Глава первая: Юля

Цифры на приборной панели издевательски мигают — 19:42. Я опоздала на ужин почти на сорок пять минут. Но все равно, даже когда глушу мотор и, сунув ноги в туфли, выскакиваю в гулкий паркинг, мысли упрямо продолжают крутиться вокруг «L'Héritage».

Боже, я настолько увлечена моим новым «Титаником», что только в кабинке лифта вспоминаю о прилетевшем еще, кажется, пару часов назад, сообщении от мужа: «Я сегодня раньше, поохотился и притащил утку, годится?»

Господи, он точно когда-нибудь со мной разведется.

Я улыбаюсь этим мыслям себе под нос, прикинув, что отвечать на просроченную новость об утке, когда я уже почти что стою на пороге квартиры, наверное, не стоит. Но все равно не спешу доставать ключи и заходить, потому что заодно разглядываю и пару скриншотов переписок моей помощницы с Рено Фо, которого я твердо решила заполучить для того, чтобы мой пробитый, но не потопленный айсбергом «L'Héritage», снова оказался на плаву. Они — старый, слегка пропахший нафталином и имперской роскошью парфюмерный бренд, настоящий мастодонт этого рынка, и последние пять лет медленно идут ко дну. Но, к огромному счастью «L'Héritage», на их пути встретилась я — без всякого преувеличения, их спасение и последняя надежда. Две недели назад совет директоров в отчаянии передал его в руки лучшего кризисного менеджера, которого только можно найти — то есть, в мои. И я определенно настроена не дать им пойти ко дну, даже если для этого придется выколотить весь снобизм, за который «L'Héritage» так упрямо держится буквально из последних сил. Правда, жить теперь придется в небе между домом и Парижем.

Как же все это… не вовремя.

Прочитываю переписку с именитым парфюмером, позволяю себе отпустить в его адрес парочку нелестных комментариев на французском — он чертовски сложный, наверное, как и все гении. Но мне нужен именно Рено — он свежая кровь, которая в последнее время разрывает мир парфюмерии тем, что сочетает ароматы дерзко, грубо и нарушая правила. И все это почему-то тут же становится хитом — у парфманьяков и злостных критиков.

Пальцы выстукивают сообщение по экранной клавиатуре — пишу Маше, чтобы согласовала нам на завтра видеоконференцию, а мне нашла билеты в «Шарль де Голь» на третье число.

У меня есть план — мы уберем эту вычурную позолоту с флаконов, заменим амбассадоров-пенсионеров на тех, за кем молодежь следит в ТикТоке, и сделаем ставку на «интеллектуальную сексуальность». Я буквально чувствую вкус этого успеха — он острый, как имбирь, и обволакивает кончик языка, как домашнее вино.

В прихожей быстро сбрасываю туфли и на мгновение замираю, вдыхая умопомрачительный аромат запечной, приправленной чем-то пряным утки, и прислушиваюсь к голосам. Два мужских, хорошо мне знакомых, и один женский… м-м-м… который я, честно говоря, уже не ожидала услышать.

Стряхиваю пиджак прямо на консоль, бросаю взгляд в зеркало, в пару взмахов поправляя волосы. Слышу знакомые нотки в женском смехе — значит, не показалось.

Дохожу до перегородки, за которой гостиная нашей новой квартиры буквально как на ладони, но я все еще остаюсь в укрытии.

До сих пор не могу привыкнуть к огромным панорамным окнам, за которыми мир ощущается так, словно я рыбка в аквариуме со всеми удобствами. Но зато все остальное в этой двухэтажной квартире — просто идеально. Андрей до сих пор не поддается на уговоры и не рассказывает, как вообще вышел на это предложение, но подозреваю, без помощи Дана не обошлось — люди, которые могли бы жить здесь раньше, явно вписываются в его круг.

Пока за столом между мужчинами идет непринужденная болтовня — мальчики меряются известно чем, но завуалировано, на тему бизнеса — еще чуть-чуть наклоняюсь вперед, натыкаюсь на профиль мужа… и застываю.

Трогаю кончиками пальцев улыбку на губах — она широкая, не показалось.

Муж уже по-домашнему — свободный светлый лонг, с собранными у самых предплечий рукавами, джинсы с потертостями. Сидит на кожаном белоснежном диване, сделанном по индивидуальному дизайну, в очередной раз убеждая меня в том, что полтора месяца ожидания и нервов все-таки того стоили. Спина Андрея расслабленно откинута назад, рука лежит на спинке, нога заложена за ногу. У него идеальный профиль — ровный нос с маленькой горбинкой, тяжелая челюсть, красивая форма чуть полноватых губ. Когда прищуривается, посмеиваясь над очередной сальной шуткой Дана — у Малинина язык вообще без костей! — длинные угольно-черные ресницы отбрасывают на скулы мягкие тени.

