1. Алина

Я приехала в Сибирь продавать дом. Так я говорила себе всю дорогу от аэропорта до этого поворота, где связь пропадает, а снег становится гуще, чем мысли.

Такси остановилось у знакомых ворот, и водитель сразу как-то слишком бодро сказал:

– Приехали.

Словно дальше ехать было просто некуда.

Я вышла, и мороз тут же схватил за лицо. Не зло, а по-хозяйски. Проверил: своя или нет. Я вдохнула, и лёгкие обожгло так, будто я давно не дышала по-настоящему.

Дом стоял, там же, где и раньше. Тёмный, широкий, уверенный в себе. Дом мужчины, который не сомневается. Мы покупали его вместе, в браке. Тогда мне казалось, что это временно. Что мы поживём, а потом – Москва, сцена, свет, люди.

А он тогда сказал:

– Здесь будет наш дом.

Без «пока». Без «попробуем». Егор вообще редко использовал слова, которые можно отменить.

Я открыла калитку своим ключом. Ключ подошёл, потому что Егор не сменил замок, и меня это невероятно воодушевило. Пройдя по расчищенной от снега дорожке, я поднялась на крыльцо вместе со своим чемоданом и уже потянулась к двери, когда она открылась сама.

Егор Волков стоял в проёме, будто знал точное время моего приезда. Высокий и широкоплечий, он заполнял собой пространство небрежной, уверенной силой. Домашняя рубашка была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем нужно, приоткрывая треугольник загорелой кожи и намёк на твёрдую линию ключиц. Он не просто стоял – он облокачивался о косяк, расслабленный и изучающий, как сытый хищник, а в его полуулыбке читалось: «Ну наконец-то. Я уже начал скучать».

Он оглядел меня сверху вниз: лениво, уверенно, с лёгкой усмешкой.

– Здравствуйте, девушка, – сказал он. – А вы к кому?

У меня внутри что-то щёлкнуло. Не больно. Привычно. Мой бывший любил придуриваться и шутить, только мне сейчас было совсем не смешно.

– Привет, Егор.

– Не «Егор», а «Егор Палыч», – хмыкнул он. – Ты же теперь в гостях.

Он сказал это легко, с юмором, но я почувствовала: граница есть. Чёткая. Отточенная годами.

– Можно войти? – раздражённо спросила я.

– Вход – десять поцелуев в щёчку или один с языком?

– Я замёрзла, вообще-то!

– Так одеваться надо было теплее, мать. Не на Мальдивы же летела...

С этими словами Егор отступил на шаг, и я прошла внутрь дома. Сразу утонула в запахе. Дерево, дым, кофе, что-то металлическое, и он. Егор. Его запахом было пропитано здесь всё. Впрочем, не удивительно, раз он тут жил последние четыре года.

Он смотрел, как я снимаю сапоги, сверлил взглядом. Я чувствовала это кожей. Не раздевающий взгляд – оценивающий. Как будто он сравнивал: что было и что стало. И я знала, что ему есть что сказать, но он не спешит. Егор вообще никогда не спешил.

– Ты похудела, – заметил он. – В Москве плохо кормят?

– Только обещаниями, – ответила я. – Они не калорийные.

Он забрал у меня пальто, повесил на крючок. Пальцы коснулись моего плеча – коротко, будто случайно. Я дёрнулась и сжала челюсти.

Спокойно, Алина. Ты здесь по делу.

– Чай? Кофе? – спросил он, направляясь на кухню. – Вино не предлагаю, а то ещё приставать начнёшь.

– Чай, – сказала я. – Если можно.

– Можно, – кивнул он.

Он двигался по дому так, будто тот был продолжением его тела. Уверенно, без суеты. И меня вдруг накрыло странное ощущение: я здесь лишняя. Не потому, что он выталкивает. А потому что это больше дом Егора, чем мой.

Мы сели за стол. Он поставил передо мной кружку, сел напротив. Не близко. Не далеко. Ровно так, чтобы между нами было пространство для разговоров и новых ошибок.

– Ну, – сказал он, глядя прямо. – С чем пожаловала?

Я сделала вдох.

– Я хочу продать дом.

Он не удивился. Даже бровью не повёл. Только уголок губ дёрнулся, и я не поняла, что это было: ирония или усталость.

– Смело, – сказал он. – Приезжай после Нового года, когда у меня будет настроение получше.

– Я не шучу, Егор.

– А я и не смеюсь, – он чуть наклонился вперёд. – Хотя мог бы. Представляешь: бывшая жена приезжает из Москвы, чтобы продать дом, в котором я живу. Уссаться можно.

– Ты злишься? – спросила я.

– Нет.

– Дом наш общий, – сказала я твёрдо. – Мы покупали его в браке.

– Я помню, – кивнул он. – Я тогда ещё думал, что ты задержишься. Наивный лошара.

– Ты сам знаешь, почему я не задержалась. Я хотела другой жизни.

– Я знаю, – он усмехнулся. – Сцену, свет, аплодисменты. А тут я. Красивый, сексуальный, но без зрительного зала.

Я не удержалась:

– Ты всегда такой самовлюблённый?

– Я? – театрально удивился Егор. – Ну что ты? Я просто объективный.

– Я приехала ненадолго, – сказала я. – Подпишем бумаги, и я уеду.

– В Москву? – уточнил он. – К своему как его там?

Я напряглась.

– Откуда ты знаешь?

– Новости читаю иногда. – Он встал, подошёл к окну, посмотрел на лес. – Не переживай, Алина, – добавил он легко. – Я же не ревнивый. И вообще, мужикам в Москве виднее, что делать с актрисами.

Мне захотелось ударить его. Сказать, что он ничего не понимает. Что моя жизнь была сложной. Что я боролась. Что я не просто «ушла».

Но я промолчала.

– Гостевая свободна, – сказал Егор, оборачиваясь. – Можешь пожить пару дней.

– Спасибо.

Он взял кружку, сделал глоток и добавил, будто между прочим:

– И да, Алина. Дом я продавать не хочу. Но поговорим. Я же не зверь.

2. Алина

Егор провёл меня в гостевую комнату молча. Не как хозяин, который радуется гостям, и не как бывший муж. Скорее как мужчина, который давно живёт один и просто встраивает в свой жизненный ритм лишний предмет.

– Тут, – сказал он, открывая дверь. – Постель чистая. Полотенца в шкафу. Если что, кухня там же, где была, ванная тоже.

Он говорил спокойно, буднично. Ни намёка на неловкость. Будто я не женщина, с которой он когда-то спал, а дальняя родственница, заехавшая на ночь.

– Спасибо, Егор, – сказала я.

Он кивнул и уже собирался уйти, но задержался в дверях.

– Ужин будет через часа два, – добавил он. – Я не из тех, кто морит гостей голодом. Даже бывших жён.

– Даже бывших жён... – повторила я и не удержалась от улыбки.

Он усмехнулся в ответ коротко и нагло.

– Особенно бывших жён, – сказал он и ушёл.

Комната была почти такой же, как раньше. Чуть строже, чуть пустее. Без лишних мелочей, без женской руки. И это почему-то бросалось в глаза сильнее всего. Здесь не было вазочек, пледов, подушек «для красоты». Всё по делу, по-мужски.

Я приняла душ, переоделась, высушила волосы и спустилась вниз.

Егор готовил ужин. Не показательно, не чтобы выпендриться передо мной, а просто готовил. Уверенными движениями, с тем же спокойствием, с каким он жил.

– Садись, Алина, – сказал он, не оборачиваясь. – Сейчас уже будет готово.

На столе появились тарелки, простая еда, горячая, сытная. Домашняя. Я поймала себя на том, что проголодалась по-настоящему, но не желудком, а чем-то глубже.

– Ты всё ещё готовишь сам? – спросила я.

– А кто за меня будет? – хмыкнул Егор. – Ты же уехала.

Я промолчала.

Мы поужинали почти в тишине. Он иногда бросал короткие реплики: про дорогу, про погоду, про то, что завтра будет морознее. Никаких разговоров «о нас». И это странно успокаивало и раздражало одновременно.

После ужина я ушла в свою комнату и взяла в руки телефон. Набрала Игоря.

– Привет, солнце. Как ты?

– Всё хорошо, доехала нормально.

– Я рад, – ответил он. – Ты как? Не замёрзла?

– Нет, – сказала я. – Здесь не очень холодно.

– Ты завтра возвращаешься? – спросил Игорь.

Я замялась.

– Я ещё решаю дела.

– С бывшим? – в голосе появилась напряжённая нотка.

– Да, – честно ответила я.

– Мне это не нравится, – сказал он.

Я закрыла глаза.

– Я знаю, милый. Постараюсь поскорее всё доделать.

Мы попрощались быстро. Без лишних слов. Не зная, чем себя занять, решила пройтись по дому. Не из любопытства, а из странного, тянущего чувства ностальгии.

Почти ничего не изменилось.

Тот же диван. Те же полки. Те же книги. Как будто я вышла ненадолго, а не на годы. И только мелочи выдавали: здесь давно нет женщины. Нет мягкости, нет попытки сделать «красиво». Всё в доме функционально, надёжно.

Как сам Егор.

Я подошла к окну. Во дворе, возле гаража, стояла машина Егора. Новая, красивая, не из дешёвых. Сильная, уверенная, как продолжение его характера.

Странно. Почему он до сих пор не женился?

Мысль была опасной. Я отогнала её и поднялась в гостевую. Почитав перед сном, расстелила кровать и легла спать.

Долго ворочалась, не находя себе места. Подушка была слишком высокой, неудобной, одеяло тяжёлым, во дворе лаяла собака. Сон не шёл, потому что стоило закрыть глаза, как память начинала делать своё.

Я вспоминала нашу с Егором жизнь, и почему-то на ум приходили только счастливые моменты.

По большому счёту я и была с ним счастлива. Не показательно, не напоказ, не как в кино, а тихо, глубоко, по-настоящему. С Егором мир был проще, устойчивее. Он держал меня не только руками, он держал саму реальность вокруг нас.

Рядом с ним я всегда засыпала без тревоги. И именно эта мысль не отпускала меня, не давая уснуть в тишине сибирской ночи.

Во рту пересохло, как будто я долго говорила. Я накинула халат и тихо спустилась вниз, стараясь не скрипеть ступенями.

На кухне было темно. Только слабый свет из окна, снег отражал луну. Я сделала шаг и врезалась во что-то тёплое и твёрдое.

– Чёрт – выдохнули мы одновременно.

Сильные руки тут же схватили меня за талию, удерживая, прижимая к себе. Я замерла, чувствуя его слишком близко. Тепло кожи. Запах. Мужское тело.

– Ты куда летишь, артистка? – раздался его голос совсем рядом.

Я подняла глаза, и сердце ухнуло вниз.

3. Алина

Я врезалась в него.

В тепло. В твёрдость. В знакомое до боли тело и в тот особенный, густой запах, который был только у него. Не лощёный парфюм, а запах тёплой кожи, чистого пота, свежего ветра с поля и чего-то глубокого, мускусного, первозданно-мужского.

От него в животе ёкнуло, тепло и остро.

– Чёрт – вырвалось у меня.

Его руки сработали быстрее моего сознания. Он поймал меня, удержал за талию, и на мгновение мы оказались слишком близко. Настолько, что я почувствовала его дыхание у виска, жар голой кожи на обнажённой груди, всю нерушимую твердь его тела.

В темноте он был не бывшим мужем, а просто мужчиной: опасным, притягательным, пахнущим сексом и запретным желанием.

Моим мужчиной, если верить предательскому пульсу внизу живота и внезапной влаге, пропитавшей бельё. Тело помнило. Помнило слишком хорошо.

– Решила меня прикончить и завладеть второй половиной дома? – сказал он негромко, и его голос, низкий и с хрипотцой, пробрал меня до костей. – Или решила меня соблазнить? Соскучилась по моему толстому херу?

Наши лица оказались в опасной близости. В полумраке кухни я видела глаза Егора, тёмные, внимательные. Видела, как он смотрит не насмешливо, а так, будто ему тоже сложно дышать. Видела, как его взгляд скользнул по моим губам, и в его зрачках вспыхнул тот самый, давно забытый огонь.

Внутри что-то оборвалось, уступив натиску плоти.

Егор наклонился чуть ближе. Совсем немного. Его бедро коснулось моего, и через тонкую ткань халата я ощутила жёсткую мускулатуру, скрытый напор. Я почувствовала это, и сердце забилось так громко, что, казалось, Егор его слышит. А между ног стало уже горячо и мокро от ожидания.

– Помнишь, как тебе было хорошо со мной? – порочный шёпот Егора обжёг мою шею, а его руки властно сжали мои ягодицы. – Хочешь оттрахаю тебя по старой дружбе? Ты только скажи, сладкая...

Влажный, горячий язык Егора заскользил по моей шее, и вдруг меня накрыло острым, сладким, пугающим пониманием.

Если сейчас он почувствует, как я дрожу, и как меня заливает от одного его запаха, обратно пути не будет. Я растаю, разожмусь, позволю всё.

Я упёрлась ладонями ему в грудь, в горячую, упругую плоть, и резко отстранилась, словно обожглась.

– Да ты охренел, что ли? – сказала я хрипло, и мой голос звучал чужим, налитым тем самым желанием, которое я отрицала. – Руки убрал! Быстро!

Пришлось стукнуть его для убедительности кулаком в плечо.

Егор замер. Потом медленно убрал руки, сделал шаг назад.

– Да ладно, чё ты? Я же пошутил.

– Придурок! И шутки у тебя дебильные!

Он включил свет, и момент рассыпался. Кухня стала обычной. Егор – снова моим бывшим. Я – женщиной в халате, с дрожью внутри и стыдливой влагой между ног.

Егор был в одних только трусах. Простых, тёмных, обтягивающих, и в этом не было никакого кокетства, только бытовая, почти грубая откровенность. Он стал здоровее, чем я помнила. Рельеф груди стал более чётким, как и мышцы пресса, плечи бугристее и шире.

Господи, нафига я его разглядываю, дура?

Я даже смотреть теперь боялась на Егора, но взгляд, предательский и жадный, сам цеплялся за детали: за шрам от давней рыбалки на ключице, за тень впадин над тазовыми костями, за ту самую, знакомую до боли линию бедра. Каждый мускул был в состоянии спокойной, непринуждённой силы. Он не позировал. Он просто пришёл зачем-то на свою же кухню, а тут я сама на него напрыгнула, как озабоченная.

Инстинктивно я скрестила руки на груди, пытаясь спрятать, задавить ту самую заострившуюся чувствительность сосков, которая предательски выдавала всё моё смятение. Они налились, затвердели, будто от холода, но причина была не в нём, а во мне и в памяти, вспыхнувшей ярче и болезненнее, чем реальность.

– У тебя есть минералка? – перевела я тему, чтобы сгладить момент.

– В холодильнике посмотри. Прости, если напугал, – добавил он, кивнув на холодильник. Его голос был теперь абсолютно пустым. – Спокойной ночи, Алина.

И ушёл не обернувшись.

Я осталась одна. Слишком взволнованная, чтобы пить воду, и слишком живая, слишком возбуждённая, чтобы снова лечь спокойно.

Надо же... Что за дебильная реакция на бывшего? На мужчину, с которым кончилось всё: разговоры, доверие, общий быт, секс. Кончилось на бумаге, в суде, в ящиках с вещами, но не здесь, не в этом доме.

Моё глупое тело отказывалось признавать развод. Оно жило по законам более древним, чем брачные контракты. Оно помнило вес этих рук, вкус этой кожи, звук этого голоса в темноте, толщину и твёрдость члена. И реагировало сейчас как на сигнал тревоги и влечения одновременно – учащённым пульсом, влажными ладонями, этой дурацкой, юношеской неловкостью.

Наглядное доказательство того, что прошлое – не абстракция. Оно ходит рядом в одних трусах и дышит этим же воздухом. И твоё собственное тело – твой личный предатель, готовый в любой момент сдать тебя с потрохами этому прошлому.

4. Алина

Дверь моей спальни распахнулась резко, без стука.

Будто бы Егор больше не собирался быть вежливым, не собирался притворяться в собственном доме. Он вошёл не как человек, а как явление: заполнил проём, шагнул в полумрак, не глядя по сторонам, не спрашивая разрешения.

Я даже не испугалась. Внутри поднялась странная, горячая волна спокойствия, будто я ждала именно этого момента с той самой минуты, как переступила порог.

Я почувствовала его раньше, чем увидела, по запаху, который он принёс с собой. Запах силы, мужественности и моего сумасшествия.

Ладонь Егора легла мне на бедро – тяжело, уверенно, властно. Знакомый вес, знакомые мозоли на подушечках пальцев. Тело отозвалось мгновенно, без уговоров, без малейшего сопротивления, глухой, сладкой пульсацией в самой глубине, предательским размягчением всех мышц.

Я больше не могла врать себе. Граница между «нельзя» и «хочу» растворялась, как сахар в горячем чае.

Его губы нашли мои, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Чувственный, глубокий, как возвращение прав.

Я не сопротивлялась. Мои губы разомкнулись под этим давлением, отдаваясь уже не памяти, а живой, жгучей реальности его языка, его дыхания, ворвавшегося в меня. Рухнула последняя преграда, которая была в мыслях.

Его ладонь, шершавая и тёплая, скользнула под пижамную майку, обхватила грудь. Не нежно, а грубо, по-хозяйски. Большой палец провёл по соску, уже затвердевшему, кричащему о своём возбуждении, и тихий стон вырвался у меня из горла.

Егор знал все мои эрогенные места, помнил, как меня завести. Его поцелуй сместился к шее, к ключице, оставляя влажный, горячий след, пока его рука ласкала, гладила, мяла, заставляла кровь стучать в висках, а низ живота туго и сладко сжиматься.

Потом его губы поползли ниже. По отяжелевшей груди, по трепещущему животу. Я лежала, зажмурившись, чувствуя, как плавлюсь и горю в его руках.

Его дыхание там, где я уже была вся мокрая для него, пульсирующая, открытая. Первое прикосновение языка было не лаской, а ударом молнии. Чистым, ослепляющим электричеством. Я вскрикнула, вдавив голову в подушку. Он действовал с методичной, безжалостной точностью.

Я рыдала от наслаждения, сжимая простыни, бесстыже разводя свои ноги всё шире, подаваясь навстречу его губам и языку.

Затем пауза и властный шёпот: «На колени».

Я повиновалась, движимая невыносимым возбуждением. Встала на четвереньки, чувствуя, как воздух касается влажной, разгорячённой кожи, как я обнажена и уязвима.

И тогда его пальцы вплелись в мои волосы, собрав их в кулак, оттянув голову назад. Это был жест абсолютной власти. Я была открыта ему, подчинена, и хотела только одного – чтобы он поскорее вогнал в меня свой член.

Первое проникновение заставило меня взвыть. От первичного шока, от долгожданной наполненности.

Егор вошёл не сразу, а медленно, дразня, растягивая этот момент вхождения, заставляя прочувствовать каждый его миллиметр упругими стеночками.

А потом потом началось. Волков долбил меня так, будто хотел вколотить в матрас. Он мне мстил. Хотел наказать своим членом.

– Тебе нравится, Алина? – прохрипел он в такт движениям, и его голос вибрировал у меня в затылке. – Признайся, что тебе плевать на дом, что ты просто хотела, чтобы я тебя хорошенько выебал? Признайся, что у тебя давно не было нормального мужика?

Но я уже не могла говорить. Оргазм накрыл меня с такой силой, что пальцы на ногах подогнулись.

– Ах! Боже! – завопила я и...

Проснулась.

Сердце колотилось дико, неистово, будто я не лежала в постели, а мчалась на всех парах от чего-то или к чему-то. Дыхание было рваным, в горле стоял ком. Кожа горела, будто по ней провели наждаком, а между ног пульсировало, было влажно, горячо, стыдно до головокружения и тошноты. Я сжала бёдра, пытаясь задавить это наваждение, зажмурилась, но перед глазами всё равно продолжал стоять не образ, а ощущение: вес его тела, запах, тугая наполненность.

Это был сон. Всего лишь сон, слава тебе, господи!

Я повернулась набок, поправила мокрые трусы и впервые за долгое время испугалась не холодности Егора, не сложностей раздела имущества, а себя. Этой тёмной, отзывчивой, жаждущей части себя, которая дремала все эти годы и проснулась от одного его присутствия.

Потому что, если тело помнит с такой чудовищной, унизительной точностью Если оно отзывается на призрак прикосновения как на реальность Значит, прошлое – не тень, а спящий вулкан.

И следующей ночью оно может прийти уже не во сне, а в дверь, которая даже не заперта.

5. Алина

Я проснулась с ощущением неловкости, будто меня застали за чем-то запретным. Сон ещё лип к коже, горячие, постыдные воспоминания о Егоре не отпускали. Я лежала, уставившись в потолок, и понимала: после ночи, после столкновения на кухне, после того, что мне приснилось, я не знаю, как теперь смотреть Егору в глаза.

Именно поэтому я встала и развернула коврик для йоги.

Йога всегда была для меня способом взять себя в руки. Теперь же она внезапно превратилась в оружие. Тихое. Женское. Немного глупое и от этого ещё более отчаянное.

Мне стало любопытно: только я всё ещё испытываю влечение к бывшему мужу, или он тоже всё ещё помнит меня?

Я надела обтягивающие лосины и короткий топ. Не для удобства – я честно призналась себе в этом. Для него. Для того чтобы он заметил мою идеальную фигуру. Чтобы хоть как-то потешить своё самолюбие и поднять свою самооценку.

Коврик я разложила в гостиной, где больше света. Где Егор точно меня увидит.

Я начала с простого. Потянулась. Медленно. Осознанно. Чувствуя каждое движение, каждое напряжение в теле. Потом стала выгибаться сильнее, задерживаясь в позах дольше, чем нужно. Спина прогибалась, мышцы тянулись, дыхание становилось глубже.

Я знала, как это выглядит. И знала, зачем делаю.

Егор появился у лестницы почти бесшумно. Я услышала его только тогда, когда он уже стоял, опершись о перила, с кружкой кофе в руке.

Я не повернула голову. Не сразу. Сделала вид, что полностью сосредоточена на дыхании. Хотя сердце колотилось так, будто я не на коврике стою, а на сцене перед полным залом.

– Это что? – раздался его голос, спокойный, с ленивой усмешкой, – утренний спектакль? А стриптиз будет? Я тогда подожду.

Я чуть не потеряла равновесие.

– Это йога, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Деревенщина ты этакая. Полезно для тела и головы.

– Ага, – протянул он. – Вижу. Особенно для головы.

Я, наконец, обернулась. Он смотрел прямо, открыто, без того тяжёлого взгляда, которого я почему-то ждала и боялась. В его глазах не было возбуждения, не было напряжения. Только любопытство и ирония.

Меня это заело. По моему плану Волков должен был из трусов выпрыгнуть, увидев меня в этих соблазнительных позах. Как я во сне. Но этого не случилось.

– Ты всегда так стараешься по утрам? – добавил он. – Или это спецпрограмма для бывших мужей?

Щёки вспыхнули моментально. Мне стало жарко. Не от упражнений, а от стыда. После сна, после ночи, после того, как я видела его почти голым, эта сцена вдруг показалась особенно нелепой.

– Не льсти себе, Егор. Я стараюсь не для тебя.

– Жаль. Я бы мог тебе помочь прочистить нижнюю чакру.

Он прошёл мимо, будто моё тело, выгнутое и напряжённое, его вообще не интересовало.

Козёл!

Я закончила практику скомкано, уже не чувствуя ни дыхания, ни равновесия. Всё внутри было спутано.

За завтраком я старалась не смотреть на него. После сна, после утренней йоги, после его шуточек мне было сложно держать лицо. Я чувствовала себя разоблачённой, хотя он, по сути, ничего не сделал.

Егор, как ни в чём не бывало, ел и листал что-то в телефоне.

– Давай поговорим о продаже дома? – заговорила я о том, зачем приехала.

– Я тут подумал, – сказал он между делом, не поднимая глаз. – Дом я продавать не собираюсь.

Я замерла с кружкой в руках.

– В смысле? – переспросила я.

– В прямом, – он, наконец, посмотрел на меня. – Я хочу жить здесь дальше. Как жил. Меня всё устраивает.

Внутри поднялась волна раздражения. Глухая, вязкая.

– Егор, это...

– Егор Палыч, – поправил он меня.

– Это не только твой дом, – сказала я, игнорируя его поправки. Мне вообще было не до его приколов. – Мы это уже обсуждали. По телефону.

– Обсуждали, – кивнул он. – И я всё понял. Ты хочешь продать. Я – нет.

– Тогда выкупи мою долю, – сказала я резко, прежде чем успела подумать.

Он приподнял бровь. Медленно. С интересом.

– Вот так сразу? – усмехнулся он. – А я думал, ты ещё пару дней поиграешь в йогу и воспоминания.

Я стиснула зубы.

– Я серьёзно.

Он отложил вилку, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно.

– Возможно, я рассмотрю твой вариант. Бабки у меня есть, – сказал он спокойно. – Но это будет зависеть...

– От чего? – напряглась я.

Уголок его губ дёрнулся.

– От твоего поведения, Алина.

– Моего поведения? – переспросила я, не веря ушам.

– Именно, – он наклонился чуть ближе. – Ты же сама сказала: ты здесь ненадолго. Вот и посмотрим, насколько ты умеешь быть убедительной.

– Ты что, ставишь мне условия? – в голосе прорезалась злость. – Ещё и грязные?

Он улыбнулся той самой опасной, взрослой улыбкой, от которой у меня внутри всё сжималось.

– Думай, что хочешь. Мне плевать.

– Ах так? Тогда я... Буду торчать здесь до тех пор, пока ты не согласишься выкупить мою долю. Это и мой дом в конце концов.

– Ага. Угу. Все роли в Москве расхватают в твоё отсутствие, – хмыкнул Егор. – Тебе невыгодно здесь торчать. Это же очевидно. Моё предложение тоже не вечно. У тебя есть три дня, чтобы убедить меня выкупить твою долю. Можешь начать с минета.

– Чиво? Ты охренел?

– Хотя я бы не отказался от вкусного обеда. Я, когда поем, добрый. Да что я тебе рассказываю? Ты сама всё знаешь, сладкая.

– Да пошёл ты на хуй, Егор Палыч!

– Ладно, – он равнодушно пожал своими широкими плечами и вышел из кухни.

А я осталась сидеть за столом, чувствуя, как щёки всё ещё горят, а тело предательски помнит совсем другое поведение Егора. То, которое ночью мне снилось слишком ярко.

6. Егор

Я четыре года убеждал себя, что всё прошло.

Четыре года повторял одно и то же, как мантру: забыл, отпустил, перегорел. Говорил это друзьям. Говорил родителям. Говорил женщинам. Говорил себе по ночам, когда дом был слишком тихим, а мысли слишком громкими.

И ведь верил.

А потом она приехала.

И стоило мне увидеть Алину на пороге в нелепой шапке, с усталым взглядом и всё той же прямой спиной, как вся моя аккуратно выстроенная ложь рассыпалась нахуй.

Я смотрел на неё и понимал: я не забыл. Я просто прятал.

