СМЕРШ – 1945
Павел Барчук, Павел Ларин

Март 1945-го. Советские войска у берегов Одера, до Берлина — считанные километры. Старший лейтенант Соколов и капитан Карасев получают от генерал-лейтенанта Вадиса задачу, от которой зависит не только их карьера, но и жизнь: захватить немецкий эшелон с секретной документацией целиком и невредимым. Но состав заблокирован у разрушенного моста, фрицы методично сжигают архивы, а в одном из вагонов засел пулемётчик с приказом удерживать позицию до последнего. Соколов выдумывает рискованный ход — поджечь пустой вагон ради дымовой завесы. Штурм удаётся, но среди пленных оказывается офицер, который до последнего секунды скрывал главное: самое ценное из документов он успел отправить прочь. Погоня, рукопашная, допрос — и осознание, что война ещё не закончилась, а настоящая охота только начинается.

====================

Глава 1

Глава 1
Бумага горела плохо, это было видно издалека, даже несмотря на серую хмарь раннего утра.
Плотно уложенная в короб, она тлела по краям и обугливалась, выпуская жирный чёрный дым. Немцы сами видели, что документы упорно не желают заниматься полноценным огнем, поэтому не жгли их пачками. Двое солдат у откинутой двери вагона рвали папки с архивами и секретным донесениями на четвертины, а потом кидали их в огонь, разведенный в большой металлической бочке. Работали спокойно, размеренно, как истопники.
Где-то далеко за спиной глухо работала наша артиллерия. Долбили по западному берегу, километрах в двух в стороне от переправы. Но эти двое вообще не реагировали на звуки взрывов.
Упертые. Хреново. Реально понимают, что документы должны быть уничтожены, а значит бодаться будут до последнего.
Я мысленно матернулся. На дворе девятнадцатое марта сорок пятого года. До Победы — рукой подать. До Берлина — тоже. А мы зависли в Альтдамме. Последний немецкий кусок восточного берега, который фрицы держат зубами почти неделю, и который сегодня к вечеру перестанет существовать.
Ветер тянул с поля в сторону воды, гнал по насыпи горелые клочья. Они цеплялись за щебень, за шпалы, за колючку.
Эшелон, за которым я наблюдал из укрытия, стоял неподвижно. Потому что двигаться ему некуда. Восемь товарных вагонов превратились в мертвый груз. Дальше — мост. Единственный, который ещё работал.
С насыпи его было видно хорошо. Шоссейную переправу разбили в начале месяца, и немецкие сапёры зашили железнодорожный мост досками прямо поверх шпал, чтобы пустить по нему технику. Теперь от самого въезда тянулась сплошная пробка. Тягачи, повозки, санитарные фургоны, между ними вперемешку пробивались военные и гражданские с узлами.
На той стороне работала полевая жандармерия — пускала порциями, по очереди. Сначала боевые части, потом раненых, потом всех остальных.
Судьба этих восьми вагонов на самом деле была предрешена. Пока на рельсах лежит настил, ни один состав туда не пройдёт. А снимать доски никто не станет — по ним двигается техника и остатки армии. Гражданские здесь даже не учитываются.
Эшелон, набитый секретной документацией под завязку, встал намертво. Фрицы это прекрасно понимали, поэтому и начали жечь папки. Слава богу, что не подпалили все вагоны целиком. Надеялись все-таки переправиться на тот берег. Ждали открытия моста для поездов.
В любом случае желание фрицев уничтожить бумаги нас совсем не устраивало. «Нас» — это контрразведку 1-го Белорусского фронта вообще, генерал-лейтенанта Вадиса в частности и конкретно меня с Карасевым. Потому как наша задача была предельно простой — захватить все бумаги, лежащие в этом чертовом эшелоне.
Вадиса мы знали еще по Центральному фронту, Свободе и 1943 году. Поэтом, когда он сказал, что документы должны попасть в руки СМЕРШа целыми, ни у меня, ни у Мишки не возникло сомнений — приказ не выполним, нам оторвут голову. Пока что с «целым» выходило хреново. Какую-то часть фрицы успели сжечь.
— Соколов, — Карась вжался плечом в бетонный обломок рядом со мной. — Считай, сколько фрицев в поезде.
— Уже посчитал, капитан. Двое у второго вагона. Один на насыпи, у сцепки, при карабине. Пулемёт в проёме шестого.
— Точно пулемёт? — переспросил Мишка.
— Сошки видел. Точно. Странно, что их так мало. Но больше не наблюдаю людей.
Капитан цыкнул сквозь зубы. Расклад на первый взгляд казался неплохим, но сильно мешал пулемет.
Слева от меня и Карася, за грудой шпал, лежал Лёня Зотов. Третий член нашей группы. Лежал ровно так, как ему было сказано, — не высовываясь, развернув ствол к голове состава. Полчаса назад мы вышли сюда вместе со штурмовой группой сто пятидесятой. Доползли до путей, теперь вот лежим. Мы чуть впереди, штурмовая группа рядом, за водокачкой. Они ждут нашей отмашки, чтобы начать свою работу.
За эти полчаса лейтенант Зотов не сказал ни слова, не задал ни одного вопроса.
