого столетия, Джон вскоре после, а Элизабет еще через год. Детьми они все делали вместе, и отец даже позволял девочкам приходить на некоторые уроки, которые давали Джону, чтобы они, когда вырастут, умели читать и считать. Отцовское тщеславие тешило то, что он на короткой ноге с местными джентри. Человек приятный в общении, Томас снискал симпатии ближних, а когда слава о щедром гостеприимстве хозяина Брокли-холла распространилась по округе, его стали приглашать в знатные дома. Так он и проведал, что леди Печ из замка Лаллингстоун примет к себе в услужение молодую, хорошо воспитанную девушку. И вот четырнадцати лет от роду Марджери оказалась в путешествии: ей предстояло проделать путь длиной в шестнадцать миль по осененным листвой дорогам Кента в Лаллингстоун и занять там свой пост. Вынужденная разлука с Джоном и Элизабет, как и расставание с любимым домом, сильно опечалили Марджери. Завидев впереди большой краснокирпичный гейтхаус [2] , девушка оробела. Замок Лаллингстоун выглядел намного величественнее, чем Брокли-холл, который, сказать по правде, был всего лишь усадебным домом с громким именем, естественно выбранным отцом. Кучер, везший Марджери и ее багаж, ехал по длинной дорожке. Слева тянулся сад, а впереди стоял большой красивый дом. Управляющий повел Марджери по отделанным деревянными панелями комнатам и галерее через два крыла дома, окна которых выходили в закрытый двор. Повсюду пахло воском и сухими цветами, что создавало ощущение заботливости. Леди Печ приветствовала гостью улыбкой. Черты ее лица выдавали породу, а прекрасное черное бархатное платье с изысканно расшитыми рукавами, гейбл [3] с огромной вуалью и унизанные кольцами руки свидетельствовали о достатке. – Мистрис [4] Отвелл, я очень рада видеть вас, – произнесла хозяйка дома. – Моя дорогая, вы очень милы. Волосы у вас совершенно необыкновенного цвета. Марджери старалась спрятать непослушные медные кудри под чепец и сейчас, услышав похвалу от своей новой госпожи, улыбнулась, заиграв ямочками на щеках. – Я с нетерпением жду начала службы, мадам, – ответила она так уважительно, как только могла. – Вы станете моей камеристкой, – сказала леди Печ. – Будете застилать постель, менять белье, когда понадобится; помогать мне одеваться и следить за моим платьем. Две мои горничные объяснят вам подробнее, в чем будут состоять ваши обязанности. Так прошли для Марджери следующие семь лет. Это был счастливый дом, где царили порядок и достаток. Джоан и Бесс, горничные хозяйки, веселая парочка, вечно смеялись или пели. Сама леди Печ оказалась доброй госпожой, отличалась легким характером и не скупилась на похвалу. Вскоре Марджери забыла тоску по родному дому и усвоила порядки нового. Она полюбила Лаллингстоун, его милые лужайки на берегу реки Дарент, обширный олений парк с раскидистыми древними дубами и лесными цветами. Рядом с замком, который, как считалось, построил брат Вильгельма Завоевателя, стояла симпатичная нормандская церковь Святого Ботольфа, где все домашние регулярно слушали мессы. Марджери нравились насыщенные цвета стекол в витражных окнах и крестная перегородка с вырезанными на ней розами короля Генриха и гранатами королевы Екатерины. Сэр Джон Печ возвел церковь в честь визита короля за два года до того, как Марджери попала на службу в замок. Люди до сих пор вспоминали о великолепных поединках, которые состоялись на турнирной площадке, устроенной специально к приезду государя. Марджери жалела, что ее не было здесь в тот момент, ей очень хотелось увидеть короля; казалось, он всех поразил своими удалью на площадке, красивой внешностью и сердечным обхождением. В выходные дни слуга сопровождал Марджери в Брокли и обратно, чтобы она могла повидаться с родными. Каждый раз, приезжая домой, она замечала, что Джон еще сильнее вытянулся и возмужал. Она подозревала, что брат ее, ангельски красивый, пользовался большой популярностью у дам. Скоро он женится, и они уже не будут близки, как прежде. Но эту утрату восполнит полувлюбленность Марджери в сэра Джона Печа. Чувства ее ни в коей мере не имели отклика, в этом она была уверена: сэр Джон слишком важная персона, чтобы обращать внимание на какую-то жалкую камеристку, хотя иногда он говорил ей что-нибудь дружелюбное. Человек этот имел очень высокую репутацию – шериф Кента, рыцарь тела короля и главный представитель монарха в Кале; но прежде всего сэр Джон был придворным и часто уезжал в Ричмонд, Гринвич, Элтем или какой-нибудь другой из королевских дворцов. Король любил его за всеми признанные верность и храбрость на турнирах. Когда Марджери только приехала в Лаллингстоун, сэру Джону было сорок лет, красивый мужчина – прикрытые тяжелыми веками глаза, полные чувственные губы и благородный нос; волнистые волосы длиной до подбородка и крепкое телосложение, подобающее прославленному турнирному бойцу. Они с женой, происходившей из семьи Скроуп, казалось, были счастливы вместе. Марджери никогда не видела, чтобы они выказывали по отношению друг к другу что-либо иное, кроме доброты и обходительности. Брак был, естественно, заключен по сговору, но оказался удачным. Супруги стали хорошими партнерами, тем не менее свидетельств особой страсти между сэром Джоном и его женой не отмечалось. Марджери знала, что испытывать чувства к женатому мужчине – это неправильно, тем более его супруга проявляет к ней такую доброту, но ничего не могла с собой поделать. И ведь об этом никто никогда не узнает. Она лелеяла в сердце свою девическую страсть, радостно баюкала ее, теряясь в мире фантазий, где сэр Джон на турнире носил знак ее благосклонности и объявлял себя ее рыцарем, клялся в вечной любви… Неопытность в общении с мужчинами останавливала Марджери, не давая уноситься в воображении дальше. Когда сэр Джон отсутствовал в Лаллингстоуне, мир казался ей серым. Когда он возвращался, будто солнце выходило из-за туч. Марджери трепетала, видя, как он слезает с лошади, одетый в свой цветастый придворный костюм, с широкой цепью на шее, состоявшей из соединенных между собой букв S. Через год после того, как Марджери заняла свою должность в замке, сэр Джон в составе свиты сестры короля, принцессы Марии, отправился за море сопровождать ее на свадьбу с королем Франции и отсутствовал много недель. В следующем году он уезжал ко двору для участия в пиршествах и взял с собой костюм из зеленого бархата с желтыми атласными вставками, который Марджери с любовью гладила утюгом. А в следующем был в Гринвиче, где устроили турниры в честь рождения дочери короля, еще одной принцессы Марии, – в тот раз Марджери утюжила платье из бархата и атласа черного и синего цветов. Прикидывая, сколько стоит такое придворное платье, она представляла себе, каким молодцом будет выглядеть в нем сэр Джон. Когда хозяин находился дома, он и леди Печ часто принимали гостей. Приезжали к ним в основном местные лорды и джентльмены, в числе которых, случалось, оказывался и отец Марджери, а иногда – богато одетые придворные. Марджери позволяли присутствовать в главном холле с Джоан и Бесс, когда там устраивали пиры, хотя сидели они далеко от помоста, где помещался стол для сэра Джона, леди Печ и их гостей. Она с удовольствием угощалась сытными яствами, а после трапезы наслаждалась музыкой и танцами. В один из таких вечеров перед Марджери остановился незнакомый молодой человек, поклонился ей и пригласил на танец. Она взглянула на леди Печ, и та одобрительно кивнула. Марджери подала юноше руку и вступила вместе с ним в буйный круг танцующих. Икоса поглядывая на партнера, Марджери решила, что он довольно привлекателен: высокие скулы, длинные темные волосы и римский нос; высок, грациозен и хорошо одет – в костюм из зеленого атласа. Марджери знала, кто он. Отца этого юноши сегодня принимали в замке как почетного гостя, он многого достиг при дворе и, как сэр Джон, был любимцем короля. По завершении танца молодой человек попросил еще об одном и еще, но Марджери заметила, что леди Печ хмуро поглядывает в ее сторону, и поняла: на третий танец соглашаться не стоит. Юноша воспринял отказ спокойно и вернулся на свое место. Ни с кем другим он танцевать не стал, а вместо этого сидел и смотрел на Марджери пылкими темными глазами. На следующий день после обеда он подошел к Марджери, когда та собирала цветы на берегу реки. Был облачный летний день, в воздухе словно висела водяная пыль, но Марджери была рада, что ей удалось сбежать из переполненного людьми дома. Мысли ее тревожно блуждали: она не переставала думать о прекрасном молодом человеке, но при этом знала, что ее сердце на самом деле принадлежит ничего не подозревающему сэру Джону. Вдруг юноша возник перед нею, и все стало ясно. Они сидели на берегу и разговаривали; Марджери с изумлением узнала, что ему всего шестнадцать лет. Он выглядел гораздо старше. Если она скажет, что ей недавно исполнилось двадцать, станет ли он по-прежнему искать ее общества? Но он был так обходителен, что она решила ничего не говорить, какая разница? Все равно он завтра уедет, и кто знает, увидит ли она его еще когда-нибудь? Зачем желать несбыточного? Она ниже его по рангу, и приданое у нее небольшое. Амбициозные семьи, как у него, ищут брачных союзов, которые принесут богатства и земли. Лучше просто наслаждаться свиданием, пока оно длится. Марджери отвела своего кавалера по тропинке в поле, где когда-то стояла старая церковь, от которой остались одни руины. Давно заброшенная, она заросла шиповником и крапивой, и им пришлось осторожно пробираться сквозь заросли, чтобы попасть внутрь. Это место завораживало Марджери, хотя смотреть там особенно было не на что – осыпающиеся стены из песчаника, плоские старые кирпичи, покрытые лишайником и пятнами сырости, да остатки ажурных рам в окнах. – В замке есть коллекция найденных здесь вещей, – сказала Марджери своему спутнику. Она отчетливо сознавала, что они одни в этом безлюдном месте, и не желала, чтобы молодой человек подумал, будто она привела его сюда ради чего-то другого, а не просто чтобы показать интересное место. – Что здесь нашли? – спросил он, глядя вверх, на обломанные края балок от стропил кровли, четко вырисовывавшихся на фоне темнеющего неба. – Кусочки цветного камня, несколько монет и осколки горшков. Юноша повернулся к ней: – Вы так прекрасны, Марджери. – Он протянул руки. Что ее толкнуло на это, Марджери так никогда и не разобралась, но вдруг они слились в поцелуе таком отчаянном, словно от него зависели их жизни, и желание, ее греховное желание – о, теперь она поняла, от чего предостерегали священники, – поглотило ее целиком. Она жила лишь наполовину до сих пор? Было ясно одно: она должна обрести эту полноту, эту сладчайшую радость… Сколько времени они пролежали на поросшей мхом земле, где он расстелил свою накидку, Марджери не могла сказать. Они как будто затерялись во времени, растворились в чуде, о каком Марджери даже не мечтала. Не было ни стыда, ни смущения, только радость и экстаз. А потом на нее снизошли великий покой и глубокое удовлетворение. – Вас не хватятся? – наконец спросил он, садясь и протягивая руку за своей рубашкой. – Нет. Я свободна после обеда. Все знают, что я люблю гулять. – Марджери натянула на себя сорочку. – Какое облегчение! – Он улыбнулся, одеваясь. Она, потрясенная, задумалась: что случилось со страстным любовником, каким он только что был? Молодой человек выглядел робким, даже отстраненным, тогда как ей хотелось и дальше говорить слова любви, даже если желание удовлетворено. Тем не менее какой-то инстинкт подсказал ей, что не стоит быть слишком открытой и напористой. И отец, и леди Печ оба говорили, что мужчины не уважают девушек, которые ведут себя так. Они поднялись на ноги. Марджери пригладила волосы, вытащила из них крошечные веточки, надела чепец и завязала его. Они пошли обратно к дому, и она показала своему кавалеру церковь Святого Ботольфа. Он держал ее за руку, пока они обходили пустое здание, и восхищался установленным по желанию сэра Джона витражным окном с изображением Иоанна Крестителя и Святого Георгия, убивающего злобного на вид дракона. В церкви Марджери впервые отчетливо ощутила, что совершила грех. Но она ни о чем не жалела. В конце концов, об этом никто не узнает, только он, а он едва ли проболтается. А если вернется… Марджери знала точно, что снова согрешит, стоит ему только поманить. Испытав восхитительные радости любви, она изменилась. Прежняя Марджери думала бы о своей чести; новую это вообще не заботило. Он вернулся. Просочились сведения, что его отцу нужно обсудить некое дело с сэром Джоном Печем, поэтому был устроен еще один пир, и отец привез с собой сына. Во время танцев юноша опять разыскал Марджери и сделал ей сомнительное предложение, а ночью, когда весь замок спал, она и ее любовник тайком прокрались за двери, открыв их спрятанным ключом, и кончилось тем, что они снова легли вместе в лиственном сумраке заброшенной церкви; лунный свет лился на них сквозь прохудившуюся кровлю, и совы ухали во тьме. На этот раз он был еще более пылок, ошеломил Марджери своим напором и страстью – и она пропала, безвозвратно пропала. На следующий день он уехал, пообещав вскоре снова с нею увидеться, и Марджери занялась своими делами, как во сне. Она ни о чем не могла думать, кроме него. Ей томительно хотелось увидеться с ним снова. Она считала часы и минуты до того благословенного дня. А потом, когда вдруг стало ясно, что у нее уже два месяца нет месячных, волей-неволей пришлось очнуться. Она в отчаянии загибала пальцы, прикидывала и подсчитывала, но результат выходил один и тот же. Случилось невозможное. Она забеременела. Марджери слышала истории о слугах, которых выгоняли за аморальное поведение, и чувствовала, что очень сильно подвела леди Печ, потому как недостойное поведение девушки-служанки всегда плохо сказывалось на госпоже. Она не могла заставить себя признаться в случившемся этой доброй, безупречной женщине. Что же ей теперь делать? Старые женщины рассказывали, как избавляются от нежеланных детей, но она не могла набраться храбрости и попробовать. Этот грех пострашнее тех, что она уже совершила. Может, попытаться отправить ему записку? Она знала, где он живет – довольно далеко, и как же ей связаться с ним, не вызвав подозрений? Оставалось лишь молиться о том, чтобы он приехал снова. Но, очевидно, Господь был не расположен слушать ее мольбы. Марджери мучилась неделю за неделей и однажды утром, не в силах больше терпеть напряжение, была вынуждена немного расшнуровать корсет. Скоро все заметят, в каком она положении, и тогда настанет расплата. В другой раз Марджери в спальне госпожи чистила щеткой ее бархатное платье, слезы капали из глаз на дорогую ткань, оставляя темные пятнышки. Увидев это, она зарыдала безудержно, безнадежно, и в таком состоянии ее застал сэр Джон, искавший жену. Когда-то Марджери готова была продать душу за то, чтобы он обнял ее, сказал что-нибудь нежное своим мягким голосом, и она ощутила бы, что в его действиях есть нечто большее, чем желание утешить расстроенную девицу, однако новая влюбленность не дала бедняжке насладиться моментом. Но ей все равно стало легче. – Скажите, что вас тревожит, – настойчиво повторил сэр Джон, крепко сжимая ее плечи. – Вы должны рассказать мне, милая. И Марджери выложила ему все, а он не судил ее строго и не корил. Сказал, что так и думал. Бедная девочка! – И кто виновник? – спросил сэр Джон, и она ему открыла. – Хм, тут могут возникнуть проблемы, – заметил сэр Джон. – Его отцу не понравится, если сына обвинят в прелюбодеянии. Я сам потихоньку отправлю записку молодому человеку и предложу, чтобы он позаботился о ребенке, когда придет время. – Благодарю вас, сэр, о, благодарю вас! – Марджери заплакала. Сэр Джон продумал все. Они договорились сказать, будто он нашел Марджери в обмороке, и она призналась ему, что уже какое-то время ей нездоровится, она страдает от болей в животе, и самое лучшее для нее – поехать к монахиням в приорат Лиллечёрч, где ее вылечат. Марджери была безмерно благодарна сэру Джону, которого теперь считала скорее своим спасителем, чем героем. Леди Печ и девушки от души сочувствовали ей и отправили в путь, снабдив на прощание небольшими подарками и добрыми пожеланиями скорейшего выздоровления. И вот Марджери приехала в Лиллечёрч, древнюю монашескую обитель, которой некогда управляла дочь короля Стефана. Монастырь был бедный, и число насельниц, искавших здесь свое призвание, за годы сильно сократилось, так что три оставшиеся монахини вели тяжелую трудовую жизнь, едва сводя концы с концами, а потому с радостью приняли существенную сумму, которую передал сестрам сэр Джон в уплату за содержание гостьи и их молчание. Однако, следуя примеру настоятельницы, Анхоретты Унгерхорп, они относились к Марджери холодно и всячески выражали свое неодобрение. Гостевой дом был обставлен скудно, пищу подавали простую и скверного качества. Месяцы, проведенные Марджери в обители, нельзя было назвать веселым временем; жизнь страдалице скрашивали лишь письма от тревожившихся за нее родственников и подруг из Лаллингстоуна. Ходили разговоры, что монастырь закроют, чем отчасти объяснялось недружелюбие сестер: они беспокоились о своем будущем. Марджери испытала большое облегчение, когда у нее начались роды, ведь это предвещало окончание ссылки. Ребенок, которому помогла явиться на свет сестра Годлифф, оказался здоровым мальчиком с пушистыми темными волосиками, и Марджери назвала его в честь отца, на которого малыш был очень похож. Однако, радуясь его появлению на свет, исполненная материнской любви, смешанной с желанием опекать и заботиться, Марджери тем не менее постоянно тревожилась о судьбе сына. Что-то с ним станется? От возлюбленного не поступало никаких вестей, и она не сомневалась, что он ее бросил. Но нет. Когда приоресса Анхоретта, сестра Годлифф, сестра Анна и сестра Элизабет начали недвусмысленно намекать, что пора ей убираться из Лиллечёрча, прихватив своего ублюдка, так как деньги сэра Джона все вышли, прибыла повозка с пышнотелой, розовощекой кормилицей. Она привезла для Марджери запечатанное письмо, подписанное его острым почерком. В нем сообщалось, что ребенок будет передан на воспитание в поместье его семьи, где им займется мистрис Лемон, которая имеет очень хорошие рекомендации. У Марджери не было выбора. Ей пришлось отдать своего малыша этой незнакомке и смотреть, как его увозят в чужой дом, где будут растить как чьего-то ребенка. Даст Бог, когда-нибудь мальчик поймет, как сильно она его любила и отпустила от себя только ради его блага. Теперь ее руки опустели, а сердце будет вечно терзаться за него. И только после того, как, осушив слезы и собрав свои вещи, Марджери вновь взглянула на его письмо, она поняла, что в нем не было ни слова любви или нежности. Когда Марджери вернулась в Лаллингстоун, ее бледный вид вполне соответствовал состоянию человека, перенесшего тяжелую и долгую болезнь, но никто ничего по этому поводу не сказал, так как все в тот момент тревожились за хозяина. Марджери отсутствовала всего пять месяцев, но за это время сэр Джон похудел настолько, что это вызывало опасения, и лицо его приобрело нездоровый желтоватый оттенок. В течение двух недель после приезда Марджери хозяин – жалкое подобие прежнего сэра Джона – не вставал с постели. Доктора, похоже, ничего не могли сделать для него, хотя и применяли одно средство за другим. Леди Печ сама ухаживала за мужем, но неделя шла за неделей, и она, постепенно уставая от тревог и забот, начала все больше полагаться на нежные и умелые руки Марджери. Та была готова на все ради сэра Джона, спасшего ее от позора и изгнания. Ему тоже нравилось, когда она за ним ухаживала и читала ему. Много вечеров Марджери провела рядом с больным за разговорами – она сообщала сэру Джону обо всем, что происходит в доме, и о том, какие слухи ходят за воротами Лаллингстоуна. – Вы хорошая девушка, Марджери, – часто говорил он, легонько похлопывая ее по руке. Друзья не забывали сэра Джона. Как только он окреп настолько, что мог сидеть в кресле, они протоптали дорожку к его двери и как могли старались приободрить, тщательно скрывая свое смятение при виде изменившейся наружности хозяина Лаллингстоуна. После одного из таких дружеских визитов сэр Джон сказал Марджери: – Я слышал, королева ищет себе двух новых камеристок. Не хотите ли вы, чтобы я порекомендовал вас? – Но, сэр, я нужна здесь, – уставилась на него Марджери. – Такая жизнь не для вас, – горячо проговорил сэр Джон. – Вы молоды. К чему вам сидеть взаперти с умирающим? – Не говорите так! – воскликнула Марджери. Он потянулся к ее руке: – Я с этим смирился, Марджери. Я прожил хорошую жизнь, у меня было все, чего может желать человек. Хотя, будь такое возможно, я бы пожелал снова стать молодым. – Сэр Джон пристально взглянул на Марджери, и она поняла, что он пытался ей сказать. – Поезжайте ко двору. Живите и будьте счастливы. Мое слово имеет некоторый вес. Место станет вашим, если вы того захотите. Марджери закусила губу. Сказать «да» было бы эгоистично, но возможность служить королеве – слишком блестящая перспектива, чтобы от нее отказываться. Это отвлечет ее от тоски по утраченному ребенку и порадует сэра Джона. Не принять его щедрое предложение – чистая неблагодарность. Марджери от всего сердца поблагодарила его. – А как же леди Печ? – Я поговорю с ней, – пообещал сэр Джон. – Она поймет, что такую удачу упускать нельзя. – Вы сказали, там два места, сэр? Не порекомендуете ли вы и мою сестру Элизабет? Она заслужила похвалы своей службой у мистрис Ропер в Уэлл-холле. Желтое лицо сэра Джона сморщилось в улыбке. – Конечно, я это сделаю. Для вас – все, что угодно, Марджери. Томас Отвелл обрадовался, когда узнал, что его дочери поедут ко двору служить королеве. Он не жалел средств на сборы и снабдил их одеждой, подобающей такому месту, а потому во дворец Ричмонд сестры прибыли в красивых черных платьях из добротной материи и подходящих к ним гейблах. Марджери трепетала, когда их привели к королеве Екатерине, ожидавшей вновь прибывших в личных покоях. Вокруг нее сидели за шитьем придворные дамы. Одна играла на лютне. Беспокоиться было не о чем. Королева тепло приветствовала девушек с любезной улыбкой. Это была коренастая, невысокая, великолепно одетая женщина с полноватым овальным лицом, которое казалось печальным, когда было спокойно, – и неудивительно, ведь все ее сыновья умерли при рождении. Нос у королевы был прямой, слегка закругленный у основания; подбородок твердый, решительный. Говорила она с заметным испанским акцентом. Обязанности у сестер были в основном такие же, какие Марджери исполняла в Лаллингстоуне, но в большем объеме. Марджери нравилось служить королеве. Скоро она поняла, почему Екатерину любили все, кто окружал ее: она была доброй госпожой, набожной и справедливой. Находиться при дворе Марджери тоже нравилось. Она никогда не видела таких красивых зданий, как королевские дворцы; никогда не бывала на столь роскошных пирах и застольях. Вовлеченная в кипучую жизнь королевского двора, она смогла возвыситься над своим чувством утраты и отложить его в укромный уголок сердца как свою личную, нежную печаль, о которой никому не пришло бы в голову ее расспрашивать. Встреча с королем оказалась для Марджери потрясающим опытом. Королева представила ее своему супругу, когда тот однажды влетел в ее комнату – великолепный, с божественной фигурой, облеченной в расшитую сверкающими камнями золотую парчу. Марджери, вся дрожа, упала на колени, а король поднял ее и окинул пристальным взглядом голубых глаз. – Я слышал о вас хорошие отзывы, мистрис Марджери, – произнес он неожиданно высоким для такого мужественного на вид джентльмена голосом. – Надеюсь, вам нравится при дворе. – О да, ваше величество, – сипло ответила Марджери. – Ни к чему меня бояться, – со смехом проговорил король, – присутствующие здесь дамы подтвердят! Послышалось девичье хихиканье. Королева улыбнулась. Марджери пришла в себя и включилась в общее веселье. Через пару недель она чувствовала себя уже почти так же свободно в присутствии короля, как и рядом с королевой, хотя он по-прежнему вызывал у нее благоговейный трепет. Однажды Марджери торопливо шла через двор, выполняя какое-то поручение королевы, как вдруг увидела идущего навстречу молодого кавалера в ярком костюме. Это был он! Деваться было некуда. Заметив ее, молодой человек остановился. – Марджери? Что вы здесь делаете? – Я камеристка королевы, сэр, – ответила она, покраснев и задышав прерывисто и часто. – А я ашер [5] короля, – сказал он; наступила неловкая пауза. – Мне жаль, что так случилось. С нашим сыном все хорошо. – Рада это слышать! – горячо проговорила Марджери. – Что ж, мне нужно идти, – сказал он. – Я буду передавать вам новости о малыше по получении оных. Это стало началом довольно натянутой дружбы – натянутой, потому что Марджери таких отношений было мало. Она понимала, что ее любовь безнадежна и ей уже досталось все, чего она была достойна. Однако каждая новая встреча, очередной сдержанный разговор снова и снова бередили ее сердечную рану. Она увидела своего бывшего любовника с новой стороны, когда два года спустя ко двору в качестве фрейлины королевы прибыла его сестра – девушка элегантная, очаровательная и остроумная. Люди, особенно мужчины, обращали на нее внимание. Марджери не замечал никто, хотя она была гораздо симпатичнее; мужчины будто понимали, что не заинтересуют ее. В октябре того же 1522 года Марджери получила письмо от леди Печ с сообщением о кончине сэра Джона. Несколько месяцев назад он неожиданно для всех поправился и уехал в Ирландию с каким-то поручением от короля. Но оно оказалось ему не по силам, и приведшая к смерти изнурительная болезнь вернулась. В письмо были вложены одиннадцать фунтов. Сэр Джон оставил эту сумму Марджери в своем завещании. Причем упоминание о ней находилось в самом верху списка его посмертных распоряжений. Марджери даже не мечтала стать обладательницей такой значительной суммы, она положила деньги в запираемый на ключ ларчик, где хранила сэкономленное от жалованья, и задвинула его обратно под кровать. Это обеспечит ей спокойную старость. Марджери понимала, что замуж ей никогда не выйти. Он испортил ее. Когда он женился, сердце Марджери снова разрывалось на части от переживаний. Шли годы, она едва не радовалась тому, что у его жены никак не рождаются дети. У него был только один сын, ее сын. Мальчик развивался хорошо: его должным образом обучали, и он подавал большие надежды. Марджери не сомневалась, что поступила правильно, отдав своего ребенка на воспитание в чужие руки. Она провела при дворе шесть лет, когда навестить ее в Йорк-плейсе приехал брат Джон. Он возмужал и превратился в прекрасного молодого человека с решительными манерами. Королева отпустила Марджери после обеда, и они с Джоном отправились прогуляться по Стрэнду и Сити, где обошли по кругу собор Святого Павла, любуясь статуями и обмениваясь новостями. Как приятно было снова видеть Джона. При расставании у входа во дворец он тепло обнял сестру и пообещал вскоре снова приехать в Лондон. Больше Марджери его не видела. Через два дня она узнала, что в тот вечер рядом со своим жилищем он случайно пнул какую-то собаку, хозяин которой в ярости заколол его кинжалом. Марджери думала, что никогда не перестанет плакать. Остановилась она, только когда он пришел и сообщил, что убийца брата арестован и его почти наверняка повесят. Новость немного утешила Марджери. Значит, она сможет жить дальше. Но он пришел снова с лицом мрачнее тучи и сказал, что король простил негодяя. – Почему?! – почти вскрикнула Марджери. – Как он может прощать убийц? – Видите ли, этот человек был искренне убежден, что Джон намеренно пнул его собаку, и хотел отомстить. – Но это не оправдывает убийство! – Король часто дарует прощение. Ему нравится выглядеть милостивым в глазах людей. Марджери возненавидела короля. Злость против него растравляла ей сердце. Когда королева однажды застала ее и Элизабет в слезах и спросила, что случилось, девушки не могли сказать ей правду, боясь, как бы их не обвинили в том, что они критикуют короля. Королеве они солгали, будто оплакивают своего брата и кончину лорда Уиллоуби, супруга которого была одной из ближайших подруг королевы. Ненависть Марджери к королю еще усилилась, когда стало известно, что он обратился к папе с просьбой развести его с ни в чем не повинной королевой. Марджери любила свою милую госпожу, ей тяжело было видеть ее столь бесчестно отброшенной в сторону из-за того лишь, что она не родила сына. А когда стало очевидно, что истинным мотивом короля были никакие не угрызения совести по поводу незаконности брака с королевой, а желание жениться на мистрис Анне Болейн, в душе у Марджери закипела настоящая ярость. С самого начала Марджери держала сторону королевы. Ей было невыносимо горько наблюдать, как Екатерина бодрится, скрывая свою печаль, и пытается сохранять достоинство, пока мистрис Анна заправляет при дворе, будто королева, и срывает злость на принцессе Марии. Марджери аплодировала стойкости своей госпожи, которая утверждала, что она законная жена короля, и храбро отстаивала свои права. Он, естественно, был на стороне Болейнов, как и все, кто искал милостей и преференций. На этом их дружба закончилась. После того как он стал защищать мистрис Анну и сказал, что королева не имеет права на свой титул, Марджери отказалась с ним разговаривать. Сообщения о том, как идут дела у их сына, стала присылать его мать. История затянулась на годы, так как ни король, ни королева не желали уступать. Суд собрался в Лондоне, но в конце концов дело было вновь передано папе, и казалось, решения не последует никогда. Марджери наблюдала, как королева ведет одинокую битву, отстаивает свою позицию и вызывает все возрастающий гнев короля. Наконец настал день, когда он решил, что больше не потерпит ее дерзкой непокорности, и изгнал Екатерину из двора. Марджери отправилась с нею сперва в Мор, затем в Истхэмпстед, Элтем и Амптхилл. Она была рядом в тот момент, когда королеве сообщили, что ее брак объявлен недействительным и, так как король теперь женат на Анне Болейн, она должна называть себя не королевой, а вдовствующей принцессой Уэльской. Этот титул Екатерина носила давным-давно как вдова принца Артура, старшего брата короля. Королева храбро заявила, что она – истинная жена короля и не примет обращения к себе ни под каким другим титулом. Марджери внутренне аплодировала ей, ее ярость против короля раскалилась добела. Как смеет он подвергать эту благочестивую леди таким страданиям?! За непокорность королеву отправили в Бакден, сырой дом в болотистой области Фенс, в сопровождении урезанного до крайности двора. К счастью, Марджери и Элизабет оказались в числе оставшихся при ней слуг. Марджери надеялась, что королеву оставят в покое, но напрасно. Вскоре после Рождества герцог Саффолк, близкий друг короля, прибыл с отрядом солдат и потребовал, чтобы все принесли клятву, признавая новый брак короля законным, или покинули свой пост. Марджери и почти все остальные отказались. Уволена! После тринадцати лет на службе у королевы! Марджери не могла в это поверить. И уволена без пенсии. Слава богу, она скопила сколько-то денег. Элизабет тоже отправили в отставку. Обе сестры и остальные дамы сидели в гейтхаусе и плакали, ожидая выселения из дома. Вошел герцог Саффолк. – Две из вас могут остаться, – сказал он. – Вдовствующая принцесса просит Элизу Даррелл и Марджери Отвелл. Марджери вздохнула с облегчением. Потом взглянула на Элизабет. – Не тревожьтесь, – сказала ей сестра. – С меня хватит этих печалей и тягот. Я хочу поехать домой. Присутственный покой лишили всех королевских символов. Вместо двухсот пятидесяти фрейлин при Екатерине осталось всего три. Но королева, которая выглядела усталой и осунувшейся, была рада их видеть, обняла и расцеловала всех. – За вашу верность я назначаю вас фрейлиной, – сказала она Марджери. – Но, мадам, мне тридцать четыре, едва ли я могу быть фрейлиной! – возразила, утирая слезы, глубоко растроганная Марджери. – Значение имеет ранг, а не возраст! – заверила ее королева. Кроме Марджери, при Екатерине остались Элиза Даррелл и две испанки, Бланш и Исабель де Варгас, которые приехали с ней в Англию. Отныне, в отсутствие придворных дам, эти четыре женщины стали компаньонками и подругами королевы, находившимися при ней каждый день. Месяцы шли, насельницы Бакдена терпели все большую нужду и лишения, которые на них навлекали умышленно. В какой-то момент Екатерину со свитой перевели в замок Кимболтон, который стал для королевы золотой клеткой. Марджери мало беспокоилась о собственном комфорте, но переживала за свою любимую госпожу, видя, как та страдает под гнетом бесконечных проблем. В начале 1535 года Екатерина слегла с сильным кашлем и лихорадкой. Женщины по очереди обтирали ее пылающий лоб влажными полотенцами и качали головой, посматривая на опухшие от водянки ноги своей госпожи. Врачи тоже выглядели встревоженными. Испанскому послу, мессиру Шапюи, иногда удавалось присылать королеве письма, хотя вести любую корреспонденцию ей было запрещено. Марджери знала, как много значат эти письма для Екатерины, но в то же время опасалась вестей, какие они могли принести. Шапюи постоянно предостерегал королеву о том, что Анна Болейн желает ей смерти. Она сыпала угрозами и непрестанно подстрекала короля предать мечу Екатерину и ее дочь. Шапюи опасался, что злодейка может прибегнуть к яду. Была совершена попытка отравить епископа Рочестера, одного из стойких защитников королевы, и подозрение пало на Болейнов, но, разумеется, тронуть их не посмели. Марджери и другие дамы решили держаться настороже и взялись сами готовить пищу для королевы. Горшок, в котором варили еду, поставили над очагом в комнате Екатерины, но ни одна из женщин не умела стряпать, и сперва блюда у них получались в основном несъедобные. Но Екатерина была очень благодарна им за старания, и вскоре путем проб и ошибок они нащупали верный путь – дело пошло лучше, и здоровье их госпожи тоже поправилось. В том декабре королеве исполнилось пятьдесят. В Кимболтоне каждую неделю собирались на рынке торговцы, и фрейлинам разрешали ходить туда за продуктами для королевы. Обычно это делала Элиза, но в утро дня рождения Екатерины компанию ей составляла Марджери; обе несли большие корзины. Королева попросила жидкого супа – она в те дни ела совсем мало, – вот Элиза и отправилась купить овощей и какого-нибудь мяса из того, что было доступно в зимнее время. Марджери бродила между прилавками, присматривая сыр, орехи и хлеб. Вдруг ей почудилось, что за ней следят. Она огляделась: в нескольких шагах позади стоял молодой человек в накидке с широким капюшоном. Марджери уже видела его раньше, у лотка, где продавали пряники. Юноша взглянул на нее. Он был вылитый отец. Марджери пошатнулась и, ахнув, зажала рот рукой. Паренек быстро подошел к ней и отвел ее к ярмарочному кресту, где помог присесть на ступеньку, а сам опустился рядом, нежно глядя на нее. – Я знал, что это вы, – произнес он. – Отец так точно вас описал. Я не хотел вас напугать. – Все в порядке, – выдохнула Марджери, впитывая в себя взглядом его лицо. Нос и скулы в особенности не оставляли сомнений в том, чей он сын. У Марджери не хватало слов, чтобы выразить, какие сильные чувства ее одолевают, ведь этот юноша – ее плоть и кровь – совершенно ей чужой. – Я давно уже набирался храбрости подойти к вам, – сказал он с трогательной мальчишеской горячностью. – Знал, что вы в Кимболтоне, и как раз был на пути в замок, когда вас увидел. Мне хотелось купить вам подарок. Глаза Марджери наполнились слезами. Ее сын вырос красивым юношей. Ему, должно быть… сколько? Шестнадцать? Но выглядел он почти совсем взрослым. Он нашел ее по собственному желанию. Марджери это поразило. – Вы узнали меня? – спросила она. – Отец говорил, у вас волосы необычного цвета. Я это приметил и уже не сомневался, что это вы. Они поговорили некоторое время о разных пустяках, что казалось странным, когда можно было столько всего сказать друг другу. Молодой человек признался, что рад находиться вдали от своего наставника. – Вы учитесь? – Я хочу когда-нибудь поступить в университет, если отец согласится. Марджери вспомнила о своих сбережениях. Если этими деньгами можно обеспечить место или как-то поддержать его, она отдаст ему все. Это было самое меньшее, что она могла сделать. – Вы пришли за покупками? – спросил юноша, обрывая мысли Марджери. – Да. Сегодня день рождения королевы. Она попросила супа. Лицо юноши приняло непроницаемое выражение. Марджери запоздало сообразила, что ей не стоило открыто называть Екатерину королевой. Он этого не одобрил бы, и его сын наверняка держался того же мнения. Однако молодой человек ничего не сказал. Марджери встала. Элиза, наверное, уже ищет ее, а отвечать на неудобные вопросы ей не хотелось. – Я должна спешить, – неохотно проговорила Марджери, слишком мало времени ей удалось провести с сыном. – Мне нужно купить душистых трав. Сад в замке совсем заброшен. Юноша последовал за ней. У торговца травами имелся большой выбор ароматного товара, свежего и высушенного. – Розмарин придаст супу приятный запах, – сказала Марджери, растирая между пальцами листочки. – Я возьму немного, и несколько веточек майорана. – Позвольте мне сделать подарок королеве ко дню рождения, – произнес ее сын, порылся в кармане и протянул травнику монету. – Я восхищаюсь ею. – Это очень мило, – удивленно проговорила Марджери, – но я не стала бы называть ее по титулу на людях. Никогда не знаешь, кто может тебя услышать. – О да, конечно. В этот момент Марджери заметила подходящую к ним Элизу и сказала: – Мне нужно идти. Юноша положил пучки трав в ее корзину со словами: – Для королевы. – И добавил: – Я вернусь, обещаю. – Я приготовлю суп для вашей милости, – сказала Марджери, хлопоча у котелка, пока Бланш выкладывала на блюдо холодное мясо и хлеб для остальных. Королева съела несколько ложек супа и отложила прибор. Марджери подумала, не переборщила ли с травами? Ей так понравился поступок сына, что она прямо лопалась от нетерпения сообщить госпоже, почему сегодня ее еда столь необыкновенно ароматна. Но королева, очевидно, слишком плохо себя чувствовала и просто не могла есть. Днем у нее случился сильный приступ удушья и желудочных спазмов, но, к счастью, они прошли, и вечером Екатерина смогла немного посидеть у огня за вышиванием. Неделю спустя, когда наступило Рождество, она присоединилась к их скромному торжеству и даже смогла съесть немного гусятины, присланной в подарок родителями Элизы. В День святого Стефана Марджери потушила остатки мяса и добавила к нему пряных трав. Королева немного поклевала, сидя в кресле, укутанная в шаль, но вдруг просипела, что не может вдохнуть, и стала отчаянно хватать ртом воздух. Марджери и Элиза стучали ее по спине, пока, к их облегчению, Екатерина не задышала свободно. Она кашляла и жаловалась на боль, поэтому женщины уложили ее в постель и вызвали докторов. Но те мало чем могли помочь больной. Дни тянулись за днями, боль усиливалась. Элиза отирала лоб госпожи влажной губкой и пыталась развлечь ее чтением вслух; Марджери готовила травяные настои, приправленные сухими пряностями, и благодарила сына за щедрость. – Это смягчит горло вашей милости, – говорила она. Но бедняжка-королева слабела. Все это видели. После обеда в день Нового года, первый день лета 1536-го от Рождества нашего Господа, навестить королеву неожиданно приехал испанский посол. Марджери и остальные дамы очень обрадовались, увидев его. Поспешили снять с него накидку, принесли ему эля. Само присутствие мессира Шапюи благотворно повлияло на их госпожу. Посол пробыл в Кимболтоне несколько дней, как вдруг явился еще один неожиданный посетитель – леди Уиллоуби. Она узнала, что Екатерине день ото дня становится хуже, и приехала в замок, нарушая запреты, чтобы рядом с королевой находился кто-то из старых друзей. Леди Уиллоуби была самой давней ее подругой. Стряпня для королевы гостью не впечатлила. Она объявила, что займется этим сама. Марджери и другие фрейлины были спешно отправлены на кухню – просить ингредиенты, затребованные леди Уиллоуби для того, что в результате оказалось на удивление вкусным тушеным мясом с подливкой. Одного блюда с леди Уиллоуби хватило. Марджери и Бланш снова было поручено заниматься стряпней, а первой из них, кроме того, велели и дальше готовить травяные настои, так как леди Уиллоуби считала их полезными для королевы. Однако Екатерина не подавала признаков улучшения самочувствия, а симптомы болезни становились все более тревожными. Она постоянно жаловалась на сердцебиение и проблемы с дыханием. – Я умираю, – сказала однажды утром королева. – Мне нужно составить завещание. Это отняло у нее почти все силы, и после ей пришлось отдыхать. Леди Уиллоуби приказала Марджери принести сердечные капли, и они вдвоем приподняли Екатерину с подушек, чтобы та могла принять лекарство. Ей удалось выпить совсем немного, и она подала знак, чтобы ее уложили спать. Это был базарный день, и Марджери не упустила возможность сходить в город. Она надеялась, что там ее будет ждать сын. Не забыв о высказанном им желании учиться в университете, Марджери перед выходом взяла с собой сундучок, оставив в нем три четверти всех своих сбережений. Остальное она должна была припасти, ведь одному Богу известно, что может произойти, когда добрая королева отойдет в мир иной, а это наверняка случится очень скоро. На рынке Марджери своего сына не нашла. Тогда она побрела дальше, мимо церкви Святого Андрея вниз, к реке, где ей нравилось гулять. Марджери не поняла, кто или что стукнуло ее по голове, отчего она свалилась в ледяную воду и не могла подняться, удерживаемая в глубине, пока не перестали бежать вверх пузырьки. И только два столетия спустя некий фермер, проходя по соседнему леску, наткнулся на остатки скелета, который никто не мог опознать, а рядом с ним лежали кусочки резного дерева. Торговец воском [6] в тревоге смотрел на епископа Лландаффа, исповедника покойной королевы. – Милорд, мы нашли тело королевы и все ее внутренние органы в нормальном, насколько это возможно, состоянии, за исключением сердца. На нем имеется черный нарост, ужасный на вид, находящийся близко к наружной стороне. Когда я обмыл его водой, цвет не изменился, а когда сделал надрез в середине, цвет там был такой же. Епископ нахмурился. Они были одни в пустой комнате королевы, за закрытой дверью, но он все равно оглянулся через плечо. – И о чем это вам говорит? – нервно спросил епископ. – Яд, – произнес свечник, понизив голос. От автора Сюжет этого рассказа сконструирован из отрывочных сведений. У Екатерины Арагонской действительно служила девушка по имени Маргарет (Марджери) Отвелл. Она прибыла ко двору в апреле 1521 года, когда сэр Джон Печ из замка Лаллингстоун (ум. 1522) оставил ей по завещанию одиннадцать фунтов, описав как одну из камеристок королевы. В апреле 1529 года Маргарет Атвелл и две другие камеристки получили платья из желто-коричневого дамаста на подкладке из бархата в тон. Марджери оставалась на службе у королевы до декабря 1533 года, когда была уволена за отказ принести клятву о признании брака Генриха VIII с Анной Болейн. Большинство из англичанок, служивших королеве, также отказались присягать и были уволены с постов. Екатерина заявила, что не примет никого вместо них и будет спать одетой, после чего заперла дверь своей комнаты, в результате герцогу Саффолку пришлось согласиться оставить ей двух фрейлин. Я предположила, что одной из них могла быть Марджери, второй была Элиза Даррелл. Некую Элизабет Отвелл уволили в то же время. Вероятно, она была сестрой Марджери. В своем завещании, составленном в январе 1536 года, Екатерина Арагонская оставляет 200 фунтов Элизе Даррелл; Бланш и Изабель де Варгас, которые сопровождали ее из Испании в 1501 году, – 100 и 40 фунтов соответственно; «миссис Марджери» получила 40 фунтов. После этого упоминания о Марджери Отвелл в исторических документах не встречаются. В 1526 году некие Томас и Джон Отвеллы арендовали у аббатства Бейхэм, что рядом с Франтом в Суссексе, манор Брокли на западе Гринвича. Я сделала их отцом и сыном, а также связала родством с Марджери и Элизабет Отвелл. Уильям Атвелл (или Отвелл), вышивальщик, записан как свободный гражданин Кентербери между 1515 и 1543 годами. В моем повествовании он стал их братом. В октябре 1526 года король даровал прощение за смерть Джона Атвелла (или Отвелла) Роберту Хилтону из Сент-Клемент Дейнс, он же Бёртон, графство Уэстморленд, он же Бервик-он-Твид. На основании этих сведений я выстроила историю о смерти брата Марджери. Многие детали в рассказе достоверны, к примеру описание одежды сэра Джона Печа, а также руин церкви в Лаллингстоуне. В данный момент я не раскрою, кто был любовником Марджери, но у него вполне мог быть внебрачный сын. Результаты вскрытия были именно такими, как изложено здесь. Остальное – домыслы. Или… ---------- Анна Болейн Анна Болейн Хронология событий 1499 (?) год – Рождение Мэри Болейн. 1501 (?) год – Рождение Анны Болейн. 1503 год – Рождение Джорджа Болейна. 1509 год – Восшествие на престол Генриха VIII. Свадьба и коронация Екатерины Арагонской и Генриха VIII. 1514 год – Свадьба Марии Тюдор и Людовика XII Французского. 1515 год – Анна Болейн прибывает ко французскому двору, чтобы служить Марии Тюдор, и позже присоединяется ко двору королевы Клод, жены Франциска I. 1520 год – Свадьба Мэри Болейн и Уильяма Кэри. Встреча на Поле золотой парчи: дипломатические переговоры Генриха VIII и Франциска I, короля Франции. 1522 год – Между Англией и Францией вспыхивает война; Анна Болейн возвращается домой, чтобы служить Екатерине Арагонской, и совершает свой дебют при английском дворе. 1524 год – Свадьба Джорджа Болейна и Джейн Паркер. 1525 год – Отец Анны, сэр Томас Болейн, становится виконтом Рочфордом. Генрих VIII начинает ухаживать за Анной Болейн. 1527 год – Генрих VIII ставит под вопрос законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу аннулировать его. Джейн Сеймур прибывает ко двору в качестве фрейлины Екатерины Арагонской. 1528 год – Смерть Уильяма Кэри. 1529 год – Томас Болейн становится графом Уилтширом, Джордж Болейн – виконтом Рочфордом. 1531 год – Екатерина Арагонская удалена от двора; Джейн Сеймур остается при ее дворе. Томас Кромвель становится главным министром Генриха VIII. 1532 год – Смерть Уильяма Уорхэма, архиепископа Кентерберийского, открывает путь к назначению на этот пост радикала Томаса Кранмера (август). Анна Болейн становится любовницей Генриха VIII. Анне Болейн присвоен титул леди маркизы Пемброк. 1533 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Болейн. Джейн Сеймур покидает двор Екатерины Арагонской, чтобы служить Анне Болейн. Кранмер объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и незаконным, а также подтверждает состоятельность брака Генриха и Анны (май). Коронация Анны Болейн (июнь). Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн (сентябрь). 1534 год – Папа объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской законным (март). Свадьба Мэри Болейн и Уильяма Стаффорда. Парламент издает Акт о верховенстве, делая Генриха VIII верховным главой Церкви Англии, и Акт о престолонаследии, объявляя детей королевы Анны и короля законными наследниками. 1535 год – Казнь Джона Фишера, епископа Рочестера, сэра Томаса Мора и нескольких монахов-картезианцев. Генрих VIII начинает ухаживать за Джейн Сеймур. 1536 год – Смерть Екатерины Арагонской (январь). Арест и заключение Анны Болейн в Лондонский Тауэр (май). Казнь Анны Болейн за измену (19 мая). Шато Брии Предисловие В Брии-су-Форж к югу от Парижа находится старинная башня под названием донжон Анны Болейн. Никто не знает, почему она получила такое имя. Легенда гласит, что вторая жена Генриха VIII провела здесь часть своей юности; существует также множество теорий относительно того, когда и почему, – они-то и вдохнули жизнь в этот рассказ. Замок принадлежал семье Дюмулен. Все ее члены, упомянутые в этой истории, реальные личности. Руины часовни в лесу тоже существуют, но находятся в Брантоме, департамент Дордонь. Остальное – домыслы… 1515 год Наконец-то свободна – пусть и всего лишь на один волшебный вечер! Анна Болейн едва сдерживалась. В платье из винно-красного атласа, с распущенными длинными темными волосами, она присутствовала на большом балу при французском дворе, который устраивали король Франциск и королева Клод, ее добродетельная госпожа. Исключительный случай и головокружительный опыт, так как королева обычно сторонилась придворных развлечений. Дворец Лувр был полон кавалеров и дам. Начались танцы, их возглавили король и его последняя любовница, на которую он бросал сладострастные взгляды. Анна с отвращением отвернулась, вспоминая, как он обошелся с ее сестрой Мэри, и решила, что скроется куда-нибудь, если Франциск вздумает двинуться в ее направлении. Анне томительно хотелось, чтобы ее пригласил танцевать один из нарядно одетых кавалеров. Ей редко выпадала возможность с ними встретиться. Некоторые поглядывали на нее с явным интересом. Она знала, что нравится мужчинам, но удовольствие ей доставляла игра в любовь. В сердце своем – и в возрасте четырнадцати лет – она была безразлична к мужчинам. Анна усмехнулась, увидев, как одна из ее подружек-фрейлин жеманно улыбается своему партнеру по танцу. Ну и глупо же она выглядит! Немного погодя Анне поклонился хорошо сложенный молодой человек с приятными чертами лица и длинными вьющимися волосами. – Могу я иметь удовольствие потанцевать с вами, мадемуазель? Она взглянула в его теплые глаза, посмотрела на широкий нос, улыбающийся рот, но больше всего ее привлекли его руки – большие, красивой формы – и исходившее от него чисто физическое ощущение силы. На нее дохнуло мужественностью, несмотря на эффектную накидку из дамаста абрикосового цвета и убористо расшитые дублет и юбку. Никогда еще Анну не влекло так к мужчине, и, пока они танцевали, а он расспрашивал ее о ней самой, она почувствовала себя особенной. Легко было загореться в ответ на столь лестный интерес к своей особе и неприкрытое восхищение. Он сказал, что его зовут Филипп Дюмулен и он хозяин поместья под названием Гриньи неподалеку от Парижа. – Но оно довольно уединенное, потому что находится вдали от дорог. Моя семья владеет множеством имений в этой области, большинство из них богаче моего и более интересны. Когда я не при дворе, предпочитаю гостить в их шато, а не ехать домой. – А что вы делаете при дворе? – спросила Анна, совершая поворот под его рукой. – В основном жду, когда король обратит на меня внимание! – со смехом ответил Филипп. – Серьезно, вы могли видеть, как я прислуживаю ему за столом. Едва ли это покрывает меня славой! Танцевал Филипп хорошо. Пока они выполняли шаги, Анна ощущала близость его тела и запах – смесь трав и лавандового масла. Где еще она чувствовала этот аромат? Так пахло от короля Генриха Английского, вспомнила Анна, когда она танцевала с ним в Турне. Но в пользу короля говорила лишь его корона, Филипп Дюмулен обладал гораздо большим. Он не отходил от нее весь вечер, пока чуть за полночь не закончились танцы. Они болтали и смеялись, пили вино и много раз снова возвращались на площадку. Казалось, она всегда его знала. И ей не было дела до того, как хмурит брови мадам д’Омон, dame d’honneur [7] , следившая за ними, надув губы. А потом Филипп взял ее за руку и сказал, что в зале жарко – не пойти ли им в сад? Анна позабыла, что случилось с Мэри после того, как ее увлекли с придворного бала, и побежала вместе со своим кавалером по галереям и пустым покоям. Из-за закрытых дверей доносились приглушенные звуки, хихиканье и вздохи, что давало понять: не они одни искали уединения. Филипп посмотрел на Анну и улыбнулся. Они вышли из дворца в прохладную ночь, лунный свет заливал лужайку и террасу перед ними. Они шли рука в руке и разговаривали, обнаруживая общие интересы к искусству, музыке и поэзии. Даже под сенью деревьев Филипп не пытался поцеловать ее, чего она опасалась, но прикрыл своей накидкой, сказав, что, кажется, она дрожит. Анну это очень тронуло. Потом они вернулись в главный зал, и Филипп принес для них обоих тарелку с конфетами. Но им не пришлось съесть много. – Король уходит, – сказал Филипп, поднимаясь на ноги вместе со всеми гостями. – Я должен идти с ним. Мадемуазель Анна, вы доставили мне большое удовольствие! Глаза его светились теплотой, и он обнял ее. – Прошу, обещайте, что позволите вашему почтительному поклоннику оказывать вам знаки внимания, когда вы покажетесь при дворе! Анна хорошо знала правила этой игры в любовь, так как достаточно часто упражнялась в ней при дворе в Брабанте, когда служила регентше Нидерландов. Но тот ранний флирт ничего не значил. Это же было нечто другое, неожиданное, и ей хотелось продолжения. К тому же Филипп назвал себя ее поклонником, а это наводило на мысль, что его желания движутся в одном направлении с ее собственными. Что ж, она должна выждать время и посмотреть, что из этого выйдет. Но боже, после того как Филипп, поцеловав руку Анны, ушел, ей было не унять свое бьющееся сердце! Сколько же придется ждать новой встречи? Королева Клод была добра, но очень строга, и теперь это тревожило Анну. Свободы ей почти не давали, она постоянно находилась под присмотром, как же увидеться с Филиппом? Искал ли он ее, спрашивал ли, где она? Интересовался ли еще ею? Или она неправильно поняла ситуацию? Не знать ответа ни на один из вопросов – какая досада! Через месяц после бала, когда земля купалась в июньском солнце, королева объявила, что король отправляется с армией в Италию, где поддержит своего союзника Венецию в борьбе против притязаний Испании на господство. Накануне отъезда Франциск устраивал великолепный пир, и Клод была обязана почтить его своим присутствием. Анна пришла в восторг, узнав, что попала в число фрейлин, выбранных сопровождать королеву. Когда все собрались в главном покое, готовые и нарядные, вошла маленькая королева, одетая в золотую парчу, и все девушки в белых платьях, как стая лебедей, присели в реверансе. Верная себе, Клод посчитала нужным сделать им нравоучительное внушение, на которое очень немногие обратили внимание, потому что всем не терпелось отправиться на бал. Анна со вздохом выслушала призыв блюсти целомудрие с напоминанием о том, что двор – место, полное греха, и они должны оберегать свою репутацию, дабы не поставить ее под угрозу. Это вызвало в памяти Анны бледное лицо ее сестры Мэри – гораздо более поучительный урок, чем любые высокоумные слова. Даже бдительность Клод не защитила девушку от вожделения короля Франциска. Однако Клод только недавно вышла за него, и ей еще предстояло узнать, что́ в ее силах, тогда как Мэри уже успела сдаться – не смогла остановить Франциска, который застал ее врасплох и воспользовался своим преимуществом. Возмущенная унижением сестры, Анна была уверена, что сама она сумела бы дать отпор! Зазвучали фанфары, все девушки проследовали за королевой в прекрасный зал, где были накрыты длинные столы, и Анна увидела собравшуюся у них толпу кавалеров. Она жадно обводила их взглядом, ища одно-единственное лицо среди общества великолепно одетых молодых мужчин, которые оценивающе рассматривали свиту королевы. – Мадемуазель Анна! – прошипела Клод. – Добродетельная дама следит за своими глазами. Она не бросает дерзких взглядов на мужчин! Анна вспыхнула, а ее компаньонки, подавляя смешки, выстроились за креслом королевы. Упрек был обидным. Неужели девушка не может смотреть на мужчину и оставаться добродетельной? Новый глас фанфар возвестил о прибытии короля, и все встали. Вошел Франциск и проследовал к помосту – воплощенный сатир, одетый в алый атлас с серебристыми вставками в разрезах. Анна не смотрела на него, это животное, пока вместе с другими фрейлинами занимала свое место за боковым столом, а слуги вносили первую смену блюд. Среди них, чудо из чудес, был Филипп – накладывал королю то, что тот выбирал из множества сочных яств, и почтительно застывал позади кресла Франциска. Именно в этот момент Филипп поймал взгляд Анны, и его прекрасное лицо осветила едва заметная улыбка. После этого они часто переглядывались, Анна к тому же то и дело косилась на королеву, которая следила за ней и другими девушками. Да ослабит Клод когда-нибудь свою неусыпную бдительность? Казалось, трапеза будет длиться вечно, но наконец король подал знак к началу танцев – скатерти убрали и столы на козлах унесли. Анна и другие фрейлины поспешили к королеве узнать, не нужно ли ей чего. Они проводили ее в уборную, а когда вернулись, Франциск уже стоял посреди зала в паре с полногрудой красоткой, окруженный толпой танцоров. Клод помрачнела, села в свое кресло и попросила двух дам остаться с ней. Бедняжка, хромота не давала ей шансов затмить соперницу на танцевальной площадке, так что приходилось смотреть на происходящее и делать вид, что все в порядке. Анна бочком отошла в сторонку, что было нетрудно под напором людей, и ее подхватил Филипп. – Мадемуазель Анна! Я искал вас. – Он глядел на нее во все глаза. – Я служила королеве, сэр. – Сэр? – повторил он, улыбаясь. – Я думал, мы уже лучше узнали друг друга. – Филипп, – поправилась Анна, ловя себя на том, что ей приятно произносить его имя. – Не стоит нам здесь разговаривать. Королева – добрая госпожа, но и строгая. Она все время следит за нами. Послушать ее, так подумаешь, что все мужчины дикари! – О да, мы такие! – с шаловливой улыбкой заверил ее Филипп. – Тогда не могли бы вы проявлять свою дикость где-нибудь в другом месте? – парировала Анна. – Это приглашение? – не смутился он и взял ее за руку. – Ничего подобного! – со смехом возразила она. Филипп вел ее через одну дверь на заполненную придворными галерею, а потом через другую – в просторную комнату, где по стенам рядами тянулись книги. Тут было темно и, слава богу, пусто. – Это библиотека короля, – объяснил Филипп, зажигая две свечи. – Садитесь. Он указал на один из стульев у стола и сам занял место напротив. – Придворным джентльменам разрешено пользоваться этой комнатой. Не то чтобы я часто прихожу сюда, но сегодня она нам послужит. Анна никогда не видела столько книг в одном месте, и в другой ситуации ей захотелось бы в них покопаться, но сейчас все ее внимание было приковано к Филиппу. Они завели беседу и снова почувствовали себя легко и свободно в обществе друг друга. Филипп рассказал ей о своей семье. Его отец, умерший семь лет назад, был младшим из четверых братьев, и те, что остались в живых, проявляли заботу об осиротевших племянниках – Филиппе и его брате Пьере, сеньоре поместья под названием Фаронвиль. Это была семья землевладельцев, хорошо обеспеченная, с впечатляющей историей. Oncle [8] Филипп, последний сеньор Фортене, был знаменитым воином и камергером покойного короля Людовика. Филипп с гордостью рассказывал о том, как его дядя в пылу битвы при Форново в Италии спас жизнь предшественнику Людовика, королю Карлу. Oncle Жак был сеньором Брии, племянник явно его любил и восхищался им. Oncle Антуан владел сеньорией Вогриньез. Слыша все эти титулы, Анна вспоминала, как ее отец выражал надежду, что она найдет себе хорошего, то есть благородного и богатого, мужа при французском дворе. Что ж, Филипп ему наверняка понравится. В ее семье и при дворе брак зачастую не имел ничего общего с любовью – речь шла, как правило, о соответствии в статусе и о деньгах. Но Филипп подходит ей во всех смыслах! У него есть титул и земли, он из хорошей семьи, подает надежды при дворе, ему двадцать четыре, и он прекрасен. Если молодой человек не показался ей сногсшибательно красивым вначале, то сейчас производил именно такое впечатление, и Анна вдруг поняла, что имеют в виду люди, когда говорят: красота в глазах смотрящего. Ее отец, скорее всего, не станет возражать против такого жениха для нее. «Попридержи коня!» – одернула себя Анна. Они провели вместе всего два вечера, и, разумеется, ни слова не было сказано о любви или браке! И все же такой благородный джентльмен, как Филипп, наверняка не стал бы завладевать временем уважаемой юной леди, если бы не имел серьезных и честных намерений. И она надеялась, что мысли Филиппа текут в этом направлении, ведь мужчина, чей интерес лишь в соблазнении, едва ли стал бы утруждать себя рассказами о семейной истории и поместьях. – А что ваша матушка? – спросила Анна. – Она умерла шесть лет назад, – ответил Филипп, – но моя тетя в Брии мне как мать. Я надеюсь, вы с ней однажды познакомитесь. Ну вот, теперь все точно. Намерения у него честные. Сердце Анны едва не лопалось от радости. Она рассказала Филиппу о своей семье, и было ясно, что на него это произвело впечатление. Потом они поговорили о том, как Анне живется при дворе королевы, и он рассмеялся, увидев ее гримасу при упоминании о строгости Клод. – По крайней мере, вы будете в надежных руках, пока я в отъезде, – сказал Филипп. – В отъезде? – печальным эхом отозвалась она. – Да, Анна. Завтра я отправляюсь с королем в поход. Вы не знали? Нельзя было подавать виду, что внезапно открывшаяся перспектива сильно огорчила ее. – Конечно, как я могла не догадаться, – со всей доступной ей в тот момент легкостью проговорила Анна, хотя ее глухой голос дрожал. – Помимо короля, этого требует от меня семейная честь. Я должен блюсти давнюю традицию! – Он поискал глазами ее взгляд, потом потянулся к ней и взял ее руку в свою теплую, красиво очерченную. – Я верно подметил, вам будет жаль, что я уезжаю? Мгновение Анна не могла ответить ему. Она подыскивала нужные слова. – А мне стоит сожалеть? – наконец промолвила Анна. Филипп по-прежнему не отрывал от нее пылающих, лукавых глаз. – Надеюсь на это, – пробормотал он. Ей пришлось первой отвести взгляд. – Мне нужно возвращаться. Королева рассердится, если потеряет меня. Анна встала, и Филипп мигом поднялся, обогнул стол и оказался рядом с ней. – Я буду скучать по вам, Анна, – сказал он, – и если Господь убережет меня, то найду вас сразу, как только вернусь. – Не говорите так! – воскликнула она. – Не искушайте судьбу. И тут поняла по его улыбке, что выдала себя… и что это ничего не значит. Вспомнив, как рыцари сражаются за благосклонность дам на турнирах, Анна порывисто сняла с пальца кольцо и протянула его Филиппу со словами: – На удачу. Кольцо налезло ему на мизинец. Он поднес к губам ее руку, поцеловал и сказал: – Я буду носить его с честью и считать дни до возвращения. Анна смотрела в зеркало и думала, что теперь выглядит прекрасно. Она явно взрослела и становилась более привлекательной. Ее лицо, не слишком выразительное, с мелкими чертами, светилось, глаза искрились жизнью, и все благодаря Филиппу. Она ужасно скучала и постоянно тревожилась за него, но чувствовала себя любимой, и это помогало ей переживать один пустой, беспокойный день за другим. Часто Анна заходила в королевскую библиотеку. В этом месте она особенно остро ощущала близость к Филиппу. Время шло, долгие недели ожидания новости о возвращении Филиппа превращались в месяцы. Где он? Не грозит ли ему опасность? Если бы она только знала… Осень застала Париж в триумфальном звоне колоколов. Франциск одержал крупную победу при Мариньяно и сделался правителем Милана. Одним свирепым броском он добился того, за что король Людовик боролся и торговался много лет. Люди обезумели от радости. Двор королевы расположился в Амбуазе. Анна, пришивая шелковый цветок к рукаву или силясь сосредоточиться на словах в книге, могла только надеяться на то, что Филипп находится среди торжествующего победу французского войска. Новости пересекали Альпы так медленно. Франциск пребывал в Милане, потом в Болонье, но с тех прошла не одна неделя, так где теперь Филипп? Почему не пишет? Он забыл о ней? Или его письма попали не туда? Или, еще хуже, Филипп в числе павших? Анна стояла на террасе и, не страшась холода, вглядывалась в даль – на другой берег Луары и дальше, туда, где на недоступном для глаз расстоянии мог находиться ее любимый. И тут для нее принесли письмо. От Филиппа. Написано, судя по дате, несколько недель назад – измятое, испачканное, но в нем было все, что Анна хотела узнать. Он хорошо проявил себя в бою; сам король похвалил его за храбрость; он скучает по ней и жаждет видеть; он поспешит ко двору, как только сможет. Ей хотелось ответить ему, но он не оставил адреса, а значит, наверное, находится на марше и направляется домой. Разум ее наконец успокоился, сердце исполнилось радости. Она предавалась мечтам о будущем, которое заполнял собой Филипп. 1516 год В январе было объявлено, что король Франциск по пути на север совершит неспешный триумфальный объезд страны через Прованс. Королева заявила о намерении отправиться на юг и присоединиться к нему. Сердце Анны радостно затрепетало. Через несколько дней она, возможно, снова увидит Филиппа! Две недели спустя они были в Систероне, высоко в горах Прованса, где король ждал воссоединения со своими женщинами; двор собрался вокруг него. Поднимаясь в колеснице с еще девятью девушками на крутой холм, к расположенной наверху крепости, Анна напряженно вглядывалась в ту сторону в попытке разглядеть в толпе Филиппа, но тщетно. Ступив на землю, она вдруг увидела его – он отвешивал изысканный поклон, как всегда тепло и восхищенно поглядывая на нее. – Мадемуазель Анна! – проворковал Филипп. – Красотой вы соперничаете с Венерой! Как же я тосковал по вам. Сердце у Анны замерло. Филипп, обретший новую уверенность благодаря успехам на поле брани, пленял ее сильнее прежнего. – Встретимся после пира на бастионе за башней, если вам удастся ускользнуть, – сказал он и оставил ее в смятении чувств. Анне было не дождаться вечерних торжеств. Она наденет свое самое красивое платье – дамастовое, цвета сливы, с черной бархатной каймой, и распустит волосы, в которых будут сверкать драгоценные камни. На протяжении всего пира Анна непрестанно посматривала в сторону Филиппа. Стоило ей скользнуть взглядом по нему, и глаза их встречались. Уже стемнело, когда она потихоньку покинула пиршественный зал и, одетая в накидку с капюшоном, вышла из башни, миновав безучастных стражников, которые притворились, что не видят ее. Подходя к одной из могучих укрепленных стен, чтобы ждать в ее тени своего возлюбленного, она слышала шум моря в сотнях футов внизу. Филипп пришел за ней – она наконец оказалась в его объятиях, и все изменилось. За пятнадцать лет, прожитых на земле, ничто не подготовило Анну ни к чувству, которое охватило ее с такой безудержной силой и до таких глубин, ни к тому, как ответило на это чувство ее тело. И когда Филипп поцеловал ее, удивив тем, что просунул ей в рот язык, она подумала, что может умереть от радости. – Анна, вы околдовали меня! – выдохнул он, отпуская ее губы и глядя на нее. – Вы еще милее, чем ваш образ, который я помнил, если такое возможно. Все эти месяцы вы оставались в моем сердце. Вы не представляете, как я вас желал. Неужели возможно, чтобы два незнакомца, встретившись всего три раза, испытывали друг к другу такие чувства? Может, это любовь, та самая, о которой пишут поэты? Можно ли и вправду так быстро влюбиться? Анна знала, что ей нельзя оставаться наедине с Филиппом. Кто угодно может их застать, и последствия будут нелегкие. Теперь она поняла, зачем установлены правила игры в любовь. Они существуют, чтобы оградить неопытных девушек от глупых поступков, не дать им выставить себя дурами и помочь сохранить целомудрие до свадьбы. Страшно было представить, как отреагирует отец, узнав, что его дочь уволили со службы за неблаговидное поведение. На Мэри он страшно разозлился за отказ занять место при дворе Клод «по капризу», как он написал в одном из своих редких писем, и добавил, что надеется, по крайней мере, Анна его не опозорит. – Мне нужно идти, – пролепетала она. – Я не смею остаться. Королева постоянно настороже и блюдет честь тех, кто служит ей. А я свою не уступлю за все сокровища мира. – Со мной ваша честь в безопасности, – сказал Филипп. – Намерения у меня чистые. При этих его словах Анна затрепетала. Филипп медленно отпустил ее. – Могу я увидеть вас снова? – Да, – прошептала Анна, желая остаться в этом волшебном мгновении. – А теперь я должна идти. И под тихий стук мягких туфель она побежала обратно к башне. Они приближались к Марселю с четырьмя тысячами солдат и двумя тысячами одетых в белое детей, которые маршировали впереди, когда Клод, принимавшая приветствия собравшихся у дороги толп, с улыбкой повернулась к сидевшей позади нее в носилках и готовой нести ее шлейф Анне. – Я собиралась сообщить вам, мадемуазель Анна: по словам короля, один молодой человек говорил с ним о вас. Анна удивилась. Мгновение она не могла сообразить, кто бы это мог быть, но потом поняла, ощутив огромный прилив счастья, что, кроме Филиппа, больше некому. – Мы обсудим это позже, – добавила королева, грациозно кивая людям. – Король и я одобряем. Вам очень повезло. У Анны закружилась голова от восторга. Молодой человек говорил о ней, это могло означать только одно: он хочет жениться. Не так давно она с испугом отшатнулась бы от самой идеи брака, который казался ей делом гораздо менее восхитительным, чем пребывание при дворе, где можно быть объектом восхищения и получать все удовольствия, какие только есть на свете. Но теперь, как по волшебству, ее предпочтения изменились. Она не могла дождаться, когда королева ее вызовет. Неотрывно следила за королем, который в наряде из серебристого бархата принимал ключи от древнего порта, и вместе со всеми была оглушена громом пушечных залпов. В нетерпении смотрела поединки на устроенном в честь короля турнире и проявила интерес к ним, только когда настала очередь Филиппа выйти на площадку. Он с седла поклонился ей, желая получить ее благосклонность; другие фрейлины завистливо хихикали. Потом Анна претерпевала муки и молилась, чтобы Филипп не пострадал. Но он вышел из схватки победителем под радостные крики подбадривавших бойцов зрителей, тогда она смогла расслабиться и упивалась ощущением, что люди смотрят на нее, избранницу этого галантного рыцаря. В тот вечер Филипп пригасил Анну танцевать. – Я говорил о вас с королем, – сказал он, сжимая ее руку в своей. Она понимала, что это означает и что он не может сказать ничего больше, пока король не подаст знака одобрения. Анне хотелось кричать от радости. – Я знаю, – ответила она, глядя в его сияющие глаза. – Королева хочет увидеться со мной. – Она не одобряет меня? Его величество отнесся очень благосклонно. – Он согласен! Они оба не против. Королева мне сказала! – вскричала Анна, и Филипп от восторга закружил ее вокруг себя. – Есть здесь какое-нибудь место, где мы могли бы уединиться, Анна? – спросил он. – Мне нужно поговорить с вами. – Не сейчас, – отказалась та, замечая на себе взгляд Клод. Но как только королева переключила внимание на что-то другое, они с Филиппом вышли на балкон, где вечерний воздух после потной духоты банкетного зала показался им чистым бальзамом. Филипп взял руку Анны и поднес к губам. – Это любовь, да? – сказал он, и глаза его при этом были как два темных колодца желания. – Прошу вас, выходите за меня замуж. Мир вспыхнул множеством звезд. – Это любовь, – едва слышно пролепетала Анна, – я выйду за вас. Королева улыбалась. Глаза ее излучали доброту; улыбка выдавала мудрость, какой едва ли можно было ожидать от женщины семнадцати лет. – Филипп Дюмулен хочет жениться на вас. Милорд король и я одобряем это и желаем дать вам свое благословение. Анна едва не дрожала от счастья. – Благодарю вас, мадам. Клод улыбнулась: – Он человек благородный. Очень подходящая для вас партия. Нужно только получить согласие его семьи и вашего отца, прежде чем вы сможете приступить к помолвке. Смею сказать, никто не станет возражать, потому что вы во всех отношениях прекрасная пара. Король сказал Филиппу, что тот должен написать вашему отцу и попросить вашей руки. Анна чуть не плакала от радости. В тот день она сопровождала королеву в центр Марселя, где была устроена битва апельсинами, в которой с буйным весельем принимали участие король и придворные кавалеры, обстреливая друг друга плодами. Филипп с жаром включился в сражение и находился в самой его гуще, так что когда Анна отыскала его после, сплошь заляпанного желтыми пятнами и ошметками апельсиновой мякоти, то не удержалась от смеха. Вскоре они уже обнимались и целовали друг друга на глазах у всего двора, и Филипп сказал Анне, что отправил письмо ее отцу с самым быстрым курьером. Они проводили вместе столько времени, сколько могли, пока двор медленно двигался на север. В Лионе Франциску настолько понравилось, что по его настоянию здесь остановились на три месяца. Однажды Анна сопровождала королеву на прогулке вокруг римского форума Траяна, расположенного высоко на холме, откуда открывался вид на весь Лион и широкое место слияния двух больших рек, Роны и Соны. Филипп подошел к ней, широко улыбаясь. – Я получил письмо. Мой дядя Жак и моя тетушка пригласили нас навестить их в замке Брии. Они хотят познакомиться с вами как можно скорее, как только мы вернемся. – И мне будет приятно познакомиться с ними, – с горячностью отозвалась Анна. Все по-настоящему, приглашение в гости – ощутимое доказательство. Обрести такое счастье в исполнение всех ее надежд – величайшее из благословений. Королева стояла к ним спиной. Она с интересом рассматривала резьбу на упавшей колонне. Анна подошла к парапету, чтобы полюбоваться захватывающим видом. Филипп наклонился и тронул ее губы своими. Она сжала его руку. – Я счастливейший из мужчин на этом свете, – улыбнулся он, тепло глядя на Анну, и снова поцеловал ее. Прекрасным майским днем Анна и Филипп отправились из Амбуаза по ведущей на север дороге в Брии. Их сопровождали два рыцаря, два грума и двое слуг – достаточно людей, чтобы обслужить молодого человека, только что назначенного виночерпием короля. При Анне были ее французская горничная Габриэль, которую порекомендовала одна из дам королевы, и одна вдовая женщина из хорошего рода, назначенная Клод в компаньонки к Анне, пока они не доберутся до Брии. Уверенная в чистоте намерений Филиппа, пожелавшего отвезти Анну к себе домой и познакомить с родными, и одобрении сэра Томаса Болейна, выраженном с радостью в необычайно высокопарном письме, Клод без колебаний дала своей фрейлине отпуск, поставив лишь одно условие – чтобы та для соблюдения приличий взяла с собой вдовицу и юную леди доброго поведения. От предвкушения такой свободы и того, что она много дней проведет с Филиппом, кружилась голова. Обязанности при дворе и строгие правила, заведенные Клод, неизбежно разделяли Филиппа и Анну, отчего их встречи делались только слаще, но обоим их всегда было мало. Теперь они смогут быть вместе так долго, как никогда прежде, и, даст Бог, отныне не разлучатся и впредь. Анна была вне себя от радостных ожиданий. Никаких временны́х рамок для визита не установили, поэтому они намеренно отправились неспешным путем в Блуа, где задержались, чтобы полюбоваться королевским замком и посетить рынок, а потом в Орлеан. Затем, останавливаясь на ночлег в гостиницах и гостевых домах аббатств и монастырей, влились в поток путешественников, направляющихся в Париж. Однажды около полудня Филипп с Анной сидели у реки и закусывали хлебом со зрелым сыром, который купили на одном хуторе. Место было красивое и загадочное: к берегу подступал лес, ветви свисали прямо над водой, узловатые корни выглядывали из воды, как морские чудища. Поев, они выпили бутыль кислого деревенского вина. Вдова заснула и громко храпела, а слуги, подавляя смешки, послушно отошли в сторонку: господа наверняка хотели воспользоваться подвернувшейся возможностью побыть наедине друг с другом, чтобы украдкой обменяться поцелуями и прошептать слова любви. Молодые люди, взявшись за руки, отправились обследовать пестревший солнечными пятнами лес. Впереди сквозь густую листву Анна разглядела серые каменные стены. Она пробежала немного вперед и остановилась. На поляне, уже успевшей зарасти невысоким подлеском, стояла заброшенная церковь, зловещая в своей наготе. Крыши на здании не было, только торчали вверх пики арочных оконных проемов; внутри, где когда-то преклоняли колени и молились праведники, сквозь трещины в плитах пола пробивалась трава и тонкие побеги деревьев и кустов. – Интересно, что это за место, – произнес Филипп, подходя к Анне сзади. – Я не знаю. Тут как будто водятся призраки. – Здесь красиво. Взгляните на отражение церкви в воде, а какая резьба на камнях! – Он положил руки на талию Анны, потерся носом о ее шею. – И ни души! Анна повернулась к нему, и его губы накрыли ее рот, он стал целовать Анну с новым пылом, и она почувствовала, что невольно откликается на его порыв. И вот Филипп уже тянет ее на землю. Высокая трава под ногами создавала вполне сносную мягкую постель, и они лежали, обнявшись; такого прекрасного ощущения Анна еще никогда не испытывала. Действительно, было в этом месте что-то волшебное. Потом Филипп опустил руки вниз, к ее бедрам, и придвинул ее ближе к себе. Анна почувствовала, как что-то твердое прижалось к ней – ощущение было теплое и приятное, а дальше последовал взрыв удовольствия, и Анна отстранилась, потрясенная реакциями своего тела. Тут она вмиг поняла, что имели в виду священники и хихикающие девушки, когда говорили о точке, откуда нет возврата. И она почти оказалась там, рискуя опозориться и разрушить свою репутацию! Что сказала бы королева, если бы увидела ее лежащей вот так, как она лежит сейчас? А отец? Анна неловко поднялась на ноги, щеки у нее горели. – Что случилось? – спросил Филипп. – Мы не должны заходить так далеко, – ответила Анна, сердце у нее бешено колотилось. – Ma chère [9] , мы не делали ничего такого, чем нам нельзя заниматься. Нет ничего постыдного в поцелуях и объятиях. – Но возлежать вместе! Говорят, это грех. – Возлежать вместе не означает просто лежать, моя милая Анна! – рассмеялся Филипп. – Но я почувствовала кое-что такое, чего мне не следовало. – Румянец теперь уже заливал ее грудь, как заметила Анна, опустив глаза. – Это было нехорошо. – Это естественно, – с улыбкой заверил ее Филипп. – Я не могу запретить себе ощущать влечение к вам. Он неправильно понял, к чему она клонит. Лучше было оставить эту тему и ничего больше не говорить о желаниях, его или ее. Разговор уводил их на запретную территорию. – Нам нужно вернуться, – сказала Анна, направляясь к выходу из заброшенной церкви, но при этом ступала легко-легко, будто летела. Может быть, она и удержалась в решающий момент, но обнаружение внутри своего существа способности получать телесные удовольствия, о каких она и не мечтала, сильно взволновало и обрадовало ее. Как далеко бы она зашла, если бы отдалась на волю матушки-природы? Варианты развития событий страшили Анну. Миновав поворот на Шартр, они прибыли в маленький укрепленный городок Гомец-ла-Виль, а затем поехали дальше по широкой зеленой равнине, все время вверх. На вершине холма они остановили лошадей, Филипп хотел показать Анне вид на прекрасную обширную долину. – Ехать нам уже недалеко, – сказал Филипп, беря и целуя ее руку. – Посмотрите туда – вон, у подножия холма. Это Брии. Когда они начали спускаться, показалась деревушка – дома сгрудились вокруг величественного шато с мощной квадратной башней, обведенного могучей стеной с турретами [10] , в нескольких местах прорезанной воротами, к которым вели подъемные мосты. – Моя семья живет здесь семьсот лет, – сказал Филипп Анне, – но замок перестроен в правление нашего великого короля Филиппа Августа, примерно в тысяча двухсотом году. – Замок моего отца, Хивер, тоже построили в те годы, – отозвалась Анна. – Он меньше этого, скорее, похож на усадебный дом, но он красивый. – У моей семьи значительные земельные владения в этой части страны и несколько замков, – сообщил Филипп. – Мы как-нибудь съездим и посмотрим на мой, в Гриньи. До него отсюда меньше тридцати миль. Он станет нашим домом, ma chère, но, разумеется, мы будем часто ездить ко двору. – Пока у нас не появятся дети, – подхватила Анна. – Да! Шестеро крепких сыновей и шесть прекрасных дочек! – рассмеялся Филипп. – Вы слишком спешите! – урезонила его Анна. – Я хотела бы немного с этим повременить. – Дети появляются, когда их посылает Господь, – заметил Филипп. – Что ж, мне не слишком нравится перспектива сидеть в деревне и растить их, пока вы развлекаетесь при дворе! Такова судьба моей матери, жизнь у нее совсем пустая и скучная. – Тогда мы будем осторожны, Анна. Есть способы предотвратить появление детей. Положитесь в этом на меня. Анна томительно ждала дня их официальной помолвки. Уже скоро, она знала – как только его родные познакомятся с ней и одобрят как невесту. Тогда назначат день свадьбы. Она всегда представляла себе, что выходит замуж весной, но до весны еще долго! Невыносимо столько ждать. Они могли бы пожениться на Рождество. – Какая там красивая церковь! – восхитилась Анна, указывая на Брии и думая о тихом венчании в присутствии родных Филиппа. Может быть, и ее родственники смогут приехать. Отец, к примеру, если ему позволят обязанности. Брат Джордж наверняка появится. Мэри, скорее, нет, и ладно; она наверняка будет умирать от зависти. Они въехали в Брии, распрощались со вдовой, а Анна все продолжала безмятежно строить воздушные замки. Жак Дюмулен, сеньор Брии, и его невероятно толстая и очаровательная супруга Антуанетта оказались добродушной и гостеприимной парой. Они сердечно расцеловали Анну при встрече, пригласили ее в свое шато, обняли Филиппа и провели их обоих по лестнице через туррет в холл, где слуги торопливо подавали вино и сласти. Tante [11] Антуанетта, как называл ее Филипп, окинула Анну оценивающим взглядом и сказала племяннику: – Ваши отец и мать гордились бы такой невесткой. – Она повернулась к Анне. – С тех пор как они умерли, мы пытались занять их место. Это самое меньшее, что мы могли сделать для нашего дорогого мальчика. Филипп считает Брии своим вторым домом. Тетушка Антуанетта улыбнулась племяннику. Все трое явно были сильно привязаны друг к другу. Oncle Жак пожелал узнать о новом короле и событиях при дворе, поэтому целый час был отдан сплетням и обмену новостями. – И когда же состоится помолвка? – спросила тетя Антуанетта. – Я так люблю свадьбы! – Как только мы обо всем условимся, – ответил Филипп, улыбаясь Анне. – Может