Она стала ещё красивее. Не общепринятой модной красотой, а той, что не просит внимания, а забирает его молча. Стала стройнее, спокойнее, с каким-то новым, взрослым опытом в глазах и усталостью, которую не сыграешь.

Я не спал полночи.

Лежал и смотрел в потолок, как когда-то, только теперь рядом не было её дыхания. Представлял против воли, против разума, как она выглядела бы рядом со мной сейчас. Как ложилась бы на эту же кровать.

И от этих мыслей поднимался не только член, но и злость.

Потому что она приехала не ко мне, а продавать дом. Наш дом. Чтобы потом уехать снова.

И снова разбить мне сердце, пусть даже не нарочно.

Я хорошо помню тот разговор.

Он был таким спокойным и от этого страшным.

Мы сидели с Алинкой за столом. Без криков, без истерик. Она тогда уже смотрела куда-то дальше, чем я мог дотянуться.

– Ты должна решить прямо сейчас, – сказал я. – Готова ли ты стать матерью моих детей?

Она вздохнула. Не закатила глаза. Не огрызнулась.

– Не готова. Как не готова застрять здесь навсегда.

И в этом «застрять» было всё.

– Значит, ты не готова быть моей женой, – сказал я.

Она молчала. Но молчание – это ведь тоже ответ.

Я не держал, не умолял. Я вообще не умею уговаривать, когда понимаю, что человек уже ушёл.

И что делать сейчас вообще не представлял. Меня убивала вся эта ситуация.

Я хотел снова быть её мужем и ненавидел себя за это.

Мы поехали по магазинам днём. Надо было купить продукты, какие-то мелочи для дома. Обычная поездка. Я специально делал вид, что мне всё равно. Шутил. Подкалывал. Включал того самого себя: уверенного, наглого, спокойного.

Алина сидела рядом, пристёгнутая, смотрела в окно. Иногда улыбалась, и я ловил себя на том, что жду этих улыбок, как дурак.

На заправке молодая, звонкая кассирша откровенно со мной заигрывала. Слишком открыто. Слишком в лоб. Я даже не реагировал. Устал от этого давно.

Алина заметила.

И вот тогда она сделала то, от чего у меня внутри что-то щёлкнуло.

Начала передразнивать эту девушку.

Тонко. Смешно. Почти зло. Повторяла интонации, изображала улыбку, кривлялась и делала вид, будто ей всё равно. Но я знал этот взгляд, знал эту её собственническую, ревнивую нотку.

Ей не было всё равно.

И в этот момент до меня дошло окончательно: она всё ещё что-то чувствует, хоть и не признается в этом никогда.

Я ехал и думал: если я снова с ней пересплю жёстко, без иллюзий, без нежностей, не как любящий муж, а как левый мужик, я смогу её отпустить. Выкуплю долю. Закрою дверь. Пусть катится к чёрту в свою Москву!

Мне казалось, что если я возьму её снова, то освобожусь от её чар. Я убеждал себя, что мне нужно это один раз. Как лекарство. Как последний вздох.

Я хотел её не потому, что она красивая, а потому, что она моя слабость.

А слабостей я себе не позволяю.

Я решил действовать грязно.

Не в лоб, не честно, а так, как действует мужчина, который слишком хорошо знает женщину – её вкусы, слабости, интонации голоса, момент, когда она уже не думает, а чувствует.

Я приготовил ужин.

Не что-нибудь поесть, а ужин для двоих. Романтический.

Дом наполнился запахами: сначала мясо, потом специи, потом тёплый, густой аромат вина, которое Алина любила всегда – сухое, терпкое, с долгим послевкусием. То самое, от которого у Алины сначала расслаблялись плечи, потом взгляд становился мягче, а потом она начинала говорить чуть больше, чем собиралась. А потом её ноги разъезжались сами собой.

Лучшая любовница – пьяная жена. Сегодня бывшая жена, но так даже интереснее.

Я накрыл стол небрежно красиво. Без скатерти, но со свечами. Растопил камин, чтобы свет от него ложился не прямо, а скользил по лицу, по ключицам, по губам. Посуда простая, но её приятно держать в руках.

Готовил медленно, чтобы хорошенько всё обдумать.

Я знал, что делаю и знал, что это подло. Но честность я уже пробовал. И меня бросили. Теперь мой ход.

Когда Алина спустилась в гостиную на запах еды, я увидел, как она на секунду замерла.

– Ты ждёшь кого-то? – с досадой в голосе спросила она. – У тебя свидание, что ли?

Опять ревнует? Так откровенно палится.

Так и подмывало пошутить, что да, она права, и попросить её потусоваться где-нибудь вне дома пару часиков, но я сдержался, чтобы не нагнетать обстановку.

– Угу. С тобой, – усмехнулся я. – Присаживайся.

Я отодвинул для неё стул, она фыркнула, но я видел: напряжение в плечах спало. Сработало.

Мы сели.

Я налил вино. Не полный бокал, я не хотел, чтобы она опьянела сразу. Я хотел, чтобы она расслабилась постепенно.

Алина сделала первый глоток. Второй. Задержала вино на языке.

– М-м-м... Моё любимое. Спасибо, Егор Палыч, – съязвила она.

Стерва.

Я кивнул.

Мы ели. Медленно. Она хвалила еду. Не слишком, без восторгов, но я видел, как ей хорошо. Как взгляд теплеет. Как движения становятся мягче. Как между нами вместо неловкости появляется интимность.

Я не спешил.

Момент наступил не сразу. Он всегда наступает, когда женщина ничего не ждёт, ни о чём не подозревает, теряя бдительность.

Алина уже смеялась. Не громко, но легко. Щёки порозовели, глаза блестели. Она чуть откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу – жест, который делала только тогда, когда чувствовала себя в безопасности.

Вот тогда я и сказал:

– У меня для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Глаза Алины удивлённо блеснули в полумраке, и я понял, что сегодня всё будет.

7. Алина

Я подняла бровь. Сердце уже знало – сейчас будет больно. Потому что Егор не просто так затеял этот ужин со свечами.

– Какое?

Он сделал глоток вина, не отводя взгляда. Этот его взгляд всегда был опасен: прямой, уверенный, доминирующий.

– Я окончательно принял решение, что всё-таки выкуплю твою долю.

Слова повисли над столом. В груди вспыхнула быстрая, глупая надежда и тут же сжалась сомнением.

– Серьёзно? – спросила я.

– Более чем.

Я видела себя со стороны: как пальцы сжимают ножку бокала, как дыхание сбивается, как хочется поверить.

– Тогда в чём подвох? – спросила я. – Ждёшь, что я тебе отсосу во всех позах?

Он усмехнулся медленно. Так, как умел только он.

– Ну, зачем так грубо, Алиночка? Хотя идея мне нравится. Фантазии так и плещут!

Я напряглась. Вино уже тепло разливалось по телу, делая меня слишком ленивой, чтобы встать и уйти.

– Говори уже!

Он наклонился вперёд. Не коснулся, но придвинулся достаточно близко, чтобы я почувствовала его тепло кожей, как раньше.

– Ты остаёшься здесь, – сказал он негромко. – Ненадолго.

– И?

– И мы перестаём делать вид, что между нами ничего нет.

Я выпрямилась. Позвоночник будто стал стальным.

– Это грязный шантаж.

– Нет, – ответил он спокойно. – Это сделка. Выгодная для тебя, прежде всего.

– Ты просто хочешь меня трахнуть, Егор. Я... – я запнулась, не находя слов. – Я приехала по делу.

– Конечно. Ты всегда так говоришь, когда врёшь. Я хочу, чтобы мы классно провели время, только и всего. Без обещаний. Без будущего. Только здесь. Только сейчас.

Я слышала своё дыхание. Видела, как пальцы белеют на бокале. Тело предательски реагировало раньше разума.

– Ты с ума сошёл, – прошептала я.

– Возможно, – согласился он.

Егор встал, обошёл стол, остановился за моей спиной. Кажется, я дышать перестала.

– Я выкуплю дом, – сказал он тихо, почти у самого уха. – Ты уедешь. И никто не узнает о нашей маленькой шалости. – Пауза. – Но сначала мы возьмём друг от друга всё, что осталось.

Я не отодвинулась, смакуя мурашек, бегущих по моей коже. Молчание стало густым, липким, как мёд. Оно тянулось, обволакивало, лишало воли.

– Решай, – сказал он и пошёл к лестнице. – Даю тебе одну ночь, чтобы всё обдумать.

Он не обернулся, а я сидела и понимала: если бы сейчас он обернулся бы, я бы уже не смогла быть просто бывшей женой.

Его предложение разорвало меня на части.

Разум говорил одно. Холодно и чётко.Ты теряешь время. Твоя карьера не терпит пауз. Этот город –тупик, а не остановка. И это не повод раздвигать ноги перед Егором. За кого он вообще меня принимает, козёл?

Я слишком долго шла к тому, чтобы меня замечали. Чтобы брать роли, чтобы не выпадать из обоймы, чтобы не исчезнуть. Там, в Москве, паузы означали забытьё. А здесь – тишина, снег и бывший муж с опасно спокойным взглядом.

Но тело говорило другое.

Если мы переспим, никто не узнает. Это не обещание и не возвращение. Это просто секс, который поможет мне поставить жирную точку в прошлом браке и продать этот дурацкий дом. Пора бы уже.

И, если быть честной до концав постели с Егором мне всегда было хорошо. Слишком хорошо, чтобы притворяться, будто я об этом забыла.

Я убрала со стола, хотя мне должно было плевать на порядок в гостиной. Егор правильно сказал: я теперь здесь гостья. Но я решила похозяйничать, как будто имею на это право, а потом ушла в свою спальню с бокалом вина.

Села на край кровати, уставившись в тёмное окно.

Я думала.

О Москве. О нём. О том, как легко он сказал:«Только здесь. Только сейчас».

И в этом он был прав. Всегда был.

Я допила вино и встала.

Решение пришло резко, как тихий щелчок внутри.

Чёрт с ним. С этим городом. С этим Егором.

От меня не убудет. А ему – пусть подавится, сука!

Я пошла в ванную.

Горячая вода смывала напряжение, стыд и сомнения. Я медленно вымылась, нанесла на кожу молочко с тёплым, сладким запахом, который когда-то сводил Егора с ума. Я взяла его в поездку неосознанно, без задней мысли.

Кому я вру? Конечно же, я хотела, чтобы Егор слюной исходил, когда я просто прохожу мимо него.

Кто бы мог подумать, что вот так всё сложится?

Он меня заставил это сделать. Конечно, заставил. Не зря я с ним развелась. Волков – конченный козлина!

Из зеркала на меня смотрела уже другая женщина. Спокойная. Всё решившая.

Я надела самое красивое бельё из того, что привезла.

Сердце билось ровно. Почти.

Я вышла из спальни на цыпочках. Дом был тихим. Слишком тихим для двух взрослых людей, которые занимаются какой-то ерундой, потому что не могут нормально договориться.

Дверь комнаты Егора была прикрыта.

Я остановилась. Выдохнула.

Это просто секс. Секс, которым мы уже занимались раньше. Несчётное количество раз.

Гори оно всё синим пламенем!

Мы с Марком были с детства не разлей вода: жили в одном подъезде, учились в одном классе, окончили один университет. Он относился ко мне, как к сестре, всегда поддерживал, защищал, заботился. А я любила его без памяти все эти годы, до смерти боясь выдать хоть чем-то свой интерес к нему, как к мужчине. Я пыталась вытравить из себя безответные чувства, но у меня ничего не выходило.

Новость о свадьбе лучшего друга добила меня окончательно. Трагедия, случившаяся на торжестве, сыграла с нами обоими злую шутку. Если я думала, что хуже моей безответной любви к Марку ничего нет, то я ошибалась.

8. Егор

Я лежал на спине и смотрел в потолок, который знал наизусть. Каждую трещинку, каждую тень от фар, когда кто-то проезжал мимо поздно ночью.

Я думал об Алине.

Придёт она или нет?

Вопрос разрывал изнутри. Я хотел её до боли, до сжатых челюстей, до тупой, тяжёлой пульсации в паху. Желание было не просто физическим, оно было возможностью снова пережить моменты нашей близости, последним шансом стереть все годы разлуки одним касанием.

Чтобы её нежная, как лепесток цветка, кожа снова плавилась под моими пальцами, её дыхание в моём ухе, её тело, податливо принимающее меня.

И в то же время я понимал: если она придёт – всё закончится. Теперь уже насовсем. Я дал слово. Если мы переспим, я выкуплю её долю. Деньги. Документы. Точка. Она уедет. Навсегда.

Я не нуждался – это был важный пункт моей внутренней бухгалтерии. Женщины были. Умные, красивые, удобные. Но они останавливались у порога моей жизни, не задерживаясь внутри. Потому что ни одна из них не была Алиной.

Ни одна не знала, как её заводил мой шёпот в темноте, когда я прижимал её к стене на кухне, ещё пахнущей ужином. Как она таяла от моих прикосновений к шее, той чувствительной точке прямо под ухом, после чего уже ни о каком сопротивлении не могло быть и речи. Как ей нравилось, когда я брал полностью, властно, не оставляя выбора. Не обязательно жестоко, но с той уверенностью, которая заставляла её выгибаться и сдаваться с тихим стоном облегчения.

Воспоминания накатывали волной, и яйца ныли от нереализованного напряжения, сжимались, напоминая о той пустоте, которую могла заполнить только она. О том, как её ноги обвивались вокруг моей спины, а пятки упирались в ягодицы, подтягивая меня глубже. О том, как она любила быть сверху, контролируя ритм, но только до той минуты, пока я не перехватывал инициативу, переворачивая её и входя сзади, заставляя вскрикивать от неожиданности и восторга. Ей нравилась эта смена власти, эта игра, где в итоге она всегда оказывалась побеждённой и счастливой от этого.

И вот теперь она здесь. В нескольких шагах. И я вдруг остро почувствовал, что именно это она впервые видит по-настоящему: я не одинок. Но и не ищу. Я не жду спасения. Я жду только её.

От этой мысли стало тяжело в груди. Я повернулся на бок, сжал простыню пальцами. Чёрт. Вот поэтому я и предложил эту сделку. Чтобы убить надежду. Потому что, если она не придёт, я как-нибудь переживу. Если придёт, выполню обещание и отпущу, потому что должен.

В любом случае – проигрыш.

Я уже почти убедил себя, что Алина не придёт. Что она умная. Что выберет свою жизнь без меня. Да и не так уж и много стоил наш с ней дом, чтобы поймать мою бывшую жену на меркантильности.

Именно в этот момент я услышал шаги.

Алина.

Тело отреагировало мгновенно. Кровь ударила в пах, член напрягся, тяжелея от прилива, яички подтянулись, будто готовясь к тому, что вот-вот станет реальностью. Всё внутри натянулось, как струна. Так бывало только с ней – эта мгновенная, всепоглощающая готовность.

– Блять... – выдохнул я себе под нос.

Я не двигался, даже не дышал, давая ей выбор. Последний шанс повернуть назад.

Шаги приблизились. Остановились у моей спальни.

Я смотрел на дверь и знал: вот он. Момент истины. Она либо войдёт — либо нет.

И если войдёт, я не смогу притвориться. Всё внутри будет гореть. Потому что я всё ещё люблю её. Спокойно. Тяжело. Навсегда.

Дверь тихо скрипнула.

Я закрыл глаза, позволив себе одну-единственную, никому не высказанную мольбу:

Пожалуйста.

9. Алина

Я толкнула дверь плечом, не решаясь постучать, и замерла на пороге.

В комнате горел только тусклый ночник, бросавший оранжевые тени на стены. И на кровать. Егор лежал на спине, обнажённый. Одеяло было отброшено в сторону. Увидев меня, он даже не прикрылся. Он просто лежал, закинув руки за голову, и смотрел на меня.

Он знал, что я приду. И ждал. Вот так.

– Пришла... – его голос, низкий и хриплый, разрезал тишину. Он медленно повернул голову на подушке. Его глаза, тёмные и бездонные в полутьме, прошлись по мне с ног до головы. По моему халату, который я накинула на голое тело, едва прихватив поясом. – Пришла обсудить сделку? Или, наконец, призналась себе, что я лучший в койке?

Я не нашлась, что ответить. Комок в горле мешал дышать. Если бы не алкоголь, выпитый за ужином, я бы, наверное, сейчас развернулась и убежала прочь, как невинная овечка.

Как будто я никогда не видела этого мужчину голым...

В том-то и дело, что видела. Знала каждую чёрточку, каждый мускул на этом теле. И знала, что Егор трахается как бог.

Он пружинисто сел на кровати, и это движение было плавным, кошачьим. Мускулы на плечах и спине играли под кожей.

– Иди сюда, Алина, – скомандовал он негромко. Не просил. Приказывал.

Ноги сами понесли меня. Я остановилась в двух шагах от кровати. Он протянул руку и одним резким движением дёрнул за пояс халата. Узел развязался, полы распахнулись. Прохладный воздух комнаты обжёг обнажённую кожу.

Горячая мужская ладонь сжала моё горло. Не сильно, но это заставило меня нервно сглотнуть. Егор медленно, оценивающе окинул меня взглядом, от сосков, уже затвердевших от его взгляда и волнения, до самых бёдер.

– Ты всё так же красива, – пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде злого удовлетворения.

Он убрал ладонь с моей шеи, и я уже думала, что он отстранится, даст вздохнуть. Но он лишь опустил руку. Жест был быстрым, целенаправленным. Его пальцы грубо просунулись между моих дрожащих бёдер, туда, где было уже чуть влажно от предвкушения.

Егор провёл пальцами прямо у входа, собрал густую, тёплую влагу и поднёс их к своему лицу. Его взгляд, тяжёлый и насмешливый, не отрывался от меня, пока он медленно, с преувеличенной вдумчивостью понюхал кончики пальцев. В тишине комнаты я слышала собственное прерывистое дыхание. Его ноздри затрепетали.

– И пахнешь также охуенно, – прохрипел он, и уголок его рта дёрнулся в гримасе, в которой было что-то от зверя.

Он не стал вытирать руку. Вместо этого он приблизил влажные пальцы к моему лицу. Я инстинктивно отпрянула, но он крепко ухватил меня за бедро.

Его пальцы, пахнущие мной, им, нашим общим секретом, прошлись по моей губе. Солоновато-горьковатый, густой, животный запах ворвался в ноздри. От этого запаха в животе ёкнуло с новой силой, и по телу пробежала первая сильная волна возбуждения.

Стыд сжигал изнутри, но тело его уже не слушалось.

Он с силой втёр влагу с пальцев в кожу у меня на шее, будто ставил клеймо. Потом облизнул свои пальцы, не отрывая от меня взгляда. В его глазах горело что-то тёмное, триумфальное и безумно знакомое.

Рывок, и вот я уже сижу на нём верхом. Ставшие чувствительными соски впечатались в его волосатую грудь, ладони властно накрыли ягодицы.

Его поцелуй не был нежным. Это было вторжение. Его язык ворвался в мой рот, грубый, требовательный. Он целовал так, будто хотел выпить из меня воздух, душу, всё. Я ответила с той же животной жадностью, впиваясь пальцами в его волосы, царапая кожу на спине.

– Вот так, – прохрипел он, отрываясь. Слюна тянулась ниткой между нашими губами. – Вспомнила, как надо? Как ты любишь, когда с тобой не церемонятся?

Его рука снова вклинилась между моих ног, пальцы грубо нащупали влажную щель. Я вскрикнула, когда он резко ввёл один, затем два пальца внутрь.

– О, да – рассмеялся он, выкручивая мой сосок второй рукой. – А говорила, сучка, что нормальные мужики тебе не нужны?

– Заткнись – простонала я, и тело моё выгнулось навстречу его пальцам, предательски двигаясь на них.

– Здесь я командую, Алина! – Он вынул пальцы, блестящие на свету, и похлопал меня по внутренней стороне бедра. – На колени! Живо! Встала раком!

Я сползла на кровать, чувствуя, как каждый мускул дрожит от стыда и желания. Встала на колени, опустив голову, призывно выпятила попку. Егор присел позади, шлёпнул меня ладонью по ягодице, так что кожа загорелась.

– Шире раздвинь, – скомандовал он. – Я хочу видеть, куда сейчас войду. Хочу видеть, как твоя щель раскрывается для меня.

Я послушалась. Обхватила руками ягодицы, раздвигая их для Егора, демонстрируя свои дырочки ему, чувствуя, как горячая волна стыда заливает лицо, а низ живота скручивает от дикого возбуждения. Я застыла в сладком, нетерпеливом ожидании.

Егор провёл головкой члена по моим половым губам, сверху вниз, собирая влагу. Я застонала. Нетерпеливо завертела задницей, выпрашивая проникновения.

– Проси, – сказал он тихо. – Скажи, что хочешь, чтобы я тебя выебал.

– Егор, пожалуйста

– Не слышу!

– Войди в меня, чёрт возьми! – выкрикнула я, теряя последние остатки контроля.

Он вошёл не сразу. Он втиснул только головку, растягивая вход, заставляя меня чувствовать каждый миллиметр своего толстого хера.

– Боже... – заскулила я.

– Хочешь глубже? – прошипел он у меня в ухе.

– Да

– Громче.

– Да, блять! Хочу глубже! Трахни меня уже!

Он вошёл одним долгим, безжалостным толчком, заполнив до самого предела. Я вскрикнула от внезапной полноты. Он не дал опомниться. Схватил меня за бёдра и начал долбить.

Глубоко, резко, с теми самыми влажными шлепками, от которых отдавалось внутри сладкими спазмами. Как будто хотел вколотить меня в матрас, вытрахать из меня душу, растягивая меня под свой размер.

Кровать скрипела и билась о стену. Сознание уплывало, оставались только ощущения: его руки на моей заднице, его твёрдый лобок, шлёпающий о мою задницу, его член, выбивающий из меня весь воздух.

– Чувствуешь, как он в тебя входит? Чувствуешь, сука?

– Да О, Боже, да – я ничего не могла выговорить, кроме этих скомканных слов.

Он сменил угол, и следующее проникновение попало прямо в какую-то невыносимую точку. По телу прокатилась судорога. Я закричала, не в силах сдержаться.

– Кончай, Алина! Кончай на моём хую.

Его слова, грязные и пошлые, были последней каплей. Оргазм накрыл с такой силой, что мир на секунду погас. Тело затряслось в конвульсиях, из горла вырывались дикие, нечеловеческие звуки. Он не останавливался, продолжая долбить меня в этом бешеном ритме, пока мои стеночки сокращались вокруг него снова и снова.

– Фак! – простонал Егор, и его движения стали хаотичными, резкими.

Он вытащил член в самый последний момент, и горячие струи спермы хлестнули мне по спине, по ягодицам. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к моей лопатке.

Мы замерли так. В комнате пахло спермой, потом и грехом. Потом он шлёпнул меня по заднице уже легко, почти нежно.

– Какая же ты охуенная! – выдохнул он. – Беги первая в душ.

Я сползла с кровати, ноги подкашивались. Семя стекало по моим бёдрам.

Я не оборачивалась. Я знала, что Егор смотрит мне вслед. И знала, что он только разогрелся и будет терзать моё тело до самого утра.

10. Алина

Я лежала на спине, раскинувшись на его огромной кровати, вся в мыслях о том, что только что произошло. Тело было тяжёлым, размягчённым, кожа влажной и горячей. Казалось, можно просто растаять и уснуть.

Но Егор явно не был настроен на отдых. Он вернулся из душа, и его горячие ладони, легли на мои согнутые колени. И прежде чем я успела понять его намерения, он с уверенной, грубоватой силой развёл мои ноги в стороны, широко, до предела.

Господи, что он опять придумал? – пронеслось в голове. Мгновенная уязвимость заставила внутренне сжаться. Я лежала обнажённая, открытая, и он рассматривал меня так, будто изучал карту местности, которую только вновь завоевал.

Он опустился на колени на прикроватный ковёр и подтянул меня к краю кровати. Теперь его лицо было на одном уровне с моей промежностью, и его взгляд, тёмный и неотрывный, был направлен прямо туда. Жар от стыда ударил в лицо. Мы только что неужели ему мало?

– Потрогай себя, Алина, – сказал он тихо, но так, что тишина в комнате дрогнула. Его голос был хриплым, лишённым всякой игры. Это был очередной приказ. – Покажи мне, какая ты мокрая и растраханная от моего члена.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Он ждал. Ждал моего унижения, моего участия в этом странном ритуале. Меня заводили его пошлые слова похлеще, чем прикосновения, и те вещи, что он заставлял меня делать тоже.

Тяжело дыша, я медленно протянула руку к своим складочкам. Пальцы дрожали. Я коснулась кожи там, внизу. Всё было мокрым, распухшим, невероятно чувствительным. Я раздвинула губки, демонстрируя Егору свою дырочку, дразня. Мои же собственные прикосновения заставили вздрогнуть и едва слышно застонать. Сладкая, мучительная тяжесть снова налила низ живота.

– Видишь? – голос Егора прозвучал прямо оттуда, снизу, и его дыхание обожгло кожу на внутренней стороне бедра. – Твоё тело меня не обманет. Оно кричит, зовёт меня. А ты всё ещё пытаешься делать вид, что это была сделка? – Он мягко, почти насмешливо поцеловал моё колено. – Ласкай себя, Алина. Хочу видеть, как ты это делаешь. Как трогаешь ту дырочку, которую я только что долбил.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности, но она была здесь, в его голосе, в его дыхании на моей коже. Мои пальцы, скользкие от моей же влаги, снова задвигались, неуверенно, стыдливо. Он наблюдал. Его взгляд был физически ощутим.

– Да, вот так, – прошипел он, и его язык, горячий и влажный, одним плоским, размашистым движением лизнул меня снизу вверх, от самого входа к клитору. Я вскрикнула, дёрнувшись, пытаясь инстинктивно сомкнуть ноги, но его сильные руки на моих бёдрах не позволили.

– Не зажимайся. Расслабься, Алина, – сказал он, и его голос звучал теперь странно ласково, что было страшнее любой злости. – Забудь про всё. Про дом, про деньги, про наше проклятое прошлое. Сейчас есть только это. Только твоя киска, которая течёт по мне. И мой язык, который хочет её вылизать досуха.

Его слова возбудили до дрожи, до трясучки. Он снова принялся за работу, но теперь уже не как исследователь, а как хозяин, знающий свою территорию до мелочей. Его язык был настойчивым, точным, то нежно обвивающим клитор, то грубо входящим внутрь, имитируя проникновение.

Егор лизал меня основательно, смакуя, будто это был самый изысканный десерт, а не я, вся потная от напряжения. А когда его язык скользнул ниже, к запретному колечку ануса, и лизнул его, я издала звук, среднее между рыданием и стоном.

– Это слишком– выдохнула я, но протест растворился в воздухе.

– Слишком что? Слишком хорошо? – он говорил, не отрываясь, и его слова вибрировали прямо в моей плоти. – Ты всегда любила, когда я делаю тебе так. Когда целую тебя там, где никому нельзя. Признайся, сука!

Я не отвечала. Я не могла. Весь мир сузился до тающего жара внизу живота, до его языка, который, казалось, знал каждый мой нерв, до его пальца, который медленно, с лёгким давлением вошёл в меня сзади, пока его рот был занят спереди. Это было невыносимо. Это было порочно. Это было божественно.