Меня это нервировало. Он с нами уже два месяца, а я никак не могу к нему привыкнуть. Бесит. Сильнее, чем Светлов в своё время. Хотя комсомолец бесил скорее Мишку. Я на него смотрел как на дурачка-идеалиста. Пока не выяснилось, кем Светлов является на самом деле. Тут большой вопрос, кто тогда был дурачком.
— Ротный где? — не поворачиваясь, спросил Карась.
— За водокачкой, как и решили. Все двадцать человек с ним, — отозвался Зотов.
Голос у лейтенанта был ровный, будто он время сообщал — в Петропавловске-Камчатском полночь. В Гадюкино опять идут дожди.
— Он даст залп по шестому и по головному, — добавил Леонид. — Больше ничем не поможет, ему переезд брать приказано. Задержался из-за нас. Как мы свое начнем, он пойдет дальше.
— Уже хлеб, — кивнул Карасев.
Затем достал монету, крутанул её между пальцев. Один раз, второй. Убрал обратно в карман.
Плохой знак. Значит, капитану тоже что-то сильно не нравится. И дело не только в пулемете.
Хотя пулемет, чего уж скрывать, серьезная проблема. Из-за него и тормозимся.
Шестьдесят метров открытой насыпи. Щебень, шпалы, ни одного укрытия выше колена. Пулемет будет держат нас на дистанции, пока фрицы не сожгут все самое важное и не свалят по-английски, не прощаясь.
Я снова уставился на двух солдат, сжигающих бумаги в бочке. Что-то зацепило меня на внутреннем уровне.
Первый рвал всё подряд — цапнул, дёрнул, кинул. Второй, перед тем, как рвать, смотрел. Брал папку, разворачивал, скользил взглядом по первому листу и только потом отправлял в утиль. Некоторые откладывал в сторону, себе под ноги.
Сортирует.
Ну точно. Фрицы не поставили на составе крест. Будь оно так, плеснули бы горючки и ушли — восемь вагонов выгорят за полчаса. Значит, они до сих пор рассчитывают проехать. Ну или среди документов есть что-то слишком важное.
Я повнимательнее присмотрелся к второму, который перебирал папки. Немолодой, лет за сорок. Шинель без знаков различия, но сапоги офицерские и осанка офицерская. Не паникует. Значит, точно понимает, что можно оставить русским, а что нельзя ни при каком раскладе.
— Миша, — позвал я капитана. — Второй у костра. Тот, что с широкими плечами и повадками генерала. Приглядись.
Карась почти минуту молча смотрел.
— Сортирует, гнида, — констатировал он.
— Ага. Среди папок есть что-то особо важное. Такое, на что мы и не рассчитывали.
— Ну и что делать думаешь, Соколов? Шестьдесят метров под пулемётом — это тебе не на прогулку выйти. Красиво не проскочим.
— А нам красиво и не надо, товарищ капитан, — хмыкнул я. — Смотри сюда, Миша. В шестом — пулемёт. Пока он работает, мы эти шестьдесят метров не пройдём. Нас на щебне и разложат, даже пикнуть не успеем. Значит, шестой надо давить. Там документации нет, иначе они бы не рискнули сажать туда пулеметчика. Если что, его первого будут долбить. Руку даю на отсечение, шестой пустой. Пусть ротный кладёт зажигательными, по нижнему обрезу. Вагон деревянный, сухой, под ветром стоял. Займется сразу.
— А если загорится весь состав? — спросил Мишка, — Мы сюда лезли, чтобы полюбоваться как красиво и весело полыхают немецкие документы?
— Не ссы, капитан, всё будет ровно. Сгорит шестой, и чёрт с ним. Между вагонами разрыв, само по себе не перекинется, ветер не настолько сильный.
— Так, ладно, — согласился Карась, — Что ты хочешь добиться?
— Дыма хочу. Чтобы ни черта не было видно. Мы под эту завесу и проскочим.
Мишка приподнялся, прикинул расстояние. Потом снова сполз за бетон. Помолчал секунду и расплылся в улыбке.
— Соколов. Ты гнилой человек. Совсем бедненьких фашистов не жалеешь.
— Есть такое, — поддержал я шутку капитана.
— Зотов! — Карась мотнул головой. — К ротному бегом. Скажи: по шестому вагону, длинными. Пусть по нижнему обрезу кладёт, зажигательными если есть. Понял?
— По шестому длинными, зажигательными если что, — повторил лейтенант дословно, без запинки, и ушёл в сторону штурмовой группы.
Двигался он на удивление грамотно. Низко, короткими рывками, каждый раз меняя направление. Ни одного лишнего движения. Так грамотно, что удавить хочется. Лёня Зотов — это как тот самый сын маминой подруги. Всё у него, сука, получается идеально.
Ждать пришлось минуты три.
Потом за водокачкой ударили сразу три «ручника». Пули высекли из борта шестого вагона длинную рваную полосу. Кто-то там заорал, пулемёт огрызнулся, захлебнулся и снова забил в сторону водокачки.
Ротный не жалел патронов. Полосу он вёл понизу, вдоль всего борта, и била она в одно и то же место, очередь за очередью. Через минуту у нижнего обреза замерцало. Ещё через полминуты доска взялась по-настоящему — вагон был, похоже, набит соломой, а такое добро горит охотно. Минут через пять дым стал нужной густоты.