быть, пока мы здесь. – О, это было бы прекрасно! – воскликнула тетушка. – Анна, я слышал, ваш отец – верный слуга короля Англии и исполняет должность посла, – произнес дядя Жак. – Я надеюсь, он дал благословение? – Да! – отозвалась Анна. – И вы довольны жизнью во Франции? Не скучаете по Англии? – Совсем не скучаю, – заверила его Анна. – Мне нравится здесь. – Анна – восходящая звезда при дворе, – похвалился ею Филипп. – Королева Клод очень высокого мнения о ней. – Замечательная рекомендация! – воскликнула тетя Антуанетта. – И вы вполне ей соответствуете, ma chère. Анна купалась в тепле, которое изливала на нее хозяйка дома. Это была не придворная лесть, ее похвалы звучали искренне. – Филипп, нам нужно поговорить, – сказал дядя Жак племяннику. – Пойдемте вниз, в зал суда [12] . – Давайте я покажу вам вашу комнату, мадемуазель. – Тетушка Антуанетта встала. Тяжело взбираясь по ступенькам, она потащила свое грузное тело вверх по узкой винтовой лестнице; Анна и ее горничная поднялись следом и за хозяйкой вошли в спальню на третьем этаже. Кровать и стены здесь были завешены темными шторами с цветочным рисунком; в воздухе пахло цветами, у пустого очага стоял небольшой стол со стулом, а для Габриэль имелся топчан с соломенным тюфяком. Вид из окна открывался захватывающий: внизу виднелись крыши Брии, а за ними акр за акром тянулись вдаль разбросанные по холмам зеленые поля и луга. – Мужчины обсудят финансовые вопросы, – пояснила тетя Антуанетта, успокаивая дыхание. Анна знала, что это не составит проблемы. Ее отец был небеден и мог обеспечить дочь хорошим приданым. – Красивая комната, – сказала она. – Благодарю, что вы так тепло меня принимаете. – Благослови вас Господь, дитя, – отозвалась тетя Антуанетта и прижала Анну к своей пышной груди. Когда позже при звуке охотничьего рога Анна, умытая, посвежевшая и готовая к ужину, вышла из своей комнаты, Филипп спускался с верхнего этажа. Он привлек ее к себе и долго целовал, пока она не оттолкнула его, смеясь, и не сбежала вниз, где был накрыт стол на четверых. – Хорошо спать в палатке под крышей! – пошутил Филипп. – Такое ощущение, что я в кладовке. – Глупости! – с укором возразила тетушка. – Мы сделали комнату очень уютной! И с твоими молодыми ногами забраться туда не проблема. Мадемуазель Анна, эта лестница меня доконает. Слава богу, мне редко приходится подниматься выше второго этажа. А теперь, прошу вас, садитесь. – Я напишу вашему отцу, – сказал Филипп Анне, – и попрошу одобрить мое предложение вдовьей доли, которую я готов вам выделить. Это будет щедрая доля. Глаза Филиппа излучали тепло. Анна оценила его деликатность – он не упомянул о приданом, которое получит за ней. – Уверена, он быстро ответит, – с улыбкой отозвалась она. Ужин был обильный, явно в честь Анны. Подали два отличных куска жареного мяса, брюкву в меду, лосося в горчичном соусе, пирог со шпинатом, яйца с чем-то вроде заварного крема и несколько сортов очень изысканного сыра. Все это запивали добрым вином. Голова у Анны кружилась, когда хозяева встали из-за стола и сказали, что будут ложиться. – Затуши свечи, когда пойдешь наверх, Филипп, – распорядился дядюшка Жак. – Пусть Господь дарует вам спокойный сон. Когда старики ушли, Анна и Филипп посмотрели друг на друга. – Не могу поверить, что они оставили нас одних, – подивилась Анна. – Они дают понять, что доверяют нам, – обвивая ее руками, сказал Филипп и зарылся лицом в ее волосы. – Кроме того, вероятно, они считают, что мы уже любовники. Анна была изумлена. Очевидно, во Франции свои порядки! Она томительно ждала, когда состоится помолвка, будет подписано соглашение, даны при свидетелях торжественные обеты и подарено кольцо. Тогда все уже было бы решено. Филипп обещал купить Анне кольцо с камнем, какой она выберет, как только будет достигнуто согласие по всем вопросам. Пожалуй, ей хотелось получить перстень с сапфиром или рубином. Но что значило кольцо на фоне того, что они остались здесь одни, обнимались и целовались? Чувства переполняли ее. Филипп и Анна сидели у очага на скамье с высокой спинкой, среди подушек, прижавшись друг к другу. Филипп начал ласкать ее. Его прикосновения были так нежны. Все чувства Анны пришли в возбуждение. – Я люблю вас! – прошептал Филипп, крепко сжимая ее, и она почувствовала силу его желания. «Как легко было бы сейчас уступить», – только и успела подумать Анна, потому что сама желала его не меньше. Все прочее не имело значения. Его пальцы, его губы оказались у нижнего края выреза платья – божественные ощущения, и ей хотелось, чтобы он продолжал; хотелось еще раз испытать это нарастающее удовольствие, и пусть оно дойдет до конца… Филипп поднял юбку Анны, и его рука скользнула по ее икре. Сидевший глубоко внутри охранительный инстинкт предостерег Анну: дальше идти не следует. Кое-как ей удалось вспомнить, что она не какая-нибудь девка-служанка, которую можно завалить в постель когда вздумается. Мягко и неохотно она отвела руку Филиппа. – Позвольте мне прикоснуться к вам! – молил он. – Я прошу лишь о прикосновении. – Это будет неправильно, – прошептала Анна. – Вы тоже хотите меня! – Да! Но мы должны подождать. – Мы скоро поженимся, – возразил Филипп. – Чем это может нам навредить? Я же не прошу вас расстаться с девственностью. Есть другие способы, какими любовники могут доставить друг другу удовольствие. Позвольте я вам покажу! Его рука прокралась по корсажу, нащупала сосок и начала играть с ним. Ощущение было столь приятное, что Анна едва не сдалась. – Нет, Филипп. – Ей и самой казалось, что она отнекивается вполсилы. Сделав невероятное усилие над собой, она отстранилась и села. Юбки и волосы были в беспорядке. Неужели это она, Анна Болейн, дочь рыцаря и внучка герцога Норфолка? Анна Болейн такими вещами не занимается! – Пойдемте спать, – сказала она, с трудом заставляя себя встать. О, скорее бы наступил тот день, когда они смогут законно лечь в постель вместе! Филипп взглянул на нее, поймал ее руку. – Я уважаю ваши желания, но не могу побороть свои. А потому прошу вас, подумайте о том, что я вам сказал, и сжальтесь надо мною. До нашей свадьбы, может статься, пройдут еще месяцы. Как я могу столько ждать? Как вы сможете? – Время пролетит быстро, – ответила Анна, зная, что оно в любом случае покажется вечностью. – А теперь спокойной ночи, сердце мое. Она взяла свечу и направилась к лестнице. – Je t’adore [13] , Анна, – тихо бросил ей вслед Филипп голосом, напряженным от неутоленного желания. На следующий день Филипп показывал ей замок. Они забрались на самый верх лестницы и вышли на крышу, обведенную зубчатой стенкой с четырьмя турретами по углам. – В старые времена, если замку грозила опасность, их использовали, чтобы наблюдать за округой, – объяснил Филипп, крепко обнимая одной рукой Анну; ветер трепал их волосы. – Брии строили для защиты. Взгляните на эти стены, они три фута толщиной. – Хивер тоже строили для защиты, – ответила Анна, – но его укрепления ни разу не проверяли на прочность. Мне было бы неприятно жить в месте, где пролилась кровь. – Но вы скоро будете жить в Гриньи, – сказал Филипп с лукавой улыбкой, – а там творились всевозможные гнусные дела. Призраки, таская за собой цепи, блуждают по зубчатым стенам, и замурованные в башнях духи воют в каминных трубах! Анна игриво стукнула его, а он изобразил, что в ужасе от нее отшатывается. – Мой брат, бывало, пытался пугать меня такими сказками, но у него ничего не получалось! – ответила Анна. Они спустились по лестнице на нижний этаж, и Филипп провел ее в зал суда. Там на стене был нарисован скрещенный с мечом крест. – Здесь мой дядя принимает своих вассалов, – сказал Филипп. – Король Людовик Одиннадцатый даровал сеньорам Брии право вершить правосудие и вешать преступников. – То есть ваш дядя Жак может осудить арендаторов своих земель на смерть? – изумленно спросила Анна. – Они не арендаторы, Анна. Они – серфы, верные ему и земле. Так устроена жизнь во Франции. – В Англии все иначе, – сказала она. – Теперь там нет серфов, только свободные люди, арендаторы и йомены. – Вам нужно привыкать к другим порядкам, ma chère. Но не тревожьтесь, я буду рядом и помогу. – Он наклонился и поцеловал ее нежно, как ей нравилось. – Видите ту дверь в стене? Во время войны крестьяне укрываются в этой комнате, а через ту дверь могут сбежать. Гарнизон замка при осаде может выйти через нее наружу, сесть на коней и внезапно атаковать врага, а когда мы с Пьером были детьми, то использовали ее, чтобы неожиданно нападать друг на друга! Анне уже немного наскучили эти разговоры о сражениях. Стоял прекрасный солнечный день, ей хотелось выйти из дому и наслаждаться им. – Давайте прогуляемся по деревне, – предложила она. – Я бы с удовольствием осмотрела церковь. Рука об руку они перешли подъемный мост и направились в Брии. Церковь Сен-Дени была очень старой, с крепкими стенами, круглыми каменными арками и отдельно стоявшей колокольней. Как только Анна ступила внутрь, ее окутала приглушенная атмосфера, благоухавшая столетиями молитв. Они с Филиппом опустились на колени на холодные каменные плиты и некоторое время стояли так, склонив голову. Потом Анна подняла глаза к алтарю. Казалось странным, что она могла выйти замуж здесь, в этой простой маленькой церкви; это было так не похоже на то, какой она представляла свою свадьбу. Но это не имеет значения. Если в результате она обвенчается с Филиппом, ничего больше ей и не нужно. К тому же в Рождество церковь Сен-Дени наверняка празднично украсят остролистом, лавром и омелой, если такие растения водятся в этих краях. Анна посмотрела на Филиппа и взяла его за руку, представляя, как она входит в эту церковь в свадебном наряде, а его глаза загораются при взгляде на нее. Он потянулся к ней с поцелуем, они встали, обошли церковь; Филипп показывал ей могилы своих предков, попутно посвящая ее в их истории. По дороге в шато через безмолвную деревню, где не было видно ни души, потому что близилось время ужина, Филипп погрузился в задумчивость. – Мне хотелось бы, чтобы наша свадьба состоялась при дворе, – наконец промолвил он. – А я бы этого не хотела, – отозвалась Анна. – Но почему? – Там будет король Франциск, а он мне неприятен. – Но ведь присутствие короля – большая честь. Почему вы не хотите, чтобы он оказал нам ее? – Не спрашивайте меня, – уклонилась от ответа Анна, понимая, что и без того уже сказала слишком много. О насилии над Мэри нужно молчать, потому что запятнанной оказалась ее репутация, а не короля. Филипп пристально посмотрел на Анну: – Скажите, что он не делал вам авансов! – Конечно нет! Она почувствовала, что щеки ее горят, и с ужасом осознала: Филипп принял ее отвращение к Франциску за что-то личное. – Никаких «конечно нет» не может и быть. Его аппетиты всем известны! Анна была возмущена – невозможно поверить, что их разговор принял такой оборот! – За кого вы меня принимаете? Я видела, как он обходится с женщинами. Он король и получает то, чего хочет! – Простите меня, простите! – Филипп поднял руки, изображая, что сдается. – Я не хотел, чтобы мои слова прозвучали так, будто я плохо думаю о вас. А король берет лишь то, что легко ему дается, и находится немало желающих одарить его! – Ничего подобного! – крикнула Анна, не успев вовремя остановиться. – Он силой навязывает себя женщинам, даже против их воли. Филипп нахмурился. – Да? – Он помолчал. – Поэтому ваша сестра так поспешно покинула двор? Они были уже почти у подъемного моста. Анна ускорила шаг, ужасаясь самой себе. Как она могла выдать то, что нужно было хранить в тайне? Что ей делать? Придется либо солгать, сказав, что она имела в виду кого-нибудь другого, либо довериться Филиппу и открыть ему правду. – Так и есть, – сказала она, не в силах поднять на него взгляд. – Он не оставил ей выбора. Лучше бы вы не вынуждали меня говорить это! – Извините. Но разве вы не считаете, что я имею право знать? – Зачем? Что я могла сделать? – накинулась на него Анна. – Мне пришлось утешать ее после всего. Она была в отчаянии, потрясена. Ни одному мужчине, даже королю, не позволено так принуждать женщину! Филипп тоже выглядел потрясенным. – Анна, я должен сказать вам. Король похвалялся этим. Он не назвал имени, но сказал своим джентльменам, что с удовольствием поскакал на одной английской кобыле, притом необъезженной. – Какая гадость! – ужаснулась Анна. – Мало того что он ее изнасиловал, так ему еще нужно очернять ее и бросать грязные намеки на всех английских дам? А вы… вы теперь худшего мнения обо мне, раз я сестра той, что была опозорена? – Нет, нет, нет, ma chère! Как я могу думать такое? – Филипп бросился к ней и прижал к себе. – Я люблю вас! Мне очень жаль вашу сестру. Король обошелся с ней скверно, и за такое трудно получить отмщение. Ваш отец знает об этом? – Сомневаюсь! Очевидно, Мэри сказала ему только, что уехала домой, чтобы избежать внимания короля, но я знаю, отец недоволен ею. Вероятно, по его мнению, она должна была остаться, бороться за себя и воспользоваться благами, которые давало ей место при дворе королевы, ведь это он его ей обеспечил. Отец очень амбициозен. – Мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали, что со мной можно этим поделиться, – сказал Филипп. – Вы должны доверять мне, раз уж скоро состоится наша помолвка. – Я не могла себя заставить даже подумать об этом, к тому же несчастье случилось не со мной. Мне и в голову не приходило, что следовало вам рассказать. Это не мой секрет. – Конечно, – сказал Филипп. Однако Анне показалось, что в его голосе не прозвучало особой уверенности. Они уже находились у входа в башню. – Мне нужно подготовиться к ужину, – сказала Анна и быстро пошла вверх по лестнице, едва сдерживая слезы. Почему она чувствует себя так, будто совершила ошибку? Неужели Филипп и правда считает ее обманщицей? Или еще хуже, думает, что Мэри – распутная девка, раз не стала отбиваться, когда надо было, или даже сама поощряла короля, а после пожалела об этом и сестра ее слеплена из того же теста? Глядя на свое заплаканное лицо в зеркале, Анна собралась. Это глупо. Филипп любит ее, тому имелось множество подтверждений. Он ни за что не станет так о ней думать. Слишком много воли она дала своему воображению. Тетушка Антуанетта положила себе еще кусок мяса в красном вине и, со смаком принявшись за него, сказала: – Анна, похоже, наши семьи в родстве! – Неужели? – удивилась та. – Отец Жака, камергер покойного короля, был женат на даме, которую звали Мари де Булан де ла Рошет. Ее фамилия похожа на Болейн, вот я и подумала, что, вероятно, между нами есть отдаленное родство. – Возможно, – проговорила Анна, думая про себя, что едва ли. – Основателем моего рода был нормандский рыцарь, который пришел в Англию с Вильгельмом Завоевателем и обосновался в Норфолке. Полагаю, у него могла остаться родня в Нормандии или во Франции. – Было бы приятно думать, что мы кровные родственники, – сказала тетушка Антуанетта. – Ваша семья, как я слышала, благородного происхождения. – Мой отец – внук графа Ормонда, а мать – дочь герцога Норфолка. Оба они потомки короля Эдуарда Первого. На стариков это как будто произвело должное впечатление, но Анна следила за Филиппом, который – может, она снова придумывает? – сегодня вечером казался немного отрешенным. Ей в голову пришла непрошеная мысль: происхождение и титулы ничего не значат в сравнении с добродетелью и честью. «Нет, это чепуха, – сказала себе Анна и попыталась искристым взглядом вызвать у любимого улыбку. – Я добродетельна, и я честна. Тайна Мэри – это тайна Мэри. И когда речь идет о заключении брака, семья важнее всего!» – Поедем завтра в Гриньи? – очнулся от задумчивости Филипп. – С удовольствием, – ответила Анна. – Я прикажу, чтобы вам собрали в дорогу какой-нибудь еды, – сказала тетя Антуанетта. – Бог знает, припасет ли для вас что-нибудь этот ленивый управляющий, не весть чей сын, которого вы наняли. Анна, вам предстоит там взяться за дело и призвать слуг к порядку! Это прозвучало так естественно, так убедительно, словно ничто не угрожало ожидаемому браку, и, когда Филипп рассмеялся в ответ на слова тетушки и настроение у него улучшилось – или ей только показалось? – Анна была готова закричать от радости. Старики вновь рано ушли спать, и Филипп опять заключил ее в объятия. На этот раз он ласкал ее груди и гладил бедра, и она не противилась, но, когда ему захотелось большего и он намекнул, чтобы она прикоснулась к его интимным местам, Анна отказалась. Филипп усмехнулся и отпустил ее. Он как будто говорил: это всего лишь дело времени. Ну, это мы еще посмотрим. Нрав у Анны был покруче, чем у ее сестры. Старое шато в Гриньи несло на себе следы небрежения. Филиппу стало неловко. – Я здесь не бываю, – оправдывался он, пока Анна с унынием смотрела на паутину и грязь. – Тут нужна женская рука. – Она здесь есть, – возразила Анна, сердито глядя на ленивую и неряшливую на вид жену управляющего. – Мистрис, надеюсь, вы позаботитесь, чтобы здесь было чисто, и наведете порядок к моему приезду. Женщина с недовольной миной отвесила реверанс. – Ее представление о чистоте, вероятно, сильно отличается от моего, – пробурчала Анна, пока они переходили в следующую комнату, где пахло сыростью. Какая жалость, что они не могут жить в Брии! Неудивительно, что Филипп всегда там. На обратном пути Анна говорила об улучшениях, которые хочет произвести в Гриньи. – Там нужны какие-нибудь яркие занавесы и подушки, свежая камышовая подстилка на полу, как при дворе. Можно сделать этот дом радостным местом. – Едва ли мы будем подолгу там жить, – пожал плечами Филипп. – Стоит ли утруждаться? – Это будет наш дом, ваша резиденция как сеньора! – воскликнула Анна. – А вы разве не предпочли бы жить при дворе? – Сказать по правде, я предпочла бы Брии. Мне там нравится. Но, конечно, это не ваш дом. – Мне бы хотелось, чтобы был мой. Думаю, дядя и тетя только обрадовались бы, если бы мы жили с ними, но это непрактично, и они еще дальше от Парижа. – Они мне нравятся все больше, – сказала Анна, решив не выдавать разочарования. – А кто устоял бы? – улыбнулся Филипп. Дни шли за днями, Анна не могла избавиться от впечатления, что Филипп отдаляется от нее. Временами, когда они были вместе, он казался рассеянным и уже не затевал любовных игр так часто, как прежде. Анна внутренне сжималась при мысли, что его пыл угасает, ведь она любила его так сильно, что сама ее жизнь теперь зависела от этой любви. Она жаждала стать его женой и дать волю желаниям, которые едва сдерживала. Филипп по-прежнему вожделел ее, – по крайней мере, это было ясно. Три дня назад они поднялись на холм позади Брии и сидели вместе, любуясь закатом. Вокруг не было ни души. Он поднял ее юбки, обнажил тело, она его не остановила, а после извивалась от удовольствия, пока его опытные пальцы учили ее тому, каким совершенным может быть желание, когда его доводят до сокрушительного разрешения. Лежа на траве, запыхавшаяся и дрожащая от радости, Анна понимала, что родилась на свет именно ради этого момента. Он наверняка любит ее, раз сделал такой подарок. А потом он стал расшнуровывать ширинку на рейтузах, и она впервые увидела, что происходит с мужчиной, когда в нем возбуждается страсть. Она послушно положила туда руку и сделала то, о чем он просил – обхватывала и сжимала, пока не почувствовала, как он несколько раз конвульсивно содрогнулся и ее пальцы покрылись чем-то теплым и влажным. Анна думала, что после такой волшебной интимной близости Филипп начнет изливать свои чувства, но он лишь поцеловал ее, привел в порядок одежду и помог ей встать. За столом она чувствовала себя Иезавелью, и, вероятно, на лице у нее было написано, что она сотворила. Однако Дюмулены вели себя как обычно, а Филипп дружелюбно болтал со стариками, не выдавая ни жестом, ни взглядом, какая страсть бушевала между ним и Анной. Будто ничего вообще не случилось. От отца не приходило никаких вестей по поводу приданого, и Филипп больше не говорил о свадьбе. Когда его дядя и тетка заводили беседу на эту тему и начинали восторженно строить планы, он только улыбался и кивал. Заметили они в нем отсутствие энтузиазма? Анна думала, что нет: они не стали бы снова и снова поднимать этот вопрос и чувствовали бы себя неловко в ее присутствии, если бы знали об охлаждении Филиппа. Они были людьми честными и слишком добрыми, чтобы лукавство давалось им легко. Так, может быть, она все выдумывает и ей просто нужно научиться лучше его понимать? Анна молилась, чтобы отец написал поскорее, ведь, как только финансовые вопросы будут улажены, дело с помолвкой продвинется и все пойдет на лад. Когда Филипп сообщил, что им нужно возвращаться ко двору и он уже послал за вдовой, которая будет их сопровождать, она едва не заплакала – поскольку отцовские письма будут, конечно, доставлять в Брии, а это повлечет за собой очередную мучительную отсрочку, пока их перешлют туда, где находится двор. Зеркало говорило Анне, что она худеет и чахнет. Желтоватый оттенок кожи стал более заметным, а глаза превратились в темные омуты тревоги. Однако Филипп как будто ничего не замечал. Ночами он по-прежнему был пылким любовником, а днем являл собой совершенно другого человека. Анна размышляла: неужели такова мужская натура – получат удовольствие и сразу теряют интерес? Она оставалась девственницей и с этих рубежей не отступит, однако после случая на холме дозволяла Филиппу подходить к этой грани так близко, как только осмеливалась. В последние две ночи, дождавшись, когда Габриэль уснет, Анна тайком прокрадывалась в комнату Филиппа, где он раздевал ее догола и делал с ней почти все, что хотел. Свобода в любви сблизила их. Анне это было необходимо, как воздух и пища. В постели Филипп принадлежал ей, и она почти верила, что так всегда и будет. В ночь накануне отъезда, удовлетворив свои желания, они лежали в темноте. – Нам ведь ни к чему помолвочное кольцо, да, Анна? – заговорил Филипп. Для нее эта фраза была как пощечина. Она не могла вымолвить ни слова. – В конце концов, мы уже все равно что женаты, – добавил Филипп. – Я не достойна его? – прошептала Анна. – Никогда не слыхала о помолвке без кольца. – Ваш отец так и не написал мне ничего по поводу приданого. Я все еще жду. После мы сможем обсуждать помолвку. – Он говорил так, будто речь шла о сделке на рынке. Сердце Анны упало. Теперь все ясно как день, мучительно ясно: любовь больше не движет им. По глупости она позволила ему получить от нее почти все, чего он хотел, и, очевидно, теперь он считает, что ради остального не стоит добиваться брака. И все же Анна не могла поверить, что чувство Филиппа к ней умерло. Как может мужчина ложиться в постель с женщиной и проявлять такой пыл без любви? Она повернулась к нему спиной и попыталась уснуть, но слезы сами собой лились из глаз, и вскоре вся подушка была влажная. – Анна? – Филипп развернул ее лицом к себе. – Что случилось? – Ничего, – солгала она. – Мне просто грустно уезжать отсюда. Я полюбила это место и ваших тетю с дядей. – Думаю, они тоже вас полюбили, – произнес Филипп, в его голосе звучала задумчивость. – Попытайтесь заснуть. У нас впереди долгий путь. Утром тетушка Антуанетта ждала их с большими корзинами приготовленной в дорогу еды. – Благослови вас Бог, ягненочек мой, – сказала она, обнимая Анну. – Возвращайтесь к нам поскорее. Я буду писать вам, и надеюсь, вы ответите. – О, конечно! – пообещала Анна. – Благодарю вас за все. – В следующий раз мы увидим вас уже невестой! – сияя улыбкой, проворковал дядюшка Жак. У Анны захолонуло сердце. Может, все-таки ее ждет благополучный исход? Дай Бог, ей лишь показалось, будто что-то идет не так. Маленькая партия двинулась в путь, вверх по холму и через его гребень. Брии остался позади, а в сердце Анны скопились жгучие воспоминания, которые она будет лелеять в душе всегда. Долгая поездка обратно в Амбуаз прошла без приключений, однако во время ночевок в тавернах и гостевых домах и даже когда они снова остановились у той заброшенной церкви, Филипп не искал случая увидеться с Анной наедине. А стоит им снова оказаться при дворе, это и вовсе станет затруднительно. По мере приближения к Амбуазу Анна все больше тревожилась. Хотелось, чтобы пережитая в Брии идиллия длилась вечно. Возвращение к обычной жизни вызывало в душе невыразимую тоску. Ей было необходимо услышать, что Филипп любит ее – он не говорил этого уже несколько дней, – и обсудить их брак, о котором он тоже не заикался. Беседы их не выходили за рамки обыденных вещей; не касались ни их чувств, ни планов на будущее. В Амбуазе Филипп настоял на том, что проводит ее до дверей покоев королевы, церемонно поклонился и поцеловал руку. – Мы скоро увидимся, Анна, – сказал он, вложил ей в руку кольцо, которое она отдала ему – в другую эпоху, – и ушел прочь, оставив ее, совершенно убитую, стоять в галерее. Как не разрыдаться в присутствии королевы? Что сказать, когда Клод, фрейлины и дамы начнут расспрашивать ее о грядущем браке? И главное, как отреагирует отец? Примчится ли он, как ангел мщения, с другой стороны Канала, чтобы потребовать от Филиппа исполнения обещаний? Но никаких обещаний не было. Они не помолвлены официально. Он просил ее руки, это верно, но обетов при свидетелях, что связало бы их по-настоящему, они не произносили. Никто, даже отец, не мог ни к чему принудить Филиппа. Из Хивера пришло письмо. Анне вручили его прямо там, в галерее. Отец удивлялся, почему Филипп до сих пор не связался с ним. Что происходит? Он требовал ответа. Анна не стала плакать. У нее есть гордость, которой ее наделяла череда благородных предков. Она не позволит Филиппу так с собой обращаться. Найдет его при ближайшей возможности и покончит с этим. А пока нужно вспомнить про свои обязанности перед королевой. Со свинцовым сердцем Анна открыла дверь. Момент для нее настал, когда Клод, в очередной раз беременная, однажды после полудня задремала. Анна не была единственной из фрейлин, кто решил урвать часок от своих обязанностей. Исчезли по крайней мере еще две девушки – без сомнения, для тайных встреч со своими ухажерами. Раньше эту радость могла бы разделить и она. Вспомнив об этом, Анна едва не задохнулась. Прошла почти неделя, худшая неделя в ее жизни, от Филиппа не было ни словечка. Все это время Анна уклонялась от любых разговоров и отчаянно старалась сдерживать слезы. У нее осталась всего одна карта, которую она могла разыграть. Может быть, перспектива потерять ее заставит Филиппа очнуться и понять, что он все-таки ее любит. Но чтобы этот замысел удался, она должна быть сильной и показать ему, что не шутит. Она нашла его в саду наблюдающим за игрой в теннис. Когда Филипп увидел ее, по его лицу промелькнула тень тревоги, но потом он пришел в себя и поклонился ей: – Анна. – Скажите! – воскликнула она. – Мысль о том, что я сестра шлюхи, убила в вас любовь? Или то, что я скрывала от вас ее позор? Или мой отец мало предложил за меня? У Филиппа хватило такта изобразить смущение. – На последний вопрос не отвечайте! – бросила Анна. – Вы не писали ему про приданое! Я получила от него письмо – он спрашивает, почему вы до сих пор с ним не связались. Я ответила, что мне больше неинтересен брак с вами и вы недостойный человек. Я пришла сказать вам это и еще – что больше не хочу иметь с вами ничего общего! Филипп вспыхнул и побагровел от злости, но прежде, чем успел ответить, Анна ушла прочь, высоко вскинув голову. Ее гордая решимость вскоре пошатнулась. Не успела она добраться до покоев Клод, как поняла, что утратила свою любовь безвозвратно и, желая быть первой, кто с ней покончит, не оставила себе возможности все исправить. Это сломило Анну. Не обращая внимания на изумленные взгляды слуг королевы и оклик самой Клод, брошенный ей вслед, она промчалась наверх, в общую спальню, упала на постель и безудержно разрыдалась. Конечно, за ней пришли. Клод желала знать, в чем дело, но Анна не могла ни говорить, ни сдерживать слезы. Она плакала так долго, что у нее пошла кровь из носу. Девушки побежали за тряпицами, водой и растертой в порошок яичной скорлупой – кто-то сказал, что это хорошее средство в таких случаях. Прошла целая вечность, прежде чем кровотечение прекратилось; одна ноздря оказалась забита неприглядной на вид коростой. Анна чувствовала себя совершенно разбитой. Как она провела, шатаясь на нетвердых ногах, следующие дни, Анна и сама не знала. Ей хотелось стучаться головой об стену, чтобы прекратить эти страдания. Королева, думая, что бедняжка больна, дала ей отдохнуть, но это был путь к безумию. Анна не нуждалась в досуге, чтобы думать о Филиппе и о том, как все могло бы быть. Воспоминания об их любви, о самом волшебном времени в ее жизни терзали сердце. Клод, хоть и добрая женщина, редко замечала, в каких чувствах пребывают ее фрейлины, но Анна находилась в таком жалком состоянии, что не заметить было нельзя. Однажды она сидела на полу у ног королевы и подшивала оборванный подол ее платья. Клод опустила руку и приподняла лицо Анны, взяв за подбородок. – Что с вами, мадемуазель? Анна почувствовала, что к глазам ее подкатили слезы. – Мадам, я порвала с Филиппом Дюмуленом, – прошептала она. – Говорить о причинах я не могу, все произошло так недавно. Я сказала ему, что не хочу выходить за него замуж, но я хочу! Хочу! Я люблю его, помоги мне Господь, но он больше не любит меня. Глаза Клод были полны тревоги. – Он не совершил ничего постыдного? – Кроме того, что охладел ко мне, нет, мадам, – сказала Анна, понимая, что Клод большую часть из поступков Филиппа посчитала бы постыдными. Королева поверила ей. – Мне жаль это слышать, – произнесла Клод. – Он очень глупый молодой человек, если позволяет вам уйти. Может быть, он еще опомнится. Именно это Анна и хотела услышать. Она жила надеждой, что еще ей оставалось? Но дни шли, и надежда умирала долгой мучительной смертью. А потом однажды, во время придворного маскарада, Анна сидела на своем месте и наблюдала за танцующими, пытаясь вспомнить, каково это – веселиться. Она с завистью глядела на счастливые смеющиеся пары, которые кружились по полу в фантастических костюмах, и вдруг краем глаза приметила две ступни остановившегося рядом человека, подняла взгляд и увидела Филиппа. Сердце у нее дрогнуло. – Приветствую вас, Анна, – произнес он, прекрасный, как всегда, но заметно нервничая. – Как поживаете? – Хорошо, – ответила она, понимая, что голос ее звучит глухо. – Чем вы занимались? – спросил Филипп. – Скучала по вам, – не в силах сдержаться, ответила Анна; пусть знает. Последовала пауза. – Я тоже скучал по вам, – сказал Филипп, садясь рядом с ней и глядя прямо перед собой. – Мы были счастливы вместе, и мне хотелось, чтобы так было и дальше, но все запуталось. – Из-за моей сестры? Или из-за того, что я не открыла вам случившегося с ней? – Нет. Анна, все произошло потому, что я понял: мне не хочется жениться. Анна пришла в ужас: – Но, Филипп, вы просили меня выйти за вас замуж! Неужели вы решили, что можете получить меня как-нибудь иначе? Я – дочь рыцаря, фрейлина королевы и честная женщина. – Простите меня, Анна. Тут он посмотрел на нее, и она словно увидела незнакомца. Но все же это был Филипп, мужчина, которого она полюбила и продолжала любить. – Хотите знать правду? Простите меня, но я понял, что любил вас недостаточно сильно, чтобы взять в жены. Его слова кинжалом вонзились в сердце Анны. – Теперь я это вижу, – вспыхнула она. – Вам было нужно только одно, а я не дала вам этого. Или, скорее, дала слишком много, и вам не захотелось большего. – Нет, Анна. – Филипп повесил голову. – Думаю, я просто не из тех мужчин, что женятся. Анну это не убедило. – Но что будет с вашей собственностью? Кто унаследует Брии, если вы не женитесь? – Мой брат Пьер. Анна, не думайте обо мне плохо. Я любил вас искренне. – Любил? Будто камень лег на грудь Анны. – И сейчас люблю. – Филипп сглотнул. – Но мне нечего вам предложить. Это было что-то новое. Может быть, она еще не потеряла его? – Нет, есть. Вы можете оставаться моим рыцарем. Мы будем видеться, и я, возможно, даже окажу вам некоторые милости. Анна говорила игриво, но на сердце было тяжело. Она оставила бы его при себе на любых условиях. Неприятное открытие. Но чего стоит гордость, когда на кону стоит счастье? Филипп долго молчал. – Больше ни слова о браке, – добавила Анна. – Королева или отец в свое время сосватают меня, в этом нет сомнений. А до тех пор я намерена развлекаться. – Хорошо, – сказал Филипп, – будем друзьями. Вы потанцуете со мной? Он провел ее вглубь толпы, они взялись за руки и закружились. Когда музыка смолкла, Филипп принес ей вина, и они выпили вместе. Но это был не тот Филипп, которого Анна знала. Глаза его не искрились, не источали тепла. Пародия на их прежние отношения. Но когда вечер подошел к концу, Филипп, как положено, поцеловал руку Анны и спросил, может ли он носить знак ее благосклонности на предстоящем турнире. – Да, – ответила она, беспокоясь, потому что все происходило очень странно. Не таким она представляла себе их примирение. Один из друзей Филиппа принес Анне записку. То, что она прочла, было совсем не похоже на Филиппа, какая-то несусветица. Простите, я не могу любить Вас так, как Вы того заслуживаете. Я ненавижу себя. Играю грустную песню на своей лютне. А когда она завершится, меня уже не будет. Прощайте. Забудьте обо мне и будьте счастливы. Анна схватила вестника за рукав. – Идите к нему, – выдохнула она, пытаясь выровнять дыхание. – Скажите, пусть придет ко мне немедля. Торопитесь! Она прождала его в галерее, казалось, целую вечность, молясь, чтобы не было поздно, и надеясь, что она неправильно поняла смысл послания. А потом появился он, очень недовольный. – Что вы имели в виду?! – воскликнула Анна, взмахнув запиской у него перед носом. – То, о чем сказал. Я на некоторое время покидаю двор. Это бессмысленно, Анна. Между нами все кончено. Анна придержалась рукой за стену, чтобы не упасть. Глаза ее наполнились горючими слезами. – Тогда уходите! – крикнула она. – Я не хочу вас больше видеть! Вы мне отвратительны! Не говоря ни слова, Филипп развернулся и скрылся из виду. Только тогда Анна расплакалась. 1520 год Был вечер, когда Анна вышла из обтянутого парчой павильона, поставленного для королевы и ее дам на широком поле в долине у Ардра. Завтра состоится встреча королей Англии и Франции. Подготовка к ней велась много месяцев. Она устало добрела через многолюдный лагерь до столовой, надеясь получить что-нибудь оставшееся на ужин. Этот шатер тоже не пустовал, а потому Анна встала в конец очереди и, вытягивая шею, пыталась разглядеть, что еще есть в больших котлах. Какая-то тушеная рыба. Пахло хорошо. Взгляд Анны упал на джентльмена, который топтался впереди нее и, смеясь, с кем-то переговаривался. Это был Филипп Дюмулен. Анна отвернулась. Встречи с ним теперь оставляли ее равнодушной, хотя в течение двух лет, видя его при дворе, она всякий раз испытывала неприятные чувства и избегала прямых контактов. Какой глупышкой она была тогда! Хвала Небу, у нее хватило ума никому ничего не рассказывать, ведь двор – настоящий рассадник сплетен, и репутацию можно утратить в один миг. Никто, кроме Филиппа, не знал, как близка она была к падению, как задета ее гордость, как бесчестно он вел себя тогда. Последнее почти наверняка гарантировало его молчание. Она почувствовала на себе взгляд Филиппа и сосредоточила свой на котлах. Взгляни она на него, и Филипп обнаружил бы, что нет больше прежней Анны. В девятнадцать лет она уже не та наивная девчонка, которую он знал. Зеркало отражало все ту же девушку с темными волосами, высокими скулами и заостренным подбородком, но в глазах ее читалась некая умудренность опытом. Теперь она знала, что умение использовать взгляд, как это делают дамы, приглашая мужчин к разговору или передавая обещание тайной страсти, дает им власть над ними и позволяет обрести преданность многих. Филиппа уже обслужили, и он, помедлив, направился к Анне. Она отвернулась и – вот удача! – увидела одну из фрейлин, которая ей улыбалась. – Непростой денек! – заметила Анна. – Это точно! – ответила девушка. – А завтра будет еще больше дел. Когда Анна повернулась, чтобы получить свою порцию еды, Филипп уже ушел. Она была одета почти как королева: платье из черного бархата с пышными разрезными рукавами по французской моде, низкий вырез лифа и нити жемчуга от плеча к плечу, на голове – французский капор с каймой из золотых косичек. Стоя на своем месте среди свиты Клод, она рассматривала толпу придворных. Все с напряженным любопытством ждали. Известия о прибытии английского короля еще не поступало. Король Франциск находился в своем павильоне, самом роскошном из всех. Он, вероятно, досадовал на отсрочку. По толпе прокатился возбужденный ропот. Вдалеке послышался стук копыт. Король Генрих приближался. Башня сегодня полна призраков – Всех с возвращением! Джо пересчитывала по головам членов своей группы, собравшейся на площадке у зеленого пригорка, где стояла Белая башня. Солнце палило безжалостно, и ей уже хотелось тронуться в путь, чтобы увести всех в тень. Некоторые туристы еще выходили из магазинчика «Средневековый дворец». Во время обеда она видела, как другие наблюдают за представлением: реконструкторы в костюмах времен Стюартов изображали, как полковник Блад похищает королевские регалии. Джо надеялась, что это не затянется слишком надолго и они успеют вернуться, как планировали. В два часа для группу ждала костюмированная экскурсия, а было уже без четверти. «Всегда оставляй время с запасом», – как мантру, твердила себе Джо. Она закончила пересчитывать туристов. Все на месте, даже милая парочка, по привычке опаздывавшая везде. – Благодарю за пунктуальность! – улыбнулась Джо. – Экскурсовод, который проведет нас по пути Анны Болейн, вот-вот появится. Эта прогулка должна была стать главным событием дня, десертом, которого все ждали. Похоже, всякий, кто приходил в Лондонский Тауэр, хотел услышать об Анне Болейн. Большая удача, что нашелся гид, который, надев костюм эпохи Тюдоров, со знанием дела проведет группу по местам, связанным с тюремным заключением и казнью королевы. Джо с нетерпением ждала встречи с экскурсоводом, ее очень хорошо рекомендовали. – Скорее бы уже! – воскликнула женщина из группы, участники которой страстно интересовались всем, что связано с Тюдорами. – Будет здорово, – заверила Джо. – Вы узнаете достоверную историю от специалиста вместо того, что показывают в кино! – Анна Болейн моя героиня, – сказала другая туристка, открывая медальон, чтобы показать портрет Анны – очень известный, из Национальной портретной галереи. Джо, сама историк, знала это лицо, как свое собственное: вытянутое, худое и оживленное, совсем как у дочери Анны, королевы Елизаветы I. – А вот и наш гид, – произнесла Джо, увидев приближавшуюся к ним даму в туалете времен Тюдоров. – Она тоже пришла пораньше. И что на ней за платье! Точная копия того самого элегантного наряда из роскошного черного бархата, в котором Анна была изображена на портрете. Даже французский капор – а эту вещь сделать непросто – повторен безупречно. – Исторические королевские дворцы очень пекутся об аутентичности! – заметила Джо. – Вы только посмотрите! Женщина была к тому же очень похожа на Анну, глаза и волосы такие же темные. – Добрый день, леди и джентльмены, – приветствовала группу гид. Джо улыбнулась. Экскурсантам нравится, когда экскурсовод входит в образ. Похоже, будет интересно, как она и обещала. Даже французский акцент звучал весьма уместно. Снимаю шляпу перед нанимателями! – Я Анна, королева, и покажу вам места, где провела последние дни жизни. – Она обернулась и посмотрела на Белую башню. – Справа от нас место, где находились покои королевы, там я была заключена. Вам придется напрячь воображение, потому что от них сохранились только остатки фундамента, но мои апартаменты были роскошны. Их обустроили за большие деньги к моей коронации. Но прежде чем пойти туда и осмотреть их более тщательно, мы прогуляемся до ворот Изменников, хотя в мое время их называли Водными. Подняв вверх руку, отчего меховой нарукавник свесился до юбки, гид повела группу через арочный проход в наружный оборонительный пояс. – Это Водный переулок, – поясняла по пути она, – а перед вами ворота Изменников. Я попала в Тауэр не через них, хотя так написано на табличке! Группа, увлеченная рассказом, засмеялась. Люди ловили каждое слово. – Посмотрите на них, позднее многих так называемых изменников приводили в Тауэр через эти ворота, включая тех несчастных, которых ложно обвинили вместе со мной, а также бедного архиепископа Кранмера, единственное преступление которого состояло в любви к истинной религии. Но королева Мария не забыла, что именно он утвердил развод ее матери, Екатерины Арагонской, чтобы король Генрих мог жениться на мне, и по ее воле Кранмера сожгли на костре. Пока королевой была я, на костер не отправили ни одного человека. Я была большим другом Евангелия, и король прислушивался к моему мнению. «Она и правда хорошо подготовилась, – думала Джо. – Приятно встретить человека, который действительно много знает». Пока экскурсовод рассказывала о других прославленных или печально известных узниках Тауэра, проходивших сквозь ворота Изменников, Джо заметила приближение еще одной группы. «Сейчас начнется толкотня, учитывая узость Водного переулка», – подумала она. Две группы смешались, и Джо вдруг поймала себя на том, что не может оторвать взгляд от одной молодой женщины из новой группы. Никогда еще не видела она такого изможденного лица, такого затравленного взгляда. Но больше всего ее поразило сверхъестественное сходство незнакомки с портретом Анны Болейн: высокие скулы, маленький рот, черные глаза, темные волосы и бледная кожа. Хотя эта девушка шла с группой, она была слово не с остальными. Все слушали одного из йоменов стражи, а эта особа полностью сосредоточилась на воротах Изменников, ничего больше не видела, и в глазах ее застыло выражение неизбывного горя. Однако в остальном она ничем не выделялась: одета в джинсы и свитер, в руке фотоаппарат. Джо наблюдала за незнакомкой, пока не заметила, что группа, которую она сопровождала, двинулась дальше. Они прошли совсем немного, прежде чем их гид остановилась у темной арки под башней Байворд. – Здесь раньше находились Дворовые ворота, боковой выход к Темзе. В мое время он был королевским, именно здесь я проходила второго мая тысяча пятьсот тридцать шестого года от Рождества нашего Господа. И именно здесь, вот на этих булыжниках, встала на колени и заявила, что невиновна в страшных преступлениях, которые мне приписали. Слова гида оживили для слушателей ту давнюю сцену отчаяния и душевных терзаний обреченной королевы. Люди внимали ей как завороженные. Группа пошла дальше по Водному переулку, повторяя шаг за шагом путь Анны Болейн. – Вот здесь констебль Тауэра провел меня в мои покои, – повествовала гид. Они снова остановились у магазинчика «Средневековый дворец». – На этом месте находился Королевский холл, главный холл Тауэра. Именно здесь пятнадцатого мая тысяча пятьсот тридцать шестого года меня судили и приговорили к сожжению или отсечению головы, на усмотрение короля. Только позже я узнала, что мой супруг король, видимо, послал за палачом – знаменитым Мечом Кале – еще до суда. Этот палач прославился своим искусством рубить головы. – Женщина замолчала, дождалась, пока не стихнет гомон голосов; экскурсанты с нетерпением ждали продолжения. – Когда был зачитан приговор, я воздела глаза к Небу и заявила о своей невиновности, но это не пошло мне на пользу! Король твердо решил жениться на этой девке Сеймур! – А Томас Кромвель действительно сыграл важную роль в свержении Анны Болейн? – спросил один из туристов. – Кромвель! – Глаза гида вспыхнули. – О да! Он ненавидел меня, боялся, что я с ним покончу, поэтому нанес удар первым. Это был человек без совести. – Вовсе нет, если прочесть Хилари Мантел! [14] – буркнул кто-то из группы. Экскурсовод улыбнулась и повела всех вверх по ступеням к тому месту, где земля покато поднималась к Белой башне. Она указала на нее. – Это место я знала под названием башня Цезаря. За пятьдесят лет до того, как я стала королевой, там были убиты маленькие принцы. Король Ричард, узурпатор, затворил их здесь, потому что у них было больше прав на престол, чем у него. А всем нам известно, что случается с неудобными людьми королевских кровей! – Он их не убивал, – твердо заявил один мужчина. – Кто может знать наверняка? – Гид посмотрела на него пронзительным взглядом. – В мое время многие считали, что он это сделал. Говорят, темными ночами их маленькие лица можно увидеть в окне этой башни. Все посмотрели вверх, глаза сфокусировались на расположенном высоко окне, как будто пытались разглядеть или представить себе бледные лица мальчиков, тревожно выглядывающих наружу. – Полагаю, у вас тут, в Тауэре, много привидений, – сказала дама из Канзаса. – Люди видят то, что хотят увидеть, – ответила ей гид; она взглянула на мужчину, который заступался за Ричарда III. – И верят в то, во что хотят верить. Иногда трудно определить, что есть правда, а что легенда. В этом месте полно легенд. Они обогнули Белую башню и остановились у широкой лестницы, спускавшейся мимо Кровавой башни. – Взгляните вниз, и вы увидите то, что осталось от ворот Холодной гавани. Это был единственный вход во внутренний оборонительный пояс, где находился королевский дворец и где я сидела в заточении. Девятнадцатого мая тысяча пятьсот тридцать шестого года через эти ворота я шла на казнь. Меня сопровождали констебль, его заместитель и отряд из двухсот йоменов стражи. Мне помогали четыре дамы. Я старалась быть решительной и храброй, но они расхолаживали меня своими слезами. Группа, с которой они пересекались раньше, остановилась рядом. Джо снова увидела бледную молодую женщину с темными волосами и глазами. Было в ней что-то тревожащее. Джо вновь поразило ее сходство с Анной Болейн. Девушка во все глаза смотрела на разрушенную каменную кладку огромных ворот. Бледность ее была почти сверхъестественной. Джо поняла, что ее группа опять ушла вперед. – Что это за здание, перед которым стоят часовые? – спросил один мужчина. – Это Дом королевы, резиденция управляющего Тауэром, – ответила гид. – В мои дни там находились покои лейтенанта. – Я читала, что Анна сидела там в заключении, – сказал кто-то из туристов. – Нет, этот здание было тогда слишком ветхим. Меня разместили в покоях королевы. Гид развернулась – качнулась за спиной длинная юбка. В который уже раз Джо невольно восхитилась красотой и аутентичностью французского капора и решила дать женщине щедрые чаевые, уж больно хорошо та знала свое дело. Их провожатая небрежно махнула рукой в сторону нового стеклянного памятника на лужайке Тауэр-грин, перед королевской церковью Святого Петра в Оковах. – Долгое время люди ошибочно полагали, будто королева Анна умерла на этом месте, – сказала она, – но в действительности эшафот установили вон там, перед старым Артиллерийским домом, лицом к башне Цезаря. Гид подвела их к месту прямо напротив входа в казармы Ватерлоо, где собралась очередь из людей, желавших увидеть сокровища короны. – Это произошло здесь, на турнирной площадке, где могло поместиться много народа. Они хотели, чтобы все прошло открыто и люди видели, как свершается правосудие. Пустили зрителей. Посмотреть на казнь пришло больше тысячи человек. И снова экскурсанты увлеклись рассказом и слушали, боясь упустить хоть слово. Гид переводила напряженный взгляд с одного лица на другое. – Я подошла к эшафоту с высоко поднятой головой, – заговорила она наконец дрожащим голосом. Рассказчица сделала паузу, словно желая усилить эффект. Было ясно, что она проживает эту сцену внутри себя, как и подобает хорошему реконструктору. – На мне было серое платье, красный киртл и короткая накидка из горностая. Я заявила, что была хорошей женой, и похвалила короля за проявленную ко мне милость. Понимаете, я не хотела, чтобы мои родные пострадали еще больше, им и без того пришлось несладко, а их могли постичь кары, если бы я усомнилась в справедливости короля Генриха. Я сама сняла с себя капюшон и завязала себе глаза, потому что мои служанки были в таком смятении, что не могли мне помочь. Потом я встала на колени на солому и прикрыла ступни юбкой, из скромности. Плахи не было. Меня отвлекли… С ними поравнялась другая группа. Джо поискала глазами бледную девушку, но не увидела. Потом она заметила ее позади. Та сильно дрожала, а на лице ее был написан ужас. Но никто не обращал внимания на бедняжку. В этот момент к ней подошел какой-то человек, и, когда Джо снова взглянула туда, девушка скрылась из виду. Джо огляделась: незнакомка исчезла. Где же она? И кто такая? Времени на размышления не было, потому что гид повела их к Королевской церкви. Джо села на скамью вместе с группой. Она не слышала ничего из того, что говорила экскурсовод. Ей было не выбросить из головы это неестественно бледное, затравленное лицо, эти полные ужаса глаза… Несмотря на жаркий день, стало холодно. У нее разыгралось воображение? Или она в самом деле видела призрака? Может, Анна Болейн и вправду обречена бродить там, где погибла, даже под видом туристки? Однако здравый смысл убеждал Джо быть разумной. Она ведь историк, разве рискнет она сказать кому-нибудь, что ей померещился призрак Анны Болейн? Представьте, какая последует реакция! Ей никогда не загладить произведенного таким признанием впечатления! И все же… И все же в этой девушке она сразу заметила нечто сверхъестественное. Ее как будто окружало облако тишины в этом суетном мире. Раздались аплодисменты, и Джо вышла из задумчивости. Группа высоко оценила искусство гида, экскурсия удалась на славу, и пора было тоже поблагодарить рассказчицу. Когда они выходили из церкви, Джо вложила ей в руку банкноту. – Вы были восхитительны! – Мне показалось, вы немного отвлеклись в конце, – заметила женщина, она по-прежнему говорила с легким французским акцентом. – Я тоже ее видела. Уже несколько раз. Очень скорбная дама. Не знаю, что она тут ищет. Джо была изумлена. – Я спрошу глупость, но она реальный человек? – Реальный для тех, кто ее видит, – с легкой улыбкой ответила гид. – А теперь мне пора. – Она повернулась к группе. – Спасибо всем. Мне было приятно совершить эту прогулку с вами. Вы прекрасная компания. – И под новый всплеск аплодисментов она вернулась в церковь. – Через десять минут прошу всех быть на месте сбора, – громко объявила Джо и быстро направилась к намеченной точке. Как руководитель тура, она хотела оказаться там первой. Торопливо проходя мимо магазина «Средневековый дворец», Джо все думала о бледной девушке и словах гида. На месте встречи стояла дама в довольно задрипанном тюдоровском платье и, хмурясь, поглядывала на наручные часы. Увидев эмблему на бейдже Джо, она подошла и пожала ей руку. – Джо Мэддокс? Простите, я опоздала, пропустила электричку. Я не виню вас за то, что вы ушли без меня. – Простите, кажется, произошла какая-то путаница, – смутившись, ответила Джо. – Нет, дорогая. Я Сью. Вы заказали прогулку со мной по местам Анны Болейн. Прогулка с Элисон Уэйр по местам Анны Болейн в Тауэре Главный вход в Лондонский Тауэр находится в Средней башне. Прежде чем пройти через нее, прогуляйтесь к Темзе. Вы оставите позади Среднюю башню и башню Байворд, перед которой увидите лестницу Королевы, ведущую наверх, к боковым воротам, называвшимся в XV–XVI веках Дворовыми, или Корт-гейт. Именно через них Анна Болейн вступила в Тауэр после ареста 2 мая 1536 года. Вернитесь назад и войдите в Тауэр через главный вход. Пройдите вперед по Водному переулку (наружный оборонительный пояс) и дальше под башней Байворд. Справа от себя вы увидите короткий проход к ее боковым воротам (бывшим Дворовым). Двигайтесь вперед по Водному переулку. Слева будут Кровавая башня и арочный проход во внутренний оборонительный пояс Тауэра. Следуя по нему, вы попадете на длинную узкую лестницу, по которой выйдете на луг Тауэр-грин. Наверху справа покажется Белая башня, а перед ней – руины массивных ворот Холодной гавани (Колдхарбор). Миновав их, вы окажетесь в центральной части Тауэра, в его сердце под названием Инмост-Уорд – там располагались покои королевы, где держали узницей Анну Болейн. Под этими воротами она прошествовала на казнь. Впереди вы увидите королевскую церковь Святого Петра в Оковах, где похоронена Анна. Внутрь вы сможете попасть только с экскурсией, которую проводит йомен стражи. Их устраивают в течение всего дня, и люди собираются снаружи, у церкви. Стражники подскажут вам, когда состоится следующая экскурсия. Внутри церкви подойдите к алтарю, находящемуся за алтарной преградой. Анну похоронили там, но, вероятно, не под памятной табличкой викторианских времен с ее именем. Она почти наверняка лежит под той, что посвящена Джейн, леди Рочфорд, обычно скрытой под алтарной завесой. Брат Анны Джордж тоже похоронен где-то рядом. Снаружи церкви на лугу Тауэр-грин вы увидите так называемое лобное место, где ставили эшафот. Здесь или рядом с этим местом на самом деле были казнены только двое людей из всех, кто перечислен на табличке: лорд Уильям Гастингс в 1483 году и Маргарет Поул, графиня Солсбери, в 1541-м. Раньше Тауэр-грин занимал гораздо большую территорию, чем в наши дни, и служил церковным кладбищем. Где-то здесь нашли последнее пристанище четверо мужчин, казненных за прелюбодеяние с Анной. Точное местоположение их захоронений неизвестно. Справа от церкви (если встать к ней лицом) находятся казармы Ватерлоо, построенные в XIX веке на месте, где раньше находился Артиллерийский дом. 19 мая 1536 года Анну обезглавили на эшафоте, воздвигнутом у Артиллерийского дома, перед башней Цезаря, как тогда называлась Белая башня (считалось, что ее построил Юлий Цезарь). Артиллерийский дом стоял немного дальше, перед существовавшей в то время турнирной площадкой; наиболее вероятно, что эшафот ставили напротив главного входа в казармы Ватерлоо. Продолжайте двигаться в том же направлении, держа Белую башню по правую руку, потом обогните ее, направляясь к Темзе. Вы увидите справа остатки башни Гардероба, немного дальше – фундамент Покоев королевы, где Анну держали под арестом. Идите дальше к реке, пока не окажетесь около лестницы, она будет справа от вас. Спуститесь по ней, и вы найдете магазин «Средневековый дворец». Во времена Анны вы обнаружили бы, что стоите в самом центре Тауэра, Инмост-Уорде, перед вами Тауэрский дворец, а за ним – река. Магазин находится на месте Главного, или Королевского, холла, где Анну судили и приговорили к смерти 15 мая 1536 года. Может быть, вам захочется вернуться немного назад, подняться по ступенькам на стену, где есть проход, соединяющий дворец с другими башнями. Следуйте по нему (удаляясь от дворца) к башне Мартина. Здесь вы увидите имя «Boullen», грубо вырезанное на каменной кладке под розой, как на эмблеме Анны с соколом. Вероятно, это дело рук Джорджа Болейна, который, как принято считать, был заточен здесь. Эмблема Анны – сокол без скипетра и короны – тема другого рисунка, который вырезан на стене в камере первого этажа башни Бошан, которую вы найдете на противоположной стороне Тауэр-грин, слева от церкви. Именно это резное изображение вызвало к жизни давнюю, но ошибочную версию, будто сама Анна находилась в заключении в башне Бошан. Здесь ваша прогулка закончится, но в Тауэре еще много интересного. Приятного посещения! ---------- Джейн Сеймур Джейн Сеймур Хронология событий 1508 год – Рождение Джейн Сеймур. Рождение Томаса Сеймура. 1527 год – Генрих VIII ставит под сомнение законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу аннулировать его. Джейн Сеймур появляется при дворе в качестве фрейлины Екатерины Арагонской. 1531 год – Екатерина Арагонская удалена от двора; Джейн Сеймур остается при ней. 1533 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Болейн. Джейн Сеймур покидает двор Екатерины Арагонской, чтобы служить Анне Болейн. Кранмер объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и незаконным, а также подтверждает законность брака Генриха и Анны Болейн (май). Коронация Анны Болейн (июнь). Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн (сентябрь). 1534 год – Парламент издает Акт о верховенстве, благодаря чему Генрих VIII становится верховным главой Церкви Англии, а также Акт о престолонаследии, который объявляет детей королевы Анны законными наследниками короля. 1535 год – Генрих VIII начинает ухаживать за Джейн Сеймур. 1536 год – Смерть Екатерины Арагонской. Падение Анны Болейн, арест и заключение в Тауэр. Казнь Анны Болейн за измену (19 мая). Свадьба Генриха VIII и Джейн Сеймур (30 мая). Джейн Сеймур провозглашена королевой Англии (4 июня). Парламент издает новый Акт о престолонаследии, передавая право наследования власти детям Генриха VIII и Джейн Сеймур. 1537 год – Рождение принца Эдуарда, сына Генриха VIII и Джейн Сеймур. Смерть Джейн Сеймур (24 октября). Бабушкина сказка До сих пор я могу передвигаться и благодарю за это милостивого Господа, потому что наверняка сошла бы с ума, окажись прикованной к этому креслу у очага. Слуги, которые помогают мне, все равно считают меня безумной, Томас позаботился об этом. Их уже осталось мало, не то что в те славные времена, когда мы с Уильямом впервые приехали сюда. Тогда слуг тут было хоть отбавляй, и все сияло новизной. Конечно, ведь его отец только успел закончить стройку – закончил и отправился на покой. Я никогда не видела сэра Джеффри. Он умер задолго до того, как мы с Уильямом поженились. О, тогда я была молода и прекрасна. Молодые не понимают, как скоротечна красота. Теперь никого не осталось из тех, кого я больше всех любила. Трое детей из десяти до сих пор живы: озлобленная Анна, лицемер Джеймс и ханжа Уильям. Я никого из них не вижу, потому что все они далеко. Как тяжело прошлась по всем нам жизнь. Сегодня приезжал архиепископ Кранмер со скорбным ликом и видом человека, выполняющего тяжкую обязанность. Я его хорошо знаю; когда-то он был домашним священником в нашей семье. Я предложила ему отобедать, и слуги, которых пришлось немного постращать, неохотно собрали для нас кое-какой еды, когда мы сели за стол в холле, потому как я настояла на соблюдении церемоний. Нас окружали осязаемые свидетельства богатства Томаса: прекрасные гобелены, турецкий ковер, посуда из золоченого серебра. При всем этом он оставил мне каких-то жалких четыреста фунтов в год с моих же имений! Что ж, много добра обрел он в конце концов от своих сокровищ? Мы приходим в этот мир ни с чем и ничего не можем из него забрать. – Простите, что нарушаю ваше скорбное уединение так скоро, – сказал архиепископ. – Я почувствовал себя обязанным прийти и объяснить вам, что теперь будет происходить. – Мне выпало столько горя в последние годы, что я утратила к нему чувствительность, – был мой ответ. На глазах Кранмера блеснули слезы. «Он делает это ради нее», – поняла я. – Ситуация такова: сонаследниками вашего покойного сына являются ваша внучка мистрис Стаффорд и корона, – мягко проговорил архиепископ, перебарывая свои чувства. Корона. Ну конечно. Но все должно было отойти моему внуку Джорджу или, если не ему, то Анне и Мэри, либо дочери Анны, Елизавете. Девочке уже пять лет, если мне не изменяет память, а она меня теперь частенько подводит. Но ни Джорджа, ни Анны уже нет, их доли в отцовском богатстве были конфискованы по изданному позже Акту о лишении прав и состояния… Нет, сейчас я не буду думать об этом, хотя, видит Бог, их ужасные судьбы наполняют мои ночные кошмары. Бедняжка Елизавета. Мало того что лишилась матери, так еще должна в столь юном возрасте нести на себе пятно незаконного рождения и страдать от лишения наследства. Мне от этого хочется плакать. – Собственность покойного графа Уилтшира должна быть разделена, – сказал Кранмер, делая глоток супа. Ни у меня, ни у него не было аппетита, да и вообще я в последние дни мало ем. – И кто что получит? – поинтересовалась я, раздумывая о своей судьбе и надеясь, что смогу остаться здесь, в Хивере. Мэри живет в Кале, и, если замок перейдет ей, она меня не выгонит. У нее мягкое сердце. – Замок Хивер, поместье Сил и Бликлинг-холл должны вернуться к короне, – сказал архиепископ. Новость поразила меня, и мое старое сердце на миг замерло. Худшие опасения оправдывались. Меня выгонят из дома – дома, где я прожила тридцать три года. – Корона не может ждать возвращения принадлежащего ей по праву, – вещал его милость архиепископ Кентерберийский, – именно поэтому я здесь. Так случилось, что король даровал мне полную юрисдикцию и власть над многими церквами, деревнями и приходами в Кенте, включая замок Хивер. Я намерен сохранить кое-что из вещей покойного графа для вашей светлости и мистрис Стаффорд, пока еще есть время. – Благослови вас Бог! – воскликнула я. И тут это случилось вновь – такое со мной бывает время от времени, именно из-за этого Томас получил основания объявить меня сумасшедшей, чтобы завладеть моими имениями и проживать мои богатства. Это происходило наяву: глядя во все глаза на архиепископа, я видела его дородную фигуру окруженной языками пламени. Картинка возникла всего на мгновение, но так ужаснула меня, что я громко ахнула. – Мадам, что с вами? – спросил Кранмер, воплощенное беспокойство, и, к моему облегчению, снова стал похож на себя. Я едва могла говорить, у меня и прежде бывали такие видения, и я понимала, что это знамения, а потому в ответ прохрипела: – Это шок. – Не беспокойтесь, миледи, – похлопал меня по руке архиепископ. – Мои люди здесь, чтобы увезти все вещи, которые вы захотите оставить себе. Их можно хранить в моем доме в Ноуле, пока ваша внучка не приедет домой и не решит, что с ними делать. Она ведь в Кале? – Да, милорд. Но что будет со мной? Куда мне деваться? Кранмер мрачно поджал губы. – Если я имею к этому какое-то отношение, миледи, вы останетесь здесь. Не беспокойтесь. После обеда я, с трудом ковыляя по дому, показывала моему доброму гостю, что забрать, а что оставить. Прошлой зимой я неудачно упала, и это не пошло на пользу моим больным костям, теперь я сильно хромаю и вынуждена при ходьбе опираться на палку. Все это время пережитое видение не покидало мой разум. Я едва смела взглянуть на Кранмера, боясь снова увидеть тот образ, и молилась про себя, чтобы мое наваждение оказалось ошибкой и этому хорошему человеку не пришлось умереть столь ужасной смертью. Я не могла забыть, что в прошлые разы не ошибалась. Трудно было пересмотреть все, но усилия оказались не напрасны, и к ужину выстроившиеся за подъемным мостом повозки наполнились мебелью, занавесами, посудой, одеждой и драгоценностями. Замок выглядел ужасающе голым. В нем остались только самые необходимые принадлежности моей повседневной жизни, несколько предметов мебели и шпалеры, которые мы посчитали разумным не выносить из замка, чтобы король не обвинил нас в лишении его богатой поживы. На прощание я расцеловала архиепископа из благодарности и от предвидения его тяжелой участи. Мысль, что он облегчил последние годы жизни старой женщине, могла вселить бодрость в его сердце. Конечно, он сделал это ради нее. Он всегда любил ее, ясно, что и сейчас печалится о ней. Но не смеет сказать этого вслух. Вчерашняя доброта Кранмера пришлась как нельзя более кстати. Сегодня я получила письмо от лорда Кромвеля с оповещением, что меня вскоре посетят служители короля. Этот Кромвель – сын кузнеца, неотесанный мужлан, хоть и главный министр короля. Он думает, что может ввалиться сюда, невзирая на мое горе, не считаясь с тем, что сын мой умер всего две недели назад и его тело еще не остыло в могиле. Если бы я прозрела для Кромвеля какую-нибудь страшную участь, меня это ничуть не обеспокоило бы. Я приказываю, чтобы послали к поверенному Томаса, Джону Теболду, и вызвали его из Сила сюда, повидаться со мной. Тот прибывает по прошествии часа и оглядывается вокруг в полном недоумении. – А где всё? – интересуется он. Я ему объясняю. Теболд качает головой, хмурится. – Лучше бы милорд Кентерберийский не делал этого. Могут возникнуть проблемы. Письмо лорда Кромвеля у вас? Я подаю ему лист, он с озабоченным видом читает, явно встревоженный. – Мне придется обо всем сообщить Кромвелю. – Теболд садится за стол, приказывает подать чернила и бумагу и начинает писать, попутно рассказывая: – Сил тоже забирают. Мне дано распоряжение сохранить все на своих местах, пока король не скажет, как ему угодно распорядиться имуществом. Прямо сейчас в Силе находится сэр Томас Уиллоуби, один из главных членов королевского суда, проводит опись имущества. Что он скажет обо всем этом?! – Сэр Томас – наш сосед в Чиддингстоуне и добрый друг, к тому же я думаю, вы обнаружите, что сам король наделил архиепископа Кранмера властью делать то, что он сделал, – передаю я Теболду слова Кранмера. – Полагаю, лучше попросить Уиллоуби приехать прямо сейчас, – отвечает Теболд и велит позвать гонца. Сэр Томас, многоопытный человек представительной наружности, с изысканными манерами, приезжает к ужину, и мне снова приходится встряхивать этих ленивых слуг, чтобы они состряпали для нас приличную еду. За трапезой я повторяю своим гостям слова архиепископа. – Сегодня же вечером я сам напишу лорду Кромвелю и заверю его, что помогу господину Теболду оприходовать имущество в Хивере, – отвечает сэр Томас. – А о том, что ваши вещи отсюда забрали, упоминать не буду. – Меня выгонят из дому? – в тревоге спрашиваю я. – Куда мне идти? – Вовсе нет! – Уиллоуби улыбается. – Его милость король знает, что последние двадцать лет вы были не в состоянии вести дела самостоятельно. Он милостиво разрешил вам дожить здесь остаток дней. Никогда еще я не испытывала такого облегчения. – Да благословит Господь его милость! – от всего сердца радуюсь я. Мужчины улыбаются. Наконец приходят слуги с блюдами жареного мяса и отварной рыбы, плошками ароматного соуса и кувшинами вина. В конце концов ужин вышел недурен. – Похоже, у меня есть повод для торжества, – говорю я, разливая вино. – Вы присоединитесь к моему тосту, господа? – За долгую и счастливую жизнь вашей светлости! – поднимают гости кубки. Долгую… В этом я сомневаюсь. Мне шестьдесят девять, главные события жизни остались в прошлом. А что до счастья, никто не смог бы, пережив утраты, какие выпали на мою долю, чувствовать себя счастливым. И радость от обретенного послабления подернута печалью, ведь, когда я уйду, в Хивере не останется Болейнов. Мне было бы приятно видеть здесь Мэри с детьми и даже, наверное, ее проходимца-мужа, но судьба – или король – распорядились иначе. – Вы провели в этих краях много лет, – замечает сэр Томас. – Почти полжизни. До того я жила в Норфолке, а родилась в Ирландии, в замке Килкенни. – Перед моим мысленным взором встает могучая крепость, утопающая в густой зелени лесов земли моего детства. – Отец мой был графом Ормонда, а мы с сестрой – его сонаследницы. – Прекрасное наследство, в самом деле, – говорит Уиллоуби. – Мы, Батлеры, древний род, – с гордостью отвечаю я. – Наш предок король Эдуард Первый. Мой отец был одним из богатейших людей королевства. Он унаследовал огромное состояние и владел семьюдесятью двумя английскими манорами. Заседал в парламенте как первый из баронов Англии! Но до получения наследства у него совсем не было денег. Болейны стали для него спасением. С их помощью он уплатил долги, а они взамен получили земли, которые я принесла им в качестве приданого. В основном благодаря мне семья моего мужа так разбогатела. Мужчины слушали меня с вежливым вниманием. – Но вам неинтересны воспоминания старухи, – говорю я. – Нет, что вы, продолжайте, – побуждает меня Теболд. – Прошу вас! – улыбаясь, присоединяется к нему сэр Томас. – Мы постараемся развлечь вашу светлость, вам в утешение, а у вас наверняка есть о чем порассказать. Это верно. Говорить о будущем мне теперь ни к чему, так что ум мой все чаще занят прошлым. И хотя многие события вспоминать невыносимо, возвращение в то время, когда я была молода и полна надежд, согревает душу. К примеру, в тот день, когда Уильям впервые привез меня в замок Хивер и я сразу влюбилась в это место. Никакое другое я не предпочла бы Хиверу, это мне стало ясно уже тогда, много лет назад, как только я восемнадцатилетней девушкой-невестой приехала сюда с Уильямом, пересекала подъемный мост и увидела за древними крепостными стенами прекрасный новый дом. И сегодня я испытываю тот же внутренний трепет всякий раз, как вижу солнечные лучи, льющиеся сквозь окна со свинцовыми переплетами на великолепные стенные панели, или бреду по саду с душистыми травами, запах которых вызывает у меня воспоминания о тех давно минувших годах. Хивер – маленькое сокровище, утопающее в зелени долины. Для меня его стены из мягкого известняка хранят эхо того далекого, затерявшегося во времени лета, когда мы с Уильямом любили друг друга в роскошной спальне сэра Джеффри и все вокруг было сплошной радостью, волшебством. Теперь, ковыляя по выстроенной Томасом длинной галерее, я едва могу смотреть на висящие там портреты. Ее портрет, конечно, убран. Он на чердаке. Но тут есть ее родители, Томас и Элизабет, разодетые в пух и прах, только ни тот, ни другая не вызывают счастливых воспоминаний. Как они смотрят, сомкнув губы, затаив секреты, о которых теперь и поминать нельзя, потому что он лежит за гейтхаусом, в церкви Святого Петра, далеко от жены. Ее, конечно, должно было похоронить вместе с предками Говардами в Ламбете. Но я отвлеклась, со мной это часто бывает в последнее время. Я рассказываю своим гостям, как люблю этот дом, находя в нем красоту, внутренний покой и тишину. Тем не менее история его запятнана темными делами, изменой и кровавым возмездием; здесь блуждает призрак королевы. Время от времени я вижу ее, хотя предпочла бы обойтись, но своим слушателям об этом я не говорю. Не упоминаю я и о своем ужасном даре или о том, что постоянно видела меч над ее головой. Этот дар – проклятье, несколько раз он навлекал на меня беду. Однажды, будучи сильно не в духе, Томас обозвал меня ведьмой. Но ведьмы занимаются колдовским ремеслом по собственной воле. Мои видения приходят ко мне непрошеными, я не властна над ними. Ох, что-то я заболталась! Говорю Уиллоуби и Теболду, как увеличилось с годами состояние Болейнов и как они выбились наверх, наращивая богатства благодаря удачным бракам, а также уму и оборотистости. Много раз семья демонстрировала непоколебимую верность короне. Моего Уильяма посвятил в рыцари король Ричард III, хотя после битвы при Босуорте он благоразумно присягнул на верность новому королю, Генриху VII, и никогда не оглядывался назад. Вскоре мы уже делили время между Бликлинг-холлом в Норфолке и замком Хивер, чтобы Уильям, когда нужно, мог находиться поближе ко двору. Новый король выказал ему свое доверие тем, что назначил ответственным за поддержание мира, доставку заключенных на суд и сигнальные башни, огни которых оповещают о приближении врагов. Уильям в придачу к этому стал судьей суда Казначейства. Как же я им гордилась! Большую часть времени мы проводили в Бликлинг-холле, прекрасном усадебном доме из кирпича с двускатной крышей, окруженном рвом и живой изгородью из тиса. Уильям также владел особняками в Малбертоне, неподалеку от Нориджа, и в самом Норидже, на реке Венсум; последний был очень удобен для приема наших многочисленных городских друзей. Мой супруг был хозяином большого количества поместий в Норфолке и Кенте, что приносило ему существенный доход. Жизнь шла хорошо, в достатке и с удобствами. В те годы мы благоденствовали, любили друг друга, у нас рождались дети. Восемь из десяти пережили ранние годы, но и теперь у меня комок встает в горле при воспоминании о двух маленьких восковых тельцах с застывшими лицами, которые лежат в гробах, освещенные светом свечей, и могилках в церкви Бликлинга. Часть моего сердца лежит там с ними. А так, разбитое навсегда, оно осталось в соборе Нориджа, где тридцать четыре года назад обрел свой последний приют мой дорогой супруг. Недолгая болезнь, которую никто не посчитал опасной, – и его не стало. Томас унаследовал все, к своему глубочайшему удовлетворению. Омертвелую от горя, меня вместе с внуками и со всеми вещами, упакованными и нагруженными на повозки, отвезли на юг, в Хивер, к нему и Элизабет. Томас заявил, что Джеймс может получить Бликлинг, так как ему самому отныне важно находиться поближе ко двору. Продвижение по службе – вот его бог, не припомню случая, когда он брался бы за что-то без личного интереса. Именно поэтому Томас завидовал двум сотням марок в год, которые оставил мне его отец. Это разъедало ему душу многие годы. Он был еще больше обескуражен, когда десять лет спустя, к моему величайшему огорчению, умер мой отец, оставив мне половину своих богатств и обширной собственности: тридцать шесть маноров и два больших дома в Эссексе – Рочфорд-холл и Нью-Холл. Томас от своего деда получил лишь охотничий рог из слоновой кости и золота, который хранился в семье много поколений. Мое наследство по-настоящему разъярило его, ведь, будучи вдовой, я имела право поступать с ним, как мне заблагорассудится. Но Томас запугивал меня и принуждал отдать все ему в управление, утверждая, что это сослужит добрую службу в его притязаниях на графство Ормонд. Много лет этот вопрос не давал Томасу покоя! Я хотела, чтобы он получил желаемое, потому и позволила ему взять дела в свои руки. Он тут же продал Нью-Холл королю, а тот превратил его в великолепный дворец. Признаюсь, это меня расстроило, и тем не менее я считала, что жертва в конце концов оправдает себя. Однако Ормонд забрал себе кузен моего отца, Пирс Батлер, у него даже хватило наглости принять титул. Томас был уверен, что ему удастся отнять графство у Пирса. Дело тянулось семь лет, но в результате он, конечно, одержал победу. И все благодаря ей . Объятый страстью, король даровал Томасу графства Ормонд и Уилтшир. Но я опять отвлеклась, еще недосказав свою первую историю. К несчастью, как-то раз я, не подумав, упомянула о том, что мне привиделась юная Анна с занесенным над ее головой мечом. И мой сын, мой родной сын, использовал это в качестве предлога, чтобы лишить меня доходов – с помощью своего адвоката объявил безумной и неспособной справляться со своими делами. Так он разжирел на моем богатстве. – Вы не упомянули свою внучку, – заново наполняя кубок, осмеливается заметить сэр Томас. – Мэри? – спрашиваю я, хотя догадываюсь, что он имеет в виду не ее. – Она глупая девчонка. Что удумала – выскочить замуж за этого олуха без клочка земли Стаффорда, да еще по любви! – Но разве вы сами, ваша светлость, не по любви вышли замуж? – Нет, меня выдали по сговору ради выгод, как и следует делать. Любовь приходит позже, и мне повезло, но глупы те, кто женится по любви. Именно любовь низвела эту семью до такого положения. Обе мои внучки пострадали из-за любви. Посмотрите на Мэри, она изгнана из двора и прозябает в Кале со своим дурнем-мужем. И вспомните Анну… Наступила неловкая тишина. Никто не осмеливался говорить о ней в эти дни, чтобы не сболтнуть лишнего. Не стоило произносить вслух слова, которые могли истолковать предвзято, это было опасно. – Дурное дело, – изрекает после долгой паузы сэр Томас. – Из-за него мы, Болейны, потеряли Хивер, – шумно вздыхая, говорю я и бессознательно мну в пальцах край скатерти. – Знаете, она была столько же дочерью своей матери, сколько и отца, а мать ее та еще штучка, даром что Говард и правнучка герцога Норфолка. Но это был великолепный брак, Томасу повезло. Если бы ее отец не сражался за Ричарда Третьего при Босуорте и не попал из-за этого в тяжелое положение, он и не взглянул бы на моего сына как на возможного супруга для своей дочери. Но он это сделал, и мы все обрадовались. Я съедаю ложку силлабаба [15] . – Только позже я поняла, что Элизабет наставляет моему сыну рога. – Я знала, что происходит у нее с управляющим, пока Томас при дворе. – Как могла благородная дама пасть так низко! Мужчины смотрят на меня с интересом. – Ходили слухи, – говорит Уиллоуби. – Особенно после того, как господин Скелтон написал стихотворение, сравнив ее с Крессидой! – отвечаю я. – Томас был в ярости, но Элизабет тогда его мало интересовала, и он довольствовался тем, что оставил ее предаваться блуду. Гордость его пострадала, было стыдно, что люди знают. К счастью, дети уже подрастали. Сомнений в том, кто их отец, не возникало. И Анна была дочерью Элизабет, так же как Мэри, и до кончиков ногтей – своего отца; Мэри же не унаследовала ни крупицы его амбициозности. – Значит, вы принимаете виновность Анны, – произносит Уиллоуби. – Это я не стану комментировать! – заявляю я и отправляюсь спать, желая им обоим спокойной ночи. Утром я чувствую себя в силах совершить небольшую прогулку. Хивер славен садами и расположен среди холмистых просторов Кента. Только меня всюду поджидают напоминания о тех, кто теперь уже в мире ином. Я вижу своих детей, играющих на траве; у подъемного моста стоит Томас, встречает короля. Анна украдкой выглядывает в окно – она хорошо знает, как играть с Генрихом и вить из него веревки, а Элизабет несет корзинку со своими любимыми цветами. Трудно поверить, что никого из них уже нет, а я, которой по законам природы положено было умереть первой, все еще здесь. Знаю, о Томасе говорят, мол, он причастен к гибели своих детей. Одному Богу известно, чего ему это стоило – быть среди их судей и объявить обоих виновными в самых отвратительных преступлениях. Но Элизабет болела; он должен был думать о ней. У него действительно не осталось выбора. Откажись он, и его могли уничтожить вместе с Анной и Джорджем, что тогда стало бы с Элизабет? Домой Томас вернулся сломленным человеком. Они оба были разбиты, парализованы горем и ужасом. Я помню, как Элизабет сидела в кресле и раскачивалась взад-вперед, полубезумная, и как она истерически разрыдалась, когда пришло известие об исполнении страшного приговора. Томас не произнес ни слова протеста или сожаления, но, стоило взглянуть на него, и становилось ясно, что он глубоко страдает. Оба они с тех пор изменились безвозвратно – и он, и она. Я не сомневаюсь, что эта трагедия приблизила смерть Элизабет. Не прошло и двух лет, в продолжение которых печали и болезнь разрушили ее саму и последние остатки ее брака, как она умерла в Лондоне. Томас совладал с собой и некоторое время держался. Пост лорда – хранителя личной печати он уступил Кромвелю, но умудрился отстоять место в Королевском совете. Приятно было видеть, что амбиции снова проявляются в нем. Он был решительно намерен вернуться в фавор к королю, и это оказалось нетрудно, так как, я думаю, король искренне любил его и считал полезным. Томас скрепя сердце улыбался и вел себя вежливо с этой маленькой бледной сучкой, которая украла у Анны мужа и корону. Он даже присутствовал на крещении принца, которого ей удалось выносить. Все сложилось бы иначе, если бы сына королю родила Анна. Тогда ее никто и пальцем бы не тронул. Но именно в этом критически важном деле она не преуспела, потому и была повержена. Я не сомневаюсь, что дело против нее состряпали. Внучка, которую я знала, совершала ошибки, но она не была таким чудовищем, как и Джордж. О них наговорили такого, чему не поверит ни один человек в здравом уме. Но тут я должна остановиться, а то начну прокручивать все это в голове без остановки и мучить себя мыслями о том, что ей пришлось пережить, кровинушке моей. Ее даже не похоронили как полагается. Этого я им не прощу, как не прощу короля за то, что женился снова всего-то через одиннадцать дней после ее смерти. И нет прощения мерзопакостной жене Джорджа, ведь это она объявила, что он и Анна совершили инцест. От одного этого слова у меня горечь на языке. Томас не стал ничего для нее делать, когда эта стерва овдовела и осталась нищей, и кто бы его обвинил? Мне не забыть, как он взорвался от ярости, узнав о просьбе короля обеспечить ее, – даже проткнул пером бумагу, пока писал Кромвелю с просьбой передать королю, что сделает это лишь для того, чтобы доставить удовольствие его величеству. Однако Томас позаботился, чтобы эта грязная потаскуха (а она такой и была) не наложила руки на вдовью долю, выделенную ей при вступлении в брак. Я прослежу, чтобы и пока я жива, она ее не получила! Мне гложет сердце то, что ее снова пригласили ко двору служить этой девке Сеймур – без сомнения, в награду за содействие в свержении королевы и расправе над собственным мужем. Я медленно бреду к замку. Солнце скрылось, и мне холодно. Вспоминаю, каким цепким был Томас. Он сохранил дружеские отношения с Кромвелем и другими влиятельными людьми, вскоре его уже снова хорошо принимали при дворе. Ходили даже слухи, что он женится на племяннице короля, леди Маргарет Дуглас. Это стало бы величайшей честью и вознесло бы его к еще более высокому положению, чем то, которое он занимал прежде. Но он заболел. Хотя Томас был моим сыном, я никогда не любила его. Все же он умер как добрый христианин. Джордж был мертв, так что мужских наследников не осталось, и в конце концов – вот досада! – графство Ормонд получил Пирс Батлер. Его победа удручает меня, хотя мне пора уже быть выше таких вещей, раз меня саму смерть подкарауливает за углом. Однако кровь, моя благородная кровь взывает к возмездию. Жаль, но Господь, похоже, глух к моим мольбам. За долгие годы у меня случались и другие видения, но я никому о них не говорила. Я видела, как мой внук Джордж делал со своей женой нечто настолько отвратительное, что мне даже думать об этом невмочь. Но в последнее время меня все чаще донимает другая картина. Я вижу молодую женщину с рыжими волосами, в короне и удивляюсь: кто бы это мог быть? Точно не моя Елизавета – внучка, которую я ни разу не видела. Разве могут короновать незаконнорожденную? Надеюсь, Генрих будет ей хорошим отцом и проследит, чтобы о девочке заботились как должно. После столь трагической утраты матери ей, бедняжке, нужна стабильность. Мне бы хотелось видеть внучку и быть ей настоящей бабушкой. Но она слишком далеко от меня. С Анной я ни разу не встречалась, после того как она вышла за короля. Меня оставили здесь, в Хивере, а почти все остальные обосновались при дворе и купались в лучах ее славы. Только Мэри была тут – Мэри, которой полагалось не показываться на виду и держаться как можно дальше. И я понимала почему. Прежде чем король до одержимости влюбился в Анну, Мэри родила ему ребенка, которого выдали за дочь ее первого мужа. Он был человек сговорчивый, таких еще