Я перестала сопротивляться. Перестала думать. Моё дыхание стало рваным, я закинула голову назад, тихо поскуливая в такт движениям его языка. Мои бёдра сами начали приподниматься, ища большего контакта, большей глубины.

– Вот так, моя хорошая. Кончай. Кончай на моём языке. Покажи мне, на что ты способна, когда перестаёшь врать себе. Покажи, как тебе хорошо со мной.

Его губы сомкнулись вокруг моего клитора, а язык задвигался с бешеной, вибрирующей скоростью. Это был последний штрих, который снёс все дамбы. Оргазм накрыл меня не волной, а взрывом. Я закричала, вцепившись пальцами в простыни, выгнувшись дугой. Сознание на секунду уплыло в белую пустоту, тело сотрясали спазмы, такие сильные, что слёзы брызнули из глаз.

Я лежала, беспомощно дыша, чувствуя, как отступающая волна наслаждения оставляет после себя пустоту и оглушающую ясность. Егор сел рядом, а потом его руки обхватили меня под бёдрами и легко, будто я ничего не весила, подняли и усадили сверху на себя. Он уже был возбуждён, его член стоял колом, твёрдый и влажный.

Я ещё не пришла в себя, ещё дрожала, а он уже направлял его в меня. Опустил меня сверху, и я медленно, чувствуя каждую прожилку, села на него, приняв его внутрь себя снова, до самого предела.

Мокрые от моей смазки губы Егора, накрыли мой рот, и я почувствовала свой собственный вкус у себя во рту. Вцепившись в твёрдые плечи бывшего мужа, я стонала ему в губы, раскрываясь внизу на максимум для него.

Он не дал мне опомниться, не дал отдышаться. Начал двигать бёдрами снизу, вбиваясь в меня с новой силой, уже изнутри заполняя ту пустоту, которую только что оставил после себя оргазм. И я, слабая, размягчённая, ещё влажная от его рта и от своих слёз, могла только сидеть на нём верхом, положив руки ему на плечи, и принимать это.

Это наказание. Это воздаяние. Это что-то такое, от чего уже не было спасения.

11. Алина

Я проснулась от запаха еды и ощущений в собственном теле.

Оно отозвалось сразу, без промедления, будто и не спало вовсе. Каждая мышца напоминала о себе лёгкой, глубокой ломотой. Шея, плечи, спина, а особенно бёдра и их внутренняя поверхность. Кожа казалась слишком тонкой, и даже лёгкое прикосновение простыни было ощутимым.

Но самое странное было между ног. Не боль, а смутная, глубокая чувствительность, как от долгого напряжения. Складки там были набухшими, и мысль о том, чтобы дотронуться до них, казалась невозможной. И пульсация. Слабая, ритмичная, будто эхо, как будто толстый, вздыбленный член Егора до сих пор находился внутри, растягивая и наполняя истерзанное им лоно.

Я не спешила открывать глаза. Лежала, прислушиваясь к себе, к этой странной памяти тела, которая не собиралась уходить. Я заставила себя вдохнуть глубже, пытаясь собраться. И только тогда открыла глаза.

Егор стоял рядом с кроватью, держа в руках поднос. Он был босиком, в простых серых спортивных штанах, и с голым торсом. Утренний свет из окна ложился на рельеф его груди, пресса, на те самые мышцы, которые вчера работали с такой неистовой силой.

Он выглядел спокойным, удовлетворённым, уверенным. Таким, каким он бывал только утром, когда ночь уже всё сказала, а день ещё не начал задавать вопросы.

На подносе дымились оладьи. И рядом, в маленькой пиале, густо желтела сгущёнка.

Внутри что-то дрогнуло. Глупо, по-детски, до боли. Он помнил. Эту мелочь, эту мою слабость с самого начала, с тех пор, когда мы только провели вместе первую ночь. Это было слишком интимно для того, что между нами происходило сейчас. Слишком заботливо после вчерашней ночи, когда он вёл себя как животное, брал меня во всех позах, с дикой, почти звериной жадностью, не давая опомниться.

Трахал меня как последнюю шлюху, как будто снял меня на трассе на всю ночь... А сегодня, блять, оладушки? Это было настолько удивительно, что становилось страшно.

Мне не следовало радоваться. Но где-то глубоко, под слоем стыда и ломоты, я почувствовала щемящее счастье.

Я села осторожно, стараясь не делать резких движений. Тело отозвалось немедленной вспышкой ощущений: потянулись уставшие мышцы, влагалище сжалось в ответ на движение, послав по животу горячую волну. Я сжала губы, пряча это внутри. Не хотела, чтобы Егор видел, как моё собственное тело предаёт меня снова.

– Доброе утро, – просто сказал он и протянул поднос, устраивая его мне на колени.

Отвечать не хотелось, да и говорить в целом. Я взяла оладушек, обмакнула в густую сладость и откусила. Вкус был таким знакомым, таким домашним, что на глаза навернулись предательские слёзы. Я ела медленно, чувствуя, как тепло еды смешивается с тем внутренним теплом, которое никак не желало утихать. Напряжение не уходило, а меняло форму, становилось мягче, но глубже, оседало в костях.

Я ловила себя на том, что мне очень хорошо. По-настоящему. Не как ночью, не остро, не через край, а по-домашнему, словно мы просто пара, у которой была жаркая ночка, а не бывшие супруги, нарушившие все границы.

И от этого было невыносимо стыдно. Потому что так не должно быть. Потому что между нами пропасть из обид, бумаг и решений суда. Потому что нельзя чувствовать себя спокойно рядом с человеком, который вчера ломал тебя, а сегодня кормит с ложки.

Но это были только мои загоны. У Егора всё было прекрасно, судя по наглой роже, расплывающейся в улыбке.

Когда он сел рядом на край кровати, я почувствовала исходящее от него тепло даже без прикосновения. Оно било, как излучение, и отзывалось во мне тихой, глубинной пульсацией, точно в такт пульсу, который я всё ещё ощущала между ног. Я закрыла глаза на секунду и тут же поймала себя на том, что хочу, чтобы он был ближе. Чтобы его кожа коснулась моей, чтобы поцеловал.

Я могла попросить его, но это было бы унизительно.

– Я думал, что забыл, какая ты аппетитная по утрам, – хмыкнул он, макая палец в сгущёнку. – Но нет, не забыл.

Он коснулся меня легко, почти невесомо. Пальцами, испачканными сгущёнкой. Холодная, липкая сладость коснулась кожи у моего плеча, и я вздрогнула сильнее, чем следовало бы, почувствовав, как по всему телу пробежали мурашки.

Я знала, что это просто жест, просто игра, но когда Егор слизал сгущёнку горячим, влажным языком, тело отреагировало так, будто это было продолжением ночи: живот свело, влагалище сжалось в ожидании. Я чувствовала себя разоблачённой, слишком отзывчивой, слишком живой для роли меркантильной бывшей, которая готова раздвинуть ноги, лишь бы получить желаемое.

Егор снова макнул палец в сгущёнку, затем сдёрнул одеяло, которое я прижимала к груди, и провёл пальцем по соску.

– Егор, – ахнула я, когда его губы обхватили чувствительную вершинку.

– Тише, – шикнул он на меня и втянул сосок в рот.

Я задышала чаще и обхватила руками его голову, прижимая к себе, чувствуя, как рука Егора уже орудует под одеялом между моих ног.

Стыд был вязким, липким, как эта сгущёнка. Я чувствовала, как внутри снова собирается знакомое, влажное тепло, как тело вспоминает его, приспосабливается к его присутствию, не спрашивая, правильно ли это.

Я не сопротивлялась, и в этом было самое страшное. Я знала: мне будет стыдно потом. Ужасно стыдно и плохо. Знала, что я буду прокручивать это утро в голове сотню раз и спрашивать себя, зачем позволила всё это.

Но сейчас Сейчас мне было это нужно. Его запах, аромат оладий, грубые руки, нежно сжимающие мою плоть.

И от этого момента хотелось не убежать, а спрятаться в нём глубже. В это тепло, в его присутствие, в это утро, которое не задавало вопросов и не требовало решений.

Которое просто было.

12. Алина

Егор не тратил времени на нежности. Не шептал «Алинка». Не спрашивал разрешения. Его губы нашли мою шею, зубы властно прикусили кожу у ключицы. Его рука обхватила грудь, большой палец грубо провёл по соску.

– Опять вся мокрая, – прохрипел он прямо в ухо. Дыхание обжигало. – Стоило только прикоснуться. Сучка.

Это слово должно было оскорбить. Но оно, чёрт возьми, завело. Потому что это была правда. Вчерашняя ночь, его руки, его член, который, казалось, выбил из меня всё приличное, – всё это оставило меня сытой и голодной одновременно.

– Заткнись, – выдохнула я и сама приподняла бёдра, нащупывая его уже напряжённый член через тонкую ткань штанов.

– Сама заткнись, – огрызнулся он, скидывая с меня одеяло одним движением. – Раздвигай ноги. Шире.

И я раздвинула. Стыд сгорал где-то на периферии. Егор не стал раздеваться полностью, лишь приспустил штаны вместе с боксерами и вошёл. Сразу. Глубоко. Без прелюдий. Я вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину.

Он трахал меня жёстко, как и ночью. Ритмично, мощно, с тем самым пошлым, влажным звуком ударяющихся тел. Каждый толчок вбивал меня в матрас, заставлял чувствовать каждый сантиметр его внутри себя.

И мне это нравилось. Нравилось, что он использует меня, как хочет. Что ему не нужно моё разрешение. Что он просто берёт. Это было унизительно, сладко и до одури честно.

Притворяться правильной или делать вид, что мне не нравится спать с бывшим мужем, было глупо. Перед кем играть роль? Перед ним? Зачем? Чтобы что?

Егор прав – никто об этом не узнает. Это будет наш маленький грязный секрет, который навсегда останется в Сибири, когда я отсюда уеду. Я даже постараюсь это забыть, но такое не забывается.

Я прикусила губу, пытаясь сдержать стоны, но они вырывались сами: рваные, страстные, разоблачающие.

– Громче, – приказал Егор, ударив по ягодице ладонью. Звонкий шлепок отдался эхом в комнате. – Не зажимайся. Вчера орала на весь дом.

Я не знаю, сколько это длилось. Минуту? Десять? Время расплылось. Остались только ощущения: его горячие, шершавые ладони, впившиеся в мои бёдра, хриплое дыхание над ухом, живот, шлёпающий о мою кожу, и это чувство, что меня ломают и собирают заново по его лекалам.

Потом его движения стали резче, хаотичнее. Он прохрипел что-то нечленораздельное, вжался в меня в последнем, сокрушительном толчке и замер. Я почувствовала горячие спазмы внутри. Он кончил. Не выходя. Нарушая все правила нашей же «взрослой» договорённости одним этим жестом.

Он пролежал так несколько секунд, тяжело дыша мне в шею. Потом просто вынул из меня член и встал с кровати. Без слов. Без поцелуя. Без взгляда.

– Какого хрена, Егор? – возмущённо воскликнула я, чувствуя, как сперма вытекает из меня тёплой струйкой на простыню. – Мы так не договаривались.

Сердце колотилось как бешеное. И где-то в глубине, под слоем физического удовлетворения, копилась тупая, детская обида. Хотелось, чтобы он что? Обнял? Сказал что-то? Посмотрел на меня не как на вещь, которую только что использовал?

– Да ладно тебе... Ничё не будет с одного раза.

– А если будет?

– Поженимся. Воспитаем. От меня получатся очень красивые дети.

– Очень, блять, смешно, Волков! Ты специально, что ли?

Он ничего не ответил. Натянул штаны, застегнул часы на запястье – чёткий, деловой щелчок. Подошёл к окну, отодвинул занавеску.

– Я уеду по делам, – сказал он ровно, глядя в сад. – Дом на тебе.

«На тебе». Как будто оставил сумку. Или собаку. Не женщину, с которой только что был.

Я села, прикрываясь одеялом. От движений внутри всё болезненно сжалось.

– Егор, погоди Хочешь, чтобы я весь день одна тут сидела? – голос мой звучал сипло, срывался.

Он обернулся. На его лице не было ни следа той животной страсти, что была минуту назад. Ни мягкости. Только привычная, каменная собранность.

– А... Я понял... Завтра поедем к юристу, оформим всё.

Фраза ударила, как нож в солнечное сплетение. Воздух перехватило.

– Завтра? – только и смогла я выдавить.

– Ну да. Ты что, передумала? – он приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то холодное, оценивающее. – Деньги уже же нужны на карьеру в Москве? Или ночь так впечатлила, что уже и про делёжку совместно нажитого имущества забыла?

Его слова были откровенно грязными, и они попали точно в цель. Я покраснела до корней волос.

– Пошёл в задницу!

– Ну, всё, не злись, а то морщины появятся, – Егор подошёл к кровати и нежно взяв меня за подбородок, чмокнул в губы, как будто и правда хотел извиниться. – Я выполняю свою часть уговора. Ты – свою. Всё честно. – Он направился к двери. – Завтрак доешь, – бросил через плечо уже в дверном проёме. – А то потом скажешь, что я тебя ещё и голодом морил.

Я швырнула в него подушкой, но дверь уже закрылась за ним с тихим щелчком. Как крышка гроба. Я осталась сидеть посреди помятой постели, пахнущая его одеколоном и спермой.

Рядом стоял поднос с остывшими оладьями. Запах сгущёнки теперь казался приторным, тошнотворным. Секс – не близость. Это я поняла сейчас с болезненной ясностью.

Мне хотелось не ночи, а утра. Разговора. Взгляда, который бы убедил меня в том, что я не просто тело. А я получила только «дом на тебе» и напоминание про юриста.

Меня не обняли. Меня оформили.

День тянулся пыточно, вязко. Я ходила по дому, как привидение. Трогала вещи, будто проверяла, настоящие ли они. Подошла к большому зеркалу в коридоре и не узнала себя. Губы слишком пухлые, после поцелуев Егора, красный подбородок из-за его щетины, на шее синюшное пятно – след от его зубов. Глаза блестели неестественным, лихорадочным блеском.

Я выглядела как женщина, которую хорошенько оттрахали, и которой после этого стало очень одиноко.

Телефон завибрировал, заставив вздрогнуть. Игорь.

Москва. Звонок из нормальной жизни. Спасательный круг. Я посмотрела на экран с таким облегчением, будто тонула.

– Привет, – сказала я, и голос прозвучал неестественно радостно.

– Алин, привет! – его голос был бодрым, энергичным, деловым. – Я тут с утра в пробках, кошмар. Слушай, коротко по делу. Появился вариант. Режиссёр один, я тебе говорил, ищет типаж под новый сериал. Я твоё новое видео ему скинул, он заинтересовался.

– Видео? – переспросила я тупо.

– Ну да, то, что мы снимали перед твоим отъездом. Ты же помнишь. Так вот, если ты сможешь быть в Москве к четвергу, есть шанс вписаться. Очень хороший шанс.

К четвергу. Сегодня понедельник. До четверга три дня, чтобы продать душу, натрахаться с бывшим мужем на всю оставшуюся жизнь, подписать бумаги и сбежать.

– Там роль – беременная женщина, потом молодая мама. С ребёнком до года. Небольшая, но сочная. Деньги хорошие. Справишься?

«Молодая мама». Словосочетание ударило с неожиданной силой. Я молчала.

– Алина? Ты меня слышишь? – в голосе Игоря появилась лёгкая раздражённая нотка.

– Слышу. Просто с ребёнком играть. У меня нет опыта.

– Такого опыта ни у кого нет, пока не появится! – он засмеялся, но смех был деловым. – Ты же актриса. Сыграешь. Главное – попасть в образ. Материнская нежность, усталость, вся эта ламповость. Ну, ты понимаешь.

Я понимала. Нужно было сыграть. Изобразить то, чего у меня нет и не было. То, чего я а чего я вообще хочу?

И тут, как обухом по голове, меня накрыло мыслью, такой чёткой и страшной, что я аж прислонилась к косяку: с Игорем я не хочу детей.

Не потому, что он плохой. Он успешный, целеустремлённый, правильный. С ним всё будет по плану. Карьера, потом, может быть, ребёнок, как следующий логичный этап. Как проект.

А с Егором

Мысль о ребёнке от Егора вспыхнула в мозгу не логичной цепочкой, а ощущением. Глухим, тёплым, пугающим. Это не было бы «проектом». Это было бы продолжением нас. Продолжением этой связи, которая резала по живому. Продолжением крови, этого дома, этой дикой, необъяснимой близости, которая жила где-то глубже слов и обид. С ним это было бы по-настоящему. Без игры.

– Ты вообще меня слышишь? – голос Игоря стал жёстче. – Я чувствую, ты опять там зависла. У этого своего

– Не начинай, Игорь, – тихо, но чётко перебила я его. – Пожалуйста.

На том конце провода повисла тяжёлая пауза.

– Ладно, – наконец сказал он, и в его тоне я услышала то самое разочарование менеджера, чья подопечная саботирует выгодный контракт. – Делай что хочешь. Но помни – окно возможностей открыто недолго. Или ты внутри, или ты снаружи. Третьего не дано.

Мы попрощались. Я опустила телефон, всё ещё прижимая его к груди.

Я стояла и думала о том, что мечта о сцене и любовь к мужчине – это несовместимые вещи. Их можно хотеть порознь. Карьеру – да. А ребёнка ребёнка нельзя хотеть «отдельно». Это желание всегда привязано к кому-то. К отцу.

И если копнуть до самой сути, содрать все слои самообмана: я хочу детей. Я разминулась во времени. Когда-то я могла родить от любимого мужчины, но не захотела.

А теперь, может быть, я бы и рискнула, но уже не могу. Потому что нет того мужчины, от которого я готова родить. Такова моя жертва как актрисы, и думать об этом нечего.

13. Егор

Я не люблю разговоры по утрам.

Особенно после таких ночей, когда каждая клетка тела ещё помнит тепло её влажной кожи, её дыхание, её тихие стоны, которыми она выдавала себя с головой.

И тем более после того, как утром я снова перешёл черту, притащив этот дурацкий поднос с оладьями, будто мы та самая семейная пара из рекламы майонеза.

И уж тем более после того, как кончил в неё. Это был самый идиотский поступок, который я совершал в своей жизни. Алина больше не моя жена. Я не имел права так поступать. Мы так не договаривались.

Сам не знаю, что на меня нашло и что я хотел этим доказать? Оплодотворить её?

Смешно.

Я соврал. Не было у меня никаких дел. Просто не мог находиться дома. Нужно было проветрить башку, которую я совсем потерял в объятиях бывшей жены.

Машина завелась с первого раза, мотор привычно заурчал. Снег хрустел под колёсами так же чётко, как мои мысли, которые я пытался разложить по полочкам. Хрен там. Не раскладывались.

Я вырулил со двора и, не доезжая до трассы, остановился у обочины. Достал телефон, набрал юриста.

– Сергей Викторович, привет, это Волков. – Я старался, чтобы голос звучал ровно. Это было непросто, учитывая, что я сидел в машине после бессонной ночи, и у меня внутри всё дрожало. – По доле вопрос. Да, по той самой. Полный выкуп. Без рассрочек, без схем. Завтра сможем подъехать, оформить?

– Егор, ты уверен? – голос юриста был спокойным, но в нём чувствовалось удивление. – Сумма немаленькая. Может, сначала оценку проведём, поторгуемся...

– Я не хочу торговаться, – перебил я. – Деньги готовы. Просто оформим и закрываем тему.

Пауза. Длинная такая, неудобная. Будто даже он, человек, который привык к разводам и дележам, понял, что здесь пахнет не просто квадратными метрами.

– Хорошо, – наконец сказал Сергей Викторович. – Завтра в одиннадцать у меня окно. Подъезжайте вдвоём с паспортами.

– Договорились.

Я сбросил вызов и уставился в лобовое стекло. Снег падал крупными хлопьями, оседал на капоте, таял от тепла двигателя.

Я правда готов заплатить Алине. Отдать деньги, которые копил несколько лет, залезть в резервы. Вопрос не в финансах.

Вопрос в другом: готов ли я отпустить её на самом деле?

Секс, который был этой ночью...

Он не решил ничего. Вообще. Ноль. Пустота. Я думал, переспим, и всё встанет на места. Она получит своё, я получу своё, и мы разойдёмся, как взрослые люди, с чувством выполненного долга.

Хрен там.

Он не выжег её из меня. Он не поставил точку. Он, сука, наоборот, размазал эту точку в огромную кляксу.

Утром, когда я принёс ей этот дурацкий завтрак, я увидел не любовницу, не бывшую жену, не партнёра по сделке. Я увидел женщину, которая идеально вписывается в эту спальню, в моё утро, в моё сердце.

В мою, блять, жизнь, которую я четыре года выстраивал заново.

Я сидел в машине и сжимал руль так, что костяшки побелели.

Четыре года. Четыре года я жил без неё. Работал, строил бизнес, обустраивал дом. Встречался с другими женщинами – красивыми, умными, без загонов.

И всё это время думал об Алине. Где она, как она, с кем она?

Я даже пить бросил потому, что стоило сделать глоток алкоголя, и какая-то неведомая сила заставляла меня ей звонить.

Да, я знал, что рано или поздно встанет вопрос о продаже её половины дома. Финансово я подготовился, морально – нет. Я не думал, что она сама прилетит. Можно было решить всё без её присутствия, но она предпочла лично поучаствовать в сделке.

И вот один её вздох в моей спальне, и всё. Все эти четыре года рассыпались к чёртовой матери. Она просто вошла и одним своим присутствием перечеркнула все баррикады, что я строил.

Я завёл машину и поехал. Кругами, без цели. Просто чтобы не сидеть на месте, не думать, не вспоминать.

В голове крутилось одно и то же: честь или слабость.

Если я начну удерживать её через дом, я проиграю как мужик. Если скажу: «Не продавай, останься», она почувствует давление. Алина терпеть не может, когда её загоняют в угол. Она ушла тогда именно поэтому – потому что боялась застрять в этой жизни, в этом городе, в этих отношениях.

Дом для неё всегда был символом клетки. И если я сейчас создам ей новую клетку, она убежит снова. Только теперь уже навсегда.

Через два часа я вернулся.

Купил Алине цветов по дороге домой. Ничего сверхъестественного, обычный букет роз.

Она всегда упрекала меня в том, что я неромантичный. Не в этот раз.

В доме было тихо. Я прошёл в гостиную и увидел её у окна. Стояла ко мне спиной, в моём старом свитере, который, кажется, специально стащила из шкафа.

Просто Алина. В моём свитере. С телефоном в руке.

А у меня сердце зашлось. Ладони вспотели, как у школьника. Я провёл ими поочерёдно по джинсам, шурша обёрткой букета.

Она говорила тихо, но я сразу уловил интонацию. Эту особую, «московскую». Она у неё появлялась, когда речь заходила о кастингах, съёмках, режиссёрах. Голос становился чуть быстрее, чуть выше, чуть звонче. Как будто внутри у неё софиты загорались.

Я остановился у двери, не мешая. Просто смотрел.

– Да, я поняла, – говорила она в трубку. – Нет, Игорь, я не туплю, я просто... да, я слышу. В четверг? В четверг я, наверное, уже буду в Москве. Да, конечно, я понимаю про сроки. Нет, я не пропадаю. Всё нормально. Да, я тоже скучаю. Пока.

Четверг...

Как же мало времени, господи.

Она закончила разговор и повернулась. В её глазах была растерянность и что-то ещё, чему я боялся давать название.

– Ты быстро, – сказала она, и голос дрогнул.

– Не хотел, чтобы ты тосковала по мне слишком сильно, – врубил шутника и протянул ей цветы.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Неожиданно.

– Понравилось, как ты мне отсосала, вот решил отблагодарить. Приготовишь что-нибудь на обед?

– Я бы с радостью, но мне не настолько понравилось, как ты мне отлизал. Так что я пас. Тем более ты сам сказал, что я в гостях.

Стерва! Ещё как понравилось.

– Завтра в одиннадцать едем к юристу. Сергей Викторович, ты его знаешь. Он ещё наш развод оформлял.

Я видел, как у неё дёрнулась челюсть. Как она сжала губы, пытаясь спрятать эту реакцию.

– Тебе прям не терпится выкупить мою часть дома? – спросила она, и в голосе было что-то странное. То ли удивление, то ли обида. То ли всё сразу.

– А чего тянуть? – я пожал плечами. – Ты хочешь продать. Я могу выкупить. Всё честно, всё по-взрослому. Зачем растягивать?

Это прозвучало жёстче, чем я планировал. Но слово не воробей.

Она сделала шаг ко мне. Ближе. Ещё ближе. От неё пахло моим гелем для душа, моим шампунем, моим домом. И этим её собственным запахом, от которого у меня всегда ехала крыша.

– Волков... – она запнулась, подбирая слова. – Тебе вообще всё равно? В смысле, на то, что между нами... было?

Вот он. Самый опасный вопрос.

Если я скажу «нет», то буду выглядеть тряпкой. Если скажу «да», она уйдёт без оглядки, хлопнув дверью.

Я не готов был говорить правду, потому что это признание в том, что я вообще не готов её отпускать.

Я посмотрел ей прямо в глаза. В глаза, в которых когда-то утонул, и до сих пор не выплыл до конца.

– Я не буду удерживать тебя через дом. Поняла? Больше не буду.

Алина часто заморгала, словно сейчас расплачется. В глазах что-то мелькнуло – то ли боль, то ли благодарность, то ли обида. Чёрт её разберёт.

Я прошёл мимо неё на кухню, открыл холодильник. Руки делали своё, а в голове было пусто и гулко, как в барабане.

Я хочу делить с ней не дом, а жизнь. Чтобы всё было как раньше.

Не только ночи с её стонами. Не только запах её кожи на подушке. Не только то, как она выгибается подо мной.

Я хочу, чтобы она возвращалась сюда после этих чёртовых кастингов. Чтобы спорила со мной, хлопала дверями, обижалась и мирилась. Чтобы смеялась на этой кухне своим звонким смехом, от которого у меня внутри всё переворачивается. Чтобы на этой лестнице однажды зазвучали детские шаги.

Когда Алина снова выберет Москву, я ничего не смогу сделать.

Она улетит, а я останусь здесь подыхать дальше. Не буду звонить, писать, напоминать о себе. Просто останусь здесь, в этом доме, который когда-то строил для нас.

Потому что мужчина, который держит слово, всегда сильнее того, кто давит и требует. Даже если это слово работает против него.

Главное – чтобы Алина была счастлива.

14. Алина

Мы провели ночь без обещаний, без громких слов, без попытки что-то доказать друг другу.

Я чувствовала его дыхание у своего виска – ровное, глубокое. Тяжесть его руки на моей талии. И странное, почти болезненное спокойствие, разливающееся по телу. Как будто мы лежим не после близости, а после очень долгого разговора, который никто так и не решился начать.

Я не помню, когда уснула, но помню, как проснулась.

Свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы – серый, зимний, с лёгкой голубизной.

Егор спал рядом. Я повернула голову и замерла, боясь дышать. Боясь спугнуть этот момент.