Любопытно, но пулемет один хрен продолжал огрызаться на водокачку. Хотя, по-хорошему, пулеметчика надо срочно валить из вагона. Но нет. Он сидел на месте. Значит, есть приказ ценой своей жизни не подпускать к составу.
— Пошли! — рявкнул Карась.
Мы рванули вперёд. Справа, от водокачки, в дым нырнула третья фигура. Зотов успел вернуться и пошёл наперерез, к голове состава.
Шестьдесят метров. Дышать было нечем, глаза резало, из-под ног летел щебень. Где-то справа, в дыму, длинно и коротко бил пулемёт, но уже не прицельно.
Один раз рядом с моим плечом взвизгнуло и ушло в сторону. Дважды я споткнулся о какие-то камни.
Тридцать метров.
Пятнадцать.
Из дымной мути навстречу выскочил силуэт — фриц с карабином. Он услышал звуки чужого присутствия раньше, чем увидел меня и Карася, но у нас было преимущество. Мы сразу знали, что он там, а для него наше появление — полная неожиданность.
Я не стал стрелять. В такой каше запросто положишь своего — Мишка шёл слева, в двух шагах, и в дыму его силуэт от немецкого ничем не отличается.
Ушёл под ствол карабина, левой рукой сбил цевьё в сторону, правой ударил снизу в горло. Немец хрюкнул, начал складываться. Довернул его за воротник, впечатал виском в буксу. Готов. Двигаем дальше.
Дым конкретно сократил видимость. Мы выскочили возле бочки с огнем, как два черта из табакерки.
Солдат стоял спиной к нам и до последнего не понимал, что происходит. Обернулся, когда Карась был уже в двух шагах. Дёрнулся к кобуре — и получил прикладом ППС в рожу. Голова немца мотнулась, будто у тряпичной куклы. Он завалился боком под колёса и там затих.
А тот, что похож на офицера, повёл себя иначе.
Он не потянулся к оружию и не заорал. Обеими руками сгрёб ту самую стопку, что весь последний час откладывал себе под ноги, и швырнул её в огонь.
— Стоять, сука! — рявкнул я.
Поздно. Бумаги ухнули в бочку, разом вспыхнули от жара. Это закон подлости какой-то. До этого фрицы не могли их толком сжечь, а тут занялись — как родные.
Я кинулся к бочке, опрокинул её набок, вывалил содержимое на щебень. Дальше работал руками, бушлатом, сапогами. Часть занялась конкретно. Часть тлела. Часть уцелела. Самое интересное, фриц будто завис. Он стоял и смотрел стеклянными глазами, как я спасаю документы.
Внезапно чуть левее лязгнуло железо. Дверь соседнего вагона отъехала в сторону, и оттуда, из темноты, выскочили фигуры. Одна, вторая, третья. Четвёртая. Ещё фрицы. Сидели в засаде, сволочи.
— Соколов, четверо! — заорал Карась, попутно уходя за колёсную пару.
Но мне в этот момент стало не до новоприбывших фашистов. Немец, который сортировал бумаги, резко пришел в себя, перевел взгляд с почти потухших папок на мое лицо, моргнул и сорвался с места.
Он не побежал вдоль состава, где его срезали бы в две секунды, а прыгнул к рельсам, подобрался и ушёл под вагон — на ту сторону, через сцепку, вниз по откосу. Грамотно ушёл. Так уходит человек, который заранее посмотрел, куда лучше всего бежать в случае полной жопы.
— Мой! — крикнул я Карасю и рванул вслед за фрицем.
Пригнулся, проскочил под вагоном, выбрался с противоположной стороны. Сразу увидел фрица.
Шинель мелькала уже метрах в тридцати ниже по откосу. Чуть дальше начиналась лесопосадка. Уйдёт в деревья — возникнут сложности.
Я без каких-либо раздумий рванул вслед за фашистом. Строить планы некогда. Сейчас — только классическая погоня во всей её неприглядной бытовой уродливости.
В фильмах подобные сцены выглядят героически, в реальности — хрен там. Бежишь, язык через плечо, бушлат тяжёлый, автомат мотыляется. И на кой чёрт он бы сдался, табельное на что? Но мы шли к составу, заранее предполагая, что одними ТТ не обойдёмся.
Откос был крутой, сыпучий, я не столько бежал, сколько ехал, тормозя каблуками. Немец с настойчивостью африканского бегуна мчался вперёд, ровно и экономно, не оглядываясь. Не молодой, за сорок, а дыхание держит.
Двадцать метров.
Он всё-таки оглянулся. Всего один раз, коротко — и я успел заметить, как его рука ушла под полу.
Сука.
Бросился вправо и вниз, за секунду до того, как хлопнуло. Пуля прошла где-то над плечом. Второй выстрел ушёл в никуда, потому что стрелять на бегу, в полоборота, по движущейся цели — занятие крайне весёлое, но малопродуктивное. Впрочем, фриц и не рассчитывал попасть. Просто выигрывал себе десять лишних шагов.
Я ускорился. Догнал его на опушке. Прыгнул сзади в спину, обхватив поперёк, и мы полетели на землю вдвоём, в обнимочку, вспахав прошлогоднюю хвою.
Пистолет выскочил из руки немца, улетел куда-то в сторону.
Дальше стало ещё интереснее, чем было до этого.