поискать. Стоит только взглянуть на Кэтрин, чтобы понять, кто ее отец. Но не только рождение бастарда стало причиной удаления Мэри от двора, важнее было то, что она – живое напоминание о незаконности брака Анны. Для Генриха женитьба на ней была невозможна. Существование Кэтрин делало их союз кровосмесительным. Все это понимали, хотя никто и словом не обмолвился. Я подозреваю, именно поэтому король лишил прав наследства Елизавету. Неудивительно, что Анна разгневалась, когда Мэри тайно вышла за Уильяма Стаффорда, явилась ко двору на сносях и привлекла к себе всеобщее внимание, чего Анна совсем не желала – ей хотелось держать сестру где-нибудь на задворках! Помню, как Мэри вернулась сюда, заливаясь слезами. – Мне запретили бывать при дворе, миледи! – прокричала она мне, вихрем носясь по дому и собирая свои вещи. – Отец говорит, нам нельзя оставаться здесь, поэтому мы уезжаем к родным Уильяма. Сам Уильям молча стоял и смотрел на все это с неловким видом. Они уехали, а позже, как я узнала, перебрались в Кале, где Уильям служил солдатом в местном гарнизоне. Вот и хорошо. Будучи за границей, Мэри не пришлось переживать скандал и подвергаться опасностям в связи с падением Анны. Горько мне лишь оттого, что Мэри с Анной так и не примирились. Теперь у меня осталась только Мэри, моя глупая, милая внученька. Она и двое ее детей, Гарри и Кейт. Я сильно скучаю по ним все последние четыре года. Но теперь опасность вызвать неудовольствие короля Мэри больше не угрожает, и она может вернуться, когда захочет. Я состарилась, и месяцы летят так быстро. Кажется, не успеют слуги снять рождественские зеленые украшения или то, что нынче выдают за них, как уже снова их развешивают. Приближается очередное Рождество, и Мэри возвращается домой. Какая радость – встречать маленькую кавалькаду, с топотом въезжающую на двор. Еще больше я радуюсь при виде этого дурня Стаффорда, его широченной улыбки и разболтанной, худой и длинной фигуры. – Миледи! – восклицает Мэри и бросается мне в объятия. Дети скачут вокруг нее, радуясь, что приехали домой. Я обнимаю и целую их, чувствуя, как жизнь снова просачивается в мои старые члены. Теперь слуги больше не посмеют меня тиранить! Мэри с удивлением озирается. – Я и забыла, как прекрасен Хивер, – выдыхает она; тень накрывает ее милое лицо. – Так странно и пусто здесь теперь, когда все умерли – отец, мать, Джордж… и Анна. Я чувствую себя сиротой! На глазах у нее блестят слезы. – У вас есть я, дитя, – утешаю ее. – Спасибо за это доброму Господу, – отвечает Мэри, берет меня за руку и ведет в холл при входе. Они вернулись в Англию в свите новой королевы, еще одной Анны. – Какова она? – спрашиваю я вечером за ужином, пока мы таскаем с блюд куски молочного поросенка и селедку. Мэри отвечает не сразу. – Очень приятная как будто, но… совсем не похожа на других жен короля. Она не красавица. – Осмелюсь заметить, он, видимо, знал, что делал, когда остановился на ней, – вступает в разговор Стаффорд. – Но это странный выбор. – Кому дано постичь разум короля? – спрашиваю я. – Да уж, – прочувствованно говорит Мэри. Я замечаю, как Стаффорд морщится. – Уиллу предстоит ехать ко двору, – поясняет Мэри. – Он будет служить его милости в качестве джентльмена-пенсионера, нести стражу в присутственном зале. Таких служителей всего пятьдесят человек, и, когда освобождается место, на него много претендентов. Но Уиллу дал рекомендацию сэр Энтони Браун, мы познакомились с ним в Кале. – Вы счастливчик, Уилл, – говорю я зятю и замечаю, что невольно проникаюсь к нему симпатией: он добродушен, непосредствен и явно обожает Мэри. – Вы поедете с ним? – интересуюсь я. – Думаю, нет. Мне там теперь делать нечего. Кроме того, нужно заняться наследством. Мне понадобится хороший адвокат. – Она хмурится. – Я удивлена, но рада, что вы все еще в Хивере, миледи. – Буду жить здесь до смерти, – отвечаю я. – Король позволил. – Тогда, даст Бог, вы проведете здесь еще много лет! – улыбается внучка. Утром я иду в церковь Хивера, опираясь на руку Мэри. Некоторое время мы стоим у могилы Томаса, смотрим на изящную памятную табличку, где он изображен в регалиях ордена Подвязки. По велению короля здесь служат по нем заупокойные мессы. – Мне хотелось бы всплакнуть, поминая его, но он был суровым отцом, – шепчет Мэри. – Недобрым, – добавляю я. – Анна была его любимицей. Я всегда это знала. – Он и не пытался этого скрывать, – резко замечаю я. – Тем не менее я помолюсь за него, – бормочет Мэри и преклоняет колени на каменных плитах пола. Рождество наступило и минуло – самое веселое для меня за долгие годы. Уилл отправился ко двору с Кэтрин, она будет служить новой королеве. Протестующий Гарри вернулся к занятиям с учителями, а Мэри пытается разобраться в завещании отца. Ничего не ясно, и, похоже, ей предстоит долгая война в суде за наследство. А я – я прикована к постели. Старые ноги в конце концов отказались служить мне. И вот я лежу здесь, а Мэри неизменно сидит рядом, пока я дожидаюсь, когда смерть пожнет мою душу. Мне нужно радоваться, что я оставляю этот мир. В грядущем меня ждут Уильям, Анна и все, кто ушел раньше. Видения теперь приходят чаще. Моим глазам предстает Хивер, но какой-то незнакомый. Замок обветшал и превратился в руины. На месте садов пасутся овцы. Потом – может быть, мне это снится – я вижу усатого человека в странном темном одеянии, с дерзким взглядом, очень прямой осанкой и отточенными манерами. Затем вид замка меняется, на этот раз его окружает толпа людей, стремящихся попасть внутрь, и сады снова становятся садами, но выглядят совсем по-другому, краше прежнего; и среди них появляется озеро, которого у нас не было. Во сне я перемещаюсь по двору, замечаю, что окна со средниками заменили. Кухня превратилась в красивый холл, глубокий колодец скрыт под деревянным полом. Повсюду изобилие прекрасного резного дерева, на стенах портреты. Я узнаю короля, Анну и Мэри по бокам от камина. В нашем главном холле в огромном очаге трещит огонь, стены украшены шпалерами. Столы стоят бок о бок, накрытые словно для роскошного банкета, но помоста нет, и нет на нем стола для нас, высоких особ. На стене висит небольшая картина с изображением этого холла таким, каким я его знала. Очень странно! Кабинет управляющего, где Элизабет устраивала свои не такие уж тайные свидания, стал библиотекой. Длинная галерея Томаса отделана новыми деревянными панелями; неподвижные фигуры в натуральную величину разыгрывают какую-то живую картину. – Миледи! Проснитесь. Я принесла вам суп. – Мэри нежно трясет меня за плечо. Но меня нет. Какое мне дело до супа, когда я могу летать на крыльях по великолепным садам Хивера? Дальше, дальше улетаю я, мой дух устремляется на север, к Нориджу, к сияющим, простертым мне навстречу рукам Уильяма, моего дорогого, любимого. Самая несчастная леди в христианском мире О, как оплакивали смерть моей дорогой мачехи! Даже по прошествии двадцати лет я все еще ощущаю отзвуки этой утраты. Хотя я сама и многие, знавшие ее, были потрясены душераздирающим зрелищем тела, безжизненно лежащего на постели после завершения борьбы за жизнь, никто не переживал гибель королевы так тяжело, как мой отец-король. Никогда я не видела, чтобы что-нибудь оказывало на него такое сильное воздействие. Как только королева испустила последний вздох, он, шатаясь, вышел из ее комнаты – по его лицу ручьями лились слезы – и удалился в свои покои, отказываясь допускать к себе кого бы то ни было. Отец не выносил никаких упоминаний о смерти, так что я не удивилась, узнав, что на следующее утро он спозаранку уехал в Виндзор. Воображаю, как невыносимо ему было оставаться в доме, где лежал хладный труп женщины, которую он любил. Замкнувшись в своем горе, он предоставил нам разбираться с тягостными последствиями. Милорд Норфолк должен был заняться приготовлениями к похоронам, получив распоряжения обставить все с величайшей пышностью. Исполнять роль главной плакальщицы выпало мне – той, для кого королева Джейн сделала больше, чем все прочие. Ей не удалось бы заменить мою дорогую, праведную мать, как никому вообще, но она постаралась вернуть мне привязанность отца, и за это я всегда буду ей благодарна. Мы, дамы, любившие королеву, по очереди совершали бдение у ее тела. Она выглядела такой спокойной, будто спала, но, прикоснувшись к ее руке, я ощутила холод, и по прошествии нескольких часов лицо королевы приобрело сизовато-серый оттенок. В то утро явились восковщики и поработали над ней. Когда мы вернулись, облаченные в траурные одежды, которые для нас спешно изготовили, она лежала на одре, накрытая дорогим покровом из золотой парчи; в одеянии из тонкой золотистой материи и некоторых своих украшениях; с короной на голове. Распущенные волосы напоминали накидку из светлого золота, лицо ее было подкрашено для придания сходства с живым, а в комнате стоял сильный запах трав и специй. Мы следовали за траурными носилками, пока их торжественно несли в присутственный зал, где тело королевы находилось следующую неделю. Вокруг него зажгли длинные тонкие свечи, а сбоку установили накрытый черной тканью алтарь с украшенным драгоценными камнями распятием, святыми образами и золотыми кадилами. Мессы о душе королевы служили день и ночь, а мы, дамы, совершали бдение и следили за тем, чтобы рядом с телом всегда кто-то был. Служители королевского гардероба выдали нам белые платки, чтобы накрыть ими головы и плечи в знак того, что наша добрая госпожа умерла в родах. Мы стояли на коленях в продолжение всех служб и месс, причитали и плакали, а я при этом пыталась забыть о мучительной зубной боли и ломоте в коленях. У меня было время оплакивать свою утрату и размышлять об ударах судьбы. Детство мое было таким счастливым. Меня, единственную выжившую из шести детей, родители очень любили и баловали, а я их обоих обожала; мне прививали хорошие манеры, благопристойность, учили и дарили радость – до тех пор, пока мой отец не увлекся Анной Болейн. Как же я ненавидела ее, источник всех горестей моей матери и моих. В те ужасные годы я едва могла себя заставить произнести ее имя и никогда, ни за что не признала бы ее королевой. Как я могла, когда моя мать была истиной, законной супругой моего отца? Но того охватило временное помешательство, так он трепетал перед своей чаровницей, и мы с матерью терпели унижение за унижением. Четыре долгих, страшных года изгнания из двора нас держали вдали друг от друга, и я часто болела. Объявленную бастардом, к моему ужасу и стыду, меня принудили служить сводной сестре Елизавете, которую я никогда не называла принцессой, что еще больше злило Анну Болейн. Вопреки всему я полюбила малышку, ведь свои дети, которых я могла бы лелеять, у меня едва ли появятся. Какой принц захочет взять в жены меня, лишенную прав наследования и униженную? А я не приму мужчину более низкого статуса, сколько бы леди Анна ни угрожала, что выдаст меня за какого-нибудь проходимца. Хотя с нее станется, она может и добиться своего! Когда моя мать тяжело заболела, я отчаянно хотела ее увидеть. Она умерла, и тогда будто солнце зашло над миром – я блуждала в черной пустоте своего горя. А потом вскрылось коварство Анны Болейн: благодаря удару Провидения и проницательности лорда Кромвеля все узнали, как она изменяла моему отцу с целой чередой любовников и замышляла убить его. Она заплатила за это своей головой. Мать моя, казалось, была отомщена, хотя от пятна незаконнорожденности это меня не избавило. В результате мы с Елизаветой обе стали бастардами, и я старалась как могла заменить ей потерянную мать, хотя мне до сих пор не верится, что она действительно моя сестра. Она вылитый Марк Смитон, красавчик-музыкант, который признался в адюльтере с этой шлюхой Болейн. Леди Анна в конце концов раскаялась в своей жестокости ко мне. Она встала на колени перед моей подругой, леди Кингстон, женой констебля Тауэра, и просила ее вымолить у меня прощение. Леди Кингстон передала мне ее послание слово в слово, тоже опустившись передо мной на колени, но я не знала, как к этому отнестись. Иисус призывал нас прощать семьдесят раз по семь, но мне пришлось бороться с собой. Как можно простить человека, который разрушил твою жизнь и украл у тебя будущее? Мы по очереди отдыхали от бдения у смертного одра королевы. Я не переставала думать о бедном малыше, оставшемся без матери, и, как только освобождалась ненадолго, спешила в его детскую удостовериться, что с ним все благополучно, и полюбоваться, как он лежит в колыбели, уютно спеленутый, и тихо посапывает во сне. А мысли мои были об одном: какое горе, что он никогда не узнает своей матери. Однажды вечером я вышла из присутственного зала, качаясь от усталости, и увидела, что меня поджидает какой-то человек. Это был лорд Кромвель, он оказался мне нежданным другом в моих горестях. Я никогда ему не доверяла, но в последний год, когда король, отец мой, потребовал, чтобы я подписала это ужасное заявление и подтвердила, что брак моей любимой матери кровосмесительный и противен закону, а я в ужасе отшатнулась, лорд Кромвель дал мне мудрый совет и попытался защитить от отцовского гнева. Это был суровый урок прагматизма, мне и теперь еще невыносимо вспоминать о том, что я в конце концов поставила свою подпись; не думаю, что я когда-нибудь смогу простить себя за это. Но я понимаю: отец хотел обеспечить неоспоримое право на наследование престола для своих детей от королевы Джейн. Кромвель выглядел встревоженным. – Мадам, я беспокоюсь за короля, – доверительно произнес он, понизив голос. – Я слышал, он затворился ото всех и ни с кем не общается. Епископ Танстолл пытался ободрить его, но тщетно. Он очень тяжело переживает утрату. – Это неудивительно, – отозвалась я, чувствуя, как слезы вновь подкатывают к глазам. – Мы все горюем по королеве. Это большая трагедия. – Всемогущий Господь забрал к себе самую благословенную и добродетельную леди, – сказал, присоединяясь к нам, архиепископ Кранмер. – Но подумайте о том, что он дал нам в утешение – нашего благороднейшего принца, предначертав вашему высочеству быть ему матерью. Бог даровал нам эту благонравную леди, и Бог забрал ее, как ему было угодно. Я не нуждалась в утешениях Кранмера. С чего бы мне? Именно он расторг брак моей матери, и за это я никогда больше не смогу ни любить его, ни одобрять его действий. (В конце концов я воздала по заслугам этому величайшему из еретиков.) – Может быть, пока лучше оставить его милость короля в покое, – сказала я лорду Кромвелю. – А может быть, и нет. – Кромвель печально глянул на меня. – Некоторые из его советников считают, что для пользы государства нужно побудить короля жениться снова. После стольких лет ожидания у него наконец появился сын, но принц еще младенец, и в любой момент его может поразить какая-нибудь детская болезнь. Я была потрясена. – Ведь королеву еще не похоронили! Ради приличия, милорд, оставьте это пока. – Некоторые считают, что дело срочное, миледи. На этом наша беседа закончилась, и я, качая головой, пошла спать. Однако через несколько дней Кромвель опять поджидал меня, когда я вышла из присутственного зала, чтобы найти где-нибудь гвоздики для облегчения усилившейся зубной боли. – Я получил весть из Виндзора, – сказал он. – Король уже относится к утрате более спокойно. Его посетила депутация лордов, они высказали ему свои тревоги. Он, разумеется, мало расположен к новой женитьбе, но настроился беспристрастно отнестись к тому, что его советники сочтут наилучшим. Теплая забота о своих подданных взяла верх над печальным расположением духа. – Прошу, не вовлекайте его в четвертый брак слишком поспешно, – строго сказала я. – Вашей светлости известен случай, когда король делал что-либо вопреки своему желанию? – с кривой усмешкой спросил Кромвель. – Из милосердия молитесь за душу королевы! – провозгласил ланкастерский герольд, когда двор в полном молчании собрался, чтобы оказать последние почести умершей. Прошла неделя, и плакальщицы испытали облегчение, когда начался погребальный обряд, потому что все пряности в мире не могли бы скрыть дурной запах, исходивший от тела. Мы с радостью смотрели, как его кладут в гроб и переносят на помост под балдахином, установленный в Королевской церкви, где нам предстояло нести бдение в течение следующей недели. Я сделала, что могла. Заплатила за мессы, которые будут служить за упокой души Джейн, взяла на себя руководство ее двором, который вскоре распустят. По желанию королевы раздала ее украшения тем, кого она почтила упоминанием в своем завещании, а остальное – драгоценности королевы, те самые, которые моя дорогая матушка была вынуждена отдать этой ведьме Болейн, – возвратила хранителю сокровищницы. Хорошо, что правила этикета не позволяют королевским особам присутствовать на похоронах своих супругов, потому как я сомневаюсь, что мой отец с достоинством выдержал бы это испытание. Лорд Кромвель сказал мне, что король в добром здравии и весел, насколько это возможно для вдовца. Вероятно, это мало значило, но по крайней мере он снова занялся делами государства. Последовали обильные излияния народной скорби. По приказу лорд-мэра в Лондонском Сити пропели двенадцать тысяч месс о душе королевы; торжественная служба прошла в соборе Святого Павла. В тот день гроб с телом моей приемной матери церемониально перевезли в Виндзор, где и похоронили, как пожелал отец. Верхом на кобыле, покрытой черной бархатной попоной, я ехала за катафалком, который тянули шесть коней, задрапированных таким же образом. На гробе лежала деревянная фигура королевы в парадной одежде, с фальшивыми распущенными волосами под золотой короной, в правой руке золотой скипетр, на пальцах перстни с драгоценными камнями, на шее – дорогое ожерелье. Позади меня ехали верхом двадцать девять плакальщиц, по одной на каждый год жизни королевы, а следом за ними шествовали двести бедняков, все с эмблемами Джейн на одежде и горящими факелами в руках. В Колнбруке, Итоне и Виндзоре эти бедняки выходили вперед и выстраивались вдоль улиц. За их спинами стояли толпы скорбящего народа, мужчины – с шапками в руках, и молча следили, как мимо двигается процессия. Таким манером мы добрались до ступеней церкви Святого Георгия на территории Виндзорского замка, где нас встречали настоятель собора и клир. Гроб приняли на плечи шестеро носильщиков и понесли в церковь, священнослужители направились следом за ними. Там в алтарной части их ждал архиепископ Кранмер, он руководил молитвой паствы, после чего тело торжественно возложили на главный алтарь. Я оставалась при гробе всю ночь и охраняла его, ощущая свою печаль, как тяжкую ношу. Без мачехи мир казался мне пустым, и я не представляла, что будет дальше. На следующий день пропели мессы и отслужили панихиды, мы накрыли гроб бархатным покровом. Поверх него возложили фигуру королевы. И назавтра мою приемную мать наконец упокоили со всей помпой и великолепием, какие только можно себе вообразить. Ее братья выглядели совершенно убитыми, и неудивительно, ведь сестра была источником их успехов по службе и процветания. Однако не приходилось сомневаться в том, что они, как дядья принца, и впредь не утратят своего огромного влияния. Эта перспектива меня немало обеспокоила, ведь если Джейн была верной католичкой, то Эдвард и Томас Сеймуры держались радикальных религиозных взглядов, это все знали. Я со слезами следила, как гроб опускали в склеп посреди хоров, перед главным алтарем. Служители двора королевы преломили свои жезлы, символически изображая окончание службы и прекращение долга верности. Все это было так окончательно, безвозвратно, непоправимо. Говорили, что в тот день колокола лондонских церквей звонили шесть часов кряду, в каждой приходской церкви отслужили мессы и панихиды. Джейн пробыла нашей королевой так недолго – всего семнадцать месяцев, но люди приняли ее в свои сердца, как и мою благочестивую матушку. Джейн подарила Англии принца (чего моя несчастная мать сделать не сумела), за что все мы от души благодарили новопреставленную, так как это устраняло угрозу гражданской войны. А я была благодарна ей за другое, в особенности за попытку остановить нечестивое закрытие монастырей, пусть ей это и не удалось. Я слышала, мой отец был очень резок с ней. Это вполне возможно, но он любил ее, я уверена, по-настоящему, более истиной любовью, чем ведьму Болейн. После похорон мой отец вышел из уединения и снова взял в руки бразды правления, но радость покинула его, и он набрал устрашающе много лишнего веса, так как печаль и больные ноги не давали ему заниматься привычными упражнениями. Он сидел один, в угрюмой задумчивости, облаченный во все черное, тогда как они с моей мачехой могли бы радоваться рождению ребенка. Двор будто накрыла пелена мрака. – Я должен жениться снова, – со вздохом проговорил отец. – У меня всего один сын, и нужно обезопасить престол, зачав других. Мы ужинали в его покое. Он послал за мной, сказав, что ему для поднятия настроения нужна женская компания. Лорд Кромвель тоже был приглашен, он живо вскинул взгляд, как только отец затронул тему брака. – Альянс с какой-нибудь иностранной державой может принести большие выгоды, сир, – сказал он. – Я еще не так стар, – отозвался отец, – мне всего сорок шесть, и, должно быть, я – самая желанная добыча в христианском мире. Я улыбнулась, задумавшись при этом, согласятся ли с ним европейские принцессы? Ведь у него за спиной две мертвые жены и два развода. – В самом деле, сир. Найдется немало дам, которые сочтут за честь получить предложение вашей руки, но я уже поразмыслил об этом деле, и проблема в том, что прямо сейчас подходящих невест совсем мало. Некоторые из них протестантской веры, другие нежелательны с политической точки зрения. – Ладно, оглядитесь вокруг, оглядитесь, – отмахнулся отец. – Я полагаюсь на ваше суждение, Пройдоха. Кромвель скривился, услышав это свое прозвище, но, вероятно, оно было менее обидным, чем «собачка короля Томас», как его называли за глаза. В ноябре я уехала домой, в Хансдон, где надеялась в тишине и покое сельской жизни утолить свои печали. Я взяла с собой Елизавету и присматривала за ней, так как леди Брайан, мою бывшую гувернантку, а потом воспитательницу Елизаветы, перевели ко двору принца. Малышку это расстроило. Думаю, разлуку с леди Брайан она перенесла более болезненно, чем утрату матери, ведь первая заботилась о ней изо дня в день, с большой любовью, но при этом строго. Однако девочка по натуре была неунывающей, сообразительной, разумной и очень самостоятельной. Я старалась ограждать Елизавету от неудобных вопросов о матери и понижении ее собственного статуса, желая утаить от нее жестокую правду. Даже если она не сестра мне по крови, я любила ее, как сестру. Мы проводили дни, наслаждаясь простыми развлечениями и вкусной едой. На столе у нас в изобилии бывали куропатки, жаворонки, фазаны, хороший сыр, вишня, яблоки, айва и груши – все это запивалось вином, а однажды даже бутылкой дорого сака [16] . Но зуб снова стал беспокоить меня, да так сильно, что в конце концов отец прислал хирурга, чтобы вытащить его. Процедура была болезненная, но настало благословенное облегчение. От печальных мыслей я отвлекалась, заказывая новую одежду: вышитые партлеты [17] , шапочки из серебра и золота, перчатки из испанской кожи и киртл из серебряной парчи, помимо прочих мелочей. Елизавете, конечно, тоже были нужны обновки, и я задала работу белошвейке, которая изготовила для девочки очень милые вещицы. Днем я музицировала на вёрджинеле, а Елизавета танцевала; по вечерам играла в карты с моими дамами. Не забывала молиться и творить добрые дела, посылала деньги просящим милостыню беднякам и заключенным в тюрьмах, а также знаки благодарности покойной королевы ее слугам. У меня появилось еще два крестника, и я была восприемницей у купелей обоих. Лучше этого для меня могло быть лишь рождение собственных детей. Поговаривали, будто отец мой ищет себе жену во Франции, дабы уравновесить возросшее могущество императора. Обидно было слышать, что он выразил нежелание брать себе жену из Испании, ведь оттуда родом моя мать. Будучи ее дочерью и наполовину испанкой, я всегда ненавидела французов. Но у короля Франциска имелись дочери на выданье, кроме того, было известно, что во Франции есть и другие высокородные прекрасные дамы. Отец мой предпочитал не раскрывать никому своих истинных намерений, и, пока он размышлял о французском альянсе, его посланники за границей получили приказ сообщить в Англию о других подходящих невестах, что весьма характерно. Слухов ходило множество, они доносились и до Хансдона, но вскоре мы узнали, что отец заинтересовался моей кузиной, юной герцогиней Миланской, племянницей императора, и хотел сделать ее нашей королевой. Мессир Шапюи, имперский посланник, писал мне регулярно и держал в курсе происходящего при дворе. Он был одним из моих самых искренних, верных друзей, и я подозреваю, хотел бы значить для меня еще больше. Тем не менее он никогда не нарушал границ приличия, так как находился на службе у моего кузена, императора Священной Римской империи Карла, и был обязан защищать мои интересы. Я нежно любила его за преданность, но он имел духовный сан, был примерно одного возраста с моим отцом и стоял гораздо ниже меня по рангу. Между нами ничего не могло быть, и все же, когда я пыталась представить себе мужа, который когда-нибудь у меня появится, мой воображаемый супруг обладал многими чертами мессира Шапюи и даже немного напоминал его внешне. Мессир Шапюи писал, что герцогине Миланской шестнадцать лет, она очень высока ростом и совершенная красавица. По общим отзывам, она отличалась мягкостью речи и нежностью лица. Как ни была она молода, а уже овдовела, ее престарелый муж умер, и она еще ходила в трауре. Очевидно, мой отец был очарован рассказами о прекрасной внешности герцогини. Без сомнения, он счел ее молодость преимуществом, предполагая, что характер невесты можно будет легко сформировать так, чтобы он ему подходил. Но потом король, всегда отличавшийся непостоянством, переменил свое мнение. Шапюи сообщил мне, что он теперь ищет себе супругу в теле, так как сам – мужчина видный. Из этого я заключила, что отец еще сильнее растолстел, это меня обеспокоило, так как набор веса не способствовал улучшению его здоровья. «Супругой в теле», которую он себе присмотрел, стала еще одна вдова, французская благородная дама по имени Мария де Гиз. Она была взрослой, разумной женщиной и, что еще важнее, родила двух сыновей. Однако, получив заранее предупреждение о том, что мой отец будет делать ей предложение, быстро вышла замуж за другого претендента на ее руку, шотландского короля. Отец пожал плечами, стряхнул с себя разочарование и отправил своего художника, мастера Гольбейна, в Брюссель рисовать портрет герцогини Миланской. Погруженный в мысли о браке, он снял траур. С момента смерти королевы Джейн прошло пять месяцев. Отец вызвал нас ко двору отпраздновать вместе с ним Пасху, и я попросила у него разрешения надеть новое платье из белой тафты с бархатной каймой, что казалось приемлемым для женщины, только что снявшей с себя черные одежды, и для светлого праздника Воскресения нашего Господа. У Елизаветы тоже было новое платье, и она радостно кружилась в нем, очень довольная собой. В четыре с половиной года девочка была мила и уверена в себе, гораздо больше, чем я в ее возрасте. Я внимательно наблюдала за ней – как бы она не оказалась слишком похожей на свою мать. Это было бы невыносимо! Состояние отца привело меня в смятение: он постарел с того момента, как мы виделись в последний раз, и постоянно мучился болью из-за язвы на ноге. Вскоре его убедили покориться и последовать совету хирургов-цирюльников, которые рекомендовали вскрыть нарыв, что облегчило страдания короля, но не исцелило его. Я знаю, его огорчала необходимость сильно урезать число столь любимых им спортивных занятий: он больше не выезжал верхом на турнирную площадку, но был вынужден сидеть и наблюдать за молодыми мужчинами, находившимися в лучшей форме и делавшими то, в чем раньше он превосходил их всех. Растущая малоподвижность способствовала тому, что он раздался вширь, а его некогда великолепные золотисто-рыжие волосы стали редеть. Однако он по-прежнему роскошно одевался, при дворе даже установилась новая мода на короткие накидки с подкладными плечами и пышные рукава. Вскоре все мужчины облачились в такие наряды, вследствие чего растущая в обхвате фигура короля больше не выделялась так сильно на фоне остальных. Из-за боли и надвигающейся немощи нрав отца стал непредсказуем. Не я одна страдала от его хлесткого языка, на бедного Кромвеля король орал каждую неделю. Из-за дверей доносились его крики, он обзывал Кромвеля подлецом, награждал и другими, еще менее лестными эпитетами, которые я стыжусь повторять. Иногда он даже давал ему крепкие затрещины. После одной из таких вспышек я видела, как Кромвель выходит из кабинета короля: волосы взъерошены, всего трясет – такого страху натерпелся, но на лице улыбка. Мы все постепенно приучались ходить на цыпочках вокруг короля из опасений задеть его раздраженную чувствительность, потому что, находясь не в духе, он мог быть опасен. Именно в такое настроение король впал, когда услышал, что старый священник моей матери, отец Форрест, по-прежнему, даже сидя в тюрьме, выступает в ее защиту, и немедленно отдал приказ отвести старика на луг Смитфилд и поджарить в цепях над огнем. Отец Форрест был милый человек, добрейшая душа, очень честный и набожный, к тому же преданно любил мою мать. Услышав о его жутких страданиях, я пришла в отчаяние. Иногда мне казалось, что мой отец – самый жестокий человек на всем белом свете. Наступило лето, и настроение у короля как будто улучшилось. Он распорядился, чтобы принца Эдуарда привезли в Хэмптон-корт, и все его дети находились в одном месте. Эдуард в сопровождении огромной свиты прибыл ко двору, разодетый в золотую парчу; его держала на руках леди Брайан. Моему маленькому брату было восемь месяцев, и он цвел здоровьем. С серьезным личиком в форме сердца, твердо смотревшими синими глазами и заостренным подбородком он походил на эльфа. Это был самый прелестный ребенок из всех, кого мне доводилось видеть. Я никогда не уставала любоваться им, с удовольствием наблюдала, как он сосет грудь своей кормилицы, матушки Джек, и как мой отец гордо носит сына на руках, показывает его придворным и подходит к окну, чтобы собравшийся внизу народ мог посмотреть на своего будущего короля. Мне нравилось возиться с Эдуардом и чувствовать его крепкое маленькое тело у себя на коленях. У принца тогда была открытая натура. Пока еретики-протестанты не взялись за него, он всегда радостно шел ко мне с серьезным и любящим выражением на лице. Когда я просила своих менестрелей играть для него, он не мог усидеть на месте и подскакивал у меня на руках, как будто хотел танцевать. Честно, я не чувствовала никакой ревности к этому ребенку, теперь стоявшему первым в числе наследников, выше меня. Я никогда не желала стать королевой Англии. Мне хотелось только выйти замуж, иметь детей и жить спокойно. Тем летом Франция и Испания подписали мирный договор, который оставил Англию в опасной изоляции. Так как отец мой порвал с папой и объявил себя верховным главой Церкви Англии, он был уязвим для враждебных действий католических правителей и тем не менее рассчитывал жениться на герцогине Миланской. Я находилась при дворе, когда доставили ее портрет – великолепный эскиз в полный рост, запечатлевший притворно застенчивую молодую женщину с загадочной улыбкой и зовущими глазами. «Скорее, дерзкую, чем застенчивую», – подумала я. Но отец был очарован и немедленно отправил в Брюссель посольство с предложением о браке. Вскоре доставили ответ герцогини. Она обеспокоена тем, что король так быстро потерял трех своих предыдущих жен: первую отравили, вторую казнили без вины, а третья умерла в родах от недостатка заботы. Будь у нее две головы, писала герцогиня, одну она предоставила бы в распоряжение его милости! Короче говоря, она отвергла моего отца. Думаю, хоть он и брызгал слюной, порицая ее наглость, втайне испытал облегчение, когда прочел слова, недвусмысленно свидетельствовавшие о развязности и неуважении к нему этой девицы. – Его милость теперь склонен принять мой совет и поискать невесту у протестантских правителей Германии, – сказал мне Кромвель, пока мы прогуливались с ним по саду, благоухавшему поздними розами. – Думаю, он охотно отбросит религиозные сомнения, если в результате заключит союз, который снова склонит баланс сил в Европе в пользу Англии. – Но… королева-протестантка? Я давно уже сокрушалась о том факте, что некоторые княжества в Германии приняли лютеранскую веру. Они были постоянной занозой в боку у императора и угрозой единству христианского мира. – Принцессы, которых я присмотрел, воспитаны матерью в строгой католической вере, – с улыбкой ответил Кромвель. – Это их брат обратился в лютеранство. Я говорю о трех детях герцога Клеве, который имеет либеральный, просвещенный подход к религии. У герцога Иоганна две незамужние дочери, Анна и Амалия. Он поспешил предложить королю руку старшей, Анны, прекрасно понимая, что для нее это будет великолепная партия. – Надеюсь, она не взбалмошная шестнадцатилетняя девчонка, как герцогиня Миланская. Я не слишком обрадовалась известию, что мой отец женится на принцессе из маленького германского княжества. О небеса, я даже не представляла, где оно находится! – Ей двадцать три, – утешил меня Кромвель. – Странно будет иметь мачеху всего на год старше меня. Кромвель сорвал розу и преподнес ее мне – неожиданно галантный жест со стороны человека, который обычно так расчетлив. – Вам, может быть, и не придется иметь такую мачеху. Переговоры займут какое-то время, и, боюсь, его королевское величество не особенно заинтересован в этом деле. Тем летом я видела ее. Королеву Джейн. В покоях, где она умерла, все оставалось на своих местах, никто там ничего не трогал, и я захотела забрать книгу, которую давала ей почитать. Поднялась по лестнице в комнаты королевы, которые изначально предназначались для моей матери, и отворила дверь. Тут пахло плесенью и запустением. Я нашла книгу и удалилась, однако, обернувшись назад на лестнице, заметила в сумеречном свете над своей головой какое-то мерцание, и – клянусь этим днем! – то была моя покойная мачеха, несшая в руке зажженную свечу и одетая в белый ночной халат, подол которого волочился по полу. Это была она, как живая, только лицо светилось. Я неотрывно смотрела на нее, слишком потрясенная, чтобы ощущать страх, а она проплыла мимо меня по лестнице и вышла во внутренний двор. Я попыталась догнать ее, но она исчезла. Долго я раздумывала над смыслом увиденного. Было ли то предостережение против предполагаемого брака отца? Мачеха моя строго держалась католической веры, ей бы не хотелось, чтобы ее место заняла королева, связанная с протестантством. Реформаторское рвение Анны Болейн ей претило. Или она пришла показать, что присматривает за мной? Поразмыслив, я предпочла последнее объяснение. Вот бы моя дорогая матушка являлась мне таким образом! Но ее благословенная душа пребывала с Господом и ангелами, она ждала меня на небесах. Позже тем же летом я отвезла Елизавету обратно в Хансдон. В отсутствие королевы двор был мужским угодьем, и отец посчитал, что нам лучше уехать, сославшись на пользу сельского воздуха для здоровья. Леди Брайан регулярно писала мне и сообщала, что принц быстро растет. Он научился стоять, и у него выросло четыре зуба еще до первого дня рождения. Прочтя это, я с печалью вспомнила королеву Джейн и представила, как она радовалась бы и гордилась своим сыном. Когда Эдуарда отлучили от груди, матушка Джек была отпущена, а на ее место заступила миссис Сибил Пенне, которая была назначена главной няней принца под началом леди Брайан. Все это мало меня волновало, к тому моменту моим умом завладели другие проблемы. Темные дела творились, я сильно переживала за свою любимую наставницу, леди Солсбери. Она была из старого королевского рода Плантагенетов и крепко дружила с моей матерью, а когда я была мала, они обе мечтали, что я выйду замуж за сына леди Солсбери, Реджинальда; мне и сейчас эта идея кажется превосходной. Но отец мой ее не принял. Он не доверял своим родичам Плантагенетам – боялся, что они устроят заговор с целью захватить трон. Не желал понять, что, выдав меня замуж за человека из старого королевского дома, который был низвергнут при основании его собственной династии, когда мой дед, король Генрих VII, одержал победу в битве при Босуорте, он объединил бы две королевские линии. Потому Реджинальд вступил на церковное поприще, теперь уже был кардиналом, и, к несчастью для меня, врагом моего отца, а я оставалась всего лишь леди Марией, самой несчастной дамой во всем христианском мире. Леди Солсбери я обожала. Когда стало ясно, что брата у меня не появится, как единственную наследницу своего отца, меня отправили в замок Ладлоу учиться быть принцессой Уэльской. Леди Солсбери поехала со мной и отвечала за мой двор, облегчала мне разлуку с матерью и следила, чтобы я была всем довольна, здорова и занята уроками. Несмотря ни на что, те два года в Ладлоу стали для меня счастливыми. Потом, в одиннадцать лет, я вернулась ко двору и обнаружила щеголяющую там Анну Болейн. Леди Солсбери Анну невзлюбила, не одобряла ее, а потому была уволена. Ее место заняла тетка Болейн, которой племянница велела бить меня, потому что я была «проклятым ублюдком». Однако та обращалась со мной хорошо, насколько это было возможно, скрывая симпатию ко мне под резкостью манер и грубостью речи, и защищала меня от худших проявлений мстительности своей племянницы. Как же я скучала по леди Солсбери в те годы, лишенная общества матери. И как без ума радовалась, когда с приходом королевы Джейн мою наставницу снова позвали ко двору. На сердце потеплело, едва я услышала приветственные возгласы встречавших ее людей и снова очутилась в ее любящих объятиях. Но вот теперь измена запятнала семью Поул, и моя любимая леди Солсбери оказалась в опасности. Два года назад, находясь в Италии, кардинал Поул написал трактат, в котором осуждал брак моего отца с Анной Болейн, причем в весьма оскорбительных выражениях. Ему повезло, что он тогда пребывал в Риме, вне досягаемости для короля. Если бы отец мог арестовать Реджинальда, он точно лишил бы его головы, потому как не питал ни малейшего уважения к кардиналам, что показала казнь почтенного кардинала Фишера. Он и уважаемый сэр Томас Мор оказались в числе тех немногих, кто поддержал законность брака моей матери. Именно поэтому их постигла смерть. Прочтя трактат Реджинальда, мой отец вскипел от ярости. Узнав об этом, я забеспокоилась, особенно когда Шапюи сообщил, что леди Солсбери почувствовала необходимость обособиться от своего любимого сына и написала суровое письмо, в котором порицала его изменнические взгляды. Мой отец не принадлежал к числу людей, способных прощать и забывать. До одержимости подозрительный к своим родственникам Плантагенетам, он убедил себя в том, что Поулы – свора предателей. За ними явно следили, и в августе меня потрясло известие о том, что младший брат Реджинальда, Джеффри, заключен в Тауэр за сообщничество. Еще сильнее я ужаснулась, когда в декабре самый старший из братьев Поул, лорд Монтегю, и один из их кузенов, маркиз Эксетер, были казнены за то, что составили заговор с целью убить короля. Невероятно, чтобы маркиз, добрый и честный, человек принципов, который поддерживал мою мать и королеву Джейн, мог быть виновен в таком страшном преступлении. На самом деле я этому не поверила. Я даже думать не могла о том, как моя дорогая леди Солсбери переносит потерю сыновей – один мертв, другой в тюрьме, третий в изгнании. Должно быть, она жутко горевала, ведь дети были для нее всем. Я молилась за них и за сыновей казненных лордов, двух маленьких мальчиков, которые томились в Тауэре вместе с другими родственниками без надежды выйти на свободу, если принять во внимание нрав моего отца. Казалось, он вознамерился изничтожить или устранить всех остававшихся в живых членов дома Плантагенетов. Близилось Рождество 1538 года, но приготовления к нему меня не радовали. Грустно размышляя о недавних печальных событиях, я помогала Елизавете шить батистовую сорочку в подарок Эдуарду к Новому году. Втайне я радовалась, что нас не пригласили ко двору, так как понимала: мне будет трудно скрывать переживания по поводу постигшей моих родственников участи. Йолетиды мы провели в Хансдоне и веселились как могли. С наступлением нового 1539 года я получила пренеприятнейшее известие. Герцог Клевский предложил двойственный альянс: мой отец женится на его дочери, я выйду замуж за его сына, омерзительного протестанта Вильгельма. Боже правый, избавь меня от такой судьбины! Герцог попросил, чтобы ему прислали мой портрет. Кромвель дал мне знать, что он возражал против этого, так как посол герцога вполне мог свидетельствовать о моих красоте, изяществе и превосходных добродетелях, которых имеется столько, что, несмотря на мой статус бастарда, невозможно усомниться в том, что любой мужчина не замедлил бы повести меня к алтарю. Я понимала: Кромвель мне льстит, но, кроме того, считала, что так он проявляет ко мне доброту. Правда, спас меня от нежеланного поклонника отец, который осознал, что мой брак с Вильгельмом Клевским будет препятствием для его женитьбы на Анне или Амалии: в результате он станет моим родственником по браку, а не только родителем. Такой союз считается кровосмесительным, а отец не желал идти на подобный риск. Его первые два брака аннулировали на основании этого, хотя брак моей матери, конечно, таким отнюдь не был. Но отец никогда не признал бы своей неправоты. Вскоре из Рима пришла жуткая новость: то, чего я боялась уже несколько лет, произошло. Ужаснувшись казни Монтегю и Эксетера, папа отлучил моего отца от церкви. Я молилась за короля, как никогда прежде. Что он чувствовал, отрешенный от Господа, христианского братства и таинств Церкви? Как страшно сознавать, что твоя душа находится в смертельной опасности. Но, разумеется, мой отец стоял на том, что решение епископа Рима – так он называл папу – не имеет силы в Англии. Оно ничего не меняет. Однако из тактично составленных писем Шапюи следовало, что Франция и Империя отныне враждебно настроены к моему отцу. День ото дня союз с Клеве набирал привлекательность. Можно было рассчитывать, что герцог Клевский сохранит дружеские отношения с Англией вопреки папской анафеме. Мартовские ветры завывали вокруг Хансдона. Пришло еще одно письмо от Шапюи. Служители короля обыскали дом леди Солсбери. Они нашли знамя с вышитым королевским гербом Англии, каким пользуется только монарх. Это навлекало на нее обвинение в том, что моя дорогая старая наставница якобы замышляла захватить корону. – Это смехотворно! – воскликнула я, обращаясь к своей подруге и придворной даме Сюзанне Кларенсье. – Леди Солсбери шестьдесят шесть лет, она слишком стара, чтобы затевать мятеж! В ней нет ни капли вероломства. И тем не менее ее отправили в Тауэр. Читая о том, в какой строгости держали там узницу – в холодной камере, без нормальной пищи и одежды, – я плакала. Я разочаровалась в отце. Куда подевалась его человечность? Он, видно, хотел убрать леди Солсбери с дороги, как и остальных ее родственников. Это стало окончательно ясно в мае, когда парламент издал против нее Акт о лишении прав и состояния, отняв у несчастной жизнь, титул, поместья и имущество. – Нет! – закричала я, услышав эту новость. – Только не милая леди Солсбери! Неужели мой отец лишит ее головы? Я, трепеща, ожидала вестей. Мне сказали, что король забрал себе всю ее собственность, но о распоряжении совершить казнь ничего не было слышно. Неделя проходила за неделей, и я начала успокаиваться, предчувствуя, что король оставит несчастную томиться в темнице или даже отпустит. Я молилась, чтобы этот день настал поскорее. Однако король воспринял так называемую угрозу всерьез, что явствовало из новых мер безопасности, предпринятых по его настоянию для охраны принца. Двор у Эдуарда теперь был больше прежнего, для защиты самого дорогого сокровища в короне Англии не жалели никаких усилий и затрат. Думаю, все понимали: чем скорее у Эдуарда появится брат, тем лучше. Холодность между Англией и двумя союзниками, Францией и Империей, возрастала, что меня расстраивало. Как и моя мать, я всегда хотела видеть Англию соединенной вечной дружбой с Империей. Но когда император и король Франциск подписали новое соглашение, договорившись не заключать впредь никаких альянсов, не заручившись их обоюдным одобрением, мой отец наконец принялся за брак с принцессой из Клеве всерьез. Он отправил в Германию послов, а следом за ними Гольбейна с поручением создать для него портреты Анны и Амалии, чтобы решить, какая из двух девиц нравится ему больше. Кромвель написал мне. Судя по всему, он желал скорейшего заключения этого союза. – Все восхваляют красоту леди Анны, в коей она превосходит герцогиню Миланскую, как золотое солнце затмевает серебряную луну. Шапюи с присущей ему мерой язвительного остроумия сообщал, что мой отец уже воображает, будто влюблен в эту даму, и даже заявил, что готов взять леди Анну без приданого, если ему понравится ее портрет. Сегодня это изображение у меня, миниатюра в оправе из резной слоновой кости, которая раскрывается, а внутри – скромно улыбающаяся Анна. Лицо у нее ясное, взгляд твердый, черты нежные и привлекательные, головной убор в голландском стиле скрывает волосы. Она очень на себя похожа, до мелочей. И весь мир знает: узрев этот портрет, мой отец сразу решил, что хочет жениться на этой девушке. Я испытала смешанные чувства. Мне хотелось снова видеть его счастливым и довольным, каким он был с королевой Джейн. И при этом я боялась, что позиции протестантов сильно укрепятся, если королевой станет Анна Клевская. Может, принцессу и растили католичкой, но брат ее, который ныне управлял герцогством Клеве, был лютеранин и вполне мог заразить сестру своей ересью. Не попусти Господи, чтобы она оказалась второй Анной Болейн, а именно на это и надеялись реформисты. Шестилетняя Елизавета очень любопытствовала, какой окажется ее новая мачеха. – Вы думаете, она пригласит меня ко двору? Позволит носить красивые платья и танцевать? – с надеждой вопрошала она. – Не уверена, что она любит танцы, – уклончиво ответила я сестре. Все обсуждали строгость воспитания Анны. Очевидно, в Клеве при дворе косо смотрели даже на занятия музыкой. Про себя я молилась: лишь бы она не оказалась драконом, не одобряющим любые легкомысленные развлечения, так как сама очень любила музыку, танцы и азартные игры. Какие еще удовольствия мне оставались? – Я сделаю так, что она их полюбит! – заявила Елизавета, откинула назад длинные рыжие волосы и показала несколько танцевальных шагов. Что за очаровательное и своевольное дитя! В октябре я гостила в замке Хартфорд, и там меня настигло известие о заключении брачного договора. Мы узнали, что мой отец принял послов из Клеве по-королевски. Сказать по правде, меня больше беспокоили мои собственные сокращающиеся ресурсы. Приближалось Рождество, деньги, выделенные мне отцом, кончились, и я поняла, что средств на покупку подарков и достойную встречу праздничного сезона просто нет. Кромвель в который уже раз пришел мне на выручку и убедил короля восполнить дефицит моего бюджета. Сам он прислал мне в подарок прекрасного коня. Это заставило меня задуматься: неужто Кромвель, как и Шапюи, питает ко мне более глубокие чувства, чем способен признать? Отчего тогда он проявляет такое дружеское участие ко мне в моих трудностях? Шапюи сообщал, что ведутся пышные приготовления к приезду принцессы Анны. Без сомнения, меня скоро вызовут ко двору для знакомства с новой мачехой. Я горячо молилась о том, чтобы она была так же добра и расположена ко мне, как королева Джейн. Началась упорная борьба за места при дворе новой королевы. Отец планировал устроить свадьбу на Рождество в Гринвиче, чтобы, после двенадцати дней торжеств, Анну короновали на Сретенье. Мне доставило больше удовольствия известие, что король в ликующем настроении и нога беспокоит его меньше. Судя по всему, отцу не терпелось увидеть невесту! Мы все ждали ее. Прошло два года по смерти королевы Джейн. Англия была готова принять новую королеву и выгоды, которые та принесет с собой. Отставив в сторону все сомнения, я решила встретить ее тепло и подружиться с ней, если получится. Ей это понадобится, я не сомневалась. ---------- Анна Клевская Анна Клевская Хронология событий 1515 год – Рождение Анны Клевской, дочери герцога Клеве Иоганна III (22 сентября). 1519 год – Избрание Карла I императором Священной Римской империи Карлом V. 1527 год – Помолвка Анны с Франциском, маркизом Пон-а-Муссон, старшим сыном герцога Лотарингии Антуана. 1535 год – Аннулирование помолвки Анны Клевской и Франциска, маркиза Пон-а-Муссон. 1536 год – Казнь второй жены Генриха VIII Анны Болейн. Свадьба Генриха VIII и Джейн Сеймур. 1537 год – Рождение принца Эдуарда, сына Генриха VIII и Джейн Сеймур. Смерть Джейн Сеймур (24 октября). 1539 год – Генрих VIII начинает переговоры о браке с Анной Клевской (январь). Ганс Гольбейн отправлен в Клеве писать портрет принцесс Анны и Амалии (август). Вильгельм V, герцог Клеве, подписывает договор о браке Анны (4 сентября). Генрих VIII подписывает договор о браке (4 октября). Кэтрин Говард назначена фрейлиной Анны Клевской. Анна прибывает на корабле в Англию (27 декабря). 1540 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Клевской (6 января). Генрих VIII начинает ухаживать за Кэтрин Говард (апрель). Тайный совет приступает к поискам основания для аннулирования брака короля (май). Томас Кромвель арестован (10 июня). Брак Анны официально аннулирован актом парламента (12 июля). Казнь Кромвеля (28 июля). Свадьба Генриха VIII и Кэтрин Говард (28 июля). 1541 год – Падение Кэтрин Говард, вслед за которым появляются слухи о возможном восстановлении Анны в качестве королевы (ноябрь). 1542 год – Казнь Кэтрин Говард. 1547 год – Смерть Генриха VIII (28 января) и восшествие на престол Эдуарда VI. 1553 год – Смерть Эдуарда VI (6 июля); леди Джейн Грей объявлена королевой, смещена через девять дней; воцарение Марии I. 1557 год – Смерть Анны Клевской (16 июля). Проклятие Хангерфордов АННА БАССЕТ 1557 год Каждый раз, как я хожу к вечерне, она там – стоит в сумеречной тени у двери в церковь и, видимо, не замечает моего присутствия. Через мгновение ее уже нет. Меня и сейчас холод пробирает до самых костей, стоит только ее вспомнить. Кто она такая? Я долго размышляла об этом. Спросила Уолтера, как только он вернулся домой от двора, но лицо его приняло то самое выражение – с поджатыми, вытянутыми в линию губами, которое мне теперь так знакомо, – и я поняла, что у него ничего не выпытаю. Слуг я тоже спросила. Они ничего не знали. Одни смотрели на меня так, будто я спятила, другие казались напуганными. Уолтер заметил, что мне не следует распространять подобные истории. Люди склонны к предрассудкам, они чему угодно поверят. Когда я надавила на него – пусть скажет, что, по его мнению, я видела, – он ответил, мол, это просто игра моего воображения. Не могу представить себе, чтобы Уолтер увидел призрака. У него нет фантазии. Знаменитый Рыцарь из Фарли – это воин, охотник, практический человек, которому куда проще вести долгую битву за свои земли, чем рассуждать о вещах сверхъестественных. Одного скелета в шкафу с него достаточно, и он не любит об этом говорить. Уолтера я теперь вижу нечасто, и это мне очень кстати. Помимо редких наездов домой ради исполнения действий, необходимых для зачатия детей, большую часть времени он проводит в Лондоне, в Хангерфорд-инн, своем великолепном особняке на Темзе, из которого так удобно являться ко двору и в парламент для участия в заседаниях. В этом году он ездил на север, биться с шотландцами, и теперь сделался шерифом Уилтшира, так что, подозреваю, будет наведываться домой чаще. Мы довольно хорошо уживаемся, и его общества мне хватает ровно настолько, насколько хочется, ни больше ни меньше. Но как же я скучаю по двору! Королева Мария танцевала на нашей свадьбе! Этого я никогда не забуду. Нам выпала честь пожениться в ее личной Королевской церкви в Ричмонде, и весь день она была очень мила; повелела, чтобы все веселились и развлекались. Я, любимая камеристка королевы, порадовала свою госпожу тем, что вышла замуж за человека из семьи, стоявшей за католическую веру и пострадавшей за нее. Чтобы отметить наше бракосочетание, королева посвятила Уолтера в рыцари, отменила Акт о лишении прав и состояния, изданный против его отца, и вернула всю конфискованную у того собственность – не Уолтеру, а мне! Уолтера это совсем не порадовало, как и необходимость заплатить пять тысяч фунтов, чтобы выкупить имущество, если он этого захочет. Тем не менее возврат владений означал, что он может привезти меня сюда, в Сомерсет; и с тех пор вот уже три года я живу здесь и вынашиваю его детей, пока он пробивает себе путь в мире. Молюсь, чтобы эта беременность разрешилась рождением здорового ребенка – сына и наследника, если будет угодно Господу. Уолтер хочет этого больше всего на свете. Замуж я вышла поздно – мне было тридцать три, еще миловидная, как говорили люди, но, вероятно, слишком старая для материнства. Как же ныли мои пустые руки после утраты двух маленьких дочерей, жестоко выхваченных у меня смертью вскоре после рождения. Для меня утешение – ходить в церковь и молиться за их души, зная, что крошечные тельца малышек упокоены в крипте под моими ногами. И там я вижу ее каждый вечер. Может, это чудачества, свойственные беременным женщинам. Изо дня в день на закате солнца я вхожу в церковь и невольно ищу ее глазами. Мне интересны детали ее одежды: вдруг в них найдутся подсказки, кто она. Но женщина исчезает, если я гляжу на нее прямо. Мне удается рассмотреть лишь мелькающий капюшон и вдовий плат под ним, да еще эти печальные глаза, прикованные к чему-то или кому-то, кого я не могу видеть. Я размышляла, уж не послана ли эта призрачная незнакомка, чтобы предупредить меня о каком-то несчастье? Но она как будто не замечает моего присутствия. Может быть, женщина существует только в моем воображении? По крайней мере, так считает муж. Уолтер происходит из древнего рода, владевшего землями в одном западном графстве. Фарли-Хангерфорд, их родовое имение, расположено в прекрасной долине реки Фром недалеко от Бата. Это тихое место, несмотря на мощные оборонительные укрепления и красивый величественный замок. Находясь за его стенами, я вижу дом с внутренним двором и высокими башнями с коническими крышами в каждом углу. С одной из них связана жуткая легенда. Из-за цвета кровли башню эту называют Красный Колпак. Но прозвание это имеет и другой, более зловещий смысл, о чем любят посудачить местные жители. Я не знала, что Красный Колпак – это кровожадный гоблин, который любит прятаться в древних строениях. Наша старая белошвейка сказала, что однажды видела его. – Мистрис, это низенькие, коренастые старики. У них клыки, когти и красные, как огонь, глаза! Они носят железные башмаки и красные колпаки, а в руках держат древки копий. Любят швырять камни в не ждущих дурного людей, а если убивают их, то обмакивают в кровь свои колпаки. Меня передернуло, но я отнеслась к словам старухи скептически. Такие истории для легковерных, а мне повезло получить французское образование. Однако старая женщина хотела, чтобы я знала, как защитить себя. – Мистрис, вы можете прогнать этих красноколпачников, если произнесете слова из Писания или покажете им крест. Тогда на ваших глазах они с криком исчезнут в языках пламени! Я поблагодарила ее за совет и пошла своей дорогой, думая, что за чепуху она несла. И все же с тех пор, если мне приходится по какой-нибудь надобности подниматься в башню Красный Колпак, я всегда делаю это днем. Есть тут и еще одна башня, башня Дамы, и ужасные события, из-за которых она получила свое название, не глупые сказки. Все случилось на самом деле, причем не так уж давно. Но я не думаю, что смогу рассказать об этом сейчас. Как бы не напугать ребенка у меня в животе. Говорят, еще не родившиеся дети испытывают страх вместе с матерями. Трудно поверить, что этот мирный дом стал местом, где творились столь жестокие дела. Местные говорят, над Хангерфордами висит проклятье, поэтому они всегда будут несчастливы в супружестве. Если под этим подразумевается боль утраты детей, тогда да, мой брак несчастливый. Но не такой, как у моей свекрови. Пора на молитву. Хотя от вида женщины-призрака меня пронзает страх, я люблю ходить в церковь. Там могилы нескольких предков Уолтера и очень красивые росписи на стенах; самая большая и яркая – Святой Георгий. Мне никогда не надоест им любоваться. Пока я иду через роскошные покои замка, как всегда, не могу удержаться от мыслей о великой трагедии, постигшей эту семью. Все это и даже больше отец Уолтера пустил по ветру. И чего ради? АГНЕС 1506–1517 годы Выходя замуж за Джона Котелла из Сомерсета, Агнес думала, что станет супругой джентльмена. Ей никогда, по крайней мере вначале, не приходило в голову задуматься о том, что он делал в Кентербери. Этот человек умел красиво говорить, хорошо одевался, не нуждался в деньгах и арендовал комфортабельный дом. Внешне он тоже был привлекателен. Казалось, он никогда не сидел без дела и нашел сотню разных способов обеспечить себя. Он мог взяться за что угодно – покупку, продажу, поставки, строительство, рисование, ремонт; только назовите, он это сможет. Разумеется, это вызывало недовольство городских гильдий, потому что Джон Котелл вторгался в границы ревностно охраняемой ими территории. Некоторые работы приходилось производить под покровом темноты, иногда за полночь. Это вызывало жалобы соседей, злившихся на то, что их сон нарушает стук молотка или разгрузка повозки. Агнес не сомневалась, в гильдии они тоже жалуются, но, само собой, никаких доказательств того, что Джон лишает их работы, не имелось. Больше всех сердились Мэрионы, жившие в соседнем доме. – Прекратите шуметь! – орал из окна господин Роберт Мэрион, терявший терпение до такой степени, что забывал о необходимости говорить ночью тихо. – Вы разве не понимаете? Человеку нужно утром вставать свежим и выспавшимся, чтобы браться за честную работу! Он делал лишь самый слабый упор на слове «честную». Еще бы, Мэрион занимался плотницким делом, и возмущение его было глубоко. Потом его жена Кейт, в съехавшем набок чепце, с всклокоченными кудрями, колотила в дверь Котеллов и шипела, чтобы он унялся и дал добрым людям поспать! В большинстве случаев шипение перерастало в брань, и тогда другие соседи кричали, чтобы она закрыла свой рот. Тут в дело вмешивалась сестра Кейт, Эдит, и иногда ругань переходила в отвратительную драку. Агнес до тех пор не знала, что у нее есть норов. Дочь богатого торговца, она была хорошо воспитана, ей привили все добродетели настоящей леди в надежде на достойный брак. Ее родители так и думали, что нашли дочери солидного супруга, не зная и половины того, что творилось в доме Котеллов. Ведь кулаки Джона Котелла обрушивались не только на раздраженных соседей; они колошматили и жену, как только ему казалось, что она чем-то его обидела. А обижался он на все и сразу. Агнес не потребовалось много времени, чтобы принять ответные меры. Гнев и возмущение росли в ней, пока она не взорвалась от ярости – накинулась на своего презренного супруга и осыпала его ударами. Само собой, последовали жалобы. Котеллов и Мэрионов дважды подвергали штрафам за нарушение общественного порядка, и Агнес повезло, что она избежала позорного стула или уздечки [18] . Когда разгневанные городские власти обязали враждующих соседей примириться, обе семьи были принуждены объявить перемирие, но недовольство продолжало в них кипеть. Три года спустя архиепископ Уорхэм посетил духовенство и народ Кентербери в церкви Святого Альфеджа. К тому моменту Джона избрали старостой братства Святого Иоанна Крестителя в Барэме, и он непомерно раздулся от важности, а потому был возмущен, когда архиепископ обвинил его в присвоении сорока марок, принадлежавших братии церкви Святого Иоанна. – Я ничего не брал! – горячо протестовал он. – Могу поспорить, я знаю, кто возвел на меня напраслину! Это ничего не изменило. Ему было велено предоставить отчет, и Джон весь вечер ворчал, трудясь над ним. Агнес старалась не попадаться ему на глаза. В результате никакой недостачи обнаружено не было, и обвинения с Джона сняли. Однако его недовольство соседями не улеглось. Они следили за каждым его шагом, он был в этом уверен, и ждали случая испортить ему жизнь. Ремесленные гильдии обладали немалой властью; они могли помешать человеку заниматься делом, если он не являлся членом одного из цехов. Джон решил, что пришло время возвращаться в Сомерсет. Не в Данстер, где он вырос, а в Бат, на другом конце графства. Агнес это показалось странным. Теперь она знала, что Джон вовсе не таков, каким представлялся, когда она выходила за него замуж, и подозревала наличие некой веской причины, почему он не хочет ехать домой. Не замешан ли он в какой-нибудь сомнительной истории в Данстере? Или она придает его нежеланию появляться в родных краях слишком большое значение? Если у него и правда не осталось там никого из родных, зачем туда возвращаться? Бат – большой город, где будет много работы. Агнес радовалась, что они уедут: со своими родителями она не была близка, а жить в Кентербери, где все соседи ненавидели их, стало неуютно. Заручившись рекомендациями одного из членов братства Святого Иоанна Крестителя, Джон готовился в путь. Он прекратил аренду дома, упаковал вещи, попросил Агнес зашить ему в дублет их сбережения и посреди ночи, погрузив все в повозку, уехал. В качестве прощального жеста он воткнул горящую свечу в соломенную крышу дома Мэрионов. Они отъехали совсем недалеко, когда, обернувшись, увидели взвившееся пламя и услышали крики. Джон, усмехаясь, покатил дальше. В Бате они нашли жилье, и вскоре Джон стал посредником у одного богатого торговца. Так они и прожили следующие семь лет. Годы шли, недовольство Агнес росло. Она ни в чем не нуждалась материально, но ей хотелось еще чего-то в жизни – любви, приключений, она сама не знала чего! И сознавала, что время истекает. Ей уже было далеко за тридцать, женщина средних лет, по общему мнению. Она жила в страхе, что обнаружит еще одну слабую морщинку на лице или очередной седой волос в длинных каштановых волосах. И все же Агнес знала, судя по раздававшемуся ей вслед свисту, когда она выходила из дома, что кое-кто по-прежнему находит ее привлекательной. Фигура Агнес сохраняла девичью стройность, так как по неким ему одному известным причинам Господь не послал ей детей; щеки были розовые, а губы – красные, как вишни. Джон теперь едва замечал ее, за исключением тех случаев, когда хотел есть или утолить свою похоть. Он жил своей жизнью далеко от дома, заполняя время общением с приятелями, деловыми знакомыми и, вероятно, с распутными женщинами, насколько могла судить Агнес. Именно через одного из знакомцев Джона она узнала, что сэр Эдвард Хангерфорд из замка Фарли ищет управляющего. – Вы могли бы заняться этим, – ободряюще сказала мужу Агнес. – Еще бы я не смог, женщина! – ответил тот грубоватым тоном. Она не стала цепляться к нему. – Подумайте об этом! Жить в замке. Там для нас, наверное, найдутся приличные комнаты. И заработок… – Не такой большой, как мой теперешний. Но меня начнут уважать, у нас появится покровитель. Я смогу стать влиятельным человеком. Сэр Эдвард, как я слышал, часто бывает при дворе, когда не бьется с французами. Никогда не знаешь, к чему это может привести, жена! Так они оказались в замке Фарли-Хангерфорд и жили с такими удобствами, каких прежде не знали, в тепле и уюте накануне зимы. Агнес почувствовала себя настоящей леди. И не только благодаря богатой обстановке дома. АННА 1521–1533 годы Об отце у меня сохранились лишь отрывочные воспоминания. Он умер, когда мне было семь лет, и я до сих пор могу вызвать в памяти испытанное тогда ощущение утраты. Не то чтобы между нами существовала какая-то особая близость. Когда я родилась, он уже был в летах – пожилой уважаемый человек, занимавший высокое положение в Западном крае, обремененный многочисленными обязанностями шерифа Корнуолла и Девона наряду с необходимостью удовлетворять нужды молодого и шумного семейства. Тем не менее отец давал нам опору и уверенность в жизни, все держал под контролем, оберегал детей. Нас было семеро. Я родилась третьей, после Филиппы и Джона. Джон был радостью и гордостью отца – сын и наследник. Он с нетерпением ждал его на протяжении тридцати лет своего первого брака, от которого имел четырех дочерей и сына, умершего при рождении. Раз начав, мать моя, казалось, не могла остановиться: дальше появились на свет еще два сына – Джордж и Джеймс, а за ними две дочери. В доме у нас бурлила жизнь, всем умело заправляла мать, урожденная Онор Гренвилль. В 1515 году, когда она вышла за отца, ей было двадцать, и она, как говорили, обладала опытом женщины возрастом в два раза старше. Даже постарев и утратив былую стать, она выглядела обманчиво хрупкой и нежной, всегда была изысканно одета, как подобает леди, но в ней ощущались сила и решимость, твердые как сталь. Да, она была горда, как отзывались о ней некоторые, и, конечно, могла вести себя высокомерно. Если в ней и можно было подметить лицемерие, то вы скорее назвали бы его тактичностью. Я буду защищать ее от придирок врагов, потому что она всегда была прекрасной матерью, в высшей степени преданной нашим интересам и неутомимо трудившейся ради нашего преуспеяния в этом мире. Я никогда не видела свою мать праздной. Всегда она была чем-то занята: писала бесконечные письма многочисленными знакомым при дворе; работала в винокурне, где применяла свои удивительные познания в физике; стояла на коленях в церкви (без сомнения, прося у Господа содействия в своих планах относительно детей); распоряжалась слугами; ухаживала за собачками, которых имела множество. Она любила выезжать верхом на охоту с луком, танцевать, зачитывалась книгами. Чего бы я ни достигла, мне никогда не сравняться с матерью в жизненной силе. Так мы и жили, большое веселое семейство: семеро детей и мои старшие сводные сестры, Джейн и Томасина. Другие две, Анна и Марджери, были замужем – Анна за Куртене, родственником графа Девона, как любила напоминать всем и каждому моя мать, – и находились в Корнуолле. Жизнь моей родной старшей сестры Филиппы потечет по тому же руслу. Я была ближе с моими младшими сестрами, Кэт и Мэри, прекраснейшей девушкой, какую вы могли надеяться увидеть. Кэт была много проще, но добрейшая и самая привлекательная из всех нас. Наши миры тесно переплетались. Детство наше проходило в трех отцовских домах. Над крыльцом каждого висел щит, на котором красовался шлем Бассетов и серебряная голова единорога. Главной резиденцией считался усадебный дом в Техиди на северном побережье Корнуолла, который принадлежал Бассетам с нормандских времен. Мы, дети, свободно бегали повсюду, исследуя лес вокруг Северных скал, лазали по скрытым древним земляным валам. Умберли – вдовья доля наследства матери – был еще старше Техиди, так как стоял на месте дворца, построенного саксонским королем на западном берегу реки Тоу, у старого моста. Рядом находится милая деревушка с домами под соломенными крышами и гостиницей, про которую тогда говорили, будто там водятся привидения. Я, бывало, уносилась оттуда бегом, когда мать поручала отнести еду или лекарство заболевшим постояльцам: так боялась увидеть призрака! Третий дом, Хинтон-корт, расположенный в Хинтон-Панчардоне, тоже находится в северной части Девона. Многие из моих предков Бассетов лежат в тамошней церкви. Эти места задают рамки моим ранним годам, когда мир казался стабильным, благополучным и безопасным. Пока в зимние морозы января года от Рождества нашего Господа 1528-го не скончался мой отец. Он оставил нас всех хорошо обеспеченными, с солидным приданым для меня и моих сестер. Поскольку моему брату Джону, наследнику, было всего десять лет, мать и наш добрый кузен, Джон Уорт, стольник [19] короля Генриха VIII, взяли его под опеку. Когда положенный для траура год миновал, мать поспешила в Лондон на поиски нового мужа, и так в нашу жизнь вошел Артур. Он увидел ее при дворе и был очарован. Мать, верная себе, сделала так, что он гонялся за ней, пока она сама не поймала его в сети, – и действительно, едва ли ей удалось бы изловить более крупную рыбу. Артур Плантагенет был незаконнорожденным сыном короля Эдуарда IV, а значит, приходился дядей королю Генриху, который очень его любил и позволил занять высокое положение при дворе. Артуру было за пятьдесят, когда он женился на моей матери. Мне самой довелось убедиться в том, как сильно он походил на короля, тоже отличаясь высоким ростом и крепким сложением. Он занимал много высоких постов, в том числе вице-адмирала Англии, тайного советника и лорда – смотрителя Пяти портов, а также носил титул виконта Лайла по праву своей первой жены. У него было три дочери: Франсез, которая вскоре полюбилась моему брату Джону; Элизабет и Бриджит, обе уже замужние. Брак с Артуром Плантагенетом возвел мою мать и нас всех до самого высокого положения в обществе. Это была большая удача, а для меня вдвойне, потому что новый супруг матери мне очень понравился. Он стал для всех нас хорошим и справедливым отчимом, в его доме не делалось различий между родными и приемными детьми. Сам Артур был ласков, как котенок. Несмотря на свои немалые габариты и близкий к королевскому статус, он проявлял дружелюбие, сердечность, мягкость и добродушие. Мать скоро подмяла его под себя. Это было в ее характере, она ничего не могла с собой поделать. Артур спокойно подчинился заведенным ею порядкам и оставил большую часть решений на ее усмотрение. Если он противился супруге даже в самых незначительных домашних делах, та горячо протестовала и без конца корила его, пока он ей не подчинялся. Милый человек, он был слишком мягок, чтобы устоять перед ней. И все же они сильно любили друг друга, и я уверена, он полностью ей доверял. Именно благодаря матери через три года супружества Артур выкупил долю господина Уорта в опекунстве над моим братом Джоном и получил право составить для него брачную партию. Планировалось, что Джон, когда подрастет, женится на Франсез Плантагенет, и самого будущего жениха это очень радовало. К тому моменту все мы, разумеется, жили в лондонском доме Артура, и «великое дело короля» – вопрос о его браке – было горячей темой дня. Мать, само собой, взяла сторону короля, который желал развестись с королевой Екатериной и жениться на ее фрейлине, Анне Болейн. – Его милости нужен сын! – заявила она. – Неужели королева не может этого понять? Она должна уступить место женщине помоложе, способной подарить королю наследника. К тому же многие ученые мужи подтвердили, что его брак недействителен. Хватит уже папе уклоняться от прямого ответа, пора и ему заявить об этом. У меня сложилось твердое впечатление, что мать, дай ей пять минут наедине с его святейшеством, сумела бы уладить это затянувшееся дело. Артур кивнул. Он всегда соглашался с ней, к тому же было разумно поддержать своего племянника-короля. Все пришли в восторженное возбуждение, когда мать попала в число шести дам, которым поручили сопровождать леди Анну в Кале осенью 1532 года. Король брал с собой возлюбленную на встречу с французским монархом, явно надеясь на поддержку с его стороны. Я с завистью наблюдала, как мать распоряжается сборами в дорогу, как перетекают расплавленным золотом и серебром в сундуки ее дорогие платья, туда же отправляются украшенные жемчугом капоры, мягкие туфли, меха и драгоценности. Как бы мне хотелось поехать с ней! Когда она вернулась, полная впечатлений, Кэт, Мэри и я с трепетом ждали ее рассказов, и она поведала нам, как танцевала с двумя королями, а леди Анна очаровала ее, снизойдя до дружбы с ней. – А каков из себя король? – желали мы знать. – Высокий, величественный и очень красивый! – с горячностью ответила мать. – Глаза у него голубые-голубые, и такие величавые манеры. А она – исключительная! Не красавица в общепринятом понимании, но есть в ней что-то особенное. Она так элегантно одевается, так горделиво несет себя. Из нее получится прекрасная королева! – Когда его милость будет свободен жениться! – вставил Артур. – Теперь уже ждать недолго, – заявила мать. – Вот увидите. Она оказалась права. В марте следующего года Артура назначили лорд-наместником Кале, и он спешно уехал на другую сторону Английского канала, чтобы приняться за исполнение своих обязанностей. Это была высокая честь и престижная должность, однако мать охватили муки смешанной с печалью радости. Радости продвижению супруга по службе; печали, потому что ей не хотелось уезжать так далеко от двора. Но, разумеется, другого выбора, кроме как присоединиться к мужу, у нее не было. Я и мои младшие сестры тоже поехали. Братья же остались в доме Артура в Гэмпшире со своими наставниками, а Джейн и Томасине, еще не вышедшим замуж, мать разрешила жить в Умберли. Для тех, кто не знает, скажу, что Кале – это английский анклав на северо-западном краю Франции, сразу за Каналом. Король Эдуард III захватил эти земли двести лет назад, и с тех пор их тщательно охраняют; окружили толстыми стенами и защитными укреплениями. Мы жили в Стейпл-инн, посреди города. Дом был красивый, подходящий для приема людей высокого ранга, но мать, естественно, предпочла бы поселиться в Казначейском дворце, где во время своих редких визитов в Кале останавливались короли и королевы. Она считала, что Артуру, наместнику короля, должны позволить пользоваться дворцом, но, как она ни давила на супруга, он не стал просить короля о такой особой милости. Это был один из немногих вопросов, в которых он ей воспротивился. В Кале нам жилось хорошо, это был многолюдный, шумный город с большой гаванью, где мы любили наблюдать за кораблями. Нас окружала роскошь, и Артур часто принимал гостей. В двенадцать лет я уже довольно внимательно присматривалась к старшим и стала сознавать, что он довольно небрежен в исполнении своих вице-королевских обязанностей. Кале управляла мать, по крайней мере до тех пор, пока господин Кромвель, главный секретарь короля, не прислал Артуру тактичное письмо, намекая, что тому не следует позволять своей супруге указывать, что ему делать, когда речь идет о государственных делах. Помню, мать закипела от ярости, прочтя это, и Артур пытался утихомирить ее. Я не уверена, что после этого она полностью воздержалась от раздачи указаний своему мужу, а у него, конечно, недоставало воли ее приструнить. Не минуло и месяца с момента нашего переезда в Кале, как пришло поразительное известие: леди Анна Болейн – королева! Король, как выяснилось, тайно женился на ней. Вскоре после этого мы узнали, что королева Екатерина с ним разведена. Теперь мать еще больше досадовала на то, что сослана в Кале. Ей отчаянно хотелось оказаться при дворе, так как двор был центром ее мира. Она засыпала письмами своих придворных друзей в надежде, что о ней не забудут, и молясь, чтобы их содействие помогло ей снискать расположение новой королевы. АГНЕС 1518 год Агнес смотрела, как Джон ест. Как же она его ненавидела. Вчера вечером он снова избил ее за то, что она стала выговаривать ему, завалившемуся в постель пьяным. Руки и спина, куда пришлись самые тяжелые удары, болели. Она была почти рада побоям. Они исцеляли ее совесть. Зуб за зуб. Сэр Эдвард Хангерфорд, гораздо в большей степени джентльмен, чем Джон даже в лучшие свои времена, был к ней добр. Гораздо более чем добр. Агнес упивалась украденными часами счастья в его постели, наслаждалась его мускулистым солдатским телом и утонченной беседой. С того момента, как он впервые взглянул на нее и глаза их встретились, она точно знала, что он хочет обладать ею. Эдвард предупредил ее, что будет часто уезжать ко двору, но она останется в его сердце и мыслях на время разлуки. Вот только уезжал он не так уж часто. Создавалось впечатление, что обязанности сэра Эдварда как шерифа Уилтшира, Сомерсета и Дорсета вдруг стали очень настоятельно требовать его внимания. Искушение преследовало Агнес постоянно. Она любовалась его высокой благородной фигурой, облаченной в черный бархат и серебряную парчу с алыми рукавами; в золотую парчу; зеленую блестящую ткань и желтый атлас… прекрасные костюмы, о каких Джон не мог и мечтать. Ей было не насытиться сэром Эдвардом. Если Джон и знал, что творится у него под носом все последние два месяца, его это не волновало. Он наслаждался новым положением и, Агнес подозревала, положил глаз на жену заместителя шерифа – ленивую, неопрятную потаскуху, этакую перезревшую в цвету розу. Для Агнес это ровным счетом ничего не значило. К чему переживать из-за управляющего, если в твоих руках сам хозяин? Конечно, им приходилось соблюдать осторожность. Сэр Эдвард был женат на женщине из могущественной семьи Зуш и не хотел скандала. А сама леди Хангерфорд редко показывалась. Она проводила дни в своей комнате в башне за бесконечной вышивкой или в церкви на молитве, а появлялась, только чтобы пообедать или немного прогуляться по саду для здоровья. Агнес сомневалась, что леди Хангерфорд больна, потому как выглядела та вполне цветущей; она догадывалась, что миледи давно научилась изображать немощь, чтобы избежать объятий своего супруга, и это вошло у нее в привычку. Судите сами: от их брака родился только один сын, а сэр Эдвард был мужчина любвеобильный. Родители не держали под особым контролем пятнадцатилетнего Уолтера, который был вздорен и упрям. По большей части парень находился под присмотром своих отчаявшихся учителей и был предоставлен на волю искушений мира за пределами дома. Агнес всегда видела его с хмурым лицом. Неудивительно, что юнец бунтовал. Вместо полагавшейся ему любви он получал лишь выговоры от отца и беспомощные пожатия плечами от матери. Агнес как-то раз пыталась поговорить с Эдвардом об Уолтере, но тот закрыл ей рот поцелуем и перевернул на спину. – Не беспокойся из-за этого юного бездельника, дорогая, – пробормотал он, доводя ее ласками до забытья. Агнес старалась проявлять доброту к Уолтеру, но было ясно, что тот отвергает ее. Она подозревала, что мальчик догадывается о происходящем между ней и его отцом. Через какое-то время она бросила попытки наладить с ним отношения, понимая, что ничего этим не добьется. Ей и правда ни до кого не было дела, кроме Эдварда. Желание постоянно горело в ней, поглощало ее, как какое-то безумие. И он был поражен тем же недугом в равной мере. Иногда их страсть пылала столь яростно, что это пугало Агнес, но и приводило в восторг. Она даже не догадывалась, что любовники могут пересекать такие границы. А потом, когда в январе начал таять снег, леди Хангерфорд умерла – вдруг, без каких бы то ни было признаков болезни. Как-то раз ее горничная вошла в комнату в башне и нашла там свою госпожу мертвой на полу. На теле не было никаких следов, кроме налитого кровью одного глаза и синего оттенка кожи вокруг губ. – Должно быть, это апоплексический удар, – сказал Эдвард всполошившимся домашним, которые столпились в дверях и на лестнице. Он закрыл глаза, прижал руки ко рту и глубоко вздохнул, делая видимое усилие, чтобы совладать с собой. – Отнесите ее в спальню, – распорядился он. – Мою дорогую супругу нужно положить прилично, как полагается. Вечером после похорон, еще не успели убрать с почетных мест на стенах погребальные гербы, Эдвард и Агнес снова лежали в постели. – Любимая моя, – пробормотал Эдвард, гладя ее щеку, – думаю, вы понимаете, что должно теперь произойти. – О чем вы? – Агнес произнесла это резче, чем хотела. Она подумала, Эдвард собирается сказать, что им придется расстаться, по крайней мере пока не закончится траур. – Я хочу, чтобы мы были вместе. – Он крепко прижал ее к своей голой груди. – Хочу жениться на вас! Эдвард озвучил идею, которая вызревала и цвела в голове у Агнес с того момента, как она увидела хладный труп леди Хангерфорд, лежащий на тростниковой подстилке. Агнес была не ровня Эдварду по рангу, но какая разница. Они любят друг друга и созданы, чтобы быть вместе. Она увлеклась фантазиями: видела себя во главе стола, слышала, как ее почтительно называют «миледи», купалась в богатствах Хангерфордов. Брак с Эдвардом давал ей все – статус, роскошь и комфорт, которых она всегда желала, а еще доступ ко двору. Может статься, она даже увидит самого короля! Джону в ее мечтах места не находилось. Вместо ответа Агнес обвила руками шею Эдварда и крепко поцеловала его. – Ничего на свете я не желаю больше, чем стать вашей женой, – сказала она. – Но есть одно препятствие. Джон. Агнес упражняла свой ум в решении вопроса, как расторгнуть ее брак, и план сложился. Если Джон согласится, чему Эдвард может посодействовать, они пойдут к священнику и скажут, что вовсе не вступали окончательно в супружество. Это будет достаточным основанием, Агнес не сомневалась. Решение выглядело превосходным. Она изложила свой план Эдварду и расстроилась, увидев, что он нахмурился. – Даже если Джон пойдет на это, наш брак будет недействительным, основанным на лжи. Дорогая, мне нужно позаботиться о сохранении семейного наследства. Если, не дай бог, Уолтер умрет, мне понадобится вместо него законный наследник. А Джон будет знать, что никакой ребенок, рожденный от нашего брака, не может считаться законным. Это даст ему над нами власть. Я вполне допускаю, что он ею воспользуется. Зная Джона, Агнес понимала: у Эдварда есть серьезные причины для беспокойства. – Так что же нам делать? Эдвард положил руку ей на грудь и стал ее мять. – Я готов на все ради вас, любовь моя, – тихо сказал он. – Вы представить себе не можете, сколько я уже сделал, чтобы открыть нам путь. Агнес встретилась с ним взглядом, и ее осенило. Удивительно, но она не ужаснулась и не отшатнулась, а испытала возбуждение. – На что готовы пойти вы ради того, чтобы мы были вместе? – прошептал Эдвард, забираясь на нее. Из глубочайшей пропасти ума Агнес всплыла идея. Два месяца она размышляла, как взяться за дело. А потом госпожа Удача ей улыбнулась. Однажды Агнес ехала верхом и наткнулась на двух мужчин, которые избивали и грабили третьего, лежавшего