Он лежал на спине, одна рука под подушкой, вторая – на моём бедре. Даже во сне его пальцы сжимали мою кожу, будто он боялся, что я исчезну. Грудь мерно поднималась и опускалась. Губы чуть приоткрыты. Между бровей – лёгкая складка, которая никогда не исчезала до конца. Даже во сне он о чём-то думал, был сосредоточен.

Я смотрела на него и не узнавала. И одновременно узнавала до мельчайших деталей.

Вот эта родинка на левой ключице. Я целовала её тысячи раз. Вот этот шрам – с охоты. Он поехал с друзьями, полез куда-то и напоролся на торчащую ветку.

Вернулся весь в бинтах, я рыдала, а он успокаивал: «Алин, ну чего ты, я же железобетонный, меня ничем не пробьёшь».

Вот эти руки. Сильные, с выступающими венами, с мозолями на ладонях. Руки, которые строили этот дом. Клали кирпичи, пилили доски, вкручивали розетки. Я приезжала на стройку с бутербродами и термосом, садилась на какую-нибудь коробку и смотрела, как он работает. В какой-то момент он подходил, брал моё лицо в эти свои ладони – чуть пахнущие деревом и железом, – и целовал. Прямо там, посреди стройки.

– Ты чего? – спрашивала я смеясь.

– Заряжаюсь, – отвечал он серьёзно. – Без тебя батарейка садится.

Господи. Как мы могли это потерять?

Я помню нашу первую ночь в этом доме. Мы въехали, когда ещё не всё было готово, но нам было плевать. Расстелили матрас на полу в спальне, поставили бутылку вина и всю ночь занимались любовью и мечтали.

– Это наш дом, Алин, – сказал Егор тогда. – Я построил его для нас.

– Для нас, – повторила я, и в этих словах было столько смысла.

А потом... Потом что-то пошло не так. Я не знаю точно, когда именно мы начали терять друг друга. Может, когда я стала чаще задерживаться на репетициях. Может, когда он перестал спрашивать, как прошёл день. Может, когда мы научились молчать в одной комнате, не чувствуя этого молчания.

Я хотела известности, он хотел детей.

Я рвалась в Москву. Он строил бизнес здесь.

Я говорила о самореализации. Он говорил о доме и наследниках.

Мы говорили на разных языках.

И однажды я ушла.

Собрала чемодан, вызвала такси и уехала в аэропорт. С чувством, что совершаю единственно правильный поступок. С ощущением, что задыхаюсь.

А теперь я лежу рядом с ним и понимаю: за эти четыре года я так и не смогла ничего почувствовать по-настоящему. Только здесь. Только с ним.

Егор пошевелился во сне. Его рука скользнула с моего бедра выше, на талию, и притянула меня ближе. Он что-то пробормотал неразборчиво – кажется, моё имя.

Я замерла.

Он прижался носом к моему плечу, вздохнул глубоко, как будто во сне пытался запомнить мой запах. И снова затих.

У меня защипало глаза.

Я осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его щеке. По колючей щетине. По виску, где уже пробивались первые седые волоски.

Он постарел. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

И от этого почему-то стало больно.

Потому что я не видела, как он старел. Не была рядом, когда ему было трудно. Не держала за руку, когда он болел. Не встречала с работы.

Четыре года – огромный кусок жизни, который мы прожили порознь.

И вот теперь лежим в одной кровати, и между нами эти четыре года, которые не вычеркнуть.

Я не заметила, как задремала.

Проснулась оттого, что его рядом не было.

Холодная простыня. Тишина. Только из ванной доносился шум воды и щелчок дверцы шкафа.

Короткие движения. Чёткие. Мужские.

Я села в кровати, подтянув колени к груди. Когда он вошёл, я уже сидела, пытаясь привести мысли в порядок.

– Выезжаем через час, – сказал он, даже не взглянув на меня. – Успеешь собраться? Завтрак я беру на себя.

– Успею.

Ни «как ты?», ни «всё нормально?». Ни взгляда, который задержался бы хоть на секунду дольше.

И это было правильно. Наверное.

Но внутри что-то кольнуло.

В машине мы молчали.

Я смотрела в окно на снег, на деревья, на серый в эту пору сибирский город. Егор сосредоточенно вёл, изредка поглядывая в зеркала заднего вида. Навигатор монотонно сообщал, куда поворачивать.

– Волнуешься? – спросил он вдруг.

– Не знаю, – честно ответила я. – Скорее... странно.

– Что именно?

– Всё. Ты. Я. Дом. Эта поездка. – я помолчала. – Мы едем продавать то, что вместе строили. Разве это не странно?

Он ничего не ответил, только сильнее сжал руль.

Офис Сергея Викторовича почти не изменился.

Те же высокие шкафы с папками. Тот же тяжёлый стол из тёмного дерева. Тот же внимательный, немного отстранённый взгляд человека, который за свою карьеру видел столько разводов, что уже ничему не удивляется.

– Здравствуйте, – кивнул он нам. – Проходите, присаживайтесь.

Мы сели.

Он занимался нашим разводом четыре года назад. Я тогда смотрела на бумаги с чувством огромного облегчения. С ощущением, что наконец-то вырываюсь из клетки. Я уезжала к свету, к сцене, к своему великому будущему.

Сегодня я смотрела на договор купли-продажи и чувствовала не облегчение.

Потерю.

– Сумма рассчитана по рыночной оценке, – начал Сергей Викторович, поправляя очки. – Егор Павлович переводит средства полностью. Без рассрочки. Деньги будут на вашем счёте в течение трёх банковских дней после подписания всех бумаг.

Я перевела взгляд на цифры в договоре.

Сумма была большой. Даже очень большой. Без попытки принизить мою долю, без торга, без скандалов.

Егор не торговался. Он вообще ничего не усложнял. Делал всё чётко, по-деловому, без эмоций.

Я знала: деньги у него есть. И он готов перевести их сегодня же. Сейчас же.

Это было принципом. Доказательством того, что он умеет держать слово. Всегда держал, даже когда мне это не нравилось.

Я листала страницы медленно, вчитываясь в каждую строчку.

«Прекращение долевой собственности».

Слова будто расползались по бумаге, теряли смысл, становились просто чёрточками на белом фоне.

Прекращение.

Я чувствовала, как внутри поднимается тихая паника. Будто что-то невидимое, но очень важное начинает отрываться от меня. Медленно. Неотвратимо.

– Всё понятно по тексту? – спросил Сергей Викторович.

– Да, – кивнула я. – Всё понятно.

– Сумма устраивает?

– Более чем.

Я взяла ручку.

И замерла.

Ручка застыла в воздухе над последней страницей, там, где стояла моя будущая подпись.

Егор сидел рядом. Я чувствовала его присутствие, даже не глядя. Спокойный. Прямой. В его лице не было ни сомнений, ни надежды. Просто готовность. Готовность поставить точку.

Он правда готов. А я? Не уверена.

15. Алина

И вдруг я поняла, что меня останавливает.

Если бы Егор тянул время. Если бы просил, уговаривал, давил. Если бы говорил: «Подумай, Алиночка, не торопись». Я бы, наверное, подписала договор назло, из принципа, из упрямства, чтобы доказать, что я свободная женщина и сама принимаю решения.

Но он не просил. Он делал всё честно, как мы договаривались. И от этой его честности у меня внутри всё переворачивалось.

– Мне нужен паспорт? – сказала я вдруг.

Тишина. Сергей Викторович поднял брови.

– Паспорт обязателен для подписания, Алина. Вы разве не взяли?

– Я забыла его в другой сумке, – выпалила я первое, что пришло в голову. – Хочу ещё раз спокойно перечитать договор дома. Без спешки.

Слова прозвучали натянуто, фальшиво, бредово даже для меня самой. Егор медленно повернул голову и посмотрел на меня. Внимательно. Изучающе. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Серый, глубокий, с теми самыми искорками, из-за которых я когда-то влюбилась по уши.

– Я же напоминал тебе про паспорт, – сказал он.

– А я всё равно забыла, – огрызнулась я. – Какие-то проблемы? Что, убьёшь меня теперь или выгонишь из дома?

Юрист аккуратно отодвинул бумаги в сторону и уставился в окно, делая вид, что его здесь нет. Профессиональная этика.

Я продолжила, уже не думая о том, как выгляжу со стороны. Слова просто лились.

– Этот дом – не просто квадратные метры, Егор. Это четыре года нашей жизни. Это то, как мы выбирали участок. Как ты ругался с прорабом. Как я привозила тебе обеды на стройку. Как мы впервые вошли туда вдвоём и поняли: вот оно, наше место. Это... – я замолчала, потому что голос начал дрожать. – И я имею право перечитывать этот чёртов договор столько раз, сколько захочу.

Егор смотрел на меня так, что мне стало трудно дышать. В его взгляде больше не было той каменной, деловой отстранённости. Там было что-то другое. То, чему я боялась давать название.

– Ты думаешь, я пытаюсь тебя в чём-то обмануть?

Я ничего не ответила, просто начала собирать бумаги в сумку.

– Мы можем перенести сделку, – аккуратно предложил Сергей Викторович, деликатно кашлянув. – На любой удобный для вас день. Без проблем.

Егор не спорил.

– Перенесём, – сказал он спокойно. И в этом спокойствии было что-то такое, отчего у меня ёкнуло сердце.

Мы вышли на улицу.

Снег хрустел под ногами. Морозный воздух обжигал лёгкие. Я глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя.

Рядом остановился Егор.

– Ты зачем это сделала? – спросил он без злости. Просто спросил.

– Не знаю.

– Не знаешь или не хочешь говорить?

Я повернулась к нему.

– А если я скажу, что боюсь?

– Чего?

– Что если подпишу – пожалею. Что пойму через месяц, через год: это была ошибка. Что я продала не дом, а что-то большее.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго.

– А если не подпишешь, не пожалеешь?

– Тоже пожалею, – я усмехнулась горько. – Замкнутый круг.

– Значит, дело не в доме и не в деньгах? Так я и думал. – Егор притянул меня к себе и заглянул в глаза. У меня дыхание перехватило. Казалось, он смотрит прямо мне в душу. – Признайся, что ты до сих пор меня любишь, и я свожу тебя вечером в ресторан.

Опять его шуточки? Мне было совсем не весело.

– Ещё чего, – буркнула я, отводя взгляд, словно Егор мог понять по моим глазам, прочитать в них, что я вру.

Я вывернулась из его рук и быстро села в машину, хлопнув дверью громче, чем следовало. Пристегнулась и уставилась в окно на то самое здание, где остался неподписанным договор. Где осталась моя последняя возможность уйти красиво.

Стекло быстро запотело от дыхания.

– Егор, – сказала я тихо.

– М?

– Спасибо. За то, что не спросил «почему».

Он коротко глянул на меня.

– Я и так знаю.

– Что знаешь?

– Что ты не готова. И что это нормально. – Он потянулся к ключу зажигания. – Ты всегда была такой, Алин. Тебе нужно время, чтобы всё переварить. Я привык.

Мотор завёлся ровно, мощно. Тепло потекло из печки.

– И что дальше? – спросила я, всё ещё глядя в окно.

– А дальше – как решишь. Я не буду торопить. – Пауза. Он смотрел на дорогу, но я чувствовала, что думает обо мне. – Но в ресторан тебе придётся со мной пойти. Я заказал столик на вечер. Думал, отметим сделку и твой отъезд... Ну, знаешь, как полагается. Красивая точка.

Мне стало физически плохо от его слов.

Красивая точка.

Я представила. Мы сидим в уютном зале, при свечах. Он поднимает бокал за то, что всё закончилось по-человечески. Завтра я улетаю. А послезавтра он просыпается один. В доме, который построил для нас.

И всё. Всё-превсё. Точка.

И это было так больно, что я закусила губу, чтобы не разреветься прямо здесь, в машине.

Мы выехали со стоянки.

За окном мелькали дома, деревья, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. Обычная жизнь шла своим чередом. Люди спешили по делам, пили кофе в машинах, разговаривали по телефону. Им не было дела до того, что у меня внутри сейчас рушились и заново строились миры.

Я смотрела на профиль Егора. На его руки на руле – уверенные, спокойные. На то, как он чуть прищурился от низкого солнца, пробивающегося сквозь тучи. На морщинки в уголках глаз, которых не было четыре года назад. На седые волоски на висках, которые делали его солиднее.

И думала об одном: иногда самый сложный выбор – не между плохим и хорошим, не между правильным и ошибочным, а между тем, что должен, и тем, без чего не можешь дышать.

16. Егор

Я терпеть не могу джаз.

Он для меня всегда был чем-то расплывчатым и непонятным. Словно ржавой пилой водят по яйцам. Саксофон тянет ноту, как будто не может решить – начать или закончить. Барабаны живут своей жизнью. Никакой чёткой линии. Никакого ритма, под который можно идти.

Но Алина любит.

Я смотрел, как она собирается, как мелькает перед зеркалом, шуршит тканью, цокает каблуками, брызгается духами, делая облачко перед собой, а потом проходя в него, и напевает что-то себе под нос.

Я надел костюм. Дорогой, тёмно-синий – цвет богатства, — заверяла меня Алина. Богатым я не стал, наверное потому, что редко его надеваю. Два раза в год, не чаще. На свадьбу к другу и на похороны к соседу. Галстук не стал завязывать – это уже чересчур, мы не на премьеру в Большой театр. Я и без того чувствовал себя в костюме, мудаком. Просто рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу.

Когда Алина вышла из спальни, я на секунду забыл, куда мы вообще собираемся.

Чёрное платье. Простое, без вырезов до пупка, без лишних блёсток, без этой дурацкой вечерней мишуры. Ткань мягко облегала фигуру, подчёркивала талию, бёдра. Волосы распущены, тяжёлой волной падают на плечи, чуть закрывают ключицы. Губы стали ярче, чем обычно. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я заметил.

Она посмотрела на меня и усмехнулась. Эта её усмешка: лёгкая, чуть насмешливая, чуть тёплая. Та, от которой у меня всегда внутри что-то ёкало.

– Что? – спросила она.

– Ничего, – сказал я. – Поехали.

Ресторан был дорогим. Не пафосным, а именно дорогим – это чувствовалось в деталях. Мягкий, приглушённый свет. Тяжёлые скатерти. Официанты, которые появлялись ровно в тот момент, когда нужно, и исчезали, когда не нужно. В углу была небольшая сцена, и на ней уже расположились музыканты.

Саксофон тянул что-то ленивое, вязкое, обволакивающее. Будто специально для моей спутницы.

Я заказал стейк с кровью и вискарь. Она – рыбу и бокал белого.

Алина здесь ожила.

Я заметил это сразу, как только мы вошли. Она выпрямилась. Плечи расправились, раскрылись. Улыбка стала шире, свободнее, она перестала контролировать каждое движение. Она смеялась легко, запрокидывая голову, чуть касаясь рукой моей руки, когда рассказывала что-то смешное. Говорила быстрее обычного, жестикулировала, глаза блестели.

В этом шуме, в этом свете ламп, в чужих взглядах, скользящих по ней, она чувствовала себя как рыба в воде.

Я – нет.

И дело было даже не в музыке.

За соседним столиком двое мужиков в дорогих пиджаках смотрели на неё откровенно, не стесняясь. Один даже что-то шепнул другому и коротко кивнул в её сторону. Я заметил. Конечно, заметил. Я вообще всё замечаю, когда дело касается её.

Алина тоже заметила, но не смутилась и не отвела взгляд.

Она не флиртовала с ними, нет. Она просто принимала это внимание, как должное. Как воздух, к которому привыкла. Как сцену, на которую вышла.

Я молча отпил виски. Кусок стейка застрял в горле.

– Тебя узнали, – сказал я, когда к нам подошла женщина лет шестидесяти.

Она остановилась в нерешительности, теребя ремешок сумочки.

– Извините... вы же актриса? – спросила она осторожно, с той интонацией, с какой обычно подходят к звёздам. – Я вас в сериале видела. Ну, тот, про врачей. Вы там медсестру играли, да?

Алина расцвела. Буквально. Её лицо озарилось улыбкой.

– Да, – просияла она. – Было дело. Очень приятно.

– Ой, можно фото? Я на телефон, если можно. Муж не поверит, что я вас встретила.

Фото. Пара слов. Благодарность. Женщина ушла, сияя, а Алина всё ещё улыбалась, глядя ей вслед.

Я поймал себя на том, что челюсть сжата так сильно, что ноют зубы. Вся челюсть. До висков.

– Что? – спросила она, заметив мой взгляд.

– Ничего.

– Егор, ну не начинай. – Она закатила глаза, но без злости. Скорее с лёгким раздражением.

– Я и не начинал.

Я отрезал ещё кусок стейка, прожевал, но вкуса не чувствовал. Только горечь во рту.

На сцене музыканты сменили ритм. Медленная, тягучая мелодия. Контрабас гудел низко, саксофон вздыхал.

Алина встала.

– Потанцуем?

Я не люблю танцевать. Особенно под джаз. Я вообще не люблю, когда меня разглядывают со стороны. Но она стояла, протянув руку, и смотрела с этим своим вызовом, от которого я никогда не мог отказаться.

Я встал.

Её ладонь в моей была тёплой и лёгкой. Она двигалась плавно, уверенно, как будто танец – это продолжение её тела, как будто музыка течёт у неё в крови. Я просто держал её, стараясь не наступить на ноги. Люди смотрели. На неё. На нас. Я чувствовал эти взгляды кожей.

И вдруг я понял одну простую и страшную вещь.

Я ревную Алину не к мужикам за соседним столиком. И даже не к тем, кто пялится на её задницу в этом чёрном платье.

Я ревную к этому миру.

Миру, где Алина – не моя. Где она принадлежит свету, аплодисментам, чужим глазам, восхищению, вниманию, публике. Где она – часть чего-то большого, что существует без меня.

– Ты чего такой зажатый? – прошептала она, смеясь, и её дыхание коснулось моего уха. – Расслабься.

– Я расслаблен.

– Неправда. Я чувствую. Ты как натянутая струна.

Она пахла дорогими духами и вином. Чуть сладковато, чуть терпко. Волосы касались моей руки, когда она поворачивала голову.

И мне хотелось одного – увезти её отсюда к чёртовой матери. Туда, где нет этих взглядов, этих мужиков, этого света. Туда, где она будет только моей. Хотя бы на одну ночь.

На ещё одну ночь.

17. Егор

Когда мы сели обратно за столик, я почти не говорил. Достал телефон, сделал вид, что проверяю почту. Она допивала вино, посматривая на сцену, и изредка бросала на меня короткие взгляды.

В такси мы тоже молчали.

Я смотрел в окно на огни ночного города. Фонари, витрины, редких прохожих. Она сидела рядом, и между нами было столько недосказанного, что воздух, казалось, вибрировал.

Дома тишина стучала по мозгам.

Я снял пиджак, повесил аккуратно на плечики – привычка, от которой не избавиться. Она сбросила сапожки прямо у двери, прошла босиком в гостиную. Чёрное платье чуть шуршало при каждом шаге.

Я прошёл на кухню, налил воды. Стоял, глядя в окно на тёмный сад.

– Ты весь вечер сидел с таким лицом, будто тебя заставили пойти на этот ужин, – раздался голос из гостиной.

Я повернулся.

Она стояла в проёме, прислонившись плечом к косяку. Волосы чуть растрепались, губы всё ещё яркие. Красивая. Невыносимо красивая.

– Я сам выбрал этот ресторан, что за глупости? – ответил я. – Если бы не хотел – не пошёл бы.

– Такое ощущение, что ты ненавидишь всё, что мне нравится.

– Я ненавижу, когда на тебя пялятся.

– А, вот в чём дело? – Она усмехнулась. И в этой усмешке было что-то сценическое. Отработанное. – Тебя бесит, что я не только твоя? Или что я вообще больше не твоя?

Вот тут меня и переклинило.

– Алина, ты серьёзно сейчас?

– Более чем. Я актриса, Егор! – она повысила голос, но не сорвалась. – Это моя среда! Это моя работа, моя жизнь, моё всё! Там, в зале, меня узнали, и это нормально!

– Твоя среда – это когда на тебя смотрят и хотят трахнуть?

Она шагнула ближе. Прямо ко мне. В глаза её зажглись тем самым огнём, который я помнил слишком хорошо.

– Ты ревнуешь не потому что я актриса, а потому что привык, что у тебя всё всегда под контролем. А меня ты контролировать не можешь.

– А ты привыкла бежать туда, где свет ярче. И не важно, что остаётся за спиной.

Повисла пауза. Тяжёлая, густая.

– Ты манипулируешь, – сказала она вдруг тихо. Спокойно. Почти без эмоций. – Всё это. С домом. С деньгами. С этим твоим "я держу слово". Ты хотел купить меня.

Я сначала даже не понял. Просто смотрел на неё, пытаясь осознать, что она только что сказала.

– Что?

– Ты знал, что я не выдержу. Ты меня соблазнил, вынудил, заставил, а теперь делаешь вид, что всё честно. Что это я сама выбираю с тобой трахаться.

Я засмеялся. Коротко, без радости. Сухо.

– Я тебя соблазнил? Ты правда так думаешь?

– А как ещё это назвать? – она скрестила руки на груди, защищаясь. – Ты всё рассчитал. Знал, что я приду. Знал, что не устою. Знал, что останусь, если ты будешь таким... правильным. Таким идеальным мужчиной, заботливым, внимательным, который держит слово.

– А ты прекрасно понимала, что я тебя хочу выебать, – сказал я грубо. Нарочно грубо. Чтобы сбить с неё эту театральную позу. – С первой секунды, как ты вошла в этот дом. И пришла ко мне сама.

Она вздрогнула. Тишина стала острой. Режущей.

– Ты всегда выбираешь бегство, – сказал я жёстко. – Тогда – в Москву, от меня, от этого дома, от всего. Сейчас – в истерику и в обвинения. Лишь бы не признаться самой себе в том, что я тебе не безразличен..

Она побледнела. Даже губы побелели.

– Я не сбегала. Я хотела жить по-другому.

– И тем не менее, ты ушла. Просто собрала вещи и уехала. Даже не попыталась объяснить.

– Потому что ты не слушал! – голос её дрогнул. – Ты хотел запереть меня здесь! В этом доме, в этой жизни, в этой клетке!

– Я хотел семью! Хотел детей!

Вот оно. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, как бетонная плита.

– Я не была готова к детям, – сказала она тихо. Опустила глаза.

– Я тоже, – ответил я. – Но я был готов учиться. Быть отцом, быть мужем, быть... быть с тобой. Несмотря ни на что.

Она отвернулась. Спина прямая, плечи напряжены.

Мы замолчали.

Без сарказма. Без игры. Без попыток сделать вид, что всё нормально.

– Я хотел, чтобы в этом доме был ребёнок, – сказал я. Медленно, чётко. – От тебя. Не абстрактный. Не "когда-нибудь потом", и не от другой женщины. Реальный. Наш. Чтобы я мог держать его на руках. Чтобы ты кормила его грудью. Чтобы мы вместе... – я замолчал, потому что голос сел.

Она медленно повернулась. В глазах блестело. То ли от света ламп, то ли от слёз.

– А я боялась, что если рожу, то так и останусь никем. Просто матерью. Просто женой. Просто женщиной из маленького города, которая могла бы, но не решилась.

– И что? – я шагнул к ней. – Ты добилась чего хотела? Покорила вершины, ради которых развелась со мной?

Это прозвучало грубее, чем я планировал. Намного грубее. Она моргнула, будто я дал ей пощёчину. Будто выбил воздух из лёгких.

– Ты думаешь, мне легко было? – спросила она шёпотом. – Ты думаешь, я не плакала по ночам? Не хотела вернуться?

– Не знаю. Ты ни о чём таком мне не говорила.

– Потому что ты даже не звонил.

– Ты сама съебалась, а я тебе должен был названивать?

– Да тебе просто было насрать!

– А мне было просто... – я выдохнул. – Мне было херово, Алина. Очень херово. Я пил по ночам. Срывался на рабочих. Не спал. Потому что в этом доме каждая ступенька помнила тебя. Каждая чёртова пылинка.

Я больше не хотел ругаться, поэтому пошёл к двери.

– Егор...

Я остановился, рука замерла на дверной ручке.

– Что?

Пауза. Длинная, тягучая.

Ну, скажи же, что ты была неправа, что ты жалеешь о том, что так со мной поступила. Просто скажи, и я всё тебе прощу. Каждый ёбаный день, прожитый без тебя, всех мужиков, что были у тебя в Москве. Всё прощу и забуду.

– Ничего.

– Да пошла ты!

Я захлопнул дверь.

В кабинете было темно. Я не стал включать свет. Просто сел в кресло, откинул голову назад и закрыл глаза.

В ушах всё ещё звучал этот чёртов джаз. За стеной было тихо.

Она в спальне.

Я в кабинете.

Один дом. Две комнаты. Два человека.

Я открыл глаза и посмотрел в тёмный потолок.

Где-то там, за стеной, она сейчас, наверное, сидит и ненавидит меня. Или плачет.

А я сижу здесь и понимаю одну простую вещь:

Я всё ещё люблю эту женщину. До скрежета зубов. До боли в груди. До желания разбить что-нибудь или, наоборот, обнять и не отпускать никогда.

Но я не могу держать её, потому что держать можно только того, кто сам хочет остаться.

18. Егор

Я проснулся от того, что был один.

В воздухе витало напряжение. Есть такая тишина, которая сразу бьёт под дых. Не домашняя, не сонная, не та уютная утренняя тишина, когда можно ещё понежиться в постели, зная, что рядом тёплое тело.

Нет. Эта тишина была чужой. Настороженной. Как будто в доме уже что-то решили без тебя, пока ты спал, и теперь воздух замер в ожидании последствий.

Я открыл глаза и несколько секунд лежал, не двигаясь. Прислушивался к себе, к дому, к этому неестественному безмолвию.

За окном было ещё серо, только-только начинало светать. Зимнее утро подкрадывалось медленно, нехотя, размазывая по небу бледные, водянистые краски.

Ни вздоха. Ни шороха простыней. Ни лёгкого дыхания рядом.

Я сел на кровати и выругался себе под нос. Коротко, зло, в голос. Мат прозвучал глухо в пустой спальне, растворился в сером свете, не найдя отклика.

Натянул штаны, спустился по лестнице и сразу увидел её.

Алина стояла в прихожей с чемоданом.

В пальто. С собранными волосами. Не растрёпанная, не сонная, не та, что была со мной вчера – тёплая, живая, отзывчивая.

Другая. Собранная. Такая, какой женщина бывает, когда уже всё решила и просто ждёт момент, чтобы исчезнуть. Бесшумно. Незаметно. Без лишних слов.

У меня внутри всё как-то резко и тупо опустилось.

Вот, значит, как?

Вот так.

Без разговора, без объяснений. Без «слушай, Егор, я тут подумала». Просто чемодан у двери в девять утра. Просто спина в пальто, идеально уложенные волосы, и эта её поза – напряжённая, готовая бежать.

Я прислонился плечом к косяку. Сердце колотилось тяжело, как после долгого бега, хотя я просто стоял.

– Собиралась сбежать как воровка?

Она вздрогнула и резко обернулась. Чемодан качнулся, колёсики скрипнули по плитке.

На секунду в глазах Алины мелькнуло что-то живое: стыд, злость, испуг, смесь всего сразу. А потом лицо снова стало ровным. Привычная маска, за которой она пряталась, когда боялась быть честной.