Другой на месте фашиста начал бы вырываться. Этот — нет. Он крутанулся под моим весом, поймал левой рукой мою кисть, дёрнул на себя, а правым локтем коротко и мерзко ударил снизу вверх, в основание челюсти. Башка мотнулась назад. Моя башка, естественно. В глазах на мгновение плеснуло чёрным.
Школа абверовская. Хотя абвера уже год как нет — всех подгребли под СД. Но учат их по старинке.
Немец тут же попытался развить успех, вывернуться, а потом уйти в захват шеи. Тут он сильно лоханулся. Потому что вырываться из захвата и брать чужую шею — это разные вещи, и на вторую нужна доля секунды.
Я ему этой возможности не дал.
Уронил вес обратно на фашиста, всей грудью, вышибая воздух. Поймал его правую, крутанул и перевалил фрица мордой в хвою. Потом завернул руку наружу, за спину. Что-то громко хрустнуло. Немец коротко, сквозь зубы, зашипел.
Я не останавливался. Коленом придавил лопатки. Свободной рукой нашарил жгут в кармане.
— Тихо. Тихо, — сказал ему в затылок. — Ещё раз дёрнешься, руку сломаю. Мне без разницы, работают ли у тебя конечности, главное — чтобы язык был в порядке.
Немец перестал сопротивляться. Лежал, прижавшись щекой к хвое, и часто дышал.
Я стянул ему запястья. Проверил узел, потом обшарил шинель. Ни документов, ни писем, ни фотографий — ни-хре-на. Пустые карманы, вычищенные заранее, до последней крошки. Только в правом — початая пачка сигарет и всё.
Немец под моим коленом вдруг заговорил. Тихо, куда-то в землю.
— Zu spät, — выдохнул он. — Es ist längst fort…
И вот тут я возрадовался тому, что одиннадцать последних месяцев долбил этот язык, как буйнопомешанный. По вечерам, по ночам, вытаскивая из трофейных газет и из допросных протоколов каждое незнакомое слово. Даже учебник раздобыл. Пользовался любой возможностью, особенно с пленными носителями языка.
Мишка ржал первые полгода над моим фанатичным желанием владеть немецким хоть как-то, потом привык. К тому же Карась прекрасно знал, в личном деле у меня отмечено прекрасное владение языком, а в реальности — «хенде хох» и «гитлер капут».
Зато теперь я неплохо понимаю немецкую речь. И сейчас тоже понял.
«Поздно. Оно давно уехало» — вот что сказал фашист.
Я развернул фрица за плечо. Он посмотрел на меня снизу вверх — на его физиономии не было ни страха, ни злости. Только досада. Ровная, сухая досада человека, который жалеет об одном: не успел доделать работу.
— Что уехало? — спросил я по-немецки.
Он моргнул. Один раз. И сразу же закрылся, будто перед моим носом хлопнули дверью.
Ну и ладно. Дожмём позже.
Поднял его за шиворот, поставил на ноги и погнал вверх по откосу.
Наверху, у путей, всё уже кончилось. Двое немцев из вагона лежали на щебне, третий сидел, привалившись к колесу, и держался за живот. Четвёртого Зотов как раз вязал — деловито, без спешки, как по учебнику. Солдат, который жёг бумаги с моим пленным, связанный сидел тут же. Прямо на земле.
Карась стоял над ним, придерживая левое предплечье. Между пальцев текла кровь.
— Миша? Какого хрена? — сходу накинулся я на капитана.
— Царапнуло, — отмахнулся он. Потом посмотрел на мою добычу и оживился. — О-о-о. Гляньте, кто пришёл. А я уж думал, ты его до самого Штеттина гнать будешь.
— Не пришлось, — усмехнулся я. — Только герр теперь сильно недовольный.
— Так это ничего. — Карась расплылся в своей фирменной улыбке. — Это мы поправим. У нас имеется крайне интересная развлекательная программа.
Для читателей: Товарищи, добро пожаловать в 1945 год, где наш герой снова продолжит бить врага. Предвосхищая ваше неуёмное любопытство и энтузиазм, сразу скажем вот что) Пояснения относительно отчета Судоплатову, как герой выкрутился со смертью Ратцеля, как он попал в 1-й Белорусский к Вадису и почему они с Мишкой до сих пор капитан и старлей — непременно будут. По ходу сюжета. Это только первая глава.

----------

Глава 2

Глава 2
Комендатуру наши развернули в здании городской школы.
Двухэтажная краснокирпичная коробка с высокими окнами, чугунной оградой и вырванными взрывом воротами подходила для этих нужд больше всего. Хотя, скажем прямо, выбор был невелик. Половина города превратилась в руины, тут особо не развернёшься. То, что школа не пострадала от бомбёжек — настоящее чудо.
Внутри комендатуры стоял запах мела, извести и, почему-то, кислой капусты. Капуста выделялась особенно. Стоило переступить порог, она тут же наглым образом лезла в нос, вызывая желание немедленно выйти на улицу. В коридоре первого этажа вдоль стены спали вповалку бойцы — прямо на полу, подстелив шинели. Большинство из них не проснутся даже от прямого попадания.
На самом деле зрелище для марта сорок пятого обычное. Мы пёрли на запад так, что тылы за нами не поспевали. Наступающая армия ночует там, где её застала темнота, — в подвалах, в сараях, в брошенных домах, в кузовах машин. Пока квартирьеры разберутся, кого куда ставить, дивизия уже уструячила на тридцать километров западнее, и разбираться надо заново.