ничком на пыльной дороге и стонавшего. Двое лучников, которые сопровождали ее, схватили и связали нападавших, а потом притащили волоком вслед за лошадьми в замок; пострадавший ехал позади нее в дамском седле. – Милорду следует знать о вашем преступлении, – по прибытии сказала грабителям Агнес и пошла искать сэра Эдварда. – Любовь моя, – обратилась она к нему, обвив руками его шею, – прошу тебя, обещай им свободу, если они исполнят одно мое поручение и сохранят это в строжайшей тайне. Скажи им, что если они обмолвятся хоть словом, то их непременно повесят за нападение на бедного джентльмена и за клевету! Глаза их встретились, они поняли друг друга. К этому моменту Агнес уже знала, что Эдвард выпрыгнул бы из окна ради нее, а потому не удивилась, когда он согласился сделать то, о чем она просила. Грабители стояли перед ней. Несмотря на июльскую жару, Агнес внутри вся дрожала, сознавая, что готова пересечь черту, из-за которой возврата не будет. Но Джон должен убраться с дороги. Пусть заплатит за все, что с ней сделал. А она должна освободиться от него, чтобы следовать своей судьбе. Уильям Мэтью и Уильям Ингес настороженно смотрели на нее. Это были не просто бандиты, а йомены из поместья Эдварда Хейтсбери в Уилтшире. Оба, как узнала Агнес, были известными головорезами. – Мой супруг, господин Котелл, служит здесь управляющим. Он злой человек, проклятье этого дома, и угрожал убить меня. Закон меня не защитит, поэтому мне нужна ваша помощь. Сделайте так, чтобы он больше не представлял для меня угрозы. Агнес вперила взгляд в грабителей, надеясь, что в нем одновременно отражены мольба и вызов. – Вы хотите его смерти? – уточнил Мэтью. – Если лучшего средства не найти, то да, – ответила Агнес. – Сделайте это для меня и поклянитесь, что оставите все в тайне. Милорд тут же отпустит вас. Разбойники переглянулись и кивнули. – Мы сделаем это, – сказал Ингес. – Хорошо, – отозвалась Агнес, понимая, что черта перейдена. Колокол пробил полночь. Джон не пришел в постель. Было по-прежнему жарко, занавески отдернуты, чтобы в комнату проникал воздух. Агнес поднялась в свете луны, надела ночной халат и на цыпочках спустилась по винтовой лестнице во двор замка. Напротив она видела свет в окнах кухни. Ступая по булыжникам, она чувствовала запах жареного мяса. Наверное, повар готовит его загодя, чтобы завтра подать холодным. Агнес замерла. Голос в голове звал ее вернуться в постель. Если Мэтью и Ингес заняты своим черным делом, ей лучше не показываться рядом. Однако, развернувшись, она увидела, что не одна во дворе. В тени башни Красный Колпак стояла темная фигура. Нет! Этого не может быть! Неужто одно злодеяние породило другое? Красный Колпак почуял кровь? Животный страх охватил ее, и она кинулась обратно к лестнице. Приподняв затвор на двери, в ужасе обернулась и увидела, что фигура исчезла. Ее нигде не было. Агнес легла в постель и попыталась унять дико стучащее сердце. Совершили ли убийцы то, что она им велела? Действительно ли черное дело пробудило ужасного красноколпачника? Если нет, кто же стоял там, в тени, и видел ли он ее? Утром сторона постели, где обычно спал Джон, по-прежнему пустовала. Может ли она надеяться, что постылый супруг больше не доставит ей неприятностей и путь к счастью для нее расчищен? Агнес встала, решив вести себя так, будто ничего не случилось, и пошла на кухню, где слуги готовили завтрак. Комнату наполнял запах свежеиспеченного хлеба. – Вы не видели моего мужа? – спросила она повара. – Нет, госпожа, – ответил тот; никто его не видел. – Он не пришел ночевать, – пояснила Агнес. – Может быть, задержался где-то по поручению сэра Эдварда. – Что это? – спросила кухарка, наклоняясь и поднимая что-то с пола. Это был лоскут шейного платка, как будто разодранного надвое. Агнес сразу его узнала. – Это вещь моего мужа, – сказала она. – Он был здесь вчера вечером, – сообщил поваренок. – Я видал его рядом с пекарней. – Странно, – отозвалась Агнес. – Когда именно? – Около десяти часов. – Тогда он должен быть где-то здесь. Пойду поищу его. Она искала Джона и, конечно, не могла найти; все остальные тоже бросились на поиски. Вскоре стало ясно, что он просто исчез. Много было пересудов по поводу шейного платка. Сам Джон разорвал его или имела место потасовка? Совершилось ли насилие? Однако не нашлось никаких признаков борьбы. Жена заместителя шерифа плакала, Агнес заметила это и испытала удовлетворение. Сэра Эдварда оповестили о загадочном отсутствии управляющего, и он приказал обыскать окрестности. Как только всадники умчались, он встретился с Агнес наедине. – Как я понял, дело сделано. Я скажу, что грабители обещали возместить урон бедняге, на которого напали, а тот оклемался и утром ушел домой. По правде говоря, я ему заплатил. А с них еще раз в самых твердых выражениях взял клятву хранить все в тайне и предложил обоим места на конюшне, чтобы присматривать за ними. Но я уверен, они будут молчать. Агнес невольно задрожала. – Как вы объясните исчезновение Джона? – Легко, – улыбнулся Эдвард. – Если кто спросит, вы можете сослаться на его страсть к перемене мест, неудовлетворенность жизнью, холодность между вами. Можете добавить, что уже некоторое время подозревали его в намерении уйти. Агнес прильнула к нему: – Что они сделали с… этим? – Я не знаю. Просто сказали, что никто не найдет и следа тела. Дорогая, не бойтесь. Никто не укажет на вас пальцем, даже если бы имелись основания. Им придется считаться со мной. Я здесь шериф и отвечаю за закон и порядок. Я защищу вас от наветов. А когда мы поженимся, никто не посмеет распространять злостную клевету о леди Хангерфорд. АННА 1533–1536 годы Артур продолжал борьбу со своими обязанностями. Он был честен и совестлив, но явно некомпетентен. В письмах господина Кромвеля сквозило отчаяние, он сетовал, что Артур донимает короля всякими мелочами и раздает милости всем, кто ни попросит, а люди насмехаются над представителем его величества за то, что тот находится под каблуком у своей супруги. Мы все опасались, как бы Артура не лишили должности, но я думаю, случись это, мать только обрадовалась бы. Из Лондона по-прежнему потоком шли распоряжения, однако было очевидно, что ничего сверхсложного от Артура не требуют. Бог знает, что произошло бы с Кале, если бы французы вздумали вторгнуться на эту территорию! Мать была полностью занята происходящим при дворе и в Умберли, где своеволие моей сводной сестры Джейн вызывало недовольство слуг. Джейн, в свою очередь, жаловалась, что по прибытии они с Томасиной обнаружили, что в доме всем заправляет взбалмошная любовница священника. Именно из-за нее слуги уклонялись от исполнения обязанностей и лгали матери. Джейн выставила эту потаскуху за дверь и принялась устанавливать в доме приличные правила. Можно понять, почему слуги роптали. Мы регулярно получали известия от Джона. Он и его наставники постоянно присылали матери отчеты об успехах в учении. Ему исполнилось пятнадцать, он с трудом одолевал латынь, но в остальном справлялся хорошо и с явным нетерпением ждал момента, когда сможет взять под контроль свое наследство. Мать радовалась, что господин Хаси, поверенный Артура в Лондоне, известный при дворе и замечательно исполнявший разные практические поручения, блюдет интересы Лайлов в Англии. Так как будущее Джона не вызывало тревог и замужество Филиппы было не за горами, мать начала питать амбиции насчет меня, Кэт и Мэри. Нам следовало подыскать места при дворе, предпочтительно в качестве фрейлин королевы Анны. Это была самая престижная карьера, о какой только могла мечтать любая юная леди, и самый верный путь заполучить хорошего мужа. С обычными для нее рвением и решительностью мать взялась за дело – просила об оказании милостей и побуждала своих друзей говорить от ее имени. Ничто не давало желаемого результата. Она обратилась напрямую к королеве, но получила отказ, чем была смертельно обижена. Ее милости, видите ли, фрейлин хватает с избытком! Тогда мать вспомнила, что Анна Болейн получила воспитание при французском дворе; оно придало ей такого лоска и наделило столькими умениями, что она сияла как звезда, когда появилась при английском дворе. Вот путь к тому, чтобы ее дочерей заметили! Нам тоже нужно развиваться на французский манер, чтобы мы в свою очередь произвели фурор. И вот в ноябре, после появления на свет принцессы Елизаветы, меня отправили в Пон-Реми близ Аббевиля, где обучали при дворе сира де Риу, большого друга моего отчима и прославленного воина, который отличился на службе французскому королю. Мэри отдали под наставничество его сестры, жены сира де Бура, жившего неподалеку. Мы должны были изучить французский язык, овладеть игрой на лютне и вёрджинеле, а также обрести хорошие манеры, умение держаться, танцевать, вышивать и все прочие навыки, которые помогут нам обратить на себя внимание и сделают нас подходящими для службы при дворе. Я скучала по Кэт, оставшейся дома, потому что для нее замаячил на горизонте брак; и по Мэри тоже, но время, проведенное в Пон-Реми, было для меня счастливым. Несмотря на свое аристократическое происхождение и патрицианские взгляды, мадам, вторая жена сира Риу, обращалась со мной ласково, словно с дочерью. Это неудивительно, потому как из всех ее детей выжила только одна дочка от первого брака. Благодаря заботам и наставлениям мадам Риу я расцвела. Вскоре я уже писала письма матери по-французски, демонстрируя свои успехи, и просила прислать мне новую одежду, потому что быстро росла. Она, со своей стороны, неустанно призывала меня радовать моих любящих воспитателей и быть хорошей и честной девушкой. В Пон-Реми я провела всего несколько месяцев, когда узнала, что при содействии господина Хаси Джон поступил в Линкольнс-инн для изучения права, а надежды матери на брак Кэт провалились. Пришли новости и о Томасине – ужасные новости: однажды ранним утром она сбежала из Умберли в дом своей сестры Марджери. Мать не могла понять, зачем она это сделала, но я подумала, что Томасина просто хотела избавиться от деспотичности Джейн. Та разозлилась и, конечно, обвиняла во всем слуг, но даже она не посмела высказывать обид, когда Томасина заболела и была вынуждена остаться у Марджери. К августу 1535 года я уже чувствовала себя у супругов Риу как дома. К моей радости, меня навестил Джон. Он очаровал мадам милой наружностью и ранней мужественностью. Два месяца спустя мадам родила своего первого ребенка от сира де Риу, девочку, которую назвали в мою честь. Весной она взяла меня с собой, отправившись в долгую поездку к своей дочери в Вандом. Юная мадам де Ланже ждала первенца, и мадам хотела быть рядом с ней во время предродового уединения. По пути мы посетили многих ее подруг и родственников, а на обратном пути я была тронута их добротой ко мне. – Хорошо, что вы так довольны жизнью, Анна, – сказала мадам. – Мне радостно, что все мои родные оценили вас по достоинству. Вы такая хорошая девушка и заслуживаете, чтобы вас любили. От ее слов на глаза мои навернулись слезы, и в тот момент я чувствовала себя по-настоящему счастливой. По возвращении меня ждала печальная весть: Томасина умерла по пути назад в Умберли. Это случилось в пятницу, накануне Вербного воскресенья. Бедная, милая Томасина, она не успела познать радостей брака и материнства. Я тосковала по ней; такой печали даже вообразить себе не могла и жалела, что мало дружила с сестрой при жизни. В том году мы пережили не только ее смерть. Едва минула Пасха, как пришла очередная новость из Англии, еще сильнее потрясшая нас: королева Анна арестована! АГНЕС 1519–1522 годы Агнес было неприятно, когда ее называли вдовой Котелл, но это совсем малая цена за возможность жить в своих комнатах в замке Фарли-Хангерфорд. Двое Уильямов тоже обретались здесь, не доставляя проблем, хотя она предпочла бы не видеть каждый день эти живые напоминания о своем преступлении. Но теперь Агнес занимали более важные дела, и она больше не была вдовой Котелл. В темные январские дни вскоре после Рождества они с Эдвардом тихо поженились. Языки заработали в полную силу, Агнес в этом не сомневалась. Уолтер ходил мрачнее тучи и едва разговаривал с ней. Люди все еще толковали об исчезновении Джона и наверняка считали скандальным то, что она вышла замуж до истечения положенного года траура. Ей было все равно, ведь она стала миледи Хангерфорд и хозяйкой замка. Пусть хоть одна сплетня донесется до ее ушей, уж она им покажет! Агнес почувствовала себя неуязвимой. Она исполнила задуманное, и это сошло ей с рук. Никто не посмеет обвинить в убийстве Эдварда или его жену. Жизнь складывалась прекрасно. Они несколько раз ездили ко двору, и сам король поздравил ее с замужеством. В этом году они отправятся во Францию, на пышную встречу французского и английского королей. По приказу Эдварда для них изготовили шелковый шатер с коврами и удобной кроватью под балдахином. Они будут лежать в ней, наслаждаться друг другом и радоваться своей удаче. «Иногда, – рассуждала наедине с собой Агнес, – приходится самой ковать в этом мире свое счастье». АННА 1536–1537 годы Каждое новое известие было удивительнее предыдущего. Королеву заключили в Тауэр. Кроме нее, туда же отправили пятерых мужчин. Говорили, что они ее любовники, которые вместе замышляли убить короля. Потом мы услышали, что одним из обвиняемых был брат королевы. Брат? В это невозможно поверить. Когда пронесся в цветении май, их всех судили и приговорили к смерти. Через неделю из письма матери мы узнали, что королеве отрубили голову – мечом, то была последняя милость, оказанная ей супругом. А потом, будто потрясений и без того не хватало, король почти сразу женился снова. Даже мать никогда не слышала ни о какой мистрис Джейн Сеймур, или королеве Джейн, как нам полагалось теперь называть ее – эту, по общему мнению, никчемную выскочку! Когда господин Хаси сообщил матери, что две ее племянницы назначены фрейлинами, она с новой решимостью принялась искать нам места при дворе королевы. Меня спешно вызвали обратно в Кале, чтобы я была готова на случай, если последует желанное назначение. Мне исполнилось пятнадцать, и мать была мною довольна. – Анна, я рада, что вы теперь так изысканны и превратились в такую красавицу. Я всегда знала, что у вас острый ум, но вы к тому же прекрасно овладели искусством вести беседу. Вы будете первой из моих дочерей в очереди на пост при дворе. Ждать нам осталось недолго, я уверена. Если бы мы только не застряли здесь, в Кале! Спустя девять месяцев мать была крайне раздосадована и по-прежнему отчаянно билась над тем, чтобы обеспечить места при дворе королевы для меня и Кэт. На другую сторону Канала летело письмо за письмом с призывами о помощи, льстивыми посулами и мольбами ко всем, кто обладал хоть каким-то влиянием. Господин Хаси старался вовсю, лишь бы угодить дамам королевы и заручиться их поддержкой. Он подкупил джентльмена из личных покоев короля, чтобы подобраться к герцогине Саффолк, и мать почти утратила дар речи от ликования, когда дама намекнула, что может замолвить за нас словечко. Они с Артуром оба написали герцогине восторженные письма с излияниями благодарности и выражением надежды, что она сослужит им хорошую службу. Со мной же мать поделилась сомнениями насчет герцогини, которой было всего-то восемнадцать лет и она могла неправильно взяться за это дело, однако господин Хаси настаивал, что, несмотря на юный возраст, женщина умна и умеет соблюдать приличия. Успех настиг нас при самых неожиданных обстоятельствах. Вместе со всеми мы радовались известию, что королева Джейн ждет ребенка, и вскоре через одного из своих корреспондентов мать прознала, что у беременной развилось пристрастие к мясу перепелок. На болотах в окрестностях Кале водилось множество этих птиц, мы не знали, что с ними делать, и они часто появлялись на нашем столе. Мать ухватилась за великолепную возможность снискать милость королевы и послала ей большой запас вожделенных птиц. Артур ежедневно отправлялся на ловлю перепелок, которых тут же увозили самые быстрые гонцы. И как же обрадовалась мать, услышав, что королева ест их с огромным удовольствием. Господин Хаси, находившийся при дворе, слал восторженные письма. Он расписал мою красоту и прочие достоинства сэру Джону Уоллопу, который шепнул о них самому королю, и тот обещал поговорить обо мне с королевой. Можете представить, какое воодушевление царило в Стейпл-инн, когда мы получили это известие! Может быть, король действительно поговорил обо мне или сыграли свою роль перепелки, но в один прекрасный день, съев за обедом несколько птичек, королева Джейн вызвала к себе господина Хаси и сказала, что в знак благодарности леди Лайл она примет одну из ее дочерей фрейлиной к своему двору. Тем не менее она захотела увидеть нас обеих, прежде чем решить, которую брать. Матери было велено прислать нас из Кале на корабле, должным образом одетых. Но главное, мы должны были продемонстрировать серьезность, ум, сдержанность и покорность, быть послушными и охотно исполнять все приказания леди Ратленд и миледи Сассекс, нашей кузины; служить Господу, а также показать себя добродетельными и воздержанными в речах, что очень ценилось при дворе. Сестре, которую королева отвергнет, предложат место при дворе герцогини Саффолк. Когда выбор будет сделан, ее милость обеспечит избраннице стол и жалованье, но не гардероб. Мать пришла в восторг. Никогда еще я не видела ее такой счастливой и ликующей. Мэри по-прежнему находилась в Буре, поэтому было решено, что ко двору поедем мы с Кэт. Кэт не обладала преимуществами, какие давало мне воспитание в благородной французской семье, однако она выгадывала за счет строгого наставничества нашей матери; несмотря на это, в нас час за часом вдалбливали, как должно себя вести. Это было весьма утомительно, к тому же обе мы трепетали от страха, что нас не выберут, и были готовы стать монахинями, если потребуется, лишь бы удовлетворить нашу мать. Никаких затрат не жалели, чтобы снарядить нас на королевскую службу. Артур был человек небедный, но даже он качал головой, видя, сколько уходит денег. Мы должны были привезти с собой по два наряда: один атласный, другой из дамаста. Мать считала, что двух платьев недостаточно, поэтому у нас обеих было по шесть, все во французском стиле, который, как заметила она, был в моде при дворе. Наступил сентябрь, мы приехали в Хэмптон-корт, животы у нас подводило от тревожного ожидания. Здесь повсюду царило такое великолепие, какого я и представить себе не могла. Нас приняли две придворные дамы королевы: леди Сассекс, мать которой приходилась сестрой моей матери, и леди Ратленд. Обе были приветливы с нами и очень добры. – Ее милость удалилась в свои покои ждать рождения ребенка, – сказала нам леди Сассекс, – но завтра она вас примет. В тот вечер нас, а также леди Дадли (жену пасынка Артура) и еще одну даму потчевали ужином три служителя двора, что было весьма волнительно и приятно. После этого я спала на топчане с соломенным тюфяком в комнате леди Сассекс, а Кэт устроили у леди Ратленд. Перед отходом ко сну я посмотрела на себя в зеркало ее светлости. Оттуда на меня глядело милое юное создание, светловолосое и с хорошей фигуркой; пожаловаться не на что, едва ли какие-то изъяны в моей внешности могли оттолкнуть королеву. Мне так хотелось оказаться счастливой избранницей, хоть я и понимала, что Кэт жаждет того же не меньше и будет жестоко разочарована, если ее отвергнут. На следующий день нас привели к королеве Джейн, она сидела в мягком кресле в душной комнате. Погода стояла необыкновенно жаркая, тем не менее в камине горел огонь и все окна были плотно закрыты. Королева выглядела бледной; она была не красавица, но женщина вполне приятной наружности. Судя по размерам живота, ждать родов осталось совсем недолго. Ее милость немного поговорила с нами весьма дружелюбно, справилась о нашей матушке и лорде Лайле; поинтересовалась, как мы пересекли Канал, все ли прошло спокойно, и при этом оценивающим взглядом осматривала нас с головы до ног, ничего не выражая ни словом, ни жестом, ни движением лица. Потом она попросила нас подождать снаружи. Мы стояли в антикамере, едва смея надеяться; сердца наши стучали, будто прямо в горле. – Честно, я не против, чтобы выбрали вас, – прошептала Кэт. – Надеюсь, это будете вы, – проговорила я, выдавливая из себя искренность. – Может быть, она возьмет нас обеих. Наконец, после, казалось, вечного ожидания, появилась леди Ратленд и улыбнулась мне: – Мистрис Анна, королева сделала выбор. Вас приведут к присяге на верность ей сегодня днем. Я едва осмелилась поднять глаза на Кэт, но сестра храбро мне улыбалась. – Вы должны написать своей матушке, мистрис Анна, и просить ее, чтобы она позаботилась о вашем гардеробе, – по-доброму заговорила со мной леди Ратленд. – Ваш наряд не соответствует стандартам королевы. Она милостиво согласилась, чтобы вы доносили ваши французские платья, но французские капоры следует заменить. Ее милость запретила их при дворе, поэтому мы все носим гейблы и английские платья. Столько денег потрачено! И все впустую! Леди Ратленд обняла Кэт за плечи: – А вы вольны остаться со мной, дитя. Герцогиня Саффолк уехала в деревню, ей скоро уединяться перед родами. Вы можете быть при мне, пока она не вернется ко двору. Кэт явно испытала огромное облегчение. Может, она и не попала к королеве, но служить графине Ратленд все равно большая честь, и мать отнесется к этому соответственно. Королева улыбнулась: – Добро пожаловать ко мне на службу, мистрис Бассет. – Она протянула руку для поцелуя. – О, ваша милость, спасибо вам! – выдохнула я. – Я буду стараться изо всех сил вам угодить. – Я в этом не сомневаюсь, но вы должны прибрести два новых гейбла и два хороших черных платья – одно бархатное, другое из атласа. Приподнимите немного свою юбку. Нет, эта льняная сорочка слишком грубая. Вам нужен тонкий батист. А до той поры подходящую одежду вам одолжат. – Королева указала на мой пояс. – Сколько тут жемчужин? – Сто двадцать, по-моему, мадам. – Я замялась, сильно смущенная. Королева вздохнула: – Боюсь, этого недостаточно. Напишите вашей матушке и попросите у нее другой пояс. И скажите, что, если вы не появитесь при дворе в соответствующей требованиям одежде, вас не допустят присутствовать на крещении. – Да, мадам. Я легко могла представить себе реакцию матери и во что обойдется вся эта амуниция! Вдруг королева опять улыбнулась, и как будто солнце вышло из-за туч. – Надеюсь, вы будете очень счастливы при дворе, – сказала она. Я провела на дежурстве всего день, когда ее милость, взглянув на меня, нахмурилась. – Мистрис Анна, – сказала она, – здесь нельзя носить французские платья. Мне не хотелось напоминать, что вчера она разрешила мне ходить в них, пока они не износятся. Накануне вечером я спешно отправила письмо матери с мольбой прислать мне соответствующую нормам двора одежду, страшась даже думать о возможных отсрочках и о том, что скажут они с Артуром. Теперь пришлось писать к ней снова – сообщать, что мне нужны английские платья. К счастью, на первое время леди Сассекс выручила меня и одолжила подходящее под стандарты платье из алого дамаста и бархатный гейбл, чтобы появляться в них при королеве. Гейбл не так шел мне, как французский капор. Леди Сассекс относилась к нам с большой добротой и любовью, как и леди Ратленд. В своем следующем сообщении матери я писала, что уверена: благодарить за мое место нужно их. Леди Ратленд уже много лет была замужем за кузеном короля, то есть являлась опытной придворной дамой, ее глубоко уважали, а вот леди Сассекс провела здесь всего около года. Граф Сассекс женился на ней в январе, и теперь она ждала первого ребенка. С другими дамами и фрейлинами королевы я тоже поладила и скоро уже чувствовала себя при дворе как дома. Здесь я ощущала себя привилегированной особой. Королева Джейн оказалась не такой привередливой, как мне представлялось сначала, на самом деле она была по характеру женщиной мягкой и набожной, только – я поняла это позже – чувствовала себя обязанной блюсти свое достоинство. Как и я, она была всего лишь дочерью рыцаря; могу представить, как я сама чувствовала бы себя, если бы мне довелось в одночасье вознестись на трон и пришлось руководить дамами, которые по рождению превосходили меня рангом. Короля я видела почти каждый день. В период уединения перед родами королеве не полагалось принимать в своих покоях мужчин, но, очевидно, это правило не распространялось на ее мужа. Он часто приходил, чтобы приободрить и поддержать супругу, потому что она была робкая душа и боялась охватившей Лондон чумы и грядущих родов. Когда меня впервые представили этому огромному, блестящему, богоподобному человеку, он поднял меня из реверанса и пристально взглянул мне в глаза. – Мистрис Анна, мне сказали, что своим примерным поведением вы заслужили всеобщие похвалы! Я невольно залилась краской и пролепетала: – Миледи матушка будет рада слышать это, сир. Вы ее еще узнаете. Загромыхал раскатистый хохот короля. – Я вижу, вы еще и остроумны, – с усмешкой произнес его величество и пошел дальше, оставив меня стоять в ужасе оттого, что я осмелилась так фамильярно шутить с королем. Однако, оглядываясь назад, я думаю: уважение, которое он всегда выказывал ко мне, имеет истоком тот самый момент. Я знала, что нравлюсь ему и в другом смысле, потому что мистрис Эстли, одна из горничных королевы, сказала, что слышала, как король назвал меня самой прекрасной из всех дочерей моей матери. Но в то время я решительно отвергла бы любые утверждения о наличии у него каких-либо иных чувств ко мне, кроме простой симпатии, так как было ясно, что он предан королеве Джейн. Тем временем моя мать, придя к заключению, что герцогиня Саффолк более не нуждается в услугах Кэт, вовсю старалась пропихнуть мою сестру на службу к леди Марии, дочери короля от королевы Екатерины. Однако леди Мария имела полный штат фрейлин, так что Кэт осталась у леди Ратленд, к которой очень привязалась, и часто бывала в замке Бельвуар, загородном владении графа Ратленда. Такое положение дел вполне устраивало Кэт, она была довольна своей судьбой. И я тоже, особенно когда в том октябре королева родила сына. Все бурно радовались. Мы видели, как король качает на руках младенца и по щекам его текут слезы – он не мог сдержаться, настолько его переполняли чувства от появления на свет долгожданного сына. Это было прекрасное время при дворе, торжество шло за торжеством. Мать прислала необходимую одежду, не удержавшись от нескольких едких замечаний по поводу того, что ей приходится дважды снабжать меня вещами. Одно из новых платьев я надела на крещение принца Эдуарда, которое устроили в Королевской церкви. На свой заработок за первую четверть года я заказала второе для воцерковления королевы после родов. Но надеть его мне не довелось. Прошло немногим больше недели после крестин, и моя добрая госпожа умерла. Все празднества прекратились. Двор погрузился в траур, и я вместе с другими девушками и дамами, стоя на коленях, лила слезы в бдении у смертного одра королевы. Когда тело ее погрузили в церковный склеп, моя служба подошла к концу. Что мне теперь делать? АГНЕС 1522 год Агнес была замужем за Эдвардом около трех лет, когда начала всерьез беспокоиться о его здоровье. С лета он сильно похудел, а к декабрю стал тощим, как котенок, и очень бледным. Будучи не в состоянии съесть хоть что-нибудь без боли, он позвал своего адвоката. Агнес заламывала руки и содрогалась от неудержимых рыданий в своей спальне. Через час Эдвард призвал к себе жену и, лежа в постели, взял ее за руку. Он совсем исхудал. – Любовь моя, – заговорил Эдвард, глядя на нее своими жуткими, запавшими глазами, – думаю, Господу угодно разлучить нас. Я составил новое завещание: свои владения и дома я передал Уолтеру, а все остальное – вам. И еще я назвал вас своей единственной душеприказчицей. Агнес с воем и плачем бросилась на его изможденное тело. – Не покидайте меня! – воскликнула она. Он погладил ее по волосам: – Если мои молитвы услышаны, я вас не оставлю, моя дорогая. Шесть недель спустя Агнес стояла у окна, облаченная в глубочайший траур, и сквозь пелену слез смотрела, как погребальный кортеж, петляя по дороге, движется к церкви, где навечно будет погребен ее любимый. Позади шел Уолтер – теперь сэр Уолтер. С момента смерти отца он был холоден и вежлив с ней, когда не роптал довольно злобно по поводу отцовского завещания, и Агнес затрепетала, поняв, что пасынок может ее выгнать. Но теперь она была богатой женщиной: все движимое имущество в этом замке и других домах Эдварда принадлежало ей, и его можно было продать, чтобы обеспечить себе крышу над головой. Агнес сомневалась, что Уолтеру это понравится. Если она не покинет дом, все останется на своих местах. Не прошло и недели, как страх, что Уолтер выставит ее из дому, стал наименьшей из тревог Агнес. Он вызывал не в пример меньшее беспокойство, чем повестка из Вестминстера, которую доставили как раз в тот момент, когда безутешная вдова набралась храбрости прочесть письма с соболезнованиями, коих накопилась уже целая гора. По выражению на лице Уолтера – а тот с явным удовольствием сообщил, что для нее доставлен вызов в суд и у дверей ждут солдаты, – Агнес поняла: ему известно, в чем дело. Вся дрожа, Агнес стояла перед членами Суда королевской скамьи в Вестминстер-холле, с каждой стороны от нее – по стражнику их тех, кто скакал по бокам от ее конных носилок всю дорогу из Уилтшира. – Агнес Хангерфорд, вас обвиняют в причинении смерти своему супругу, Джону Котеллу. Что скажете, виновны вы или невиновны? – Кто обвинил меня? – крикнула она. – Мой пасынок? Он меня ненавидит… – Просто ответьте, мадам, – оборвали ее. – Невиновна, – дрогнувшим голосом проговорила Агнес. Никто не мог свидетельствовать против нее. Несмотря на это, был отдан приказ заключить ее в Лондонский Тауэр, пока идет расследование. Будь она рангом пониже, ее бросили бы в общую тюрьму. В Тауэре Агнес разместили неплохо, позволили взять с собой горничную. Объяснили, что заключенным разрешено посылать слуг за пределы крепости за едой и прочим необходимым для комфорта узников, если у них есть на это средства, а также за принадлежащими им вещами, чтобы скрасить свое заточение. Агнес написала Уолтеру – сперва просила, потом умоляла его доставить ее имущество, ответа не последовало. Она продала украшения, которые были на ней, поручив это констеблю, но узнала, что тому удалось выручить за них совсем немного денег. Месяцы шли; пища, которую подавали Агнес и ее горничной, становилась все скуднее и хуже, одежда на них обеих истрепалась и смердела. Узнице хватало времени для раздумий. Она не сомневалась, что виноват в ее невзгодах Уолтер. Кто бы ни выдвинул против нее обвинения, человек этот явно ждал момента, когда Эдвард уже не сможет ее защитить. И у кого есть более серьезные мотивы, чем у Уолтера? Он много выгадает, если ее осудят. Разве открыли бы рот Мэтью и Ингес? Им это слишком дорого обошлось бы. Агнес как одержимая снова и снова прокручивала в голове июльские события четырехлетней давности. Нет, никаких улик против нее быть не может. Она соблюдала крайнюю осторожность, не находилась поблизости от места преступления, когда совершалось убийство. Она даже не знала, как именно оно произошло, да и тела не было. Слышала ли она где-то, что тело обязательно должны найти, прежде чем кого-нибудь повесят за убийство? И слышала ли она, что женщины, убившие своих мужей, виновны в малой измене, а это преступление более злостное, чем убийство. Повешение для них слишком мягкое наказание. Таких злодеек сжигали заживо. От этой мысли Агнес едва не падала в обморок. Ее охватывал ужас. Нет! Ничто не могло связать ее со смертью Джона. Но что, если Уолтер или кто другой лжесвидетельствовал против нее? А вдруг двоих Уильямов пытали, чтобы вытянуть из них показания? «Погоди!» – останавливала себя Агнес. Насколько ей было известно, этих двоих никто ни в чем не обвинял; и если кто-то знал о ее роли в убийстве и столько лет молчал, человеку этому должно быть известно и кто на самом деле убил Уолтера. Значит, она в безопасности. Агнес уповала на это. Ей оставалось только пересидеть переполох в застенке и дождаться, когда ее выпустят. Ведь у них ничего нет против нее. Вообще ничего. АННА 1537–1539 годы Пока другие девушки паковали вещи, готовясь разъезжаться по домам, а я стояла совсем потерянная и размышляла, когда же господин Хаси еще раз появится при дворе и я смогу попросить его, чтобы он организовал мой переезд в Кале, мне на выручку пришла леди Сассекс. – Анна, не уезжайте! Я могу найти для вас место в своем доме, пока ваша матушка не решит, что с вами делать. Сердце мое исполнилось благодарности. Лучшего предложения я и желать не могла. Так я и оказалась в Вудхэм-Уолтер-холле в Эссексе – меня вновь окружало великолепие, но жизнь текла более спокойно. Мы услышали, что король, тяжело переживающий утрату, затворился ото всех в Виндзоре. Тем не менее незадолго до Рождества я получила сюрприз в виде письма от лорда Кромвеля. Король выделяет мне жалованье. Я могу приезжать ко двору когда вздумается, там мне будет отведена комната, и в свое время я получу место при новой королеве. Значит, слухи не лгали: его милость подумывает о новой женитьбе. Леди Сассекс, читая это письмо, удивленно изогнула брови. – Это явный знак благоволения, Анна. Его милость король проявляет к вам доброту. Ваша матушка обрадуется, когда узнает, что будущее ее дочери обеспечено. Я тоже была рада, разве что немало озадачена: с чего это король так раздобрился по отношению ко мне? В новом, 1538 году мой брат Джон, теперь уже двадцатилетний, получивший квалификацию законоведа, женился на Франсез Плантагенет, дочери Артура, и моя мать радовалась, что королевская кровь объединилась с кровью Бассетов и Гренвиллей. Вскоре у нее появилось еще больше поводов для торжества, так как Джон нашел себе место при дворе лорда Кромвеля. Это, как мы все надеялись, должно было стать ступенькой к месту на королевской службе. На свадьбе Джона я не присутствовала, потому что поднялись свирепые зимние ветра и пересекать Канал стало опасно. Мне не терпелось ехать ко двору, но я оставалась в Вудхэм-Уолтере, пока в марте моя добрая госпожа не родила ребенка. Это был крохотный мальчик, который дожил лишь до крещения. Миледи сильно горевала, потому я осталась с ней до апреля, чтобы утешать ее, а потом она решительно велела мне ехать ко двору. На Пасху я прибыла в Уайтхолл и очень обрадовалась, застав там, в свите леди Ратленд, свою сестру Кэт. Король уже снял траур и выглядел довольно бодрым, когда я его встречала. Однажды он приподнял мое лицо за подбородок и сказал, что ему приятно снова видеть меня при дворе. Я поблагодарила его за то, что он предоставил мне место и выделил жалованье. Но тогда между нами не было никакой фамильярности. Апрель я скоротала за игрой в карты с Кэт и леди Ратленд. Раз или два к нам присоединялась леди Мария. Ходило много разговоров о новом браке короля и о том, какую принцессу он выберет, но у леди Ратленд имелось на этот счет свое мнение. – Я думаю, его милость найдет себе невесту поближе к дому, – сказала она однажды, когда леди Марии не было рядом. – Вы видели, как весело он общается с мистрис Скипвит? – Но вроде бы он флиртует с мистрис Шелтон, – удивленно заметила я. – С мистрис Шелтон он заигрывает уже много лет, – ответила миледи, качая головой, – и делил с ней ложе во времена королевы Анны. Они старые друзья. Помяните мое слово, его избранницей станет мистрис Скипвит. Я стала наблюдать за королем при любой возможности, чтобы проверить, права ли леди Ратленд. До того я обращала мало внимания на Маргарет Скипвит, но теперь узнала, что ей тоже назначено жалованье и отведена комната при дворе, и испытала легкий укол ревности, ведь я-то считала, что король оказал такую милость одной только мне. Кроме того, меня удивляло, что вообще его привлекло? Пусть это прозвучит тщеславно, но я знала, что гораздо красивее ее. Итак, я наблюдала за ними – видела, что король выбирает ее своей партнершей для танцев, гуляет с ней на весеннем солнце и сидит рядом с Маргарет в компании джентльменов, рассказывающих друг другу анекдоты. Еще бы тут не разгуляться слухам! Эта связь тянулась много месяцев, и чем дольше она продолжалась, тем сильнее возрастала вероятность того, что свадьба короля не за горами. Пока в Рождество его милость не пригласил на танец меня. За первым танцем последовал второй, и я увидела покрасневшее, возмущенное лицо Маргарет Скипвит, которая стояла в углу зала одна. Но король не мог оторвать от меня глаз. Через неделю, по его приглашению, я сидела рядом с ним на одном из йольских пиров, и он был весьма обходителен. – Вы всегда мне нравились, мистрис Анна, – сказал король, потчуя меня лучшими кусками со своей тарелки. – Надеюсь, вы примете меня как своего слугу. Его намек был мне ясен, но вот сам он неправильно воспринял мое изумление, приняв его за неохоту. – Я буду служить только вам, – пробормотал король, беря мою руку в свою под скатертью. Это было так неожиданно. «Можно ли полюбить его?» – задавалась я вопросом, спешно стараясь привести мысли в порядок. Он король и всегда проявлял доброту ко мне, но я знала, что в нем есть жестокая сторона. И к тому же он мужчина, человек уже немолодой, не такой статный, как прежде. И все же колебалась я недолго. – Простите, ваша милость, что не ответила тотчас же. Я ошеломлена такой честью. Ничто не пришлось бы мне по сердцу больше, чем иметь вас своим слугой. Слишком поздно заметила я двусмысленность произнесенных мной слов и почувствовала, что заливаюсь краской. Однако король сотрясался от хохота. – Надеюсь, вы имели в виду то, что принято при дворе. – Он улыбнулся. Вдруг я тоже рассмеялась, и с этого момента нам стало очень легко друг с другом. Генрих – так мне теперь было позволено называть его наедине – не жалел усилий на то, чтобы я чувствовала его любовь и заботу: устраивал частные банкеты, на которых я сидела во главе стола, как королева; брал с собой на охоту; приходил ко мне после вечерни, и мы с ним долго задушевно беседовали. Я знаю такие вещи о Генрихе Тюдоре, которых не открывала ни одной живой душе. Дело не ограничивалось разговорами, конечно. Полночь заставала меня в его объятиях, и мы обменивались все более страстными поцелуями и ласками. Однако, к моему удивлению, король не принуждал меня ложиться с ним в постель. Что порождало вопрос: способен ли он вообще заниматься любовью, учитывая его растущую полноту и больные ноги? Если бы он попросил меня об этом, то получил бы отказ: я еще не настолько увлеклась им, чтобы забыть себя и честь. Моя горничная всегда находилась в наружном покое, в переделах слышимости, и я ни разу не переступила границ скромности. Любила ли я его? Да, любила, хотя не была влюблена. Я никогда ни в кого не влюблялась, а потому не представляю, каково это. Мне нравилось находиться рядом с ним, нравились его мужественность, его сила. Я любила его за то, что он мог мне дать, и, если бы он дал мне корону, я точно любила бы его за это всю свою жизнь. Конечно, люди судачили о нас. Впервые я осознала, куда, по их мнению, ветер дует, когда имперский посол, мессир Шапюи, пришел ко мне с одним из своих джентльменов и принес в подарок оленину и вино со словами, мол, они надеются, что я буду другом императору. Меня это потрясло: неужели они считают, что я обладаю таким влиянием? И ошеломило: неужто ко мне обращаются с почтением, достойным королевы? Я никогда не злоупотребляла своим влиянием на короля и просила его только о незначительных милостях. Мать ожидала от меня большего, но она находилась в Кале и не знала о происходящем. Сама я ни о чем ей не сообщала, а если до нее и доходили слухи, в письмах она ни о чем таком не упоминала. Я уверена, что мать ничего не проведала, иначе амбиции всколыхнулись бы в ней, и она принялась бы бомбардировать меня приказаниями и советами. Однако мать была занята растущей безрассудной влюбленностью моей сестры Мэри в Габриэля де Бура, сына сира де Бура, и попытками снова пристроить не желавшую того Кэт на службу к равно не желавшей этого герцогине Саффолк. Банкеты и пиры продолжались, король даже брал меня с собой, когда ездил в Дувр инспектировать оборонительные укрепления. Пока мы были там, он попросил меня принадлежать ему всецело, но я, слава богу, устояла. Я уверена, Генрих сильнее зауважал меня за это. Теперь я задаюсь вопросом: думал ли он когда-нибудь, что я стою того, чтобы добиваться меня путем заключения брака? Можете себе представить мою радость, когда я узнала, что Маргарет Скипвит вышла замуж. Она оставалась при дворе в добрых отношениях с королем, и я немного беспокоилась, не сохранилась ли между ними некая любовь, поэтому, когда в том апреле до меня донеслось известие о внезапном браке Маргарет, я возликовала. Это было очень хорошо для нее самой, ведь ее супругом стал лорд Тейлбойс – полагаю, то была достойная награда любовнице короля за ее милости. В следующем месяце у меня появился новый повод для радости: из Кале пришла новость, что Франсез родила Джону здоровую девочку, которую в честь нашей матери назвали Онор. Я молилась, чтобы Господь послал им радость с этой дочкой и в другой раз благословил их сыном. АГНЕС 1522–1523 годы Томясь в Тауэре, Агнес убедила себя, что в ее бедах виноват Уолтер. Никто не имел более весомого мотива, чем он. За ним стояла ревность, Агнес не сомневалась, – ревность, потому что его отец оставил все свои вещи ей. Если ее признают виновной, все имущество вернется к нему. Не Уолтер ли скрывался в тени башни Красный Колпак той роковой ночью? Агнес не могла ответить на этот вопрос. Даже если он видел ее, она ничего плохого не делала. Она могла сказать, что проголодалась и пошла на кухню, чтобы взять какой-нибудь еды, но передумала, вспомнив о грехе обжорства. Да, это звучало убедительно. Агнес была неприятно поражена, когда в августе, после семи месяцев заключения в Тауэре, ее вызвали предстать перед выездным судом в Илчестере. – Вас обвиняют в убийстве, миледи, – сказал констебль. У Агнес помутилось в голове. Поездка в Сомерсет была ночным кошмаром: в летнюю жару ей пришлось сидеть в носилках с задвинутыми кожаными шторками. Еще хуже были страх и отчаяние, грозившее поглотить ее целиком. Но самым ужасным оказалось помещение в общую тюрьму, после чего Агнес привели в зал суда, где она увидела Уильяма Мэтью и Уильяма Ингеса, которые стояли у барьера и беспомощно таращились на нее. Тут она поняла, что их всех разоблачили. Но где доказательства ее причастности? Может быть, еще есть надежда. Когда присяжные сели на свои места, служитель суда провозгласил: – Если кто-нибудь может представить доказательства или заявить что-нибудь против узников, пусть явится сейчас! Никто не вышел. Один из судей зачитал обвинение, в котором говорилось, что двое Уильямов убили Джона Котелла при содействии и подстрекательстве Агнес Хангерфорд, отчего та вздрогнула. – В тот день, – говорил судья, – Уильям Мэтью и Уильям Ингес взяли льняной шарф, обмотали его вокруг шеи вышеупомянутого Джона Котелла и посредством указанного шарфа умышленно сдавливали ему горло, лишая возможности дышать, и таким образом умертвили, так что вышеназванный Джон Котелл немедленно скончался. После чего они поместили тело оного Джона в огонь очага на кухне в замке Фарли, где оно и сгорело, поглощенное пламенем. С забитых публикой скамей послышались аханья. Агнес затошнило, она с ужасающей ясностью вспомнила запах жареного мяса, поразивший ее, когда она шла на кухню той ночью. Она и теперь его ощущала и боялась, что ее вырвет. О Господи, что она натворила? Разве хотела она, чтобы все так обернулось? Оставалось только молиться, чтобы Джон, когда его сунули в очаг, был уже мертв. Агнес зажала рот платком, надеясь справиться с тошнотой. Судья строго смотрел на нее. – И все это было произведено при попустительстве, а на самом деле по приказу Агнес Хангерфорд, которая дала прибежище и вспомоществование настоящим убийцам после совершения ими злодеяния. Агнес пошатнулась и со страхом подумала, что сейчас упадет в обморок. Судьи посовещались между собой. – Мы пришли к заключению, – сказал главный судья, – что не компетентны разбирать это дело. Мы передаем его в Суд королевской скамьи в Вестминстере. Мэтью и Ингес, вас будут судить за убийство; леди Хангерфорд, вас будут судить за малую измену. Когда Агнес, безудержно трясущуюся, уводили из зала, она уже ощущала жар пламени. АННА 1539–1542 годы В начале августа я оказалась в числе десяти юных леди, которых король пригласил в Портсмут, где мы осмотрели его великолепный новый военный корабль «Генри Грейс э’Дью» [20] . Я досадовала, что Маргарет Скипвит, или миледи Тейлбойс, как ее теперь называли, тоже оказалась среди приглашенных, однако не было никаких признаков того, что любовь короля ко мне хоть в каком-то отношении уменьшилась. Он уделял Маргарет не больше внимания, чем всем остальным своим гостьям, тогда как я провела рядом с ним весь день, купаясь в его доброжелательности и приветливости. В конце визита король сделал всем ценные подарки, и мой был самым дорогим. Уже девять месяцев король был моим слугой, и я задавалась вопросом: что будет дальше? Устанет ли он от меня? Я не могла в это поверить, учитывая, с какой любовью он ко мне относился. Тогда что? Брак и корона? Я начинала в это верить, и другие тоже. Внезапно все мои надежды рухнули: в начале октября двор узнал, что король женится на принцессе Анне Клевской. Мне надо было догадаться, что переговоры о браке идут. Некоторое время назад при дворе появлялись послы Клеве, но я не обратила на это внимания. Ходили разговоры, что его милости сперва приглянулась одна принцесса, затем другая. Я мало им верила, без устали напоминая себе, что король уже дважды женился на простых женщинах, а потому была крайне расстроена, когда новость дошла до меня. Положение ухудшало то, что я плохо себя чувствовала. Уже какое-то время меня преследовали повторявшиеся приступы лихорадки, и король, который всегда составлял для себя лекарства и придумывал собственные методы лечения, приказал мне уехать к моей кузине, леди Денни, в Вестминстер и оставаться с ней. – Там прекрасные места для прогулок и отличный свежий воздух, – сказал мне Генрих. – Мой врач говорит, ничто не поможет вам справиться с недугом лучше, чем пешие прогулки. И я уехала в Вестминстер, раздумывая, долго ли пробуду вдали от короля. Не прошло и недели, как мне стало много лучше, но потом доставили письмо от Кэт, с новостями. Помню, я села – от потрясения у меня закружилась голова – и написала матери: «Надеюсь, волею Божьей, скоро у нас будет новая королева». Тут я вспомнила, что мне уже обещано место при ее дворе, и содрогнулась. Как же я смогу служить женщине, занявшей мое место? Когда я вновь увидела короля, то совсем пала духом, потому что он повел себя совершенно формально – вежливо улыбнулся, поклонился, но сразу прошел мимо, и я догадалась, что между нами все кончено. Я стояла, потрясенная, и понимала, что люди наблюдают за мной. Нет, я не доставила им удовольствия видеть мое смятение – нацепила храбрую улыбку и ушла. Мои мечты рассыпались в прах, но я ходила по двору с веселым лицом, раздумывая, отправиться ли мне обратно в Вудхэм-Уолтер или поехать в Кале. Вскоре я поняла, что у меня нет выбора: граф Ратленд, камергер новой королевы, сообщил мне о назначении ее фрейлиной. – Вам очень повезло, мистрис Анна, – сказал он. – Шла упорная борьба за места, но его величество зарезервировал одно для вас. Ваша почтенная матушка искала пост и для вашей сестры Кэтрин, но все остальные уже заняты. Как бы мне хотелось отдать свое место Кэт. Той зимой принцессу Клевскую по пути в Англию задержали шторма, и в Кале ее с большими почестями принимали Артур и моя мать. Мать рассказала в письме о состоявшихся торжествах, не понимая, что любое упоминание о принцессе причиняет мне боль. Моя будущая госпожа, сообщала она, была женщиной мягкой и неприхотливой. Будучи наслышана о ее добродетелях и исключительной красоте, мать с радостью оповещала меня, что принцесса ее не разочаровала. Мне хотелось бы тоже испытывать удовольствие при чтении этого послания, но я была настолько возмущена и питала такую ревность к этой иностранке, что не могла относиться к ней иначе как к сопернице. Все знали, что королю не терпится увидеть невесту. Всякий раз, как я встречала его при дворе, он приветствовал меня по-дружески, но я чувствовала, что он держится отстраненно. Я не могла ничего сказать ему или спросить, почему он забыл меня – ведь он король, и кто я, чтобы задавать ему вопросы? К тому же он больше не мог любить меня. Мать всегда гордилась оказанной мне королем милостью, имея мало представления о том, какую форму приняли эти его милости, и теперь решительнее, чем когда-либо, вознамерилась заполучить для Кэт пост фрейлины. Она побуждала меня обратиться с этой просьбой к королю, не понимая, сколь трудно мне будет это сделать, и, чтобы задобрить его, даже прислала банку его любимого джема из айвы и сливовое варенье, собственноручно изготовленные. За несколько дней до Рождества я увидела его милость в галерее – он разговаривал с советниками – и терпеливо ждала, пока он меня заметит. Наконец король подошел ко мне и поднял из реверанса. Это был не более чем вежливый жест монарха по отношению к своей подданной. Неужели он забыл, чем мы были друг для друга? Я отдала ему варенье и джем со словами: – Это от моей матушки. – Ну, такой подарок мне по вкусу. – Король тепло улыбнулся. – Прошу вас, передайте ее светлости мою сердечную благодарность! Я была так зачарована его улыбкой, так полна надежды – может, все еще станет как прежде? – что не посмела просить место для своей сестры, опасаясь испортить этот волшебный момент. Мать, конечно, не обрадовалась, мягко говоря. Заявила, что эти мои страхи потерять милость короля совершенно необоснованны. Ему ли не понимать, что люди ищут преференций, а потому я просто обязана безотлагательно вновь обратиться к нему и замолвить словечко за Кэт. Накануне Рождества я приблизилась к королю, когда он выходил из церкви, молясь: лишь бы он не подумал, будто я его преследую. – Ваша милость, сир… Он обернулся, и я опять увидела эту улыбку. Было ясно, что король в прекрасном расположении духа. – Что я могу сделать для вас, мистрис Анна? – Сир, моя матушка просит вашу милость не оставить без внимания ее просьбу дать место моей сестре Кэтрин при дворе королевы. Король отнесся к этому хорошо. – Я подумаю, – довольно дружелюбно ответил он, – если вы передадите своей матери: мне так понравились переданные ею заготовки, что я велю ей приготовить для меня еще. – Конечно, сир, и я надеюсь, она сможет привезти их сама, когда приедет в Англию в свите королевы. – Пусть лучше пришлет, – сказал король. – Лорд Лайл нужен в Кале. Значит, мать должна остаться с ним. Как же она будет разочарована! Да и сама я расстроилась, что не увижу ее при дворе. – У меня есть для вас новогодний подарок, Анна. Король обращался ко мне фамильярно, как раньше, и сердце радостно подскочило. Казалось, прежняя легкость между нами расцветает вновь. Но совесть тут же уколола меня. О чем я думаю? Он скоро женится, его невеста прибудет в Англию, стоит только перемениться ветрам, которые ее задерживают. Не стану же я сообщницей в измене. – Спасибо, ваша милость, – ответила я, сдерживая порыв чувств. – Я обязана вам больше, чем кому бы то ни было. – К тому времени королева, даст Бог, прибудет, – сказал он и с поклоном удалился, оставив меня в смятении. Впервые я увидела принцессу Анну на меловых холмах Даунс за Рочестером, где ее встречали герцог Норфолк, архиепископ Кранмер и многие другие лорды и джентльмены. Я находилась среди большой группы назначенных служить ей дам. Когда настала моя очередь быть представленной, я поразилась, насколько принцесса не соответствует сложившимся о ней представлениям. Как могла мать написать мне, что красота этой женщины ее не разочаровала? Длинноносая, с заостренным подбородком и узким лицом; такая невеста не могла прийтись королю по сердцу, она была так не похожа на дам, включая меня, которым он оказывал милости. Мало того, от принцессы исходил слабый, тошнотворно-сладкий запах нестираного белья и пота. Говорила она каким-то гортанным голосом, и очень скоро я поняла, что она почти совсем не знает английского. Таково было мое первое впечатление, и, признаюсь, я склонялась к тому, чтобы плохо думать о ней, и не испытывала желания искать в этой женщине лучшее. Позже я поняла, что она добра, покладиста и ей присуща внутренняя потребность делать людям приятное. Я знаю, что принцесса упорно изучала язык и старалась приспособиться к нашим обычаям, и все же во мне бурлило возмущение, ведь она забрала у меня моего короля. В продолжение всего торжественного приема на Блэкхите, когда его милость официально приветствовал невесту в своем королевстве, я кипела от негодования, а когда одевала ее в подвенечный наряд и позже в тот же день готовила к брачной ночи, мне было трудно держать на лице улыбку. Она испытает удовольствия, в которых мне отказано. Но как теперь всем известно, я ошибалась. Несколько дней при дворе только и разговоров было что о браке короля. Во мне замерцала искра сочувствия к будущей королеве, изолированной в своих покоях и неспособной изъясняться по-английски, хотя, вероятно, это было к лучшему. Если она и знала, какие ходят толки, то виду не подавала. Мать не оставила своих стараний найти место для Кэт; теперь она принялась умолять канцлера Клеве поговорить с королем от ее имени, но в ответ услышала лишь: «Имейте терпение!» Не дрогнув, мать обратилась к леди Ратленд с просьбой подвигнуть его милость на нужное решение. Та с расстроенным видом сообщила мне, что моя родительница прислала ей в подарок в качестве поощрения вино и бочонок селедки. – Мне пришлось сказать ей, что королю угодно не принимать больше девушек, пока какая-нибудь из тех, что уже находятся при королеве, не получит повышения или не выйдет замуж. Я посоветовала вашей родительнице обратиться к матушке Лёве, которая может посодействовать в этом деле так же, как и все прочие, кто находится здесь. Честно говоря, мне жаль терять Кэт. Я ее очень полюбила. Матушка Лёве была главной наставницей немецких девушек. Мать прислушалась к совету, но сперва написала мне и опять просила надавить на короля. Я снова нашла возможность подойти к нему, в этот раз, когда он возвращался после наблюдения за теннисным матчем. Казалось, король рад меня видеть, я даже размечталась, что он вспоминает наше прошлое и сравнивает его со своей нынешней пустой жизнью с королевой. Его милость терпеливо выслушал меня и вздохнул: – Анна, многие уже говорили со мной по поводу вашей сестры. И я всем им ответил, что не дам ей места, потому что мест просто больше нет, а если бы и было, то отдал бы его девушке прелестной и подходящей для такого поста. Обида за Кэт – милую, добрую и простую Кэт – пронзила меня, и гнев вспыхнул во мне ярче, чем разочарование. Сделав реверанс, я с негодующим видом удалилась, надеясь, что король понял, как он меня задел. Потом я отыскала Кэт и сказала ей, что нет смысла и дальше настаивать на своем, потому как мест при королеве нет. – Ничего, – ответила сестра. – Мать хотела этого больше меня. Я сегодня уезжаю в замок Бельвуар с милордом и миледи Ратленд. И она, вполне довольная, принялась собирать вещи. Позже я подумала о словах короля, и мне стало казаться, что, вероятно, он устал от непрестанной бомбардировки просьбами и хотел положить этому конец раз и навсегда. Но сделал это слишком резко. А потом вдруг ясным мартовским днем его милость вызвал меня к себе и пригласил прогуляться в его личном саду, а такой чести удостаиваются немногие. Ни к чему говорить, что я сильно смутилась, особенно когда он заговорил со мной откровенно. – Я скучал по вам, Анна, – сказал король, и сердце мое воспарило; все недовольство было забыто. – Вы, конечно, понимаете, почему я не мог быть больше вашим слугой. Но теперь… Этот так называемый брак. Это не брак. Он с мольбой глядел на меня. Мысли мои понеслись сразу в нескольких направлениях, и в конце одной из них промелькнула корона. – Я жду подтверждений из Клеве, – пояснил Генрих. – Если их не будет, я расторгну брак. С дико стучащим сердцем я раздумывала, правильно ли поняла его намек. Мы оказались у ворот, и король повел меня по дорожке к конюшням. Там, на вымощенном булыжником дворе, стояла серая кобыла, оседланная и с уздечкой. – Это для вас, – сказал король. Он улыбался и нетерпеливо смотрел на меня, ожидая моей реакции, а я просто стояла столбом и думала только о том, что же означает этот королевский подарок. Невероятно, неужели его величество рассчитывает, что я стану его любовницей? Слова о разводе навели меня на мысль, что он уже заглядывает в будущее, когда станет свободен и сможет вновь жениться. – Вы меня удивили, – пробормотала я. – Ваша милость, вы слишком добры. – Это выражение того, как я ценю вас, – сказал он и поцеловал мне руку. Мне показалось, я поняла, каковы его намерения. Все это ни к чему не привело. Не прошло и месяца, как он уже ухлестывал за Кэтрин Говард, одной из служивших вместе со мной фрейлин, и все мои надежды угасли. Я сочувствовала королеве, всеми оставленной и униженной. Придворные покинули ее покои и увивались вокруг новой фаворитки. Даже мать перестала доискиваться места для Кэт. Это был явный знак того, куда дует ветер. А Генриха я кляла за непостоянство и с горечью размышляла, способен ли он вообще любить кого-то по-настоящему? Дважды он дарил мне напрасные надежды, а потом бросал. Оставалось благодарить Господа за то, что король возобновил свои ухаживания за мной тайно, и теперь лишь немногие знали, какое горькое разочарование и унижение я испытала. Вскоре выяснилось, что имелась и еще одна причина для отдаления от меня его милости. Всего через несколько дней я с радостью услышала известие, что Артура вызывают обратно в Англию. Следом за ним приедут мать и моя сестра Мэри. Лучшего времени для получения этой новости и придумать было нельзя. Я не могла дождаться, когда увижу их всех. Мне рисовалась картина, как мы вместе уезжаем в мирный Девон, где найдет покой мое измученное сердце, а дух укрепится благодаря поддержке рассудительной и практичной матери. Как же она обрадуется окончанию своей ссылки! Артур еще не приехал, а в дверь моей комнаты при дворе уже стучал господин Хаси. Его милое лицо выглядело необычайно расстроенным. – Мистрис Анна, – торопливо проговорил он, – милорда Лайла арестовали по подозрению в измене и отвезли в Тауэр. – Что? Когда? Что он сделал? – в панике сыпала я вопросами. – Насколько могу судить, его обвиняют в том, что он планировал продать Кале французам. Я пришла в ужас: – Но он никогда не сделал бы этого! Он верен королю! – Я знаю, он вел дела с французами, но никогда не подозревал, чтобы происходило что-либо, хотя бы отдаленно напоминавшее измену, ни о чем подобном я не слышал. – Господин Хаси беспомощно пожал плечами. – Миледи написала в спешке, что его допрашивали о тайной помолвке вашей сестры Мэри с новым сеньором Бура. Такая близость с подданным французского короля может быть неверно истолкована. Мне это казалось пустяком – семейное дело, ничего больше. Я слишком хорошо знала Артура, чтобы поверить в нечто более серьезное. Вскоре меня настигло очередное потрясение: я узнала, что сестра и мать тоже взяты под стражу и посажены под домашний арест в Кале. Господину Хаси удалось выведать, что мать была замечена за уничтожением каких-то бумаг в уборной, а это уже звучало зловеще. Мой брат Джон, сильно встревоженный, поспешил в Кале и увез оттуда в Англию Франсез с их дочерью. Сама не знаю, как я пережила эти мрачные дни, ежечасно ожидая известия о казни отчима. Совет вызвал меня на допрос, но вскоре отпустил, поскольку я ничего не могла сказать. Я была запятнана изменой, и некоторые подруги отвернулись от меня, в том числе леди Сассекс, которую я осмелилась упрекнуть за отступничество. Позже мы примирились, но отношения между нами никогда уже не были такими, как прежде. Благодаря матери и отчиму я могла позволить себе жизнь в роскоши, они обеспечивали меня одеждой и приличным содержанием. Теперь многое стало мне недоступно; время шло, и деньги стали иссякать. Но гораздо больше я тревожилась из-за матери. Несколько полученных от нее писем были настолько бессвязными, что я испугалась, не помешалась ли она рассудком. Верные подруги сплотились вокруг меня. Многие придворные дамы как могли оберегали меня, а фрейлины проявляли ко мне доброту. Сама королева мне сочувствовала. Казалось, все они считали самым страшным последствием постигшего моих родных несчастья то, что теперь у меня нет шанса удачно выйти замуж. Но мне до этого не было дела. Голова пошла кругом при получении известия, что наш дом в Стейпл-инн обыскали и корона забрала всю найденную посуду, драгоценности, одежду и бумаги. Злые языки судачили, что настоящей изменницей была мать – планировала выдать дочь замуж за француза, намеревавшегося захватить Кале. Ходили слухи, будто Артур пытался заручиться поддержкой папы и уступить Кале Франции. Домыслы становились все более дикими. Говорили даже, что мать завела себе любовника, некого католического священника, сэра Грегори, с весьма подходящим прозвищем Сладкогубый, и он стал ее посредником в переговорах с папой. В конце концов скандал, разумеется, утих, и стало ясно, что доказательств обвинения в измене недостаточно; если бы они имелись, Артур понес бы наказание. Тем не менее он оставался в Тауэре, а мать с Мэри – под домашним арестом в Кале. Это ужасное происшествие оставило на сердце шрамы, а нервы мои совсем расстроились, но было у меня одно утешение – король. В самый разгар всего этого безумия он послал за мной и проявил доброту. – Вы мне очень нравитесь, мистрис Анна, как вы сами знаете, – сказал он. – Я уверен, вы непричастны к этому дурному делу, и мне жаль, что вы страдаете. Не беспокойтесь, место при дворе остается за вами. Я поблагодарила его от всего сердца, с сожалением сознавая, что его сердце отдано другой. Через некоторое время шумиха улеглась, а причиной этого стали три других, еще более смачных скандала. Во-первых, в июне арестовали лорда Кромвеля; во-вторых, за измену, содомию и колдовство был лишен прав и состояния его помощник, лорд Хангерфорд; и в-третьих, дело королевы. Я без сожаления выслушала известие о том, что больше не служу ей, стоя в ряд со всеми остальными членами ее двора в тот день, когда ее двор был упразднен. Добрых чувств к ней я по-прежнему не испытывала и считала, что, если бы не она, король женился бы на мне. Неприязнь моя не поддавалась рациональному объяснению, потому что принцесса не имела слова в этом деле, но именно из-за нее король меня оставил. Еще большее возмущение вызывала в моем сердце Кэтрин Говард. Если бы она не вскидывала на короля свои голубые глаза из-под трепетных ресниц и не вела себя вызывающе, завлекая его в сети, может быть, тем летом он женился бы на мне – в тот самый день, когда слетели с плеч головы Томаса Кромвеля и Уолтера Хангерфорда, а я получила приказ служить ей в качестве фрейлины. Кэт мне сильно завидовала. Ее снова обошли вниманием. Ей предложили лишь должность при дворе леди Анны Клевской. Но когда до нас дошла весть о кончине нашего брата Джона, все это показалось неважным. Ему было всего двадцать три, он был слишком молод, чтобы пасть жертвой изнурительной болезни, которую ни один врач не мог определить. Мыслями мы были в Умберли, с Франсез, которую Джон оставил беременной, и двумя его маленькими осиротевшими дочерьми. Там в октябре 1541 года родился малыш Артур, названный в честь отчима. Это произошло за месяц до падения королевы Кэтрин. В третий раз за четыре года я присутствовала при роспуске двора королевы. Теперь разъехаться по своим родным или друзьям нам приказал сэр Томас Ризли. После этого он отозвал меня в сторонку и сообщил, что я могу жить при дворе в своей прежней комнате, хотя тут не осталось королевы, которой я могла бы служить. – Его милость сознает, какое несчастье постигло вашу семью, – объяснил сэр Томас. – Он обеспечит вас на свой счет и организует вам достойный брак. И вновь я была поражена добротой Генриха – он не забыл меня даже среди собственного горя; ни для кого не было секретом, как плохо сказалась на нем измена королевы. Он целыми днями пропадал на охоте, с ноября до Рождества и после него, несомненно пытаясь отвлечься от дурных мыслей, по двору даже поползли слухи, что король пренебрегает делами государства. Но он не забыл о моих проблемах и обо мне. В начале нового, 1542 года, когда Артур провел в Тауэре уже двенадцать месяцев, его герб был вновь вывешен в часовне рыцарей ордена Подвязки в Виндзоре. Ходили слухи, что скоро его освободят. Как я молилась об этом, и особенно о матери, которой позволяли писать мне время от времени. Все ее послания отличались той же бессвязностью, какая встревожила меня в начале всей этой печальной истории. Казалось, спутанность мыслей не проходит со временем. Я боялась, что испытанное напряжение навсегда лишило ее рассудка. В конце января король пригласил меня и еще несколько десятков дам на роскошный ужин и банкет – первый, устроенный им за долгое время. С того момента, как его милость впервые услышал о проступках королевы, он ни разу не был весел, но в тот вечер находился в приподнятом настроении. Столы были уставлены золотой и серебряной посудой, тонким венецианским стеклом и множеством изысканных блюд, а сам хозяин устроил нам сердечный прием. Я сидела на почетном месте по левую руку от короля, а Элизабет Уайетт, которую сэр Томас Уайетт отверг за измену, поместилась справа, потому что была выше меня рангом. Несмотря на сомнительную репутацию, она была очень милым созданием, и его величество выказывал к ней большое расположение. Сказать по-честному, он делил свое внимание между нами и другими гостьями, но я чувствовала, что он отдает предпочтение леди Уайетт, вероятно считая ее легкой добычей. Слушая отпускаемые им комплименты и видя, как он улыбается в ответ на наши остроумные замечания, я с трудом могла поверить, что только сегодня утром парламент составил Акт о лишении прав и состояния против королевы. Неудивительно, что сплетники сразу занялись делом – многие полагали, что король недолго останется холостым, хотя бы из желания иметь больше сыновей. Леди Уайетт вскоре была сброшена со счетов: король ни в коем случае не женился бы на даме, столь печально известной своими похождениями, однако многие, кто робко, кто с надеждой, поглядывали на меня. Да, король искал моего общества в те трудные недели, но вот о чем не знали любопытные придворные, так это о его слезах, пролитых на моем плече, когда мы оставались вдвоем. Король плакал из-за обрушившегося на него несчастья. Возможно, я была единственным человеком, за исключением его шута и наперсника Уилла Сомерса, знавшим, что Генрих теперь страшился перспективы брака. Он был слишком глубоко оскорблен. Стоит ли удивляться, что парламент издал особый акт, объявив изменой сокрытие женщиной своего прошлого в случае, если король изъявляет желание взять ее в жены. Что ж, у меня прошлого не имелось, но на этот раз я не ждала предложения. Два раза обжегшись, третьего я остерегалась. И все же теперь я думаю, что если бы правильно разыграла свои карты, то могла бы заполучить его. Именно ко мне он обратился в своем горе, ко мне выказал величайшую милость. Он обещал подыскать мне мужа, но не сделал этого. Так, может, припасал меня для себя? Этого я никогда не узнаю. Вероятно, он страшился женитьбы на очередной молодой фрейлине. Во время одного из таких надрывающих сердце вечеров я, осмелев от доброты и открытости Генриха, решилась заговорить с ним об Артуре. – Правда, ваша милость, что вы хотите освободить его? Он такой хороший человек, мухи не обидит, тем более не способен совершить измену. – Несмотря на все проведенные Советом розыски, никаких доказательств, подтверждающих обвинение, не найдено, – задумчиво кивнул Генрих. – Нам нужна полная уверенность, Анна. Но вы правы, лорд Лайл безобиден, и да, я верю, что он предан мне. Я прощу его и освобожу, вашу мать и сестру тоже. Испытав невероятное облегчение, вместо того чтобы пасть в благодарности на колени, как мне следовало сделать, я обхватила Генриха руками за шею и поцеловала. – Благодарю вас, сир! Благодарю! Король оторопел, потом поцеловал меня в щеку и похлопал по руке. Это был его последний поцелуй. В марте того же года Артура освободили. Я вместе со своей горничной отправилась в Тауэр встречать его при выходе. Планировала отвести его на праздничный обед в «Лебедь» на Грейс-Инн-лейн, где ели члены городских гильдий. Я ждала долго-долго под звон отбивавшего часы колокола церкви Всех Святых. Потом осмелилась подойти к гейтхаусу и заговорила со стражниками. Где милорд Лайл? Его должны выпустить сегодня, я уверена. Заглянув в свои бумаги, они подтвердили, что так оно и есть. Тогда один из них побежал узнать, в чем дело. Обратно он вернулся с мрачным лицом и сказал срывающимся голосом: – Мистрис, у меня плохие новости. Боюсь, лорд Лайл совсем потерял силы от радости, узнав, что его простили. Он лежит в своей комнате и не может подняться из-за боли в груди. Я ужасно расстроилась, и стражники пустили меня внутрь повидаться с отчимом. Два дня я ухаживала за ним, после чего он, испытав жестокий приступ боли, умер. Гроб с его телом я проводила до могилы в церкви Святого Петра в Оковах в Тауэре. Дальше случилась новая беда: как сообщила мне в письме Мэри, мать, получив свободу, воспряла духом и очень радовалась, что Артура тоже выпустят. Она рассчитывала на скорое воссоединение с супругом, однако известие о его смерти снова погрузило ее в ступор, и после этого бедняжка едва ли понимала, где находится и кто мы такие. «На это невозможно смотреть без слез, – писала Мэри, – разве о таком возвращении домой мечтала мать?» Мэри отвезла ее в Техиди, надеясь, что тамошний бодрящий воздух пойдет ей на пользу и о ней позаботятся. С тех пор мать там и оставалась. АГНЕС 1522 год Агнес понимала, ее единственная надежда – не признавать себя виновной. Она верила, что уличающих доказательств нет. Ее даже рядом не было, когда совершалось убийство, а если другие обвиняемые решат свидетельствовать против нее и заявят, она-де подстрекала их к убийству, нужно все отрицать. Слово леди против слова обычных грабителей. Но когда ее привели в Вестминстер-холл, она с удивлением услышала, что Мэтью и Ингес тоже отрицают свою вину. Значит, они наверняка не выдали ее. Должно быть, обвинил ее Уолтер. Однако суд, похоже, имел уличающие показания, данные кем-то, кто, видимо, отлично представлял себе, что именно произошло. Иначе откуда им знать? Неужели просто догадались? Или кто-то стал свидетелем убийства? Все это тревожило Агнес, но одно оставалось для нее определенным: никто не мог доподлинно знать о ее роли в этом деле. – Уильям Мэтью и Уильям Ингес, суд признает вас виновными в убийстве, – заявил председатель в конце дня. – Агнес Хангерфорд, мы не признаем вас виновной в малой измене, но считаем виновной в подстрекательстве к убийству и содействии ему. В соответствии с этим вы все трое приговорены к повешению. Призрачные языки пламени померкли. Ее не сожгут. Какое облегчение. Но ей все равно предстоит умереть, и повешение – нелегкая смерть, она сама видела такую казнь пару раз. Агнес задрожала. На этот раз не оттого, что могло произойти с ней, но оттого, что непременно произойдет, если ей не удастся вымолить пощаду. Судья определил, что, так как Агнес теперь осужденная на смерть преступница, вся ее собственность переходит к короне. Тут она заметила среди зрителей Уолтера, самодовольно глядевшего на нее с видом триумфатора, и с предельной ясностью поняла, что благодарить за незавидное положение, в котором оказалась, нужно его. Теперь-то он наконец наложит руки на отцовское добро. Жестокая месть свершилась. АННА 1542–1554 годы Я осталась при дворе, где пользовалась особым расположением короля и имела много друзей. В 1543 году мне исполнилось двадцать два, и меня вновь назначили фрейлиной, на этот раз к шестой жене Генриха, Екатерине Парр. Я служила этой милостивой леди более трех лет и за это время сблизилась с леди Марией; мы часто вместе играли в карты, музицировали на вёрджинеле и лютне. Помню, однажды я подарила ей на Новый год вышитые перчатки. Даже сейчас мне тяжело вспоминать, как поразила меня смерть короля в 1547 году. Он был путеводной звездой моей жизни, и, когда его не стало, мир опустел, я будто оказалась одна в бушующем море. Мне выдали пособие на траурную одежду, и я блуждала по двору, как привидение, чувствуя себя здесь лишней. Королева Екатерина уехала в Челси. Кэт по-прежнему служила у Анны Клевской и осталась при ней даже после того, как позднее в том же году вышла замуж. Я присутствовала на ее свадьбе в церкви Хивера и очень радовалась, видя свою сестру счастливой невестой. Следующей осенью я стала крестной матерью ее сына Генри. За службу королеве Екатерине я получила солидную выплату. Эти деньги позволили мне жить в относительном комфорте и снять дом в Лондоне, когда стало ясно, что при новом короле, сыне Генриха Эдуарде, места для меня нет. Несколько раз на протяжении шести лет его правления я навещала мать в Техиди и с грустью видела, что она так и не пришла в себя. Меня едва узнавала, целыми днями сидела в кресле у очага, бормотала что-то бессвязное и заламывала руки. Дорога в Техиди была слишком долгой, чтобы одолевать ее ради такой сомнительной награды, и в конце концов я стала ездить туда раз в год для успокоения совести. Она была хорошей матерью, и я чувствовала себя обязанной делать для нее хотя бы это. Леди Мария не забыла меня: став королевой в 1553 году, пригласила на должность одной из своих камеристок на коронации, эта неожиданная честь меня очень тронула. На следующий день Мария посвятила в рыцари мужа Кэт и сделала меня леди своих личных покоев, а это означало, что я должна постоянно находиться при дворе. Мне королева Мария представляется решительной и добросердечной женщиной. Я знаю, что ее критиковали за излишнюю строгость в религии и восстановление законов, направленных на борьбу с ересями, но ко мне она была всегда исключительно добра. Именно Мария выбрала для меня мужа. В зрелом возрасте тридцати трех лет я наконец стояла у дверей церкви и обменивалась обетами с сэром Уолтером Хангерфордом. Конечно, я знала о судьбе его отца, казненного тринадцать лет назад. Люди тогда ни о чем другом не говорили. Мой Уолтер, теперешний лорд Хангерфорд, пережил этот скандал и позор. Он без устали боролся за возвращение семейных владений, пока наконец королева Мария не отменила Акт о лишении прав и состояния, изданный против его отца, и не восстановила моего супруга в правах по крови. От Уолтера я и узнала полную версию истории о преступлениях его отца. Этот злой человек запер свою жену, мачеху моего мужа, в башне Дамы замка Фарли-Хангерфорд и пытался уморить ее голодом. Если бы не священник, тайком доставлявший ей пищу при содействии местных крестьян, ему, вероятно, удалось бы это. – Она думала, он пытается ее отравить, – сказал Уолтер. – А я ничего не мог сделать, потому что боялся его. – Но почему он был с ней так жесток? – спросила я. Я тогда была первый раз беременна, и мы лежали в постели с задвинутыми шторами, держась за руки, как делали в первые месяцы совместной жизни. – Ее отца обезглавили за мятеж против Генриха, – ответил Уолтер. – Мой отец хотел показать, как он презирает своих родственников по браку. Мачеха тайно отправила письмо Томасу Кромвелю с мольбой о помощи в получении развода. И я вполне уверен, что именно она обвинила отца в содомии. Одного этого хватило бы, чтобы лорд Хангерфорд оказался на плахе. – Кромвель ей не ответил, – рассказывал Уолтер. – Может быть, он защищал отца. Они были друзьями, как вы знаете, а не только коллегами. Именно связь моего отца с Кромвелем привела его к падению. Когда Кромвеля арестовали, всплыло письмо моей мачехи, так я думаю, и было проведено расследование. Выяснилось, что мой отец принял к себе на службу священника, который публично называл короля Генриха еретиком. Он также держал в доме какого-то сомнительного доктора, при виде которого меня бросало в дрожь. Отец попросил его составить гороскоп короля, чтобы узнать, когда тот умрет. Затем появились свидетельства противоестественных половых сношений и отвратительных грехов. Его обвинили в мужеложстве с несколькими слугами и в конце концов осудили за измену, колдовство и содомию. Моя мачеха снова вышла замуж и жива до сих пор. Уолтер замолчал. Это было для него ужасное время, и после той ночи мы больше о нем не вспоминали. Но прежде чем мы заснули, муж еще кое в чем мне признался. – Думаю, характер моего отца сформировался в юности. Его мачеху обвинили в убийстве первого мужа здесь, в этом замке, и его отец тоже, вероятно, был к этому причастен. Я мало знаю, отец ничего мне не рассказывал. В детстве я слышал, как слуги сплетничали, что, мол, в кухонном очаге сожгли тело. Они говорили, это был первый муж моей сводной бабки, которого она убила, чтобы выйти замуж за моего деда. – Что с ней стало? – спросила я. – Ее повесили, – ответил Уолтер, и я сразу вспомнила призрака у дверей церкви. АГНЕС 1523 год Холодным февральским днем Агнес шла по улицам, запруженным озлобленными горожанами, алкавшими ее крови, из Тауэра в Холборн. Позади нее, то и дело спотыкаясь, топал Уильям Мэтью, по бокам шагали стражники. Уильяма Ингеса с ними не было; для спасения собственной шеи он сослался на принадлежность к духовному сословию, хотя Агнес верилось с трудом, что он когда-либо имел священный сан. В Холборне их ждала повозка; они забрались в нее и сели на два грубо сколоченных гроба. Невозможно было измыслить более откровенных напоминаний о неминуемой судьбе ездоков, но сесть было больше не на что. Горничная Агнес – девушка, которая верно служила своей госпоже долгие месяцы заключения в Тауэре, была рядом. Ее присутствие придавало Агнес хоть какое-то подобие достоинства, но немногие узнали бы горделивую леди Хангерфорд в жалком и грязном создании, сидевшем в телеге. Апелляция к королю результата не дала. Теперь не осталось надежды ни на какую земную помощь. Агнес пыталась молиться, но слова не шли с языка, потому что ужас поглотил ее целиком. Каждый шаг лошади, каждый оборот колеса приближали ее к виселице. Жизнь измерялась минутами. Вскоре показался Тайберн, взгляд Агнес застыл на виселицах и столпившихся вокруг людях, которые ждали зрелища ее смерти. Повозка остановилась, к ней подскочил палач и накинул на шею Агнес петлю, а потом перешел к Уильяму. Агнес дрожала так, что думала, умрет со страху еще до того, как ее удушит веревка. Контроль над мочевым пузырем она уже потеряла. Священник читал молитву, но она его не слышала. Повозка укатила прочь. АННА 1557 год Ребенок родился раньше срока в потоке кровавого месива. Мне не дали его увидеть. Я знала, что эта беременность окончится трагедией. Прежде чем затвориться в своей комнате перед родами, я увидела призрака у церкви и поняла, что это Агнес, только она больше не выглядела умиротворенной – была взволнована, и я успела различить рубец на ее шее, прежде чем видение исчезло. Мало того, она манила меня к себе. Сердце мое похолодело. Меня не оставляли мысли о судьбе женщины, рисовались картины ее последних мгновений. Этот замок и в самом деле проклят, я уверена: Хангерфорды никогда не познают радости в браке. И я боюсь, что стала мешать Уолтеру… Я чувствую, как силы покидают меня. Тело кажется легким и бесплотным. Уолтер уехал ко двору. Мне ясно почему, я ведь не дура. Там есть женщина, за которой он ухаживает. Я вижу все признаки, ведь она не первая. Он должен был вернуться домой к родам, но они случились раньше срока. Пока я уплываю в сон, мне кажется, что он здесь, со мной, и мы наконец-то вместе, одни. Он обнимает меня, а я задыхаюсь, хватаю ртом воздух, как, наверное, делала Агнес в последние мгновения жизни. Наступает темнота. От автора Судьбы Анны Бассет и Агнес Хангерфорд подробно отображены в современных им источниках, особенно в «Письмах Лайла» (Lisle Letters) и «Письмах и бумагах правления Генриха VIII» (Letters and Papers of the Reign of Henry VIII) . В статье Уильяма Джона Харди «Леди Агнес Хангерфорд» (W. J. Hardy , Lady Agnes Hungerford, Antiquary Magazine , 2, 1880) и в книге Джеймса Мура «Дела об убийствах во времена Тюдоров» (James Moore , The Tudor Murder Files, 2016) освещена история Агнес. Хотя часто утверждается, что происхождение этой женщины неизвестно, я нашла следы пребывания самой Агнес и ее первого мужа в Кентербери. За сведения о Маргарет Скипвит благодарю Элизабет Нортон. Недавно я перечитывала «Дела об убийствах…», и меня очень увлекло краткое, но захватывающее описание произошедшего в аристократической семье Хангерфорд убийства и казней некоторых его членов. Я начала углубляться в эту тему и решила когда-нибудь написать повесть на основе этих событий. Через неделю я задумалась, каких персонажей выбрать для двух коротких рассказов, которые дополнили бы мой роман «Анна Клевская». Одной героиней я решила сделать Анну Бассет, которая могла бы стать женой Генриха VIII, если бы судьба не распорядилась иначе, – по крайней мере, так рассуждают об этом современные той эпохе источники. Я много знала о времени, проведенном Анной при дворе Генриха, но мало – о ее последующей жизни. Представьте себе мое изумление, когда я обнаружила, что она вышла замуж за Хангерфорда и можно сплести две истории в одном повествовании. Уильяма Ингеса повесили через шесть месяцев после Агнес. Некоторые люди видели ее призрак у входа в церковь замка Фарли-Хангерфорд. Нет никаких сведений о том, что Анну Бассет задушили. Художница короля 1539 год Луч октябрьского солнца проник в комнату сквозь зеленоватое окно с каменным средником и осветил лицо короля. Сидя напротив и зарисовывая знакомые черты, Сюзанна размышляла о том, как он растолстел и постарел за последние три года. Мало кто так хорошо знал лицо и фигуру короля, как она, ведь на протяжении шестнадцати лет ей доводилось не раз рисовать его. Грустно было видеть, как обрюзг благородный