Сладкая потребность повторить то, чем мы занимались сегодня утром на этом же диване, рождается в груди и огненным ручьем стекает вниз живота.

Мы женаты шесть лет, но… боже, кажется, я не хотела его так сильно даже в наш медовый месяц.

Определенно, мне нравится «маленький побочный эффект» гормональной перестройки моего организма. Или это тут совсем ни при чем?

Мне срочно нужно к нему в руки. Немедленно. Мысли о перелете, разговоре с вредным французом и амбициозные планы на возрождение парфюмерной империи слетают с меня, как сброшенная кожа, и я уверенно захожу в гостиную, ловя на себе сразу три взгляда — теплый, ироничный и настороженный.

— Всем привет! Можете начинать казнь, я готова, — мой голос звучит звонко, перекрывая негромкий джаз, льющийся из колонок, и скрывая легкую усталость.

Андрей поднимается первым. Его улыбка с маленькими ямочками всегда немного меня заземляет, заставляет взглянуть на стрелку спидометра и вспомнить, что какими бы ни были мои бесконечные амбиции, есть что-то безусловно намного важнее них.

Муж подходит вплотную, кладет руки мне на талию и я, наконец, позволяю себе прикрыть глаза и выдохнуть. Весь этот накопленный за день шум — звонки, споры, правки — начинает медленно оседать на дно, становясь восхитительно незначительным на фоне щекочущего ноздри мужского запаха.

— Ты вся светишься, Юла.

Я поднимаюсь на носочки и чмокаю его в губы — приходится коротко, но хочется — жадно, чтобы утолить накопленный по нему голод. Между ног становится моментально так жарко, что в щеки ударяет краска.

— Надеюсь, ты знаешь как выставить их примерно… через час? — шепчу так, чтобы услышал только он.

— Есть какие-то другие планы, м? — Бровь мужа — идеальной густоты и неидеальной формы — с легким изломом приподнимается.

Вместо ответа я выразительно потираюсь собой об его мощный горячий торс.

Черные, как абсолют, глаза Андрея, наполняются знакомым голодом. Пальцы на моей талии сжимаются сильнее, одна ладонь моментально нахально соскальзывает вниз, на бедро.

— Юлька, у меня встал, — прикусывает губу, легким толчком таза давая это почувствовать. — Вот как мне теперь к гостям идти?

— Летящей походкой, — дразню я.

— Засранка, — муж, слегка сгорбившись, чтобы хоть немного сгладить нашу разницу в росте, наклоняется к моему виску, трется подбородком, оставляя ощущение восхитительного покалывания на коже.

— Хозяева, дорогие — вам гости не мешают?! — Из глубины гостиной раздается нахальный голос Малинина.

Мы с Андреем обмениваемся понимающими взглядами — в конце концов, пригласить его сегодня была наша идея, хотя я и не ожидала увидеть на месте его очередного красивого аксессуара в виде тюнинговой девушки — Олю. Потому что Оля и тюнинг — из разных Вселенных.

«Через час», — говорю одними губами, и Андрей хватает это предложение согласным поцелуем.

Я отпускаю его проверить утку, а сама иду к гостям.

Дан сидит в своей любимой позе — полулежа в кресле, закинув ноги в модных джинсах на пуф. На нем рваная футболка с провокационным принтом в виде пятен грязи, винтажные наручные часы на широком кожаном ремешке. Загар, не слетающий с его кожи круглый год, цепочка на шее — медальон в форме креста из двух кривых серебряных гвоздей. Сейчас он спрятан под футболку, но Малинин его не снимает и ни на что не меняет.

И в соседнем кресле — Оля. Я с трудом заставляю себя перевести на нее взгляд. Олина привычка всегда сидеть идеально прямо, сложив ноги как в кино про бедную принцессу, контрастируя с расхлябанностью Малинина, выглядит слишком неестественно. Простое серое платье, гладкие каштановые волосы, аккуратная безопасная в плане дизайна челка — когда год назад я впервые ее увидела, то почему-то сразу подумала, что она либо учит ораву школьников, либо воспитывает тех, кто только собирается в школу. И попала в яблочко — она действительно работает учительницей, и теперь каждая наша встреча заставляет меня ощущать этот странный, идущий от ее волос запах мела. Сегодня — особенно резкий.