В Альтдамме вышло иначе. Тут мы застряли на неделю и взяли город полностью под свой контроль только вчера. Фрицы вцепились в плацдарм намертво. Части перемололись, перемешались, роты и батальоны разбросало по всему городу и его окрестностям. Кого-то развели по уцелевшим домам, кто-то так и остался на позициях. А этих сняли с передовой уже под утро, им просто некуда идти. Комендатура топится, крыша целая, пол сухой. Больше на передовой ничего и не надо.
Комендант, немолодой майор с одутловатым лицом, сидел в бывшем директорском кабинете с таким видом, будто ему до зубовного скрежета обрыдли и этот кабинет, и этот город. Понять его можно. Хозяйство майору досталось паршивое: полторы тысячи гражданских, которые никуда не захотели уходить, склады с неизвестным содержимым, три очага пожаров и приказ навести порядок за сутки.
Когда мы просочились в комнату, он посмотрел на нас устало и коротко спросил:
— Опергруппа? Пленные?
— Четверо пленных, — уточнил Карась. — И важные бумаги. Нам нужно место, чтобы спокойно разобраться с немецкими архивами.
— Пленных сами знаете куда. Вниз, там подвал под физкультурным залом. Бумаги — это не ко мне. — Майор потёр глаза. — Свободных помещений для их хранения нет. Впрочем… — Он задумчиво посмотрел на Мишку. — Второй этаж, налево, бывшая комната для инвентаря или что-то такое. У немцев всё через задницу.
Комендант хмыкнул, покачал головой.
— Людей они в грош не ставят, миллионы угробили, суки. А для веников и тряпок отдельную комнату, значит, сделали. Только там холодно. Если что, печку сами топите.
Мы с капитаном ответили, что нас такое вполне устраивает. Крыша над головой есть, и слава богу. Главное, чтобы никто не лез и не мешался. Ибо секретность, мать её так.
«Мать её так» вслух, конечно, не прозвучало, но смысл читался между строк. Скажем честно, за четыре года войны отношение армейских к СМЕРШу не сильно поменялось. Некоторые так и продолжали искренне считать, будто мы какой-то хернёй занимаемся. В большей мере своих же трясём и к стенке гоним. Другие, кто повоевал подольше, знали, что это совсем не так, но один чёрт старались держаться от контрразведки подальше.
Поблагодарили коменданта, вышли из кабинета и занялись решением насущных вопросов. Зотов ошивался в стороне, ожидая приказа от старших то есть от нас с Мишкой.
Для начала отправили немцев в подвал, передали их начкару — сержанту из комендантского взвода, мужику лет тридцати с обожжённой щекой. Тот пересчитал фрицев по головам, буркнул «принял» и погнал пленных вниз. Всех, кроме моего.
Этого я втихаря от коменданта велел определить в отдельное помещение — в каморку рядом с комнатой, которую нам с барского плеча выделили. Мне так было спокойнее, и Карась данное решение поддержал. Очевидно, фриц нам достался непростой, а значит, с него глаз спускать нельзя ни на минуту. Будет сидеть через стенку, по крайней мере, пока не допросим. Сейчас он еще числится за оперативной группой, к нему никто не сунется.
Потом пришло время заняться Карасём. Этого упрямого осла ранили, а он носился по комендатуре как конь и отказывался идти к врачу.
— Да отвяжись ты, Соколов, — отмахнулся капитан, когда я снова завёл речь про доктора. — Подумаешь, царапнуло. Главное, кость целая.
— Миша. Ты рукой шевелишь как парализованный.
— Я ей вообще шевелить не собираюсь. У меня вторая есть.
После десяти минут активного спора я взял Карасева за шиворот и буквально пинками погнал его вниз, в дальний конец коридора. Там, в небольшой комнатке, устроился полковой фельдшер. Обстановка скудная — стол, два ящика с медикаментами и лавка вдоль стены. Санчастью это назвать язык не поворачивался, но других вариантов в Альтдамме не было. Медсанбат стоял за городом, и ехать туда Мишка не согласился бы даже под угрозой трибунала.
Зотову велел караулить и комнату с документами, и моего фрица. Пленного мы связали крепко, на всякий случай и ноги, и руки. Дверь закрыли навесным замком. Но, как говорится, лучше перебдеть, чем просрать важный источник информации. А то, что он важный, я не сомневался ни минуты.
Фельдшер, молодой парень, размотал наше тряпьё, которым перевязали Мишкину руку. Поцокал языком, обозвал меня рукожопыми и взялся за дело. Обработал кожу вокруг йодом, промыл рану перекисью, выстриг лохмотья по краям. Мишка при этом сидел с каменной физиономией и только шипел сквозь зубы, когда особенно припекало.
— Зашивать не буду, — сообщил фельдшер, вытряхивая в рану белый порошок из пакетика. — Не положено. Огнестрел наглухо зашивать нельзя, загноится к чёртовой матери. Через недельку, если чисто пойдёт, стянем.
— Как хочешь, — согласился Карась. — Мне лишь бы работало.