– Не начинай, Егор.

– А я что делаю? – спросил я спокойно. Даже слишком спокойно. Голос звучал ровно, хотя внутри всё вибрировало. – Интересуюсь. Может, у нас теперь принято по-тихому сматываться, пока второй спит? Удобно, да? Не надо объяснять, не надо смотреть в глаза. Просто взять и съебаться.

– Я не съёбываюсь.

– Да ну? – я кивнул на чемодан. – А это у тебя для красоты? С вещами, значит, для красоты. Пальто для красоты.

Она сжала ручку так, что побелели пальцы. Костяшки выступили, как у человека, который изо всех сил пытается удержать себя в руках.

– Я уеду на пару дней.

Всего одна фраза.

И как будто нож между рёбер. Холодный, тонкий, точный.

Не «я должна». Не «мне нужно». Не «давай поговорим, это важно».

Я уеду.

На пару дней.

Господи, какая же это знакомая интонация. Ровная. Почти виноватая. Та самая, с какой люди говорят, когда уже одной ногой в другой жизни, а вторую просто дёргают, чтобы не мешала. И от этого ещё хуже. Потому что именно так говорят, когда уже всё решили. Без тебя.

Я кивнул.

– Понятно.

И всё.

Никаких признаний. Никаких истерик. Я не стал спрашивать, к кому, зачем, почему именно сейчас, почему не вчера, не послезавтра, а вот так – с утра пораньше, пока я сплю. Всё и так было ясно.

Москва. Другой мужик. Мечта.

Слова, которые я ненавидел всей душой.

Я стоял и чувствовал себя полным идиотом, обманувшим сам себя.

Решил, что если она не подписала бумаги, если осталась ещё на ночь, если смотрела на меня так, будто между нами всё ещё что-то есть, значит, у нас правда есть шанс. Значит, эти дни что-то изменили. Значит, я что-то значу.

Да нихуя.

Просто я опять подставил шею туда, где однажды уже рубанули, и надеялся, что в этот раз лезвие станет острее, и будет не так больно.

– Во сколько вылет? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

Она будто не ожидала этого вопроса. Замялась на секунду.

– Через три часа.

– Я отвезу.

– Не надо, Егор, я вызову такси.

Она сказала это слишком быстро, как будто заранее заготовила, потому что знала, что я предложу отвезти.

Я посмотрел на неё в упор.

– Я сказал, отвезу.

Алина открыла рот, будто хотела спорить. Потом передумала. Опустила глаза.

– Ладно.

Вот и всё. На этом всё.

Я пошёл одеваться, и только в спальне, закрыв дверь, позволил себе сжать кулаки так, что хрустнули пальцы.

Не орать.

Не ломать мебель.

Не говорить ей того, о чём потом пожалею.

Просто одеться. Сесть за руль. Довезти. Как взрослый человек. Как мужчина, который уже однажды пережил её уход и, значит, переживёт ещё раз.

Хотя в тот момент мне не верилось вообще ни во что.

Дорога до аэропорта заняла чуть меньше часа.

Мы ехали молча.

Я смотрел на трассу. На серый, слякотный снег по обочинам, перемешанный с песком и грязью. На редкие фуры, обгоняющие нас с рёвом моторов. На утро, которое будто специально выдалось таким бесцветным, чтобы не за что было зацепиться взглядом, не на чем остановиться, не найти утешения.

Алина сидела рядом и тоже молчала.

Чемодан лежал сзади. Я видел его краем глаза в зеркало заднего вида. Чёрный, блестящий, новый. Наверное, купила специально для этих поездок на пару дней.

От этого чёртова чемодана у меня сводило зубы.

Иногда я чувствовал, что она хочет что-то сказать. Поворачивала голову, набирала воздух, открывала рот. Потом снова смотрела в окно, на пролетающие мимо берёзы, столбы, указатели.

И я был ей за это даже благодарен.

Потому что любое «Егор, пойми» я бы сейчас не вывез.

Любое «это важно для меня» звучало бы как плевок. Не потому, что она не имеет права.

Имеет. Конечно, имеет. Просто я слишком хорошо знал, чем заканчиваются разговоры, где на одной чаше весов я, а на другой – её мечта.

Я всегда проигрывал этой чаше.

19. Егор

У светофора, когда мы стояли в длинной веренице машин, она вдруг тихо сказала:

– Я правда на пару дней.

Я усмехнулся, не глядя на неё. Усмешка вышла кривой, злой.

– Угу.

– Я серьёзно.

– А я разве шучу?

Она повернулась ко мне. Резко. Всем корпусом.

– Ты можешь не делать вот это своё лицо?

– Какое ещё лицо? – я по-прежнему смотрел на дорогу. Светофор, сука, как назло, горел красным бесконечно долго.

– Такое, будто я тебя предала.

Я сжал руль. Сильно. Так, что кожа на костяшках натянулась, побелела.

– А это не так?

Она замолчала.

Светофор переключился на зелёный. Сзади засигналили. Я нажал на газ, может, резче, чем стоило. Машина дёрнулась, поехала.

Потом она сказала уже тише:

– Мне предлагают хорошую роль. Я не обязана отказываться от работы.

– Я не говорил, что обязана.

– Но ты так смотришь.

– А как я должен смотреть, Алина? – спросил я и, наконец, повернул к ней голову. – С восторгом? С гордостью? С пониманием? Ты стоишь с чемоданом у двери с утра пораньше, пока я сплю, даже не разбудив, даже не сказав «пока», и хочешь, чтобы я что – улыбнулся и пожелал удачи?

– Я не хотела скандала.

– Удобно.

– Прекрати.

– Что прекратить? Говорить правду? Говорить, что я снова остаюсь здесь один?

– Ты не один, у тебя дом, бизнес...

– Дом, – перебил я. – Ты права. У меня есть дом. И в этом доме теперь снова будет пахнуть только мной.

Она отвернулась к окну, я тоже замолчал.

И всю оставшуюся дорогу мы больше не сказали ни слова.

В аэропорту было тепло, людно и мерзко по-своему. Я всегда не любил такие места. Слишком много проводов, встреч, поцелуев, чемоданов, чужих судеб, которые цепляются за тебя на секунду, а потом уезжают по своим маршрутам, оставляя после себя только запах перелётной усталости.

Мы дошли до стойки регистрации. Я катил её чемодан, как будто это что-то меняло. Как будто если я буду держаться за эту дурацкую ручку, она не сможет уйти. Глупо. По-детски. Но я держался.

Она отдала паспорт, получила посадочный. Всё быстро. Слишком быстро. Девушка за стойкой улыбнулась автоматической улыбкой и пожелала приятного полёта.

Потом мы стояли чуть в стороне, возле стеклянной стены, за которой уже виднелась зона досмотра. Рентген-ленты, рамки металлоискателей, люди, снимающие ремни и часы. Обычная суета.

Люди шли мимо нас, кто-то смеялся в голос, кто-то ругался в телефон, ребёнок ныл из-за рюкзака с динозавром – хотел нести сам, мама не давала.

А у меня было чувство, будто мир почему-то не остановился, хотя должен был. Хотя бы на минуту. Хотя бы из уважения к тому, что у меня внутри сейчас разрывалось.

Алина теребила ручку сумки. Кожаный ремешок, тонкий, дорогой. Я смотрел на её пальцы и думал, что ещё вчера они касались меня. А сегодня сжимают сумку, в которой билет в другую жизнь.

– Егор...

Я поднял на неё глаза.

– Что?

Она открыла рот.

Закрыла.

Потом сказала совсем не то, что я, наверное, хотел услышать:

– Я не знаю, как правильно.

И вот тут меня окончательно пробило.

Не на крик. Не на истерику. Не на злость. На пустоту.

Потому что я вдруг ясно понял: она и правда не знает. Не врёт. Не играет. Просто в ней всегда будет вот это раздвоение – между мной и чем-то ещё, большим, ярким, зовущим. И каждый раз, когда это «что-то» будет появляться на горизонте, я буду стоять и ждать, вернётся она или нет. Смотреть на часы, прислушиваться к шагам, ловить запах её духов в пустом коридоре.

А я так не могу.

Больше не могу.

Объявили посадку. Женский голос из динамика был вежливым, ровным и абсолютно безжалостным. Он произнёс номер рейса, название города, и эти слова упали между нами, как приговор.

Алина дёрнулась, как от сигнала, подняла на меня глаза.

И в этот момент я сказал то, что должен был сказать ещё давно. Может, ещё тогда, в день развода. Может, в тот миг, когда увидел её с чемоданом у двери в первый раз. Может, в ту секунду, когда понял, что люблю её сильнее, чем она меня.

– Не приезжай больше.

Она застыла.

Я сам услышал, как холодно это прозвучало, и всё равно не остановился. Потому что, если бы я остановился, я бы разорвался.

– Живи своей мечтой, Алина.

Тишина между нами стала такой плотной, что её можно было тронуть рукой. Она повисла в воздухе, заполнила всё пространство вокруг, заглушила шум аэропорта, голоса, объявления, детский плач.

Она смотрела на меня так, будто я только что ударил её. Со всей дури. В самое больное место.

И, может, в каком-то смысле так и было.

Потому что за этой фразой стояло всё, чего я не сказал. Всё, что копилось годами.

Живи своей мечтой. Раз уж я в неё не помещаюсь. Раз уж этот дом тебе тесен. Раз уж я снова оказался тем, кого можно оставить ради шанса.

У неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Тонкая, едва заметная линия, которая выдала её с головой.

– Ты сейчас это серьёзно?

Я кивнул.

Если бы я открыл рот ещё раз, голос бы подвёл. Сломался бы, как старая пластинка. И я не мог себе этого позволить.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго для аэропорта, где у людей нет времени на настоящую боль. Секунды тянулись, как жвачка, липли к коже, не отпускали.

Потом она коротко вдохнула, перехватила сумку выше на плечо и сказала:

– Понятно.

Одно слово. Как ножом по тому месту, где у человека должно быть что-то живое. И почему-то до сих пор болит, хотя, казалось бы, уже всё отрезали.

Она развернулась и пошла к досмотру.

Не обернулась.

Ни разу.

Я смотрел, как она ставит сумку на ленту, как проходит через рамку, как её пальто мелькает среди других курток и пуховиков. Смотрел, пока она не скрылась за углом, в толпе, среди чужих судеб, рюкзаков и объявлений о рейсах.

Только тогда выдохнул и понял, что внутри у меня не злость.

Боль.

Глухая, тяжёлая, мужская.

Та, от которой не воют и не бьют кулаком стены. От которой просто становишься тише. Медленнее. Черствее.

Я постоял ещё немного. Минуту. Две. Потом развернулся и пошёл к выходу.

На парковке было холодно. Ветер бил в лицо так, будто пытался привести в чувство. Сухой, колючий, он забирался под куртку, леденил кожу, но я почти не чувствовал.

Я сел в машину, но не завёл её сразу.

Сидел, уставившись в лобовое стекло, по которому ползли редкие снежинки. Они падали на ещё тёплый капот, таяли, превращались в капли и снова замерзали, образуя тонкую корку льда.

Где-то там, над полосой, через полчаса поднимется её самолёт.

Москва заберёт её обратно.

Свет, шум, кастинги, вечные разговоры о ролях и режиссёрах.

А я останусь здесь.

В доме, где всё ещё пахнет ею. Где на подушке осталась вмятина от её головы. Где в ванной стоит её шампунь, а на кухне – недопитая бутылка вина.

В жизни, которую опять придётся собирать по кускам.

Я закрыл глаза и уткнулся затылком в подголовник.

Любить женщину, которая всё время стоит одной ногой в другой жизни, – это как пытаться удержать снег голыми руками.

Чем сильнее сжимаешь, тем быстрее он тает.

А когда разжимаешь – на ладонях остаётся только холодная вода и ощущение, что ты держал что-то настоящее. Всего секунду назад. А теперь уже нет.

Я завёл мотор и выехал с парковки.

Снег всё падал.

Медленно.

Беззвучно.

Как будто ничего не случилось.

20. Алина

Я плакала весь полёт.

Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут в кино, когда одна-единственная слеза скатывается по идеально загримированной щеке и героиня при этом всё равно выглядит эффектно, будто только что сошла с обложки.

Я плакала по-настоящему: с опухшим носом, с пересохшими, потрескавшимися губами, с салфетками, которые быстро превращались в мокрые, бесформенные комки и переставали что-либо впитывать. Отворачивалась к иллюминатору, делала вид, что просто смотрю в белую пустоту за стеклом, а сама кусала щёку изнутри, до крови, до металлического привкуса, только бы не всхлипывать слишком громко. Только бы не привлекать внимание.

Рядом сидел мужчина в деловом костюме. Он мельком взглянул на меня, когда я садилась, и с тех пор старательно смотрел в свой ноутбук. Делал вид, что не замечает моего расстройства. Спасибо ему за это. За эту молчаливую мужскую деликатность, которая позволяла мне не собирать осколки себя при постороннем.

Стюардесса дважды подходила ко мне с этим вежливым, натренированным лицом, на котором одинаково хорошо сидят и профессиональная улыбка, и выражение участия к чужому горю. Такое лицо бывает у людей, которые видят слёзы каждый день и уже научились не принимать их близко к сердцу, но делают вид, что принимают.

– Вам воды?

Я кивала.

– Спасибо.

Потом снова отворачивалась.

Вода стояла нетронутая на откидном столике. Стаканчик подрагивал от лёгкой турбулентности, и эти мелкие круги на поверхности гипнотизировали, уводили в какое-то оцепенение.

За окном тянулись облака. Белые, плотные, бесконечные, как вата, которой забивают раны. Будто самолёт летел не в Москву, а в никуда. И я вместе с ним. В безвоздушное пространство, где нет ни дома, ни карьеры, ни Егора.

Никого.

Я знала, почему плачу.

Не из-за ссоры с бывшим мужем. Ссоры – это временно, их можно пережить, можно помириться, можно сделать вид, что ничего не было.

Не из-за дома. Дом – это просто стены. Даже если эти стены помнят каждый наш вздох.

Не из-за того, что он сказал: «Не приезжай больше. Живи своей мечтой, Алина».

Я плакала, потому что впервые Егор не шутил.

Раньше, когда он говорил что-то жёсткое, я всегда оставляла лазейку. Маленькую, тайную мысль: «Он не всерьёз, он просто злится, он отойдёт, он позвонит». Женская самооборона, которая позволяет не развалиться сразу, а дождаться, пока боль утихнет.

Но сейчас лазейки не было.

Потому что Егор понял раньше меня то, что я сама боялась признать: я всё ещё люблю его.

И он тоже это понял, поэтому и сказал не возвращаться.

Не из злости. Не назло. Не чтобы сделать больнее.

А потому что, если между людьми всё время стоит выбор – человек или мечта, – рано или поздно кто-то всё равно окажется проигравшим. Он уже однажды проиграл. Второй раз не захотел.

Я прижала пальцы к глазам. Господи, как же больно.

Любить человека и понимать, что вместе вам, кажется, не суждено, – это, наверное, и есть та самая взрослая боль, про которую никто не предупреждает. В юности всё проще: либо любишь, либо нет. Либо вместе, либо враги. Чёрное и белое. А потом жизнь начинает путать карты, мешать краски, и оказывается, что можно любить до дрожи, до ломоты в костях, до немоты, и при этом не уметь быть рядом. Не мочь. Не сходиться.

Я вспоминала его лицо в аэропорту.

Глаза. Не голос – голос он держал. Ровный, холодный, как сама Сибирь. А вот глаза выдали всё. Боль, усталость, злость, и ещё что-то страшнее всего этого вместе: решение.

Он правда отпустил меня, и от этого хотелось выть.

Не плакать – выть. По-звериному, в голос, так, чтобы содрогнулся корпус самолёта, чтобы лопнули стёкла иллюминаторов, чтобы весь этот самолёт с идеальными креслами и вежливыми стюардессами рухнул в эту белую вату и перестал существовать.

Но я сидела тихо. Только плечи вздрагивали.

Москва встретила меня серым небом, мокрым ветром и запахом кофе из автоматов.

Странно, но здесь мне сразу стало легче дышать.

Я всегда это чувствовала. Стоило вернуться, и тело вспоминало другой ритм. Быстрый, колючий, немного нервный, московский.

Здесь люди не вглядываются друг в друга, не копаются в чужих глазах, не ждут, когда ты соберёшься с мыслями. Здесь у всех дела, встречи, звонки, дедлайны, маршруты, проложенные навигатором до минуты.

Удобный город, если хочешь спрятаться.

Я села в такси. Водитель молча кивнул, принял чемодан, убрал его в багажник. За окном мелькали серые многоэтажки, рекламные щиты, светофоры, люди в пуховиках.

Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри понемногу отпускает то состояние предсмертной тяжести, когда кажется, что каждое движение требует нечеловеческих усилий.

Дома бросила чемодан в прихожей и почти сразу полезла в душ.

Горячая вода обжигала кожу, стекала по лицу, смешивалась со слезами, которых я уже не чувствовала. Я стояла под ней, вцепившись руками в холодный кафель, и думала только об одном: не размазать себя окончательно до кастинга.

Работа.

Сначала работа.

Потому что, если сейчас ещё и это у меня отнимут, я просто не пойму, ради чего уехала. Ради чего оставила его там, в том доме, с его тишиной и его правдой.

21. Алина

Я вытерлась, открыла шкаф и замерла.

Платья. Блузки. Джинсы. Пиджаки. Ровные ряды вешалок, аккуратные стопки джемперов. Всё знакомое до мелочей. Всё моё. Всё из той жизни, которую я когда-то выбрала с такой упрямой, почти злой уверенностью.

Я достала светлую рубашку – шёлк, идеально выглаженный, пахнущий кондиционером. Тёмные брюки, стрелки, каблуки. Собрала волосы в низкий хвост – строго, без намёка на женственность. Накрасилась чуть ярче, чем обычно. Синяки под глазами спрятала консилером, слоем, наверное, в палец толщиной. Губы – нейтральные, нюдовые.

Не женщина после ночи в слезах, а актриса, приехавшая на пробы.

Посмотрела на себя в зеркало в полный рост.

Почти убедительно.

– Ну давай, – тихо сказала отражению. – Хоть тут не облажайся.

Студия гудела, как улей.

В холле воняло лаком для волос и дешёвым кофе из пластиковых стаканчиков. На диванах и пластиковых стульях вдоль стен сидели девушки. Кто-то листал текст, шевеля губами, кто-то пил воду маленькими глотками – ровно столько, чтобы смочить горло, но не размазать помаду. Кто-то делал вид, что вообще не волнуется, листая ленту в телефоне с нарочито скучающим лицом.

Я знала этот мир.

Свет, софиты, актёры, конкуренция. И, как ни странно, здесь мне было привычно. Почти уютно.

Да, я устала. Да, не спала толком. Да, внутри всё ещё царапала боль от Егора – острая, как заноза, которую не видно, но чувствуешь каждым движением. Но стоило мне переступить порог студии, как включился другой механизм. Собранность. Поза. Взгляд. Тот самый профессиональный режим, в котором ты можешь быть разбитой внутри, но никто этого не увидит. Никогда. Пока не скажут: «Спасибо, мы с вами свяжемся».

– Алина Волкова? – крикнула девушка с планшетом, заглядывая в список.

– Да.

– Вы следующая. Подготовьтесь, пожалуйста. Минут через пять.

Я кивнула, взяла листы со сценой и отошла к окну.

Текст был несложный. Женщина, пережившая измену мужа, приходит на встречу с ним спустя год. Надо сыграть сдержанность, под которой всё кипит. Лёд сверху – лава внутри.

Я усмехнулась. Ну конечно.

Как будто жизнь решила ещё немного надо мной поиздеваться. Как будто мало мне было сегодняшнего утра.

– Готовы? – спросил ассистент, появляясь в дверях.

– Да.

В павильоне было прохладно – кондиционеры работали на полную, чтобы техника не перегревалась. Свет бил в глаза, слепил, заставлял щуриться. За длинным столом, за мониторами, сидели трое: режиссёр – мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и седой щетиной; кастинг-директор – женщина в очках, с блокнотом, исписанным мелким почерком; и ещё одна женщина, молчаливая, с идеальным маникюром и тяжёлым взглядом – видимо, продюсер.

– Алина, здравствуйте, – сказал режиссёр, даже не взглянув на моё резюме. – Начнём с первого дубля. Спокойно, без надрыва. Нам нужна внутренняя боль, не внешняя. Понимаете разницу?

Внутренняя боль. Отлично. Этого у меня сегодня было с запасом. Можно раздавать направо и налево, как листовки на переходе.

Я встала на метку.

– Готова.

Сцена пошла сразу. Я даже не успела подумать, не успела настроиться. Просто зазвучал текст, и тело само включилось. Я не играла её – я проживала. Даже не пришлось ничего выдумывать, ничего вспоминать специально. Слова сами ложились на нужные места, паузы были живыми, взгляд – точным, без фальши.

Я слышала собственный голос и понимала: хорошо. Правда хорошо. То самое состояние, когда уходишь и перестаёшь контролировать, а просто существуешь в кадре.

22. Алина

Когда закончили, в комнате на секунду стало тихо.

Режиссёр откинулся на спинку кресла, посмотрел на меня чуть дольше, чем положено. Не оценивающе – изучающе. Как врач смотрит на снимок, где видит что-то, чего не должен был увидеть.

– Вы очень искренняя, – сказал он.

У меня внутри что-то дрогнуло. Это была хорошая фраза. Та самая, после которой обычно следует: «Спасибо, нам понравилось, мы перезвоним». Ремесленная вежливость, ни к чему не обязывающая.

Но он не остановился.

– И это, честно говоря, ваша проблема.

Я моргнула.

– Простите?

Он сцепил пальцы, положил руки на стол. Жест человека, который собирается говорить правду. Неприятную, но правду.

– Вы глубокая. Живая. В вас сразу чувствуется прожитое. Это не плохо. Наоборот. Это редкость.

Я стояла молча. Сердце билось где-то в горле. Кастинг-директор мягко вмешалась, видимо, чтобы смягчить удар:

– Но нам нужна другая героиня. Более лёгкая. Без тяжести.

Без тяжести.

Я почувствовала, как лицо осталось спокойным, а внутри всё неприятно съёжилось. Как будто меня сжали в комок, а потом резко отпустили.

– В каком смысле? – спросила я.

Режиссёр даже не пытался смягчить формулировки. Он говорил прямо, глядя в глаза.

– В вас слишком много смысла. Вы слишком... настоящая. А нам нужна женщина, которую зритель сначала хочет, а только потом, может быть, жалеет. Понимаете? Сначала – сексуальный объект. Потом – человек. У вас всё наоборот. Вас сначала жалко, а потом уже просыпается интерес. И это меняет восприятие. Для нашего продукта – в минус.

У меня в груди что-то оборвалось. Тонкая ниточка, которая держала меня в вертикальном положении последние несколько минут.

– То есть я... слишком настоящая для этой роли?

Он пожал плечами.

– Нагруженная.

Нагруженная.

Слово прилипло к коже, как мокрая одежда. Я чувствовала его физически – тяжёлое, липкое, унизительное.

Я кивнула, хотя на самом деле в тот момент мне хотелось или рассмеяться, или выйти и закурить, хотя я не курю. Или просто сесть на пол и закрыть лицо руками.

– Понятно.

– Вы талантливая, – быстро добавила кастинг-директор. – Правда. Очень. Просто не в этот проект.

Да, конечно. Не в этот. Не сейчас. Не здесь.

Я улыбнулась так, как умеют улыбаться люди, которых только что очень аккуратно, почти нежно, послали. Стеклянная улыбка. В ней ни боли, ни обиды. Только вежливость.

– Спасибо за честность.

Вышла из павильона, закрыла за собой дверь и ещё несколько секунд шла по коридору прямо, не сбавляя шага. Спина прямая, подбородок поднят. Актриса. Профессионал.

Только когда завернула за угол, туда, где никого не было, остановилась.

Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

Внутри стало пусто. Не истерично, не так, когда хочется биться головой об стену.

Просто, сука, пусто.

Как будто мне только что вернули мою собственную жизнь в виде диагноза.

Настоящая. Но тяжёлая. Живая. Но не годная.

Я стояла в этом коридоре, слушала, как где-то гудит вентиляция, как за стеной объявляют следующего кандидата, и думала только об одном.

Моя жизнь оставила след.

Вот в чём дело.

Не морщины. Не возраст. Не конкуренция с молодыми девчонками, которые ещё ничего толком не прожили и поэтому легко играют лёгкость. У них чистые листы. У меня – исписанные мелким почерком, с помарками, зачёркиваниями и приписками на полях.

Во мне слишком много всего накопилось: разлука, страх, выборы, ошибки, бессонные ночи, любовь, которая никуда не делась, даже когда её надо было убить, придушить, закопать в саду за домом. И это видно. Даже если я молчу. Даже если крашу губы в нюд. Даже если стою ровно и держу спину.

Это видно.

И именно это мешает.

Телефон в сумке завибрировал.

Я достала его почти автоматически, не глядя на экран. Просто рефлекс, проверить.

Игорь.

Сбросила.

Сейчас нет.

Потому что если он спросит: «Ну как?» – я или сорвусь, или совру. А врать не осталось сил. Их вообще не осталось. Ни на что.

Я вышла на улицу.

Москва шумела, жила, тащила куда-то людей, сигналила, перестраивалась, блестела мокрыми после дождя витринами. Воздух пах бензином, мокрым асфальтом и жареной картошкой из ларька.

И вдруг мне стало страшно.

Не от того, что я не прошла кастинг. Кастинги – это рулетка. Сегодня не прошла, завтра пройду. Это не смертельно.

Страшно было от другого.

Я приехала сюда за подтверждением, что всё сделала правильно. Что выбор был верный. Что та Алина, которая четыре года назад ушла от Егора в никуда, сделала всё не зря.

А получила другое.

Подтверждение того, что обратно в ту, прежнюю Алину, уже не вернуться. Никогда.

Ту, лёгкую, без тяжести. Ту, которая могла бы подойти на эту роль. Ту, которую сначала хотят, а потом уже жалеют.

Я медленно выдохнула и пошла вперёд, сама не зная куда. Просто ноги несли.

Только бы не стоять на месте.

Потому что если остановлюсь, придётся признать ещё одну вещь.

Я стала тяжелее не из-за Москвы, не из-за возраста, не из-за того, что жизнь в большом городе высасывает соки. Я стала тяжелее из-за него.

Из-за Егора.

Из-за того дома, из которого я опять уехала, оставив там ту часть себя, которую никакой кастинг уже не сыграет лучше, чем жизнь.

Я шла по мокрому тротуару, сжимая в руке бесполезный телефон, и думала: что, если режиссёр был прав?

Что, если вся моя настоящесть, вся эта тяжесть, которую он увидел, – это просто отражение того, что я так и не смогла отпустить?

Что, если проблема не в Москве, не в кастингах, не в конкуренции?

Что, если проблема в том, что я всё ещё люблю человека, который сказал мне не возвращаться?

23. Алина

Я шла по улице и не понимала, куда иду.