профиль, как отяжелели щеки; утратило формы его атлетическое тело, заплывшее жиром. Поначалу Сюзанна трепетала от благоговения, когда король позировал ей, но с годами успокоилась, их общение стало легким и приятным. Развития отношения не получили. Естественная дистанция между монархом и подданной разделяла их, и король никогда не подавал признаков того, что находит ее простые фламандские черты привлекательными. Оно и к лучшему. Ей не нужны осложнения в профессиональной жизни. – Мистрис Гилман, я хочу, чтобы портрет был миниатюрным, не больше двух дюймов в высоту, – сказал король. – Вашей милости угодно иметь его на пергаменте или на слоновой кости? – спросила Сюзанна. – На пергаменте. Я намерен поместить его в медальон. Мастер Гольбейн сейчас как раз сочиняет проект. Художник короля, господин Гольбейн, был гением – а как же иначе, если он учился у брата Сюзанны Лукаса? – Я закончила, сир. Хотите взглянуть? – Она отложила угольный карандаш. Сюзанна поднесла набросок к креслу короля, надеясь, что рисунок не покажется ему откровенно льстивым. Изображать владыку с грубым реализмом ей не хотелось. Искусство должно быть прекрасным, возвышать дух и радовать чувства. – Превосходно, как обычно, – восхищенно произнес Генрих. – Отличный подарок для моей невесты. О его грядущем браке с принцессой Клеве объявили всего три дня назад, и весь двор без умолку трещал об этом. Сюзанна радовалась за короля. Он так сильно горевал, потеряв два года назад супругу Джейн. Сюзанна находилась в ее свите и искренне надеялась, что от нее не потребуют занять тот же пост при дворе новой королевы. Ей пришлось бросить искусство и все, что было с ним связано, ведь художников причисляли к ремесленникам, – по мнению придворных, они стояли на одном уровне с мастерами разных профессий и торговцами, и в целом считалось, что женщине из свиты королевы не пристало самой зарабатывать себе на жизнь. Сюзанна сожалела о смерти в родах Джейн Сеймур, но при этом испытывала облегчение, так как теперь могла вернуться к первой и главной страсти своей жизни, которая служила ей панацеей от личного горя – муж ее скончался в том же году – и позволяла не чувствовать себя отданной на волю волн, после того как она двенадцать лет прочно стояла на якоре рядом с Джоном Паркером. Люди говорили, что она хорошо устроилась. Джон был смотрителем дворца Вестминстер, а также йоменом королевских арбалетов и королевских мантий. Жизнь шла гладко. Сюзанна проводила часть времени при дворе, а часть – в домах своего супруга, расположенных в Фулеме и Кингс-Лэнгли. Муж даже оборудовал там для нее мастерские, хотя она продолжала заниматься искусством в студии своего отца при дворе, где всегда имелось много заказов и пара умелых рук была в большой цене. Вторая великая страсть ее жизни ожидала внизу у лестницы, когда закончится сеанс позирования короля. И то была еще одна причина нежелания Сюзанны возвращаться к скучной жизни камеристки, всегда вынужденной приноравливаться к общественным условностям и жить не своей жизнью, а жизнью королевы. Сюзанна хотела проводить свободное время с Джоном Гилманом. Она ожидала, что его величество встанет с кресла и уйдет, однако, к ее изумлению, он сидел на месте с видом до странности нерешительным. – Я могу доверять вам, мистрис Гилман? – после долгой паузы произнес король. – Конечно можете, сир, – заверила его Сюзанна, крайне заинтригованная. – И вы замужняя женщина, так что я могу говорить с вами свободно. – Да, сир. – Она терялась в догадках, о чем пойдет речь. – Есть такие вещи, с которыми дамы справятся лучше, чем министры или послы, – заметил король, и его бледные щеки слегка порозовели. – Садитесь, прошу вас. Сюзанна села на табурет, совершенно сбитая с толку, разгладила на коленях надетый поверх серой юбки заляпанный краской передник. – Принцесса Клевская выглядит очаровательной на портрете Гольбейна, и все отзывы, какие я получаю о ней, восхваляют ее добродетели и примерное поведение. Но мне нужно знать больше, чтобы подпитать свою любовь, если вы понимаете, о чем я. Я хотел бы получить сведения о том, с кем она дружит и нет ли… – Король умолк, явно силясь подыскать слова. – Послы сообщили мне, что несколько лет назад принцесса много месяцев отсутствовала при дворе, страдая каким-то загадочным недугом. Я говорю «загадочным», потому как, сдается мне, никто не знает, что с ней было, и я подозреваю, принцесса страдала какой-то женской болезнью. Если это правда, мне необходимо понять, не повлияла ли она на способность принцессы вынашивать детей. Вот в чем вы могли бы помочь. Сюзанне не понравилось, какой оборот принял разговор. – Я, сир? – Да. Вы говорите на одном языке и можете научить ее английскому, а также рассказать о принятых в Англии обычаях. За этими занятиями вы неизбежно проведете вместе много времени, и вам не составит труда войти к ней в доверие. Сердце Сюзанны упало. – Ваша милость, я должна сделать это, когда принцесса приедет в Англию? – Нет, мистрис Гилман, – покачал головой король. – Я хочу, чтобы вы поехали в Клеве, стали ее наставницей и выяснили то, что мне нужно знать, прежде чем я на ней женюсь. Сюзанна испугалась и не могла этого скрыть. – Ваша милость, я вышла замуж всего две недели назад! Мне не хотелось бы оставлять своего супруга так быстро. «И не хотелось бы снова пересекать море». Она не забыла ужасного шторма, который принес ее, девятнадцатилетнюю, вместе с семьей в Англию. – Он может поехать с вами, – улыбнулся король. – Думаю, вы проведете там несколько недель. Я оплачу расходы на дорогу и прочее, а вам дам сорок фунтов, чтобы вы собрались как надо. Сюзанна ахнула. Таких денег ей и за три месяца не заработать. – О, ваша милость! Это более чем щедро. От волнения она все время теребила пальцами передник. Теперь никаких отговорок у нее не осталось. – Это мера моего к вам доверия, – сказал король. Когда Сюзанна и Джон вернулись на Брайд-лейн – в дом, который Джон арендовал за его близость к Флит-стрит, где занимался виноторговлей, – она ему так и не сказала о приказании короля, потому что сама еще не свыклась с мыслью о неминуемом отъезде. Вместо этого сразу прошла в мастерскую, чтобы отрезать кружок пергамента, растереть краски и после ужина начать работу над миниатюрным портретом короля. Золотой краской она изобразит драгоценности на его костюме. Красота будет крыться в деталях. Сюзанна стояла у стола, Джон подошел к ней сзади, обхватил ладонями ее груди, потерся носом об ухо. – Пойдемте в постель, дорогая. Остальное подождет! Как обычно, она не смогла отказать. В первом браке она не получала такой услады в супружеской постели. И для Джона расцветавшая между ними любовь была пьянящим бальзамом. Он тоже потерял супругу и хлебнул горя. Они впервые увидели друг друга, когда Джон доставлял вино во дворец Уайтхолл и не дал упасть Сюзанне, наскочившей на бочонок. Глаза их встретились, и возникла неразрывная связь. Они были одного возраста, обоим по тридцать шесть, оба достигли успеха в карьере. Первый брак Сюзанны оказался бездетным, но она с удовольствием заменила мать маленькой дочери Джона и получала от этого не меньшее удовольствие, чем от положения жены свободного гражданина Лондонского Сити со всеми привилегиями, которые давал этот статус. Позже, пока Джон лежал и смотрел, как она одевается, Сюзанна рассказала ему о приказе короля отправляться в Клеве. – Это превосходная новость! – воскликнул Джон. – Я смогу отобрать образцы вина, которое изготавливают в тех краях. Мы превратим поездку в совместный отпуск. Сюзанна стала лучше относиться к предстоящему путешествию. – Вероятно, я проведу там несколько недель, – сказала она, застегивая лиф платья, – и это время выпадет на горячую для вас рождественскую пору. – Ничего, я передам дела Смиту. Господин Смит был наемным работником у Джона; способный и учтивый человек, в высшей степени надежный. Поездка оказалась не такой уж плохой, Сюзанна напрасно переживала. Живо всплыл в памяти тот год, когда отец по приглашению короля привез их всех в Англию. Герард Хоренбот стал известен благодаря изысканным миниатюрам, которыми иллюстрировал рукописи, вместе с его одаренным сыном Лукасом они придумали писать миниатюрные портреты. По счастливому стечению обстоятельств король Франции отправил один из них королю Генриху, и, разумеется, тому захотелось, чтобы его изобразили так же. На самом деле он желал иметь миниатюрные портреты всех членов своей семьи и получить некоторые из иллюстрированных Хоренботами исключительно прекрасных рукописей. Перед его предложением устоять было невозможно. Но Сюзанна помнила и о том, как странно чувствовала себя, когда ее будто забросили из катапульты в чужую страну, где она не понимала ни слова из того, что говорят люди. До сих пор ее изумляло, как отец решился принять этот вызов, и испытывала большое сочувствие к принцессе Клевской, которой предстояло попасть в ту же ситуацию. Сама Сюзанна справилась отлично. Ей помогло то, что она унаследовала семейный талант к изобразительному искусству. В семнадцать лет начала работать в мастерской своего отца в Генте, где Герард служил там придворным художником Маргариты Австрийской, регента Нидерландов. Сперва Сюзанне поручали рутинные задачи – готовить краски и доски для живописи, прибирать в мастерской; одновременно она наблюдала, как работают мастера. Когда ей позволили самой взяться за рисование, очень скоро она уже выполняла заказы по эскизам отца, а потом начала сама писать миниатюры и создавать собственные иллюстрации к рукописям. При дворе регентши, куда Сюзанну как-то раз отправили доставить выполненный заказ, ее приняла одна из filles d’honneur Маргариты, темноглазая юная леди, очень осанистая и очаровательная, которая представилась как Анна Болейн. Спустя годы Сюзанна вновь услышала это имя, и оно повторялось многократно, когда Анна, подняв скандал на всю Европу, вышла замуж за Генриха VIII. Когда их пути вновь пересеклись при английском дворе, Анна не узнала ее, но стоило Сюзанне напомнить о той давнишней встрече, как Анна, проявляя неожиданную учтивость, сказала, что теперь она ее вспомнила. Мысли об Анне, голова и тело которой теперь покоились в церкви Лондонского Тауэра, всегда рождали в сердце Сюзанны грусть. Не прошло и года, как Сюзанна начала работать в мастерской, а слава о ней распространилась широко. Ей никогда не забыть того дня, когда их студию посетил Альбрехт Дюрер и купил ее иллюстрацию к гимну «Salvator Mundi». – Это чудо, что женщина смогла сотворить такое, – заметил он. Сюзанна очень обрадовалась, что ее труд в сфере, где господствовали мужчины, получил столь высокую оценку. По мере того как английский берег удалялся, Сюзанна, погруженная в раздумья, заново дивилась тому, как быстро потекли к ним заказы, стоило отцу обустроить мастерскую в принявшей их стране. Запросы поступали на все – не только на живописные работы, но и на эскизы костюмов, шпалер, витражей. Великий талант отца охватывал все эти сферы искусства. Миниатюры для короля писал в основном Лукас, но Сюзанне тоже довелось поработать над немалым их числом, а также над разными иллюстрациями, заказанными его величеством. Однако жалованье получал Лукас, притом высокое. Сюзанна не испытывала ревности к брату, она радовалась его успехам; главной для нее была королевская милость. Каждый Новый год она получала подарки – золотую посуду или ложки из серебра с ручками в форме фигур апостолов. Это было материальное доказательство ее успеха. Пять лет назад ей и всем ее родным был выдан патент на натурализацию, и они стали именовать себя на английский манер Хоренботами. До Клеве Сюзанна и Джон добрались в октябре. Ее приезда ждали, и в Дюссельдорфе Сюзанну очень тепло приветствовал доктор Уоттон, английский посол, и более официально – герцог Вильгельм, который, как ей еще предстояло узнать, был немного занудой и воплощением правильности. Занудой, державшим все под контролем. Сестры его, принцессы Клеве, похоже, проводили большую часть времени в уединении под присмотром матери и няньки, полной суетливой командирши по имени матушка Лёве. Принцесса Анна с виду Сюзанне понравилась, хотя про себя она усомнилась, достанет ли у этой девушки обаяния и талантов, чтобы возбудить страсть в короле. Анна была безропотна и полна достоинства, имела приятные черты лица (если не замечать длинного носа), но совсем не представляла, как порадовать мужчину. И исполнилась глубокой благодарности за то, что к ней в качестве камеристки прислали Сюзанну. А той не составило труда подружиться с принцессой, потому как Анне хотелось узнать все о короле и английском дворе от человека, лично знакомого и с тем, и с другим. На самом деле она, бедняжка, жадно хваталась за любую возможность хоть как-то развлечься. Сюзанна досадовала на то, что в Клеве считали зазорным для женщины петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах, ездить на охоту и даже рисовать. На все эти занятия смотрели косо и видели в них проявления ветрености. Чем больше она рассказывала принцессе об английском дворе, тем сильнее та беспокоилась, что окажется в невыгодном положении. Сюзанна как могла старалась уверить ее, что все будет хорошо и король с нетерпением ждет встречи. Она даже подумывала, не сказать ли, что любовь все победит, но сама не могла за это поручиться. Вдовствующая герцогиня предоставила им роскошную комнату для занятий английским языком. Анне учеба давалась с трудом, но Сюзанна не делала ей послаблений, и ученица вскоре начала демонстрировать робкие успехи. – Я не знаю, что сообщить королю о ее друзьях, – призналась Сюзанна Джону однажды вечером за ужином в уютном жилище, где их разместили. Она в конце концов призналась ему, в чем именно состоит ее задание, рассудив, что он все-таки ее супруг и должен знать. – У принцессы, похоже, нет друзей. Кажется, она все время проводит с матерью или со своей сестрой-хохотушкой, принцессой Амалией. – Вот так ему и сообщите, – посоветовал Джон. – Это правда. – Боюсь, она слишком привязывается ко мне, – заметила Сюзанна. – Много говорит о нашей особенной дружбе и совершенно очарована моими картинками. Я нарисовала для нее несколько миниатюр со сценами из Писания. Но королеве не годится дружить с одной из своих служанок. И я чувствую, что симпатии несколько односторонни. Принцесса нравится мне, но я завела дружбу с ней, потому что меня попросил об этом король. – Но разве вы не должны заручиться ее доверием? – вскинул бровь Джон. – Вы взялись за дело с нужной стороны. – Думаю, да. Сюзанна ждала подходящего момента, чтобы поднять тему долгого отсутствия принцессы при дворе вследствие таинственного недомогания, о котором упоминал король. Посмеет ли она задать вопрос прямо? И стоит ли говорить, что до ушей короля дошли слухи о том, что Анна провела какое-то время вдали от двора? Вероятно, лучше будет сказать, мол, она слышала, как об этом говорила одна из дам в Клеве. Момент представился два дня спустя, когда принцесса завела речь о длительной болезни своего покойного отца, герцога Иоанна. – Я слышала, ваше высочество тоже долго чем-то болели несколько лет назад, – ввернула Сюзанна. Анна встрепенулась, и, прежде чем успела оправиться, Сюзанна заметила, как в ее глазах промелькнуло нечто похожее на страх. Может, у принцессы все-таки есть тайна? – Очень давно, – промолвила Анна. – На самом деле много лет назад. – Наверное, болезнь была серьезной, и все беспокоились за вас. Надеюсь, теперь ваше высочество поправились? – Я вернулась сюда вполне здоровой, – с непривычной твердостью в голосе ответила Анна. Отказ принцессы обсуждать ее болезнь сам по себе казался подозрительным. Сюзанна не осмелилась выспрашивать подробности, в сложившейся ситуации это напоминало бы допрос. Не важно, зато теперь она сможет уверить короля, что никаких дурных последствий заболевание не имело, насколько можно судить. Но какое такое женское недомогание – а это должно быть именно оно, иначе к чему такая секретность – могло затянуться на много месяцев? Ответ был очевиден, но Сюзанна не могла в это поверить, когда речь шла об Анне. Принцесса слишком невинна, и за ней так пристально следили. Однако никакого другого объяснения ей в голову не приходило. Пребывая в недоумении, Сюзанна взялась за перо, написала королю и запечатала письмо, прежде чем отдать его доктору Уоттону. В ноябре Сюзанна и Джон в свите Анны поехали в Шваненбург, где Анна должна была попрощаться с родными и отправиться в долгий путь в Англию. Большую часть времени Сюзанна занималась тем, что переводила, учила Анну английскому, с освоением которого дела у принцессы теперь шли лучше, чем поначалу, или объясняла ей, что и как принято делать в Англии. Главный холл замка был заполнен придворными и знатью, началась бесконечная церемония, в ходе которой принцессе представляли людей, избранных ее сопровождать. Сюзанна стояла позади Анны с другими дамами и наблюдала, как герольд вызывает каждого человека по очереди, чтобы тот подошел и поцеловал руку принцессы. Сюзанна уже заскучала, как вдруг ее внимание привлек красивый молодой человек, которого представили как Отто фон Вилиха. Он поклонился и взял руку принцессы, безупречный в своих манерах. Сюзанна заметила, как на щеках Анны заалели розы, а пальцы левой руки вцепились в подлокотник кресла. Читать, что написано на лицах людей и о чем говорят их движения, было мистрис Гилман не в новинку, ведь в портрете человека важно отобразить и частичку его характера. «Это странно», – подумала Сюзанна. Реакция принцессы выходила за границы нормы. Господин фон Вилих явно вызвал в ней некие эмоции. Но он женат, и его прелестная супруга с ним – вот она, приседает в реверансе. Интересно, когда он мог делать какие-нибудь авансы принцессе? Или она вожделела его издали? Момент прошел, и вот уже перед принцессой стоит другой человек. Сюзанна забыла о своем мимолетном впечатлении, увлеченная поездкой по Фландрии: какой восторг – снова видеть знакомые пейзажи! А потом восторг сменила скука долгой дороги. Сперва, получив привилегию ехать вместе с Анной и матушкой Лёве в большой золотой карете, Сюзанна была занята тем, что пыталась приободрить принцессу – той было грустно покидать своих близких и родину, и она нервничала из-за ожидавшей ее в Англии неизвестности. Позже они все старались поднять настроение друг другу, так как в их продвижении к конечной цели то и дело возникали какие-то непредвиденные задержки. Только когда они остановились в Английском доме в Антверпене, Сюзанне пришлось вспомнить о случившемся в Шваненбурге. В сумерках, утомленная после приема многочисленных визитеров, принцесса вышла подышать воздухом в тенистый сад и взяла с собой Сюзанну – о том, чтобы она гуляла там одна, и помыслить было нельзя. Закутанные в накидки, они встретили по дороге доктора Уоттона, и Сюзанне пришлось объяснить, в чем состоит обычай Brautstücke, о котором спрашивал король. – Это означает «доля невесты», – объяснила Сюзанна. – В Германии наутро после свадьбы знатный мужчина преподносит жене утренний дар – деньги, земли или украшения. Он дает Brautstücke также женщинам и мужчинам, которые ей служат. – Может быть, его величество преподнесет вашей милости Brautstücke утром после свадьбы! – Доктор Уоттон улыбнулся и, откланявшись, ушел. Анна и Сюзанна пошли дальше по саду и встретили двух хихикающих юных фрейлин, которые гуляли там сами по себе. Анна попросила Сюзанну проводить девушек в дом, чтобы матушка Лёве не увидела их и не устроила им нагоняй. По возвращении к принцессе Сюзанна пришла в смятение, увидев Анну, увлеченную разговором с господином фон Вилихом. Не поджидал ли он здесь Анну? Или они вместе спланировали тайное свидание? Неужели Анна не понимает, что ее репутация может быть безвозвратно испорчена вот этим разговором с ним наедине? Так ли она невинна? Сюзанна не слышала, о чем они говорят, но было заметно, что между ними существует некая теплота. Если это дойдет до короля или еще кого-нибудь, могут возникнуть проблемы. Вторую жену Генрих лишил головы за неверность; он не захочет получить еще одну супругу, склонную к распутству. И если Анну отправят домой, герцог Вильгельм едва ли проявит к ней снисхождение. Сюзанна понимала, что должна пресечь это в корне. Она поспешила к парочке. Завидев ее, Анна слегка смутилась. – Благодарю вас, сэр, – сказала она Отто фон Вилиху, когда Сюзанна подошла к ним. – Я рассмотрю вашу просьбу, но должна предупредить, в настоящее время места для вашей жены в числе моих дам нет. – Благодарю вас, мадам, – поклонился Отто. Сюзанна почти успокоилась; если бы она не приметила реакцию принцессы на господина Вилиха тогда, в Шваненбурге, сцена, свидетельницей которой она стала, абсолютно убедила бы ее в том, что ничего предосудительного не происходит. – Красивый молодой человек, – заметила Сюзанна, когда они с принцессой продолжили прогулку. – Да, – согласилась Анна. – Он мой кузен. Что ж, это могло все объяснять. Но Сюзанна размышляла дальше. В английском городе Кале их ждал замечательный прием. Они задержались там на три дня в ожидании попутного ветра. По крайней мере, Канал в этом месте имел самую малую ширину; в ясный день были видны белые скалы Дувра на другом берегу моря. Даст Бог, это плавание не выдастся долгим. Пользуясь временным затишьем, Сюзанна усиленно занималась с Анной английским, а лорд главный адмирал забавы ради учил ее играть в карты, потому что ей очень хотелось уметь то, чем можно порадовать короля Генриха. Сюзанна поморщилась, когда Анна пригласила адмирала и других лордов поужинать с ней. В Англии королевы не зовут джентльменов трапезничать вместе с ними! Но адмирал очень любезно объяснил это принцессе и согласился, только когда она сказала, что в Клеве так принято. Тем не менее он подчеркнул, что сообщит королю о том, как они проводили вечера; от внимания Сюзанны это не ускользнуло. После Рождества наконец поднялся ветер, и они взошли на борт флагманского корабля многочисленной флотилии, который должен был доставить Анну в Англию. Принцесса настояла на своем желании выйти на палубу и там, приведя Сюзанну в смятение, завела беседу с Мэри Стаффорд, сестрой покойной королевы Анны. При дворе все знали, что Мэри некогда была любовницей короля, и Сюзанна, обязанная исполнять роль переводчицы, не считала уместным, чтобы Анна, не представлявшая, с кем разговаривает, слишком фамильярничала с этой женщиной. И вообще непонятно, что здесь делает мистрис Стаффорд? Последнее, что слышала о ней Сюзанна, – это пересуды о ее скандальном браке, который повлек за собой запрет появляться при дворе. Произошло это лет пять или шесть назад. До Сюзанны донеслись слова Мэри о том, что муж ее, служивший в гарнизоне Кале, получил место в страже короля. «Позже надо будет предостеречь Анну от общения с ней», – решила про себя Сюзанна. Внезапно корабль сильно качнуло, и Сюзанна спустилась в каюту. Все мысли о Мэри Стаффорд вылетели у нее из головы. Она с нарастающим страхом думала, что плавание будет тяжелым, и не ошиблась. Однако Анна храбро терпела все. Она позеленела, но не жаловалась. Много часов их швыряло ветром. Сюзанна могла только лежать пластом на своей койке и молиться, чтобы это мучение закончилось. Уже стемнело, когда они сошли на берег в Диле. К этому времени Сюзанна почти смирилась с тем, что морская болезнь ее прикончит. Никогда еще не испытывала она такой благодарности к Всевышнему, как в тот момент, когда вновь ступила на английскую землю. Огромная процессия, сопровождавшая принцессу, медленно и торжественно двигалась через Кент. Конечной целью путешествия был дворец Гринвич, где король ждал свою невесту. По мере приближения к нему внутреннее напряжение в Анне росло, Сюзанна это отметила. Как, должно быть, страшно выходить замуж за человека, которого никогда не видела, тем более за короля! В последний день старого года они остановились в Епископском дворце Рочестера, где для Анны была приготовлена одна из самых роскошных кроватей его величества. Новогоднего настроения не ощущалось, потому что никакие обычные для этого времени торжества не проводились, однако на следующий день во дворе для забавы принцессы устроили травлю быка. Анна стояла у окна и увлеченно наблюдала за происходящим, когда доложили о появлении одного из джентльменов короля, сэра Энтони Брауна. Он сообщил, что вскоре прибудет другой джентльмен из личных покоев короля и привезет новогодний подарок от его величества. Анна любезно поблагодарила его и снова повернулась к окну. Вдруг в комнату вошли восемь джентльменов в крапчатых куртках с капюшонами. Сюзанна вздрогнула от неожиданности, но сразу узнала в их предводителе короля, который, увидев ее, приложил палец к губам. – Мадам, – тихо, но настойчиво проговорила Сюзанна, – здесь несколько джентльменов, которые хотят вас видеть. Анна неохотно оторвалась от окна – мужчины поклонились ей. Король, выпрямившись, в упор глядел на нее, потом шагнул вперед, заключил свою невесту в объятия и крепко поцеловал в губы, как было принято в Англии приветствовать друг друга. Сюзанна не сразу привыкла к такому обычаю, а лицо Анны вспыхнуло от возмущения. Разумеется! Она ведь не понимала, кто перед ней! Сюзанна в ужасе наблюдала, как принцесса вырвалась, ощетинившись и, сверкая глазами, сердито глядела на короля. А тот, отвернулся, взял ларчик у одного из придворных и преподнес его Анне со словами: – Новогодний подарок от его величества, мадам. Принцесса открыла ларчик – Сюзанна успела углядеть, что в нем сверкали золото и драгоценные камни. – Прошу вас поблагодарить его величество, сэр, – холодно произнесла Анна. – Скажите ему, что я всегда буду беречь эти чудные украшения. – Я передам это его милости, – молвил король. Забавлял ли его этот розыгрыш? Сюзанна не могла решить. – Что ж, господа, я желаю вам хорошей поездки обратно в Гринвич, – сказала Анна в завершение очень короткой беседы и отвернулась к окну. Король мгновение смотрел на нее, прищурив глаза, после чего вышел из комнаты. – О, что за… – произнесла Анна, когда дверь закрылась, но Сюзанна взглядом призвала ее к молчанию, потому что джентльмены все еще стояли в комнате. Последовала неловкая пауза, принцесса таращилась на них. Потом дверь распахнулась. На пороге стоял король, величественный в своей пурпурной мантии. Джентльмены и Сюзанна опустились на колени. Сюзанне было очень жаль Анну; легко было представить, какое унижение та испытывала. На лице принцессы застыло выражение чистого ужаса. Она пала ниц, залившись краской стыда, и выглядела совершенно потрясенной. Однако король вел себя так, словно ничего не случилось. Он поднял Анну с колен, снова поцеловал и говорил с ней очень любезно, пытаясь добиться, чтобы она успокоилась и стала вести себя естественно. Вскоре Сюзанна пошла вместе с ними на ужин, чтобы переводить беседу и сопровождать принцессу, скромно сидя у очага. Завязался приятный разговор, и король извинился, что устроил Анне такой сюрприз, а та слишком торопливо пила вино, но ела мало и выглядела расстроенной. Когда король сказал, что они поженятся через три дня, она вздрогнула. Начало получилось неважное. Сюзанна опасалась, что короля обидело явное отсутствие влечения к нему у невесты, хотя, сказать по правде, принцесса ни разу не сплоховала в том, что касалось соблюдения правил вежливости. Однако было ясно, слишком ясно, что она несчастна. В конце вечера король Генрих поцеловал руку своей невесте и пожелал ей спокойной ночи – очень любезно, но без особой теплоты. Как только он ушел, Анна беспомощно взглянула на Сюзанну и бросилась к ней в объятия. – О Боже! Боже, помоги мне! – вскричала она. Утром пришел сэр Энтони Браун, нагруженный роскошными мехами. – Это для вашей милости с поклоном от его величества. Анна поблагодарила его, робко выразив признательность, но во время обеда снова была подавлена, а король вел себя менее дружелюбно, был как будто чем-то озабочен и раздражителен, отчего принцесса нервничала еще сильнее. После обеда, когда король и его джентльмены удалились, готовые вернуться в Гринвич, Сюзанна помогала немецким девушкам паковать сундуки принцессы, чтобы наутро отправиться в путь. – Сюзанна, не могли бы вы принести мои часы? – попросила Анна. – Я оставила их в столовой. Там они и были, на столе. Сюзанна взяла их и тут услышала тихий говор в холле, к которому примыкала столовая; дверь была приоткрыта. Она сразу узнала высокий голос короля. – Она не так молода, как я ожидал, и не так красива, как все вокруг свидетельствовали, – жалостливым тоном говорил он. – Ей на вид лет тридцать, хотя меня уверяли, что принцессе двадцать четыре. А эти немецкие девушки! Они внешне даже хуже своей госпожи, и платья на них такие ужасные, что делают своих хозяек уродками, даже если на самом деле они красавицы! – Сожалею, что ваша милость так расстроены, – послышался ответ, – и что она вам не понравилась. – Я недоволен! – рокотал король. – Увидев ее в первый раз, я обрадовался, что решил не связывать себя поспешным браком через посредника, а пожелал сперва увидеть невесту своими глазами. Уверяю вас, мне она так не понравилась и я нашел ее столь не похожей на ее описание, что подумал: «Лучше бы она вообще не приезжала в Англию». Я размышляю о расторжении помолвки. Никогда я не женюсь на этой женщине! Сюзанна едва не ахнула. Она ощущала возникшую между королем и Анной неловкость, но не могла себе и представить, что он задумал отвергнуть невесту, и теперь не смела шелохнуться, опасаясь выдать свое присутствие. – Я не могу любить ее. Она совсем не такая, как на портрете, – сокрушался король. – Ничего в ней нет, о чем все говорят, я вообще удивляюсь, что мудрые люди могли так отзываться о ней. Она мне не нравится! Увы, кому может доверять человек? Меня обманули, мною воспользовались! Кромвель вовлек меня в эту историю, вот пусть он меня из нее и выпутывает! А если не сумеет, то поплатится за это. Король распалял себя все сильнее, и Сюзанна испугалась за Кромвеля. Прижав часы к груди, она быстро вернулась в покои Анны, где застала ее в слезах. Матушка Лёве утешала свою воспитанницу. Первой мыслью Сюзанны было, что Анна каким-то образом услышала слова короля, но та спросила ее, что она думает о его величестве. Сюзанна понимала, что повторить слова короля невозможно, но ей нужно как-то подготовить принцессу к катастрофе, которая неизбежно на нее обрушится. – Простите меня, ваше высочество, но я думаю, он сыграл с вами злую шутку и поставил вас в невыгодное положение. За обедом он как будто сдерживал недовольство, и несколько раз мне казалось, злился на что-то. Может быть, его расстроили государственные дела. – Может быть, его расстроила я. – Анна вздохнула. – Он специально приехал посмотреть на меня и не подал вида, что я ему понравилась, не вел себя как нетерпеливый жених. – Он был очень вежлив с вами, – сказала Сюзанна. – Я рассчитывала на нечто большее, чем вежливость. – Анна всхлипнула. – Должна же быть какая-то симпатия, а я не уверена, что нравлюсь королю. Знаю, я не красавица, но, со всей скромностью, могу все-таки сказать, что я симпатичная. – Вы прелестная, – заверила ее Сюзанна. – А красота – это вообще дело личных предпочтений. На подъезде к Дартфорду Анну под ударами ледяного ветра ждали назначенные к ней королем служители двора и придворные дамы. Архиепископ Кранмер и герцог Саффолк представили принцессе тридцать дам и фрейлин, которые отныне денно и нощно будут находиться рядом с ней наряду с ее германскими слугами. Сюзанне сообщили, что она остается на посту камеристки, и это ее расстроило, а Анну обрадовало. – Вы будете первой из моих камеристок! – заявила она. Сюзанна внутренне скривилась. Она не настолько любила Анну и представила себе долгие годы рабства, но потом вспомнила слова короля и поняла: никакого брака, вероятно, не будет. Джон утешил Сюзанну, напомнив ей, что принцесса любит наблюдать за ее работой, так что она сможет рисовать и дальше. – Да, но я не смогу брать заказы, – ответила Сюзанна. – О, я предпочла бы просто вернуться домой! Вместо этого она в качестве переводчицы скакала верхом за спиной у Анны до самого Стрелкового холма на окраине Лондона, где принцессу официально приветствовал король. Ради такого случая собрались толпы народа и, вероятно, вся английская знать. Король Генрих исполнил свою роль превосходно – никто не заподозрил бы, что он намерен отречься от невесты, – и Анна держалась с большим изяществом и достоинством. Позже, отдыхая в роскошных апартаментах в Гринвичском дворце, принцесса облегчила душу перед Сюзанной. – Думаю, я никогда не смогу полюбить его, – прошептала она. – Я так боюсь свадебной ночи, что и передать нельзя. – Тут нечего бояться, – успокоила ее Сюзанна. – Сперва может быть немного больно, но это скоро пройдет. Анна в ответ промолчала, и Сюзанна подумала, не таится ли за ее тревогой нечто большее? А если она была близка с Отто фон Вилихом? Это и впрямь веская причина опасаться брачной ночи с королем! – Все будет хорошо, я уверена, и… – Сюзанна намеревалась добавить, что Анна может доверить ей любой секрет без опасений, но тут в комнату гурьбой вошли английские дамы, и ей так и не удалось завершить фразу. Анна вопросительно глядела на нее, но Сюзанна покачала головой и улыбнулась, радуясь про себя, что момент упущен, ведь если бы Анна призналась в каком-нибудь прегрешении прошлых лет или недавнем легкомысленном поступке, ей пришлось бы сообщить об этом королю. 6 января 1540 года Сюзанна изумлялась – король все-таки заключил брак. Она находила этому лишь два объяснения: либо он в конце концов смирился со своей участью, либо не нашел способа расторгнуть помолвку. Во время торжеств, которые последовали за состоявшейся рано утром церемонией венчания, новая королева держалась превосходно, все глаза были прикованы к ней. Глядя, как Анна танцует с королем, Сюзанна надеялась, что все сложится для нее хорошо. Она милая девушка и заслуживает счастья. Когда танцы завершились, король тихо сказал что-то на ухо Анне. Та вспыхнула, а Генрих дал знак матушке Лёве. – Пусть дамы уложат королеву в постель, – распорядился он и, встав с кресла, поклонился Анне. Танцоры склонились в глубоких реверансах. – Мадам, я скоро приду к вам, – король снова отвесил ей поклон и в сопровождении лордов и джентльменов, которые ухмылялись и подталкивали друг друга локтями, удалился. Когда короля и королеву уложили в постель, их брачное ложе благословил священник, и гости удалились, Сюзанна с матушкой Лёве вернулись в холл и вместе с несколькими английскими дамами из свиты королевы сели пить вино. Леди Рочфорд хлебнула лишнего. Сюзанна слышала об этой женщине ужасные вещи, и все знали, что она обвинила собственного мужа в инцесте с сестрой, королевой Анной, за что его лишили головы. – Сегодня король показался мне напряженным, – сказала леди Бейнтон. – Еще бы, – отозвалась леди Рочфорд; она наклонилась к остальным дамам и понизила голос: – Королева Анна говорила милорду, что тому недостает мужской силы; он, вероятно, не сможет проявить себя с женщиной. – Тогда как он сделал ребенка королеве Джейн? – вспыхнула Сюзанна. – Думаю, иногда ему удается, – пожала плечами леди Рочфорд. Сюзанна отвернулась. Вести столь унизительные для короля разговоры было опасно. На следующее утро матушка Лёве сказала Сюзанне, что Анна была вся в слезах, так как король не вступил с ней в супружеские отношения. – Она переживала, что чем-то обидела короля. Я передала ей вчерашние слова леди Рочфорд, и после этого бедняжка немного успокоилась. Я сказала, что вино тоже может оказать такое воздействие на мужчину, особенно когда у него к тому же сильно болят ноги. На следующий день Анна вышла из уединения и отправилась вместе с Сюзанной и своими английскими дамами в Гринвичский парк. Они случайно повстречались с группой немецких джентльменов, среди которых был и Отто фон Вилих. От внимания Сюзанны не ускользнуло, как осветилось радостью лицо королевы, когда она увидела своего кузена. Не предостеречь ли Анну от столь открытого выражения симпатии? Если она, Сюзанна, видит это, другие тоже могут заметить, а измена королю карается смертью! Сюзанне было не слишком приятно сознавать, что ее преданность в первую очередь принадлежит королю, который поручил ей быть его глазами и ушами в Клеве; но Анне она тоже должна быть верна. Ради самой королевы она должна это пресечь. Сюзанна решила, что, если подобное повторится, она непременно что-нибудь скажет. По возвращении во дворец Сюзанну ждал вестник с сообщением, что король желает ее видеть. Трепеща от волнения, она отправилась вслед за посланником – сердце будто свинцом налилось, в голове роились мрачные догадки и подозрения. Может, король и сам учуял неладное? Сейчас он отчитает ее за то, что не предупредила его. Но когда Сюзанну ввели в небольшую комнату, которую король использовал как кабинет, его милость повел себя очень приветливо. – Садитесь, мистрис Гилман, – сказал он. – Надеюсь, вы хорошо провели время в Клеве. – Да, ваше величество, но вернуться в Англию для меня тоже большая радость. – Я благодарен вам за отчеты. – Король пристально глядел на нее пронзительными голубыми глазами. – Похоже, причин для беспокойства не было. Но теперь, увы, они есть. То, что я хочу с вами обсудить, должно остаться в строгой тайне, вы понимаете? – Надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что можете доверять мне, сир. Он откинулся на спинку кресла. – Мистрис Гилман, я король и знаю, что должен жениться во благо своего королевства. Однако для его обеспечения наследниками моей супругой должна быть женщина, которую я мог бы любить. Вы понимаете, о чем я? – Да, сир. Король вздохнул: – Я нахожу, что королева далеко не так красива, как мне говорили, и если бы я знал об этой женщине заранее столько, сколько знаю теперь, то не женился бы на ней. Но, похоже, пути назад нет. Милорд Кромвель убеждает меня в этом. Казалось, король зол на него, и стоит ли удивляться? Ни для кого не было секретом, что переговоры об этом браке вел именно Кромвель. Сюзанна недоумевала, чем же она-то может помочь? – Однако, – король сдвинул брови, – если я отвернусь от немцев, то останусь совсем один, без союзников, притом что Франция и Империя враждебны ко мне. Если я отвергну и отправлю домой королеву, ее брат может пойти на меня войной. Но она мне не по нутру! – Сир, простите мне мою смелость и позвольте высказать свое мнение, – сказала Сюзанна. – Королева не сделала ничего дурного, поэтому было бы разумно найти какой-нибудь благовидный предлог для отказа от нее. Синие глаза короля прищурились. – Она не сделала ничего дурного? У меня есть основания сомневаться в том, что она девственница. Мистрис Гилман, я потрогал ее живот и груди, и по недостатку их упругости и другим признаками могу об этом судить. Она не девушка. Именно это поразило меня в самое сердце, так что я не имел ни желания, ни воли к тому, чтобы действовать дальше. Сюзанна опешила, пораженная как откровенностью короля, так и самими его словами, которые перекликались с ее собственными подозрениями. Он был женат трижды, ему ли не знать того, о чем он говорил. – Ваша милость, я не представляю, каковы эти признаки, – сказала она. – Это потому, что вы не рожали детей, – ответил король, и Сюзанна подивилась странности этого разговора; она и вообразить себе не могла, что будет обсуждать столь интимные вещи с королем. – Такие признаки доказывают, что она когда-то была беременна, и являются свидетельствами ее бесчестья и распутства. – Но как, сир? Трудно даже помыслить, что у нее когда-либо была такая возможность, ее растили в строгости под крылом у матери. – Похотливые пташки всегда отыщут способ согрешить, – поморщился король. – Вот почему женщины должны находиться под властью мужчин. В данном случае кто-то явно недосмотрел. Сюзанна догадалась, кто мог быть виновником. Кузен. Человек, общество которого считали вполне безопасным. Но она не посмела ничего сказать, ведь последствия для Анны могли быть ужасны. – Если у нее был ребенок, сир, то где он? – спросила Сюзанна, покачав головой. – Я много думала о том времени, когда она находилась вдали от двора. Неужели ее загадочная болезнь на самом деле была беременностью? Она видела, что король убедил себя в этом, и сама уже склонялась к той же мысли. – Но что я могу предпринять? – спросил король. – Попросить, чтобы ее осмотрели опытные женщины? Но как отреагирует на это ее брат? К тому же отсутствие девственности не является основанием для аннулирования брака. – Чем я могу вам помочь, сир? – спросила Сюзанна, теряясь в догадках, какая роль уготована ей. – Вы можете с ней поговорить. Вы снискали ее доверие, она любит вас. Попробуйте что-нибудь узнать. Миссис Гилман, мне нужен повод, чтобы отделаться от нее. Моим министрам эта задача не под силу. Вы способны понять, что у нее на сердце, на уме, выведать ее самые сокровенные мысли. Сюзанна могла бы сказать, что Анна, вероятно, тоже ухватилась бы за возможность расторгнуть свой брак. – Думаю, она будет готова услужить вашей милости и развеять любые ваши сомнения, чего бы это ни стоило, – осторожно проговорила она. – Если станет известно, что меня обманули, – сказал король, – путь будет расчищен. Никто не будет винить меня за то, что я не вступил с ней в супружескую близость. И я обрету свободу. Несколько дней Сюзанна переживала, на сердце у нее было тяжело от непосильной ноши, которую возложил на нее король. Она понятия не имела, как ей подступиться к порученному делу. Что сказать Анне? «У вашей милости когда-нибудь был любовник?» «Ваша милость, вы рожали детей?» Нет! Нужен более тонкий подход, но она не могла придумать ничего, что не было бы слишком докучливым или обидным. Придворные шептались о неспособности короля вступить в права супруга и окончательно заключить брак. Значит, об этом деле уже известно всем. Говорили даже, что король считает себя готовым к совершению супружеского акта с другими женщинами, но не с королевой. «Он даже не снимал ночной сорочки», – посмеивались сплетники. Хорошо еще, что Анна проводила большую часть времени в своих покоях. Сюзанна надеялась, что она не знает, какие ходят разговоры, и не замечает изучающих взглядов, которые бросают на нее люди, вероятно прикидывая, чем это ее тело так неприятно королю. Какое жуткое унижение – слышать подобные вещи! Однако Анна не подавала виду, что знает об этих пересудах, и придворные тоже делали вид, будто между королем и королевой все в полном порядке. Сюзанна видела, что король приходит в спальню Анны каждую ночь. Ей хотелось встряхнуть свою госпожу, потому что та понятия не имела, как флиртовать с мужчинами и чем их соблазнять. Она снова и снова задавалась вопросом: может, король ошибается насчет прошлого своей новой супруги? Он просто неправильно расценил признаки, которые заметил на теле Анны, ведь она кажется столь наивной. Разумеется, наивность могла сыграть свою роль в том, что она стала немила королю. Очень легко было представить юную принцессу, неопытностью которой воспользовался некий бессовестный соблазнитель – возможно, человек, ей знакомый и заручившийся ее доверием. И все-таки Сюзанна не решалась откровенно заговорить с королевой. Каждый день она со страхом ждала, что король снова призовет ее к себе и спросит, удалось ли что-нибудь выведать. И все это время двор гудел от сплетен, как пчелиный улей. Это всего лишь дело времени, рано или поздно королева обо всем узнает. Сюзанна чувствовала себя обязанной дать знать королеве о происходящем. Пусть лучше Анна узнает правду от нее, чем случайно услышит, что болтают злые языки. – О мадам, – произнесла она однажды, опускаясь на колени перед госпожой, когда не могла больше выносить этого напряжения. – Не знаю, как сказать вам, что говорят люди при дворе, но вы должны быть в курсе. Ох, лучше бы вам сообщил об этом кто-нибудь другой. – Что они говорят?! – воскликнула Анна. Сюзанна сглотнула. – Они говорят – простите меня, мадам, – будто король заявил, что у него больше не будет детей ради покоя в королевстве, потому как, хоть он и способен на акт зачатия с другими, не может делать этого с вами. Некоторые намекают, что он импотент, но многие – большинство из тех, кого я слышала, – утверждают, что проблема в вашей милости. Сюзанна никогда еще не видела Анну такой сердитой и даже не предполагала, что та способна на столь сильные чувства. – Проблема в нем! – крикнула она, не в силах сдержаться. – Я решила ни с кем не говорить о его неспособности привести к завершению наш брак, а теперь, оказывается, он растрезвонил об этом всем и возложил вину на меня! И после этого считает себя человеком чести! Как смеет он делать из меня козла отпущения за собственную несостоятельность?! Сюзанна оторопела: – Мадам, я не представляла… – Неудивительно, что люди таращатся на меня! – Анна была вне себя. – Видимо, они размышляют, какие такие страшные тайны скрываются под моими королевскими одеждами и что во мне такого ужасного, раз король не может себя заставить заняться со мной любовью! Какой кошмар! Какое унижение! Как мне теперь показаться из своих покоев? – Мадам, прошу вас, успокойтесь… – Как я могу успокоиться? Нужно что-то сделать, чтобы прекратить эти непристойные разговоры! Вызовите лорда Кромвеля, сейчас же! – приказала королева. Но лорд Кромвель не пришел. Он прислал извинения. Недели шли, а королевский брак так и оставался не заключенным окончательно, и Сюзанна по-прежнему не решалась расспросить королеву о том, что интересовало короля. Но она должна, должна, если хочет сохранить его расположение. Она попыталась зайти с другой стороны. Как-то в марте, когда они гуляли в саду королевы, Сюзанна, понюхав воздух, сказала: – Приход весны навевает воспоминания о юности! – Она была для вас счастливым временем? – Анна взяла ее за руку. – Очень счастливым, мадам, – кивнула Сюзанна. – Мой отец руководил мастерской, а моя мать давно уже бросила надежду научить меня домоводству. У меня было много свободы, но я не всегда пользовалась ею правильно! Разное случалось, но мать надеялась, это придаст мне уверенности. – Не могу представить, что вы пускались в шалости. – Анна улыбнулась. – Уверяю вас, ваша милость, всякое бывало. За мной ухаживали молодые люди, и я их поощряла. О, это было так волнительно! Ей показалось или в глазах Анны промелькнула настороженность? – Думаю, ваша милость находились под слишком строгим надзором для таких забав, – отважилась предположить Сюзанна. – Надеюсь, вы не скомпрометировали себя? – нахмурившись, спросила Анна. – Нет, это была невинная игра в любовь. Но могло сложиться и по-другому. Хвала небесам, ничего плохого не случилось! А вы, ваша милость, любили кого-нибудь до короля? Анна уставилась на нее: – Разумеется, нет. Как я могла? У меня не было возможности. Этого не допустили бы. – Конечно, – согласилась Сюзанна, понимая, что переходит границы дозволенного, но король ждал ответа. – Может быть, вы восхищались каким-нибудь юношей издалека? Я видела в вашей свите несколько красивых молодых джентльменов. Есть там один такой светловолосый, он особенно очарователен. – Меня учили следить за своими глазами, – холодно ответила королева, – как монахиню. Чтобы я не позволяла им глядеть куда не нужно. И я не знаю, о каком джентльмене вы говорите. Никогда еще Анна не была с ней так резка. Сюзанна знала, что зашла слишком далеко, но по крайней мере теперь она могла передать королю слова его супруги. Дальше они шли в молчании. После этого, хотя Анна оставалась дружелюбна, Сюзанна почувствовала, что между ними возникло отчуждение, и, когда ко двору прибыл новый посол из Клеве и подружился с королевой, ощутила, что получила отставку и перестала быть наперсницей Анны. Не только Сюзанна заметила, что король делает авансы одной из английских фрейлин королевы, мистрис Кэтрин Говард, милой девушке с легким характером. Это продолжалось не один месяц, и при дворе ходило много толков о том, отдаст ли Кэтрин свою девственность королю Генриху, или он подумывает заключить новый брак. Они с королевой теперь жили раздельно, он лишь соблюдал вежливость по отношению к ней и обедал в ее обществе, да еще брал королеву с собой в тех редких случаях, когда этого требовал протокол. Он больше не вызывал к себе Сюзанну и ничего у нее не выспрашивал. Почему, догадаться не составляло труда. Большинство людей склонялись к мнению, что ждать его развода с королевой осталось недолго. Тем не менее Анна вела себя так, будто все идет хорошо, пока однажды вечером в мае не попросила подготовить ее ко сну только матушку Лёве и Сюзанну и, как только они остались одни, повернула к ним встревоженное лицо. – Я не хочу, чтобы здесь были английские дамы. Что вам известно о Кэтрин Говард? – Она племянница герцога Норфолка, – похолодев внутри, ответила Сюзанна. – Это ее первый пост при дворе, без сомнения обеспеченный ей дядюшкой. – Сколько ей лет? – спросила Анна. – Двадцать, – ответила матушка Лёве. – Бедна, как крестьянка. Отец ее умер в прошлом году, и у нее за душой ни гроша. – Кажется, она не особенно образованна, – добавила Сюзанна, принимаясь расплетать волосы Анны. – Но мне она нравится. Хорошая, честная девушка и очень добрая. – Почему вы интересуетесь ею, Анна? – спросила матушка Лёве. Анна села, сняла туфли и принялась за чулки. – Мне подумалось, что я никогда не уделяла ей особого внимания и нужно больше узнать о ней. Удивительно, что Говарды не подыскали ей мужа. Сюзанна подозревала обратное и полагала, что Анна ничего не знает об интересе короля к ее фрейлине. Сплетни о королеве отошли на второй план, когда в июне двор узнал об аресте Кромвеля по обвинению в измене и ереси. Сюзанна не удивилась. Как и большинство людей, она считала, что причиной его падения стал устроенный им брак короля с принцессой из Клеве. Опасное это дело – сватать монархов. В тот день, когда парламент приговорил Кромвеля к смерти, Сюзанна застала королеву напряженно глядящей в окно, которое выходило в сад. Анна обернулась на звук шагов и поманила ее пройти вслед за ней в кабинет. – Мой добрый друг, скажите мне правду, – попросила она, – король положил глаз на Кэтрин Говард? Сюзанна замялась и поняла, что лицо ее уже выдало ответ. – Слухи об этом ходили еще в апреле, – призналась она. – Мы не хотели расстраивать вас, у вас и без того было много проблем. – Кто знал об этом? – спросила Анна; обида в ней обратилась в гнев на то, что от нее все утаили. – Почти все ваши дамы, мадам. – Сюзанна не отваживалась встретиться взглядом с королевой. – Мы надеялись, это лишь мимолетное увлечение. – Едва ли, если учесть только что виденное мною и то, сколько это уже продолжается, – резко проговорила Анна. – Скажите мне, что вам известно. Сюзанне стало не по себе. – Кейт Кэри слышала, как Кэтрин хвасталась герцогине Ричмонд, что король подарил ей земли. Это было несколько недель назад, когда мы только приехали в Уайтхолл. Еще он подарил ей украшения; она сказала леди Рочфорд, и та – ну, вы знаете, как она любит будоражить людей, – заявила, мол, она почувствовала, что его милость очарован Кэтрин больше, чем любой другой женщиной в его жизни. – Они любовники? – прошептала королева. Сюзанна сглотнула. – Она намекнула леди Рочфорд, что он взял в осаду ее добродетель, как нам с большим удовольствием передала леди Рочфорд, но добавила, что не запятнает фамильную честь, одарив его милостями. Мадам, это та же игра, которую вела Анна Болейн, и посмотрите, к чему это привело. – Ей отрубили голову! – крикнула Анна, шагая взад-вперед по комнате. – Говарды, они стоят за этим. Я уверена. – Боюсь, вы правы, – беспомощно вплеснула руками Сюзанна. – Я слышала, как кто-то говорил при дворе, что Кэтрин уводит у вас короля. Анна сердито взглянула на нее и резко спросила: – Кто знает об этом? – Думаю, все, мадам, – призналась Сюзанна. – Я не потерплю таких сплетен при своем дворе, – заявила Анна. – Вы передадите всем, что я это не одобряю? – Да, мадам, – ответила Сюзанна, делая реверанс, как будто они находились в официальной обстановке, и чувствуя себя червяком. На глазах у Анны блеснули слезы. – Вы можете идти, – сказала она враждебным тоном. Сюзанна ушла с ощущением, будто предала свою госпожу хуже, чем Кэтрин Говард, и сознавая, что потеряла друга. Для Анны, честно призналась себе Сюзанна, невеликая потеря, так она не была ей хорошей подругой – шпионила за ней и обсуждала ее с королем; скрывала от нее важные вещи, которые не следовало утаивать. Теперь же, когда Анна злилась и обижалась на нее, Сюзанна поняла, что ей надо было ценить эту дружбу, пока ситуация позволяла. Какая подруга сокрыла бы столь важные сведения? Она не заслуживает доброго отношения Анны и никогда не заслуживала. Сюзанна изо всех сил старалась вновь заручиться доверием Анны. Охотнее всех бралась исполнять самые рутинные задания; в каждом вопросе брала сторону королевы; пыталась вызвать у нее улыбку или вовлечь в легкий разговор, какие они вели раньше; советовала ей не слушать сплетни. – Не обращайте внимания, мадам, – сказала она, – это просто злословие. Пусть себе болтают, вам оно ни к чему. – Вот еще! – вспыхнула Анна. – Вы слишком многое от меня скрывали. Сюзанна умолкла. Похоже, прощения ей не будет. Ночью, лежа в постели с Джоном, она плакала от раскаяния. – Я предала добрейшую госпожу из всех, – всхлипывала Сюзанна. – Ну, не драматизируйте, – утешал ее супруг. – Она придет в себя, вот увидите. Но этого не произошло. Когда в июле было объявлено о расторжении брака короля, новость стала для Сюзанны полной неожиданностью, потому что к тому моменту она уже не входила в ближний круг королевы. Наперсницами Анны стали другие дамы, и Сюзанна поняла, что ей дали отставку. В день роспуска двора королевы все, кто служил ей, выстроились в ряд для прощания. Сюзанна молилась, чтобы при расставании Анна выказала доброту к ней и оставила дверь открытой для восстановления их дружбы. Но когда настал ее черед и она пытливо вгляделась в лицо королевы, ища на нем признаки симпатии или сожаления, Анна лишь склонила голову, и Сюзанна волей-неволей была принуждена удалиться ни с чем. Надеялась ли она получить место при Анне? Ее госпожа теперь была дражайшей сестрой короля, владела дворцами, располагала большим доходом, но явно не желала иметь в своей жизни еще и Сюзанну. Дверь перед ней плотно затворилась. От угрызений совести и отчаяния Сюзанну спасла растущая уверенность в том, что она ждет ребенка. Ее первенец родился на Рождество в прекрасном доме, который Джон снял для них в Твикенхэме. Восприемником у купели был сам король, высокая честь. Рядом с ним, расплываясь в улыбках и сюсюкая над младенцем, стояла его новая королева, Кэтрин Говард. Он женился на ней летом, в тот самый день, когда лишили головы Кромвеля. Малыш Гарри еще не выбрался из ходунков, когда подоспела его сестричка. Сюзанна настояла, чтобы дочку назвали Анной в честь ее бывшей госпожи, но письмо к ней с сообщением о появлении на свет малышки осталось без ответа. Как только ее дети были отлучены от груди, Сюзанна наняла няньку и снова занялась рисованием. Джона назначили королевским квартирмейстером, и Сюзанна иногда ездила вместе с ним ко двору. К тому времени король Генрих уже был женат в шестой раз, на Екатерине Парр, которая проявила интерес к живописным работам Сюзанны. Сюзанну снова вынудили поступить на службу к королеве, но эта повелительница имела просвещенные взгляды и не видела причин, почему, служа королевской особе, художник должен перестать работать. Она патронировала нескольких живописцев, включая еще одну фламандку, Левину Тирлинк. Левина была на десять лет младше Сюзанны, и между ними могло возникнуть соперничество, но Сюзанне нравилась эта молодая женщина, к тому же она знала, что рисует лучше. У Левины все, кто ей позировал, получались какими-то усохшими, с тонкими, как палки, руками и похожей на луковицу головой. Несмотря на это, ее работы нравились королю с королевой, и Левине платили жалованье. Сюзанна так много не получала, но ей было некогда заниматься живописью: слишком много времени у нее отнимали служба и дети, она постоянно чем-то занималась. Отец ее умер в 1541 году, и Лукас стал работать в его мастерской, так что Сюзанне доставались кое-какие заказы. Но теперь и Лукас был мертв, и Гольбейн тоже; при дворе подрастало новое поколение художников. Сюзанна закрыла мастерскую, избавилась от оставшихся работ и постаралась не вспоминать о тех днях, когда все они работали там, наслаждаясь своим внезапным успехом и заполняя дни созданием миниатюрных произведений искусства. Старый король тоже почил, и королева Екатерина удалилась от двора. Сюзанна уехала домой, в Твикенхэм. Она рассчитывала, что там у нее снова возникнет стимул писать, но, похоже, вдохновение навсегда покинуло ее. Она размышляла, что теперь поделывает принцесса Анна? В последние годы жизни короля Генриха Сюзанна иногда видела ее при дворе и с радостью наблюдала, как хорошо она ладит с его милостью. Они стали друзьями, несмотря ни на что. Сюзанна пыталась повидаться с принцессой при этих оказиях, надеясь помириться с ней. Но ей ни разу не удалось найти Анну, когда она принималась ее искать. Винить принцессу за то, что та ее избегает, Сюзанне и в голову не приходило. Должно быть, чувство, что ее предали, было для Анны столь же болезненным, сколь чувство вины самой Сюзанны. И все же настал день, когда они встретились лицом к лицу в галерее. Каждая шла по своему делу, и Анна улыбнулась. Бальзам на душу Сюзанны. Они обменялись парой слов, спросили друг у друга, как дела, и Сюзанне пора было идти – ее ждал редкий теперь сеанс живописи с натуры. Она летела, как на крыльях, они с Анной снова будут друзьями! Ясно, что ее бывшая госпожа все простила и забыла, теперь она выглядела гораздо более счастливой. С Анной они больше не виделись. На трон вступил король-мальчик, и дамам не было места при дворе. Анна жила где-то своей частной жизнью, а Сюзанна и Джон были заняты борьбой за одно из поместий ее первого мужа с его наследниками, что оказалось делом затяжным и нелегким. Когда в 1553 году на престол взошла королева Мария, Сюзанне было пятьдесят. Приглашение служить камеристкой личных покоев королевы вызвало у нее смешанные чувства. Ей и хотелось бы снова отправиться ко двору, быть в центре событий, но не менее сильным было желание остаться дома с Джоном и умножающимся семейством, к тому же она плохо себя чувствовала и опасалась, что недуг ее смертелен. Сюзанна никому не говорила о болях в чреве и неестественных кровотечениях, но ситуация становилась все хуже, и она понимала, что не сможет скрывать свою болезнь и дальше. О Джоне и детях нужно было подумать в первую очередь. С тяжелым сердцем Сюзанна написала королеве. Она поблагодарила ее за оказанную милость и отказалась от должности, признавшись ее величеству, что слабое здоровье не позволяет ей занять предложенный пост. После этого она почувствовала себя лучше во всех смыслах и решила сопровождать Джона в его следующей поездке в Лондон. Время от времени он совершал эти путешествия, чтобы доставить партии товаров торговцам из провинциальных городов и договориться о новых сделках. На этот раз он отправлялся в Уорик, Статфорд и Вустер. Поездка в болтающихся конных носилках была крайне утомительной, потому что дороги размыло. До Вустера они добирались неделю, а когда прибыли туда, Сюзанна поняла, что дальше ехать не сможет. Она прижала руки к низу живота и нащупала твердый комок. – Муж мой, мне плохо, – выдохнула она. Джон приказал груму встать на краю дороги и помог ей выбраться. Сюзанна согнулась пополам от боли. Они находились против входа в большой собор. Джон подхватил жену за талию, закинув ее руку себе на плечо, и так внес ее под сень крыльца, а оттуда дотащил до скамьи в нефе. – Двадцать лет назад, когда это был монастырь, у них тут имелся лекарь, – сказал он, тревожно оглядываясь. – Спрошу, может, этот человек знает, где найти врача. Джон встал и заговорил с подошедшим к нему священником: – Моя жена больна, отче. Есть здесь доктор? Но Сюзанна знала, что врач ей не понадобится. Джон и каноник расплылись у нее перед глазами. Боль сковала ее – такой сильной еще не бывало, у Сюзанны перехватило дыхание. А потом появился голубь, он летел к ней в потоке света, лившегося сквозь огромное блестящее окно в другом конце нефа. От автора Историю жизни Сюзанны я написала на основе отрывочных записей о ней в документах. Она действительно служила Анне Клевской, и ходили разговоры, что ее посылали в Клеве шпионить. Часть сюжета, развернувшегося из этого посыла, – вымысел. Вероятно, Сюзанна писала Генриха VIII, но ни один из его портретов нельзя атрибутировать как ее работу. Точная дата смерти Сюзанны неизвестна, но она явно скончалась до 1554 года, когда Джон Гилман женился в третий раз. В одном документе есть сведения, что она умерла в Вустере. Ни одного образца ее работ не сохранилось. ---------- Екатерина Говард Екатерина Говард Хронология событий 1520/1521 – год Вероятная дата рождения Екатерины Говард. 1533 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Болейн. Коронация Анны Болейн (июнь). Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн. 1536 год – Казнь Анны Болейн. Свадьба Генриха VIII и Джейн Сеймур. 1537 год – Рождение принца Эдуарда, сына Генриха VIII и Джейн Сеймур. Смерть Джейн Сеймур. Екатерина Говард заводит роман с Генри Мэноксом. 1538 год – Екатерина Говард вступает в связь с Фрэнсисом Деремом. 1539 год – Генрих VIII помолвлен с Анной Клевской. Екатерина Говард назначена фрейлиной Анны Клевской. 1540 год – Свадьба Генриха VIII и Анны Клевской (6 января). Томас Калпепер начинает ухаживать за Екатериной Говард (весна). Генрих VIII начинает ухаживать за Екатериной Говард (апрель). Аннулирование брака Генриха VIII с Анной Клевской (12 июля). Казнь Томаса Кромвеля (28 июля). Свадьба Генриха VIII и Екатерины Говард (28 июля). 1541 год – Томас Калпепер возобновляет ухаживания за Екатериной Говард (весна). Казнь Маргарет Поул, графини Солсбери (27 мая). Падение Екатерины Говард (ноябрь). Дерема и Калпепера судили в Гилдхолле и приговорили к смерти (1 декабря). Дерем и Калпепер казнены в Тайберне (10 декабря). 1542 год – Король соглашается с Актом о лишении прав и состояния, осуждающим Екатерину Говард и леди Рочфорд на смерть (9 февраля). Казнь Екатерины Говард и леди Рочфорд (13 февраля). Принцесса Шотландская Маргарет Дуглас Иногда я изумляюсь, как судьба сохранила меня до двадцати семи лет? Я видела взлеты и падения королев, гнев и ярость королей, обо мне шептались как на английском троне, так и у плахи палача… Сколько себя помню, английское происхождение всегда сказывалось во мне. Моя мать могла быть королевой шотландцев, а потом женой шотландского дворянина, но никогда не забывала, что прежде всего она английская принцесса, притом из рода Тюдоров. Это лишь случай, что я родилась подданной Англии, у самой границы, в Нортумберленде, хотя мой отец был шотландцем, и притом Дугласом, а это почти то же самое, что принадлежность к королевскому роду. Однако для матери главнейшее значение имела наша английская королевская кровь. Рожденная старшей дочерью короля Генриха VII Английского, она в шестнадцать лет для скрепления мира была выдана замуж за Якова IV, короля шотландцев. Супруга она любила, невзирая на все его распутство, и родила ему шестерых детей, хотя младенчество пережил только мой сводный брат Яков. Мать не упускала случая поговорить о своих юных днях, но о великом сражении, которое изменило все, вспоминать не хотела. За два года до моего рождения король Яков пал на боле битвы при Флоддене вместе с цветом шотландской знати. Это было страшное поражение для Шотландии и большая победа для Англии; оно оставило страну под управлением моего брата Якова V – малыша, который только делал первые шаги в ходунках. Хотя главные лорды жаждали власти, регентом Шотландии на то время, пока ее сын не подрастет, стала моя мать, получившая опеку над юным королем. Ее правление складывалось хорошо, пока она не связалась с кланом Дугласов, и в особенности с графом Ангусом, моим отцом, за которого тайно вышла замуж. Это был брак не из политических соображений, а основанный на страсти, которая быстро иссякла, и секрет недолго оставался секретом. Когда же он раскрылся, поднялся крик возмущения! Мы, Дугласы, можем проследить свой род до императора Шарлеманя и сэра Джеймса Дугласа, который возил сердце короля Роберта Брюса в Святую землю. Мы чтим его память коронованным сердцем в нашем гербе. Говорят, мы жестокий клан, но нам есть чем гордиться, хотя немногие из моих предков встретили смерть в своей постели. А вот отец мой был совсем другим, в нем сочетались в равной мере очарование и дерзость. Брак моих родителей вызывал ревность у шотландской знати. Они подозревали отца, и не без причин, в планах узурпировать регентство и править Шотландией. Страна была разделена, и, когда разразилась гражданская война, мою мать сместили с поста и держали под стражей. Опасаясь за жизнь, она сбежала в Англию под защиту своего брата, моего дяди, короля Генриха VIII, уже на сносях, так что удивительно, как я не родилась в седле. Очевидно, никто не ожидал, что я выживу, но я развивалась отлично. – Вы были прекрасной маленькой леди, – часто повторяла мать. Как только я подросла настолько, чтобы разобраться, кто такие короли с королевами и что есть королевство, мать непрестанно стала напоминать мне, что я третья в очереди на английский престол: у короля Генриха была лишь одна дочь, Мария, а после нее наследовать трон полагалось моей матери. Король Генрих сильно осерчал, что его сестру вынудили бежать из Шотландии, и пригласил ее на юг, в Лондон. Однако отец отказался ехать с ней. Он хотел примириться с лордами и вернуть свои земли, захваченные во время сражений. – Он даже не попрощался со мной, – вспоминала мать. – Просто уехал. Можете себе представить, как я была оскорблена, ведь я любила его! Конечно, я тогда была еще слишком мала, чтобы сознавать, какие тучи омрачат мое детство. Как мы жили в Англии, я не помню, хотя мы провели там около года, и, очевидно, король Генрих с королевой Екатериной уделяли мне внимание. Мать поручила меня заботам своей старой няни и могла свободно планировать свое триумфальное возвращение в Шотландию регентом. Мне не исполнилось еще и двух лет, когда я впервые ступила на шотландскую землю рядом с Бервиком. Отец встречал нас, но было ясно, как позже вспоминала мать, что это ему разрешили неохотно. Мои родители примирились. Однако по прибытии в Эдинбург мать поняла, что ее не допустят к управлению страной и общаться с юным королем Яковом тоже не дадут. Долгие годы она боролась за возвращение власти и опеки над сыном, но напрасно. Даже дядя Генрих не помог ей – он подписал мир с шотландскими лордами, не настояв на том, чтобы притеснения, от которых она страдала, были прекращены. Даже денег у матери не было, потому что лорды удерживали доходы от ее владений. Все это время я мало видела мать, занятую политическими делами и боровшуюся за то, что она считала причитавшимся ей по праву. За мной присматривали няньки и слуги, тем не менее мать находила время рассказывать мне о своем восхитительном прошлом, а также о нынешних огорчениях и проблемах. Она не могла скрыть того факта, что больше привязана к королю Якову, чем ко мне, хотя я была с ней, а с моим братом ей даже не позволяли видеться. Но думаю, это можно понять. Меня воспитывали в убеждении, что мать, и это вполне естественно, должна главным образом печься об интересах своих сыновей, а дочери не так уж и важны. Я ревновала, и мы с матерью никогда не были близки. Несмотря на все стенания матери по поводу бедности, меня растили как принцессу. Мы переезжали из одного дворца в другой, как маленький двор. Говорить я начала на шотландском, хотя мать учила меня английскому. Меня наставляли в добродетели и милосердии, прививали мне послушание, правдивость и богобоязненность. Я очень старалась быть хорошей и учиться мудрости. И думаю, какое-то время была вполне всем довольна. Мне было пять, когда мать узнала, что у отца есть любовница. Начались злоречивые ссоры, которые я иногда слышала слишком отчетливо. В своей душевной муке и ревности мать меня не щадила. – От вашего отца я столько горя натерпелась! – говорила она мне, совсем еще ребенку. – Я хочу развестись с ним, потому что точно знаю: он меня не любит и демонстрирует мне это изо дня в день! Сперва я чувствовала себя изменницей за одно то, что люблю своего отца, как предписывают заповеди; потом испытывала угрызения совести за дурные мысли о нем. Я разрывалась на части. Оглядываясь назад, я думаю, что следовало защищать меня от всего этого. Но мои родители слишком далеко зашли в своей ненависти и язвительности, чтобы задумываться о том, как влияет на меня их ругань. Дугласы, конечно, встали на сторону отца, и, когда в том декабре мать наконец оставила его, дядя Генрих тоже поддержал зятя, считая возмутительным, что жена покинула своего мужа. Но для меня это стало облегчением, пусть даже мне пришлось жить рядом со злящейся и горько стенающей матерью. Едва ли стоит удивляться, что я выросла с предвзятым мнением об отце. И вполне оправданным, ведь он захватил собственность матери и присвоил себе доходы с нее, оставив нас влачить жалкое существование в Эдинбурге. – Я не позволю ему участвовать в регентстве, когда вернусь назад! – бушевала мать, будто до регентства ей оставалось только руку протянуть, а это было совсем не так. Потом она заговорила о разводе. Ей пришлось объяснять, что это такое. – У меня есть основания! – заявила она. – Наше супружество – это двубрачие, потому что, когда мы поженились, король Яков был еще жив. Даже я знала, что это ложь. Отец продолжил захват имущества матери, и тогда она объединилась с его врагами. Он жаловался, что она бросила его; мать притворялась, что у нее любовная связь с регентом, герцогом Олбани. Может быть, именно она стояла за попыткой Олбани арестовать отца за измену, хотя, когда его заочно осудили на смерть, просила сохранить ему жизнь и заменить наказание ссылкой. Отец уехал во Францию, а оттуда – в Англию, где мой дядя дал ему прибежище. Конечно, дядя Генрих хотел получить что-нибудь взамен, и отец согласился сформировать в Шотландии дружественную англичанам партию. Мне было девять, когда Олбани свергли и мать вновь стала регентом. В том же году отец вернулся в Шотландию. Мать не желала иметь с ним ничего общего, будучи уверена, что его подослали англичане и он шпионит для них. Кроме того, она боялась, что он отнимет меня. К тому времени она подпала под чары Гарри Стюарта, молодого амбициозного человека одиннадцатью годами младше ее. Хоть я и была мала, но понимала, что такое адюльтер, и вся сжималась от страха в ожидании унизительного скандала. А мать, по правде говоря, была настолько ослеплена своим глупым романом, что ни о чем не тревожилась. Отец не расстался со своей любовницей – какие он мог иметь претензии, сам хорош! – но ему был ненавистен Гарри Стюарт, и его возмущало, что я подвергаюсь такому нежелательному и аморальному влиянию. А главное, он хотел получить регентство! Отец примчался в Эдинбург, намереваясь ворваться с парламент, попутно забрав меня, но мать приказала своим солдатам открыть по нему огонь. Отец убрался в свою крепость Танталлон на восточном побережье и принялся собирать вокруг себя многочисленных лордов. Я не знала, на чью сторону встать. Понимала, что мать и Генрих Стюарт настраивают меня против отца, и отчасти радовалась, когда тот устроил переворот, захватил Эдинбург, созвал парламент и взял под контроль короля Якова, который, находясь под влиянием матери, считал его кем-то вроде Антихриста. Теперь, когда отец оказался у власти, мать была принуждена установить с ним хрупкое подобие согласия, хотя бы ради Якова. Однако наедине и в частном общении она продолжала изводить его, требуя развода. Вконец измученный, отец согласился, и мать отправила прошение папе развести их на том основании, что до вступления в брак с ней отец был помолвлен со своей любовницей. – Я убеждала его святейшество принять во внимание, что не знала об этом, и ни вы, ни я не должны понести какого-либо урона или претерпеть вреда, – сказала мне мать, сильно взволнованная. – Какого урона или вреда? – изумленно спросила я. Она обняла меня за плечи, что было редким для нее жестом привязанности. – Часто, когда брак аннулируют, детей объявляют бастардами; но если брак был заключен добросовестно, то потомство от такого союза может быть сочтено законным. Маргарет, я вступала в брак с чистой совестью и не подозревала ничего худого. Вы рождены законно, никогда в этом не сомневайтесь! Оставалось надеяться, что папа с этим согласится. Я знала, как позорно быть бастардом и что это слово использовали, желая нанести оскорбление. Мне было одиннадцать, когда папа одобрил прошение матери о разводе. Прислушавшись к ее настоянию, он отдельно подчеркнул, что я дитя законное и меня нельзя лишать наследства. Тем не менее я знала, что в Шотландии меня открыто называют бастардом; говорили даже, что король Яков отзывался обо мне как о своей низкой сестре, и это, как я обнаружила, к своей величайшей обиде, было правдой. Поскольку я никогда не видела этого несносного маленького гордеца, то и не могла призвать его к ответу за гнусные слова. Но я высоко держала голову. Такие вещи произносили тайком и никогда не бросали мне в лицо. Никто не осмелился бы на такое, потому что отец теперь обладал в Шотландии большой властью; он даже назначил себя лорд-канцлером. С матерью никто не считался, она лишь ворчала, что отец держит Якова практически узником и отвлекает его от освоения королевских обязанностей женщинами да игрой в кости. Однако Дугласы теперь вознеслись надо всеми, и никто не осмеливался сказать против них хоть слово. Потом мать по секрету сообщила мне, что вышла замуж за Гарри Стюарта. Никто не пришел в бо́льшую ярость, чем мой дядя, король Генрих, хотя я чувствовала, что он в некотором роде лицемерит, учитывая, что сам он в то время пытался развестись с королевой Екатериной, чтобы жениться на Анне Болейн. И все же я не могла судить его слишком строго, потому что в конечном итоге он радел о моих интересах. Как ни крути, я оставалась третьей в очереди на английский трон – второй, если учесть тот факт, что никто в Англии не хотел бы иметь королевой мою взбалмошную мать. Для дяди я была невинной жертвой. Он побуждал мать примириться с отцом, если она хочет избегнуть вечного проклятия за прелюбодеяние. Она обязана сделать это ради дочери, распекал сестру дядя Генрих, из естественной любви, нежной жалости и материнской доброты, которых та не может не испытывать к своему ребенку. Там еще много чего было, в этом его письме, о моей красоте и моих добродетелях, при виде которых смягчилось бы и сердце из стали, не то что материнское. Таким образом дядя Генрих намекал, что сердце моей родительницы выковано таким и совсем не похоже на сердца женщин, имеющих детей. Даже мягкая королева Екатерина написала моей матери и скорбно напомнила, что та совершила великий грех, опорочив законность моего рождения. Мать резко ответила ей, что выходила замуж за отца в полном согласии с совестью и законом, поэтому мой статус не может подвергаться сомнению. У отца не было времени вникать в тонкости законов. Мне было почти двенадцать, когда он явился в наш дом в Эдинбурге и потребовал, чтобы я немедленно ехала с ним. – Ваша мать не годится для опеки над вами, – поморщившись, сказал он. – А вы годитесь, совокупляясь с любовницей? – налетела на него мать. Отец не удостоил ее ответом. Он подождал, пока гувернантка соберет мои вещи и наденет на меня теплую накидку. Мать визжала и бранилась, но отец ее не слушал, а я забилась в угол и ждала, когда это закончится. Я была не против пожить с отцом. Бесконечные злобные тирады матери и ее жалобы на нашу бедность меня утомили. С отцом мне будет лучше, в этом я не сомневалась. С ним, по крайней мере, веселее. – Как ваш отец и пэр королевства, я имею право взять вас под опеку, – сказал он, пока мы ехали к Эдинбургскому замку. – К сожалению, ваша мать дает пример дурной морали. Я была еще слишком юна, и столкновение с проблемой морали ставило меня в тупик; мне было трудно выбирать между родителями. Сама того не ожидая, я довольно сильно скучала по матери, но еще больше меня расстраивало то, что она почти не пыталась меня вернуть. Однако мне так много раз пришлось наблюдать бурные сцены между родителями, что теперь я радовалась возможности вести более спокойную жизнь, по крайней мере какое-то время. Отец отправил меня жить в замок Танталлон, величественную и неприступную крепость из красного камня, впечатляюще возвышавшуюся на скалистом плато над морем. Это была твердыня Дугласов, выстроенная, чтобы противостоять атакам вражеских армий. Отец поселил меня там, желая уберечь от попыток тайного похищения со стороны матери и ее приспешников. С одной стороны шумело море, с другой высились крепостные валы, а позади них вился глубокий ров. Сюда не проникнешь. Мои комнаты располагались в башне Дуглас, состоявшей из семи ярусов. Мне нравилось стоять на площадке за зубчатой парапетной стенкой и вглядываться в даль, представляя русалок и разных морских чудищ. Отец позаботился, чтобы меня устроили с комфортом, окружили должным почетом и заботились обо мне как полагается, что бы ни говорил позднее мой брат Яков, который утверждал, будто отец обращался со мной не так, как того требовало мое рождение. Сперва отца я видела редко, потому что он часто находился в Эдинбурге, занятый управлением Шотландией, но его влияние было заметно во всем. Он хотел, чтобы я выросла истинной Дуглас, а не англичанкой Тюдор. Позже, когда мы стали проводить больше времени вместе, между нами возникла прочная связь. Обиженная безразличием матери, я обратилась к нему. Он относился ко мне покровительственно и с любовью, часто говорил, что я его самая любимая женщина во всем мире. В Танталлоне я провела всего несколько месяцев, когда Яков вскоре после того, как ему исполнилось шестнадцать, объявил себя совершеннолетним и утвердился в правах короля. Первым делом он сбросил ограничения, наложенные на него моим отцом, которые ему не нравились, и сбежал к нашей матери в замок Стёрлинг. Через некоторое время, весьма непродолжительное, Яков лишил отца регентства и запретил ему и всем Дугласам приближаться к его королевской персоне ближе чем на семь миль. Затем он взялся править по советам матери и Гарри Стюарта, которого сделал лордом Метвеном. Отец приехал в Танталлон недовольный, но с желанием мирно удалиться на покой и не заниматься больше политикой, однако Яков попытался принудить его и всех Дугласов отправиться в изгнание. Отец ответил тем, что укрепил замок и подготовил его к нападению сил короля. Время было напряженное, но мы чувствовали себя защищенными от любых угроз. Давно говорили, что развалить замок Танталлон – значит достичь невозможного. Тем не менее над нашими головами сгустились тучи. Яков объявил отца изменником и осудил на смерть; вся его собственность должна была отойти короне. Тот же приговор был вынесен моему дяде, Джорджу Дугласу, и кузену отца, Арчибальду Дугласу из Килспинди. Оба они сбежали из страны. Отец остался, но он был человек известный, а потому настолько опасался захвата или убийства, что поставил верных ему лордов каждую ночь нести стражу у дверей своей спальни в полном боевом снаряжении. Жена Килспинди, Изобель Хоппар, тоже укрылась в Танталлоне. Отец назначил ее моей придворной дамой, потому что мне уже исполнилось тринадцать и я была знатной леди. Она стала моей наставницей. Изобель была женщиной сильной и прямой, прежде она пользовалась большим влиянием в высоких кругах. Кузен Арчибальд, вероятно, побаивался ее, как и отец. С такой дамой не забалуешь. Некоторые считали ее гордой и надменной, а мне Изобель нравилась. Она сделала для меня очень много: позаботилась, чтобы я была хорошо образованна, поощряла меня к изящному письму и привила мне любовь к поэзии. Я обещала себе, что когда-нибудь стану такой же свободно мыслящей и бесстрашной леди, как она. Помимо своих уроков, я училась понимать, что значит быть в оппозиции к королю. Когда летом 1528 года Яков осадил Танталлон, отец легко это выдержал. Мы слышали, как герольды галопом скакали по шотландским границам и возвещали, что король обещает награду любому, кто сумеет вернуть его низкую сестру – меня! – нашей матери, которая должна обеспечить мне жизнь, соответствующую моему рангу. К тому моменту я уже не хотела к ней возвращаться. В душе я лелеяла девичьи мечты выйти замуж за одного из лордов, которые посещали отца в Танталлоне в дни его славы, – светловолосого и прекрасного шестнадцатилетнего графа Ботвелла, – но отцовские осведомители предупредили нас, что мать намерена выдать меня за младшего брата Гарри Стюарта. Я не собиралась этого допускать; отец тоже рассердился, особенно когда узнал, что мать хочет передать своему деверю конфискованные поместья в графстве Ангус. Граф Ботвелл, я не сомневалась, гораздо лучшая партия. Но было не до романтики. Отец прежде всего хотел переправить меня в какое-нибудь безопасное место, куда руки матери не дотянутся. Он выбрал Англию, рассчитывая, что дядя Генрих с радостью меня примет. – Вы уже в том возрасте, когда выходят замуж, – сказал он, – и желанная для многих невеста. Король это оценит. Он найдет вам хорошего мужа. Я печально вспоминала графа Ботвелла, утраченного безвозвратно, и много плакала, переживая скорую разлуку с отцом. Тем не менее я понимала, что его план разумен. В октябре отец тайно перевез меня в замок Норхэм на английской стороне реки Твид. Граф Нортумберленд предложил мне свою защиту и согласился дать прибежище и моей любимой Изобель. Отца тоже могли тут приветить, если в Шотландии дела для него пойдут плохо. Норхэм, древняя приграничная крепость, стоял на высоком скалистом берегу над рекой Твид рядом с Бервиком. Однако управляющий лорда Нортумберленда беспокоился, считая, что это неподходящее жилище для дочери королевы. Он был прав. В замке не имелось ни одной комнаты, пригодной для житья: когда шел дождь, вода лилась внутрь сквозь дырявую крышу и протекала до самого подземелья. Мне было все равно. Я печалилась, что оказалась так далеко от отца, от всего близкого и знакомого. Тоска по дому стала для меня самым тяжелым испытанием. Но