— Работать не будет, товарищ капитан. — Эскулап мрачно посмотрел Карасеву в лицо. — По-хорошему, неделю руку нельзя нагружать. Но вам, конечно, на мои слова наплевать. Выйдете и сразу забудете.
— Да что ты, товарищ военврач, — хмыкнул Карасев. — Отсюда сразу в постель. Старлей бульончика сварит.
Фельдшер шутку проигнорировал. Вместо этого уточнил, когда капитану последний раз кололи против столбняка. Не получил вразумительного ответа и вкатил ему сыворотку под лопатку. Вот тут Мишка высказался. Длинно, с чувством и с оборотами. Возню с раной он терпел молча, а из-за укола обиделся смертельно.
Пока напарника бинтовали, я вышел во двор покурить. Вернулась всё-таки гадская привычка.
Во дворе школы, у ограды, сидели немцы. Не пленные — гражданские. Человек тридцать, в основном женщины и старики. Сидели молча, на узлах, и смотрели в одну точку. Их собрали сюда с окрестных улиц, потому что дома горели, а куда девать местных жителей — никто пока не придумал.
Мимо шел боец с ведром. Остановился, посмотрел на немцев. Потом поставил ведро на землю, вытащил из-за пазухи полбуханки, бережно завёрнутые в тряпицу. Разломил и сунул половину ближайшей старухе. Та не взяла. Он положил хлеб ей на колени и пошёл дальше.
Я наблюдал за этим со стороны и думал — вот она, Германия. Дошли до неё. А проблем меньше не стало. Они просто изменились. В большинстве своём местное население при появлении Красной армии в пляс не пускалось и с караваем нас не встречало. Для них мы захватчики. Зашибательская логика, конечно. Когда их Гансы к нам пришли — это значит норм. А мы теперь — плохие. Пресловутые двойные стандарты во всей красе.
Как только Карасев вырвался из лап военно-полевой медицины, вернулись обратно в свой «рабочий кабинет». Зотов бдил у дверей, между двумя помещениями. Сторожил и спасённые бумаги, и фрица.
Бумаг, кстати, получилось до хрена. Мы обнаружили их во втором и третьем вагонах. Десять мешков и штук двадцать деревянных ящиков. На первый взгляд ценность этих документов пока была неясна, но выглядела немного сомнительной. Делопроизводство, хозяйственная переписка, реестры, картотеки.
Чтобы транспортировать всю эту писанину от состава до комендатуры, пришлось через ротного просить из города полуторку и троих бойцов в помощь. Чему, ясное дело, армейские не обрадовались — самим нужны и машины, и люди. Но отказать не смогли. Дураков нет.
Остальные вагоны оказались пустыми. Вернее, не совсем, дерьма там было навалом — солома, порожняя тара, чьё-то брошенное барахло. Но ни одной бумажки. И это опять же выглядело немного странно. На кой чёрт Вадису понадобился весь этот хлам?
Единственное, что свидетельствовало о важности документов, — упорное желание немцев их сжечь.
То, что мы успели выхватить из огня, лежало отдельно. Собрали прямо там, у состава, в плащ-палатку Зотова — руками, вперемешку с золой и щебнем. Килограмма три, может, четыре. Обгорелые, грязные, местами рассыпающиеся в труху.
Десять мешков и двадцать ящиков — это работа на неделю для целого отдела. Но у нас нет ни недели, ни лишних рук. Поэтому надо вычленить самое главное. Вадис был уверен, что в эшелоне секретные бумажки. Их он и ждет. Список купленных ведер ему точно не нужен.
Уселись прямо на пол, возле добычи.
— Порядок такой, — сказал я. — Сначала разбираем мешки. Всё, что с грифом, — направо. Всё, что с датами после января, — прямо. До января — налево. Всё, что вообще не поймёшь, — ко мне. Остальное в кучу.
— А остальное — это что? — уточнил Зотов.
— Мусор, который вообще не представляет интереса, — пояснил я лейтенанту.
Минут через сорок стало понятно — мусором можно считать почти всё. Это не документы, а какая-то срань господня. Ведомости на выдачу продовольствия. Списки эвакуированных с Померанского побережья. Переписка полицай-президиума о нехватке угля. Требование заменить неисправную печатную машинку, три раза, с нарастающим раздражением. Реестр конфискованных велосипедов.
Карась в сердцах швырнул очередной лист в кучу.
— Соколов, я, конечно, товарища генерал-лейтенанта шибко уважаю, но вот конкретно сейчас понять не могу… Мы ради этого хлама лезли под пулемёт? Тут велосипеды! Мать их в душу! Восемьдесят четыре штуки. Сдохнуть можно с тоски.
Я Мишку вполне понимал. Сам чувствовал то же самое, только виду не подавал.
Работали ещё час. И только потом я понял, что ищу не то. Вернее, не так.
Отложил лист. Откинулся спиной к стене.
— Миша, — позвал Карася. — Помнишь, как они работали.
— Кто?
— Те двое у бочки. Первый рвал подряд, не глядя. Второй сортировал.
Карась медленно повернул голову, посмотрел на меня.
— Ну? — вид у него был хмурый и пока непонимающий.
— А теперь смотри, что из этого выходит. Первый уничтожал что-то незначительное, а второй выбирал важное. И это важное попало в огонь в последнюю очередь, значит, уцелело. На хрен мешки, давайте ковырять вот это.