Москва шумела, как обычно. В этом городе никогда не бывает по-настоящему тихо. Даже ночью где-то гудят машины, сигналят такси, долбит музыка из закрытых окон. Сейчас был вечер, час пик уже схлынул, но улицы всё равно были полны людей. Машины сигналили у светофоров, люди торопились по своим делам, кто-то громко смеялся у кофейни, пара целовалась у входа в метро.

У кого-то был обычный день, у кого-то свидание, у кого-то работа, а у меня внутри будто кто-то выключил свет.

Раз — и щелчок. Темнота. Пустота. Тишина, которую не заглушить московским шумом.

Я шла и смотрела под ноги. На асфальт, на стыки плитки, на лужи, в которых отражались огни витрин. Интересно, если я сейчас сяду где-нибудь на лавочку, сколько пройдёт времени, пока кто-нибудь спросит, всё ли со мной в порядке?

Наверное, вообще никто не спросит.

Москва – не тот город. Здесь у всех свои драмы.

Телефон снова завибрировал, я достала его, глянула на экран.

Игорь.

Четвёртый раз за сегодня. Сначала после кастинга, потом ещё дважды, пока я ехала в метро. Я сбрасывала. Не потому, что злилась. Просто не могла говорить. Голос бы не выдержал.

Но сейчас, стоя посреди улицы, среди чужих людей и чужой жизни, я вдруг подумала: а почему, собственно, нет?

Всё равно хуже уже не будет.

Я ответила.

– Да.

– Ну? – сразу спросил он. Голос бодрый, деловой, но с той лёгкой тревогой, которую он всегда прятал за фасадом. – Как прошло?

Я остановилась у светофора. Люди обтекали меня с двух сторон, как вода обтекает камень.

– Нормально.

Он сразу понял, что я вру.

– Это не звучит как «нормально». Это звучит как «я не хочу об этом говорить».

– Я и не хочу.

Пауза.

– Алина.

Я вздохнула. Глубоко, так, что холодный воздух обжёг лёгкие.

– Они сказали, что я слишком настоящая.

На том конце провода повисла короткая пауза. Такая, когда человек переваривает информацию и решает, как на неё реагировать.

– А. Понятно.

– Что понятно?

– Потом расскажу. – Он явно не хотел обсуждать это по телефону. – Ты где?

– На улице. Около Патриков, кажется. Я немного заплутала, не совсем понимаю, где я.

– Поужинаем?

Я хотела отказаться. Правда хотела. Сказать «нет, я устала, поеду домой, лягу спать, завтра новый день», но вместо этого услышала свой голос:

– Давай.

Ресторан был небольшой, но дорогой. Тот тип московских мест, где вывеска не кричит, а шепчет, где официанты говорят тихо, почти интимно, где столы стоят на таком расстоянии, чтобы люди могли разговаривать о деньгах, интрижках и чужих жизнях, не боясь, что соседи услышат.

Интерьер – тёмное дерево, мягкий свет, бархатные кресла, в которых тонешь, как в объятиях. На стенах – чёрно-белые фотографии старых актёров. Бергман, Монро, Делон. Они смотрели сверху вниз с той особенной надменностью людей, которые уже ничего не должны этому миру.

Игорь уже сидел за столиком.

Он выглядел идеально. Как всегда. Светлая рубашка – идеально выглаженная, тёмный пиджак – дорогой, сидит как влитой. Аккуратная щетина ровно той длины, которая считается модной в этом сезоне. Часы на запястье – те самые, о которых он рассказывал с гордостью человека, который наконец-то может себе это позволить.

Он поднялся, когда я подошла. Это был жест из той же оперы: идеальный, выверенный, правильный. Мужчина, который знает, как надо.

– Привет.

Поцеловал в щёку. Легко, сухо, без намёка на интимность. Так целуют знакомых, коллег, женщин, с которыми спят, но не живут.

– Привет.

Мы сели.

Официант появился мгновенно, будто материализовался из воздуха. Налил воду в тяжёлые стаканы, принял заказ на аперитив, исчез.

Игорь смотрел на меня внимательно. Скользил взглядом по лицу, задерживался на глазах.

– Ты плакала.

– Нет.

Он поднял бровь. Эту его привычку я знала слишком хорошо.

– Алина.

Я вздохнула. Бесполезно. Он всегда видел меня насквозь. В этом была и сила наших отношений, и их слабость.

– Немного.

– Из-за кастинга?

Я пожала плечами. Слишком сложно объяснять, что кастинг был просто спусковым крючком. Что внутри разрывалось совсем другое.

– Не только.

Он не стал спрашивать дальше. Умный ход. И за это я была ему благодарна.

Мы сделали заказ. Я наугад, просто чтобы заполнить паузу. И только когда официант ушёл, Игорь снова посмотрел на меня.

– Что именно сказал режиссёр?

Я повторила почти дословно. Слова въелись в память, как кислота в металл.

– «Вы очень настоящая. Живая. Но нам нужна более лёгкая женщина. Без тяжести».

Игорь кивнул. Спокойно. Как будто это было ожидаемо.

– Да.

– Да? – я усмехнулась. Усмешка вышла горькой, как полынь. – То есть это нормально? Это теперь профессиональный диагноз?

– Абсолютно.

Я уставилась на него.

– Спасибо за поддержку. Очень вовремя.

– Алин, я не издеваюсь, – сказал он спокойно. В его голосе не было ни сарказма, ни желания уколоть. Только ровная, холодная правда. – Я объясняю.

– Ну, объясни. Я слушаю.

Он сделал глоток воды. Не торопился. Собрался с мыслями.

– Ты изменилась.

– Люди иногда это делают с возрастом. Это называется жизнь.

– Я не про возраст.

– А про что?

Он посмотрел прямо на меня. В глаза. Так, что захотелось отвернуться.

– В тебе появилась глубина.

Я фыркнула. Защитная реакция.

– Это комплимент?

– Для жизни – да. Для ролей – не всегда.

Я покрутила вилку в руках. Тяжёлая, серебряная, с вензелями. Стоит, наверное, как моя недельная зарплата в театре.

– Господи, вы все говорите как один и тот же человек. Как будто собрались и договорились.

Игорь слегка улыбнулся. Одними уголками губ.

– Потому что это правда. Потому что она видна.

– Какая правда?

Он наклонился чуть ближе. Свет упал на его лицо, подчеркнул скулы, тень от ресниц.

– Раньше ты была легче. Быстрее. Острее. Как лезвие – резала сразу, без подготовки.

– А сейчас?

– Сейчас в тебе слишком много всего.

Я почувствовала, как внутри снова начинает подниматься раздражение. Горячее, колючее.

– И это плохо?

– Для некоторых ролей – да. Для некоторых режиссёров – да.

– Потому что я пожила?

– Потому что ты прожила.

Пауза.

Официант поставил перед нами тарелки – моя рыба, его стейк – и быстро исчез, будто чувствовал, что здесь сейчас решаются не кулинарные вопросы.

Я смотрела на еду. Рыба была великолепной: нежный кремовый соус, зелень, долька лимона. Но аппетита не было. Совсем.

24. Алина

Игорь же, напротив, уплетал еду за обе щёки.

– И что ты предлагаешь? – спросила я.

– Решить.

– Что решить?

– Кем ты хочешь быть.

Я подняла глаза.

– В смысле?

– Актрисой.

– Или?

Он сказал спокойно. Без нажима. Без драмы.

– Или женщиной, которая хочет семью.

Я усмехнулась. Не весело, а как-то обречённо.

– Ты сейчас серьёзно?

– Более чем.

– То есть одно исключает другое?

Игорь пожал плечами. Плавно, уверенно.

– Почти всегда.

– Чушь. Полная чушь. Сколько актрис имеют детей и снимаются.

– Сколько из них на главных ролях?

Я открыла рот. Закрыла. Он продолжил:

– Послушай. Ты сейчас на том этапе, когда ещё можно выстрелить. Но окно быстро закрывается.

– Спасибо. Очень вдохновляет. Прямо лучшая мотивационная речь в моей жизни.

– Я просто честен.

Я смотрела на него и вдруг вспомнила Егора.

Не специально. На самом деле я и не переставала о нём думать, поэтому картинка всплыла перед глазами – яркая, болезненная.

Как он стоял на кухне. Свет падал на его плечи, на голый торс, на эти его руки, которые строили дом, которые держали меня, которые умели быть и грубыми, и нежными.

Как он сказал про ребёнка. Просто. Спокойно. Без надрыва.

«Я хотел, чтобы в этом доме был ребёнок. От тебя».

Игорь продолжал говорить, а я слышала его голос будто издалека:

– Если ты хочешь большую карьеру, тебе нужно полностью погрузиться в работу. Без остатка. Без оглядки на кого-то ещё.

– Я и так это делаю.

– Нет.

Он покачал головой. Жест был мягким, почти сожалеющим.

– Ты всё ещё стоишь одной ногой в другой жизни.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло. Остро, точно иглой.

– Ты о чём?

– О своём Сибириан-герое.

Я напряглась. Вся. Как струна.

– Не называй его так.

– Почему? – спокойно спросил Игорь. – Это же правда. Мужик из маленького города, дом с участком, стабильность, дети, собака, ужин в шесть вечера. – Он пожал плечами. – Ничего плохого в этом нет. Для кого-то это идеал.

– Тогда зачем ты говоришь это таким тоном?

– Потому что это другая жизнь. Совсем другая. – Он наклонился ближе. Теперь в его голосе появилась та самая настойчивость, которая всегда меня раздражала. – И ты не сможешь жить сразу в двух. Никто не может.

Я молчала.

Игорь продолжил:

– Если ты выберешь сцену – тебе нужно быть свободной. Лёгкой. Готовой сорваться в любой момент, уехать, улететь, пропасть на съёмках на полгода.

– Свободной от чего?

– От всего, что тянет вниз.

Слова повисли в воздухе.

Тяжёлые. Липкие. Как патока.

– Ты сейчас серьёзно? – тихо спросила я. Голос сел, стал хриплым.

– Абсолютно.

– То есть, допустим, ребёнок – это то, что «тянет вниз»?

Он посмотрел на меня спокойно. Без тени сомнения.

– Для карьеры – да. Это факт. Не я его придумал.

У меня внутри что-то резко оборвалось.

Тонкая ниточка, которая ещё держала меня в этом разговоре, в этом ресторане, в этой версии реальности.

– А если я захочу ребёнка?

Игорь даже не задумался. Ответ был готов, отрепетирован, отшлифован.

– Тогда ты просто выберешь другую жизнь.

– И?

– И станешь одной из миллионов женщин, которые когда-то могли стать актрисами.

Он сказал это мягко, почти ласково, но слова ударили сильнее пощёчины. Сильнее, чем холодная вода в лицо. Сильнее, чем отказ на кастинге.

Я медленно положила вилку. Аккуратно, рядом с тарелкой. Посмотрела на него. Долго, внимательно.

– Знаешь, что самое интересное?

– Что?

– Ты сейчас честнее, чем когда пытаешься быть милым.

Он слегка нахмурился.

– В смысле?

Я покачала головой. Усмехнулась.

– Ты меня не любишь.

– Конечно, люблю.

– Нет.

Я покачала головой. Медленно, уверенно.

– Ты любишь ту версию меня, которая удобна твоей карьере. – Он молчал. Я продолжила. Слова лились сами, я их не контролировала. – Ту, которая красивая, свободная, амбициозная, успешная. Которая не задаёт неудобных вопросов. Которая не плачет в самолётах. Которая не сомневается. Которая всегда готова улыбнуться на камеру.

Пауза.

Игорь молчал. Смотрел на меня. В его взгляде было что-то новое. Не раздражение. Не злость. Что-то похожее на уважение.

– Алина, – наконец сказал он. – Я просто не хочу, чтобы ты испортила себе жизнь. Всё. Это всё.

Я тихо усмехнулась.

– Забавно.

– Что?

– Потому что человек, который сказал мне ровно то же самое, живёт в трёх тысячах километрах отсюда. В доме, который построил своими руками. И он не просит меня выбирать.

Он посмотрел на меня внимательно. Долго.

– И всё равно ты здесь.

Я опустила глаза.

Да.

Я здесь.

В этом дорогом ресторане, с этим правильным мужчиной, в этом городе, который должен был стать моей судьбой.

Я здесь.

Но теперь я не была уверена, что это правильное место, что это вообще моё место.

И от этой мысли становилось страшнее всего.

Потому что если не здесь, то где?

Если не он, то кто?

Если не эта жизнь, то какая?

За окном ресторана горели огни Москвы. Красивые. Яркие. Манящие.

А я сидела и думала только об одном: что там, за три тысячи километров, сейчас, наверное, уже ночь.

Что в том доме тихо, что Егор, может быть, тоже не спит.

И что между нами не расстояние, а выбор, который я никак не могу сделать.

25. Алина

Игорь как-то сам ушёл на второй план.

Не со скандалом, не с красивой точкой и не с той прощальной фразой, которую потом вспоминают годами, перебирая в голове «а что, если бы». Просто однажды я поймала себя на том, что не жду его звонков. Не замираю, когда приходит уведомление. Не перечитываю его сообщения по десять раз, выискивая скрытый смысл. Не думаю, что сказать ему вечером, как обмануть усталость, чтобы звучать интересно.

Он писал. Иногда звонил. Предлагал встретиться, скидывал какие-то ссылки, новости по кастингам, имена режиссёров, чьи фамилии раньше заставили бы меня нервно выпрямиться и судорожно гуглить фильмографию.

А я смотрела на экран и чувствовала пустоту.

Не злость. Не обиду. Не раздражение. Не ту самую "искру", которую так любят описывать в романах.

Пустоту.

Будто человек стоит напротив и что-то тебе объясняет, очень важное, очень нужное, а ты уже вышла из комнаты и сама об этом ещё не знаешь. Тело здесь, а душа – уже там, за тысячи километров, в доме с деревянной лестницей.

Три недели пролетели странно.

Я жила как будто в двух реальностях одновременно. Днём – Москва. Пробы, самопробы, встречи с агентами, чужие лица, кофе на бегу из пластиковых стаканчиков, грим, который плохо ложится на уставшую кожу, спешка, метро, такси, бесконечные "мы вам перезвоним". Вечером – пустая квартира, ужин из доставки, телевизор для фона. И снова ночь.

Но в этих ночах был ещё один слой.

Дом.

Тот самый. Тёмный. Широкий. С деревянной лестницей, которая скрипела на вторую ступеньку справа. С запахом дерева и тишины. С камином, перед которым мы лежали с Егором на меху. С кухней, где он кормил меня жареной картошкой.

И мой бывший муж.

Который смотрит так, будто знает меня лучше всех на свете.

Я не звонила ему. Он мне тоже.

Это было правильно и невыносимо.

Сначала я решила, что у меня просто сбился цикл на нервной почве. На перелётах, на вечном "туда-сюда", на слезах, которые я научилась глотать ещё в самолёте, на всей этой мясорубке, в которую я сама себя засунула с мазохистским упорством.

Потом началась тошнота.

Не такая киношная, когда героиня красиво бледнеет над раковиной, проводит тыльной стороной ладони по лбу и сразу всё понимает. Нет. Обычная, гадкая, утренняя тошнота, от которой хочется забиться в угол и не двигаться. Слабость, странный привкус во рту, раздражение от запаха кофе, который я всегда любила, от запаха жареного мяса из соседнего кафе, от резких духов в лифте.

Я стояла утром на кухне в своей квартире, смотрела на чашку свежесваренного капучино и вдруг поняла, что меня от одного его вида мутит. Физически. До спазма в горле.

– Да ладно – сказала я вслух и сама же нервно усмехнулась.

Глупость какая.

Совпадение, стресс, акклиматизация.

Но в аптеку я всё равно пошла.

Шла быстро, в тёмных очках, с ощущением, будто совершаю что-то постыдное. Хотя чего стыдного в обычном тесте на беременность? Миллионы женщин делают это каждый день. Но у меня было чувство, что я иду не за пластиковой палочкой за двести рублей, а за приговором. Или за оправданием. Или за тем, что перечеркнёт всё сразу.

Аптекарша даже не посмотрела на меня толком. Скользнула равнодушным взглядом по лицу, по куртке, по дрожащим рукам.

– Девушка, вам какой тест?

– Самый обычный, – ответила я.

– Возьмите два, – равнодушно посоветовала она. – Иногда одного мало.

Я взяла два.

Конечно.

Как будто вторая полоска от этого станет менее реальной.

Я пришла домой на автомате. Разделась, прошла на кухню, поставила чайник. Потом поняла, что чай не хочу. Ничего не хочу. Только чтобы этот момент закончился. Любым исходом.

В ванной я долго не решалась.

Сидела на краю ванны, крутила в руках коробочку, читала инструкцию, хотя знала её уже почти наизусть. Потом всё-таки заставила себя. Сделала всё, как написано. Аккуратно. Чётко. Как будто от этого зависел результат.

А дальше было самое страшное.

Эти несколько минут.

Тишина.

Шум вытяжки, которая работала сама по себе, моё дыхание.

И тест на раковине, на который я сначала боялась смотреть, а потом не могла перестать.

Две полоски.

Я моргнула, потом ещё раз. Поднесла ближе.

Две.

Не одна с призрачным намёком. Не сомнительная, которую можно списать на реактив или брак. Не «показалось».

Две яркие, чёткие, наглые, прямые полоски. Красные, как сигнал светофора.

– Нет, – выдохнула я. – Нет-нет-нет

Я схватила второй тест.

Руки дрожали так, что я едва не уронила его в раковину. Разорвала упаковку, пролила содержимое стаканчика, выругалась сквозь зубы, сделала всё заново.

Пятнадцать минут спустя в ванной лежали уже два теста.

И на обоих – две полоски.

Я села прямо на холодный пол.

В халате. С босыми ногами. С волосами, собранными в кривой, дрожащий хвост. С сердцем, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Беременна.

Господи...

Я беременна!

Первой мыслью был не страх. Первой мыслью был Егор.

Даже не мыслью – вспышкой. Яркой, как свет прожектора на съёмочной площадке.

– От одного раза ничего не будет, – прозвучал в голове его голос.

Меня как будто ударило изнутри, я закрыла рот ладонью.

Слёзы подступили моментально – горячие, солёные, неудержимые.

– Господи – шептала я, не понимая, плачу я или смеюсь. – Господи, что же это

Это было шоком.

Чистым, оглушающим.

Я не была готова. Или была?

Нет. Конечно, нет. У меня работа, пробы, контракты, я в Москве, я только-только начала выползать из болота собственной жизни, я едва научилась дышать без боли, я

Я беременна от мужчины, которого всё ещё люблю.

И в ту же секунду, как я это поняла, всё стало ещё хуже.

Потому что любовь ничего не меняет.

Любовь не отменяет расстояние. Не склеивает трещины. Не заставляет чудесным образом совпадать графики, желания, жизненные планы. Не делает людей автоматически готовыми к тому, чтобы быть вместе.

26. Алина

Я сидела на полу и думала о том, что даже не знаю, имею ли право радоваться.

Имею ли право чувствовать что-то, кроме ужаса.

Тошнота подступила снова. Я встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало.

Лицо бледное, почти серое. Глаза огромные, уставшие, чужие. Под ними – синева, которую не замажешь никаким консилером.

– Ну что, Волкова, – тихо сказала я отражению. – Доигралась?

Отражение молчало.

Телефон зазвонил так резко, что я вздрогнула. Незнакомый номер. Я смотрела на экран, будто от этого звонка зависело ещё что-то важное. Хотя куда уж важнее?

– Да? – голос у меня был деревянный. Чужой.

– Алина, здравствуйте. Это Виктория Сергеевна, кастинг-директор по проекту «Линия прибоя». Вам удобно говорить?

Я выпрямилась автоматически. Профессиональный рефлекс. Спина прямая, подбородок чуть выше, голос собрать в кулак.

– Да, конечно. Здравствуйте.

– У меня для вас новость. Режиссёр пересмотрел ваши самопробы. Мы всё ещё раз обсудили. Роль главной героини мы готовы предложить вам.

На секунду у меня потемнело в глазах. Я вцепилась в край раковины свободной рукой.

Роль.

Та самая.

Не эпизод, не второй план, не «подруга главной героини», не «женщина в очереди».

Главная роль. Моя. Мечта. Та самая, ради которой я когда-то уехала из Сибири. Ради которой развелась. Ради которой ночевала на вокзалах и в дешёвых хостелах, ела бутерброды в гримёрках, терпела унижения и «вы нам не подходите».

– Я – губы пересохли. – Правда?

– Правда. Но сразу озвучу условия.

Конечно.

У мечты всегда есть условия.

– Контракт на год с возможностью продления. Съёмки полностью за границей. Основной блок – Испания, Португалия, частично Италия. График очень плотный, физически сложный. Перелёты, смены климата, работа по 12-14 часов. И – она сделала крошечную паузу. – В контракте есть стандартный пункт для таких проектов. Никаких беременностей в период съёмок. Это прописано жёстко, страховка, график, пересъёмки – вы понимаете.

Я даже не сразу поняла, что она сказала, вернее, поняла слишком хорошо.

Никаких беременностей.

Я смотрела на своё отражение в зеркале, на женщину, которая пять минут назад узнала, что внутри неё уже началась другая жизнь. Крошечная, размером с рисовое зёрнышко, но уже живая. Уже бьющаяся. Уже его.

– Алина, вы на связи? – голос Виктории Сергеевны стал осторожнее. – Слышите меня?

– Да, – ответила я. – Да, я слушаю.

– Если вы согласны, сегодня до шести вечера нужно подтвердить участие. Дальше уже пойдёт подготовка – визы, страховки, костюмеры, пробы грима, читки с партнёрами. Всё очень быстро.

До шести вечера.

Естественно...

Почему бы нет? Почему бы жизни не дать мне ровно один день на то, чтобы решить всё?

Я закрыла глаза.

Мечта, наконец, пришла и пришла ровно в тот момент, когда внутри меня уже поселился ребёнок.

Я почти рассмеялась.

Вот она, жизнь. Безжалостная, как бухгалтерия. Точная, как скальпель. Она не спрашивает, готова ли ты выбирать. Она просто ставит перед фактом.

– Мне нужно немного времени, – сказала я.

– Понимаю. Но не затягивайте, пожалуйста. Режиссёр ждёт ответа сегодня.

– Да. Я перезвоню. Спасибо.

Я отключилась.

И долго стояла в ванной, не двигаясь.

На раковине лежали тесты. Два маленьких пластиковых предмета, которые только что перевернули мою жизнь.

На телефоне висел непринятый вызов от Игоря.

На кровати в комнате валялась моя папка с распечатанными сценами, и со стороны всё это выглядело как дурацкий, не слишком талантливо поставленный символизм из плохого кино.

Я вышла из ванной, села на край кровати и уставилась в стену.

Если бы ребёнок был от кого-то другого, я бы, может, и не парилась. Если бы это было неудобно, не вовремя, случайно, без любви, просто "так получилось" – всё было бы проще. Страшнее, жёстче, но проще. Выбор был бы очевиден.

Но это был ребёнок от Егора.

От мужчины, от которого я когда-то сбежала, потому что боялась именно этого: дома, семьи, невозвратности. Того, что однажды придётся выбирать, и выбор этот будет не в пользу сцены.

И теперь жизнь, как последняя сука, поставила передо мной обе мои мечты одновременно.

Сцена или жизнь.

Не в переносном смысле. В прямом.

Выбирай, Алина.

Год в Испании, съёмки, море, солнце, работа, которую ты заслужила.

Или ребёнок. От Егора. Жизнь в его доме. С мыслью, что, может быть, это и есть то самое счастье, про которое все говорят, но никто не может объяснить.

Я хотела эту роль. Боже, как же я её хотела!

Хотела выйти в кадр и понимать, что всё было не зря. Что я не променяла любовь на пустоту. Что у всех этих лет боли, одиночества, бесконечных "нет" был смысл. Что я не просто дура, которая сбежала от мужика в никуда.

И в то же время стоило мне положить ладонь на низ живота, как под сердцем поднималось что-то совсем другое.

Нет только моё, но и Егора.

Сказать ему? Или не сказать?

Оставить его в неведении, уехать, сделать карьеру, а потом, через годы, понять, что я убила не просто возможность, я убила плод нашей любви – единственное, что было настоящего в моей жизни?

Или сказать. Услышать его голос. Понять, хочет ли он этого на самом деле. Готов ли он. Или это были просто слова, красивая фантазия, от которой он сам откажется, когда столкнётся с реальностью?

Я сидела на кровати, сжимая в руках телефон, и думала только об одном.

Если я позвоню ему сейчас – обратной дороги не будет.

Если я скажу ему правду – я открою дверь, которую уже однажды захлопнула.

И я понятия не имею, что за ней.

Пустота? Или счастье? Или новая боль?

За окном Москва шумела, жила, дышала. А здесь, в этой маленькой квартире, замерло всё.

27. Егор

Без Алины дом снова стал домом.

Не больше.

Просто стены. Лестница. Кухня. Холодильник, который гудит по ночам с одним и тем же надоедливым ритмом. Плед на диване, который никто не сбрасывает на пол, потому что никто не засыпает под телевизор. Кружка, которую я мою сразу после кофе, потому что она одна, и откладывать нечего.

Когда человек уходит, сначала кажется, что хуже всего – тишина.

Потом понимаешь: хуже всего не тишина.

Хуже всего порядок.

Ничего не падает, никто не забывает зарядку в розетке, никто не ходит босиком по коридору, шлёпая по полу. Никто не спрашивает с кухни:

– Егор, где у тебя соль?

Хотя соль у меня всегда, блять, на одном и том же месте. В левом шкафчике, на средней полке, рядом с перцем и паприкой. И она это знала. Знала и всё равно спрашивала. Просто чтобы я ответил. Чтобы голос прозвучал.

А теперь не спрашивает. И соль стоит там же никому не нужная.

Жить без неё оказалось не драматично. Не киношно. Не так, чтобы я пил сутками или орал в пустые стены, разнося мебель в щепки.

Наоборот.

Слишком обычно.

Я вставал в семь. Умывался. Брился. Варил кофе. Ел бутерброд или яйца, не чувствуя их вкуса. Одевался. Ехал на работу.

Возвращался в восемь или в девять. Ужинал. Иногда включал телевизор в гостиной и через десять минут ловил себя на том, что не слышу ни слова, просто смотрю на движущиеся картинки, как рыба в аквариуме. Иногда сидел в кабинете с бумагами и по полчаса пялился на одну строчку, не в силах понять, что там написано.

Стиснув зубы, держался.

А что ещё остаётся взрослому мужику?

Работать, не скулить, не писать ей первым.

Особенно после того, как сам же сказал в аэропорту:

«Не приезжай больше. Живи своей мечтой, Алина».

Иногда я прокручивал в голове эту сцену так ясно, будто она не улетела, а всё ещё стоит передо мной. Серое утро. Стеклянные двери аэропорта. Её лицо после моих слов. Не заплаканное. Не злое. Просто... будто я окончательно закрыл перед ней дверь. Тихо. Аккуратно.

Самое поганое, я не жалел, что сказал это. Я жалел только о том, что пришлось.

На работе стало даже проще.

Когда внутри всё в узел, внешняя жизнь почему-то становится чётче. Я быстрее принимал решения, жёстче разговаривал с поставщиками, короче – с подчинёнными. Никакой лишней дипломатии. Никаких "давайте подумаем". Только факты, цифры, сроки.