Я пытаюсь вспомнить, который это по счету камбэк — третий, пятый? Больше? Вместе они смотрятся примерно так же «гармонично», как выросшие из одной лунки зубы, а их отношения напоминают странный маятник, который Дан раскачивает каждый раз, когда ему становится скучно в мире дорогих эксклюзивных тачек и красивых доступных женщин.

— Чтобы ты знала, Татаринова, — Дан смотрит на меня снизу верх, прищурившись и широко улыбаясь в точности, как вытатуированный на нем Чеширский кот, — я уже внес предложение срочно бежать и вырывать тебя из лап похитивших конкурентов.

— Из всех людей на свете, Малинин, на спасателя ты похож меньше всего. — Я сажусь на диван — бедром чувствую оставшееся на кожаной обивке тепло Андрея. — Спасибо, что навел суету, но я просто работала. И убери ноги с моего пуфика.

— Неужели лично переклеивала этикетки на всех флаконах своего нового «безнадежного» проекта? — Дан медленно, испытывая мое терпение, перекладывает ноги с одной на другую — но позу менять явно не собирается.

— Он не безнадежный, он просто ждал, когда им займутся профессионалы. И в отличие от твоих спорткаров, этот парфюм люди будут хотеть не только ради статуса, но и ради души.

— О, тяжелая артиллерия пошла, — смеется Малинин, — режим «я покорю этот мир до десерта» активирован.

Мы пикируемся короткими кусачими взглядами и я, наконец, перевожу взгляд на Олю — за нашей перепалкой она следит со скованной растерянной улыбкой. В ее глазах — то самое недоумение, которое преследует меня в общении с «нормальными» людьми. Для Оли самая большая проблема — план проведения родительского собрания или проверка тетрадей, для меня жизнь — это бесконечная битва за охваты и рынки. Я, Андрей, Дан — совершенно другой биологический вид, поэтому, наверное, мне так сложно поддерживать с ней разговор.

На языке крутится «Рада видеть тебя… снова», но вслух говорю нейтральное:

— Ты подстригла челку? Тебе идет.

— Спасибо, — Оля жадно ловит комплимент, проводит по прядям пальцами. Скашивает взгляд на Дана, как будто ждет от него реакции, но он смотрит на меня.

— Что? — не выдерживаю и снова переключаюсь на него.

Я ужасная хозяйка, наверное, но я правда не знаю, о чем мне с ней разговаривать. Мне тридцать и я — кризисный менеджер с репутацией первоклассного «спасателя» даже из полной задницы, Оле — двадцать пять и она учит детей писать и считать. Вряд ли у нас есть хотя бы одна общая тема, а говорить о чем-то банальном я уже давно разучилась.

Может, самое время начать учиться, если у них вон снова «здорово». Интересно, а о чем они вообще разговаривают?

— Привез такую «Ламбу», — Малинин довольно прищуривается, — ты должна заценить.

— Забудь, — отвечает за меня вернувшийся с уткой Андрей.

Оля восторженно нахваливает его таланты — и то, как он профессионально красиво порезал мясо ломтями, и то, как невероятно все это пахнет. Андрей исчезает, чтобы принести тарелки с пастой и салатом, Малинин пользуется случаем и продолжает уговаривать — читаю по его губам настойчивое: «Ю-ю-ю-ю-ю, она пиздатая!»

— Я тебе яйца оторву, если ты не понял, — еще раз предупреждает Андрей, расставляя тарелки.

— Ты когда таким занудой стал, Татаринов?

Я поднимаюсь, перехватываю ладонь мужа и несильно сжимаю его пальцы.

Мы цепляем друг друга взглядами, находим молчаливое согласие.

— Так, ну и где хваленое лучшее в мире игристое? — бодро шагаю на кухню. — Эта утка заслуживает того, что минимум десять лет томилось в погребе.

Вчера, когда мы наконец решили вынести нашу маленькую новость за пределы одного на двоих секрета, Андрей намекнул, что есть небольшой повод, и Дан, разумеется, не смог не хвастануть своей очередной находкой.

Слышу, как сзади Малинин с грохотом роняет пятки на пол и догоняет меня возле кухонного острова, где я как раз разглядываю приготовленные Андреем тонкие бокалы и стоящую в ведерке со льдом бутылку. У Дана есть привычка не оставаться в стороне, когда нужно что-то эффектно открыть или налить. Он человек действия, особенно если это действие связано с легким оттенком понтов.