Я подтянул к себе плащ-палатку и вытряхнул содержимое отдельной кучей.
Карась потянулся здоровой рукой, взял верхний лист. Повертел. Поднёс поближе к глазам, будто пытался увидеть, не спрятано ли что-то другое под буквами.
— Соколов, мой немецкий, может, не так хорош, но тут накладная на восемь бочек солидола. Ошибаться не могу. Фрицы что, дураки? Зачем прятать от нас солидол, который отправили хрен его знает когда и хрен его знает куда.
Я забрал у него лист, отложил его в сторону. Задумался.
Как же объяснить Карасю, чтобы он понял.
В прошлой жизни я восемь лет работал по особо тяжким, из них последние четыре — сплошь серийники. Сослуживцы за глаза говорили, что Волков сам наполовину такой же, иначе бы их не чуял.
Может, и правы были. Не знаю.
Но фокус там всегда один и тот же. Место преступления никогда не рассказывает про убийцу напрямую. Оно рассказывает про то, что убийца сделал специально. Прибрал, унёс, переложил, стёр. Всё остальное он оставляет как есть, потому что ему плевать.
И вот по этой границе — где ему плевать и где вдруг перестало быть плевать — человек и вылезает наружу целиком. То есть надо конкретно искать не те факты, которые остались, а те, которые исчезли.
— Смотри сюда, — я подтянул к себе стопку, которую разбирал последние полчаса. Взял листок, сунул Карасю под нос. — Опись имущества, подлежащего эвакуации. Февраль. Двенадцать позиций, все на месте, пронумерованы честно. А теперь глянь вниз, на итог. Общий вес — четыреста тридцать тонн.
— Ну и что? — Мишка поднял на меня взгляд.
— А то, что я сложил. Все двенадцать позиций дают триста шестьдесят.
Капитан нахмурился, повнимательнее вгляделся в документ.
— То есть, ты хочешь сказать, что пять десятков тон куда-то испарились?
— Именно, — я щелкнул пальцами в воздухе, — Опись переписывали набело. Позиции убрали, а итог перенесли из черновика, не пересчитав. Обычное писарское разгильдяйство. Дальше вот. — Теперь к Карасеву перекочевал один из уцелевших в огне листов. — Совсем другая бумага, другое ведомство. Реестр фактических отгрузок за тот же февраль. Шесть отправок, по каждой — вагоны, вес, получатель. Всё расписано полными словами. Кроме седьмой строчки. Там вместо получателя буква с цифрами. Ни города, ни ведомства. Только код.
— Может, обычное сокращение? — подал голос Зотов.
— Может, — согласился я. — Только по остальным шести никаких сокращений нет. И вес седьмой отгрузки — тадам! Ровно сорок четыре тонны.
Вытащил еще один документ, из стопки, которую успел отложить.
— А вот железнодорожная накладная. К ней положено четыре приложения, все перечислены на обороте. Первое, второе, третье — есть, я их нашёл. Четвёртое — спецификация груза с перечнем содержимого — отсутствует. И ещё в трёх местах то же самое. Три разные бумаги, три разных писаря. А упирается все будто бы в одно.
— Получается, фриц вычищал одну конкретную историю… — медленно проговорил Карась. — Прятал следы того, что увезли в феврале.
— Верно, — подтвердил я. — И знаешь, что самое смешное, он сам это озвучил. Когда я его брал, ляпнул что-то типа… поздно, месяц назад уехало. То есть мы имеем не секретный документы, Мишка, а секретный груз. Получатель зашифрован, спецификация уничтожена, упоминания вычищены из четырёх документов разом. Так не прячут боеприпасы или награбленное — награбленное вообще возят без описи. Так прячут то, о чём не должны знать не только русские, но и половина собственного ведомства.
— Так, ладно… Есть в твоих словах смысл, Соколов. Фриц подчищал одну позицию во всех документах. Согласен. Давай-ка ещё пошерстим то, что уцелело в бочке.
Карась снова полез копаться в обгоревших бумажках, а я вдруг задумался. Вспомнил чёртов «Колокол».
Вернее, я его и не забывал. Чертежи Крестовского были тем локомотивом, который тянул меня в Берлин. Да, возможно, разведка достала бы их быстрее и профессиональнее. Только тогда схемы попадут ровно туда, куда попасть не должны. К руководству Советского Союза. А я очень постарался сделать так, чтобы этого не произошло.
Первым шагом стал тот самый отчёт, отправленный в апреле Судоплатову через Светлова.
Не буду скромничать, отчёт вышел хороший. Я над ним сидел почти сутки. Никогда не думал, что у меня настолько богатая фантазия и прекрасный литературный слог.
В отчёте было изложено следующее. Установка, которую немцы обозначают как «Колокол», представляет собой не оружие, а самую настоящую ловушку для нашей страны. Рейх провел девять серий испытаний за три года. И не добился никакого результата. При этом проект непрерывно поглощает дефицитнейшее сырьё — свинец, ртуть, медь, генераторы, кенотроны. А главное — машина не будет работать без использования человеческих ресурсов. В прямом смысле.
Немцы, имея на руках автора проекта, производственную базу и неограниченный расходный материал, не смогли довести её до рабочего состояния. То, что они замышляли в Одессе, выглядит как бред. Зачем им рисковать и собирать нерабочую приблуду. Но! Если только суть диверсии не была в другом. Они как раз не планировали ничего собирать, они хотели впарить «Колокол» нам.