– Егор Павлович, вот по этой смете...

– Переделайте.

– Так мы же вчера согласовали...

– Я сегодня по-другому вижу. Переделайте. К вечеру.

Люди вокруг начинали осторожнее заходить в кабинет. Здоровались с порога, быстро докладывали и так же быстро исчезали. Мой заместитель Серёга вообще без дела не лез, только косился в зеркало заднего вида, когда вёз меня на объекты.

Однажды он всё-таки не выдержал, когда мы ехали с очередной стройки.

– Можно спросить?

– Нет.

Он помолчал секунд десять. Потом, видимо, решил, что терять нечего.

– Всё равно спрошу. Ты чего такой злой-то вторую неделю? Прям как репей в одном месте.

Я смотрел на дорогу. За окном мелькали серые сугробы, голые деревья, редкие машины.

– А я когда-то добрый был?

– Да ладно тебе. Ты сейчас даже не злой, а как будто... – он замялся, подбирая слово. – Как будто прибить кого-то хочешь, но не можешь. Или не знаешь кого.

Я хмыкнул.

– Работай лучше. И никто не пострадает.

Серёга усмехнулся, но быстро заткнулся, уставившись на дорогу.

Люди любят думать, что если мужчина молчит, значит, он держит всё под контролем.

Нихуя.

Иногда мужчина молчит только потому, что если откроет рот, из него полезет не то, что надо. Не те слова. Не тот тон. Не та боль, которую никому не положено видеть.

Вечерами было хуже.

Днём ещё спасали задачи. Телефоны. Цифры. Разговоры с прорабами. Споры с заказчиками. А вечером дом встречал меня своей аккуратной, отлаженной пустотой.

Я открывал дверь, включал свет в прихожей и каждый раз на долю секунды ждал, что услышу шаги Алины. Или голос. Или хотя бы шум воды в ванной.

И каждый раз ничего.

Я ужинал на кухне. Один.

Иногда готовил что-нибудь нормальное: мясо с картошкой, салат, макароны по-флотски, как в молодости. Иногда просто жарил яйца или открывал банку консервов. Ел быстро, без вкуса, глотал, почти не жуя. Не потому, что не умел есть один. За эти годы прекрасно научился. Просто еда без неё снова стала просто едой. Не поводом сесть рядом за один стол. Не фоном для разговора о том, как прошёл день. Не жизнью.

После ужина я обычно шёл в кабинет.

Иногда открывал документы по дому.

Не потому, что надо было. Потому что там было её имя.

Смешно, наверное.

Взрослый мужик, с бизнесом, с рабочими, с ответственностью, а сидит вечером и смотрит в бумаги только затем, чтобы лишний раз прочитать фамилию бывшей жены. Волкова. Девичья – Прошкина Алина Сергеевна. Дата рождения. Паспортные данные. Всё чужое, холодное, официальное.

Но это было хоть что-то.

Хоть какая-то связь с ней.

Она не писала.

Не звонила.

Её хахаль, Москва, кастинги, пробы – всё это я себе и так дорисовывал без её помощи. Вечерами, лёжа в темноте, я представлял её жизнь там. Дорогие рестораны, встречи с нужными людьми, разговоры об искусстве, улыбки, комплименты.

И рядом он. Этот её продюсер. Умный, успешный, правильный. Который не будет говорить ей "не приезжай больше". Который будет поддерживать, помогать, открывать двери.

Иногда хотелось узнать хоть что-нибудь. Получила новую роль? Если да, то кого будет играть на этот раз? Вспоминает обо мне? Жалеет? Думает, какого хрена я так с ней обошёлся?

Но я не узнавал, потому что я сам сказал ей не возвращаться.

Значит, держи слово, Волков, раз уж так любишь эту свою мужскую честность.

28. Егор

В тот вечер я сидел в кабинете с ноутбуком и делал вид, что разбираю почту.

На улице уже стемнело. В окно било отражение настольной лампы.

Телефон завибрировал на столе, я машинально взял его, ожидая увидеть что угодно: бухгалтера с отчётом, водителя с вопросом, кого-то из прорабов.

Но сообщение было от Сергея Викторовича.

Юрист.

Я сразу выпрямился, открыл.

«Добрый вечер, Егор Павлович. Связаться с Алиной Сергеевной не удаётся уже несколько дней. Договор она не подписала. На звонки и сообщения пока не отвечает. Как действуем дальше?»

Я перечитал один раз, потом ещё.

Не подписала, не отвечает.

Я откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул через нос. Воздух вышел со свистом, как из проколотой шины.

Значит, она всё ещё не решила, и вот это оказалось хуже всего.

Хуже, чем если бы она сразу подписала и перечеркнула всё к чёртовой матери. Хуже, чем если бы позвонила и холодно сказала: «Я остаюсь в Москве, давай заканчивать». Даже хуже, чем если бы вышла замуж за своего продюсера, мать его, и прислала фото со свадьбы.

Потому что неопределённость – это крючок.

Она не выбрала меня, но и не вычеркнула.

Оставила дверь приоткрытой. Тонкую щёлку, в которую всё ещё просачивается свет.

А я так больше не могу.

Нельзя жить, когда половина тебя всё время стоит в дверях и ждёт: войдут или нет. Впустить или закрыть. Надеяться или забыть.

Я посидел ещё немного, глядя на экран, потом набрал номер Сергея Викторовича сам. Он ответил быстро, будто ждал звонка.

– Добрый вечер, Егор Павлович.

– Добрый.

– Я как раз хотел уточнить...

– Я понял, – перебил я. – Подготовьте всё для депозита нотариуса.

Пауза. Длинная, тягучая.

– Вы уверены?

– Да.

– Даже без подписи с её стороны?

– Да. Деньги переведите на депозит. Пусть лежат. Когда она решится, то сможет забрать их в любой момент.

Он помолчал. Я слышал, как он дышит в трубку, обдумывая следующий вопрос.

– Это ваше окончательное решение?

Я усмехнулся без веселья. Усмешка вышла кривой, злой.

– Хотелось бы хоть одно окончательное решение в этой истории. Да. Это оно.

– Тогда я завтра с утра оформлю перевод.

– Оформляйте сегодня.

Пауза.

– Хорошо. Я понял.

Я уже хотел сбросить, но он вдруг осторожно сказал, тем особым тоном, каким говорят с людьми, которые могут сорваться:

– Егор Павлович... возможно, имеет смысл ещё немного подождать. Вдруг Алина Сергеевна просто занята, или проблемы со связью, или...

– Нет, – отрезал я. – Не надо.

Молчание.

Потом он очень спокойно, почти по-отечески, ответил:

– Понял вас.

Я отключился.

И несколько секунд сидел, не двигаясь.

Потом встал, подошёл к окну и упёрся ладонями в холодный подоконник.

Тёмный двор. Одинокий фонарь у ворот, отбрасывающий жёлтый круг на снег. Следы шин на снегу давно занесло. Ветви старого кедра тянулись к небу, чёрные, голые, безнадёжные.

Я выполнил обещание. Перевёл деньги на депозит нотариуса.

Дом по-прежнему останется здесь. Земля, крыша, стены, окна – всё на месте. Но её доля будет оплачена. Честно. Полностью. Как и говорил с самого начала.

Я сделал всё правильно, и от этого внутри было так пусто, что хоть вой.

Потому что это и значит – отпустить по-настоящему.

Не на словах, не в красивой мужской позе, не с надеждой, что она передумает.

А полностью.

Без условий, без надежды, что она когда-нибудь вернётся «раз не подписала», без этой жалкой внутренней лазейки, которой я сам себе оставлял последние недели. Без мыслей «может, оно ещё как-то сложится».

Нет.

Теперь всё.

Я отдал ей её деньги, свободу, право не выбирать меня, право уйти без оглядки.

Ирония в том, что любовь, видимо, и есть вот это: не держать, не тащить на себе через силу, не вымаливать по ночам, не ждать у двери, не упрашивать на коленях.

А просто однажды сжать зубы так, чтобы они затрещали, и отпустить человека туда, где он, как тебе кажется, будет счастливее.

Даже если от этой правильности тебя самого выворачивает наизнанку, даже если каждую ною секунду хочется сесть в машину, приехать в Москву, найти её и сказать: «К чёрту твою мечту. Возвращайся».

Но я не сделаю этого.

Я вернулся к столу, сел, взял телефон и коротко написал Сергею Викторовичу:

«Переводите. Алина сможет забрать средства в любой момент. Без дополнительных согласований. Без моего подтверждения. Просто по паспорту».

Поставил точку.

Отправил.

И какое-то время просто смотрел на экран, пока тот не погас, уйдя в спящий режим.

Всё.

Сделано.

Я положил телефон экраном вниз, чтобы больше не видеть уведомлений.

Я вдруг отчётливо вспомнил, как Алина смеялась на кухне, стоя босиком у холодильника. Запрокидывала голову, волосы падали на спину, она что-то рассказывала, перебивала саму себя, жестикулировала. Как злилась, когда я специально доводил её, провоцировал на ссору, чтобы потом мириться. Как молчала после секса, глядя в потолок, будто вела внутри какой-то свой страшный разговор, в который меня не пускала.

Моя.

Не моя.

Я сжал переносицу пальцами. Сильно. До боли.

Когда-то же меня должно перестать гнуть от Алины?

– Да пошло оно всё, – сказал вслух в пустой кабинет.

Голос прозвучал глухо, как в подушку.

Я встал, выключил лампу и вышел.

На кухне налил себе воды из фильтра. Выпил залпом, не чувствуя вкуса. Поставил стакан в раковину. Потом зачем-то открыл холодильник, тупо посмотрел внутрь на ряды банок и упаковок и тут же закрыл.

Я поднялся наверх, прошёл мимо спальни, где она когда-то спала, и впервые за долгое время не стал открывать дверь. Не заглянул. Не вдохнул запах, который уже давно выветрился.

Потому что хватит.

Потому что если уж отпускать, то не наполовину.

Лёжа в темноте, я ещё долго не мог уснуть.

Ворочался с боку на бок, сбивал одеяло, снова натягивал. Смотрел в потолок, на котором играли тени от фар редких машин.

И всё думал об одной простой вещи.

Самое тяжёлое не тогда, когда тебя бросают. И не тогда, когда ты сам уходишь.

Самое тяжёлое – когда ты сам, своими руками, делаешь всё, чтобы человеку было легче уйти от тебя навсегда. Расчищаешь дорогу. Убираешь камни. Светишь фонариком, чтобы не споткнулась.

И всё равно надеешься, как последний дурак, что она оглянется. Что вернётся. Что скажет: «Я никуда не пойду».

Я закрыл глаза.

И в темноте, перед сном, увидел её лицо. То самое, из утра в аэропорту.

Понимающее, что я её отпускаю.

И что это – навсегда.

29. Алина

Ночью Москва всегда казалась мне честнее, чем днём.

Днём она врёт, блестит витринами, обещает возможности, улыбается лицами на билбордах, подмигивает афишами, как будто у каждого, кто сюда приехал, обязательно всё получится. Она так умеет затягивать, кружить, шептать «ты сможешь, ты достойна, ты особенная».

Днём Москва – лучший актёр из всех, кого я знаю.

А ночью эта мишура сползает.

Остаётся город, которому на тебя плевать. Остаются мокрые тротуары, отражающие жёлтые пятна фонарей, редкие прохожие, которые смотрят под ноги, и ты одна посреди всего этого, с телефоном в кармане и с той самой пустотой внутри, которая появляется, когда уже нет сил врать себе.

После звонка от кастинг-директора я не смогла сидеть дома.

Стены давили. Кровать раздражала – слишком большая, слишком пустая, слишком белая. Зеркало в ванной вообще хотелось разбить, потому что из него на меня смотрела женщина, которая получила сразу две новости, способные перевернуть жизнь, и вместо того чтобы радоваться хоть одной, стояла и тупо дышала, как после удара в солнечное сплетение.

Беременна.

И роль.

Мечта, ради которой я когда-то уехала от Егора, пришла ко мне ровно тогда, когда внутри меня уже была его мечта.

Иногда мне казалось, что кто-то там наверху любит драматургию больше, чем людей. Что моя жизнь – это сценарий, который пишет садист-драматург, и сейчас он сидит в партере, попивает вино и довольно ухмыляется, глядя на то, как я мечусь.

Я вышла на улицу без цели, просто шла.

В пальто нараспашку, с замёрзшими пальцами, с невыпитым кофе в термокружке, который уже давно остыл и стал горьким, как всё, что происходило внутри.

Шла мимо освещённых фасадов, мимо кофеен, где ещё сидели люди. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то молча смотрел в ноутбук. Мимо цветочных лавок, где в вёдрах умирали цветы. Мимо витрин с дорогой одеждой, которую я когда-то мечтала купить, а теперь смотрела и не видела.

И в какой-то момент сама не заметила, как вышла к театру. К тому самому.

Я остановилась как вкопанная.

Старое здание, которое в юности казалось мне храмом. В котором каждый камень дышал искусством, каждая дверь вела в мир, где я наконец стану собой настоящей. Я помнила, как стояла здесь когда-то девчонкой, прятала замёрзшие руки в рукава и смотрела на афиши так, будто это ворота в другую жизнь. В правильную. В большую. В настоящую.

Тогда я не сомневалась ни секунды, я всегда хотела на сцену.

Не с капризом, не «попробовать», не «а вдруг получится, если повезёт». Всегда так, как другие хотят замуж или ребёнка. С первой секунды, как увидела свет софитов, услышала, как затихает зал перед началом, почувствовала, как воздух меняется, когда на сцену выходит человек и начинает жить чужой жизнью.

Я хотела выйти под этот свет. Услышать тишину перед первой репликой. Почувствовать на себе внимание, которое невозможно купить, выпросить или сыграть заранее. Только заслужить.

Я стояла напротив театра и вдруг поняла страшную вещь.

Я всегда хотела играть на сцене, но никогда по-настоящему не думала, что будет потом, после спектакля или съёмочного дня.

После аплодисментов, цветов, грима, который смывается, света, который гаснет, чужих взглядов, которые рассеиваются, восторгов, которые затихают, успеха, который становится обыденностью, или провала, который бьёт больнее, чем любой разрыв.

К кому я вернусь?

В пустую холодную квартиру, где даже чайник греется дольше, чем нужно? В гостиничный номер, где завтра будет другой человек со своими вещами?

К мужчине, который любит во мне только ту часть, которая выгодна его красивой московской жизни? Который говорит правильные слова, но смотрит так, будто я – проект, который нужно вести к успеху?

Или вообще – ни к кому?

От внезапной ясности меня пробрала дрожь.

Сцена – это не дом.

Она не ждёт тебя ночью с включённой лампой на кухне. Не спрашивает, ела ли ты, когда ты вваливаешься в два часа ночи. Не молчит рядом так, что от этого молчания теплее, чем от любых слов. Не кладёт руку на твой живот во сне, даже не зная, что там уже началась новая жизнь.

Сцена даёт многое, но не отвечает, когда тебе страшно.

Я стояла и смотрела на тёмные окна театра, на потухшие афиши, на закрытые двери, и мне впервые за много лет стало не торжественно рядом с ним, а одиноко.

Так одиноко, что захотелось сесть прямо на холодные ступени, обхватить колени руками и разреветься.

Громко. В голос. Как в детстве, когда разбиваешь коленку и знаешь, что мама придёт, помажет зелёнкой и пожалеет.

Только мама уже на небе, а человека, который мог бы меня пожалеть, я оставила там, за тысячи километров.

Я представила себя через несколько лет.

Премьера. Цветы – шикарные, дорогие, с открытками от спонсоров и поклонников. Усталость после спектакля – та особая, выматывающая, когда адреналин схлынул и осталась только пустота. Телефон, полный поздравлений от коллег, от агента, от случайных знакомых, которые хотят быть рядом со "звездой". Такси до дома — чужое сиденье, чужой водитель, чужой разговор. Ключ в замке, одинокий металлический щелчок. Тишина.

И никого.

Ни одного человека, перед кем можно будет просто снять туфли, бросить сумку на пол и сказать:

– Господи, как же я заебалась!

Ни одного человека, который будет знать, как я выгляжу не в свете софитов, а утром, злой, сонной, растрёпанной, с засохшей слюной в уголке рта и кругами под глазами.

Никого, кто обнимет без слов, просто потому что я рядом.

Меня передёрнуло.

Потому что это была не абстрактная одинокая старость, о которой любят рассуждать философы. Это была очень конкретная, очень вероятная жизнь, которую я когда-то выбрала сама, которую строила кирпичик за кирпичиком, думая, что строю храм.

Телефон в кармане завибрировал.

Я машинально достала его, думая, что это опять Игорь или Виктория Сергеевна с уточнениями по контракту. Что кто-то напоминает, что я должна принять решение. Что время идёт. Что окно возможностей закрывается.

Но экран высветил другое имя.

Сергей Викторович.

Юрист.

Я уставилась на телефон, уже чувствуя, как внутри что-то нехорошо сжимается, где-то под рёбрами, в том месте, которое отвечает за страх без причины.

– Алло? – голос прозвучал глухо, будто я не в центре Москвы, а в подвале.

– Алина, добрый вечер. Не поздно звоню? Удобно говорить?

– Нет. Что-то случилось?

Пауза была короткой. Деловой. Но мне её хватило, чтобы напрячься всем телом, от макушки до пяток, до кончиков пальцев, до того места, где внутри только начинало зарождаться что-то новое.

– Я хотел вас уведомить, – сказал он. – Егор Павлович перечислил сумму за вашу долю от недвижимости на депозит нотариуса.

Я не сразу поняла, вернее, поняла слова каждое отдельно, они влезли в голову без проблем. Но смысл, тот самый, который должен был ударить по всем системам, отказался входить.

– В каком смысле перечислил?

– В прямом. Полностью. В соответствии с договорённостью. Средства находятся на депозите. Вы можете получить их в любой момент после оформления необходимых документов.

Я медленно опустилась на холодную гранитную тумбу у ограды. Прямо на камень, не чувствуя, как меня мгновенно бросает в жар, словно внутренности кипятком ошпарило.

– Но я же ничего не подписала...

– Да. Однако со своей стороны он обязательство исполнил.

Исполнил. Закрыл вопрос. Поставил точку там, где я всё ещё рисовала многоточие.

Я закрыла глаза.

Передо мной вспыхнуло его лицо – усталое, жёсткое, с тем самым выражением, когда он принимает решение, о котором потом будет жалеть, но всё равно сделает.

– Зачем?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела его проглотить. Он повис в воздухе, глупый, детский, ненужный.

Сергей Викторович помолчал. Потом осторожно, как человек, который давно работает с чужими разводами и знает, что за ними стоит, сказал:

– Полагаю, он хотел закрыть вопрос честно.

Честно. Конечно.

Именно так поступают мужчины вроде Егора. Если сказали – делают. Если решили отпустить – отпускают так, чтобы ты не могла потом сказать: «Ты меня держал, ты меня не пускал, ты сделал так, что я осталась против воли».

Он убрал все мои оправдания, все «я не подписала, потому что», «я не уехала, потому что», «я вернулась, потому что».

Теперь оставалось только одно – я сама.

– Ясно, – сказала я.

Ничего мне не было ясно.

– Алина? Вы в порядке?

– Да, – солгала я. – Спасибо, что сообщили.

– Если будут вопросы по документам

– Спасибо.

Я отключилась.

И несколько секунд просто сидела, не двигаясь.

Смотрела на свои колени, на замёрзшие пальцы, на телефон, который уже погас.

Потом медленно подняла голову и посмотрела на театр перед собой.

Вот он. Мой храм. Моя мечта.

Моя большая, красивая, выстраданная жизнь, ради которой я разбила чужую.

30. Алина

А где-то там, за тысячи километров отсюда, в доме с деревянной лестницей и высокими потолками, мужчина, которого я люблю, не просто сказал мне не возвращаться, он сделал хуже.

Он отпустил меня по-настоящему. Полностью. Без подписи, без истерик, без сцен в аэропорту.

Без попытки удержать хоть чем-то.

И именно это сломало меня окончательно.

Потому что пока договор висел в воздухе, пока деньги не были переведены, пока оставалась хоть какая-то бумажная неопределённость – у меня внутри жила мерзкая, маленькая, но на удивление живучая надежда. На то, что всё ещё не решено. На то, что между нами есть лазейка. Щель. Повод вернуться и сказать: «Я не смогла поставить подпись, Егор, я не смогла, потому что»

А теперь не было ничего.

Я заплакала прямо там. Слёзы потекли сами, густо, тяжело, и мне уже было плевать, как я выгляжу со стороны – взрослая женщина на ночной улице у театра, которая сидит на холодной тумбе и ревёт, будто ей семнадцать и её только что бросили.

Хотя, если честно, именно это и произошло.

Только Егор бросил меня не ради другой. Не из-за нелюбви. Не потому, что разлюбил.

А из достоинства.

И это было страшнее всего.

Потому что с достоинством не поспоришь. С него не слезешь. Его не обвинишь в слабости.

Он просто убрал руки и сказал: «Иди».

Не крикнул вслед. Не вернул силой. Не написал через месяц.

Просто перевёл деньги и ушёл в тишину.

Я вытерла лицо рукавом, поднялась и пошла. Быстро. Очень быстро, почти бегом.

К метро. К такси. К вокзалу. Неважно.

Я почти не помню, как вернулась домой.

Помню только, что собирала вещи быстро, без разбору. Кидала в чемодан свитера, бельё, косметику, зарядки, документы, блокнот с записями ролей, потом снова всё вытаскивала, потому что поняла, что набрала много ненужного. Потом опять запихивала.

Руки дрожали, на телефон сыпались уведомления одно за другим, как пулемётная очередь.

Игорь что-то писал про «ты где, я волнуюсь, почему не отвечаешь». Виктория Сергеевна напоминала про дедлайн по роли: «До завтрашнего утра нужно подтвердить участие, иначе запустим другую кандидатуру».

Я никому не ответила.

Не потому что не могла, просто все эти люди вдруг стали чужими и ненужными.

В какой-то момент я села на кровать, зажав телефон в дрожащей руке, и сказала вслух:

– Да пошло оно всё!

И это было, наверное, самое важное решение за долгое время.

Я не думала про логистику, про разумность, про то, как это выглядит со стороны, про то, что скажет Игорь, Виктория Сергеевна, режиссёр, моя совесть, моя карьера, мои мечты.

Я просто знала одно: мне надо к Егору.

Сейчас. Пока не поздно. Пока он окончательно не вычеркнул меня из своей жизни, пока я сама ещё не сошла с ума.

Билет на ближайший рейс, такси до аэропорта, посадка, взлёт – всё слилось в один длинный, нервный, горячий от страха коридор времени.

В самолёте я сидела у окна, смотрела на чёрное небо, и мне казалось, что под сердцем уже шевелится что-то невидимое, крошечное, такое волшебное.

– Мы летим к папе, – прошептала я одними губами.

И от этих слов стало и легче, и страшнее одновременно.

Потому что я не знала, хочет ли ещё Егор быть папой, не знала, хочет ли он меня.

Не знала, не поздно ли.

Я приехала днём. Открыла калитку своим ключом – тем самым, который не вернула, и он, кажется, специально не попросил – и на секунду остановилась у дома.

У меня дрожали руки. Я сжала их в кулаки, потом разжала, потом снова сжала.

– Ну давай, Алина, – сказала я себе вслух. – Ты актриса. Ты играла сцены и посложнее.

Но внутри всё кричало, что это не сцена, это жизнь, и если я сейчас ошибусь, дубля не будет.

Я открыла дверь и вошла. Сразу стало понятно: Егора дома нет.

Я сняла пальто, повесила на свободный крючок – специально оставленный, будто он знал, что я вернусь. Поставила чемодан у лестницы и замерла посреди дома, будто не понимала, имею ли право стоять здесь снова.

Сердце колотилось так, что отдавало в горло.

Ладно.

Он на работе, скоро приедет.

Ничего страшного. Я подожду.

Сначала я действительно думала, что это не страшно.

Я прошлась по дому. Заглянула на кухню. Ноутбук на столе, на стуле висит его свитер. Я взяла его в руки, поднесла к лицу.

Запах. Его. Такой знакомый, такой родной, что у меня защипало в носу.

Я уронила свитер обратно на стул, будто обожглась.

Нельзя раскисать. Не сейчас.

Я вышла в гостиную. Провела пальцами по спинке дивана, по столу, по каминной полке, где всё ещё стояла моя статуэтка – маленькая танцовщица, которую я купила в первый год нашего брака.

Села. Встала. Налила воды из фильтра. Поднесла стакан к губам, но не смогла пить. Поставила обратно. Снова села.

Прошёл час. Потом ещё.

Свет за окном начал меняться с серого на сизый, с сизого на сумеречный, и вот тогда началось самое мерзкое.

Сомнения.

А вдруг у Егора есть другая женщина?

Я замерла с кружкой в руке. Глупость какая.

С чего бы?

А с чего бы нет?

Он взрослый, свободный мужчина. Красивый. Не идиот. Не монах. Я уехала. Он меня отпустил. Сказал «не приезжай больше». Почему у него не может кто-то быть?

Я поставила кружку в раковину так резко, что вода расплескалась по фартуку.

Нет.

Не думать. Не надо. Но мысли уже поползли дальше, одна хуже другой.

Вдруг он сейчас не один, поэтому задерживается? Вдруг не хочет возвращаться домой, потому что знает, что там пусто, и легче провести вечер где-то ещё? Вдруг едет сюда не один?

Вдруг сейчас откроется дверь, и он войдёт сюда с какой-нибудь длинноногой спокойной женщиной в тёмном пальто, с правильной укладкой, с идеальным макияжем, с той уверенной улыбкой, которая говорит: «Я здесь уже давно и чувствую себя прекрасно». Которая знает, где у него лежит соль, потому что уже давно ночует в этом доме. Которая спит на моей стороне кровати.

Меня скрутило так резко, что пришлось сесть.

Я положила ладонь на живот – туда, где ещё ничего не было видно, даже смешно, но для меня это уже был не «просто факт». Это был наш с Егором малыш. Часть меня и часть его. Маленькая, слепая, ещё не знающая, что мир огромен и жесток.

И вместе с этой мыслью пришёл новый страх. А вдруг он не обрадуется?

Вдруг скажет, что перегорел? Что передумал? Что уже не хочет? Что когда-то хотел ребёнка – да. Но тогда. Не сейчас. Не после всего. Не от женщины, которая дважды уезжала к своей мечте, которая собирала чемодан, пока он спал, которая любила сцену больше, чем его.

Вдруг он посмотрит на меня и скажет: «Поздно, Алина».

Не зло, не с облегчением, а просто устало. Как человек, который ждал слишком долго и наконец перестал.

Или хуже.

«Я больше тебя не люблю».

Я резко встала и пошла к окну. Каждая минута растягивалась, как резина.

Я смотрела на двор, на пустую дорожку, на забор, за которым чернели деревья соседа, на ворота, которые пока не открывались, и впервые в жизни я молилась.