со мной была Изобель, и ее бодрящий прагматизм поддерживал меня. Мне обеспечили охрану, и управляющий проследил, чтобы меня разместили со всем возможным комфортом. Каждый день я ждала вызова к английскому двору, но его не поступало. Я уже знала, что король Генрих решил развестись с королевой Екатериной и целиком погружен в свое «великое дело». В такое время мне было не с руки появляться при дворе. Так что я прозябала в деревне восемь томительных месяцев. Тем временем отец выстоял против войска короля Якова. Танталлон доказал, что взять его силой невозможно. Отец искал мира, но мой брат предложил такие условия, что стало ясно: он намерен обращаться с отцом как с бунтарем и изменником. Я проводила бесцветное Рождество в Норхэме, когда короли Яков и Генрих заключили мир, согласно которому Яков получал земли Дугласов в случае, если отцу будет позволено искать убежища в Англии. Весной отец сдал Танталлон в надежде на прощение, которого не получил, и сбежал в Англию. Как же я обрадовалась, увидев его в Норхэме и услышав, что поеду с ним. Мы отправились на восток вдоль границы к Бервику и там нашли пристанище в замке, смотрителем которого был сэр Томас Стрэнджвейс, ревизор двора моего крестного отца, кардинала Уолси. Замок Бервика оказался для нас безопасной гаванью. Отец оставил меня здесь, а сам поехал на юг, ко двору моего дяди. Кардинал прислал распоряжение, чтобы меня хорошо охраняли и принимали в Бервике. Мне следовало предоставить как можно больше свободы и различных занятий. Больше не переживая за безопасность отца, я была в меру весела и довольна. Опечалило меня известие о кончине кардинала, которому не удалось добиться желанного развода для короля, и, попав в опалу, он умер с горя. А обрадовала новость, что отца хорошо приняли при английском дворе. Наконец я получила вызов от короля Генриха. Сэр Томас Стрэнджвейс лично сопровождал меня на юг, в Лондон. Изобель поехала с нами, но только для того, чтобы благополучно доставить меня на место. Она не хотела оставаться среди варваров-англичан, как сама их называла. Я приехала весной и с радостью обнаружила, что дядя снабдил меня полноценным новым гардеробом – заказал прекрасные платья из бархата, дамаста и атласа; киртлы и партлеты. Никогда еще я не одевалась так роскошно и красиво. Меня сильно поразил контраст между Шотландией и Англией. Дядюшка мой пользовался широкой популярностью, свидетельства чему являлись всюду. Англия жила мирно, ее не раздирала вражда между королем и лордами; народ процветал и был законопослушен, двор отличался великолепием и предлагал всевозможные развлечения. Скоро меня закружило в вихре пышных празднеств, маскарадов, музыки, танцев и турниров. В обширном саду, окружавшем королевский дворец, имелись аллеи для игры в шары, банкетные домики и теннисные площадки. Денег тут не жалели, все делалось щедрой рукой. Эти удовольствия стали для меня приятным сюрпризом после относительно бедной жизни в Шотландии. И все же… я тосковала по дому. Казалось, двор моего дяди находится на другом краю земли, далеко-далеко от скалистых пейзажей Нортумберленда, великолепных холмов Шотландской равнины и впечатляющего мощью Танталлона. В октябре 1530 года мне исполнилось пятнадцать. Серебряное зеркало говорило, что я расцветаю и становлюсь прекрасной женщиной. У меня были правильные черты лица и огненно-рыжие волосы, доставшиеся мне от материнской семьи. Люди отдавали должное моей красоте, и у меня от этого слегка кружилась голова. Король открыто восхищался моей веселостью и хохотал от моих остроумных замечаний. Думаю, он почувствовал во мне внутреннюю силу и бесстрашие, а такие качества дядя Генрих одобрял. Я правда считаю, что он искренне любил меня. Никогда не забуду его щедрость и доброту, несмотря на все те жестокие уроки, которые он позже мне преподнес. Однако настроение у дяди не всегда было солнечным. Я сбежала из тенет омраченной враждой родителей жизни только для того, чтобы попасть ко двору, раздираемому «великим делом короля». Папа отозвал разбирательство в Рим, и ситуация зашла в тупик. Королева Екатерина по-прежнему жила в своих апартаментах, Анна Болейн – в своих. Я не удивилась, когда мне сказали, что для меня сочли предпочтительным жить с моей тетей, Марией Тюдор, вдовствующей королевой Франции и герцогиней Саффолк, младшей сестрой матери. Ее называли французской королевой, хотя Францию она покинула лет пятнадцать назад. При дворе дяди Мария не появлялась уже три года. По причине финансовых затруднений, в которые герцогиня попала из-за штрафа, наложенного на нее братом в наказание за опрометчивый брак – по любви, представьте себе! – с герцогом Саффолком, она редко могла позволить себе поездку ко двору. В любом случае Мария не стала бы туда соваться, она терпеть не могла Анну Болейн, которая высоко вознеслась и с нетерпением ждала, когда ее сделают королевой Англии. Тетушка Мария доверительно сообщила мне: как только ей донесли, что Болейны желают со мной сблизиться, она сразу пригласила меня к себе! Прибыв в прекрасный дворец Уэсторп в графстве Сассекс, я застала герцогиню вялой и больной. Ее знаменитая красота поблекла. Она была одинока, так как герцог поддерживал короля и редко показывался дома. Мария сердилась на него, ведь он оказывал милости Болейнам, и огорчалась, потому что между ними возникла пропасть. Я целыми днями бродила по огромному дому, крытым галереям и садам во французском стиле. Во дворе стояла большая статуя Геракла со львом, и я провела немало часов, сидя на спине царя зверей с книгами, которые таскала из библиотеки. Но я была не одна, компанию мне составляли кузины, Франсез Брэндон, которая была младше меня на двадцать один месяц, и девятилетняя Элеанор, а также семилетний кузен Генри, граф Линкольн. Я привязалась к ним и к подопечной герцога Кэтрин Уиллоуби, которой было одиннадцать. Тетушку, женщину мягкую и душевную, любимую всеми, полюбила и я. Сельская идиллия продолжалась недолго. На Рождество меня вызвали к принцессе Марии в качестве главной дамы ее личных покоев. Моя роль состояла в том, чтобы быть ее первейшей компаньонкой. Перспектива эта меня обрадовала, но все же покидать тетушку было грустно. Печаль моя улетучилась, признаюсь в этом с сожалением, когда из Гринвича прибыла повозка, нагруженная восхитительными платьями и другой одеждой. Король решил, что, учитывая мою новую роль при дворе принцессы Марии, меня следует снабдить соответствующим гардеробом. Как я вертелась перед зеркалом, примеряя платье из алого бархата на подкладке из золотой парчи поверх киртла из алого бархата; атласную ночную сорочку с опушкой из кроличьего меха, черную накидку с атласными вставками… Там была кайма для украшения лифа платьев или головных уборов, батистовые сорочки, носовые платки, халаты и два французских капора из черного бархата. Мой дядя, наверное, потратил целое состояние! И вот, великолепно снаряженная, я отправилась на Рождество ко двору, поплакав при расставании с французской королевой и моими кузенами. Вскоре я попала в круговерть веселья и праздничных торжеств, наслаждалась своим высоким статусом племянницы короля и купалась в восхищении молодых придворных кавалеров; мне уже исполнилось пятнадцать, и я вполне созрела для ухаживаний. Новый год принес с собой мрачные события. Король потребовал, чтобы парламент и духовенство признали его верховным главой Церкви Англии. Это был первый шаг к вечному разрыву с папой. Тем летом он расстался с королевой Екатериной и отослал ее от двора. К тому времени я уже крепко сдружилась со своей новой госпожой, принцессой Марией, которая была всего на пять месяцев младше меня. В те трудные месяцы мне все чаще приходилось утешать ее. Встретить более милую и добрую девушку – о таком и мечтать было нельзя, и я сильно печалилась, видя ее столь несчастной. У нас было много общего, мы обе знали, каково это, когда твои родители враждуют. Обеих отцы забрали у матерей. Нас объединяла глубокая вера, и мы постоянно молились о том, чтобы король примирился с папой. Но с течением времени надежд оставалось все меньше. Осенью дядя прислал мне еще больше дорогих нарядов, и мы с Марией часами увлеченно примеряли мои новые платья, хотя ей, маленькой и худенькой от постоянных тревог и переживаний, они были велики. Я очень жалела Марию и делала все возможное, чтобы развеселить и подбодрить ее. Втайне я порицала дядю за то, как он обошелся с королевой. Но внешне никак этого не проявляла, понимая, что разумнее держать язык за зубами и не встревать в спорные дела. Мне было нужно сохранить симпатию и высокое мнение короля. Я надеялась, что он организует для меня хороший брак. В том году король прислал мне и Марии деньги, чтобы мы могли развлечься на Рождество. Отсутствие приглашения ко двору разочаровало меня, но, вероятно, так было лучше, потому что там всем заправляла Болейн, а Мария страстно ее ненавидела. Мы проводили время, играя в прятки и в карты или музицируя. Следующей весной Мария безутешно плакала, когда мы узнали, что архиепископ Томас Кранмер признал брак ее матери недействительным, а саму Марию объявил бастардом. В еще больший ужас ее привело известие о женитьбе отца на Болейн, ждавшей ребенка. Мне довелось стать свидетельницей того, как Мария часами рыдала и стенала, и я заливалась слезами вместе с ней, еще более обильными после сообщения о смерти моей тетушки, королевы французов. Ее смерть сделала меня второй леди в королевстве после Болейн, но я чувствовала себя опустошенной. В сентябре 1533 года мы с Марией тайно ликовали, узнав, что Болейн родила не долгожданного сына и наследника, а дочь Елизавету. Мария упорно не желала отрешаться от титула принцессы, а также резко отвергла требование признать Елизавету наследницей их отца, а свою мать – вдовствующей принцессой Уэльской; не соглашалась она и с тем, что брак ее матери был кровосмесительным и незаконным. Король пришел в ярость и отомстил тем, что урезал ее двор. Мне позволили остаться, но ненадолго. К декабрю мой дядя был уже настолько раздосадован, по его выражению, «упрямством Марии», что распустил всех ее слуг, а саму бунтарку отправил в Хэтфилд служить новой сводной сестре. Мне сказали – будто тем оказывали великую честь, – что я могу находиться при Елизавете, когда ее привезут ко двору, потому что именно туда я была обязана явиться. Король назначил меня придворной дамой Болейн. Ехать мне, разумеется, не хотелось, как и служить этой твари, ставшей причиной всех бед Марии. Я понимала, что хранить верность им обеим мне будет очень трудно. Однако выбирать не приходилось. Я зависела от доброты и щедрот дядюшки, а значит, чтобы сохранить его милость, мне нужно было проявить дружелюбие к новой королеве. Оставалось лишь молиться о том, чтобы Мария поняла меня. Болейн приняла меня прохладно; она не доверяла мне из-за моей прежней близости с принцессой. Нас обеих не сильно радовало сложившееся положение, но мы постарались обратить его себе на пользу. Дядя радовался, видя, как хорошо мы ладим. Я не могла постичь, что он нашел в этой Болейн. Если присмотреться, она была желтолица и вовсе не красива. Да, она обладала острым умом, этого у нее не отнимешь, и жутко любила флиртовать. Однако было ясно, что ее уловки не всегда достигают эффекта, который она рассчитывала произвести на своего супруга. Иногда он отвечал на них поцелуями и ласками, а случалось, холодно отстранял ее от себя и напоминал, что такие вольности не к лицу королеве. Она смеялась, но глаза выдавали ее. Эту женщину терзал страх. Она непременно должна родить королю сына – только так она привяжет его к себе, и тогда ей будут не страшны козни врагов. Я уверена, новая королева понимала, что без любви короля она ничто. Со мной обращались, как с дочерью короля, у меня была собственная свита. Мать вспомнила обо мне впервые за несколько лет и написала Болейн – поблагодарила за то, что та нашла для меня место, и приветствовала ее как свою дражайшую сестру. Меня тошнило, но я изображала, что новая госпожа мне нравится. Не скажу, что в то время я была несчастна. При дворе ко мне все относились с симпатией или даже любили. Имперский посол при обращении величал меня принцессой Шотландской, что вызывало у меня улыбку, потому как я не была ни принцессой по рождению, ни шотландкой. Но ведь приятно, когда к тебе проявляют такое почтение. Время от времени дядюшка заговаривал о том, что подыскивает мне партию. В качестве потенциального супруга упоминались герцог Флоренции и сын короля Франции. Ничего не вышло в обоих случаях, но я знала, что, хотя издание нового Акта о престолонаследии сделало меня третьей в очереди на трон после принцессы Елизаветы и моей матери, я все равно остаюсь очень желанной невестой. Свадьбы мне ждать недолго, иначе и быть не может. Очередной акт парламента утвердил моего дядю вместо папы верховным главой на земле Церкви Англии. Все, кто занимал публичные должности, были обязаны принести клятву с признанием его нового титула и брака с Болейн. Время выдалось беспокойное, но я всячески старалась не вступать ни в какие распри, бушевавшие по всей стране. Клятву я дала. Разделять реформистский пыл сторонников Болейн не рвалась, а вместо этого тихо продолжала соблюдать привычные для меня религиозные обряды. Никто не донимал меня претензиями по этому поводу. В покоях Болейн часто устраивали развлечения. Мы музицировали на лютнях и пели, танцевали, шутили, играли в карты и кости, флиртовали. Вместе с двумя моими подругами, Мэри Шелтон, кузиной Болейн, и Мэри Говард, которая была замужем за побочным сыном короля герцогом Ричмондом, я сочиняла и собирала стихи. Мы переписали их и переплели в книгу, которую хотели распространить при дворе. Она до сих пор где-то у меня лежит. Болейн была королевой уже два года, когда на одной из встреч у нее в покоях я познакомилась с ее дядей, Томасом Говардом. Ему исполнилось двадцать три, мне двадцать, и он приходился младшим братом могущественному герцогу Норфолку, но разница между ними в возрасте была очень велика. Мы сошлись благодаря общей любви к поэзии. Том сам писал хорошие стихи, ему нравились словесные игры и загадки. Он остановился у стола, за которым две Мэри и я занимались переписыванием стихотворений, и взял в руку листок с одним из моих. С того момента я пропала. Мы проявляли осмотрительность. Инстинкт подсказывал, что король не одобрит мою влюбленность в человека, которого не он для меня выбрал. Мой брак находится полностью в его воле и будет заключен ради выгоды короля и Англии. Томас Говард, младший отпрыск знатного рода, человек без наследства, без перспектив и без влияния в какой-либо области, не имел никаких шансов. Но я была молода и своевольна, мое сердце не желало прислушиваться к политическим соображениям. Несмотря на это, я сохранила достаточно благоразумия, чтобы разыгрывать неприступность. Долгое время Том жаловался, что я отношусь к нему пренебрежительно, хотя с моей стороны это была прежде всего осторожность. – Я люблю вас! – шептал он снова и снова при наших тайных свиданиях. И неизменно слышал от меня, страшившейся сильнее вовлекаться в эту историю: – Я могу быть только вашим другом. А дружбу я ценю так же высоко, как любовь. – Дружбу? – отозвался Томас однажды вечером, когда мы прогуливались в укромном уголке сада. – Если вам от меня нужно только это, тогда лучше нам было вовсе не знать друг друга! Мои щеки вспыхнули. – Соглашаясь встретиться с вами здесь, я не предполагала, что вы начнете так бурно выражать свою любовь. Мне нужны честные отношения и дружеская компания. Это была неправда. Я жаждала его любви, но не смела сказать об этом. – Я люблю вас безмерно, а вы не хотите это принять! – воскликнул Томас. – Вы хоть понимаете, как это обидно? – Что может быть обидного в искренней дружбе? – Это все равно что прогнать меня! – пробормотал он. – Боже, дай мне терпения! После этого он написал для меня стихотворение, в котором сетовал на мою холодность, и нарисовал под ним две стрелы с зазубренными наконечниками: стрелы Купидона могут ранить. Я стала относиться к Тому с большей теплотой, просто не могла удержаться – я была без ума от него, но очень боялась, что кто-нибудь узнает о нашей любви и расскажет все моему дяде. Однако постепенно чувства ослепляли все сильнее, и я начала утрачивать ощущение реальности ситуации, в которой мы находились. Но я не так далеко зашла в своем безрассудстве, чтобы забыть о необходимости блюсти свою честь. Я доверилась Мэри Говард, та разрешила нам встречаться в ее спальне и согласилась присутствовать как компаньонка. Так прошло много наших тайных свиданий. Томас говорил, что я – его истинная любовь, и жадно целовал меня, но всегда вел себя как настоящий джентльмен. Хотя мы страстно обнимались, он никогда не просил меня ему отдаться. Это могло подождать до момента, когда мы поженимся. Напрасные надежды, и, думаю, мы оба понимали, у нас нет будущего, однако обманывали самих себя, притворяясь, что оно есть. Так продолжалось целый год. Нам следовало сознавать: мы навлекаем на себя беду. Всякий раз, как я брала в руки книгу, которую мы с подругами составляли, прямо у меня перед глазами, на первой ее странице стояло спасительное предостережение: Остерегись, чтоб не раскрылись сразу Пути любви людей пытливых глазу; Едва ли правду ты сумеешь утаить, А потому остерегись, чтоб слез не лить! 1536 год – был ужасным. В январе умерла королева Екатерина. Четыре месяца спустя я сопровождала Болейн на турнире в Майский день, когда кроль вдруг резко встал и ушел с лицом, подобным грозовой туче, оставив свою супругу в полном недоумении. На следующий день мы все еще рассуждали, что же это предвещает, как вдруг королеву взяли под арест и препроводили в Лондонский Тауэр по обвинению в прелюбодеянии с пятью мужчинами, одним из которых был ее родной брат, и сговоре с целью убийства короля. Даже я сочла это маловероятным. Двор бурлил от домыслов и пересудов. Все обсуждали, кого арестуют следующим. Дам королевы допросили, но я не замечала ничего неподобающего в поведении Болейн и не могла дать никаких показаний, хотя мне, может, и хотелось свидетельствовать против нее. Когда ярким майским утром ей отрубили голову, я не горевала, потому как ненавидела все, что она олицетворяла собой и за что выступала, хотя скорость, с какой произошла расправа, меня потрясла. Всего одиннадцать дней спустя мой дядя король женился на одной из фрейлин казненной королевы, Джейн Сеймур. Я порадовалась за него, ведь он любил эту девушку. Джейн была тихая, бледная блондинка, которую никто не считал особенной красавицей, но я знала ее как добрую католичку, порицавшую разрыв с Римом и симпатизировавшую Марии. Меня Джейн тоже любила. Вскоре после свадьбы она подарила мне набор бусин. Жаль, что мне не довелось долго наслаждаться этой дружбой. Пока происходили все эти судьбоносные события, я жила с Томом в своем мире иллюзий. Я так сильно любила его, что, когда он предложил мне выйти за него, дала согласие. В июне двор переехал во дворец Уайтхолл на открытие парламента, а мы поклялись в верности друг другу и обещали в будущем пожениться. Я помнила развод своих родителей. Знала, что такое обручение, и понимала, что, дав клятву хранить верность, я его совершила, и оно является таким же обязывающим, как брак, и расторгнуть его может только церковный суд. С моей стороны это было своеволие и безрассудство, но к тому моменту последствия меня уже не волновали. Разумеется, оба мы не сомневались, что наша помолвка вызовет у моего дядюшки бурю гнева, если о ней узнают. В нашу защиту я могу сказать только одно: мы ушли так далеко по пути любви, что переживать о последствиях уже просто не могли. Мы не имели никаких дурных намерений, не хотели никого обидеть. Как же мы были наивны! Нам следовало иметь в виду, что при дворе никакие секреты не остаются тайной надолго. В праздник Тела Христова король Генрих с королевой Джейн ехали в Вестминстер открывать парламент. Я скакала верхом позади них во главе свиты королевы, потому что меня назначили ее главной придворной дамой. В Вестминстерском аббатстве я несла ее шлейф, когда она шла на торжественную мессу. Заметная роль в процессии отражала мой новый статус. Все дети короля были рождены или объявлены бастардами. Моего брата Якова исключили из очереди на наследование английского престола, потому что он был иностранец, а моя мать отказалась от своих притязаний. Получалось, что я первая в очереди на трон как ближайшая наследница дяди. Все обращались со мной с величайшим почтением. А сама я вовсе не радовалась своему возвышению, а жутко боялась, ведь теперь то, что сотворили мы с Томом, стало еще более неприемлемым. Однако долго мне переживать не пришлось. Кто-то выдал нас королю. Не знаю, кто именно, но о нашем обручении стало известно. Худшего времени для такого открытия не придумаешь, потому как мой дядя после падения Болейн был крайне не расположен к Говардам и безоговорочно лишил их всех королевских милостей. До сих пор ломаю голову: неужели это Мэри Говард нашептала о нас с Томом своему отцу, герцогу Норфолку, а тот выдал нас королю? Может быть, таким образом он хотел продемонстрировать преданность своему суверену? Мэри была моей наперсницей и сообщницей, и Норфолк намеревался таким образом отвратить гнев короля от нее и от себя. Короля сильно разгневали моя глупость и самонадеянность Тома. Могу представить, как он разочаровался, будучи до той поры столь высокого мнения обо мне. Но это было меньшее из зол. Во время допроса мне с ужасающей ясностью открылось: король подозревает Тома в изменническом вожделении короны. Все считали, что он обручился со мной исключительно и только ради того, чтобы занять трон. Но самым обидным было то, что обвинители упорно называли меня незаконнорожденной. Мой дядя ясно дал понять: все вопросы по поводу того, заслуживаю ли я места в очереди на английский престол, сняты. Оглядываясь назад, я думаю, у короля имелись веские основания подозревать Тома в неблаговидных мотивах, потому что мы обручились после объявления принцессы Елизаветы бастардом. Тогда Том мог осознать, что у меня есть вполне реальные перспективы унаследовать престол. Он мог также усмотреть в нашем браке средство восстановить у власти Говардов и возродить римскую веру. Могу добавить к этому, что Говарды – паписты во всем, разве что сами себя так не называют. И теперь еще я иногда задумываюсь: приходили ли Тому в голову такие соображения? Честно говоря, я в этом сомневаюсь. В сердце своем я знаю, что наша помолвка была основана на любви. Тома заключили в Тауэр. Когда мне сказали об этом, я впала в истерику. Только через много часов пришли за мной, дрожащей от страха, и отвезли в закрытой барке по Темзе к унылой крепости, где томился мой любимый. У меня слегка мутилось в голове от мыслей о том, что со мной сделают. Первым делом на ум приходила судьба Болейн. Сойдя на берег, я ощутила безудержную дрожь во всем теле. Стражники отвели меня в королевские апартаменты, которые занимала она. Там я мучилась без сна, в каждом углу мне мерещились призраки. Всякий раз, как открывалась дверь, я думала, что мой час настал. Я могла только сокрушаться о своей злой участи и утрате любимого, да еще молиться, чтобы дядя проявил снисхождение. Он ведь любил меня? Разве это не очевидно, если судить по удобству моих покоев и моим привилегиям? Нет, он явно просто хочет преподать мне урок, который я никогда не забуду. Я утешалась такими мыслями, уверяя себя, что роскошное заточение – это худшее, что со мной случится, а потому пришла в ужас, когда сэр Уильям Кингстон, констебль Тауэра, сообщил, что против Тома издан Акт о лишении прав и состояния, обрекающий его на смерть за государственную измену. После нашей необдуманной помолвки парламент объявил изменой женитьбу на любой родственнице короля, лишение ее девственности или обручение с ней без королевского соизволения. Мой дядя это решение одобрил. – Ведь Акт еще не действовал, когда мы обручились! – горячо, но тщетно протестовала я. – Мадам, я не уполномочен обсуждать распоряжения короля, – ледяным тоном произнес сэр Уильям, – и осмелюсь напомнить вам, что вы находитесь в величайшей опасности. Моя скорбная обязанность сообщить вам о том, что, согласившись на помолвку, вы сами навлекли на себя риск понести смертельное наказание. Я не верила своим ушам. Этого не может быть! Разве способен мой дядя пойти на такое! Ужас объял меня. Я покачнулась, и сэр Уильям шагнул ко мне, чтобы подхватить, иначе не устоять бы мне на ногах. Несколько дней я провела в мучительных раздумьях о том, постигнет ли меня страшная казнь за преступную влюбленность. Мне было всего двадцать лет, и я совсем не готовилась умирать. Я хотела обратиться к королю Генриху, к королю Якову, к родителям, но мне не позволяли писать письма. У меня не оставалось сомнений в том, какая участь мне уготована. Я не забыла, что дядя отправил на эшафот собственную жену, а в прошлом казнил и других своих кровных родственников. С чего он станет щадить племянницу? Не составляло труда поверить, что он и меня пошлет на плаху. А мог поступить и того хуже. Болейн осудили на сожжение или отсечение головы, как ему будет угодно. Проявит ли король такое милосердие ко мне? Несколько раз я едва не принималась кричать, думая, что он этого не сделает. Но потом настало облегчение. – Вас простили и не лишат жизни, – сообщил мне сэр Уильям, и вид у него при этом был такой, будто он рад не меньше меня. – По причине того, что никаких доказательств заговора и вашего вступления в плотские отношения с лордом Томасом не обнаружилось. Слава Всевышнему, слава! Я упала на колени. Сэр Уильям сочувственно глядел на меня. – Вас успокоит известие о том, что лорду Томасу тоже сохранят жизнь. По велению короля вы оба останетесь в Тауэре. Во мне загорелась надежда. Дядя крайне редко проявлял снисхождение к осужденным на смерть изменникам. Он просто наказывает нас за дерзость! А после того как мы усвоим урок, может быть, даже позволит нам пожениться. Что ж, я проявлю терпение. И буду жить надеждой. Терпением пришлось запастись. Ко мне не пускали посетителей. Жить я была вынуждена скромно, учитывая, что за мое содержание в Тауэре платил король. Я притворилась, что больше не мечтаю о Томе. Решила быть образцовой заключенной, чтобы дядя смягчился и отпустил меня как можно скорее. С приходом зимы сохранять бодрость духа стало трудно. В покоях королевы стоял холод, несмотря на то что мне позволяли зажигать огонь, ночи были длинные. Часто я лежала без сна, под гнетом тяжких мыслей. Неужели мое заточение никогда не кончится? А потом, в последний день того ужасного года, мне доставили посылку. Я нетерпеливо развернула ее и обнаружила внутри отрезы дорогой серебряной и алой каймы. Затем в комнаты внесли обитое алым бархатом кресло с бахромой из венецианского шелка. Это были подарки от дяди. Смысл их читался ясно. Он потеплел ко мне, и скоро я получу прощение. Я воспряла духом и стала ждать нового, 1537 года с надеждой, потому что впереди забрезжила свобода. Какое счастье, теперь мне давали письменные принадлежности, и я находила утешение в сочинении стихов, изливая свои чувства. Доступна ли такая же привилегия Тому? Где он, я не знала, хотя меня грела мысль, что любимый рядом. И я постоянно молилась о том, чтобы его содержали в приличных условиях. Родные Тома, наверно, позаботились об этом? Вот бы увидеть его. Я до боли по нему истосковалась. Родители мои к этому времени уже не могли не узнать о моих злоключениях, даже в Пертшире, где мать жила с Гарри Стюартом. А отец находился при английском дворе; он наверняка в курсе происходящего. Я надеялась и молилась, чтобы кто-нибудь из них за меня вступился. Но в глубине души понимала, что на отца особенно рассчитывать не стоит. Он не осмелится конфликтовать с королем Генрихом, своим благодетелем. Окна моих покоев выходили в сад, огражденный стеной, где мне позволяли дышать воздухом. Однажды зимним днем, когда я топталась там, засунув руки в муфту, дверь в стене открылась, и вошел привратник с тачкой. – Доброго утречка, миледи, – сказал он, приподняв шляпу. – Томас Шелтон, к вашим услугам. Шелтон? Я с удивлением уставилась на него и спросила: – Вы знакомы с мистрис Мэри Шелтон? – Я ее брат, – с улыбкой ответил он. Удивление мое лишь усилилось. – И вы что же, работаете здесь? – Мне нужно есть! Я младший сын своего отца, и надеяться на наследство не приходится. Нет ничего постыдного в том, чтобы зарабатывать себе на жизнь. – Он понизил голос. – Мэри велела сказать вам, что лорд Томас Говард просил принести ему в Тауэр книгу стихов. Я сумел помочь. И с удовольствием послужу посредником, если вы хотите что-нибудь ему передать. Никто меня не замечает. Я хожу тут, куда вздумаю. – Вы это сделаете для меня? – Сердце мое колотилось. – О, благодарю вас, благодарю, мистер Шелтон! Я взбежала вверх по лестнице, на ходу соображая. Нужно послать Томасу стихи, анонимно, чтобы, если его застанут за чтением, он мог сказать, будто сам их написал. В стихах я сумею лучше выразить свои чувства, чем в письме. Сев за стол, я попыталась успокоиться и взяла в руку перо, а мистер Шелтон прибирался в саду в ожидании. Слова полились потоком. С недавних пор я в печали одна, Насильно всех радостей лишена, Не вижу любимого своего, Которому сердце навек отдано. Увы! Зачем так темница крепка, Двух любящих держит врозь, как река, И пусть телесно страдаем мы, Сердца наши вместе соединены. Я не отступлюсь, ты мне поверь, Ни ради злата, ни в страхе потерь, Но, как железо, я все стерплю, Так верно и сильно тебя люблю. Я слетела вниз, как на крыльях, и отдала сложенный листок мистеру Шелтону. Только когда он ушел, мне подумалось, не завлек ли меня этот человек в ловушку? Но зачем кому-нибудь это делать? Я решила, что доверюсь ему. К вечеру я получила ответ от Тома. Трясущимися руками развернула листок и жадно проглотила написанные слова. Он ответил мне в том же духе. Вздохи печали и жгучие раны Пронзили мне сердце, я плачу. Страдать за правду – вот моя доля. В муках, рыдая, терпеть неудачу. Горючие слезы теснят мне грудь, Лучше бы вовсе не слышал я Упреков тех, для кого не суть Любовь и верность истинная. Они не дают нам вместе быть, Наносят смертельные раны, Нам двоим в разлуке не жить, Божьим законом мы связаны. Он по-прежнему любит меня и считает, что мы связаны! Его любовь превозмогла все препятствия, вставшие на нашем пути. Даже заключение в Тауэр и угроза смерти не поколебали ее. Сердце мое воспарило. Так между нами завязалась переписка. Никогда еще поэты не сочиняли стихов с такой страстью. Меня радовало, что Том скучает по мне, так же как я по нему, хотя иногда расстраивала звучавшая в его словах горечь. Он без колебаний осуждал наше заключение и тех, кто нас разлучил. Попади его стихи в чужие руки и покажи их кто королю, Тому не миновать беды. Ставить под вопрос или критиковать решения короля всегда было опасно. Но Том явно очень злился. И эта горячность отражала меру его любви. Мы оба еще надеялись, что нам суждено будущее вместе, хотя Том иногда впадал в уныние. Я подбадривала его, хвалила за преданность и постоянство. Конечно, у меня было больше оснований надеяться на благополучный исход. Король любил меня и иногда проявлял себя снисходительным дядюшкой. Он не послал нас на эшафот, и его недовольство не могло длиться вечно. Да, у нас есть будущее, и в своих стихах я убеждала Тома, что мы должны держаться этой мысли. Рано или поздно нас освободят. Однако наступило лето, а мы по-прежнему чахли в заточении. Изменились и стихи Тома. Он мрачно рассуждал о безнадежности своего положения и стал болезненно озабочен смертью. Это вынудило меня задуматься: не скрывает ли он чего-то? Его предупредили, что он никогда больше меня не увидит? Когда Том упоминал разлученных любовников, я боялась, вдруг ему сказали, что меня одну отправят куда-нибудь из Тауэра? Как бы то ни было, он явно чувствовал, что для него не осталось в этой жизни ничего иного, кроме как быстро сойти в могилу. Читая его стихи, я плакала, мне так хотелось утешить и приласкать его. Даже в Тауэре устроили торжества по случаю рождения королевой Джейн принца. Звонили в церковные колокола, и сэр Уильям позволил мне поднять вместе с ним тост. Думаю, к тому времени он уже искренне привязался ко мне. Я не доставляла ему никаких проблем, и он делал все, о чем я просила. Уверена, сэр Уильям ничего не знал о посланиях Тома, которые доставлял мне мистер Шелтон. Рождение принца означало, что я вышла из опасного положения предполагаемой наследницы трона и перестала быть столь уж важной персоной с точки зрения политики. Дядюшка в радостном упоении новым отцовством тут же простил и освободил меня. Заточение осталось в прошлом, надежда на свободу победила! Я молилась, чтобы Тома тоже отпустили. Но я обрадовалась раньше времени. Именно в тот момент, когда я готовилась покинуть Тауэр, меня свалила лихорадка, и я дрожала в кровати, не зная, день на дворе или ночь. Дядя прислал ко мне своего личного врача. Доктор сообщил, что Том тоже болен и после меня он пойдет к нему. К тому времени я уже начала постепенно приходить в себя, хотя была слаба, как котенок. Тем не менее жажда свободы подкрепляла меня, я выздоравливала. Ко мне пришел сэр Уильям. Лицо его было мрачно. Он произнес слова, которых я не могла понять: Том умер. Виной была лихорадка, но я убеждена: мой любимый страдал от разбитого сердца и умер из-за меня. Как я рыдала и кляла судьбу вместе с теми, кто разлучил нас, кто обрек Тома на погибель в темнице. Заливаясь горючими слезами, я сокрушалась об утрате любимого. Я будто оледенела внутри. Никогда больше мне не знать любви. Это я ощущала всем своим существом. Мне было двадцать два года. Дядя распорядился, чтобы меня перевезли в аббатство Сион, на свежий воздух, где обо мне позаботится аббатиса и я смогу восстановить силы. Когда конные носилки увозили меня туда, я слышала поминальный звон колоколов лондонских церквей – королева Джейн умерла в родах. Король будет в трауре, так же как я, но он хотя бы пользовался свободой любить женщину, которую выбрал сам. Смерть Тома нанесла тяжелый удар по моему здоровью и опустошила душу. К Пасхе я все еще не оправилась окончательно, хотя уже могла совершать небольшие прогулки по крытым галереям двора и монастырскому саду или сидеть в тени старых тутовых деревьев. Благодаря заботам аббатисы я день ото дня набиралась сил, хоть и по-прежнему пребывала в глубокой печали. Много времени я проводила в знаменитой библиотеке аббатства, в поисках книг, которые дали бы мне душевный покой. Жизнь моя подчинялась звону колоколов огромной церкви, которые семь раз на дню призывали сестер на службы. Часто я молилась вместе с ними, посылая святым горячие мольбы о заступничестве за душу Тома. Сион я покинула в апреле, все еще довольно слабая. Королевы теперь не было, а значит, вернуться ко двору я не могла. Меня отправили к моей давней подруге, леди Марии, которая снова была в милости при дворе, чему много поспособствовала королева Джейн. Мария приняла меня тепло, и я испытала облегчение, получив от нее заверения, что ее никогда не возмущала моя служба Болейн; Мария понимала, что у меня не было выбора, и наша дружба продолжилась. Дядя еще раз обновил мой гардероб и взял на себя оплату расходов на слуг. По этому признаку я поняла, что окончательно прощена. Однако подарки меня мало радовали. Я пребывала в такой апатии, что даже не примерила платья. Однажды мне доставили посылку. Это оказался сборник стихов, который был у Тома в Тауэре; там хранились и все наши страстные послания друг другу. Никакой записки к посылке не приложили. Я подозревала, что отправил ее Томас Шелтон. Читая стихи любимого, я снова и снова заливалась слезами. Тем летом мне написала Мэри Шелтон. Она сообщила, что при дворе ходят слухи, будто граф Уилтшир – отец Болейн, не кто-нибудь! – ищет моей руки. «Нет!» – воскликнула я, хотя находилась в комнате одна. Никогда я не соглашусь на это! Он старик, но не это главное. Ни за что я не выйду замуж за человека из его племени. К счастью, больше ничего такого я не слышала и от души этому радовалась. Однако не вызывало сомнений, что дядя подыскивает для меня мужа. Он сам написал мне, что у него на примете Козимо Медичи, герцог Флоренции. Некоторое время я представляла себе, как выздоровею и буду жить в Италии, наслаждаясь искусством и культурой этой страны, а также ее животворным теплым климатом. Но о герцоге Козимо я думать не могла. Я была не готова, не в силах выйти замуж все равно за кого. Сердце мое по-прежнему принадлежало Тому. Я предпочла бы умереть и быть похороненной с ним, чем ехать во Флоренцию. Здоровье мое пошатнулось; я уверенно ждала ранней кончины и призывала ее, в самом деле решив умереть. В том году я чувствовала себя такой больной, что даже вызвала отца и собрала друзей, желая попрощаться с ними. Отец тогда жил при английском дворе. Он тут же примчался и сказал, что мне нужно встать с постели и подышать свежим воздухом, и не отходил от меня, пока я этого не сделала. Каждый день он заставлял меня гулять по саду, потом снова посадил на лошадь. Я правда считаю, что осталась в живых благодаря ему. Об итальянском браке больше разговоров не велось. Похоже, мне вообще не суждено было иметь мужа и детей. Не знаю, радовала меня такая перспектива или огорчала. Здоровье мое, может, и восстановилось, но не душевное равновесие. Мне нравилась тихая жизнь в деревне. Но, выждав время, дядя взял себе четвертую жену, леди Анну Клевскую, и меня снова вызвали ко двору служить ей в качестве главной придворной дамы. Дядю я не видела три с половиной года и была поражена произошедшими в нем переменами. Раньше он являл собой великолепный образчик мужчины, теперь постарел раньше срока, погрузнел и едва стоял на ногах. Я заметила, что он стал более слезлив, лицемерен и деспотичен, чем прежде. Все остерегались его, но ко мне он отнесся с достаточной симпатией. Все мои проступки явно были забыты. Я должна была стать первой из шести главных леди двора королевы. Нас представили леди Анне по прибытии ее в Дартфорд после долгой поездки из Дувра. Погода стояла ужасная, и принцесса почти не говорила по-английски, но все время улыбалась. Меня это восхитило. Восхитила меня и ее выдержка, когда вскоре после свадьбы с королем стало очевидно, что он не только не любит ее, но она ему даже не нравится. Мне повезло. В отличие от других дам, меня поселили в отдельных покоях во дворце, рядом с леди Марией, поэтому в те недели, когда кипящие в котле эмоции грозили выплеснуться через край, я имела возможность укрываться от напряженной атмосферы, царившей в апартаментах королевы. Король редко посещал Анну, весь двор судачил, что с ней он теряет мужскую силу, однако способен совершать супружеский акт с другими дамами. Во всех дворцах только и разговоров было что об этом. Я жалела Анну и надеялась, она не понимает, что говорят о ней люди. Бедная женщина старалась не показываться и делала вид, будто все идет хорошо. Я проводила большую часть времени за игрой в карты с леди Марией и другими моими подругами. Никто из нас не удивился, когда шесть месяцев спустя брак короля был аннулирован и Анна, очень хорошо обеспеченная, покинула двор в самых дружественных отношениях с королем. К тому времени всем стало известно, что мой дядя подпал под чары прелестной фрейлины Кэтрин Говард, кузины Болейн. Не прошло и трех недель после развода с Анной, как он женился на ней. В августе, когда был сформирован двор королевы, меня снова призвали быть главной из дам. Кэтрин мне нравилась. Она была веселая и добрая, разве что немного наивная. Мы, дамы, снова могли наслаждаться танцами, музыкой и предаваться всем своим прежним развлечениям в покоях королевы. Однако меня всегда преследовал призрак Томаса Говарда. Именно здесь мы познакомились и влюбились друг в друга. Летом 1541 года король Генрих со всем двором отправился в Йорк встречаться со своим племянником. Однако король Яков не приехал, к великой досаде моей и моего дяди. Тот злился на вероломство Якова. Он разгневался бы еще больше, если б знал, что творится прямо у него под носом. Теперь мне известно, что во время этой поездки, а может быть, и еще раньше, королева при потворстве леди Рочфорд, одной из придворных дам, безрассудно вступила в тайную любовную связь. Клянусь, я об этом не ведала и не замечала ничего, что вызвало бы мои подозрения. Но если бы я догадывалась, то, вероятно, втайне отнеслась бы к этому с сочувствием, хотя поведение Кэтрин считаю чистой глупостью. Однако не она одна заводила тайные романы. В конце октября я получила известие о кончине моей матери от апоплексического удара. Я не видела ее тринадцать лет, мы никогда не были близки и редко обменивались письмами. До сих пор у меня болезненно сжимается сердце при мысли, что она всегда предпочитала мне моего брата, хотя, по словам дяди, когда я сидела в Тауэре, мать моя пребывала в большом расстройстве и старалась как могла спасти меня от злой участи. За одно это я оплакивала ее. А когда король предъявил мне свидетельства того, что в час кончины она думала обо мне и просила короля Якова проявлять доброту к сестре и удостовериться, чтобы мне передали оставленные ею для меня драгоценности, я по-настоящему разрыдалась. Завещанного матерью я так и не получила, а позже узнала, что Яков отдал мои украшения своей новой жене, королеве Марии. Мне следовало усвоить урок трагических последствий моей любви к Тому, но я этого не сделала. Как беспамятна молодость. И как слепа, глупа и опрометчива бывает любовь. Он был братом королевы и джентльменом личных покоев короля. Его звали Чарльз, и король относился к нему очень милостиво. Началось все с флирта во время поездки в Йорк. По прошествии недолгого времени я начала испытывать чувства к Чарльзу, хотя никогда не любила его так, как Тома. И все завертелось вновь: тайные встречи урывками, уловки, стихи с намеками. Неудивительно, что я не замечала проказ королевы, так как была слишком увлечена своими собственными, хотя мне удалось сохранить свою честь. Надо было думать лучше, но я такая же, как моя мать, – порывиста в любовных делах. По возвращении в Хэмптон-корт мы с Чарльзом продолжили устраивать свидания. Потом безо всякого предупреждения арестовали королеву, что повергло Чарльза в шок. Он тоже понятия не имел о происходящем и буквально окаменел от страха за сестру, которую затворили в ее покоях под стражей. Я утешала его, но он не мог успокоиться. Через неделю Чарльз не пришел на место встречи – в пустой банкетный дом в укромном уголке сада. Я ждала целую вечность, но напрасно. Наконец в ноябрьском мраке вернулась во дворец, раздумывая, связано ли его отсутствие с нынешним положением королевы? Узнал ли он о самом худшем, чего мы все боялись? Только я вошла, как столкнулась с сэром Энтони Брауном, который всегда дружественно относился ко мне. – Миледи Маргарет, – пробормотал он, оглядываясь вокруг, не слышит ли кто его, – рад, что встретил вас здесь. Мистеру Говарду запретили входить в покои короля. Остерегайтесь, скоро случится беда. Он погладил меня по плечу и быстро ушел, а я осталась в полном замешательстве. Какая беда? О нас с Чарльзом узнали? Или это имеет отношение к королеве? Я бросилась в комнату Чарльза, но там было темно. Напрасно стучала я в дверь. Мне было известно, что в одной комнате с Чарльзом жил его брат Генри, а потому я отправилась его искать. – Он уехал, – сказал Генри, когда я нашла его в буфетной в довольно сильном подпитии. – Уехал? Куда? – воскликнула я. – Почему? – Точно не знаю, – проговорил Генри, с трудом ворочая языком, – но он сказал, что ему запретили показываться при дворе из-за вас. Выходит, они знали! Я задрожала. – То есть он оставил меня отстаивать свою репутацию в одиночку? – Я не могла в это поверить. – Он сказал, что едет во Францию попытать там счастья на турнирах, – добавил Генри, глядя на меня со слезливой жалостью. – Надеюсь, его там убьют! – бросила я и ушла, едва сдерживая слезы. Надо же быть настолько неразумной, чтобы доверить свое сердце такому негодяю! Искала лучшего, а что нашла? Вот куда завели меня глупые фантазии! Я легла на постель и глотала соленые слезы, полная раскаяния и злости. Было ясно, это лишь дело времени, за мной обязательно придут. В голове роились мрачные воспоминания о Тауэре, куда меня наверняка вскорости упрячут. Момент настал. В дверь постучали. Архиепископ Кранмер и депутация тайных советников короля. Я задрожала. Кранмер строго взглянул на меня: – Мадам, мы здесь по велению короля. Его величество знает, как нескромно и неблагодарно вы вели себя по отношению к нему сперва с лордом Томасом Говардом, а теперь с мистером Чарльзом Говардом. Он желает, чтобы я вынес вам порицание за ваше поведение и предупредил: остерегайтесь повторения того же в третий раз, старайтесь всецело угодить ему и послушно исполняйте его волю. Я пала на колени и проблеяла: – Мне очень жаль, что я обидела его величество. – Считайте, вам повезло, – отрезал архиепископ. – Король очень раздражен тем, что вынужден в такое время тревожиться из-за вашего поведения. – Это был всего лишь флирт! – воскликнула я. – Его величеству это известно, мадам. Тем не менее вы поступили глупо. Ваше замужество в руках его милости, вы не можете располагать собой или пускаться в предосудительный флирт. Я ясно выражаюсь? – Да, милорд, – тихо проговорила я. – Что со мной будет? – Двор королевы распускают, – сообщил Кранмер. Это звучало зловеще, но я была слишком озабочена собственной судьбой, чтобы размышлять об участи Кэтрин. – Королю угодно, чтобы вас отправили в Кеннингхолл в Норфолке вместе с миледи Ричмонд, если сама она и отец ее милорд согласятся на это. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: это мера моего наказания. Я поеду в великолепный Кеннингхолл, о котором часто с такой гордостью рассказывала Мэри Говард, и буду жить там с ней, моей милой подругой и такой же, как я, поэтессой. У меня полегчало на сердце. Это даже не изгнание из двора, потому что здесь больше не было места дамам. Разумеется, герцог Норфолк согласился, и мы с Мэри почти тотчас же покинули Хэмптон-корт. К счастью, во время пути погода к нам благоволила. – Мой отец рад услужить королю, предоставив вам убежище под своей крышей, – сказала Мэри, когда мы выехали на дорогу, ведущую в Лондон; позади тянулся небольшой эскорт. – Ему грустно видеть его милость таким опечаленным, притом что он чувствует себя в ответе за это. – Его милость так любил королеву, – сказала я. – Мы все в ней обманулись, – промолвила Мэри и поджала губы. – Отец говорит, это его злая судьба – иметь двух племянниц, оскорбивших короля. Он опасается, что преступления королевы плохо ему отзовутся. Из-за нее уже несколько наших родственников попали в Тауэр. – Ну, тогда я рада, что мой дядя по-доброму к нему отнесся, – сказала я, подбирая поводья, чтобы объехать большую лужу. – Хорошо, что вы будете с нами в Кеннингхолле. – Мэри потянулась ко мне и пожала мою руку. Кеннингхолл оказался прекрасным домом из кирпича. Только в главном покое там висело четырнадцать шпалер, а в длинной галерее – множество семейных портретов. Столы и даже полы были застланы дорогими турецкими коврами. Мне отвели лучшие комнаты, предназначенные для самых почетных гостей. Сейчас я сижу здесь, на скамье в нише окна, и смотрю на зимний сад, исполненная чувства, что мне очень повезло – стоит только оглянуться на те немыслимые пути, какими шла моя жизнь до сих пор. Если таково мое наказание за связь с проходимцем, то оно нисколько не обременительно. И несоизмеримо мягче постигшего бедную Кэтрин Говард. Человек божий Ясным днем в конце октября 1542 года архиепископ Кранмер сидел за столом в своем кабинете во дворце Хэмптон-корт, смотрел в пустое пространство и размышлял, как Господь сподобил его оказаться здесь, хотя в тот самый поворотный момент много лет назад он предвидел для себя совершенно другое будущее. Тогда он был идеалистом, как и многие его товарищи, предавшимся в запретные тенета лютеранства еще во время учебы в Кембридже. Вспомнив Черную Джоан – девушку из таверны, на которой женился в свои бунтарские дни, каковым он считал то время, – архиепископ слегка улыбнулся. В последовавшие затем месяцы он сожалел о содеянном, так как брак этот ставил непреодолимый барьер для церковной карьеры, о которой он подумывал. Проблема разрешилась сама собой – Джоан умерла в родах вместе с младенцем. Сам он принял духовный сан и намеревался посвятить жизнь ученым занятиям в Кембридже, – по крайней мере, он это предвкушал. Его карьера сделала крутой поворот двенадцать лет назад, когда в самый разгар баталий по поводу «великого дела» он находился в аббатстве Уолтем. Суд легатов только что завершил заседания в монастыре Черных братьев, где разбирал дело о законности брака короля с Екатериной Арагонской; Генрих желал его аннулировать, Екатерина сопротивлялась. Присланный папой легат вернул дело в Рим, к вящей досаде короля. В тавернах и на постоялых дворах только об этом и говорили. Кранмер даже не собирался оставаться в Уолтеме. Он направлялся в Кембридж, но его предупредили, что лучше воздержаться от поездки, так как там свирепствует чума. В аббатстве Уолтем ему предложили комнату в гостевом доме, и там, к своему удовольствию, он обнаружил двух старых приятелей, которые учились с ним в университете, – Стивена Гардинера и Эдварда Фокса. Это было счастливое воссоединение, и Кранмера угостили отличным обедом. Оба его друга хорошо устроились и теперь находились на службе у короля. Они только что вернулись из безуспешной поездки в Рим и мрачно раздумывали о том, как же разрешить «великое дело». После обеда за бутылью эля они поинтересовались мнением Кранмера. – Вы всегда смыслили в теологии, – заметил Фокс. – Я не изучил дело в подробностях, – ответил Кранмер, – но, по-моему, это не вопрос для папского суда; его должны разбирать доктора богословия в университетах. Правильное решение может быть только одно, и Писание быстро его объявит, если слова правильно интерпретируют ученые мужи, сведущие в таких делах. Если бы вы так взялись за поиск ответа, все бы уже давно завершилось. Это были судьбоносные слова, потому как именно после них жизнь Кранмера круто изменилась. Фокс и Гардинер испытующе посмотрели на него. – Вы имеете в виду, Том, что это дело надо рассматривать с точки зрения Божественного закона, а не канонического права? – Да. Вмешательство папы не требуется. Если теологи из университетов выразят мнение, что брак короля незаконен, значит так и есть. Тогда потребуется, лишь чтобы архиепископ Кентерберийский официально провозгласил это, и король будет волен жениться вновь. – Ей-богу, его милость должен об этом услышать! – заявил Гардинер. Кранмер не успел сообразить, что к чему, как уже стоял перед королем, который выслушал его предложение с таким видом, будто до него донеслась благая весть с небес. – Доктор Кранмер, вы попали в самую точку! – воскликнул он, хлопнув того по плечу. В университетах провели опрос, и Кранмер подозревал, что при этом немало взяток перешло из рук в руки. Однако мнения разделились, и старый архиепископ Уорхэм решительно не желал делать какие-либо заявления по делу без согласия папы. Как и все в мире, Кранмер понимал, что королю отчаянно хочется жениться на своей возлюбленной Анне Болейн. Он держался о ней невысокого мнения, пока по велению короля не оказался в доме ее отца в качестве домашнего священника. Там он с самого начала был поражен рвением Анны к реформам. Она и ее родные желали их с такой страстью, что он, будучи сам лютеранином, заподозрил Болейнов в тайном лютеранстве. Между Кранмером и Анной завязались узы дружбы: вместе они произведут революцию в английской религии. Принимаясь за многотрудный и противоречивый процесс отделения Английской церкви от Рима, король во многом полагался на поддержку Кранмера. Тот находился в самом центре событий, и жизнь его была совершенно оторвана от ученых занятий. Лет десять назад Кранмера отправили в Нюрнберг с посольством к императору Священной Римской империи. Там он встречался со своими единомышленниками-реформаторами. У одного из них, пастора Андреаса Осиандера, была племянница по имени Маргарита, которой Кранмер сразу увлекся. – Я женился бы на ней, но не могу, потому что я в священном сане, – признался он Осиандеру. – Где в Писании говорится, что священник должен быть холостяком? Кранмер посчитал такой ответ разумным. Он женился на Маргарите, понимая, что должен будет хранить ее существование в секрете, потому как король Генрих был твердо против идеи о возможности женитьбы для священников. Маргариту пришлось провезти в страну тайком, в дорожном сундуке. Вспоминая об этом, Кранмер улыбался, но улыбка вскоре сошла с его уст. Теперь Маргарита снова была в Германии – сбежала туда с их детьми два года назад, когда король стал усиленно вводить законы о целибате, – и Кранмер скучал по ней. До тех пор они вели себя осмотрительно, и служители государства их не беспокоили. Оглядываясь назад, Кранмер почти не сомневался в том, что король знал о его частной жизни, но закрывал на нее глаза, пока мог. Сразу после их свадьбы умер архиепископ Уорхэм, и король Генрих незамедлительно назначил Кранмера на престол в Кентербери. Это был высший пост в Английской церкви, но Кранмер понимал, что ему придется действовать осторожно. Сердцем и душой преданный лютеранской вере, он больше всего на свете стремился к тому, чтобы утвердить ее в Англии, однако был вынужден держать свои взгляды при себе, потому что король отнесся бы к ним как к ереси, а наказанием за ересь служила смерть на костре. Как только его посвятили в сан, Кранмер аннулировал союз короля с Екатериной и подтвердил законность тайного брака, в который Генрих вступил, узнав, что Анна ждет ребенка. Потом он короновал Анну, а три года спустя открыто высказал мнение, что она невиновна, когда против нее выдвинули обвинения в супружеской измене, и не отступался от него, пока Тайный совет не предостерег его от этого. Ему было очень обидно объявлять недействительным союз, к заключению которого он приложил столько усилий. А когда через два дня Анна взошла на эшафот, архиепископ горько плакал, скорбя не только о своей покровительнице, но и о том, какой тяжелый удар нанесло ее падение делу реформ. Тем не менее он воспрял духом. На следующий год король выбрал его крестным отцом принца Эдуарда, своего долгожданного наследника. Быстро завершилось правление матери ребенка, Джейн Сеймур, надежды католиков: она умерла вскоре после родов. Затем Кранмер и его товарищи-реформисты направили короля к союзу с протестантскими правителями Германии. Вся затея обернулась катастрофой, как только Генрих собственными глазами увидел Анну Клевскую. Этот брак Кранмеру тоже пришлось расторгнуть, хотя он печально сознавал, что Норфолк и Гардинер, убежденные католики, уже подсунули королю племянницу Норфолка и король заглотил наживку. Кранмер не имел ничего против Кэтрин Говард лично. Она была милая, добрая и благонравная девушка, хотя неожиданный взлет слегка вскружил ей голову. Но он порицал то, что она собой олицетворяла. Пока консерваторы находились на подъеме, дело реформ не двигалось. Кранмер вздохнул. Король склонялся все ближе к традиционной религии. Епископ Гардинер со своими дружками до него добрался. Но теперь король поехал на север страны принимать изъявления покорности от тех, кто восставал против его реформ, что вылилось в так называемое Благодатное паломничество – народное восстание, которое было безжалостно подавлено. Кранмер остался в столице вместе с другими тайными советниками, чтобы в отсутствие короля заниматься делами государства. Большинство, как и он, были ярыми реформистами. Они уже много раз заседали в Совете и порицали попытки консерваторов повернуть время вспять. Кранмер взглянул на каминные часы. Скоро новое собрание. Он взял в руку перо и подписал письмо, которое сочинял, прежде чем погрузиться в раздумья. В этот момент дверь открылась, и вошел его секретарь. – Один джентльмен просит о встрече с вами – некий мистер Лассел. Кранмер знал Джона Лассела. Горячий сторонник реформ, он служил в личных покоях короля и имел репутацию человека принципов. В прошлом году Кранмер внутренне ликовал, когда Лассел открыто заявил, что Гардинер и Норфолк препятствуют дальнейшим реформам и выступают против Бога и своего короля. – Приведите его, – сказал архиепископ. Лассел был высокий мужчина с худым лицом, от него веяло фанатизмом. Кранмер с улыбкой приветствовал его, предложил ему сесть, прикидывая, о чем может пойти речь. – Я пришел по поводу королевы, ваша милость. Кранмер вскинул брови. – Я чувствую себя обязанным сообщить о том, что стало мне известно. – Лассел немигающим взглядом смотрел ему в глаза. – Поступить так мне посоветовал один друг, мы оба считаем, что, если не объявить о таком деле немедленно, это будет расценено как государственная измена. Кранмер сразу стал весь внимание. О чем толкует этот человек? – Вы хорошо сделали, что пришли ко мне, – сказал он. – Продолжайте. – До замужества моя сестра Мэри служила в доме герцогини Норфолк, которая воспитывала королеву, – торопливо заговорил Лассел. – Так как они давно знакомы, я советовал сестре попроситься на службу к ее милости, когда та вышла за короля. Она отказалась, сославшись на то, что ей очень жаль королеву. Я спросил почему, и она ответила, что ее милость слишком ветрена. Что-то шевельнулось внутри у Кранмера, но он не прервал своего собеседника. – Она открыла мне, – рассказывал Лассел, – что некий Фрэнсис Дерем, который тоже служил в доме леди Норфолк, возлежал в постели с мистрис Кэтрин Говард под одеялом сотню ночей и оттуда доносилось такое пыхтение и сопение, что девушка, которая спала в той же спальне, сказала мистрис Кэтрин, что никогда больше не будет делить с ней кровать, потому как та познала тайны брака. – Ваша сестра в этом уверена? – спросил Кранмер. – Она понимает серьезность таких обвинений? – Она женщина добронравная и не стала бы ни на кого возводить напраслину. Вы можете расспросить ее сами. – Лассел подался вперед. – Дерем был не единственным любовником королевы. Сестра говорила, что некто Мэнокс, учивший мистрис Кэтрин музыке, знал об одной отметине на ее теле в потайном месте. Другая девушка рассказывала Мэри, что Мэнокс обручился с мистрис Кэтрин Говард, в которую был очень влюблен. И все в доме герцогини считали, что Мэнокс обещал жениться на ней. Сестра сказала мне, что ее удивило, как это король берет в жены особу, которая вела до брака такую распутную жизнь. Она очень сожалела об этом и сокрушалась, что его величество сделал своей королевой мистрис Кэтрин. Кранмер быстро соображал. Обручен? Обещал жениться? Законен ли в таком случае брак короля? Настроение у него резко повысилось. Пути Господни воистину неисповедимы. – Ваша сестра до сих пор не делилась с вами этими мыслями? – спросил он. – Нет, ваша милость. Лассел выглядел встревоженным. Еще бы. Сокрытие таких сведений могли счесть недонесением об измене, если тут имела место измена. Все могло обернуться просто аннулированием брака. Молодые люди часто безрассудны и глупы. – Интересно, что заставило ее открыться вам именно сейчас, – задумчиво произнес Кранмер. – Она собиралась с духом, но недавно одна дама, служащая при дворе королевы, написала ей, что ее милость приняла на службу Дерема, и Мэри это обеспокоило. Она посчитала, что теперь уже обязана что-то сказать. Ситуация нравилась Кранмеру все больше. Он мигом уловил, что так встревожило эту женщину. С чего это королеве вздумалось пристроить к себе бывшего любовника, если не ради возобновления отношений? В таком случае это уже не распущенность, а супружеская измена, и такой проступок со стороны королевы – измена государственная. Если все обстоит именно так, а сестра Лассела знает о прежней связи между королевой и Деремом, она и правда может попасть в очень сложное положение, не открыв того, что ей известно. – Мне удивительно слышать, что ее милость, оказывается, не такая благонравная женщина, какой слывет, – молвил архиепископ. – Требуется провести расследование. Отличная возможность сама приплыла ему в руки, и он был решительно намерен воспользоваться ею сполна. Если имела место помолвка королевы с Мэноксом или Деремом, можно будет скинуть ее с трона и опорочить католическую фракцию, что откроет путь к женитьбе короля на невесте, предложенной ему Кранмером и его товарищами-реформистами, и та, можно надеяться, станет такой же энергичной сторонницей истинной религии, как Анна Болейн. Это была не просто удача, что оставленные в Хэмптон-корте советники держались одних с Кранмером убеждений, это было само Провидение. Они сделают все, как нужно. Архиепископ поблагодарил Лассела, что тот пришел к нему, и отправил его восвояси. Он немного посидел за столом в глубокой задумчивости. Какие у него основания не доверять свидетельствам миссис Холл? Он обязан доложить об услышанном. Вступление в половую связь до брака не преступление, но оно доказывает легкое отношение к морали, а это может вызвать отчуждение у короля, который так радовался беспорочности своей жены. И все же Кранмер понимал, что заходит на очень опасную территорию. Генрих сильно любил Кэтрин Говард и вполне мог отреагировать агрессивно на любой намек, что она не так добродетельна, как он полагал. Учитывая важность дела, лучше сперва обсудить все с другими советниками, решил Кранмер. Он отыскал лорд-канцлера и графа Хартфорда и сперва переговорил с ними наедине, наблюдая, как они воспримут новость. Оба явно осознали серьезность ситуации. – Меня это сильно обеспокоило, – качая головой, сказал лорд-канцлер. – Я тоже весьма встревожен, – подключился к нему Хартфорд. – Каково мнение вашей милости? Кранмер предчувствовал, что мяч перекинут ему. – Милорды, думаю, я достаточно хорошо знаю короля, чтобы предсказать: он принесет в жертву личные чувства ради интересов своего королевства. Его потрясет эта новость, но он не потерпит, чтобы из него делали дурака. Я уверен, вы согласитесь со мной, если я скажу, что счастье в супружестве одного человека мало значит в сравнении со спасением миллионов душ. – Точнее не скажешь, – заметил Хартфорд. Лорд-канцлер посмотрел на Кранмера: – Думаю, вы должны сообщить обо всем его величеству. – Я согласен, – поддержал его Хартфорд. – Предоставьте это мне, – сказал Кранмер и вернулся в свой кабинет, сильно опечаленный за короля, которого вот-вот жестоко лишат радости. Но если на теле государства появилась язва, ее нужно изничтожить. Лучше не поддаваться эмоциям и перечеркнуть личные чувства, если предстоит взяться за неприятные практические дела. Сознавая это, архиепископ все же не мог найти в себе сил повторить убийственные свидетельства королю в лицо. Он изложил их в письме, выражая глубочайшие сожаления в надежде, что это не останется незамеченным, и запечатал свое послание. Рядом с печатью он добавил рекомендацию прочесть его приватно. На следующий день отмечали праздник Всех Святых. Во время отправления мессы по усопшим, когда король с королевой делали приношения на алтаре, Кранмер прокрался к королевской скамье и оставил письмо на сиденье его величества. Потом вернулся в свои покои и с нарастающими внутри страхом и восторгом стал ждать. Злая жена 1520 год Уезжая, Джейн разрешила себе оглянуться на отчий дом. При виде матери, стоявшей у дверей и махавшей ей вслед, она едва не повернула назад – молить, чтобы ей позволили остаться. Однако, несмотря на юный возраст, характер не давал ей проявить слабость, да и двор манил. Она не могла устоять перед этим призывом. Однажды она станет важной дамой, одной из первых леди в стране. Джейн нутром это чуяла. И сейчас она делает первый шаг к величию. Родителей Джейн любила, особенно умудренного опытом, набожного отца, и радовалась, что он сопровождает ее в пути и будет рядом в момент появления при дворе. Отец хорошо знает, как там все устроено, и будет направлять ее. – Не робейте, – подбадривал он дочь. – Считайте, что это интересное приключение. Джейн так и думала, да, именно так! Быть при дворе – ее естественное право. Она была третьей, младшей дочерью лорда Морли и гордилась тем, что члены ее семьи более трех столетий верно и с беззаветной храбростью служили английским королям. Владея и другими обширными поместьями в Восточной Англии, своей резиденцией они сделали Холлингбери-холл в Эссексе, но сейчас он пустовал, так как отец Джейн, унаследовав большое состояние, построил великолепный дом неподалеку, посреди обширного охотничьего парка, который стали называть Большим Холлингбери. Джейн с ее младшим братом Генри часто играли в догонялки и прятки в его сорока пяти комнатах. Теперь шестилетний Генри, чувствуя себя покинутым, уныло стоял рядом с матерью и смотрел, как отец и сестра уезжают. «Он будет скучать без меня, своего товарища по играм», – с болью в сердце думала Джейн. Их сестре Маргарите уже исполнилось двадцать, она настоящая леди, куда ей скакать и шалить вместе с ним? Были еще брат и сестра, но они умерли маленькими, и у Джейн сохранились о них лишь смутные вспоминания. Однако мать проводила много времени, молясь за их души в семейной усыпальнице церкви Святого Жиля, где упокоились во Христе ее чада. Через свою мать, Элис Сент-Джон, Джейн приходилась внучатой племянницей покойной бабушке короля, леди Маргарет Бофорт, графине Ричмонд и Дерби. Именно Маргарет сосватала Элис за обходительного и жизнерадостного Генри Паркера, который получил воспитание при ее дворе. Леди Маргарет умерла больше десяти лет назад, но отец по-прежнему часто, тепло и с искренним чувством вспоминал о ней. – Замечательная была женщина, – говорил он Джейн, которая любила послушать истории про жизнь королевских особ. – Она заплатила за мое обучение в Оксфорде, именно благодаря ей у меня развилась любовь к учению, которая не оставляла меня всю жизнь. Когда отец не находился при дворе, то большую часть времени сидел в своем кабинете, переводил сочинения Боккаччо, Петрарки и других итальянских литераторов, которые с удовольствием преподносил на Новый год самому королю, принцессе Марии и другим людям, которых хотел порадовать. Эти дары всегда принимали благосклонно. Любовь лорда Морли к знаниям стала причиной того, что все его дочери были так же хорошо образованны, как и сыновья. Джейн покидала Большой Холлингбери грамотной и начитанной; она даже изучала труды Цицерона, Сенеки и Плутарха – любимых авторов ее отца. Он заверил дочь, что та прекрасно подготовлена для службы королеве Екатерине, которая славилась эрудицией, и вполне сможет общаться с придворными любого ранга. Пусть не сомневается, что ее тепло примут; Паркеров вообще высоко ценили в окружении короля. Лорду Морли было велено присутствовать на всех придворных церемониях, вот и сейчас он должен был сопровождать королеву на грядущей встрече английского и французского монархов. По пути в Лондон Джейн с отцом проехали через Эппинг-Форест и мимо аббатства Стратфорд-атте-Боу, прежде чем свернули на юг, ко дворцу Гринвич, великолепие которого ее впечатлило. Там царило суетливое оживление – множество придворных спешно готовились к предстоящей экспедиции в Кале и дальше. Джейн представляла королеву Екатерину прекраснейшей дамой, вроде Джиневры, жены легендарного короля Артура, и трепетала от благоговения, пока ждала приглашения войти, а потому была разочарована, обнаружив, что королева гораздо старше и совсем не красавица. Тем не менее вскоре Джейн заметила, что в ней есть внутренний свет, проистекавший от чистосердечия и глубокой веры. Он засиял еще ярче, когда к ним присоединилась маленькая принцесса Мария. Всем было ясно, что мать и дочь обожают друг друга. Екатерина тепло приветствовала Джейн и ее отца, после чего препоручила Джейн наставнице девушек, которая довольно сурово сказала, что та должна быть вежливой, послушной, сдержанной и, самое главное, добродетельной. Сердце у Джейн упало. Но дни шли, и она, к своему удовольствию, обнаружила, что жизнь при дворе королевы далека от скуки. Молодых людей из покоев короля или служивших при дворе кардинала Уолси побуждали приходить в покои Екатерины и общаться с фрейлинами. Было много веселья, музыки, танцев. Джейн очень нравилось красоваться среди общества восхищенных поклонников; в советах отца она не нуждалась и виделась с ним лишь тогда, когда ей просто этого хотелось. – Ваше будущее в руках ее милости, – говорила Джейн наставница девушек. – Родители ваши надеются, что она организует для вас хороший брак. Услышав это, Джейн радостно затрепетала. Многие семьи отправляли своих отпрысков на службу к королю или кардиналу, который был главной силой в стране после его величества, пробивать себе путь наверх. Среди них встречались наследники графств и герцогств. Джейн исполнилось двенадцать – вполне взрослая, чтобы стать женой, умна не по годам, как говорила мать, а некоторые наследники пэрских титулов искали себе супругу. Мечта о величии могла сбыться быстрее, чем она надеялась. Джейн сосредоточенно рассматривала свое отражение в серебряном зеркале. Черты лица и фигура изящны, глаза широко поставлены, лицо сужается к низу и завершается острым подбородком, губы полные. Мужчинам есть чем восхищаться. Пока не покажется на виду ее супруг, она будет очаровывать кавалеров своей прелестью и наслаждаться эффектом. Франция оказалась восхитительной! Никогда еще Джейн не видывала такой роскоши и великолепия, как во время встречи двух дворов в открытом поле между городами Гин и Ардр. Фрейлины прекрасно проводили время. Джейн как-то сама собой оказалась в числе небольшой группы, окружавшей Мэри Кэри, недавно вышедшую замуж дочь сэра Томаса Болейна. До свадьбы Мэри жила во Франции и служила при французском дворе; девушки любили слушать ее пикантные истории. Джейн нравилась Мэри, но не ее младшая сестра Анна, с которой Мэри встретилась здесь, потому что Анна, последовавшая за ней к французскому двору. Джейн считала младшую из сестер Болейн самовлюбленной и ветреной. Два дня назад Джейн при большом стечении народа стояла среди английских девушек под строгим взором наставницы, бдительного ока которой они все старались избегать, и восторженно наблюдала, как король Генрих, высокий, статный, блистающий, богоподобный, приветствует короля Франциска. Эта встреча была затеяна с целью замирить Англию с Францией, двух давних противниц, но, видя, как принимают важные позы и стараются перещеголять друг друга монархи, заметив, как разгневался Генрих, когда Франциск повалил его на землю в ходе борцовского поединка, она не испытывала особых надежд на желанный исход. Но какая разница. Целых две недели Джейн, мало загруженная обязанностями при королеве, со страстью предавалась пиршествам, танцам и флирту, смотрела турниры и срывала запретные поцелуи с уст восторженных поклонников. Но дальше этого дело не заходило. Ничто не должно умалить ее шансы залучить в силки благородного супруга. Однако и по возвращении в Англию благородный муж все никак не показывался. Месяцы шли, и с каждым оставшимся позади уверенность Джейн становилась все менее прочной. Она наблюдала, как надменные кавалеры увиваются вокруг ее подружек-фрейлин, силясь подавить в себе ревность и досаду. Скоро все случится, говорила она себе. Нужно только подождать. 1522–1523 годы Джейн кружилась в своем белом атласном платье, едва сдерживаясь от радости. Сегодня вечером вместе с семью другими девушками ей предстоит танцевать в живой картине перед самим королем! Какой-нибудь благородный джентльмен обязательно ее заметит! Она знала, что выглядит прелестно в украшенной самоцветами золотистой шапочке с вышитым на ней именем ее персонажа – Постоянство. В гардеробной комнате находились и другие женщины. Одной из них была сестра короля, когда-то королева Франции, высокая рыжеволосая красавица, перед которой все благоговели. Мистрис Кэри шнуровала платье, ей помогала ее противная сестрица Анна. Та только что объявилась при дворе королевы Екатерины, вернувшись из Франции, как только забрезжила угроза войны. Мистрис Анна Болейн была элегантна и умела себя подать. Не красавица, но очень уверена в себе, что раздражало Джейн, которая, как ни пыталась, не могла полюбить эту новобранку, и темноглазая Анна, казалось, платила ей тем же. Между ними сразу возникло негласное соперничество. Пора. Они заняли свои места внутри большой модели шато Верт, Зеленого замка, и его на колесной платформе закатили в главный холл дворца Йорк, лондонской резиденции кардинала. По сигналу они выскочили оттуда и вступили в шутливую битву с восемью джентльменами в масках, которые изображали, что штурмуют крепость. Ходили разговоры, что король будет в их числе, и Джейн показалось, она угадала его, потому как этот мужчина превосходил остальных статью и живостью. Вместе с другими дамами она, хохоча, обстреливала нападающих конфетами, брызгала на них розовой водой и уклонялась от фруктов, которые те кидали в отместку, после чего произошла неизбежная сдача твердыни, и Джейн переходила от одного партнера к другому в последовавшем за одержанной победой танце. Однако мужчина, которого она приняла за короля, похоже, интересовался только Мэри Кэри, и ни один кавалер не проявлял особого внимания к Джейн. Может, теперь она и была одной из юных звезд при дворе, но никаких шансов, достойных упоминания, у нее не появлялось. Когда в следующем году Анне Болейн запретили выйти замуж за наследника графа Нортумберленда – бог знает, как ей удалось заманить его в свои сети, – Джейн тайно злорадствовала. Ей было бы невыносимо видеть возвышение Анны. В том году она присутствовала на свадьбе своего брата Генри с мышкой Грейс Ньюпорт и не удержалась от мысли, что он мог бы составить и лучшую партию. Кроме того, она пожелала счастливого пути отцу, которого отправили с посольством в Нюрнберг – вручать орден Подвязки брату императора. Отец с восторгом писал оттуда, что его портрет нарисовал великий художник Альбрехт Дюрер, и с отчаянием – о том, как широко распространились в Германии еретические идеи Мартина Лютера. «Благодарю Господа, что в Англии такого никогда не случится, так как наш государь ярый защитник Церкви», – добавил он. 1524–1525 годы По возвращении в Англию отец явился ко двору доложить обо всем королю и пришел повидаться с Джейн. – Пора подыскать вам пару, – заметил он. Ее так и подмывало сказать: «Только не такую никчемную, как Грейс Ньюпорт», но она придержала язык. – Я поговорю с вашей матерью и прощупаю обстановку, – продолжил отец. Тем и пришлось удовлетвориться Джейн. Летом она ужаснулась, получив письмо, в котором отец сообщал ей, что достиг соглашения с сэром Томасом Болейном. Ей предстояло выйти замуж за его наследника, брата Анны Джорджа. Но он даже не рыцарь! И она терпеть не могла Болейнов. Они все слишком себялюбивы. Джордж, этакий мрачный красавец, имел очень плохую репутацию. Люди шептались о его сомнительных подвигах, и теперь Джейн жалела, что слушала эти сплетни. Он не был целомудрен и, судя по слухам, жил в разврате. Говорили даже, будто он принуждал вдов и девиц покоряться своей воле и не щадил никого. Однако король этот брак одобрил и милостиво подарил Джорджу и Джейн на свадьбу манор Гримстон в Норфолке. Мечты Джейн обратились в прах, она понимала: пути назад нет. Джордж Болейн явился поухаживать за ней, без сомнения, по велению отца, и Джейн изо всех сил старалась улыбаться и отыскать что-нибудь достойное восхищения в его порочной красоте. Но нетрудно было заметить, что жених так же не расположен к браку, как и невеста. В день свадьбы, который выпал на унылый ноябрь, Джейн чувствовала себя обреченной на погибель. – Взбодритесь! – сказала мать, надевая ей на голову венок. – Болейны поднимаются в мире. Это хороший брак. Однако матери не было с ней позже, и она не видела, что произошло, когда Джордж забрался в постель к Джейн, не сказав ни слова любви или поощрения. Это было так грубо, так больно, так не похоже на ее ожидания, что после она лежала, потрясенная, и понимала, что никогда и никому не сможет рассказать об этом. И теперь она жена Джорджа, принадлежит ему, и он может делать с ней, что хочет. Вот ужас! Теперь уже ничего не исправить. Надежды не было для обоих. Их поженили, и из оков этого брака выхода не существовало. Джейн боялась своих еженощных мук. Джордж был неутомим, он не мог противиться своим мерзким наклонностям. Нежности в нем не было, как и жалости. Даже когда он причинял ей боль и оставлял в слезах, ему не приходило в голову сказать хоть слово в утешение или извиниться. Легко верилось в то, что о нем говорили. Он был злой, порочный! На людях блистал остроумием и всех очаровывал; наедине с Джейн, когда не мучил ее, был мрачен и вспыльчив. Джейн томилась желанием вернуться в Большой Холлингбери. При дворе для нее не осталось радостей. Он стал ей чужим, а все надежды и стремления юности представлялись пустыми и глупыми. Тем не менее, по иронии судьбы, мечты Джейн как будто исполнялись, потому что Болейны действительно шли в гору, и все благодаря Анне. 1526–1530 годы Джейн никогда не понимала, что нашел король в Анне Болейн – желтолицей, такой язвительной, такой самовлюбленной. И ничего-то в ней не было от Венеры. Но вот он одурманен, очарован, порабощен ею и готов ради нее на все. Сперва казалось, что ничего серьезного из этого не выйдет. Анна рассказала своему отцу и Джорджу – эти трое были не разлей вода, – что король Генрих страстно добивается ее, но она твердо ему заявила, что не будет его любовницей. Она не встанет на путь своей сестры Мэри, которая попалась в западню и была брошена, когда забеременела. Все происходило по-тихому – король гордился своей осмотрительностью в таких делах, – и Джейн терялась в догадках, действительно ли супруг Мэри считает, что это его ребенок. Все это Джейн узнала от Джорджа. Анна с ней никогда свои дела не обсуждала. Но потом дело пошло на лад. Король заговорил о браке. Анна ходила с загадочной улыбкой на лице. Вскоре двор загудел слухами. – Это правда, что его милость хочет отделаться от королевы? – спросила Джейн однажды, когда Джордж присоединился к ней за обедом. Глаза его загорелись, и он с готовностью ответил: – Да. Его милость попросил папу аннулировать брак. Наша сестра скоро будет королевой! Секрет больше не был таковым. Люди начали разделяться на враждебные лагеря. Джейн симпатизировала бедной, покинутой королеве Екатерине, которая героически сохраняла достоинство на публике, а внутри, должно быть, умирала. А при мысли о принцессе Марии Джейн едва не плакала: бедной девочке приходилось терпеть то, чего не должен переживать ни один ребенок, – бесчестье, метания между верностью отцу и матери, драму разрыва между родителями. Скоро «великое дело короля», как все его называли, стало печально известно во всем христианском мире. Джейн скрывала свое мнение от Болейнов, которым было не по пути с любым, кто выступал против развода. Они были самоуверенны, воинственны, невыносимы. Между тем надвигалась катастрофа. Потливая лихорадка, эта жуткая напасть, которая посещала Англию каждые несколько лет и собирала обильную жатву, опустошала страну летом 1528 года и едва не унесла жизни Анны и Джорджа. Королевский врач примчался в Хивер, конь в пене, а Джейн заперлась в комнате для гостей, подальше от своего пораженного болезнью мужа. Хоть это и было гнусно, она молилась, чтобы Господь почел за благо забрать его и освободить ее от несчастливого брака. Но Господь рассудил иначе. Джордж и Анна выздоровели. Джейн понимала, что король сойдет с ума от радости. Когда они все вернулись ко двору, Джейн совсем сникла, и Анна, застав ее одну, пристала к ней с расспросами, что не так у них с Джорджем. И Джейн все ей выболтала, о чем теперь сожалела. Анна ничего не сделала, – по ее мнению, Джордж был не способен ни на что дурное. Джейн почувствовала, что напрасно выставила напоказ свое горе. За это она возненавидела Анну еще сильнее. Прошло два года, а папа так и не вынес решения. Казалось, он намеренно длит эту агонию. Король Генрих день ото дня все больше злился и досадовал, Анна стенала по своей напрасно проходящей молодости. Надежды разгорелись вновь, когда его святейшество прислал в Англию легата разбирать дело, но были перечеркнуты после долгих недель ожидания, так как папа отозвал его обратно в Рим. Это стало концом для кардинала Уолси, который не сумел заставить легата удовлетворить сердечное желание короля. Анна позаботилась о том, чтобы Уолси больше никогда не пользовался влиянием. После этого король Генрих с небывалой доселе решимостью взялся за дело: Анна должна стать королевой. Он провозгласил Томаса Болейна графом Уилтширом, вследствие чего Джордж принял дополнительный титул своего отца и стал виконтом Рочфордом, а Джейн наконец превратилась в пэршу. Джордж, нагруженный должностями и богатствами, был теперь одним из самых влиятельных людей при дворе. Внешне Джейн наслаждалась жизнью в роскоши и привилегиях, но внутри по-прежнему существовала в том, что называла своим личным адом, – когда Джордж заявлял свои права на нее, это был ад. Брак их длился уже пять лет, и Джордж использовал Джейн в своих паскудствах не так рьяно. Если он ходил на сторону, оно и к лучшему. Ей не было до этого никакого дела. Джейн размышляла, догадывается ли кто-нибудь из родных Джорджа, кроме Анны, о его наклонностях. Задавались ли они вопросом, почему у нее нет детей? Томас Болейн наверняка хотел бы иметь внуков, которые унаследуют его новый титул. Это был пустой человек, для которого личные интересы затмевали все. Как и Джордж с Анной, он был исполнен непереносимой гордыни. Но Джейн его не интересовала, он связывал свои амбиции исключительно и только с Анной. У Джорджа был внебрачный сын. В семье все об этом знали и даже без стеснения говорили о нем. Джейн никогда не видела ни мальчика, ни его мать и даже не знала, кто она и продолжается ли их связь с Джорджем. Любил ли он эту женщину? Иногда Джейн думала, что он вообще на такое не способен. Но все же Анне он был предан до самозабвения. Изливал на нее всю любовь, которую по-хорошему нужно было бы приберечь для супруги. Каждый день Джордж находился в покоях сестры и пританцовывал вокруг нее, уже не зная, чем бы еще услужить, и не от одного лишь предвкушения, что когда-нибудь она станет королевой. Причина коренилась гораздо глубже. Джейн даже подумывала, что Джордж слишком близок с Анной. Но даже он наверняка остановился бы перед инцестом. А Анна? Джейн знала, что мужу брак ненавистен так же, как ей. Они провели в супружестве два года, когда однажды она нашла оставленную Джорджем на виду книгу – циничную сатиру на женщин и узы брака. Прочитав первый абзац, она принуждена была продолжить, с ужасом обнаруживая, что французский автор описывает мучения, претерпеваемые им со дня свадьбы. Не оставалось сомнений, почему эта книга понравилась Джорджу: очевидно, в ней отражались его собственные взгляды на нее и на их брак. Что ж, он такой не один! В тот день Джейн решила, попирая долг жены покоряться мужу и отбросив страх Божий, что больше не станет понапрасну растрачивать свою молодость. Ей всего двадцать один год, она по-прежнему хороша собой, и кое-кто из мужчин наверняка вожделеет ее. Она отдастся на волю желаний и будет получать удовольствия, где только сможет! Джейн проявляла осмотрительность. Болейны не потерпели бы открытой измены. Терять ей было нечего – ни девственности, ни надежд на достойный брак. Мало-помалу взглядами из-под ресниц и тайными жестами за столом, во время танцев или модных собраний в покоях Анны Джейн давала понять, что она доступна, и мужчины как будто почувствовали это. Посыпались предложения – значительно больше, чем в то время, когда она ожидала предложений о браке, хотя эти, разумеется, не были почетными. И вот Джейн отдалась на волю своих фантазий и поздравляла себя, даже когда на нее взгромождался любовник, с тем, что платит Джорджу взаимностью. Сама идея ей нравилась, но удовольствия она не получала. Ужасы брачного ложа что-то в ней убили. Вожделение она ощущала, могла представить себе, как занимается любовью, и мысли о том, как это делают другие, возбуждали ее, но ей самой это не нравилось. Она оставалась холодна. Вскоре Джейн осознала, что ее увлекает только месть. Месть Джорджу за его жестокость, месть Болейнам за безразличие к ней. Они терпели ее в своем кругу только потому, что она была женой Джорджа. Со временем Джейн устала мстить. Это не доставляло ей радости, она жила в страхе забеременеть и понимала, что приобретает дурную репутацию. Некоторые мужчины, без сомнения, похвалялись своими победами. Нужно было положить этому конец. 