— Давай я, — Малинин становится напротив, подтягивает к себе ведерко и бокалы. — Ты сегодня как будто на взводе, нет? Это на тебя так парфюмерия действует, Ю, или есть что-то, чего я не знаю?

Малинин — лучший друг моего мужа, точнее — они с ним почти как братья. По совместительству — и мой друг тоже. В нашу семью он, разумеется, вхож максимально плотно, практически с первых месяцев нашего с Андреем знакомства. Ничего удивительного, что Дан с точностью сканера считывает оттенки моего настроения.

Я кладу руки на холодный мрамор, наблюдая за его движениями.

— Со мной все в полном порядке, Малинин, не понимаю о чем ты. — Не сильно стараюсь шифроваться, потому что через пять минуту мы с Андреем озвучим причину моей (нашей!) нервозности. И переключаюсь на Дана, позволяя себе легкую, почти невесомую усмешку. — А вот что с твоими… гм-м… базовыми настройками?

Он на мгновение замирает, снимая фольгу с горлышка.

— О чем ты?

— Об учительнице младших классов, — киваю в сторону гостиной, где Оля увлеченно что-то чешет моему мужу. — Опять она? Серьезно? Мне казалось, в этом городе уже должны были открыться новые автосалоны с интересными... моделями. Или ты решил вернуться к проверенной классике?

О том, что речь не об автомобилях мы оба прекрасно понимаем.

Дан наконец освобождает пробку, и она выходит с тихим благородным «пшиком», а не вульгарным хлопком. Малинин секунду крутит ее между пальцами с ловкостью профессионального картежного шулера, а потом поднимает на меня взгляд — в нем привычная ирония и что-то еще, что я не могу — или не хочу — расшифровывать.

— У классики есть свои преимущества, Ю. Тебе ли не знать? — Берет первый бокал и наполняет его под четким углом, не давая игристому вспениться. — Она предсказуема, надежна и никогда не подводит.

— И всегда гостеприимно встречает широко раздвинутыми ногами, — немного ёрничаю.

Малинин делает паузу, медленно наполняя второй бокал золотистой жидкостью — пузырьки весело устремляются вверх.

— Злишься, Татаринова? Ну, знаешь, типа, старая подруга ревнует своего любимого собутыльника к его «неуместной» пассии.

— Мечтай больше, Малинин. — Я театрально закатываю глаза и фыркаю. — Моя ревность — эксклюзив для мужа. Просто жаль девочку — ты ей голову морочишь, а она уже выбирает имя вашим будущим детям.

Дан морщит нос, украдкой через плечо оглядывается на наших мило болтающих вторых половинок. Я пользуюсь моментом, чтобы утащить стоящий рядом последний, оставшийся пустым бокал — отодвигаю его на безопасное от Дана и бутылки расстояние.

— Если ты думаешь, что я не заметил этот странный маневр через сплошную, — затылком «говорит» Малинин, медленно возвращая взгляд обратно на меня, — то… придется объясняться, подруга, где и когда я тебе насрал за воротник, что ты вдруг передумала пить это охуенное пятнадцатилетнее «Боланже». Между прочим, оно приехало не совсем законным образом под сиденьем эксклюзивного «Порше».

Я стоически выдерживаю нахальный серый взгляд — и отрицательно качаю головой.

Это совсем не обязательно, конечно, но… но… Дую на воду, как говорится, потому что молоком уже обожглась.

— Та-а-а-ак… — тянет Малинин, убирает бутылку, упирается локтями в столешницу и, слегка качнувшись вперед корпусом, сминает еще пару сантиметров моего личного пространства. — Ты решила удариться в пост? Или что там сейчас в календаре? Вступила в секту сыроедения? Во что вляпалась, подружка, и из чего тебя вытаскивать?

— Слушай, Малинин, спрячь немедленно сверкающий меч — это вот вообще не твоя история. — Обхожу кухонный остров, кладу ладонь ему на спину и слегка подталкиваю в сторону стола. — Хватит задавать вопросы, Дан, а то как на допросе у налоговой, ей-богу.

Он на секунду все-таки окидывает меня испытывающим взглядом через плечо. Малинин такой же высокий, как и мой муж, но когда на меня вот так смотрит Андрей — это ощущается, как уютное поглаживание и иногда, в пикантные моменты — как горячий сладкий душ. Взгляд Дана — именно вот этот — я переношу с трудом. Поэтому настойчивее толкаю его в спину, а сама отворачиваюсь к холодильнику — чокаться пустым бокалом не хочется, поэтому наливаю себе минералку с лимоном. И на секунду прикладываю прохладное стекло бутылки попеременно к обеим щекам.