Не в церкви. Не с иконой. Не по правилам. Просто стояла у окна и шептала в темнеющее стекло:

– Пожалуйста. Пусть он будет один. Пусть он вернётся один. Пусть у меня будет шанс сказать ему всё раньше, чем я увижу рядом с ним другую.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

– Только бы не поздно, – шепнула я. – Господи, только бы не поздно

И в эту секунду где-то за воротами послышался звук машины.

Я вздрогнула всем телом от макушки до пяток, до кончиков пальцев, до того самого места, где внутри только начинала биться новая жизнь.

Ворота открылись, и машина Егора въехала во двор.

И я вдруг поняла, что боялась не того, что он не один, я боялась, что не выдержу, если он посмотрит на меня и ничего не почувствует. Ни боли. Ни радости. Ни злости.

Ничего.

Потому что это значило бы, что мы кончились по-настоящему.

31. Егор

Я сразу понял, что что-то не так.

Дом не должен светиться окнами, когда в нём никого нет. Это правило, которое я, к сожалению, выучил за годы жизни один. Вечером, когда возвращаешься с работы, тебя встречают только тени, отражения, темнота. И никогда тёплый свет на кухне и в гостиной.

Я свернул с дороги, заехал во двор и замер, глядя на окна.

Свет.

Не тот, который забыли выключить, а тот, который включают, когда приходят домой. Который горит, потому что кто-то кого-то ждёт. Потому что кому-то не всё равно.

В груди неприятно сжалось, потому что меня ждать было некому.

Первая мысль – воры. Глупая, идиотская, автоматическая, но она пришла раньше, чем я успел подумать о чём-то другом. Кто-то забрался, шарит по ящикам, а я стою здесь и пялюсь на свет, как дурак.

Я не стал геройствовать. Открыл багажник, достал биту – старую, деревянную, которую держал на всякий случай ещё с тех пор, как только въехал в этот дом. Тогда мне казалось, что я готов ко всему. К грабителям. К пожарам. К любым напастям.

К возвращению жены я готов не был.

Бита в руке, шаги стали тише, осторожнее. Я двигался вдоль забора, как в каком-то дурацком боевике, хотя внутри всё кричало, что это не театр военных действий.

Дверь оказалась не заперта.

Я толкнул её плечом, готовый к шуму, к крику, к тому, что сейчас придётся махать этой чёртовой битой.

Запах. Я сразу почувствовал его.

Дом пах женщиной, духами, чем-то сладковатым, тёплым, родным, тем, о чём я запретил себе замечать.

Я понял даже раньше, чем увидел. В прихожей стояли её сапоги.

Я замер, бита повисла в руке, как ненужная, бесполезная вещь. Как мой гнев, который вдруг оказался не у дел.

Сапоги. Чёртовы сапоги!

И в этот момент меня накрыло.

Так, что пришлось опереться ладонью о стену. Дышать стало трудно. Воздух застрял где-то в горле, не желая ни входить, ни выходить.

Она здесь. Вернулась. После всего. После моих слов. После того, как я сам её отпустил.

И радость, и злость накрыли одновременно.

Радость – потому что она здесь. Потому что дом снова пахнет ею. Потому что я не выдумал всё это – её запах, её присутствие, её способность заполнять собой любое пространство.

Злость – потому что она здесь. Потому что какого чёрта, Алина? Ты что, решила просто вернуться, как будто можно вот так – уехать, хлопнуть дверью, не отвечать на звонки, а потом зайти обратно, когда тебе снова стало плохо? Как будто я чёртов аэропорт, куда можно прилетать и улетать, когда захочется?

Я сделал шаг вперёд, и в этот момент она вышла из гостиной.

Мы остановились друг напротив друга. Молча. Секунда. Две. Время растянулось, как резина, которую тянут в разные стороны.

Я смотрел на неё, как будто не видел сто лет. На бледное лицо, на огромные усталые глаза, на тени под ними, которых раньше не замечал, а может, их раньше не было. Волосы чуть растрёпаны, поэтому Алина не та глянцевая, не московская, не актриса, которую я провожал в аэропорту.

Моя. И не моя.

– Привет – сказала она тихо.

И всё.

Этого хватило.

Я отбросил биту куда-то в сторону, даже не посмотрел куда, и бросился к ней.

Быстро, жёстко, без тормозов.

Я схватил её за лицо обеими руками, вжал пальцы в щёки, приподнял голову так, чтобы она смотрела только на меня, и поцеловал.

Просто врезался в неё губами так, как будто если сейчас отпущу, она снова исчезнет, растворится, окажется галлюцинацией, которую породил мой больной мозг.

Алина ответила сразу, без паузы, с той же жадностью.

Её руки вцепились в меня, пальцы в плечи, в спину, в волосы на затылке, как будто она тоже боялась, что это сейчас закончится. Что я проснусь. Что это сон.

Я оторвался только потому, что надо было сказать. Обязательно надо, иначе задохнусь.

– Алина, я люблю тебя, – выдохнул я ей в губы. Голос хрипел, срывался, но мне было плевать. – Слышишь? Люблю. Сильнее, чем раньше. Сильнее, чем когда-либо. Я должен это сказать. Должен, потому что я чуть не сошёл с ума, пока тебя не было.

Она вдохнула резко, как будто воздуха не хватало. Как будто мы оба тонули, и мои слова были последним глотком кислорода.

И в глазах у неё вдруг вспыхнуло что-то такое светлое. Живое. Настоящее. Не игра. Не роль. Не попытка казаться кем-то.

– Я больше не уеду. Я приехала насовсем, – сказала она. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. – Я тоже люблю тебя, Егор.

32. Егор

У меня внутри всё перевернулось.

– Ты не шутишь? – спросил я сразу. Жёстко. – Не надо вот этого. Ты потом пожалеешь. Потом снова Москва, кастинги, продюсеры, и я опять останусь здесь, как дурак, смотреть на пустую подушку.

Она покачала головой.

Прямо.

Чётко.

Без сомнений.

— Нет. Я поняла. Моё место рядом с тобой.

Я смотрел на неё и не верил. Хотел поверить, но не верил.

Слишком много раз я уже верил. Слишком много раз она уходила.

– Алина

– Я серьёзно, – перебила она. – Я хочу остаться здесь, если ты не выгонишь, конечно...

Внутри меня разорвалась какая-то плотина, которую я строил неделями: из работы, из молчания, из дежурных «всё нормально», из бессонных ночей, когда я лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. И теперь из этой прорванной плотины хлынуло всё сразу: боль, злость, обида, пустота, и всё это вдруг превратилось в одно сплошное, тягучее, невыносимое желание.

Не просто сексуальное, хотя и оно тоже. Желание вдавить Алину в этот дом, в эту стену, в свою жизнь так, чтобы она стала её частью окончательно. Чтобы некуда было уходить. Чтобы не было этих чёртовых дверей, чемоданов, аэропортов, билетов, такси, прощаний.

Я прижал её к стене в прихожей. Не спрашивая разрешения, не нежно. Резко, так, что она ахнула от неожиданности. Её спина ударилась о стену, и она выгнулась, инстинктивно подаваясь бёдрами вперёд, навстречу.

Одной рукой задрал халат, который был на ней. Под халатом ничего не было, кроме крошечных кружевных трусиков. Только её тело – горячее, живое, дрожащее от напряжения и возбуждения.

– Ты какого хрена делаешь? – прохрипел я, вжимаясь в неё всем телом, чувствуя, как мои бёдра прижимаются к её, как мои руки впиваются в её талию. – Какого хрена ты здесь? Какого хрена ты сделала со мной?

Алина не ответила, только выгнулась навстречу ещё сильнее, и я почувствовал, как влажно уже между её ног. Сквозь тонкую ткань трусиков проступило мокрое тепло, и я понял, что она готова. Давно. Может быть, с той секунды, как увидела меня на пороге.

– Я думал, ты ушла, – сказал я, глядя ей в глаза. Внутри всё кипело, голос дрожал, но я не мог остановиться. – Я думал, всё. Конец. Точка. А ты ты вернулась.

– Вернулась, – прошептала она, и её губы коснулись моих, чуть-чуть, краешком.

– И больше не уйдёшь?

– Не уйду.

Этого было достаточно.

Я отодвинул трусики в сторону. Одним движением, не тратя время на то, чтобы снимать. Ткань скользнула по половым губкам, и Алина вздрогнула. Её складочки были скользкими, горячими. Она текла, будто только и ждала этого прикосновения.

– Блять, – выдохнул я. – Какая же ты

Я не договорил, потому что говорить уже не мог. Вошёл в неё. Резко. Глубоко. Без подготовки – хотя она была готова. Тугая, горячая, сжимающаяся вокруг меня так, что у меня темнело в глазах. Её внутренние мышцы обхватили мой член, как перчатка – плотно, до спазма. Я почувствовал каждую складку, каждый миллиметр её шёлковистой плоти, которая раскрывалась мне навстречу, принимала, впускала.

Алина вскрикнула. Негромко, скорее выдохнула этот крик прямо мне в губы. Её голова откинулась назад, ударилась о стену, но она даже не заметила. Только вцепилась в меня – пальцами в плечи, ногтями в кожу, оставляя следы, которые будут саднить потом, но мне было плевать.

Я начал двигаться. Сначала медленно, потому что хотел чувствовать каждое движение. Как она раскрывается. Как пульсирует внутри. Как её влага обволакивает меня, делает скользким, горячим, своим. Но медленно я не мог долго. Тело требовало большего.

Резче. Глубже.

Я ускорился. Ритм стал жёстким, почти агрессивным. Каждый толчок вгонял её в стену, каждый выдох вылетал из её груди сдавленным стоном. Она обхватила меня ногами за бёдра, притягивая ближе, заставляя входить ещё глубже, ещё сильнее.

– Егор – выдохнула она, и это было не имя, а молитва. Стон. Крик. Всё вместе.

– Что?

– Я сейчас Я почти...

Я зарычал. Уже не понимал, где я, где она. Был только запах её кожи, её дыхание, её влага, которая стекала по моим яйцам, делая каждое движение скользким, мокрым, порочным.

Я вошёл до предела, до упора. До того самого места, где кончается терпение и начинается только животное, первобытное, безжалостное. Она вскрикнула – громко, уже не сдерживаясь, не прячась. Её тело выгнулось дугой, бёдра задрожали, и я почувствовал, как она кончает. Прямо на моём члене. Сжимается вокруг него судорожно, сильно, выбивая из меня воздух.

– Ты моя, – сказал я, и это было не вопросом. – Слышишь? Моя.

– Твоя, – прошептала она, задыхаясь. – Только твоя.

Я кончил следом. Глубоко внутри неё, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня, как она дрожит, как её крик затихает, превращаясь в тихие, мокрые всхлипы. Моя сперма заполнила её, горячая, густая, и она приняла всё без остатка, без сомнений.

Мы сползли на пол.

Я прислонился спиной к стене, Алину усадил на себя верхом. Оба тяжело дышали, мокрые от пота, сбившиеся, чужие и одновременно такие свои. Халат сполз с её плеча, открывая ключицу. Трусики так и остались сдвинутыми в сторону, кружево намокло, прилипло к коже.

Она молчала несколько секунд. Потом сказала:

– Я беременна, Егор.

– Что? – не сразу понял. – Ты... От меня?

– Конечно, от тебя. Что за вопросы?

– Так ты из-за этого вернулась?

– Не только. Просто беременность расставила всё по местам. Я хочу этого ребёнка, потому что он от тебя.

И мир снова остановился. Я не мог говорить. Горло сжало так, что слова застревали где-то в груди, не поднимаясь выше.

Я провёл ладонью по её животу. Осторожно, ведь там было что-то хрупкое, драгоценное, невероятное. Я поднял на неё глаза. Она смотрела сверху вниз, и в её взгляде испуг сменялся чем-то другим – облегчением, надеждой, любовью.

– Ты не злишься? – спросила она.

– Злюсь? – я усмехнулся. – Я, блять, никогда в жизни не был так счастлив. Там наш ребёнок, – сказал я, и голос мой дрожал. – Наш. Ты понимаешь? Мы сделали это. Мы

Я не договорил, потому что слова кончились. Осталось только чувство – огромное, тяжёлое, горячее, которое не влезало в грудь и распирало изнутри.

Я встал, подхватил Алину на руки. Легко, как пушинку, прижал к себе. Она обвила руками мою шею, уткнулась лицом в плечо.

– Выходи за меня, – сказал я.

– Что?

– Выходи за меня, Алина.

Я повторил это спокойно. Как решение, которое уже принял.

– Я не хочу больше никаких «потом», «если», «посмотрим». Я хочу, чтобы ты была моей женой. И чтобы этот ребёнок рос в доме, где его родители не разбегаются по разным городам. Где они вместе. Где они любят друг друга.

Она смотрела на меня, и в глазах у неё снова были слёзы.

– Ты уверен?

– Никогда в жизни ни в чём так не был уверен.

Она выдохнула.

– Да.

– Да?

– Да, Егор.

Я прижал её к себе. Крепко. Так, как держат то, что больше не собираются отпускать.

Никогда.

33. Эпилог Алина

ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ

– Дима, не беги по коридору! Ты сейчас в кого-нибудь влетишь!

– Я не бегу, мам, я быстро иду!

– Дима!

Он всё-таки влетел. Не в кого-нибудь, а прямо в меня. С размаху, на всей скорости семилетнего мальчика, который ещё не научился рассчитывать тормозной путь. Сын врезался мне в бёдра, обхватил руками поперёк талии и задрал голову вверх, чтобы посмотреть мне в лицо.

Щёки красные, волосы взъерошены так, будто он только что выбрался из стиральной машины, глаза счастливые – такие огромные и блестящие, что у меня каждый раз внутри что-то переворачивалось, когда я в них смотрела.

Егоркины глаза. Те самые, в которых я утонула однажды и до сих пор не выплыла.

Мои ямочки на щеках. И характер, кажется, собрали с нас двоих, не жалея никого вокруг. Особенно воспитателей в детском саду, а теперь – учительницу в первом классе.

– Мам, а можно я сегодня буду волком? – выпалил он на одном дыхании, даже не дав мне опомниться. – Не деревом, не зайцем, не этим дурацким снежком, а волком. Настоящим. Злым. Я уже рычать умею. Смотри!

Он выпучил глаза, сморщил нос и выдал нечто среднее между лаем соседской таксы и звуком закипающего чайника.

Я не выдержала и рассмеялась. Звонко, на весь коридор, так, что из малого зала выглянула Соня – моя помощница, улыбнулась и тут же скрылась обратно.

– Во-первых, снежок был не дурацкий, а очень выразительный. Мы его две репетиции делали. Во-вторых, почему волком?

– Потому что волк крутой.

– А зайцы, значит, не крутые?

– Ну – Дима задумался, свёл брови к переносице – точь-в-точь как Егор, когда решает сложный вопрос на работе. – Не настолько. Зайцы маленькие. Их все обижают.

– А волков?

– Волков боятся! – он снова выпучил глаза и изобразил страх.

Я присела перед ним на корточки, поправила воротник его рубашки, которая вечно норовила съехать куда-то вбок, и стряхнула невидимую пылинку с плеча.

– Сегодня у нас репетиция сказки, а не охоты. Волков там нет. И разбойников, кстати, тоже, но я уже обещала тебе разбойника номер два, так что придётся вводить новую роль специально для тебя.

Он прищурился, подозрительно на меня глядя, и в этот момент стал вылитым отцом. Тот же взгляд, когда он уверен, что его сейчас обманывают, но готов дать шанс.

– А если я очень постараюсь?

– Если ты очень постараешься, я дам тебе роль леса.

– Мама!

– Ладно. – Я сжалилась, потому что его глаза были слишком большими, а губы слишком трогательно надутыми. – Будешь разбойником номер два. С кинжалом.

Он ахнул так, будто я вручила ему как минимум театральную премию «Золотая маска».

– С настоящим?

– Почти.

– Всё равно круто! – и умчался обратно в зал прежде, чем я успела напомнить ему про «не бегай».

Я смотрела ему вслед и чувствовала уже привычное тепло внутри, от которого семь лет назад у меня каждый раз перехватывало горло. Тогда я не знала, как с этим жить. Как дышать, чтобы не задохнуться от обожания.

Потом стало легче.

Наш сын. Дима Волков.

Упрямый, шумный, ласковый, ужасно серьёзный, когда дело касается важных вещей – например, выбора между ролью снежка и разбойника. Или вопроса, можно ли взять в школу бутерброд с колбасой вместо положенного по уставу яблока. Или спора с отцом о том, кто быстрее добежит до калитки.

За дверью малого зала уже гудели дети.

Гул был особенный – театральный. В нём смешивались голоса, реплики, споры, топот ног, шуршание костюмов, звон реквизита. Кто-то громко повторял текст, кто-то спорил из-за шляпы, кто-то ныл, что ему жарко в плаще, а кто-то, наоборот, жаловался, что замёрз. Обычный театральный хаос.

Мой хаос. Моя радость.

Я толкнула дверь плечом и вошла в зал, и шум сразу стал чуть тише. Дети обожали меня, и это было взаимно.

– Так, мои хорошие, собрались! У нас через десять минут прогон. Костя, перестань душить Петю плащом. Это реквизит, а не орудие убийства. Лиза, солнце, корону надеваем на голову, а не на локоть. Да, я вижу, что тебе так удобно. Но ты у нас принцесса, а не боец без правил. Соня, где шляпа для фокусника? А, вот она. Висит на люстре. Логично.

Дети загалдели громче, потом кто-то засмеялся, кто-то сел на место, кто-то потащил стул не туда, кто-то, наоборот, нашёл своё место и гордо на него уселся.

И в этом было столько жизни, что я каждый раз ловила себя на одной и той же мысли: я не промахнулась, не проиграла, не предала себя. Просто пришла не к тому, к чему шла в двадцать пять, а к тому, что оказалось моим по-настоящему.

Когда-то мне казалось, что сцена – это всё. Свет софитов, который бьёт в глаза, ослепляет, заставляет жмуриться, но ты терпишь, потому что это твой свет. Пауза перед репликой, когда зал замирает, и ты чувствуешь дыхание каждого зрителя. Дрожь в коленях, которую нельзя показать. Тишина в зале, такая плотная, что можно резать ножом. Аплодисменты – сначала робкие, потом громче, потом стоя, и ты выходишь на поклон, и грудь распирает от гордости.

Чужие взгляды, которые вдруг собираются на тебе в одну точку, и ты понимаешь: да, я здесь, я существую, я могу. Я стою этого света.

Я всегда хотела именно этого.

А потом родился Дима.

И в тот момент, когда я впервые его увидела – красного, сердитого, орущего на весь родзал так, что медсёстры улыбались, с кулачками, сжатыми так, будто он уже с кем-то спорит, с глазами, которые смотрели в никуда, но, казалось, видели всё, – я поняла одну простую вещь.

Никакая сцена не заменит того, что бушевало во мне тогда.

Никакая.

Ни одна роль, ни один удачный дубль, ни один зал, вставший после спектакля, ни одна рецензия в уважаемом журнале, ни одно интервью на центральном канале – ничто не могло бы дать мне то чувство, когда тебе кладут на грудь твоего ребёнка – тёплого, тяжёлого, пахнущего молоком и чем-то невероятно родным, а у тебя внутри как будто открывается какая-то новая, невозможная вселенная.

Я плакала тогда так, что акушерка смеялась.

– Милая, да всё хорошо. Ты чего? Родила здорового мальчика, чего ревёшь?

А я не могла объяснить, потому что это было даже не счастье, это было больше.

Как будто вся моя жизнь до этого просто разогревалась, а теперь началась по-настоящему.

– Алина, вы меня слышите?

Я моргнула и вынырнула из воспоминаний. Передо мной стояла Соня с планшетом в руках и озабоченным выражением лица. Высокая, тоненькая, с огромными глазами и вечно идеальными стрелками на веках. Студентка первого курса колледжа культуры, влюблённая в театр так, как я когда-то – до дрожи, до отчаяния, до бессонных ночей.

– Слышу, – улыбнулась я. – Что случилось?

– Там родители уже собираются в холле. Ждут прогона. И ещё – она замялась, пряча улыбку. – Ваш муж приехал.

Я усмехнулась.

– Сразу бы так и сказала.

Соня хихикнула.

– Он с цветами.

– Опять?

– Ага. С огромными. Я таких даже в магазине не видела.

– Ну всё, дети теперь будут уверены, что у меня сегодня премьера в Большом театре, не меньше.

– А у вас и есть премьера, – серьёзно сказала Соня. – Разбойник номер два. Дебют на сцене.

Я рассмеялась.

– Очень смешно. Ладно, я быстро.

Я вышла в холл и сразу увидела его.

Егор стоял у окна, за которым уже темнело – зима, короткий день, – и вечерний свет падал на его плечи. Высокий, крепкий, в тёмном пальто, которое я купила ему на прошлый день рождения и до сих пор радовалась, как правильно угадала с размером. В одной руке букет. Не маленький, не скромный, а огромный, из пышных бордовых роз, перевязанных крафтовой бумагой. В другой – Димина куртка, которую он, кажется, прихватил из машины.

Семь лет прошло, а он всё равно умудрялся заполнять собой пространство так, будто рядом с ним даже воздух становился гуще, плотнее, теплее. Он заметил меня и сразу улыбнулся. Не широко. Не демонстративно. По-своему. Глазами – теми самыми, которые унаследовал наш сын.

Господи, как же я любила эту его улыбку.

– Ну что, режиссёрша, – сказал он, когда я подошла. Голос низкий, чуть хриплый, как всегда к вечеру. – Как там ваш разбойничий театр?

– Процветает. Сегодня у нас дебют. Дима – звезда второго плана.

– Чё так скромно?

– Он в восторге.

Егор протянул мне букет.

– Что за повод?

– А мне нужен повод?

– Нет, но мне нравится знать, за что меня подкупают.

Егор наклонился и поцеловал меня в висок. Нежно, так, как целуют, когда никуда не спешат. Когда знают, что ты никуда не денешься.

– За всё сразу, – сказал он.

От него пахло улицей, морозом, снегом, который уже давно растаял на воротнике пальто, и чем-то тёплым, своим, домашним – тем особенным запахом, который я выучила наизусть ещё в первую нашу зиму вместе. Я машинально уткнулась носом ему в плечо на секунду, совсем по-женски, совсем беззащитно, позволяя себе эту маленькую слабость.

Он тихо сказал, так чтобы не слышали снующие мимо родители и дети:

– Устала?

– Немного.

– По тебе видно.

– Спасибо, очень поддержал.

– Я же не сказал, что плохо выглядишь. Наоборот. Красиво. Просто уставшая.

– Это называется «старею».

– Это называется «живёшь». – Он чуть отстранился, заглянул мне в глаза. – И живёшь прекрасно.

Я фыркнула. Он всегда умел вот так. Одной фразой и прям по сердцу.

Егор боялся поначалу.

Не сразу. Не в первый год, когда мы только учились быть родителями и просыпались по ночам от каждого писка, не понимая, что делать. А потом. Через год. Через два. Когда прошла материнская эйфория, когда закончились бессонные ночи и первые слова, когда я перестала жить в режиме «лишь бы он поел и не упал с лестницы».

Он не говорил этого прямо, но я видела. В его взгляде, когда я возилась с Димой или уезжала в театр на детские занятия. В том, как иногда спрашивал: «Ты не жалеешь?» – вроде бы между делом, но с такой осторожностью, будто боялся ответа.

Будто всё ещё ждал, что однажды утром я проснусь и пойму: это не моя жизнь. Что я ошиблась. Что сцена зовёт сильнее, чем тихий дом и маленький город.

Но этого не случилось. Мне не стало скучно. Я успокоилась.

Не в смысле «потухла» – нет. Не в смысле «смирилась» или «опустила руки». Просто внутри наконец перестало рваться в разные стороны. Та больная, воспалённая часть, которая вечно кричала «мало, мало, ты должна больше, ты можешь больше, ты не имеешь права останавливаться», – заткнулась.

Я больше не жила, как человек, который всё время куда-то опаздывает. Не сравнивала себя с другими женщинами: актрисами, режиссёрами, успешными подругами из Москвы. Не просыпалась с мыслью, что должна кому-то что-то доказать.

Я просто жила.

И в этой жизни было место всему.

Утром – кофе с Егором на кухне, пока Дима досматривает мультики и делает вид, что не слышит, как мы его зовём. Потом школа, кружок, репетиции, вечером – ужин, уроки, споры о том, сколько можно сидеть в телефоне, чтение перед сном.

И в этом круговороте – мы.

Егор и я.

Я обрела смысл. Настоящий.

Я ставила с детьми сказки, придумывала сцены, шила с родителями костюмы из подкладочной ткани и старых штор, объясняла маленьким артистам, что если ты забыл текст, это не конец света, а просто повод глубже вдохнуть и довериться партнёру. Учила их не бояться сцены, но уважать её. Не врать в кадре. Не играть громко, если можно сыграть честно.

Иногда сама выходила на сцену в местных постановках – небольшие роли, камерные залы, благодарные зрители, которые приходят не ради красного словца, а потому что любят театр. И мне этого хватало.

Больше того – мне было хорошо.

– Мам! – Дима вылетел в холл в плаще до пят и с картонным кинжалом за поясом. Он был похож на маленького разбойника с открытки: взъерошенный, раскрасневшийся, счастливый. – Пап, смотри!

Егор медленно оглядел его с головы до ног. Сделал серьёзное лицо, но я видела, как в уголках его глаз пляшут смешинки.

– Это что за бандит?

– Я разбойник номер два.

– Почему номер два? Почему не один?

– Потому что номер один тупит и всё забывает, – выпалил Дима с такой интонацией, будто сообщал неоспоримый факт.

Я закрыла глаза.

– Дима.

– Ну что? Это правда! Он на репетиции два раза подряд выходил не в ту сторону и сказал «здрасьте» вместо «караул».

Егор прыснул в кулак.

– Весь в мать, – сказал он.

– С чего это? – возмутилась я.

– Такая же добрая. И такая же честная.

– Очень смешно.

Дима уже тянул отца за руку в зал.

– Пойдём, я тебе покажу, где я стою перед выходом! Там такая дыра в кулисах, можно подглядывать, кто в зал пришёл!

– Идём, – кивнул Егор.

Егор был заботливым мужем. Тем самым, рядом с которым я перестала бояться быть слабой. Он помнил про мои репетиции и про Димины утренники, варил мне кофе, когда я засыпала на ходу, мог среди ночи нащупать меня в темноте и просто обнять, будто проверяя: здесь. Не исчезла. Всё в порядке.

Он был внимательным отцом. Не для фото, не по праздникам, не когда удобно. По-настоящему. Мог полчаса строить с сыном крепость из подушек, потом так же серьёзно обсуждать с ним, почему разбойник номер два обязан уважать партнёра по сцене. Учил его держать слово. Не бояться драться, если надо защитить слабого. И не обижать тех, кто меньше.

И любовником он оставался таким, что иногда я до сих пор ловила себя на дурацкой, девчоночьей мысли: господи, да как мне вообще так повезло.

Наверное, именно в этом и есть взрослая любовь. Не в громких фразах. Не в обещаниях до гроба. Не в клятвах, которые забываются на следующий день. А в том, что спустя годы ты всё ещё смотришь на своего мужчину – уставшая, растрёпанная, с кругами под глазами и в старом свитере, и понимаешь: да. Это он. Всё ещё он. И ты всё ещё его.

Конец