1533–1536 годы Анна стала королевой! Восторг и смятение в равной мере охватили всех, когда новость разнеслась по двору. Пока Анна, облаченная в королевскую мантию, во главе процессии шествовала на пасхальную мессу, кланяясь направо и налево толпам разинувших рот придворных, которые выстроились вдоль галерей, Джейн шла позади нее с другими дамами и кипела от негодования. Король даже не дождался, пока его брак с королевой Екатериной расторгнет, как полагается, его новый, на все согласный архиепископ Кентерберийский. И было очевидно почему! Анна ждала ребенка. Если родится сын, которого Генрих жаждал иметь всю свою жизнь, Англия получит наследника, и судьбоносный разрыв короля с Римом будет оправдан. А Болейны станут еще более невыносимы! К моменту, когда в начале июня Анну короновали, живот ее раздулся непомерно, но она, как и прежде, была одета в белый цвет девственности. Джейн втайне радовалась, что народ не приветствует новую королеву выкриками. Симпатии людей были на стороне отвергнутой Екатерины, которую лишили короны, титула и общества дочери. Джейн всей душой сочувствовала им обеим и знала, что отец с ней заодно. Когда он приехал на коронацию в Лондон, отвращение ясно читалось на его лице. – Леди Маргарет перевернулась бы в гробу. Она так радовалась женитьбе короля на леди Екатерине. Это была воистину королевская партия, объединившая мощь Испании и Англии. А теперь… – Отец умолк. – И ни один из нас не должен произносить ни слова против того, что свершилось. Джейн нервно огляделась, но в галерее не было никого, кто мог бы их услышать. – Замечу, мне следует быть благодарным за то, что при раздаче почестей во время коронации Генри возвели в рыцари ордена Бани, – заметил отец. – Мне бы только хотелось, чтобы его посвящение состоялось при других обстоятельствах. Что за annus terribilis! [21] Джейн кивнула. – Но ведь не все было так ужасно, – напомнила она. – У Генри и Грейс родился сын. Это благословение. – Да. – Отец улыбнулся. – Будущий лорд Морли. Этакий здоровяк. А вы, Джейн! Как у вас идут дела? Джейн давно боролась с искушением выложить отцу всю правду о своем браке. Однако вместо этого она прямо взглянула ему в глаза, стараясь всем своим видом показать, что у нее все хорошо. Отец посмотрел на нее долгим взглядом: – Вы знаете, где меня найти, если вам когда-нибудь захочется поговорить. На мгновение Джейн ощутила, что маска сошла с ее лица. – Тут не о чем говорить, – быстро произнесла она, чувствуя, что вот-вот расплачется. – И все-таки. Последовала пауза. Потом отец взял Джейн за руку и пошел в конец галереи. – Я вижу, вы сдружились с господином Кромвелем, – сказала Джейн так бодро, как только могла. Господин Кромвель почти без усилий влез в туфли Уолси и теперь был самым влиятельным человеком в стране после короля Генриха. Но Кромвель не Уолси: он ярый евангелист, горячий сторонник реформ и всяческих перемен. – Вопреки своим лучшим наклонностям, да, – усмехнулся отец. – У нас хватает общих интересов. Он образованный человек и много времени провел в Италии. Для отца это была страна грез. – Я послал ему некоторые свои переводы, – добавил он. – Но все же есть кое-какие вопросы, по которым мы не можем с ним сойтись. У нас негласное соглашение их не касаться. – Но вы приняли разрыв с Римом? – Я прагматик, Джейн. Кто-то может сказать, будто я гнусь под ветром. Но я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Есть люди храбрые, которые открыто высказывают свое неодобрение. Один из них – мой давний друг епископ Фишер. Другой – Томас Мор, он ушел с поста лорд-канцлера, чтобы не поступаться принципами. Джон Фишер ревностный сторонник королевы Екатерины. Но королям должно повиноваться. Сопротивляться им просто глупо. – Мы все вынужденно идем на компромиссы, – сказала Джейн, – иметь строгие принципы опасно. Анна родила девочку. Вся эта суета и беспорядки, разрыв с Римом, горе Екатерины и Марии ради этого! Однако если король и был разочарован, то ничем этого не выдал. Джейн видела его лицо, склоненное над колыбелью, – оно осветилось при взгляде на малышку Елизавету; слышала, как он сказал, что, с Божьего благословения, за ней последуют мальчики. Анна вышла из родового уединения в оптимистичном настроении. «В следующий раз будет сын!» – заверила она всех. Не прошло и нескольких недель, как она снова забеременела. Беременность завершилась летом – кровью и слезами. Джейн в ужасе смотрела, как повитуха накрыла крошечное личико мертвого сына короля и поспешно унесла младенца. На этот раз никаких объявлений не делали, королеву публично не воцерковляли после родов. Грандиозная утрата была скрыта завесой тайны; всем было запрещено о ней говорить. Анна больше не питала такого оптимизма. Она апатично лежала в спальне, лила слезы или жаловалась, что король ей изменяет. Не в первый раз он искал утешения на стороне. Юной леди, с которой он делил ложе, была Джоан Эшли, одна из фрейлин королевы. Только Джорджу удавалось вызвать слабую улыбку на лице Анны, и то ненадолго. Он часами просиживал у ее постели, утешал, как мог только он. «И бог знает, чем именно», – рассуждала сама с собой Джейн. Когда завершилось послеродовое уединение, Анна сидела в своих покоях и плакала. Ее дамы переглядывались, не зная, что сказать по поводу увлечения Генриха, так как критиковать короля было опасно. Джейн была уверена, что Анна слышала, как она сплетничает о любовной интрижке короля. – Я хочу избавиться от Джоан Эшли. – Королева впилась в нее взглядом. – Мне нужен предлог, чтобы отослать ее прочь. Не могли бы мы как-то устроить, чтобы ее срочно вызвали домой? – Лучше бы она заслужила увольнение! – откликнулась Джейн. – Она его заслуживает, – согласилась Анна. – Вот бы пустить слух, что она путается со всеми подряд, тогда я получила бы оправдание, и король разозлился бы на нее за то, что она одаривает своими милостями других. Соперничества он не потерпит. Джейн, вы в курсе всех последних сплетен. Вам и карты в руки. – Я все сделаю, – неохотно ответила та. – Правда? Вы постараетесь ради меня? – удивилась Анна. – Почему нет? Это избавит вашу милость от хлопот и обвинений. Я спроважу эту телку, – пообещала Джейн и начала свою наушническую кампанию. «Почему я делаю это?» – спрашивала она себя. Затея была рискованная. В глубине души Джейн знала ответ: ей хотелось доказать, что она сильнее Анны – кровь Паркеров более стойкая, чем кровь Болейнов. Анна уволила Джоан, проводив ее несколькими отборными язвительными замечаниями. Нахальная девица вздумала возражать и была выставлена вон вместе с вещами. На следующий день Джейн, дрожащую от возмущения, притащили к Кромвелю. – Леди Рочфорд, – он оторвал глаза от лежавших перед ним бумаг и глядел на нее, – я слышал, вы распускали сплетни об одной из фрейлин королевы. Несколько человек сообщили, что вы все это выдумали, чтобы у королевы появился предлог уволить девушку. Вы поступили очень плохо. Мистрис Эшли ни в чем не виновата. Джейн не посмела отпираться. Она понимала, что ей выговаривают по приказу короля. – Вы уволены со своего поста и должны незамедлительно уехать домой, – объявил Кромвель. – Доброго вам дня. Разъяренная Джейн пошла к Анне. – Меня прогнали от двора! – воскликнула она. – Я должна тотчас же уехать, и в этом виноваты вы! – На каком основании? – спросила Анна. – За распространение сплетен! Джейн, выплевывая из себя слова, передала Анне повеление Кромвеля. – Лучше бы я не соглашалась помогать вам в этой глупой затее! – прошипела она и, не сделав реверанса, ушла собирать вещи. Вот обрадуется Джордж, глядя ей вслед. Разумеется, он не возмутился, и Анна пальцем не пошевелила, чтобы спасти Джейн. Вот какова ее благодарность! Джордж велел супруге ехать в Хивер, но она отказалась. Отправиться в сельский дом Болейнов? Никогда! Она их больше знать не хочет, заявила ему Джейн. Он только рассмеялся с презрением и сказал, что она может отправляться в Гримстон или еще куда подальше. Что ж, очень кстати, но сперва она посетит Большой Холлинбери, где родители с радостью ее примут. Успокоившись, Джейн испытала облегчение оттого, что покинет Джорджа и двор. Не одной только Джейн предстояло пережить изгнание. Болейны пленных не берут. Джейн почти возликовала, услышав, что сестра Анны, Мэри, которую они пытались сделать невидимкой из-за ее былой связи с королем, внезапно явилась ко двору на последнем сроке беременности и со своим нищим мужем в придачу. Анна пришла в бешенство, и Мэри быстренько спровадили в деревню, предупредив, чтобы та больше не показывалась при дворе. Джейн не удержалась от улыбки, представив себе, в каком неудобном положении оказалась Анна. Прошло совсем немного времени, и у Джейн появилось еще больше причин радоваться, что ее уволили. Несколько храбрецов по-прежнему открыто не желали признавать законным развод короля, Анну королевой, а короля – главой Церкви Англии. Одним из них был благочестивый Джон Фишер, епископ Рочестера, давний друг отца Джейн; мужчины познакомились много лет назад при дворе леди Маргарет Бофорт, которой оба были преданы. Джон Фишер был ее духовником. Отец часто вспоминал, как присутствовал на мессе, которую служил его друг и во время которой леди Маргарет умерла. С тех пор епископ часто гостил в Большом Холлингбери, и все домашние любили его. Несколько лет назад Фишера пытались отравить, но, к счастью, все обошлось. Джейн не сомневалась, что за этим стояли Болейны. Их мстительность не знала границ, ведь с тех пор епископ находился в заключении в Тауэре за отказ признавать верховенство короля над Церковью, и отец очень беспокоился за него, потому что сразу после того, как Джейн покинула двор, король приказал казнить монахиню из Кента и ее приверженцев, которые открыто выступали за королеву Екатерину. Эти казни потрясли всех. Впервые за королеву пролилась кровь. Никто не ожидал, что король зайдет так далеко. Джейн не верила, что он расправится с епископом Фишером, этим благочестивым старцем. Но отец очень переживал. Он даже ездил в Лондон и, подкупив стражу, пробрался в Тауэр. – Я почувствовал, что кто-то должен быть рядом в столь тяжелое время и поддержать его, – сказал он позже. – Епископ такой хороший человек, истинный священнослужитель, твердый в своих принципах. Я нашел его постаревшим и нездоровым, боюсь, ему недолго осталось в этом мире. Слова отца оказались пророческими, но не в том смысле, какой он подразумевал. В конце июня пришла новость, что епископа Фишера обезглавили за отказ признать короля верховным главой Церкви Англии и законность его брака с Анной Болейн. Отец проливал горькие, злые слезы. Обычная осторожность оставила его. – Это дело рук Болейнов! – в ярости восклицал он. – Молюсь, чтобы Господь заставил их поплатиться! Джейн, я хочу, чтобы вы больше не имели с ними ничего общего. Джейн хотела того же. Они были коварны и злы, из-за них происходили все ужасные распри в королевстве. – Мы должны возлагать надежды на принцессу Марию, – заявил отец, наделяя бедняжку отобранным у нее титулом. – Она истинная наследница этого королевства, образец добродетели и учености. Ее должно восстановить в правах на престол! Я постараюсь дать ей знать о моей преданности. – Тише! – шикнула на него мать. – Мы все из-за вас окажемся в Тауэре, если кто услышит такие речи. В октябре они узнали, что король с королевой отправляются в тур по стране, а леди Мария находится в Гринвиче. Джейн решила отправиться туда в надежде повидаться с Марией и заверить, что у нее есть друзья, которые готовы оказать ей поддержку и сожалеют о том, как с ней обошлись. Отец согласился отпустить дочь и послал сопровождать ее двух грумов; ехать до Гринвича было тридцать с лишним миль. Добравшись до места, Джейн удивилась большой толпе женщин у дворца. Остановив коня, она заметила небольшую процессию, которая двигалась сквозь толпу. Люди расступились, и Джейн увидела в носилках леди Марию, казалось совершенно ошеломленную тем, что плачущие женщины падали перед ней ниц. – Ваша милость, вы – наша истинная принцесса! – кричали они. Мария застыла в своих носилках. Она ничего не отвечала, но глядела на них, как попавшаяся в ловушку крыса. – Боже, спаси нашу истинную принцессу! – закричала Джейн, возвышая голос над ропотом толпы. Стражник из эскорта Марии тут же схватил за уздечку ее коня. Джейн испугалась. – Это измена, леди, – прорычал мужчина. – Следуйте за мной. Он провел ее сквозь толпу – попутно Джейн примечала, что других женщин тоже берут под стражу. В одной она узнала леди Уильям Говард, тетку Анны по браку. Она-то что здесь делает? Возможно ли, что не одна только Джейн отвернулась от Болейнов? Осознав, что ее ведут в Тауэр, Джейн пришла в ужас. Она поняла, что в самом деле произнесла изменнические слова в публичном месте и наказание может быть суровым. Что же с ней сделают? Она начала представлять всевозможные кары. Лишь бы грумы из ее эскорта, которые растворились в воздухе, когда ее задержали стражники, полетели назад, в Эссекс, и рассказали отцу о случившемся. Это была единственная надежда Джейн. Ее заперли в комнате в одной из башен, прежде спросив, есть ли у нее с собой деньги. К счастью, деньги были, и их забрали в уплату за пищу, дрова и теплые постельные принадлежности. Комната была маленькая, но прилично обставленная, однако Джейн это едва заметила. Она могла только расхаживать взад-вперед, заламывая руки. Ночь выдалась долгая и томительно одинокая. Заснуть не удавалось. На рассвете дверь отперли. Джейн подскочила, страшась того, что может за этим последовать, но расплакалась от облегчения, увидев констебля Тауэра и своего отца. – Вы поедете со мной домой, дочь моя, – строго проговорил отец. – Мы с Джорджем дали клятву, что будем следить за вашим поведением и покорностью законам короля. Мы условились, что я заберу вас в Большой Холлинбери. У Джейн подкашивались ноги, но ей удалось кое-как выйти из комнаты. Она едва могла поверить, что ее выпустили на волю. Последних жутких часов ей не забыть никогда, все обошлось для нее как нельзя более удачно. Когда они вышли из Тауэра и оказались рядом с ожидавшими их конными носилками, отец обнял ее за плечи. – Ваша верность леди Марии похвальна, – сказал он, – но на будущее проявляйте осмотрительность и старайтесь избегать проблем. Джейн решила остаться дома, никогда больше не ездить ко двору и не ввязываться в публичные дела. Это случилось за месяц до того, как ее решимость дрогнула, а произошло это, когда дом Морли посетил не кто иной, как Томас Кромвель, ныне главный секретарь короля. Их предупредили. Господин секретарь едет пообедать со своим другом, лордом Морли. Мать, Джейн, Генри и Грейс присутствовали на обеде, но за живым и содержательным разговором, который завязался во время еды, Джейн не переставала задаваться вопросом: неужели Кромвель просто заехал в гости, чтобы пообщаться с приятелем? От Джейн не укрылось, что хитрые поросячьи глазки господина главного секретаря то и дело косились на нее. Она занервничала. После обеда отец на некоторое время затворился с Кромвелем в своем кабинете. Джейн потихоньку ото всех прокралась в сад, чтобы о ней забыли. Она пришла в смятение, увидев направлявшегося в ее сторону господина секретаря. К ее ужасу, они остались наедине. – Леди Рочфорд, – с улыбкой заговорил он, – ваш отец сказал, что я смогу найти вас здесь. Что за чудесное место! – Вы любите сады, сэр? – нервно спросила Джейн. – Да, правда мне редко удается отдавать им должное, – улыбнулся Кромвель, но улыбка быстро сошла с его лица. – Прогуляемся? Он предложил ей руку и повел по дорожке мимо цветочных клумб. – Мадам, я расследую деликатное дело, которое касается королевы, – выдержав паузу, заговорил спутник Джейн. – Прошу вас, попытайтесь вспомнить, не возникало ли у вас поводов подозревать ее в неблаговидном поведении? Джейн удивилась и испытала странный восторг. Что за деликатное дело? И какое неблаговидное поведение он имеет в виду? – Не уверена, что правильно поняла вас, сэр, – сказала она. – У меня есть основания полагать, что она нарушила брачные обеты, – пояснил Кромвель. – Похоже, у нее были любовники. – В это трудно поверить, – резко ответила Джейн. – Есть только один человек, которого она по-настоящему любит, и это мой муж! Глаза Кромвеля заблестели. – В самом деле? И это обычная сестринская любовь или омерзительный грех? Джейн слишком поздно сообразила, что именно произнесла. Она замялась. Неужели это Богом данная возможность повергнуть Анну и ненавистных Болейнов и она избрана инструментом, благодаря которому это осуществится? Маловероятно. Кромвель остановился. – Я понимаю ваше нежелание отвечать мне, миледи. Я прав, полагая, что вы не любите родню мужа? Джейн вспомнились все ужасы, пережитые в брачной постели, полное безразличие Джорджа к ее страданиям, бедных епископа Фишера, королеву Екатерину, принцессу Марию… Вспомнила отца, в ярости грозившего, что он заставит Болейнов заплатить за их коварство. Ясно, что она должна сделать. Джейн набрала в грудь воздуха. – Если вам необходимо это знать, господин секретарь, я уже давно питаю подозрения. Они слишком близки, эти двое. Не думайте, что я говорю из ревности. Я могу рассказать вам о своем браке такие вещи, от которых и дьявол побледнел бы. – Она невольно осеклась. Кромвель хмурился. – Присядьте, миледи. – Он указал на каменную скамью. – Вы хотите сказать, что у вас есть доказательства инцеста? – Доказательства я видела собственными глазами! – воскликнула Джейн. – Эти двое, они все друг для друга! Часто оставались наедине в ее спальне – это правда. Один раз я видела, как он целовал ее, когда она лежала в постели. Они смотрят друг на друга, как любовники. О том, что ждет ребенка, она сказала ему раньше, чем королю. – Правда? – прервал ее Кромвель. – Из этого вы заключили, что ребенок его? Джейн зажала рот рукой. – Я никогда об этом не думала, – пролепетала она. – Мне только кажется, что они неестественно близки для брата и сестры. – Вы готовы подписать свидетельские показания? Джейн снова заколебалась, потом вспомнила, какую услугу она окажет этим самой себе, своей семье и всем тем, кто пострадал от Болейнов. К тому же все равно они, похоже, прямиком катятся к катастрофе; будет мудро отмежеваться от них. – Я подпишу, – сказала она. Услышав, что королеву отправили в Тауэр и вместе с ней арестованы несколько мужчин, Джейн задрожала. Это случилось из-за нее. Нет, не может быть, она говорила с Кромвелем только о Джордже. Потом ее осенило. А вдруг Кромвель подговорил и других дать показания против королевы? И что с того? Нет дыма без огня! Для успокоения совести она сразу написала Джорджу – спросила, как его содержат Тауэре, и пообещала просить за него короля, чего вовсе не собиралась делать. Джейн отправила письмо господину Кромвелю с объяснением, что будет подозрительно, если она в такой ситуации не напишет своему супругу, и ей не хочется, чтобы Джордж думал, будто это она дала показания против него; спросила, возможно ли передать ее послание. Кромвель дал ей знать почти сразу же, что король лично разрешил ему это сделать. Джейн размышляла, удостоилась ли она такого особого отношения, дав согласие свидетельствовать против Джорджа и Анны, или они надеялись извлечь новые уличающие факты из ответа Джорджа. Но никакого ответа она не получила. Отца вызвали в Лондон как одного из пэров, которые должны судить обвиняемых. Он поехал охотно, решительно намеренный способствовать торжеству справедливости. – Не думайте, что я не знаю, как обходился с вами этот негодяй, – сказал он Джейн. – Сэр Фрэнсис Брайан поведал мне, что пороки Рочфорда хорошо известны при дворе. Не сомневайтесь, он заплатит за это. В голосе отца звучал праведный гнев. Когда он вернулся домой, все было кончено. Он без колебаний объявил Джорджа и Анну виновными. Джейн узнала, что к падению Анны и еще нескольких придворных привело не одно только ее свидетельство. Джейн не утверждала, что у Анны были другие любовники и та замышляла убить короля. Но Джорджа осудили на смерть из-за ее показаний. Ни жалости, ни раскаяния Джейн не испытала, даже когда отец сообщил, что всем осужденным отрубили голову. Это был шок, но она ощущала одно лишь головокружительное чувство свободы. – Я видел, как умер Рочфорд, – сказал отец. – Он молил, чтобы его простили все, кого он обидел. Сказал, что заслуживает смерти, так как он жалкий грешник и совершил много позорных поступков. И еще, что нет другого такого злодея, как он. Что ж, мы все это знаем. – Аминь, – произнесла мать, едва разжав губы. – Мир избавился от него, и это к лучшему. 1536–1539 годы Проформы ради Джейн облачилась в черное. Служители короля пришли забрать вещи Джорджа, которые перешли к короне. Они взяли даже ее дорогие придворные платья. Так как земельные владения супруга были конфискованы и должностей он больше не занимал, Джейн обнаружила, что лишилась дохода и ей грозит бедность. Если бы не отец, она была бы нищей. И это награда за то, что она помогла избавить королевство от изменников? Джейн написала господину Кромвелю, моля о помощи. Следует отдать ему должное, он и король отреагировали тотчас же, и ей сообщили, что его величество приказал Томасу Болейну обеспечить ей доход. Болейн, наверное, брызгал слюной от ярости, узнав об этом! А отца вознаградили за верную службу прибыльной должностью в соседнем королевском поместье Хэтфилд-Регис. – Я заметила, что мой достопочтенный свекор забыл предложить мне кров в Хивере, – заметила Джейн. – Неужели вам хочется там жить? – буркнула мать. – Ваш дом здесь, – заявил отец. Тем летом Джейн вместе с родителями навещала принцессу Марию в Хансдоне, расположенном в шести милях от Большого Холлингбери. Отец рисковал разгневать короля Генриха поездкой, так как выказывать симпатию к тому, кто находится под сенью королевской немилости, было не слишком разумно. Но сделать это стоило хотя бы ради того, чтобы увидеть, как засияли от радости глаза Марии, когда отец появился перед ней. О недавних событиях никто не упоминал, но отец как-то передал Марии, что его любовь и верность в первую очередь принадлежат ей как законной наследнице короля. Других нет и быть не может, так как Елизавета объявлена бастардом. Джейн вернулась в Большой Холлингбери к тихой домашней жизни, которую вела ее мать. Именно в этом она нуждалась после кошмарных лет брака и драматических событий последних месяцев. Внезапно ее вызвали ко двору служить новой супруге короля Джейн Сеймур в качестве придворной дамы. Джейн поняла, что это награда за содействие в свержении Болейнов. – Я знала Джейн Сеймур при дворе, – вспомнила Джейн. – Она была очень тиха, но предана леди Марии. Мне будет приятно ей служить. Отец снабдил ее новыми платьями, и вскоре Джейн опять оказалась в Гринвиче. Ее порадовало то, что принцесса Мария благодаря мягкому заступничеству королевы Джейн теперь в фаворе. Это были счастливые месяцы, особенно после того, как королева узнала, что ждет ребенка. Родился мальчик, долгожданный наследник короля, и Джейн захватила круговерть праздничных торжеств. На крестины в Хэмптон-корт приехал отец, ему выпала честь нести на руках леди Елизавету. Но всего через несколько недель он же был одним из тех, кто нес полог над похоронными дрогами королевы Джейн. После этого Джейн, уставшая до изнеможения после двухнедельных ночных бдений у гроба, вернулась вместе с ним домой. Следующие два года Джейн провела в Большом Холлингбери, наслаждаясь тихой загородной жизнью в Эссексе, когда не гонялась за Томасом Болейном, чтобы получить от него вдовью долю наследства – доход, который Джордж в момент женитьбы отписал ей на случай своей смерти. Болейн, недовольно ворча, платил Джейн содержание, как велел король, но упорно стоял на том, что это возмещает ей вдовью долю. Потеряв терпение, Джейн пожаловалась лорду Кромвелю – теперь уже лорду – и была крайне удивлена, когда парламент издал акт, подтверждающий ее права и защищающий ее долю в нескольких манорах, которыми владели Болейны. Еще сильнее она изумилась, узнав, что акт был издан после трех чтений, состоявшихся в один день, и подписал его сам король. Мало того, его величество даровал ей два поместья в Уорикшире. Это, поняла Джейн, дальнейшее свидетельство его благодарности за помощь в избавлении от Болейнов. Купаясь в милостях короля, Джейн в декабре 1539 года вернулась ко двору служить четвертой жене короля Генриха Анне Клевской. Там она встретила леди Маргарет Дуглас и многих других знакомых дам. Особенно понравилась ей новая фрейлина, мистрис Кэтрин Говард, племянница герцога Норфолка. Кэтрин была молода, прелестна и наивна, она казалась беззащитной и уязвимой. Родители ее умерли, а приемная бабушка, в доме которой Кэтрин выросла, похоже, пренебрегала ею. Джейн взяла девушку под крыло и стала для нее наставницей; показывала, как все устроено при дворе, и писала за нее письма, заметив, что самой Кэтрин это дается с трудом. Вскоре они крепко подружились. В каком-то смысле для Джейн, а ей уже исполнился тридцать один год, Кэтрин стала дочерью, которой у нее никогда не было. 1540–1542 годы Отец приехал в Гринвич, чтобы в числе других джентльменов шествовать в процессии перед королем, когда тот официально приветствовал Анну Клевскую в Англии, для чего была устроена великолепная церемония на Блэкхите. При дворе говорили, что король уже повидался со своей новой невестой и она не произвела на него должного впечатления, но на людях он оказывал ей все положенные знаки внимания. Тем не менее вскоре стало очевидно, что не все в порядке в королевской чете. Когда отгремели свадебные торжества, безмятежная Анна была отослана в свои покои, и не одна Джейн скучала от такого монотонного существования. «Мы как попугаи в золоченой клетке», – думала она. Джейн продолжала принимать искреннее участие в делах Кэтрин Говард. За девушкой ухаживали двое молодых джентльменов из личных покоев короля: Томас Пастон и Томас Калпепер. Калпепер был красавец, амбициозный, богатый, из хорошей семьи. Джейн сама была им очарована и не отказалась бы оставить его для себя, ибо больше никто из мужчин не вызывал у нее плотского желания. Она была готова умереть за него, ведь раньше считала, что Джордж ее испортил и она не способна вожделеть ни одного мужчину. Однако Калпепер никогда не интересовался ею как женщиной, для него она оставалась добрым другом. Он всегда смотрел только на Кэтрин. К весне стало очевидно, что они влюблены. Джейн за них радовалась; ей нравилось представлять их вместе, и она помогала им организовывать тайные свидания. Таиться приходилось потому, что король тоже добивался расположения Кэтрин. Летом брак короля был аннулирован, Анна Клевская бодро и в прекрасном расположении духа покинула двор, отлично обеспеченная и наделенная четырьмя большими домами. Кто будет следующей королевой, стало ясно сразу. Сердце Калпепера было разбито, когда Кэтрин сказала, что они должны прекратить встречи. Он рыдал на плече у Джейн, а после женитьбы короля на Кэтрин заболел. Джейн мучилась, видя его таким убитым, но ничего не могла сделать, чтобы как-то утешить страдальца. Если бы только он ей позволил, она заставила бы его забыть о своем горе, но удобного случая не представлялось. Шесть месяцев спустя Джейн служила уже королеве Кэтрин, причем охотно. Она не могла поставить ей в вину несчастье Калпепера, понимая, что у бедняжки просто не было выбора. Какая девятнадцатилетняя девушка хотела бы по собственной воле выйти замуж за больного, толстого, постаревшего прежде срока мужчину без малого пятидесяти лет? Ведь король больше не был тем статным рыцарем, каким Джейн его помнила с юности, а превратился в расплывшуюся, едва державшуюся на больных ногах тушу с дряблыми мышцами. Нет, Джейн жалела Кэтрин и восхищалась ее стойкостью, а также тем, как очаровательно она вела себя с Генрихом. 1541 год – Король при смерти, – шепнул Калпепер Джейн, когда они столкнулись на лестнице холодным февральским днем. Они были теперь на короткой ноге, добрые друзья и наперсники. Джейн нервно огляделась, но рядом никого не было. – Он снова болен? – едва слышно произнесла она. Калпепер сделал ей знак следовать за ним на верхнюю площадку, а потом провел в кладовую и закрыл за ними дверь. – Да, и, по словам врачей, едва ли выживет. – Глаза его потемнели от тревожного предвкушения несбыточного. – Леди Рочфорд, вероятно, нас ожидает регентство. Принцу нет еще и четырех лет. Королева может стать весьма влиятельной персоной, и ее друзья выгадают от этого. Калпепер склонился к уху Джейн, и она подумала, что сейчас упадет в обморок от его близости и оттого, что он открывался ей. – Мы должны воспользоваться этой возможностью наилучшим образом. Нужно стать незаменимыми для ее милости. – Королева наш добрый друг, – сказала Джейн, распаленная его словами. – А должна стать куда большим! Вы знаете, как я ее люблю. Его милость ни о чем не догадывается! Он поручил мне составлять ей компанию и развлекать ее, когда он сам к этому не расположен. Она говорит, что любит его, но я думаю, это лукавство. Леди Рочфорд, если бы вы уговорили королеву позволить мне быть ее слугой, это пошло бы на пользу нам обоим. Джейн на мгновение дрогнула. – Вы намерены жениться на ней, когда она будет свободна? – Да. Я хочу стать ее супругом и главным советником. Через нее я смогу управлять королевством. А вы первая воспользуетесь нашими милостями. Молю вас, скажите ей, что я умираю от любви. Подумайте, что это может нам дать! Джейн не в силах была противиться. Она от всего сердца согласилась исполнить его желание. Славное будущее забрезжило впереди. Кэтрин не желала ничего слушать. Она не изменит королю – таков был ее ответ. Потребовалась не одна неделя мягких уговоров, прежде чем ее решимость начала давать слабину. К этому времени Генрих выздоровел, но Калпепер продолжал строить планы. «Это лишь дело времени», – говорил он. Наконец Кэтрин согласилась принять его, но лишь для того, чтобы положить конец его замыслам. Услышав это, Калпепер возликовал. – Дайте нам час наедине, и она будет моей! – заявил он. Именно Джейн организовала их встречу – спрятала Калпепера в своей спальне однажды в полночь, чтобы Кэтрин могла прийти к нему, а сама стояла на страже в галерее. И все напрасно! Глупая девчонка не хотела больше с ним знаться. Она даже отдалилась от Джейн. А потом у Кэтрин случился выкидыш, и страсть короля к ней поутихла. Она стала бояться, что он избавится от нее. Это привело ее в руки Тома. Теперь Джейн деятельно посредничала между ними: носила письма, изыскивала способы для тайных свиданий и всегда стояла на часах, потому что это была тайна, которая никогда не должна была выйти наружу. Романтические встречи продолжались все лето и во время большого тура на север страны, в который отправился король. В каждом доме, где останавливался двор, Джейн выискивала места для встреч любовников; иногда Кэтрин сама это делала, так жаждала она быть с Калпепером. Раз или два подходящего для свидания места не находилось, и тогда они встречались в уборной королевы. В то время мотивы Калпепера для возрождения их любовной связи выглядели корыстными, но Джейн никогда не винила его за это, так как имела и свой расчет; к тому же Кэтрин была счастлива. Джейн верила, что Калпепер искренне любит королеву, и не было никаких сомнений в том, что на его любовь отвечают взаимностью. Она не думала, что эти двое в самом деле стали любовниками; Кэтрин, может, и наивна, но не настолько глупа. Однако они наверняка предавались каким-то плотским утехам. Сердце Джейн учащенно билось, когда она представляла, чем они занимались. Она понимала, что другие придворные потихоньку замечают неладное. Невозможно было вести любовную интригу без посторонней помощи, но Джейн старалась делать так, чтобы горничные и камеристки Кэтрин не догадывались об истинном характере исполняемых поручений. Они просто приносили, передавали и следили. И горе им, если они задавали вопросы! Все это давалось нелегко, иногда вынужденно признавалась себе Джейн. Долгие ночи без сна; страх, что их раскроют; понимание, что король снова по уши влюблен и в любой момент может навестить супругу. Был один момент, от которого сердце у нее остановилось, но ей удалось вовремя спровадить Калпепера; и еще один, когда Кэтрин показалось, что король установил за ней слежку. И все равно Джейн не теряла уверенности, что ее старания со временем окупятся сполна. Когда они находились в Йоркшире, ко двору королевы явился несносный проходимец по имени Фрэнсис Дерем и начал нагло соваться во все дела. Прошло совсем немного времени, и он уже отпускал намеки, будто они с Кэтрин когда-то значили друг для друга больше, чем подобает, и это бесило Калпепера. Они вдруг оказались соперниками, Джейн пришла в смятение. Она опасалась, что Дерем все разрушит. Ко Дню Всех Святых они вернулись в Хэмптон-корт. На мессе король публично благодарил Господа за то, что тот дал ему такую добродетельную и любящую супругу – розу без шипов. Стоя в нефе, Джейн залилась краской и опустила голову; она не смела даже подумать, как удается сохранять лицо сидевшей на королевской скамье Кэтрин. Но та выглядела совершенно беспечной, при выходе из церкви она улыбалась. На следующий день Джейн находилась в покоях королевы – играла в карты с Кэтрин и еще несколькими дамами, – как вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошли лорд-канцлер с депутацией тайных советников в сопровождении четырех королевских стражников. – Кэтрин, королева Англии, вы арестованы! – провозгласил лорд-канцлер и показал ордер. Джейн задрожала. Их кто-то выдал? Или причина в другом? Ей хотелось бы в это верить. Кэтрин выглядела потрясенной. – Дамы, вы можете нас покинуть, – распорядился лорд-канцлер, и у Джейн не осталось выбора, кроме как вместе с другими женщинами выйти из покоев. У них за спиной стражники заняли посты по бокам от входа и скрестили перед дверями алебарды. У Джейн не осталось сомнений в том, что дело серьезное. Ей отчаянно хотелось знать, о чем говорят за дверями. А Калпепер? Его тоже арестовали? Если да, то у Кэтрин нет никакой надежды, как и у нее самой. Джейн не смела думать, что это может означать. Она заставляла себя не вспоминать об ужасных событиях 1536 года, когда была повергнута другая королева. На помощь ей пришел здравый смысл. Если бы они знали о Кэтрин и Калпепере, ее, Джейн, тоже взяли бы под стражу. И она не обманулась, потому что, когда дамам позволили вернуться к безутешной, застывшей от горя Кэтрин, та с трудом сумела объяснить, что ее обвиняют в дурном поведении до брака с королем. Джейн понимала: нужно непременно внушить госпоже, чтобы та молчала обо всем, что происходило после. Это уже было гораздо серьезнее. Лорд-канцлер предупредил дам, что они не должны обсуждать обвинения с королевой, но Джейн до этого дела не было. Она последовала за Кэтрин в уборную. – У вас есть новости от Тома? – спросила ее королева. Новостей не было, и Джейн не смела пойти отыскивать его сегодня, даже ради того, чтобы унять их общий ужас. Глаза Кэтрин потемнели от испуга. – Если наши дела не всплывут, нам нечего бояться, – сказала она. – Я никогда не сознаюсь, и вы, если любите меня, тоже все отрицайте. Джейн ощущала отчаяние Кэтрин даже в тот момент, когда та увещевала ее: «Помните, если вы сознаетесь, то погубите себя и других». – Я никогда не признаюсь, даже если меня разорвут надвое дикими конями, – пообещала Джейн, слыша в своем голосе визгливые нотки. – Неужели я подпишу себе смертный приговор? Ее снова затрясло, она болезненно сознавала, в какой опасности находится. Страх окатывал ее мощными волнами. К счастью, дамам разрешали выходить, если они сообщали стражникам, куда и зачем направляются. Джейн взяла себе за правило покидать покои королевы ежедневно под предлогом посещения раздаточной. На самом деле она искала Калпепера просто для того, чтобы успокоить себя и Кэтрин: он по-прежнему на свободе. Королева непрестанно просила ее сходить. Отсутствие сведений о нем было нестерпимо обеим. В самые худшие моменты Джейн пыталась представить, каково это, когда тебе отрубают голову. Она слышала, что во время казни Джорджу потребовалось нанести три удара топором, и сомневалась, что протянет долго под гнетом этого жуткого страха. Может, Господь так наказывает ее за свидетельство против мужа? Один раз Джейн потеряла контроль над собой на глазах у Кэтрин – царапала себе шею и издавала нечленораздельные крики. – Успокойтесь! – прошипела королева. – Не хватало еще, чтобы вас кто-нибудь услышал или увидел в таком состоянии. Сразу заподозрят неладное. Джейн тупо смотрела на нее. Еще немного, и она сойдет с ума. Она чувствовала, как распадается на части. Минуло четыре дня, прежде чем архиепископ Кранмер пришел допрашивать королеву. Они сидели, запершись в кабинете, несколько часов. Дамы в соседней комнате слышали жалобный плач Кэтрин. Джейн старалась дышать ровно. Страх твердым комом засел у нее в груди. Когда Кэтрин наконец, пошатываясь, вернулась в спальню, то выглядела измученной и больной, тем не менее она ничего не сказала дамам о том, что происходило между ней и архиепископом. Джейн могла только молиться, чтобы королева сдержала слово и не выдала Калпепера. О нем вообще упоминали? Не было никакой возможности узнать. Ужас тяжелым покровом окутал ее. Дни тянулись томительно долго. Ничего не происходило, и новостей не было. Это подвешенное состояние так расшатывало нервы, что Джейн думала: в конце концов она начнет лезть на стены. Но при этом Калпепер оставался на свободе. Она позволила себе тень надежды. Однажды Джейн не сумела его отыскать. И никто не мог сказать ей, где он. Кэтрин, в ужасе разинув рот, таращилась на нее. «Они знают». Непроизнесенные слова висели в воздухе между ними. – Ничего не говорите, помните! – молила Кэтрин. У Джейн голова шла кругом, она ни на чем не могла сосредоточиться. Если с Калпепером смучилось что-нибудь ужасное, ей несдобровать, потому что на нее ляжет вина не меньшая, чем на него. Каждый день Джейн искала его и не находила, а спрашивать дальше боялась, чтобы не возбудить подозрений. Она жила в аду, с ужасом сознавая, что рано или поздно за ней придут, это лишь дело времени. Король покинул Хэмптон-корт, бросив Кэтрин на произвол судьбы. Блуждая по опустевшему дворцу, Джейн понимала, что теперь у нее нет никакой надежды узнать, где находится Калпепер. Потом настал тот ужасный пятничный полдень. Прошло девять дней после ареста Кэтрин, в покои королевы прибыл сэр Томас Ризли, один из советников короля, и отрывисто сообщил, что желает поговорить с ней о Томасе Калпепере. Джейн отошла на почтительное расстояние вместе с другими дамами, но мигом навострила уши и, услышав знакомое имя, едва не закричала. Что Ризли говорил Кэтрин, было не разобрать, но беседовали они недолго. После его ухода королева быстро прошла в спальню, Джейн – следом. – Я все отрицала, – поделилась с ней Кэтрин. – Сказала, что не понимаю, о чем он говорит. Если вас спросят, вы должны сказать то же самое ради нас обеих. – Боже, они знают! – заплакала Джейн. – Теперь это лишь дело времени. Ее едва не охватила истерика. Позже тем же вечером архиепископ Кранмер сообщил Кэтрин, что ее перевезут в аббатство Сион с сильно урезанным двором. Она спросила, может ли Джейн поехать с ней, и разрешение дали, это позволило Джейн надеяться, что не все еще потеряно. Ехать они должны были в понедельник. Джейн обмякла от облегчения, однако длилось оно недолго, потому что на следующий день архиепископ вернулся с лорд-канцлером и другими советниками. – Мы пришли допросить вашу милость относительно Калпепера, – сказал Кранмер, и Джейн, сидевшая за вышиванием среди других дам, ощутила, как сердце ее сковал леденящий страх. С Кэтрин беседовали наедине. После этого она, не смея взглянуть в глаза Джейн, снова впала в истерику, и дамам пришлось ее успокаивать. Кэтрин металась на постели и грозила убить себя, чтобы избавить от забот палача. – Со мной все равно покончат, если измена будет доказана, так зачем доставлять им такое удовольствие? – выла она. Услышав это, Джейн обмерла. На следующий день сэр Томас Ризли вернулся и распустил двор королевы. Всех отправили по домам, за исключением нескольких дам и джентльменов, которые должны были ехать в Сион. Это не предвещало ничего хорошего для Кэтрин. В Сионе жизнь шла довольно скромно, все равно что в монастыре. Монахини, конечно, ушли, когда обитель была упразднена, но монастырская атмосфера сохранялась в этом месте, даже покинутом. Их поселили в нескольких кельях вокруг двора с крытой галереей. Кэтрин велели носить только простые платья и совсем немного украшений. Великолепные придворные наряды остались в прошлом. Джейн размышляла, есть ли у них хоть какая-то надежда. В конце концов, они же не в Тауэре. Ведь если бы Совет обнаружил свидетельства измены, их наверняка уже отправили бы туда. Она не могла поверить, что дошла до такого печального исхода, и плакала не переставая. Жизнь ее была ужасной, она познала совсем мало настоящего счастья. В какой-то момент напряжение стало непосильным. – Я ни в чем не виновата! – дико завопила Джейн. – Я из хорошей семьи, но меня взрастили при дворе необузданной и позволили наслаждаться грязными удовольствиями! – О чем вы? – Кэтрин обняла ее за плечи. Джейн больше не могла сдерживаться. – У меня было много любовников, к стыду моему. Я могла выбрать кого угодно, но мне пришлось выйти за Джорджа Болейна. Сказать, что мы были несчастливы, – значит ничего не сказать. Когда Джордж бесчестил меня, я искала утешения на стороне. Я не чтила добродетель; я не боялась Бога. А когда моя красота начала меркнуть, я озлобилась. Это я, я обвинила Джорджа и Анну в инцесте! Я отправила его на плаху! – Она понимала, что впадает в истерику, но не могла справиться с собой, не могла удержаться от смеха. – И я сделала так, чтобы от него избавиться! У меня не было оснований для таких обвинений. Кэтрин в ужасе глядела на нее. – Думаю, мы все немного перенервничали, – отрывисто проговорила леди Бейнтон, и Джейн ощутила ее руку у себя на плече. – А теперь давайте-ка оставим эти жуткие разговоры. Несколько благословенных часов Джейн спала. Она была слишком измучена и ничего другого просто не могла делать. Но когда проснулась, отчаяние навалилось на нее вновь. И выхода из него не было. Два дня спустя в спальню королевы, где сидели за шитьем ее дамы, вошел сэр Эдвард Бейнтон. – Миледи Рочфорд, – сказал он, – вас вызывают в Уайтхолл. Совет желает допросить вас. Джейн онемела. То, чего она боялась, происходило. Тут что-то в ней надломилось, и она начала безудержно хохотать, по щекам ее лились слезы. Смех обратился в крик. Если она будет кричать достаточно громко, кто-нибудь ей поможет. Сэр Эдвард пытался ее урезонить, но она не могла понять, что он говорит. В конце концов он оставил свои попытки, и вооруженные стражники, взяв Джейн под руки, поволокли ее, кричащую и хохочущую, по дорожке к реке, где затолкали на барку и грубо велели заткнуться. К тому моменту, как ее поставили перед мрачными членами Совета, Джейн немного успокоилась, но все равно была сильно взволнована. Она в достаточной мере овладела собой, чтобы понимать, что теперь должна бороться за свою жизнь. – Королева показала, что вы поощряли и подстрекали ее к запретным разговорам с господином Томасом Калпепером, – сообщили Джейн. – Другие считают, что вы были главной причиной ее безрассудных поступков. Значит, Кэтрин не сдержала слова и бросила ее на растерзание волкам. На миг Джейн ощутила отвращение, но потом собралась. Что ж, в эту игру можно сыграть вдвоем. – Это неправда, – затаив дыхание, молвила она. – Я была лишь посредницей, исполняя поручения королевы. Я не смела ей отказать. – Вы знали о том, что происходило? – У меня были подозрения. Я никогда сама не видела, что ее милость и Калпепер делали, когда оставались наедине, кроме того, что, как мне известно, они много разговаривали, но… – Она намеренно замолчала. – Но что? – рявкнул Ризли. – Я думала, они обсуждают политику; они очень долго беседовали, но теперь я думаю, что Калпепер познал королеву плотски, если принять во внимание все то, что я слышала и видела между ними. – Вы готовы дать показания? Джейн замялась. – Да, – ответила она, понимая, что, вероятно, подписывает Кэтрин смертный приговор. – Когда началась эта позорная измена? – Весной, – сказала Джейн. – Господин Калпепер сделал первые авансы. Сначала их отвергли. Но он упорствовал, и наконец королева приняла его наедине в своих покоях. – Они когда-нибудь встречались в вашей комнате? Какой смысл лгать? Вероятно, ответ им и без того известен. – Да. Я стерегла их на случай, если придет король. Допрос продолжался и продолжался, пока Джейн не стало казаться, что она сейчас снова начнет кричать. Ей потребовалось собрать всю свою решимость, чтобы представить дело так, будто ее роль в этой любовной истории была пассивной; сама она, мол, только слушалась приказаний. – И вы не посчитали своим долгом донести об измене? – Я не знала в точности, что происходит! – воскликнула Джейн. – Как я могла в такой ситуации обвинять ее милость? Она – королева. А если мои обвинения оказались бы напрасными? – Вы считаете, королева понимала, на какой риск идет? – Да. – И вы сознаете, что вас могут обвинить в недонесении об измене, а наказание за это – заключение в тюрьму? Джейн упала на колени: – Я не желала причинить вреда его величеству! Советники смотрели на нее с презрением. Когда они вызвали стражу, Джейн заплакала. – Отвезите ее в Тауэр! – приказал лорд-канцлер. Впереди показался Лондонский Тауэр, барка повернула к водным воротам, и тут Джейн снова принялась кричать. – Тихо! – приказал Ризли. Но она не могла остановиться. В конце концов ему пришлось хорошенько встряхнуть ее, чтобы привести в чувство, и только тогда Джейн умолкла. А когда поднялась по лестнице и была передана констеблю Тауэра, ощущала такую слабость в коленях, что едва держалась на ногах. Он отвел ее в комнату в королевском дворце, хорошо обставленную и уютную, но все равно это была тюрьма. Когда дверь затворилась, Джейн свернулась в клубок на полу и лежала там, тихо хныча. На три дня она ушла в себя – туда, где ее никто не достанет. Констебль не сердился на свою странную узницу, но совсем не понимал, что с ней делать. Наконец он вызвал врача. Тревога, написанная на лице эскулапа, пробилась сквозь охвативший Джейн ступор и сломила ее. Осев на пол, она била себя в грудь и кричала, кричала. Ей дали макового сиропу, отчего она заснула и, находясь в забытьи, едва сознавала, что ее перенесли на барку и отвезли в красивый дом на Стрэнде. Очнувшись, Джейн обнаружила, что находится в прелестной спальне и лежит на мягкой пуховой перине. Мгновение ей казалось, что она умерла и отправилась на небеса. Потом сидевшая рядом с постелью пожилая дама коротко сообщила, что ее передали на попечение леди Расселл, жены лорд-адмирала, потому что она помешалась; король присылал к ней своего личного врача. Этого Джейн постичь не могла. Зачем королю проявлять такую заботу о той, кого у него есть все основания уничтожить? Она ломала голову над этой загадкой, лежа там и дивясь тому, что вновь чувствует себя собой, пусть даже слабой и нервной. А потом услышала голоса за дверью. – Врач короля приедет сегодня после полудня, – говорил какой-то мужчина. – Король желает, чтобы она поправилась, тогда он казнит ее в назидание другим. Джейн затрясло, истерика вновь всколыхнулась внутри. Казнит. Святая Матерь Божья, этого не может быть! Ее еще даже не судили! – Зачем возиться с ней, если он все равно хочет предать ее смерти? – спросила некая женщина. – Потому что сумасшествие дает защиту по закону. Если она и правда безумна, ее нельзя казнить. Она будет сидеть в тюрьме, пока не получить прощение от короля, или вообще избегнет правосудия. Голоса зазвучали неразборчиво, но Джейн услышала достаточно. Она поняла, что нужно делать – открыла рот и завопила. Это было не совсем притворство. Леди Расселл заботилась о Джейн, хотя поначалу держалась отстраненно. Раздражалась она, только когда все ее попытки унять вой и визг подопечной не приносили успеха. – Прекратите это сейчас же! – приказывала она. Но Джейн не внимала, несчастной владел ужас. Ее светлость стояла рядом, пока врачи проводили обследование, пытаясь урезонить больную. Но и они тоже бросили это дело со словами: – Тут нет никакой надежды. Она потеряла рассудок. В том темном месте, куда Джейн скрылась, она слышала их, словно издалека. «Спасена, – думала она. – Спасена». В той прелестной спальне Джейн пролежала много недель, делая вид, что не осознает происходящего вокруг. Истерика всегда пузырилась где-то у самой поверхности, особенно когда Джейн думала о том, что с ней могут сделать, если посчитают здравомыслящей. Леди Расселл и Бриджит, пожилая женщина, которая ухаживала за ней, казалось, постоянно присматриваются к своей подопечной. Джейн решила не отвечать им; она понимала, что от этого зависит ее жизнь. Рождество наступило и минуло. Джейн слышала звуки пира, устроенного в доме, и готова была заплакать. Будет ли она когда-нибудь еще отмечать Рождество? В январе к ней пришла леди Расселл. – Леди Рочфорд, парламент решает вопрос о подстрекательстве королевы к изменническим проступкам. Вы понимаете меня? Джейн лежала, одеревенев от страха, не смея шелохнуться, и смотрела прямо перед собой, как будто не слышала ее. – Леди Рочфорд? О, Бриджит, это бесполезно! Она или в трансе, или обезумела. Боюсь, ее постигло сумасшествие, и она никогда не оправится. Джейн услышала, как за ее светлостью закрылась дверь. – Ты меня не одурачишь! – пробормотала Бриджит. Джейн не отреагировала. Недели шли. Новостей не было. Джейн постоянно размышляла, что случилось с Кэтрин и Калпепером. Разумеется, никаких вопросов она не задавала. Наступил февраль. Джейн услышала, как леди Расселл приказала Бриджит купить еще свечей на Сретенье. Через несколько дней внизу поднялась какая-то суматоха, на лестнице раздался стук тяжелых сапог. Дверь в спальню Джейн открылась – на пороге стояли сэр Томас Ризли и еще один джентльмен. – Леди Рочфорд, решением парламента вы признаны виновной в государственной измене и приговорены к смертной казни, а также лишению прав и состояния с конфискацией всего вашего имущества в пользу короны. Вы должны встать и пойти с нами. Джейн стала бить безудержная дрожь. – Господа, она безумна и не понимает вас, – возразила леди Расселл. – Она сумасшедшая! – Мадам, парламент, кроме того, принял акт, согласно которому, если человек, будучи compos mentis [22] , совершит государственную измену, а после этого впадет в безумие, то суд над ним произведут в его отсутствие, – объяснил лорд-канцлер. – Если его признают виновным, то он понесет наказание смертью, как если бы был в здравом рассудке. В этот момент на Джейн снизошел великий покой. Худшее, чего она боялась, свершилось, и она обнаружила, к своему величайшему изумлению, что у нее откуда-то взялись силы это пережить. – Я понимаю вас, господа, – сказала она, с трудом усевшись (леди Расселл глядела на нее в недоумении). – Если мне помогут одеться, я пойду с вами. Она очень ослабла за месяцы, проведенные в постели, а потому ее поддерживали на лестнице и при посадке в закрытую барку. Лодка доставила ее по Темзе в Тауэр. Джейн удивлялась собственному спокойствию. Казалось, встав лицом к лицу с худшими своими страхами, она обрела силу, чтобы справиться с ними. Ее разместили вполне прилично, хотя и не во дворце, который был полон, как сказал ей констебль, – полон теми, кто совершил преступления вместе с королевой, тоже осужденной на смерть. Услышав это, Джейн ахнула, но вообще не особенно удивилась. Однако при мысли, что эта глупая девчонка умрет такой молодой и от сознания того, что сама она, Джейн, поспособствовала этому, у нее едва не подогнулись колени. Но она собралась и нашла в себе силы проследовать за констеблем в его дом, недавно перестроенный. Отведенная ей комната была хорошо обставлена, там имелась молитвенная скамья. Джейн опустилась на колени и молилась о том, чтобы ей хватило стойкости выдержать испытание и достойно принять смерть. Это хорошо скажется на ней. Больше она не могла молиться ни о чем и все время размышляла, здесь ли Кэтрин и как она справляется. Думать о своих родных Джейн было тяжело, особенно об отце, которого она любила и уважала. Что они подумали о ней? Только самое худшее. Она совершила ужасные вещи и заслужила смерть; страшило лишь то, что эти ее преступления плохо отразятся на родственниках. Она хотела написать письмо, объяснить все, но не знала, с чего начать. В конце концов ей удалось трясущейся рукой нацарапать короткую записку с мольбой о прощении. Джейн провела в Лейтенантском доме четыре дня. Холодным воскресным вечером к ней явился констебль и велел готовиться к смерти: ее и королеву обезглавят утром. Казнь пройдет не прилюдно, внутри стен Тауэра. Тут решимость Джейн пошатнулась, она ощутила новый прилив истерии, но ей удалось подавить его. Ей бы только сохранить самообладание еще на несколько часов… Она попросила, чтобы к ней пришел священник, и исповедалась в своих грехах. На это глубокое исследование собственной души ушло много времени. После исповеди ей стало легче. Она выдержит. Она будет храброй. Окно комнаты Джейн выходило не на луг Тауэр-грин, поэтому она была не готова увидеть толпу, собравшуюся там ранним утром в понедельник. Джейн поискала глазами Кэтрин, но не увидела ее. По обледенелой дорожке она пошла вместе с констеблем и стражниками к эшафоту, стоявшему напротив Белой башни, и поднялась на него по ступенькам, понимая, что все глаза прикованы к ней. Тут она остановилась и замерла в неподвижности. Черная ткань, которой накрыли эшафот, была влажной; плаха и насыпанная вокруг солома вымокли. Собравшаяся в лужу вода окрасилась в розовый цвет. Джейн не сомневалась, что от крови. И чьей же, если не Кэтрин? Тут ей с острейшей ясностью представилось, какое варварство сейчас сотворят с ней. Сжавшись от ужаса, Джейн заставила себя стоять ровно. Ей говорили, что она может обратиться к тем, кто пришел посмотреть, как она умрет, но совладать с языком было очень трудно. – Я признаюсь в своих преступлениях, – запинаясь, проговорила она. – Я умру в раскаянии. Учитесь на моем примере, исправьтесь, если живете дурно, и с радостью слушайтесь во всем короля, о долгой жизни которого я от всего сердца молюсь. А теперь я предаю свою душу Богу и взываю к Его милости. Вот и все. Осталось только встать на колени и встретить свой конец. Боже правый, этого не может быть! Джейн дико огляделась вокруг. Палач кивнул в сторону плахи, но она не могла шевельнуться. Зубы ее стучали. Констебль тронул ее за руку, но она отмахнулась от него, жалобно лепеча: – Помогите мне, помогите! Нет, нет, нет, не делайте этого! – Мадам, вы должны встать на колени и подчиниться закону, – пробормотал ей в ухо констебль. Джейн уставилась на него, будто он говорил на непонятном языке. Он твердо положил руку ей на плечо и заставил опуститься на колени. Она бормотала что-то бессвязное, скованная ужасом. Потом кто-то подтолкнул ее вперед, к влажной колоде. – Нет, нет! – взвизгнула Джейн, пытаясь подняться, но те же руки удержали ее. Охваченная безумием, она не имела сил бороться. – Стойте спокойно! – резко сказал палач. – Вам же хуже, если будете дергаться. Отрывисто дыша, Джейн застыла, готовясь принять удар. Последней ее мыслью, прежде чем топор опустился, была: она заслужила смерть. Это ее кара. ---------- Екатерина Парр Екатерина Парр Хронология событий 1512 год – Рождение Екатерины Парр (август). 1513 год – Рождение Уильяма Парра, брата Екатерины. 1515 год – Рождение Анны Парр, сестры Екатерины. 1517 год – Смерть сэра Томаса Парра, отца Екатерины. 1527 год – Свадьба Уильяма Парра и Анны Буршье. 1529 год – Свадьба Екатерины Парр и Эдварда Бурга. 1531 год – Смерть Мод Грин, леди Парр, матери Екатерины. 1533 год – Смерть Эдварда Бурга. 1534 год – Свадьба Екатерины Парр и Джона Невилла, лорда Латимера. 1536–1537 годы Благодатное паломничество. 1538 год – Свадьба Анны Парр и сэра Уильяма Герберта. 1543 год – Смерть Джона Невилла, лорда Латимера (февраль). Аннулирование брака Уильяма Парра и Анны Буршье. Свадьба Генриха VIII и Екатерины Парр (июль). Уильям Парр становится графом Эссексом. 1547 год – Смерть Генриха VIII (28 января) и восшествие на престол Эдуарда VI. Уильям Парр становится маркизом Нортгемптоном. Брак Екатерины Парр и Томаса, лорда Сеймура. Смерть Уильяма Парра, лорда Хортона, дяди Екатерины. 1548 год – Свадьба Уильяма Парра и Элизабет Брук. Рождение Мэри Сеймур, дочери Екатерины Парр и лорда Томаса Сеймура (август). Смерть Екатерины Парр (сентябрь). Дитя королевы Сентябрь 1548 года Я сморю на нее, милую малышку, безмятежно спящую в своей огромной золоченой колыбели, уютно спеленутую, сытую молоком кормилицы, и в глазах у меня стоят слезы. Она не знает, что ее мать только что забрал к себе Господь, а отец стал совсем потерян. Хорошо, конечно, лежать в этой роскошной детской с дорогими шпалерами и золотой посудой, но это ничто в сравнении с материнской любовью, а королева Екатерина любила свое дитя. Она обожала дочурку и доверила ее мне, зная, что я поставлю ее нужды превыше всего остального. Теперь у Мэри нет другой матери, кроме меня. В замке стоит мертвая тишина; так всегда бывает, когда кто-нибудь умирает. Повсюду, даже в детской, все завешено черным, что усиливает общее ощущение мрака. Подумать только, чуть больше недели назад мы все радовались появлению на свет малышки Мэри, поднимали тосты за ее здоровье и благополучие королевы. Роды у ее милости прошли без осложнений, только после них началась родильная горячка. Как она металась в бреду, бедняжка. Миледи Тируитт сказала, что королева говорила милорду такие вещи, в которые невозможно поверить. Я попыталась выспросить подробности, но она отказалась их раскрыть, и меня обидел отказ поделиться со мной, ведь я служила ее милости пять лет и была так же близка с ней, как и все остальные. Этот дом с самого начала был полон тайн. Когда ее милость вскоре после того, как покойный король Генрих оставил ее вдовой, вышла замуж за лорд-адмирала, они некоторое время держали свой брак в секрете. Король умер в январе прошлого года, и предполагалось, что они поженятся в мае, но, по слухам, свадьба состоялась намного раньше – неприлично быстро, как говорили некоторые. Но я сама видела, как тяжело дались моей госпоже те годы, когда она была королевой, и знаю, как она хотела ребенка. Но вот он, ребенок, а ее милости нет. Простите меня, я снова плачу. – Бесс, – сказала мне королева, – я хочу, чтобы вы стали главной воспитательницей моего ребенка. Я не могу назвать никого другого, кому доверила бы мою малышку. Я так тоскую по ней. Она была сильной, решительной дамой, хорошо образованной и глубоко преданной протестантской вере. Я прослежу, чтобы мистрис Мэри была воспитана в уважении к Евангелию и учению, как желала бы ее мать. Милорд хотел бы того же. Он время от времени заглядывает в детскую, а однажды вышел посмотреть на дочь, когда мы с ней гуляли в саду, но он занят своими делами, и неудивительно. Хорошим мужем он не был, и тут кроется еще один секрет. Мы все вздохнули с облегчением, когда в июне дочь покойного короля, леди Елизавета, покинула дом. Сперва мы думали, что она поедет с нами в замок Садели, но в последний момент планы переменились. По-моему, ситуация дошла до критической точки. Эти утренние шалости – весь дом судачил о них. А королева, благослови ее Бог, жила в блаженном неведении. Эта девушка не принесла в дом счастья. Миссис Эшли, ее воспитательница, говорила, что адмирал сватался к ней, прежде чем женился на королеве, но Совет отказал ему. Елизавета, я в этом не сомневаюсь, ответила бы согласием, она хотела его, это все видели. О, все это представлялось веселой шуткой и делалось совершенно открыто, не таясь, так что королева, бедная обманутая душа, заметила. Я уверена, что-то случилось, раз она переменила решение, потому миледи Елизавета и уехала, а милорд после этого все время вился вокруг своей доброй супруги, не зная, чем еще ее ублажить. Теперь ему придется жить с этим камнем на совести. Не уверена, женится ли он на леди Елизавете. Когда пройдет положенный срок, само собой. Но все мы знаем, что он не любит соблюдать положенные сроки. Сентябрь 1548 года Я села за стол, чтобы написать своему брату Хью в Камберленд, но не могла сосредоточиться. Лучше бы он был здесь. Когда мы жили при дворе и он служил секретарем Совета королевы, я всегда могла обратиться к нему за помощью. Знаю, он сильно опечалится, получив известие о кончине нашей госпожи. На прошедшей неделе мне иногда хотелось вернуться в Ньюбиггин-холл, или Иерусалим, как мы, Аглионби, издавна называли это место. Такое имя было дано одной из башен дома Крекенторпами, владевшими Ньюбиггином до нас. Как хорошо было бы оказаться дома, жить тихо и спокойно, иметь единственным развлечением поездки в Пенрит, но я не могу покинуть мою маленькую леди, когда она так во мне нуждается. Завтра ее милость похоронят в замковой церкви. Она все еще лежит в гробу в своих личных покоях. Погода стоит теплая, поэтому ее сразу набальзамировали и обрядили. Милорд проводил у тела много времени, и бедная юная леди Джейн Грей, которая так любила королеву, без конца льет слезы. Она под опекой адмирала и, вероятно, скоро поедет домой, потому что здесь не осталось дамы высокого ранга, которая могла бы о ней заботиться. Сентябрь 1548 года Сегодня утром королеву похоронили с большой пышностью. Церковь завесили черными полотнищами, даже алтарную преграду; гроб с процессией принесли к алтарю – перед ним шествовали джентльмены, рыцари, служители двора с должностными белыми жезлами и герольд Сомерсета в плаще. Шестеро джентльменов в черных накидках с капюшонами несли тело, по бокам от них шли факельщики. Следом за ними – леди Джейн Грей, она выглядела совсем маленькой и невзрачной в своем черном платье со шлейфом, который несла молоденькая девушка. За ней шагали леди, джентльмены и народ попроще. Адмирал, естественно, не присутствовал. Он уединился в замке, тяжело переживая утрату. По желанию моей покойной госпожи службу проводили на английском, по протестантскому обряду. Когда гроб опускали в крипту под плитами пола перед алтарем, хор, весь в белом, пропел «Te Deum». Я не могла сдержать слез, и мне пришлось поглубже надвинуть на лицо траурный капор; другие дамы, как я заметила, делали то же. После отпевания я не присоединилась к гостям на похоронном пиру, потому что мне надо было возвращаться к своей воспитаннице. Я недостаточно хорошо знаю нянек и качальщиц, чтобы оставлять малютку в их руках слишком надолго, хотя уверена, что они достаточно опытны и благонадежны. Интересно, горюет ли леди Елизавета по своей приемной матери или понимает теперь, что путь к исполнению желаний ее сердца расчищен? Это мы увидим. Вот леди Мария, старшая дочь покойного короля, будет скорбеть о королеве, как и его величество. Королева для всех них была любящей мачехой и старалась держать их близко к себе, чтобы они были семьей, – это немалый подвиг, если учесть, что все они были рождены матерями, которые смертельно враждовали одна с другой. Молюсь о том, чтобы возникшая между ними близость сохранилась. Давно уже тянется жестокое соперничество между адмиралом и его братом, лорд-протектором; во многом вина за это лежит на жене последнего, герцогине Сомерсет. Она ненавидела королеву, завидовала ей и не делала из этого тайны. Теперь, когда смерть унесла ее милость, мы, вероятно, увидим, как этот разлад утихнет, но я могу поспорить, что милорд не перестанет завидовать протектору. Еще одна хранимая этим домом тайна, которую я знаю со слов королевы: адмирал ничем другим не занимался, как только строил козни против своего брата. Он хочет прибрать к рукам юного короля и власть в королевстве. Сомневаюсь, что мы надолго останемся в Садели. Милорд пожелает вернуться в мир мужчин и событий, а значит, мы отправимся в Челси, или Ханворт, или даже в лондонский Сеймур-плейс. У милорда много домов, ведь королева оставила ему все, включая недвижимую собственность. Я присутствовала, когда она диктовала свою последнюю волю. Так что теперь он – богач. Но некоторые никогда не бывают удовлетворены тем, что благой Господь дает им, и, по-моему, милорд не уймется. Лучше бы мы остались здесь. Я люблю Садели, такой прекрасный дом. Сад тут великолепный, ее милость им очень гордилась, и сельские пейзажи окрест восхитительные. Это замечательное место, чтобы растить ребенка. Может быть, нам позволят остаться здесь, а сам милорд отправится ко двору? Он не распустил дам королевы, и, вероятно, это хороший знак. Но, возможно, это сигнал, что милорд подумывает о новой женитьбе, и мы знаем, кто станет его супругой. Сентябрь 1548 года Еще один добрый знак. Сегодня милорд сообщил мне, что его мать, старая леди Сеймур, приедет из Вулфхолла, чтобы заняться домом и воспитанием леди Джейн Грей. Значит, мы остаемся здесь, по крайней мере, на какое-то время. Моя маленькая леди, хвала Господу, ест хорошо. Она редко капризничает и доставляет нам мало хлопот, хотя новый мир ей странен. Октябрь 1548 года Адмирал уехал в Лондон с леди Джейн. Он решил, что леди Сеймур лучше заботиться о ней в Сеймур-плейс. Мы остаемся в Садели. Милорд согласился со мной в том, что сельский воздух полезнее для ребенка. Здесь стало очень спокойно без его громкого голоса, эхом разносящегося по всему замку, и суеты большого дома, хотя печаль осеняет нас всех. Дамы по-прежнему с нами и как могут стараются составлять нам веселое общество. Я приучаю свою маленькую леди к правильному режиму. Кормилица дает ей грудь, когда нужно. Утром и днем я выношу ее в сад, гуляю с ней или кладу в колыбель и сижу рядом, читаю ей или пою. Малышке нравится смотреть на цветы или птиц, снующих в небе над нами. Хорошо бы тепло продержалось подольше, но вечерами уже быстро темнеет. Уложив свою маленькую леди в постель, я часто снова ненадолго выхожу на улицу, иногда ко мне присоединяются дамы выпить по стаканчику кордиала [23] или чего-нибудь еще из погреба милорда. Он не стал бы возражать. Ему всегда была свойственна щедрость. Ноябрь 1548 года Даже сюда, в отдаленный Садели, дошли слухи о том, что адмирал женится на леди Елизавете. Путешественники болтали об этом в тавернах Винчкомба, и весть мигом разнеслась по всему замку. Я поверю в это, когда сама увижу молодоженов. Но они ведут себя так, словно их свадьба – дело решенное. – Как она может ему отказать? Он такой красавец, – сказала одна из дам как-то вечером, когда мы сидели у камина. – К тому же самый высокородный из всех неженатых мужчин в этой стране. – Я бы сама прибрала его к рукам, – засмеялась Мэри Оделл. – Он снова метит высоко, – заметила я. – Если он был достаточно хорош для королевы, то и для леди Елизаветы сойдет! Помяните мое слово, скоро здесь все переменится. И ничто не могло унять их восторгов. Но я удивлюсь, если лорд-протектор (или его жена) согласится на такой брак! Ноябрь 1548 года Осталось совсем недолго до Рождества. Мы точно проведем его здесь, в Садели. Моей маленькой леди к тому времени будет почти четыре месяца. Она уже улыбается и задерживает взгляд на разных предметах. Я думаю, малышка впитает в себя что-то от чуда Рождества. Хотелось бы только, чтобы ее мать тоже была здесь и могла это увидеть. Адмирал по-прежнему в Лондоне, слухи о нем и леди Елизавете не утихают. Мы тут получаем очень мало новостей – только из писем родных, разговоров в тавернах да от путников, которые иногда просят пристанища в замке. Однако в точности никто не знает, что творится при дворе, за закрытыми дверями. Декабрь 1548 года Рождество прошло прекрасно, хоть и было омрачено печалью. Моя маленькая леди с удовольствием рассматривала зеленые ветви, которыми украсили замок, ей понравились рождественские гимны, которые мы пели, и присланная милордом серебряная погремушка. Я подарила ей собственноручно вышитый чепчик и тряпичную собаку ко времени, когда крошка подрастет. Кудряшки у нее отросли и приобрели тот же розовато-золотистый оттенок, как волосы ее матери. Из Лондона пришла добрая весть; ее получила в письме Мэри Оделл. Католическую мессу запретили, и вскоре мы получим новую Книгу общих молитв. Вот бы обрадовалась моя покойная госпожа! Ее малютка-дочь вырастет в королевстве, которое вернулось к Господу, и сама она приложила к этому немало усилий, я так считаю. Январь 1549 года Я все еще пребываю в состоянии шока. Лорд-адмирала арестовали за измену, и теперь он в Тауэре. Мы узнали об этом сегодня, когда отряд всадников в ливреях лорд-протектора прибыл в Садели с приказом препроводить леди Мэри в Сион, где мы должны присоединиться ко двору протектора, – будучи ее дядей, он, очевидно, чувствует ответственность за племянницу. Скорее всего, он в ответе и за арест брата, так что на нем еще и моральный долг перед ней. Однако мне ничего не известно о том, в каких проступках подозревают адмирала, так что я не стану спешить с выводами. Мы спросили начальника отряда, знает ли он, в чем состоят преступления милорда, но он не мог или не хотел нам отвечать. Я поспешила наверх готовиться к отъезду. Когда я взглянула на свою маленькую леди, лежавшую в колыбели, сердце у меня сильно сжалось. Я взяла девочку на руки и покачала ее; при мысли о том, что скоро она может остаться сиротой, по щекам у меня текли слезы. Как ужасно лишиться и матери, и отца, не достигнув еще и пяти месяцев от роду. Но плакать было некогда. Много чего предстояло сделать: собрать все необходимое для переезда и погрузить на повозки и вьючных мулов. Слуги лорд-протектора хотели, чтобы мы тронулись в путь сегодня же после полудня и к вечеру добрались до Стоу-на-Уолде. По приказу командира эскорта нам отвели комнаты в местной гостинице. Нас было двенадцать человек: моя маленькая леди, я сама, кормилица, две горничные, две качальщицы, две камеристки, два грума, прачка и три мальчика-конюха. Все придворные дамы очень расстроились. Они ожидали, что будут служить своей госпоже королевских кровей, а их распустили по домам. Хотелось бы мне знать, что происходит и насколько в действительности плоха ситуация. Январь 1549 года Мы уже удобно разместились в Сионе. Тут было аббатство, пока король Генрих не закрыл его, и в доме все помещения расположены, как в монастыре. Теперь он больше напоминает дворец и весьма впечатляет, так как милорд протектор перестроил его в итальянском стиле, с просторными покоями и прекрасным садом, хотя сейчас он выглядит голым. Меня заверили, что это сад ботанический, новая фантазия герцога. Самого милорда здесь, разумеется, нет, он занят государственными делами в Лондоне, в двенадцати милях отсюда, а вот герцогиня на месте. Мы пока ее не видели, но по отзывам я знаю, какова она. Покойная королева терпеть ее не могла, и между ними шла вражда из-за каких-то драгоценностей, которые моей госпоже так и не вернули. Но я буду осторожна. Мне еще жить под кровом этой женщины, вероятно согласившейся терпеть нас, и определенно, пользоваться ее щедротами. Спросить о лорд-адмирале мне решительно не у кого. Управляющий проводил нас в детские комнаты, где мы обнаружили детей герцогини, очень шумных. Возможности переговорить с ним не представилось, даже если бы я осмелилась задать свои вопросы такому неприступному на вид господину. Моя маленькая леди сегодня капризна из-за долгой поездки, а также перемены привычного распорядка и вообще всего окружения; она не в настроении участвовать в детской возне. Даже не думала, что у герцога с герцогиней так много детей – я насчитала семерых, и мне сказали, что еще один на подходе, – и не ожидала, что моей воспитаннице придется делить с ними жилище. За детьми присматривает одна наставница. Есть еще учитель для старших мальчиков, помимо обычных слуг, так что тут довольно людно. Я уже приметила, что, когда строгий учитель уходит, наставница позволяет детям носиться с криками. Однако при необходимости заставляет их соблюдать правила. Слава богу, что Мэри будет жить в одной спальне с младенцем Эдвардом и годовалой Кэтрин. Мне выделили соседнюю комнату, которая соединяется с детской, очень уютную и с удобной кроватью. Едим мы в детской гостиной со старшими детьми, кормят нас очень хорошо. Повсюду чистота, и детям положено мыться перед сном. Смею заметить, они все боятся своей матери. Январь 1549 года Мы провели здесь два дня, и я понятия не имела, что ждет милорда адмирала или что он натворил. Однако после обеда приехал лорд-протектор с двумя своими товарищами из Тайного совета и вызвал меня к себе. Прежде я уже видела милорда, когда он посещал Челси, где раньше жили королева и лорд-адмирал. Тогда он показался мне гордым, но дружелюбным, хотя и несколько отстраненным, но сегодня был деловито холоден. У него густая рыжая борода, как у брата, но этим сходство исчерпывается. Один педант, другой бахвал. – Прошу вас, садитесь, мистрис Аглионби, – предложил лорд-протектор, и я села на стул лицом к столу, из-за которого на меня строго глядели сам милорд и другие советники. Чем я провинилась? Меня слегка затрясло. – Мы проверяем всех, кто, как известно, был связан с милордом адмиралом, – заговорил протектор. – Имя Шарингтон что-нибудь для вас значит? Задышав немного свободнее, я ответила ему, что сэр Уильям Шарингтон иногда гостил у королевы и лорд-адмирала. Нет, я не присутствовала при их беседах. – Вы не знали, что они замешаны в фальшивомонетничестве? – Нет, милорд! Можно подумать, он посвятил бы меня в свои темные дела. – Вы знали, что милорд регулярно получал вещи, похищенные пиратами, которые орудовали под его защитой в Английском канале, и некоторые из этих вещей награблены на английских судах? – Мне ничего об этом не известно, милорд, – ответила я, раздумывая, стоит ли сообщить им о многочисленных сокровищах, которые милорд накапливал и хранил во всех своих домах. – Очень хорошо, мистрис Аглионби. Вы знали о том, что адмирал изо всех сил старался настроить его величество против меня, лорд-протектора, и замышлял похитить короля? Тут я невольно ахнула. Мое изумление было настолько неподдельным, что словесного ответа не потребовалось. Я молча покачала головой. – Значит, вам ничего не известно о дубликатах ключей от ворот личного сада короля и его апартаментов, а также поддельном штампе с подписью короля, которые изготовил адмирал? – Простите, но нет. – Вы знали о намерении адмирала женить короля на леди Джейн Грей? – Нет, милорд. Протектор огладил бороду. – Вы когда-нибудь видели запасы оружия в замке Садели? – Нет, милорд. Я слышала, как на протяжении нескольких недель перед Рождеством в замок среди ночи приезжали какие-то телеги, но решила не говорить ничего обличительного. На мне лежат заботы о моей маленькой леди, а ей нужен отец. Протектор пристально смотрел на меня. Думаю, он понимал, что я не выкладываю ему всего, что знаю. – У нас есть основания полагать, что милорд адмирал разжигал мятеж, помимо прочих своих проступков, – открыл мне часть правды протектор. – Если это так, лучше бы ему не родиться на белый свет. От его ледяного тона у меня внутри все похолодело. Он ведь говорит о своем родном брате! – Вы считаете, я преувеличиваю, мистрис Аглионби? – допрашивал герцог. – Мы полагаем, что лорд-адмирал совершил государственную измену, поступал вероломно, отвратительно лгал, готовил злостные преступления против его величества короля и короны. Вам следует знать, что не далее как неделю назад он воспользовался поддельным ключом, чтобы попасть в покои короля в Хэмптон-корте и похитить его. Но стоило ему отпереть дверь в спальню короля, как собака его милости кинулась на него с громким лаем, и он, достав свой пистолет, застрелил ее. Прибежали стражники, опасавшиеся, и вполне оправданно, что король находится в смертельной опасности. «Дурак, вот же дурак! – думала я. – Но, вероятно, он действовал импульсивно». Милорд протектор смотрел на меня так строго, будто это я застрелила того несчастного пса. – Когда его попросили объяснить, почему он при оружии оказался в спальне его величества, адмирал сказал, что пришел проверить, хорошо ли охраняют короля, а собаку убил, защищаясь. Его величество был очень расстроен и даже потрясен, ведь убитым мог оказаться он. Из-за сложившейся опасной ситуации мы, тайные советники, решили заточить адмирала в Лондонском Тауэре. Вот так. Вы не желаете добавить что-нибудь к вашим показаниям? Я обмерла. Дело и правда нешуточное, и все же я была озадачена. Очевидно, милорд адмирал был замешан в каких-то сомнительных операциях, но чего он добился бы убийством короля? – Вы в раздумьях, мистрис, – заметил один из советников. – Я пытаюсь вспомнить все, что можно было бы счесть недостойным, сэр, – отозвалась я, по-прежнему держась своего намерения молчать о том, что могло не иметь никакого касательства к делу. – Я никогда не пользовалась особым доверием милорда, была близка только с королевой. Вскоре после ее смерти он уехал в Лондон, и больше мы его в Садели не видели. Лорды кивнули. – Вы хоть раз слышали, чтобы адмирал заводил речь о женитьбе на леди Елизавете? – спросил протектор. – Ни разу, – честно сказала я, решив не углубляться в подробности того, что между ними происходило, и не выдавать наших спекуляций на тему, женится на ней адмирал или нет. – Последний вопрос. Я должен вам его задать. Не возникало ли каких-либо подозрений, что адмирал убил покойную королеву? – Что?! Полная нелепость. Я могла бы рассмеяться, если бы речь не шла о таком мрачном деле, а потому твердо заявила: – Ни малейших. – Хорошо. Это все, мистрис Аглионби, – сказал протектор. – Вы можете идти. Я встала и вышла, но, когда приблизилась к двери, снова послышался его голос: – Как моя племянница? – Хорошо, милорд, она очень счастливое дитя, хотя у нее и нет матери. Молюсь о том, чтобы больше ни одна трагедия не омрачила ее жизнь. Поверить невозможно, что я осмелилась на этакую дерзость. В мои намерения вовсе не входило говорить так прямо, но, уловив момент, когда можно было воззвать к лучшим чувствам этого человека, я постаралась его не упустить. Протектор как-то странно взглянул на меня и молча кивнул. – Я навещу ее, когда в следующий раз приеду в Сион. Закрыв за собой дверь, я сразу прислонилась к ней спиной: меня била такая сильная дрожь, что иначе бы я упала. Какое облегчение! Я не сказала ничего такого, что могло бы окончательно сгубить адмирала. Бог знает, о чем думает моя покойная госпожа, глядя на все это с небес. Март 1549 года Суда не было. Милорда адмирала признал виновным парламент, он же издал против него Акт о лишении прав и состояния, которым обрекал на смерть и утрату всего имущества. Сегодня в детскую пришла миледи герцогиня и сообщила нам об этом. Она суровая женщина и требовательная госпожа, но мне показалось, я заметила слезу, когда она взяла на руки мою маленькую леди и глянула в ее невинные глаза. – Ваша милость, а что же будет с миледи и с нами? – спросила я, понимая, к своему величайшему смятению, что у девочки теперь нет ни гроша. – Боюсь, я не знаю, мистрис Аглионби, – ответила герцогиня. – Я жду распоряжений милорда. Сильно сказано, когда всему миру известно, что он делает так, как она распорядится. Когда миледи ушла, мы с девушками переглянулись. Все подумали об одном. От мысли о расставании с малышкой у меня надрывалось сердце. Я полюбила ее как родную дочь, мою кровинушку. И если она осталась нищей, то и мы лишились работы, хотя это гораздо меньшее зло. Март 1549 года Миледи снова здесь. – Увы, я принесла неприятные новости, – говорит она. – Его величество приказал казнить адмирала, как велит закон. Милорд, естественно, не хотел подписывать смертный приговор, но милорд Уорик и Совет его заставили. – Когда все свершится, ваша милость? – содрогаясь от ужаса, спросила я. – Через пять дней. Его величество милостиво приговорил виновного к отсечению головы. Ничего хорошего, но по крайней мере милорд будет избавлен от мук повешения, потрошения и четвертования. Адмирал хочет видеть