Далее. На допросе двадцать четвёртого апреля Ратцель предложил доработать установку для Советского Союза. Начальник отдела майор Назаров отнёсся к предложению с интересом и сразу стало понятно, что эта информация ляжет на стол Ивашутину, оттуда — в Москву. И вот тут я, старший лейтенант Соколов, понял, куда всё катится.
Немецкий физик, доктор наук, штурмбаннфюрер СС садится в Москве под охраной и на два года уводит советские ресурсы и советских специалистов в проект, который сам же не смог доделать. Легально. С санкции. С охраной за государственный счёт. А чем это чревато — уже очевидно.
Дальше я писал, что доложить и ждать результата не мог. Проблему надо было решать здесь и сейчас. Принял решение единолично. Ратцель должен был умереть, иначе сотрудничество с ним, предложение о котором непременно приняли бы, могло стать ядом, медленно убивающим нашу страну. Это не считая того, что машина, собранная под руководством фрица, может все-таки оказаться рабочим вариантом, но работать она будет совсем не так, как мы думаем. К примеру, уничтожит половину Москвы. Мы не знаем всех подводных камней. Наука наша, конечно, самая лучшая и всё такое, но опасность слишком велика. Вину признаю. Наказание приму.
Красивый отчёт. Ни единой выдуманной детали. Показания Гуревича по закупкам — есть. Стенограмма допроса Ратцеля про девять серий и про человеческие жертвы — есть. Всё правда.
Придуман только вывод. Я написал: машина не работает и работать не будет, в этом как раз кроется ловушка. А если вдруг заработает — тем более ловушка. Последний привет от Гитлера.
Пожалуй, такой отчёт мог принять и понять только Судоплатов. В итоге я не ошибся.
Через месяц пришёл ответ. Одной строчкой.
«Действия признаны обоснованными, взыскание не налагается, продолжать работу.»
Продолжать работу — это ещё один нюанс, которого я добился своим отчётом.
Сеть Пророка после смерти Борисова вроде как была уничтожена целиком. Крестовский, Воронов, Мельников, Лесник, Аптекарь, Борисов, Ратцель — всё. Разрабатывать некого. Агента при таком раскладе отзывают. А мне в Москву очень не хотелось. Мне хотелось в Берлин. Попасть туда в 1944 можно было только одним образом — в составе действующей армии.
Поэтому я сделал ход конём. Указал Павлу Анатольевичу новую возможную задачу для себя самого.
Логика простая, и она даже выглядела убедительно. Борисов выкрал схемы в июне сорок третьего и ушёл к немцам. Но Борисов — чекист, а не физик. Он не мог оценить, что именно тащит, и уж точно не мог объяснить немцам, чем доработанный вариант отличается от их собственного. А Ратцель на допросе показал: разницу поняли сразу и проект перезапустили немедленно.
Значит, Борисов был курьером. Кто-то объяснил ему ценность бумаг ещё до того, как он их унес к фрицам. То есть, имеется еще один человек, о котором нам неизвестно. И он далеко не последнюю должность занимает.
В первом ответе о моей версии не было сказано ни слова. Только приказ оставаться на месте и нести службу в рядах контрразведки.
Затем полгода меня никто не дёргал. Мы с Мишкой спокойно работали под началом Ивашутина, который, надо признать, теперь косился в мою сторону с опаской. Пётр Иванович тоже не дурак. Понял: если под боком трётся человек из Москвы, да еще под прикрытием, значит, это может быть чревато для самого генерала.
А в декабре пришел новый приказ.
Меня и Карася откомандировали в Управление контрразведки 1-го Белорусского фронта. К генерал-лейтенанту Вадису.
И это был неожиданный, но очень уместный для моих планов поворот. К тому же, предельно понятный.
Я написал в Москву, что предатели уничтожены не все. Кто в таком случае попадает под подозрение? Человек, который был рядом с Борисовым. Который им руководил. Москве потребовалось полгода чтобы прийти к этому выводу. Ну или они просто наблюдали за Вадисом. а теперь решили получить твердое доказательство либо вины генерала, либо его невиновности.
— Товарищ старший лейтенант…
Я поднял голову, посмотрел на Зотова.
— Вы изучаете один документ уже пять минут, — сказал лейтенант. — Что-то нашли?
Пять минут… Мне казалось прошло секунд двадцать. Хрена себе, задумался.
— Да нет, — ответил я. — Не нашел. Ты не отвлекайся, Лёня. Работай.
— Так точно, — согласился он и снова принялся возиться в остатках бумаг.
Внезапно дверь без стука распахнулась.
На пороге стоял майор Ласточкин. Начальник отдела контрразведки «Смерш» сто пятидесятой стрелковой дивизии. Хозяин здешней земли.
Мужик лет сорока, с гладко зачёсанными волосами и аккуратным пробором. Человек, который на дух не выносит нас и которого еще больше не выносим мы.
— А денек-то сегодня будет испорчен… — тихо протянул Карась, затем поднялся на ноги, козырнул майору.
Я тоже встал с пола замер рядом с Мишкой. Судя по кислой физиономии Ласточкина сейчас что-то будет.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: СМЕРШ – 1945

----------