ребенка, – говорит герцогиня. – Разрешение на это дано. Завтра, мистрис Аглионби, вас отвезут на барке в Тауэр, и там констебль проведет вас к адмиралу. Я перестала дышать. Как я смогу встретиться лицом к лицу с человеком, осужденным на смерть? Как вынесу его прощание с бесценной дочерью? Но выбора нет. Лучше это сделаю я, чем кто-то другой. Утро зябкое. Мэри такая хорошенькая в своем вышитом чепчике, розовощекая, с пухлыми губками и голубыми глазами. Она сидит у меня на коленях в барке и радостно о чем-то лепечет сама с собой, не понимая, какая трагедия вот-вот на нее обрушится. Она уже произносит первые слова и называет меня Бет. Я пыталась научить ее слову «папа», но до сегодняшнего утра ничего не получалось, а тут она с большой гордостью выдала: «Па». Молюсь, чтобы она сказал это милорду. Мрачные стены Тауэра появляются впереди, и меня наполняет страх при мысли обо всех тех несчастных, кто был заключен или обезглавлен здесь. На Тауэр-Хилле уже выстроен эшафот, на котором через четыре дня примет смерть милорд. Думать об этом жутко. Он крупный мужчина, пышущий здоровьем, полный жизненной силы, и такой человек должен просто исчезнуть? Я плохо знала милорда, но тоже подпала под его чары и понимаю, отчего королева рисковала ради него всем. Мне мало что известно о его предполагаемых злодеяниях или мотивах, но я не могу поверить, что он и вправду дурной человек. Королева никогда не вышла бы за него, будь он таким. Барка причаливает у Дворовых ворот, где статный сэр Джон Гейдж, констебль Тауэра, помогает мне сойти на берег и ведет вверх по лестнице, через наружный оборонительный пояс к комнате милорда адмирала. Я замечаю, что он сочувственно поглядывает на ребенка, пока малышка с любопытством озирается вокруг. – Очень печально, – произносит сэр Джон. – Больше всего страдают невинные. Ему ли не знать. Он был здесь, когда казнили Кэтрин Говард. Ему довелось видеть много страданий в самых разных его формах. Констебль открывает дверь в Садовую башню и заводит нас в небольшую комнату, обставленную скупо, но приемлемо: стол, кресло, два табурета, на окне красные занавески, на полу тростниковая подстилка. На столе лежат книги. Милорд вскакивает на ноги, во все глаза смотрит на Мэри. – Мистрис Аглионби, тысяча благодарностей! – Он протягивает руки к дочери, и я передаю ему малышку. – Боже, как ты выросла, моя крошка! По его лицу льются слезы, он прижимается влажной щекой к золотым кудряшкам. Мэри начинает извиваться. Она не любит, когда ее слишком крепко сжимают. – О Боже, – произносит адмирал. – Боже правый. Я не утешаю его, пусть плачет. У меня нет слов. Когда Мэри начинает кукситься, он садится, берет себя в руки и подкидывает дочурку на коленях. – Присядьте, мистрис Аглионби, – говорит он, и я опускаюсь на табурет. – Вы знаете, почему я здесь? – Мне почти ничего не известно, сэр. Лорд-протектор и советники допрашивали меня, но сами мало что выдали. – Еще бы, – фыркает он. – Они пытались поймать вас в ловушку. Мистрис Аглионби, возможно, вы последний добрый человек, которого я увижу. Знаю, моя покойная жена любила вас и доверяла. Теперь и мне придется довериться вам, ведь я хочу, чтобы Мэри выросла, зная обо мне правду. – Конечно, вы можете мне доверять, милорд. Я сделаю все, чтобы помочь вам и моей маленькой леди. – Благодарю вас, – кивает он. – Знайте, что мой брат считает, будто я замыслил тайно жениться на леди Елизавете, чтобы получить власть над его величеством и отделаться от Совета. Все это ложь. Ни один человек, даже самый пропащий, не был более предан своему государю. Я не желал навредить ему; я хотел облегчить его жизнь. Адмирал встает, передает мне Мэри и начинает расхаживать по комнате. – Мне отказали в судебном разбирательстве. Я сказал, что не буду опровергать никакие выдвинутые против меня обвинения, пока не получу возможность делать это в открытом суде и высказать свои жалобы всему миру. Но меня не услышали. – Сильно взволнованный, он ударяет кулаком в ладонь. – Против меня выдвинули тридцать три обвинения в измене! Мне приписывают умысел узурпировать трон по примеру Ричарда Третьего, когда мне такое и в голову не приходило. Я хотел жениться на леди Елизавете, но не ради бесчестных целей. Они говорят, я настроил свой ум против лорд-протектора, но это его жена питает ко мне ненависть. Меня обвинили даже в убийстве королевы, которая была мне очень дорога. Все это злые козни моего брата и его жены. Он снова грузно опускается в кресло. – После издания акта мне дали слово. Я отрицал, что имел намерение захватить место брата и похитить короля. Признал, что разыскивал прецеденты, когда власть честно разделяли между регентами, пока король не войдет в возраст, но мне стало стыдно заниматься этим, и я оставил свои изыскания. У меня есть кое-какие братские чувства, в отличие от некоторых. Что я могу ему ответить? Мне не хватает знаний, чтобы судить о таких вещах, и я не хочу слишком сильно углубляться в них, пусть лучше у меня останется возможность рассказывать Мэри о ее отце хорошее, когда она подрастет и будет способна понять. – Мне жаль, что с вами так несправедливо обошлись, милорд. Можете не сомневаться, я передам моей маленькой леди ваши слова и буду растить ее так, чтобы она думала о вас хорошо и чтила вашу память. – Благодарю вас от всего сердца, мистрис Аглионби. Мне утешительно знать, что в этом несчастном мире есть еще добрые люди. – Лицо адмирала мрачнеет. – Не хочу, чтобы мою дочь растили брат и его жена. Я просил, чтобы ее отдали на попечение леди Саффолк, она была одной из ближайших подруг королевы. Я киваю. С герцогиней Саффолк я знакома – это пылкая женщина, ревностная сторонница Евангелия, никогда не испугается высказать свое мнение. – Достойный выбор, милорд. – А вы позаботитесь о том, чтобы с ней обращались как с дочерью королевы, каковой она и является. – Я это сделаю, обещаю. – Не заберут же они вещи из детской вместе с другим моим имуществом, – бормочет он. – Проследите, чтобы они остались у нее, я очень вас прошу. – Они ждут нас в Сионе, милорд. Не думаю, что теперь их у нее отберут. – Хорошо, хорошо, – рассеянно произносит адмирал, снова берет дочку, целует ее очень нежно и благословляет. – Теперь идите, – велит он мне. – Идите, пока я не утратил мужество. Я удаляюсь со слезами на глазах, а когда подношу руку к двери постучать, чтобы мне открыли, Мэри останавливает взгляд на отце и очень четко произносит: – Па! Март 1549 года Это должно случиться утром. Над Сионом зависло осязаемое напряжение и ощущение страха. Я помолилась, провожая душу милорда на небеса, и теперь сижу в детской. Мэри спокойно играет на полу, не зная, что вот-вот осиротеет. Герцогиня уехала в Сомерсет-хаус к протектору. Могу себе представить, как он сейчас нуждается в моральной поддержке – любой, какую только может получить, совесть у него, должно быть, очень неспокойна. По поводу будущего Мэри он пока так ничего и не сказал, а спрашивать мне не хочется, однако жить в неведении, что с нами будет, как в чистилище между раем и адом, ужасно. Я то и дело поглядываю на часы – есть уже девять или нет. Но вот стрелка добралась до этой отметки. Час адмирала настал. Я едва дышу. Сижу, не могу пошевелиться. Время тянется бесконечно. Проходит полчаса. Должно быть, все уже кончено. Беспокойная душа отошла с миром. – О моя дорогая! – Я сгребаю Мэри в охапку и качаю ее на руках. – О моя милая, мне так жаль, так жаль. Я позабочусь о тебе, клянусь. У тебя никогда не будет недостатка в любви. Март 1549 года Миледи герцогиня возвращается. Она в траурной одежде, что кажется мне немного лицемерным, хотя, может быть, ей хочется, чтобы люди думали, будто они с супругом никогда не желали покончить с адмиралом. В детскую она явилась посмотреть на Мэри. – Бедняжка, – говорит герцогиня, ероша золотистые кудряшки. – Бедная малышка. – Адмирал принял смерть храбро, ваша милость? – осмеливаюсь спросить я. – Его смерть была мучительной и ужасной, – загадочно отвечает она, и мне представляется самое худшее. – Господь, очевидно, покинул его. Был он храбрым или нет, решать Ему, но это был человек опасный, и хорошо, что королевство теперь от него избавлено. Кому верить? Я хотела считать правдой слова своего покойного господина; он выглядел таким измученным несправедливостью по отношению к себе. Разумеется, это чушь, что он замышлял убить королеву, а значит, и остальное может быть выдумкой. – Некоторые легко отделались, – замечает герцогиня, и я понимаю, что она имеет в виду миледи Елизавету. Чем бы она ни согрешила, у нее были чувства к адмиралу, в этом я не сомневаюсь, так как видела их вместе; девушка наверняка опечалена его смертью. И ей всего пятнадцать, весьма впечатлительный возраст. За свою недолгую жизнь она уже пережила казни своей матери и мачехи, а две другие приемные матери умерли в родах. Я не удивлюсь, если эти события навсегда отвратят ее от брака. – Мэри на какое-то время останется здесь, – сообщает нам герцогиня, – и мы с милордом хотим, чтобы вы все остались и заботились о ней; жалованье вам будут выплачивать. Оставшиеся в Садели слуги распущены, так что считайте, вам повезло. – Мы очень благодарны вам, ваша милость, – быстро говорю я, недоумевая, что означает «какое-то время». Март 1549 года Миледи вновь приходит к нам. Она сажает Мэри к себе на колени, а ее дети собираются вокруг. – Садитесь, – велит она, и те слушаются ее, как овечки; герцогиня обращается ко мне: – Парламент издал акт, которым лишил наследства это бедное дитя. У нее ничего нет, кроме того, что милостиво даем ей мы с милордом. Ее отец просил, чтобы девочку воспитывала герцогиня Саффолк, которая ради покойной королевы согласилась принять малышку и желает, чтобы вы приехали вместе с ней. В тоне герцогини слышится облегчение, и я понимаю, что она будет рада распрощаться с моей маленькой леди, живым напоминанием о том, как жестоко и несправедливо обошлись с ее отцом. Я, со своей стороны, тоже буду рада убраться из этого дома, где никогда не чувствовала себя желанной гостьей. Может быть, мое отношение к герцогине Сомерсет окрашено неприязнью к ней покойной королевы, но всякому заметно, что она резкая и заносчивая особа, и мне прекрасно известно, сколько зла принесла ее зависть моей дорогой госпоже. Герцогиню Саффолк тоже не назовешь мягкосердечной, но ее резкость другого сорта. Она обладает чувством юмора и душевной теплотой. Я думаю, мы с ней поладим. – Милорд протектор будет выделять герцогине средства на содержание Мэри за счет конфискованной у адмирала собственности, – говорит ее милость. – Беспокоиться о деньгах не стоит. Апрель 1549 года Мне передали инструкции. Мы должны отправиться в сельское имение герцогини Саффолк, замок Гримсторп в Линкольншире. Она пришлет носилки за мной и Мэри, а также повозку для вещей. И тут кроется для меня первая проблема. Милорд хотел, чтобы Мэри обслуживали и размещали, как подобает дочери королевы. У нее много разных детских вещей, значительную часть которых пришлось сложить в бывших монастырских кладовых Сиона. Там есть кровати, шторы и бог знает что еще, а у нас только одна повозка, чтобы доставить все это в Гримсторп. К тому же в одних носилках не уместимся я, Мэри, кормилица, две горничные, две камеристки, прачка, двое грумов и три конюших, хотя последние поедут верхом. Набравшись храбрости, я нахожу леди Сомерсет и объясняю ей, в чем состоит затруднение. – Сколько повозок и носилок вам нужно? – спрашивает она довольно сердито. – По крайней мере три повозки и двое носилок, если будет угодно вашей милости. – Мне не угодно, но вы получите то, о чем просите. Я не допущу, чтобы о нас с милордом говорили, будто мы плохо обращаемся с племянницей. Я многословно благодарю ее, нахожу грума и спешу в подвал, чтобы организовать сбор вещей моей маленькой леди. Надеюсь, дом в Гримсторпе достаточно большой и миледи Саффолк понимает, сколько всего мы привезем с собой. Она как будто настроена на щедрость. Прислала деньга на постой и еду в дороге. Кажется, у нас впереди долгий путь. Апрель 1549 года Поездка оказалась очень продолжительной, особенно с маленьким ребенком, который не желал сидеть укупоренным в тесных носилках милю за милей. Мэри вела себя беспокойно и капризничала всю дорогу до Гримсторпа, постоянно отказывалась брать грудь, даже когда кричала от голода. Что за непослушная маленькая мадам! Но теперь мы на месте, хвала Господу! Наша скромная кавалькада уже подъезжает к замку, впереди я вижу великолепное здание. Вокруг нас на много акров раскинулся обширный парк. Какое прекрасное место! Думаю, жить здесь будет очень приятно. Когда мы спустились на землю перед величественным входом, грумы провели нас в главный холл. Там гостей ждала герцогиня, сидя у камина в кресле с высокой спинкой. На ней подбитая мехом черная накидка и французский капор, у ног – любимая собака Гардинер. Она шаловливо кличет своего пса фамилией епископа Винчестера, которого терпеть не может. – Бедная маленькая мистрис Мэри, – говорит герцогиня, беря у меня девочку и целуя ее. – Какая она большая и как похожа на мать. Надеюсь, с вами все в порядке, мистрис Аглионби? – Все хорошо, спасибо, ваша милость. Я очень благодарна, что вы принимаете у себя мою маленькую леди. Герцогиня окидывает взглядом персонал детской, стоящий у меня за спиной. – Я не думала, что вас будет так много, – замечает она. – Ваша милость, милорд адмирал хотел, чтобы Мэри обслуживали, как дочь королевы. – Она, может, и дочь королевы, но теперь нищенка, которая должна жить чужой милостью. Но я принимаю ее от чистого сердца, так как королева была моей подругой. Я озадачена. – Миледи Сомерсет сказала, что лорд протектор будет выплачивать содержание. – Мне тоже так сказали, – с натянутой улыбкой отвечает герцогиня. – Тайный совет выделил пятьсот фунтов на содержание Мэри в течение следующих восемнадцати месяцев, их должен выплатить суд по делам опеки. Эти средства покроют питание и жалованье слуг, но я денег еще не получила, так что, пока этого не произойдет, ребенок будет жить за мой счет. – Понимаю, – говорю я, ясно сознавая всю сомнительность ситуации; я тоже буду жить чьей-то милостью. – Мадам, там, снаружи, три повозки с вещами, – говорит один из грумов. – Три повозки? – Улыбка сходит с уст герцогини. – Мистрис Аглионби, как такое возможно? – Это вещи из детской в Садели, ваша милость. Герцогиня раздражена. – У меня здесь на попечении еще двенадцать сирот. Я не предполагала, что должна буду содержать Мэри с королевскими почестями. Но, мистрис Аглионби, ради покойной королевы вы можете занять три комнаты. Уоткинс, прошу вас, проследите, чтобы вещи отнесли в башню Короля Иоанна. В покои на втором этаже. – Благодарю вас, ваша милость. Слегка приуныв, я беру Мэри из рук ее новой опекунши и следом за Уоткинсом иду, вероятно, в самую старую часть замка. Тут нет парадной лестницы, только винтовая, которая поднимается в отведенные нам комнаты. Они просторны и выбелены, на полу – тростниковая подстилка. Тут есть большой покой, где разместится дневная детская; опочивальня для нас с Мэри и еще одна комната побольше, которую мы используем в качестве спальни для всех остальных. В спальне Мэри места хватает только для колыбели и золоченой кровати под балдахином, которой девочка будет пользоваться, когда подрастет. А пока в ней роскошно посплю я, ведь она снабжена расшитыми алыми занавесками и покрывалом в тон. Слугам придется обойтись двумя большими кроватями с пуховыми перинами, которые мы привезли; у кормилицы есть топчан и еще одно вышитое покрывало, а мужчины будут спать на конюшне. Уоткинс приводит нескольких мужчин, чтобы повесить шторы с изображением месяцев года, а остальные тем временем расставляют резные табуреты, кладут подушки на обтянутое парчой кресло и убирают в деревянный буфет, который согласилась дать нам ее милость, серебряные миски, кубки, солонку, ложки и горшок для каши. Сверху мы ставим два оловянных молочника для сцеженного молока кормилицы и помещаем лютню, когда-то принадлежавшую королеве Екатерине. Это единственная вещь, доставшаяся Мэри от матери. Я умею играть на ней, нежные переборы убаюкивают мою маленькую леди. Пока у Мэри дневной сон, герцогиня показывает мне кухню и общую спальню сирот, – похоже, она собиралась поместить Мэри там. Старшие девочки сейчас на винокурне, их там учат делать домашние заготовки; младшие гуляют с няньками. Я вижу их за окном – топают по дорожкам, выглядят уныло в своих одинаковых серых платьях с передниками, у всех на головах белые шапочки. – Это всё дети моих родственников или вассалов, – объясняет ее милость. – Их обучают навыкам, которые пригодятся, чтобы найти работу в благородных домах. У одной или двух девочек есть приданое, так что можно будет найти им мужей. – А что вы думаете о перспективах Мэри, ваша милость? – отваживаюсь спросить я. Миледи вздыхает: – Боюсь, они не блестящи. Она, может, и дитя королевы, но ее отец – изменник. Не забывайте пословицу: в родословной всех лучших семей есть хотя бы один изменник. – Герцогиня усмехается. – Как бы то ни было, а без приданого подыскать ей супруга будет нелегко. Будем надеяться, что она вырастет красавицей, это может компенсировать бедность. Ее милость выражает желание подняться наверх и посмотреть, как мы устроились. – Такие знаки высокого статуса! – восклицает она (кажется, ей это не слишком нравится). – Эти шторы могли бы висеть в Хэмптон-корте. Вы собираетесь подавать Мэри еду здесь? – Да, ваша милость. – Я открываю буфет и показываю ей серебро. Герцогиня кивает: – Когда девочка подрастет, сможет присоединиться к другим сиротам за столом. Я ничего не отвечаю, зная, что королеве не понравилось бы такое обращение с ее дочерью. – Мистрис Аглионби, – говорит герцогиня, – мы тут, в Гримсторпе, находимся вдали от общества. Здесь, в этой башне, нет нужды соблюдать такие церемонии в отношении маленького ребенка. – Этого хотели ее родители, мадам. – Да, но ни одного из них теперь нет, чтобы диктовать свои условия. Мэри не нужны все эти слуги. Вас и одной девушки вполне достаточно, особенно притом, что денег на содержание с большей пышностью нет. Я внутренне холодею, понимая, что другие слуги наблюдают за нами со всем вниманием и вид у них встревоженный. – Мы попытаемся экономить, насколько это возможно, – обещаю я. – Это будет весьма кстати, – говорит миледи. – Я состою не из денег. Июль 1549 года Теперь уже совершенно ясно, что нас здесь только терпят. Миледи при каждом удобном случае выражает недовольство. Несомненно, если бы я согласилась, чтобы Мэри находилась с другими сиротами, она была бы более дружелюбна, но я пытаюсь сдержать данное адмиралу обещание и забочусь, чтобы девочку растили так, как желали ее отец и мать-королева. Это кое-чего стоит и мне самой, и другим, кто служит в детской, так как никто из нас не получает ни пенни жалованья. Нам неприятно выступать в роли просителей, но выбора нет, кроме как обращаться к герцогине с вопросом: не выплатят ли нам какое-нибудь вознаграждение, хотя бы незначительное? Время от времени миледи брюзгливо выдает нам какие-то крохи, но отвечает всегда одинаково: остальное мы получим, когда будет выделено обещанное Советом содержание. Моей маленькой леди уже десять месяцев, она встает на ножки, держась за что-нибудь или цепляясь за мебель, но пока еще не шагает самостоятельно. Она понимает много слов и любит детские стишки. Вообще, она очень радостное дитя, счастливое и довольное, очень милое. Но миледи герцогиню все это, похоже, не радует. Она – женщина, по всей вероятности, очень богатая – больше озабочена экономией; то и дело дает понять, что ответственность за ребенка королевы сильно ее обременяет. Она довольно откровенна со мной. – Я написала дяде Мэри, лорду маркизу Нортгемптону, и спросила, не возьмет ли он девочку к себе, ведь она все-таки его племянница, и он ответил, что сделает это, если герцог Сомерсет выплатит ему содержание, обещанное мне за воспитание девочки. Но Мэри здесь уже почти четыре месяца, а я не получила ни пенни, так как же я могу убеждать лорда маркиза ее принять? – Герцогиня, очень взволнованная, смотрит на меня и качает головой. – Вся ноша легла на мои плечи. Это очень тяжело, так как ребенка нужно обеспечить всем, что ей полагается по рангу, а это стоит денег. Неужели милорду протектору это не известно?! Не думаю, что недовольство миледи обращено на меня лично. На самом деле я ей, видимо, нравлюсь, поэтому могу открыто высказывать свое мнение. Я знаю, что она много раз обращалась с прошениями к герцогу и герцогине Сомерсет и, судя по всему, не получила никакого удовлетворительного ответа. – Ваша милость, может быть, стоит обратиться к Совету? Я горячо одобряю идею отвезти Мэри к ее дяде. Он человек добродушный и всегда был мне симпатичен. – Именно об этом я и думаю! – отвечает герцогиня. – Я напишу им сегодня же и отправлю Берти с письмом. Ричард Берти – главный конюший миледи. Между ними что-то происходит, и это не секрет, повар даже заключает пари на то, что они скоро поженятся. Я считаю маловероятным, чтобы герцогиня и баронесса в собственном праве опустилась до человека столь низкого ранга, но случались вещи и более странные. – Я отправила письмо Уильяму Сесилу, – сообщает мне после обеда герцогиня. – Он служит секретарем у протектора и, в отличие от своего господина, доводит дела до конца. Покойную королеву он любил, поэтому охотно использует свое влияние. Она раздраженно улыбается мне. – Я уже очень устала писать милорду протектору и его супруге. Я сообщила ему, что в этом году не смогу рассчитаться с долгами, если мне и дальше придется нести большие расходы. – Молюсь, чтобы господин Сесил помог вашей милости, – говорю я, хотя мне трудно поверить, что такая знатная леди может сетовать на бедность. – Я тоже, мистрис Аглионби, я тоже! Август 1549 года – Прочтите это! – взвизгивает герцогиня, врываясь в детскую, и сует мне в руки письмо. Я убеждаюсь, что Мэри не ползет куда не нужно, и читаю, а миледи стоит рядом с багровым лицом и жарко дышит. Письмо от герцогини Сомерсет, и оно очень странное. Она сообщает, что пришлет кое-какую посуду для детской своей племянницы и в ответ просит доставить ей список ценных вещей, которые есть в детской, чтобы она решила, какой пенсион необходим. Миледи готова взорваться. – Какой пенсион необходим? Совет выделил ребенку пятьсот фунтов! И мне бы хотелось знать, где они! Я снова напишу Сесилу, сообщу ему, что близка к разорению и что Мэри Сеймур как недуг, который все сильнее меня тяготит. Миледи Сомерсет должна понять, что ребенок находится здесь, в моем доме, со всей компанией и расходы полностью несу я. Теперь я полагаюсь только на помощь моего доброго Сесила. Мистрис Аглионби, вы не могли бы составить список, если я пришлю к вам писаря? Будьте добры. Он мне нужен сегодня. – Хорошо, ваша милость, – отвечаю я, возмущаясь про себя тем, что она сравнила мою дорогую девочку с болезнью, но при этом понимая, что должна содействовать ей. – Позвольте, ваша милость, сделать такое предложение: давайте я напишу вам письмо с просьбой выплатить жалованье мне и другим служителям детской, чтобы вы могли приложить его к посланию господину Сесилу в подкрепление своего требования? – Это превосходная идея! – Герцогиня смотрит на меня с уважением. – Я скажу ему, что мне уже нестерпимо слышать ропот ваших голосов, а мои денежные сундуки сносят это еще хуже. Она разворачивается и уходит писать письма, а я, взяв перо и бумагу, начинаю составлять список посуды из детской, не в силах поверить, что миледи – нищая. Она понятия не имеет, что на самом деле означает это слово. Ей вполне по средствам содержать Мэри, как подобает ее рангу, просто не хочется нести ответственность за ребенка. – Нет, милая моя! – Я забираю ложку из пухлого кулачка Мэри. – Играй с Паппи. Так мы назвали тряпичную куклу, которую я для нее сделала. Мэри всегда берет ее с собой. – Если нам повезет, – говорю я малышке, – мы поедем жить к дяде Уильяму. Тебе там понравится. Октябрь 1549 года Миледи дошла до предела терпения. Сесил направил список вещей из детской герцогине Сомерсет, но нам не прислали ни одного предмета посуды. Только что мы узнали почему. Лорд-протектора, могущественного герцога Сомерсета, свергли. То, что не удалось его злосчастному брату, совершил граф Уорик. Сомерсет в Тауэре, Сеймуры в опале, и одному богу известно, что теперь будет с моей маленькой леди. Я смотрю на нее, счастливо играющую на полу, беззаботную, и размышляю, почему Господь послал столько горя этой невинной девочке. Но, разумеется, тут не Бога надо винить. Злоба и зависть мужчин и одной женщины – вот что испортило ей жизнь. У миледи Саффолк нет ни малейших сомнений в причинах падения протектора. Она стоит посреди детской, одновременно возмущенная и торжествующая, и следит, как Мэри двигается по комнате в ходунках на колесиках. – Он настаивал на затратной войне с Шотландией, которая ничего нам не принесла! При его попустительстве шотландцы тайком переправили свою королеву во Францию. Корона разорена, и мы повсюду видим мятежи да бунты. Он не умеет править. У него нет для этого ни ума, ни отваги. Я рада, что его убрали. Вопрос в том, проявит ли милорд Уорик сочувствие к моей просьбе о выплате содержания для Мэри? Я отправлю ему девочку сегодня же! Я не говорю миледи, что она напрасно потратит время. У Уорика, вынужденного разбираться с последствиями дурного правления Сомерсета, наверняка хватает дел, помимо забот о благополучии осиротевшей племянницы опального герцога. Январь 1550 года Я ошиблась. Это дело, очевидно, не венчало список приоритетов Уорика, но нам не пришлось долго ждать ответа на обращение миледи. После Рождества в палату общин было подано ходатайство о возвращении Мэри ее наследства. Сегодня мы узнали, что парламент издал акт, которым ее снова утвердили в кровных правах на владение всеми землями и имуществом отца, хотя и не на титулы. Герцогиня показывает мне письмо господина Сесила. – Этот акт позволяет Мэри наследовать любое имущество отца, которое не было возвращено короне. Но, и это очень большое «но», почти все земли, которыми владели ее родители и которые конфисковали у отца в пользу короны, проданы, так что получит она очень мало, если вообще ей хоть что-то достанется. По крайней мере, мне выплатили пятьсот футов, обещанные Советом. Это уже кое-что. На один прекрасный миг я увидела славное будущее для моей маленькой леди – приданое, отличный брак. А теперь мне очень грустно, что она унаследует то, чего нет. – Ваша милость, вы отправите Мэри к дяде? – спрашиваю я. – Я напишу ему, посмотрим, что он скажет, – отвечает герцогиня. В ее голосе не слышно энтузиазма. В последнее время я почувствовала, что миледи начинает привязываться к Мэри. А кто не привязался бы? Она такая очаровательная малышка. Уже вовсю топает, и мне приходится крепко держать поводок или привязывать его к столу, потому что Мэри все время пытается куда-нибудь уйти. Она не любит ограничений и вспыльчива, как отец. Я предвижу, что в ближайшие месяцы, когда малышка начнет активнее отстаивать свою независимость, столкнусь со вспышками гнева. Мне нравится, что у нее есть характер! Июнь 1550 года Моя маленькая леди простудилась. Началось все сегодня утром с насморка, но она ела и играла на полу с игрушками совсем как обычно. Я забеспокоилась. Теперь Мэри вся горит, я уложила ее в постель. Она лежит там в апатии, а мы стоим вокруг и беспомощно на нее смотрим. Я приготовила настой мяты, но нам не удалось дать его малышке. Все вылилось изо рта. Боюсь, лихорадка усиливается и, что бы мы ни делали, девочке не становится лучше. Теперь она в руках Господа. В жизни я не молилась так истово. Герцогиня показала характер: послала за своим врачом, едва увидела, как мы обтираем ребенка губкой и пытаемся влить в ротик сироп пиретрума. Кроме того, она вызвала доктора Паркхёрста, который был домашним священником и у нее самой, и у королевы; тот написал ей в ответ, что сейчас находится в Норидже. – Королева Екатерина хотела бы, чтобы ее дочери служил именно он, – сказала мне герцогиня. Мы обе знали, что это могло означать. Приезжает врач, проверяет мочу Мэри, потом пускает ей кровь. Это не идет девочке на пользу; мне кажется, она еще больше слабеет, уже не узнает нас и дышит с трудом. Сидя рядом с Мэри, держа ее ручку, я изливаю всю свою душу в мольбе к Господу, чтобы Он исцелил ее; твержу неустанно все известные мне молитвы. И все же Бог в своей непостижимой милости, похоже, хочет забрать ее к себе. Я плачу не переставая. Повторяю себе, словно для того, чтобы поверить в реальность свершившегося: моя маленькая леди умерла, ушла от нас. Она мертва. Она покинула нас этим утром почти беззвучно и теперь лежит на постели, одетая во все белое, словно ангел. Ей не было и двух лет, более милого ребенка мир еще не видел. Мои руки, привыкшие ощущать тяжесть ее тела, болезненно ноют от пустоты. Она родилась под несчастливой звездой, и я правда думаю, что малютка Мэри была слишком хороша для этого мира. Июнь 1550 года Сегодня мою маленькую леди похоронили в церкви Эденхэма недалеко от Гримсторпа. Семья герцогини живет в поместье с незапамятных времен, а сама миледи – хозяйка Эденхэма. Она посчитала, что будет очень хорошо упокоить Мэри в тамошней церкви, маленького ангела среди резных и нарисованных ангелов, которые украшают кровлю. Как я пережила погребение, сама не знаю. Это был едва ли не самый горький опыт в моей жизни. Доктор Паркхёрст здесь. Герцогиня обдумывает, какой поставить памятный камень, а он сочинил эпитафию. По-моему, она прекрасна, но, когда я ее читаю, к глазам подступают слезы. Теперь я знаю эти строки наизусть: Я, та, кого ценою собственною жизни Произвела на свет в родильных муках Мать-королева, ныне сплю Под этой мраморной плитой, Путь не прошедшая странница. Если бы смерть дала пожить мне дольше, То добродетель, скромность, послушание Моей прекрасной матери, Ее невиданно бесстрашная натура Вновь воплотились бы во мне. Теперь, кто бы ты ни был, Прощай и будь здоров, Слов больше нет, а камень этот — Мемориал моей короткой жизни. Слишком короткой. Мэри действительно оказалась «не прошедшей путь странницей». И милое это дитя обладало всеми добродетелями своей матери. Она принесла так много радости тем, с чьей жизнью соприкоснулась. Моя, я точно знаю, без нее никогда уже не будет прежней. Спи спокойно, малышка. Благослови тебя Господь. От автора Не сохранилось никаких документов о смерти Мэри Сеймур. Все косвенные свидетельства указывают на то, что она умерла в раннем детстве. Я нашла новые сведения, подтверждающие это и опровергающие предположение писательницы викторианских времен Агнес Стриклэнд, высказанное ею в книге «Жизнь королев Англии» (Agnes Strickland, The Lives of the Queens of England ), будто Мэри выросла и вышла замуж. Обнаруженные мною факты будут опубликованы отдельно. В этой новой гробнице 1549 год Мэри Оделл смотрела на прекрасную новую алебастровую гробницу, едва веря, что там лежит ее родственница, энергичная и обаятельная королева Екатерина. Прошло восемь месяцев, и в продолжение нескольких последних недель Мэри иногда испытывала облегчение, думая, что ее добрую госпожу забрали из этого мира прежде, чем она успела увидеть, как повергли во прах ее супруга. Лорд-адмиралу не лежать здесь рядом с ней. Его тело, без головы, еще не остыло в позорной могиле в Лондонском Тауэре. Адмирала осудили за измену и казнили соответственно. Восьмимесячной малышке Мэри Сеймур не суждено узнать своих родителей. Трагедия за трагедией. Кто бы мог помыслить о таком год назад, когда королева и адмирал были на вершине власти и могущества, а будущее сулило им все на свете? По крайней мере, лорд-адмирал успел воздвигнуть в память о своей супруге эту прекрасную гробницу. Мэри отвела от нее взгляд, прошла мимо алтарной части церкви и села на скамью королевы напротив гробницы, откуда краем глаза был виден алтарь. Она позволила себе пролить несколько слезинок – Бог знает, за последние несколько месяцев она пролила их более чем достаточно – и склонила голову в молитве и раздумье. Через некоторое время она встала и вернулась к памятнику, чтобы помолиться в последний раз и попрощаться. Замок Садели после казни адмирала забрала корона, всем служителям его двора приказали уехать. Мэри смотрела на латинскую эпитафию, вырезанную вокруг монумента. Ее сочинил домашний священник королевы, доктор Паркхёрст. Читать на латыни Мэри не умела, но автор перевел для нее слова, и она знала их наизусть: «В этой новой гробнице лежит царственная Екатерина…» Со вздохом, почти ослепленная слезами, Мэри в последний раз склонилась перед местом упокоения королевы, потом повернулась и прошла через боковую часовню, мимо королевской скамьи в дверь, которая вела на крытую галерею, соединявшую церковь с замком; этим же путем Екатерина возвращалась в свои покои с богослужений. На прощание Мэри окинула взглядом церковь: приземистая башня, высокие окна, ряд устремленных в небо сдвоенных пинаклей. Какое прекрасное место! И какое утешение думать, что королева будет покоиться здесь с миром вечно. 1642–1644 годы На этот раз Богобоязненный Дженкинс ослушался приказа. Когда замок Садели пал перед осаждавшими его силами парламента, он в ликовании думал: «Еще одна твердыня повержена ради общего дела, еще один нечестивый аристократ уничтожен». Он стоял вместе с другими и молитвенно благодарил Всемогущего за дарованную им победу. Так была вознаграждена добродетель. А он вел благочестивую жизнь, в отличие от лорда Чандоса и ему подобных. Однако, когда капитан приказал Богобоязненному и его товарищам по оружию разрушить церковь, тот заартачился. Пусть она украшена дьявольскими узорами, все равно это дом Божий; в его сердце сохранились остатки преданности англиканской религии, в которой его растили с детства, до того, как учитель-пуританин показал ему свет. Именно тогда Дженкинс отказался от данного ему при рождении имени Уильям и стал настоящим пилигримом. Богобоязненный неохотно взял топор и пошел за своими товарищами, которые, раздухарившись, рвались крушить храм идолопоклонников, где папистские обряды загрязняли чистоту христианской веры. По пути они срубали подгнившие деревянные столбы крытого перехода из полуразрушенного замка в церковь, потом пинком распахнули дверь. Внутри стоял запах сырой каменной кладки и тления. Стекла в окнах были перебиты, пол засыпан листьями и сучьями. Церковь выглядела заброшенной, нелюбимой. За исключением прохудившейся от старости алтарной пелены да нескольких помятых предметов церковной утвари, тут не было вообще ничего, представлявшего хоть какую-то ценность. Внимание привлекла прекрасная гробница в северной части алтаря. – Начнем с нее! – призвал энсин Оутс. Богобоязненный собрался было протестовать, потому что гробница была красивая и ее разрушение казалось ему святотатством. Но одного взгляда на пылкие лица товарищей-солдат хватило, чтобы он закрыл рот и внутренне скривился, когда топоры обрушились на гробницу. Он не мог просто стоять и думать о своем, нужно было продемонстрировать верность делу. Войны не выигрывают малодушные. Богобоязненный замахал орудием вместе с остальными. Вскоре, когда пыль осела, разорение церкви завершилось. Могилы были вскрыты и осквернены, а кости их обитателей свалены в кучу снаружи. Богобоязненный задавался вопросом: оправдает ли Всемогущий такое рвение во имя Него? Наверняка Он обрадуется, что столетия суеверий и идолопоклонства сметены и развеяны… За два дня солдаты превратили церковь в конюшню и отгородили в ней восточную часть, где находился алтарь, который стали использовать как мясницкую колоду. Наконец солдаты ушли, и Английская революция продолжила свой кровавый путь. Прежде чем ему снесло голову пушечным ядром в битве при Нейзби, Богобоязненный, сражавшийся тогда на западе, узнал, что лорд Чандос вернул себе Садели, но ненадолго, так что отремонтировать замок не успел. Силы парламента снова осадили его и подвергли тяжелой бомбардировке. Богобоязненный подумал о прекрасной церкви, которую помогал рушить и грабить. Стоит ли она еще? После того как король Карл был обезглавлен и война закончилась, парламент наложил на лорда Чандоса такой непомерный штраф, что тот не мог позволить себе привести в порядок замок Садели. И все равно Государственный совет решил не допускать, чтобы кто-нибудь из роялистов владел крепостью, которую можно было бы использовать в борьбе с новым режимом. По приказу советников Садели, как и многие другие замки в Англии, лишили крепостных стен и сделали непригодным для проведения военных операций. Защитные укрепления Садели снесли. Крыши с замка и церкви сняли, чтобы природа потрудилась над тем, что осталось. Покойная королева безмятежно спала в земле под тем местом, где раньше стояла ее гробница. Приходской священник из соседнего Винчкомба начал раз в две недели проводить службы в боковой часовне, где она когда-то молилась. Землю сдали в аренду фермерам, а сам замок и церковь, лишенные кровли, постепенно разрушались. 1782 год Джулия Бокетт читала книги запоем. Ей повезло, что она была дочерью мистера Брукса, управляющего у лорда Риверса из Стратфилд-Сайе, который владел замком Садели. Снисходительный родитель, опечаленный ее ранним вдовством – Джулии было двадцать, а ее супруг простился с жизнью пять лет назад после падения с коня, – радовался интересу дочери к истории, так как интерес этот замечательнейшим образом отвлекал ее от тоски. Он с удовольствием снабжал дочь любимыми ею историческими трудами и старинными книгами. Джулии повезло родиться в эпоху расцвета романтизма, ведь она была от природы склонна очаровываться руинами, древними легендами, таинственными и в особенности мрачными местами. Среди прочих готических романов она прочла «Замок Отранто» и «Удольфские тайны», испытывая при этом щекочущий нервы страх. Лорд Риверс не жил в Садели, так как замок слишком сильно обветшал, но время от времени приезжал сюда и останавливался в своем доме в соседнем Винчкомбе. С собой он привозил управляющего и других слуг. В тот раз, весной 1782 года, услышав от мистера Брукса о страсти Джулии к истории, лорд Риверс пригласил ее посетить замок, чтобы она могла сама обследовать древние руины. Девушка пришла в полный восторг. Садели представлялся ей манящим раем, а теперь стал пиром для ее воображения. Приглашение явилось как нельзя более кстати, потому что неделей раньше мистер Барлоу, представительный адвокат из Рединга, который делал Джулии комплименты и разделял ее пристрастие ко всему странному и романтическому, заехал в гости засвидетельствовать свое почтение и привез ей три подарка, которые мать разрешила ей принять, так как это были книги – вполне приличное подношение джентльмена молодой вдове. Стоило мистеру Барлоу уехать – правда, прежде миссис Брукс взяла с него обещание вернуться к ним на ужин тем же вечером, – Джулия распаковала подарок. К своему удовольствию, она обнаружила, что поклонник преподнес ей «Мемуары нескольких леди Великобритании» Джорджа Балларда, а эту книгу она давно мечтала прочесть. Ниже лежала брошюра, отпечатанная по случаю обнаружения в 1777 году могилы Екатерины Арагонской, несчастной первой супруги ужасного Генриха VIII. Зачарованная, Джулия уже готова была углубиться в чтение, когда увидела, что находится под брошюрой. Это бы увесистый том, явно только вышедший из печати. На форзаце мистер Барлоу написал: «Дорогой миссис Бокетт с надеждой, что вам особенно понравится содержащееся здесь описание замка Садели. Ваш преданный обожатель, Септимус Барлоу». Книга, написанная неким Сэмюэлом Раддером, называлась «Новая история Глостершира». Она состояла из восьмисот страниц, и к ней был прикреплен ценник на две гинеи – недосмотр ее любимого (а именно так Джулия относилась к нему, имея в этом смысле довольно высокие ожидания). Поспорив с собой о том, за какую книгу браться в первую очередь, Джулия устроилась на сиденье у окна с брошюрой и вскоре увлеклась чтением. Судя по доступным отрывочным сведениям, королева Екатерина была похоронена под черным мраморным надгробием рядом с главным алтарем собора Питерборо, но позолота, подставка для свечей и маленький алтарь исчезли во время гражданской войны. Само надгробие разрушили тогда же, а мрамор использовали для мощения пола в одном из домов настоятеля собора. Джулия нахмурилась. Что за бессмысленное надругательство! Как будто бедной королеве мало пришлось страдать при жизни – потерять стольких детей во младенчестве, потом получить развод, быть изгнанной из двора и умереть в одиночестве, брошенной своим жутким супругом. Около шестидесяти лет назад один из священников сжалился над ней и установил медную табличку с ее именем и датами жизни на полу в том месте, где когда-то стояло надгробие. Но теперь Джулия добралась до самого интересного! У королевы Екатерины была преданная придворная дама, испанка Мария де Салинас, леди Уиллоуби, и долгое время считалось, что ее похоронили в той же могиле, что и покойную госпожу. Семь лет назад для установления истины в этом вопросе гробницу вскрыли, но обнаружили там только один гроб, очень прочно запечатанный, и, к разочарованию Джулии, никто не попытался вскрыть его, так как беспокоить прах покойницы, чтобы узнать таящиеся в могиле секреты, посчитали святотатством. Однако некий служитель церкви, а кроме того, любитель древностей, взял на себя смелость просверлить отверстие в гробу с помощью бурава и просунуть в него отрезок проволоки, с помощью которого наружу был извлечен кусочек черной с серебром парчи. Джулия замерла. Это наверняка ткань от погребального облачения королевы. Как бы ей хотелось увидеть то, что носила одна из жен короля Генриха! Но ткань была влажная и рассыпалась, когда оказалась на воздухе, а гробницу запечатали. Джулия отложила брошюру, расстроившись, что больше ничего выяснить не получится. После второго завтрака она свернулась в клубок на обтянутом парчой диване и принялась за книгу Сэмюэла Раддера о Глостершире. Немного жульничая, она сперва обратилась к разделу о замке Садели и как зачарованная рассматривала гравюру с изображением руин замка и церкви. Здесь жила и умерла королева Екатерина Парр, шестая, и последняя жена Генриха VIII; ее похоронили в этой церкви. Джулия задумалась: интересно, сохранилось ли что-нибудь от ее могилы? Как бы ей хотелось поехать в Садели и все узнать. Если бы она могла, то посетила бы места упокоения всех жен короля, но двоих похоронили в Лондонском Тауэре, где обезглавили, и посетителей туда не пускают, если вы не знакомы с нужными людьми, а к Джулии последнее не относилось. Все так же, как в Виндзоре, она не сомневалась. Побывав в Вестминстерском аббатстве, Джулия не без труда и при помощи одного хориста отыскала могилу невезучей Анны Клевской, но ей больше хотелось увидеть те места, где нашли последний приют страдалицы Анна Болейн и Кэтрин Говард – невинные жертвы тирана, за которого они вышли замуж, как считала Джулия. А потом пришло приглашение от лорда Риверса. Какой восторг, на следующей неделе она увидит Садели! Ночью Джулии приснилась могила Екатерины Арагонской в Питерборо. На ней были табличка и портрет королевы. Высоко вверху, по обе стороны гробницы висели знамена с королевскими гербами Англии и Испании. Какие-то рабочие пришли с ломами и топорами, чтобы вскрыть гробницу, но, как раз когда они собрались это сделать, Джулия проснулась. Сон оставил в голове яркое впечатление. Странно, в брошюре не упоминалось о знаменах, украшающих могилу; там сказано только о табличке и каменных плитах, которые поместили у стены. Вот на что способно воображение! Было бы справедливо, если бы королева Екатерина получила после смерти почести, которых была так жестоко лишена при жизни. Весь следующий день Джулия составляла в своем дневнике описание мест упокоения королев. Ей осталось добавить только Екатерину Парр, но это она сделает на следующей неделе во время пребывания в Винчкомбе. Однако два дня спустя она взялась за чтение «Мемуаров нескольких леди Великобритании», где мистер Баллард утверждал, что место захоронения Екатерины Парр неизвестно. «Обстоятельство достаточно исключительное», – замечал он. Джулия никогда не отличалась робостью и сразу стала раздумывать, сможет ли найти следы захоронения в церкви. Это будет ее миссия – отыскать хотя бы частицу чего-то. Описание церкви в Садели оказалось точным. От нее ничего не осталось, кроме наружных стен; крыша давно исчезла; все, что внутри, было отдано на волю стихий, но сохранилось достаточно свидетельств того, что это было красивое здание, украшенное зубчатой стенкой и узкими башенками-пинаклями. Единственной почти не тронутой временем частью здания оказалась небольшая боковая часовня, где, как сообщили Джулии, раз в две недели проводится богослужение. К руинам ее сопровождали достопочтенная [24] Марсия Питт, младшая дочь лорда Риверса, и подруга Марсии мисс Кэролайн Уэсли. Джулии такая компания пришлась по душе. Три молодые женщины были почти одного возраста и все интересовались памятниками старины, а когда Джулия поведала спутницам о своем желании найти гробницу Екатерины Парр, те тоже загорелись энтузиазмом. Однако, добравшись до церкви, Джулия поостыла. Заросшее плющом, полуразрушенное здание выглядело неприветливым, страшным. Джулия подавила неприятное ощущение и вслед за приятельницами пошла по тому, что когда-то было нефом. Почти сразу она заметила большую алебастровую плиту, прикрепленную к северной стене. – Что это? – тихонько спросила Джулия, подходя ближе, чтобы получше рассмотреть конструкцию. – Кажется, это задняя часть надгробного памятника, когда-то здесь стоявшего. Мистер Раддер упоминает о нем в своей книге. – Вы не думаете, миссис Бокетт, что это может быть часть гробницы Екатерины Парр? – спросила достопочтенная Марсия Питт, и глаза ее радостно засияли. – Именно об этом я и думаю! – отозвалась Джулия, грудь ее распирало от волнующих предчувствий. Она посмотрела на пол – все плиты раскололись, треснули; щели густо поросли сорной травой, – а потом краем глаза сквозь разбитое окно заметила работавших в поле за церковью земледельцев. – Ваш отец не станет возражать, если я попрошу этих мужчин покопать здесь, чтобы проверить, есть ли внизу гробница? – спросила она Марсию. Кэролайн выглядела испуганной. – Мы не должны тревожить могилы, миссис Бокетт! – Но вдруг там лежит Екатерина Парр? Если мы найдем ее, его светлость сможет поставить здесь достойный памятник. – Это верно, – с сомнением в голосе отозвалась Кэролайн. – Не думаю, что у моего отца найдутся хоть малейшие возражения против наших поисков, – с улыбкой сказала Марсия. – Нехорошо, что могила столь почитаемой королевы утрачена. – Может быть, спросить у арендатора, который работает на этой земле? – предложила Кэролайн. – Мистер Лукас не возделывает землю внутри церкви! – заметила Марсия. – Давайте позовем работников и попросим тут копнуть. Те охотно откликнулись на зов и пригладили вихры, увидев, кто перед ними. Принесли лопаты, когда Марсия сказала, чего от них хочет. – Только вот здесь, у стены, – пояснила она. Джулия во все глаза смотрела, как мужчины разобрали остатки отмостки и начали раскапывать землю под плитами. Она почти не дышала, молилась, чтобы они нашли королеву Екатерину. Выкопав яму примерно в два фута глубиной, рабочие наткнулись на что-то серое, утратившее цвет. Вскоре, разгребая землю вокруг с большой осторожностью, они обнаружили свинцовый гроб, отлитый по форме тела, почти целый. Джулия едва могла говорить. – Там, на крышке, есть надпись, – прошептала она. Кэролайн с брезгливым видом отступила назад, но у Марсии не было предубеждений. Встав на колени, она вглядывалась в могилу. – Надпись есть, но едва различимая. – Марсия протянула руку, смахнула комья земли и протерла буквы носовым платком. – О, боже милостивый! Тут сказано: «Здесь лежит королева Екатерина». Мы нашли ее! Хвала Создателю, мы нашли ее! Джулия дрожала от восторга. Она не забыла об упущенной возможности узреть тело Екатерины Арагонской и на этот раз не собиралась отступать. – Мы должны ее увидеть! – вскликнула Джулия и упала на колени рядом с Марсией. Она помогла ей поднять крышку гроба, что далось им очень легко, и внутри они увидели тело в саване из навощенной холстины. Сгорая от любопытства, Джулия вынула из сумочки маленькие золотые ножницы и разрезала ткань, скрывавшую лицо. Отогнув края, она ахнула, потому что на нее смотрела сама Екатерина Парр, представшая миру после более чем двухсот тридцати лет упокоения. Лицо чудесным образом сохранилось в прекрасном состоянии. Королева лежала в гробу – яркие глаза широко раскрыты, рыжие волосы вьются вокруг лица. У нее был твердый подбородок и хорошо очерченные брови. При жизни она явно отличалась миловидностью. Три молодые женщины смотрели на тело, едва в силах поверить своим глазам. Королева выглядела так, словно жизнь только что покинула ее. Но затем, всего через несколько мгновений, к их ужасу, глаза ее потускнели и провалились в глазницы, а лицо быстро обрело сизо-серый цвет. Воздух наполнился зловонием. – Закройте крышку! – крикнула Кэролайн, пятясь назад. Джулия с Марсией быстро встали на ноги, все мысли о памятнике тут же вылетели из головы. – Засыпьте могилу! – велела Марсия рабочим, которые следили за происходящим с почтительного расстояния и теперь прикрывали носы клетчатыми платками. Они быстро подошли к яме и стали бросать в нее лопатами землю. Джулия слишком поздно сообразила, что они забыли прикрыть лицо, но не могла заставить себя снова взглянуть на разлагающуюся плоть, а потому оставила все как есть. Много позже, когда она наконец перестала дрожать, воспоминание о том, что сегодня ей довелось мельком увидеть лик знаменитой, давно почившей королевы, согревало ее. 1782 год Когда Джон Лукас, арендатор участка земли, на котором находились развалины церкви, узнал от своих работников о находке, в нем разгорелось любопытство. Он пожалел, что его не было рядом, когда открывали гроб. У него вызывала досаду мысль о том, что лицо королевы, прекрасно сохранившееся, на несколько мгновений предстало взорам людей, а он его не видел. В самый разгар лета Лукас наконец решил сам откопать и вскрыть гроб. Он даже не подумал, что у его светлости, владельца поместья, могут возникнуть возражения, ведь лорд Риверс разрешил заниматься розысками юным леди. Летом на земле работы много, и трудятся люди допоздна, так что уже смеркалось, когда Лукас, взяв фонарь, отправился в церковь. Тело, побывав на воздухе, наверняка совсем разложилось, но он все равно может увидеть что-нибудь интересное. Углубившись примерно на фут в землю, Лукас наткнулся на крышку гроба и приподнял ее. Там лежал вовсе не скелет, который он ожидал увидеть, а, к его величайшему изумлению, целое человеческое тело, завернутое в несколько слоев провощенной холстины и как будто нетленное. Даже лицо сохранилось, хотя глаза и щеки запали и утратили цвет. Желая увидеть, что под саваном, Лукас взял нож и разрезал ткань, скрывавшую руку. Он с удовольствием обнаружил белую и не усохшую плоть, а по весу кисть и рука были такие же, как у живого человека. – Эй, Лукас, что вы там делаете? – прервал его раздумья оклик. Это был его светлость, возвращавшийся с вечерней прогулки. Иногда он заглядывал сюда, и теперь его шаги ускорились. – По какому праву вы потревожили могилу? – пророкотал он, как только увидел, что сотворил арендатор. – Милорд, я хотел увидеть лицо королевы, о которой много слышал, – ответил Лукас, потрясенный видом своего разгневанного хозяина. – Вы взяли на себя смелость вскрыть этот гроб из чистого, ничем не оправданного любопытства? Было бы вполне достаточно, обнаружив его, сообщить мистеру Бруксу или мне. Я крайне недоволен. – Я не хотел обидеть вас, милорд, – принялся защищаться Лукас. – Я подумал, раз юные леди вскрывали могилу, ваша светлость не станет возражать. Прошу прощения, если оскорбил вас. Он быстро вернул на место крышку гроба. – Хм… – Лорд Риверс смотрел на могилу. – Я вижу, тут есть надпись. Он вынул носовой платок и смахнул с гроба грязь. – «К. П. Здесь лежит королева Екатерина, шестая жена короля Генриха Восьмого. Впоследствии жена Томаса, лорда Садели, главного адмирала Англии и дяди короля Эдуарда Шестого. Она умерла в сентябре MCCCCCXLVIII». То есть 1548 года. Лукас, вы лучше засыпьте могилу. Лорд стоял рядом, желая удостовериться, что его распоряжение выполнено. – А теперь мы оставим королеву Екатерину покоиться с миром. 1783 год Летом дела его светлости вынудили мистера Брукса и его сына Уильяма прибыть в замок Садели. Лукас рассказал управляющему о том, что видел год назад, когда обследовал гробницу королевы, и Бруксу тоже стало любопытно увидеть тело. Он попросил у лорда Риверса разрешение на вскрытие могилы с целью написать отчет об эксгумации для антикварного журнала. Заручившись разрешением его светлости, Брукс пришел в церковь со своим сыном и велел, чтобы землю снова убрали. Все было так, как описывал Лукас: гроб и труп выглядели, точно как он их представил, только не упомянул ужасный запах. В тех местах, где арендатор сделал надрезы на саване, плоть больше не была белой и свежей, она побурела и истлела. Брукс быстро поднялся на ноги, чувствуя страшную тошноту. Уильям принялся копировать надпись, но вскоре его тоже затошнило и в конце концов вырвало прямо на треснувшие плиты пола. Брукс велел ему оставить свои труды, но молодой человек упорствовал, желая завершить начатое, и отправился обратно в Винчкомб совершенно зеленым. Приказав двум грумам запечатать гроб и засыпать его землей, Брукс поспешил вслед за сыном. – Я посоветую его светлости положить на могилу каменную плиту, чтобы впредь никто туда не совался, – заявил он. – Аминь, – отозвался Уильям, думая, что лучше бы он вообще не приходил в эту церковь. Когда Брукс рассказал его светлости о том, что они видели, и упомянул о каменной плите, лорд Риверс кивнул, как кивал в тех случаях, когда дело откладывалось на неопределенный срок. Так и случилось. 1784 год Эстер Уиггиншол была женщина пожилая, но ее яркий волевой характер ничуть не потускнел. Однажды майским полднем они с мужем гуляли среди руин замка Садели и вошли в пустую церковь. Эстер сразу взялась искать могилу Екатерины Парр. Она читала о прежних раскопках и была решительно намерена увидеть собственными глазами то, что можно было увидеть. – Копай здесь! – велела она своему тихому, как мышь, супругу, который однажды осмелился ей перечить и очень быстро понял, что жизнь будет гораздо приятнее, если он станет держать рот на замке. Эстер велела ему принести лопату, и он копал, как ему сказали, пока не появилась крышка гроба. – Открывай! – потребовала грозная леди. Он откинул крышку и по настоянию супруги срезал с трупа саван, морща при этом нос. – Гляди-ка! – воскликнула Эстер. – Я думала найти ее в одном саване, но посмотри на платье! Ты видел что-нибудь дороже и роскошнее? – Нет, дорогая, – смиренно ответил Джордж Уиггиншол. – А туфли, ты глянь! Какие у нее были крошечные ножки! Эстер внимательно осмотрела тело королевы. Его пропорции были чрезвычайно изящными; она особо отметила следы красоты, все еще заметные в ее лице, черты которого были почти идеальными, только плоть утратила живой оттенок. Длинные волосы блестели, как полированное золото. Эстер так никогда и не поняла, что стряслось с Джорджем, но тот вдруг поднял труп и усадил его, при этом голова свесилась вперед. – Что ты делаешь? – воскликнула она, но было поздно. От такого грубого обращения и контакта с воздухом процесс разложения резко ускорился. Эстер была готова излить свою ярость на Джорджа, но в этот момент в церковь вошел преподобный Робертс, приходской священник Винчкомба, чтобы подготовиться к воскресной службе. Он уставился на преступную парочку, и Джордж уронил тело. – Силы небесные! – вскричал потрясенный святой отец. – Что вы делаете? Эстер, нимало не смутившись, объяснила, что они пришли посмотреть на тело Екатерины Парр, как будто право на это было даровано им самим Господом. – Простите, мадам, но это совершенно неприемлемо, – возразил Робертс. – Мертвые заслуживают почтительного отношения и уважительного обращения. Вы, сэр, должны немедленно закрыть гроб и засыпать могилу. Джордж поспешил исполнить приказание, зная, что гнев Эстер обрушится на него, как только они уберутся отсюда. Он вернул на место срезанные куски савана, причем так аккуратно, что никто не заметил бы следов, и накрыл гроб крышкой. Все это время священник неотрывно наблюдал за ним. – Надеюсь, вы поразмыслите о своих сегодняшних поступках и раскаетесь, – холодно сказал он вслед супругам, когда те удалялись. Эстер проплыла мимо него, как королева, с высоко поднятой головой. 1786 год Преподобный Тредуэй Рассел Нэш был в своей стихии. Он только что получил от лорда Риверса разрешение на тщательный осмотр церкви в Садели. Как большинство любителей древностей, Нэш прочел книгу Сэмюэла Раддера и был воодушевлен описанием руин. То, что Раддер сделал для Глостершира, Нэш повторил для Вустершира, будучи историком с высокой репутацией и членом Общества антикваров Лондона. Человек образованный, владевший землями и совершивший много путешествий, он получил докторскую степень по богословию в Оксфорде и ухитрялся находить время для исполнения обязанностей приходского священника Эйншэма. В назначенный день в середине октября Нэш стоял, запрокинув голову, и глядел на церковь – прекрасную уменьшенную копию той, что принадлежала колледжу Итона. Вместе со своими друзьями, достопочтенным Джей Соммерсом Коксом и мистером Джоном Скиппом, тоже антикварами, он обследовал сильно разрушенный интерьер церкви, пытаясь представить, как она выглядела до того, как над ней потрудились время и гражданская война. Преподобный Нэш собирался написать очерк о церкви для журнала «Археология», но главным, ради чего он явился сюда, было намерение обнаружить место упокоения Екатерины Парр. Он и его коллеги читали сообщения о предыдущих эксгумациях и ужасались тому, как мало почтения проявляли их предшественники к останкам и как мало заботились об их сохранности. Вследствие этого преподобный Нэш сомневался, что им будет на что посмотреть. И не ошибся. Раскопав землю и сняв свинцовую крышку, трое мужчин обнаружили, что лицо королевы полностью разложилось; большинство зубов, вполне здоровых, выпали из десен. – По крайней мере, тело выглядит превосходно, – заметил Нэш, – чего и следовало ожидать от добродетельной протестантской королевы. Ясно, что его не разворачивали, так что будет весьма неделикатно и непристойно делать это. Остальные согласились. – Левая рука открыта, – обратил внимание мистер Скипп. – Наверное, мы могли бы полностью ее развернуть? Все сошлись на том, что это допустимо, и нашли кисть руки и ногти совершенными, только потемневшими до коричневого цвета. – Она, вероятно, была миниатюрной, – заметил Нэш. – Взгляните, гроб в длину не больше пяти футов четырех дюймов. – Я считаю примечательным, – произнес достопочтенный Джей Соммерс Кокс, – что ее похоронили в столь неглубокой могиле. – Мой дорогой друг, – сказал Нэш, – отмостка была выше, когда королеву здесь упокоили. Он сел на складной стул и принялся зарисовывать тело. Закончив, скопировал надпись с гроба; дешифровка ее давалась с трудом, настолько она была грязна. Задача усложнялась еще и тем, что повсюду сновали надоедливые кролики. Они колонизировали церковь, то и дело соскакивали в могилу и начинали очень непочтительно рыться вокруг трупа королевы. Нэшу несколько раз приходилось их отпугивать. В конце концов он разозлился и пробормотал: – Мне бы искренне хотелось, чтобы к останкам этой добросердечной королевы проявляли больше уважения. Я бы охотно, получив на то разрешение, обернул их в еще один свинцовый лист и достойно предал земле в другом месте, чтобы, по крайней мере, тело ее могло покоиться с миром. Невозможно терпеть то, что эту церковь используют для разведения кроликов. Я сделаю представление об этом лорду Риверсу. По возвращении в Винчкомб Нэш отправился повидаться с его светлостью, однако, несмотря на все затраченные усилия, получил довольно прохладную реакцию на предложение перемесить тело королевы в другую гробницу. В конце концов он бросил свою затею и вернулся в церковь, где принялся уныло засыпать могилу не только землей, но и каменными обломками, чтобы затруднить работу тем, кто решится снова ее вскрыть. На следующий день его светлость уехал куда-то по делам, а Нэш повел миссис Кокс, экономку, которая вела хозяйство в винчкомбском доме лорда, посмотреть могилу в церкви, так как она выразила желание это сделать. – Здесь покоится королева, – сказал Нэш. – Прошу вас, поблагодарите его светлость за то, что он предоставил нам возможность обследовать церковь. Скажите, что я пришлю ему экземпляр своей статьи. – Хорошо, сэр, – ответила миссис Кокс. Она была приятная женщина, гораздо более дружелюбная, чем ее хозяин. – Думаю, ее нужно оставить в покое, – добавила миссис Кокс, печально глядя на могилу. – Молю Господа, чтобы отныне так и было, – горячо поддержал ее Нэш. 1792 год Когда весной 1792 года преподобный Тредуэй Нэш снова посетил Глостершир, он заехал в Садели, желая убедиться, что могилу Екатерины Парр больше никто не тревожил, и едва не пожалел о том, что сделал это. Перед тем как отправиться в церковь, он заглянул к превосходной миссис Кокс и нашел ее в состоянии крайнего смятения. – Провидение послало вас! – воскликнула она, заламывая руки. – Только вчера какие-то мужланы вскрыли гробницу и – о боже, преподобный, я не в силах сказать вам. Они вытащили тело без всякого почтения и даже танцевали с ним, размахивая им туда-сюда. А потом бросили на кучу мусора. Так как его светлость в отъезде, я сообщила об этом викарию. – Это возмутительно! Посмотрим, что можно сделать. Нахлобучив на голову шляпу, Нэш поспешил в церковь, где увидел скелет королевы, одиноко лежавший на груде каменных обломков и прочего мусора; опознать его можно было лишь по прядям длинных золотистых волос, все еще державшихся на черепе. Рядом, качая головой, стоял викарий Винчкомба Ричард Робертс. – Добрый день, преподобный, – приветствовал его Нэш. – Что за жуткое дело. Миссис Кокс мне рассказала. Викарий поморщился. – Я попросил Лукаса, чтобы тот прислал пару своих людей. Они положат тело обратно в могилу, я произнесу над ним несколько слов. Может быть, вы тоже захотите присоединиться, преподобный? – Непременно, – согласился Нэш. – Молитвы придадут происходящему некое подобие достойного действа. Двое священников наблюдали за тем, как работники Лукаса вернули тело в могилу, закрыли гроб и засыпали его землей и камнями. Потом духовные лица произнесли слова, какие говорят при погребении, и помолились об упокоении усопшей. – Вам известно, кто виновен в этом кощунстве? – спросил Нэш на обратном пути в деревню. – Да. Вероятно, кто-то из батраков мистера Кентли. Он обрабатывает участок, граничащий с землей Лукаса, и совсем не следит за своими людьми. Это какая-то шайка разбойников, готовых на любую дикую выходку, и нечто такое вполне в их вкусе. Мистера Брукса уже оповестили, и он собирается всерьез поговорить с Кентли. Очевидно, Брукс этого не сделал, или Кентли никак не отреагировал на внушение, или виновники не собирались к нему прислушиваться. Так или иначе, ровно на следующий день мистер Лукас заглянул к преподобному Тредуэю Нэшу, когда тот завтракал в гостинице «Белое сердце», где остановился. – Один из мальчишек Кентли рыскал около церкви, – сказал Лукас, снимая шляпу. – Двое моих соседей видели его и предупредили, что шайка, вероятно, затевает новое бесчинство против бедной королевы. Джок Хантер опасается, как бы они не умыкнули тело. Люди думают, что мне следует для безопасности перенести его в новую могилу. Викарий согласен. – Вероятно, это здравая идея, – согласился Нэш, доедая пряные почки и вытирая салфеткой рот. – Лучше похоронить ее, по возможности не оставив следов, и написать его светлости записку с указанием места, которую ему передаст миссис Кокс. – Да, преподобный. – Лукас неловко замялся. – Дело в том, что моим людям не по душе такая работа. Их уже несколько раз просили вскрывать и закапывать эту могилу; в последний им пришлось возиться с телом, а это неприятное занятие. Я прикажу им выкопать яму гораздо глубже той, что есть сейчас. Мы сошлись на том, что они перенесут останки в какой-нибудь день на неделе после Троицы. Чтобы сделать их работу более приятной, до того я устрою для них обед в своем амбаре, приглашу туда нескольких соседей и викария. Если вы останетесь, преподобный, буду очень рад вас видеть. Вы проследите, чтобы все было чин чином. – Это очень щедрое приглашение, и я счастлив принять его. Распрощавшись с Лукасом, Нэш поспешил к хозяину гостиницы сообщить, что он тут задержится. Обед Лукас устроил отличный, и вечер, к счастью, выдался теплый. Еда сытная и обильная, эль крепкий. Будучи человеком воздержанным, Нэш пил свою кружку маленькими глотками, растягивая удовольствие. Он заметил, что викарий громко хохочет вместе с остальными и работники, которым предстоит нести тело, все больше пьянеют. Один только Лукас тревожно поглядывал на них, остальные его соседи тоже были под хмельком и ничего не замечали. Когда убрали со стола тарелки после десерта и стаканчики подкрепляющего бренди опустели в рекордный срок, компания, кренясь и шатаясь, двинулась к церкви. Нэш из разрушенного алтаря наблюдал, как работники, спотыкаясь на каждом шагу, добрели до старой могилы, которую уже вскрыли, нагнулись и достали тело. – Что тут у нас за подзаборная шлюха! – едва ворочая языком и морща нос от запаха, промямлил один из них. – Имейте уважение, приятель! – рявкнул Нэш. – Заткнись, болван, – отозвался батрак в весьма обидной манере. Не успел Нэш придумать достойный ответ, как другой работник оторвал от черепа клок волос и с гордостью пояснил: – На память для моей женки. Третий мужчина выломал остававшиеся во рту зубы и сунул их себе в карман. – Это, может, чего-то стоит. Еще один сорвал с тела остатки истлевшего платья, все еще болтавшиеся на костях, сопроводив свои действия словами: – Это я тоже смогу продать! Нэш пришел в такой ужас, что утратил дар речи. Он огляделся в поисках Лукаса, рассчитывая, что тот урезонит своих людей, но его нигде не было видно. Соседи сильно перебрали, и им ни до чего уже не было дела, а викарий и вовсе отключился – он лежал на земле, привалившись к крупному камню, выпавшему из кладки. Нэш испытал отвращение. – Вы будете обращаться с этими останками уважительно! – крикнул он стоявшим в могиле мужчинам. – А тебе-то что за дело? – возразил один из них. – Почему тебя так тревожит какая-то старая королева? Сдается мне, французишки по ту сторону Канала нашли хороший способ урезать королевскую власть. Они просто пускали кровь таким, как наши. Старик Гарри Восьмой был хуже всех. Насколько я слышал, он отрубил бы ей голову, только дай ему шанс. – Но мы сделаем это за него! – воскликнул его приятель, потрясая в воздухе лопатой. – Нет! – крикнул Нэш. Но было поздно. Удар отсек голову, и она откатилась в сторону. Потом мужчины грубо оторвали скелету руки, и один, орудуя железным ломом, стал разламывать остальное. – Гореть вам за это в аду, – предостерег их Нэш, едва не плача в бессильной ярости. Сказать по правде, он сильно испугался, хорошо понимая, что могут сотворить эти мужики своими лопатами и ломом. Но они уже кончили забавляться. Не обращая внимания на священника, сгребли кое-как части разбитого скелета, сунули в гроб, заколотили его гвоздями и перетащили в новую могилу, которую принялись засыпать, распевая похабные песни. Нэш ушел прочь, не в силах больше этого выносить. Он вернется утром и проверит, хорошо ли замаскировано новое место захоронения, чтобы его было не отыскать. И поговорит с викарием – напомнит ему, какой достойный порицания пример тот показал своей пастве. Вернувшись в «Белое сердце» и не переставая дрожать от ярости, преподобный вынул блокнот, чтобы записать все то, свидетелем чему он стал, но вскоре отложил ручку. Он не мог заставить себя воспроизвести в памяти столь шокирующие события. Нэш отметил только, что королеву вновь достали из могилы, на этот раз группа пьяниц, которые совершали при этом такие постыдные надругательства над телом, что на них должен лечь покров тайны. 1817 год Преподобный Джон Лейтс отложил книгу, которую дал ему почитать его покровитель, маркиз Бекингем. Рассказ о том, как четыре года назад в склепе церкви Святого Георгия в Виндзоре обнаружили тело несчастного короля Карла I, увлек его. Еще сильнее заинтриговало преподобного сообщение об останках короля Генриха VIII, которого похоронили в одном склепе с его третьей женой, Джейн Сеймур, чей маленький гроб остался неповрежденным. А вот гроб короля Тюдора, имевший в длину шесть футов два дюйма, сильно подгнил и был как будто проломлен в середине, отчего сквозь отверстие виднелся скелет его величества. На нижней челюсти сохранились остатки рыжей бороды. Джон Лейтс задумался, каким образом гроб получил столь сильные повреждения? Стукнули ли его, когда парламентарии опускали в склеп Карла I? Или это произошло под воздействием исходящих от тела газов? Он где-то читал старую сказку о гробе, который взорвался, пока торжественно стоял в Сион-хаус. Вдруг это правда? Хотя тогда Лейтс не верил, что такое возможно. Лейтс был викарием Винчкомба уже двадцать три года, сменив на этом посту Ричарда Робертса. Человек честный и совестливый, он хорошо служил своей пастве и в результате в этом году был назначен пастором церкви Садели. Лейтс не возражал против новых обязанностей, потому что ему нравилась сама церковь; к тому же его светлость, новый владелец Садели, с энтузиазмом согласился отремонтировать ее и назначил самого Лейтса отвечать за проект. Отсюда и его интерес к местам захоронения королевских особ, ведь он знал, что где-то в церкви покоятся останки Екатерины Парр. Но где? Что ж, он озаботится этим позже. Сейчас его интересы в основном сосредоточились на обследовании прекрасного каменного склепа в маленькой боковой часовне, которую использовали для богослужений два последних столетия. Нанятые рабочие обнаружили его, когда вскрывали пол, и пастору не терпелось взглянуть. Когда в тот день он прибыл на место с мистером Брауном, антикваром из Винчкомба, помогавшим в реставрации, работники открыли склеп, и внутри обнаружился всего один скелет, да еще пустой гроб с табличкой, утверждавшей, что тот принадлежал лорду Чандосу, владельцу и защитнику замка Садели во время гражданской войны. Пока рабочие возвращали кости в гроб, Лейтс заметил, что склеп не поврежден временем. Скандальная история останков Екатерины Парр была ему хорошо известна, и он подумал, что было бы совсем неплохо обнаружить их и поместить в этот склеп, прежде чем его запечатают и сверху настелют новый пол. Мистер Браун всем сердцем принял эту идею. Как и его светлость, когда с ним посоветовались. Лейт знал, кто расскажет ему, где захоронены останки королевы, и поспешил в аккуратный домик, где жила миссис Кокс, бывшая экономка покойного лорда Риверса, продавшего замок лорду Бекингему. В семьдесят шесть лет миссис Кокс по-прежнему отличалась острым умом и была рада видеть священника. Она не приняла отказа и все-таки напоила его чаем, угостив при этом своим отменным миндальным печеньем и пирогом с тмином. Лейтс с благодарностью все это принял и вежливо слушал, уже не в первый раз, рассказ хозяйки о том, как однажды она, жертвуя своей собственной персоной, распласталась у подножия полуразрушенной лестницы в Восьмиугольной башне замка Садели, чтобы смягчить падение короля Георга, который настоял на том, что заберется в руинированную башню, но по пути оступился. – Вероятно, вы спасли жизнь его величеству, – сказал Лейтс. – Он был весьма мне признателен, – ответила миссис Кокс. – Дал моему Уильяму пост в гвардии. Но вы пришли сюда не для того, чтобы это выслушивать. Чему я обязана удовольствием видеть вас, викарий? Преподобный Лейтс поведал ей о склепе и своем намерении поместить туда останки королевы. – Но я не знаю, где она похоронена, – завершил он рассказ. – Мы с мистером Брауном обыскали всю церковь. Я надеялся, вы мне поможете. – Я вам покажу, викарий. Допивайте чай, и я провожу вас. Когда они оказались в церкви, миссис Кокс направилась прямиком в алтарную часть и указала на одно место. – Она здесь. Лейтс попросил рабочих копать. Задача оказалась непростой, потому что могила была выложена камнем. – Мы что-то нашли, – сказал старшина рабочих. Лейтс и Браун вгляделись в углубление. – Клянусь Евой, ее похоронили вниз лицом! – воскликнул Лейтс. – Кто мог совершить такое? – Пьяные батраки Лукаса, – неодобрительно пробурчал Браун. Гроб подняли и перевернули как надо. Лейтс и Браун принесли тряпки, которыми обтерли крышку, прежде чем ее откинуть. К их величайшему разочарованию, надписи, о которой упоминал преподобный Нэш в своей научной статье, они не нашли, а потому принялись за осмотр тела. Оно лежало среди побегов плюща, который пробился сквозь крышку гроба и обвил зеленым венцом лоб королевы. Увы, от нее самой осталась только россыпь костей, к которым пристало несколько клочков вощеной холстины. Под черепом обнаружился темный комок. Когда его опустили в ведро с водой, оказалось, что это волосы, они точно совпадали с образцом, который уже был у Лейтса, – добытым, очевидно, во время осквернения могилы в 1792 году. Однако Лейтс стал их обладателем честно – несколько лет назад купил у одного джентльмена в Челтнеме. – Я думаю, – сказал Браун, – раз надпись найти не удалось, ради пользы будущих любителей древности будет хорошо выгравировать на гробе слова, приведенные преподобным Нэшем. – Великолепная идея, – отозвался Лейтс. – Вы не откажетесь это сделать? Он подал Брауну согнутый кусок свинца, накрывавший грудь скелета. Браун уже собрался было выпрямить его при помощи молотка, чтобы нанести надпись, как вдруг увидел слова: «Томас лорд», «Садели» и еще несколько. – Смотрите, Лейтс! Это, вероятно, первоначальная надпись! Они трудились много часов, осторожно очищали от грязи, пока слова не проступили отчетливо. Браун сделал несколько отпечатков с нее на тонкой бумаге. Лейтс произнес молитву, и тело перенесли в склеп, расположенный в соседней часовне. Под его руководством рабочие сколотили гвоздями отдельные куски свинца, так что они стали напоминать по форме гроб. Затем его установили на двух больших плоских камнях рядом с гробом лорда Чандоса. Лейтс обмерил гроб: он оказался пять футов и десять дюймов в длину. Нэш ошибся. Королева Кэтрин была высокой женщиной. Оригинальную надпись на гробе заменили, а склеп осторожно и надежно заперли. – Молюсь, чтобы ее покойное величество больше никто не потревожил, – горячо проговорил Лейтс. 1854–1862 годы Эмма Дент предпочла бы, чтобы церковь оставалась романтической руиной, скорбным памятником королеве Екатерине Парр. За долгие годы, что была с Джоном Коучером Дентом, она установила металлическую заслонку, дабы уберечь металлическую табличку в честь королевы от охотников за сувенирами. Однако дядюшки Джона, купившие замок Садели и прилегающее поместье в 1837 году, когда на престол взошла королева Виктория, были непреклонны. Они, богатые перчаточники из Вустера, решили стать мелкопоместными землевладельцами-джентри. А это, естественно, означало, что замок отреставрируют и превратят в удобное жилище. Им хватило одного взгляда на заросшие плющом руины церкви, чтобы решить: ее тоже нужно привести в порядок. Они даже наняли известного архитектора, сэра Джорджа Гилберта Скотта, чтобы тот спланировал реставрацию и наблюдал за ней. Работы начались в 1854-м, через два года после того, как Эмма и Джон поженились. Так развалившаяся, оскверненная церковь превратилась в одно из самых изысканных сокровищ церковной архитектуры. Для останков королевы выстроили новый склеп, слева от алтарного окна. Дядюшки Дент умерли в один год, не оставив детей, и Садели унаследовал Джон Коучер Дент. Эмма, почувствовав себя хозяйкой, с головой окунулась в дела замка и деревушки Винчкомб, следила за продолжавшимися реставрационными работами и превращала Садели в прекрасное место для жизни, каким и был замок во времена королевы Екатерины. В апреле 1861-го Эмма со слезами на глазах смотрела, как открывают склеп Чандоса, чтобы с благочестивым почтением изъять останки королевы. Когда сняли крышку с гроба, видно было только горстку коричневой пыли. Эмма глядела на нее, вспоминая портреты королевы и думая о том, как печально, что человеческая жизнь обращается во прах. Но душа королевы с Господом – вот что главное. Гроб подняли и поместили в новый склеп. Над ним в следующие месяцы воздвигли прекрасную гробницу под пологом в готическом стиле, спроектированную сэром Джорджем Гилбертом Скоттом и украшенную гербами четырех мужей королевы. Сэр Джордж откопал в одном любопытном старинном произведении под названием «Семь светильников девственности» гравюру с изображением оригинальной гробницы, а также определил, что некоторые скульптурные элементы каменной кладки на северной стене когда-то были частью памятника. Упомянутое открытие вдохновило его на создание декора для новой гробницы. Основываясь на портретах Екатерины Парр, он сделал эскиз фигуры в натуральную величину, чтобы положить ее поверх кенотафа, и пригласил мистера Филипа, с которым работал над мемориалом покойного принца-консорта в Кенсингтонском саду, для выполнения скульптуры в мраморе. В 1862 году Эмма Дент радовалась, видя, как фигуру возлагают на завершенную гробницу. Дабы отметить это событие, она устроила бал в честь Екатерины, на который все гости пришли в костюмах эпохи Тюдоров. Она приказала, чтобы на колонне неподалеку установили табличку с выгравированной надписью, повторяющей нанесенную на гроб. Она нарисовала эскиз витражного окна в цветах драгоценных камней с изображением Екатерины Парр с Генрихом VIII и Томасом Сеймуром, а его изготовление и установку в церкви поручила стекольной фирме из Вустера. Когда все было сделано, Эмма отошла подальше и восхищенно любовалась завершенной работой. Теперь она радовалась, что ее протестами против реставрации церкви пренебрегли. Она и ее дядья создали прекрасное святилище в память о любимой многими королеве. Наконец после множества злоключений, выпавших на их долю, останки Екатерины Парр упокоились с миром. 2020 год Историк вошла в церковь и обрадовалась, что она пуста. Хорошо. Ей нужно немного побыть здесь одной и поразмышлять. Она еще не могла поверить, что дописала серию романов. Шесть книг. Шесть лет назад это казалось немыслимо сложным предприятием, хотя идея принадлежала ей самой. Она пребывала в страстном восторге, перед тем как взяться за дело, и издатели, к ее удивлению, сделавшие заказ на книги, тоже. Хотя проект в самом деле оказался гигантским, она ни минуты не жалела, что взялась за него. Это огромная радость – на основе прошлых исследований создавать новые, более глубокие и тонкие образы шести королев из династии Тюдоров. Но теперь серия завершена. Она закончила работу над книгой о шестой жене, которая похоронена прямо здесь, слева от алтаря, и чувствовала себя странно, будто что-то утратила. Она прошла вдоль нефа и остановила взгляд на безмятежной белой фигуре с милым лицом и молитвенно сложенными руками – Екатерина Парр, какой ее представляли себе викторианцы: благочестивая протестантская героиня и воплощение всех женских добродетелей. Но в ней было гораздо больше. – Господи, молю, чтобы мне удалось отдать вам должное, ваша милость, – прошептала писательница. Эту молитву она повторяла по завершении каждой книги серии. Та состояла из романов, основанных на событиях жизни реальных людей, и на писательнице лежала большая ответственность – нужно было описать своих героинь как можно достовернее. Она вспомнила часы, проведенные за составлением авторских пояснений к книгам, в которых растолковывала, что в ее историях правда, а что вымысел и почему она держалась той или иной линии в повествовании. Если она позволяла себе совершать творческие скачки в воображении, то делала это лишь при наличии неких свидетельств, пусть и весьма туманных, которые подтверждали домысленные автором события. Романист так и не сумел задавить в ней историка! Она произнесла другую краткую молитву у гробницы и постояла там еще несколько мгновений, размышляя о невероятном посмертном существовании и чудесном сохранении останков королевы; об истории ее жизни, которая разворачивалась перед мысленным взором автора в течение последних месяцев. Именно эта история привела ее сюда; она почувствовала необходимость посетить Садели. Возможно, замок сильно изменился, но именно сюда люди приезжают, чтобы найти Екатерину Парр. Она почувствовала слабый сладковатый аромат яблок. Огляделась, но не увидела, откуда бы он мог исходить. Вероятно, от какого-то средства, которое используют в церкви для уборки. Она развернулась и пошла вдоль нефа к открытой двери и лившемуся сквозь нее солнечному свету, не заметив высокую даму в зеленом платье и тюдоровском головном уборе, которая с улыбкой наблюдала за ней из тени. ТЮДОРЫ КОРОЛЕВСКИЕ ДОМА ТРАСТАМАРА И ГАБСБУРГОВ ГОВАРДЫ И БОЛЕЙНЫ СЕЙМУРЫ БАССЕТЫ И ХАНГЕРФОРДЫ ДОМ ГЕРЦОГОВ КЛЕВЕ ПАРРЫ ---------- Благодарности Благодарности Я в неоплатном долгу перед замечательной командой издательства «Headline», особенно перед Мари Эванс, которой искренне признательна за заказ серии «Шесть королев династии Тюдоров» и связанных с ней историй; Флоре Рис за ее блестящее и чуткое редактирование; Фрэнсис Эдвардс за то, что она фантастический редактор; Джо Лиддьярд за ее удивительный, креативный маркетинг; Кейтлин Рейнор за то, что она лучший пиар-агент на свете; Кэти Санли за превосходную административную работу; Ханне Коуз за аудио. Спасибо вам, Ребекка Бейдер, Крис Кейт-Райт, другие сотрудники отдела продаж, – и спасибо всем без исключения невоспетым героям! Благодарю Патрика Инсола и Шивон Хупер за великолепный дизайн обложки. Работать с вами над этой серией было огромным удовольствием. Не могу в полной мере выразить благодарность моему агенту Джулиану Александеру за то, что свел меня с «Headline», и за всю его поддержку на протяжении последних семи лет. И Ранкину, моему мужу, за то, что он всегда рядом. Это значит для меня все. ----------