Когда возвращаюсь к столу, все ждут меня наизготовку, вооружившись бокалами — по такому случаю даже Малинин сел по-человечески. Я сажусь рядом с Андреем, плотно прижимаю свое бедро к его бедру, успокаивая таким образом немного расшатавшиеся нервы.

— У вас такие лица, как будто сейчас будет сказана какая-то хуйня, — комментирует Дан.

— Даня! — прикрикивает на него Оля, густо краснея как будто за двоих.

— Все нормально, — успокаивает ее Андрей, — мы в курсе, что он просто невоспитанный придурок. Но, в общем…

Снова смотрит на меня.

Я улыбаюсь, моргаю, давая согласие.

Мое сердце делает лишний удар, когда понимаю, что мы впервые собираемся поделиться тем, что последние десять недель существует только в наших тихих разговорах перед сном и врачебных кабинетах.

— В общем… — Муж делает небольшую паузу, переплетает наши пальцы и подносит мою руку к губам, оставляя мимолетный поцелуй на тыльной стороне ладони. — Через тридцать, примерно, недель нас станет трое.

Тишина в гостиной становится почти осязаемой, заглушающей музыку.

Я впервые за много лет чувствую острый прилив странного смущения и поскорее прячусь, уронив лоб в плечо мужа. Его особенный запах и легкие нотки знакомого кондиционера для белья действуют успокаивающе.

В этот момент я действительно счастлива. По-настоящему. Без графиков и стратегий.

— Боже мой! — первой взрывается Оля, едва ли не пританцовывая прямо в кресле. — Юля, Андрей, это же… просто невероятно!

Ее реакция немного обескураживает, потому что пару раз мою голову все же посетила мысль отложить известие о моей беременности до следующего раза, с намеком, что на этот раз Олю лучше не приводить. Она искренне рада — и я четко не могу ответить на вопрос, почему же эта учительница так меня раздражает. Но когда Оля вдруг вскакивает с места и бросается меня обнимать, чувствую себя как будто сжатой в тиски. По гроб жизни обязанной ее «У вас с Андреем будут самые красивые в мире дети!»

— Ну, теперь понятно, почему «Боланже» пошло нахуй, — слышу голос Дана.

Отрываюсь от слишком восторженных попыток его девушки меня затискать и смотрю на Малинина с немым вопросом. Он делает глоток шампанского, ставит бокал на стол.

Улыбается — широко и правильно, заставляя поверить, что мелькнувшее на его лице странное раздражение мне просто показалось. Они с Андреем приподнимаются друг другу навстречу, обмениваются крепкими мужскими объятиями и похлопываниями по плечам.

— Поздравляю, старик. Это серьезный апгрейд семьи.

Я наконец перевожу дыхание. Разумеется, нам с Андреем глубоко плевать, кто и что думает о детях и о том, когда их пора заводить. У Дана на тему всего, что связано с семейной жизнью и «закольцованными» отношениями есть своя личная теория — что все это тлен. Что он думает о детях я могу только догадываться, но вряд ли что-то сильно противоположное. Но он же наш друг, а учитывая, сколько раз на дню он бывает у нас в доме, ему все это придется пережить буквально в режиме онлайн. Не хотелось бы при этом все время наблюдать его кислую физиономию.

Но, когда мы с Андреем обмениваемся «партнерами для поздравительных обнимашек» и руки Малинина скрываются у меня за плечами, я все равно почти физически ощущаю фонящее от него… даже не знаю, как это назвать? Грусть? Непонимание?

— Ю, а «Ламба» все равно крутая, — говорит мне на ухо Дан, придерживая чуть крепче чем обычно. — У тебя, блядь, даже живота еще нет.

— Кстати, как раз собиралась попросить тебя подыскать безопасный семейный внедорожник, вместо моей «Теслы».

— А вот по яйцам меня бить совсем не обязательно, — ёрничает в ответ Дан. — Я за нее душу дьяволу продал, Ю.

— Спасибо за поздравления, Малинин, — намеренно немного иронизирую и отстраняюсь от него первой. — Я очень рада, что ты за нас тоже очень рад.

Мы еще секунду смотрим друг на друга, как раз пока Андрей сгребает меня в охапку, притягивая к своему боку.

Глава вторая: Андрей

После ухода Дана и Оли первое время дом кажется немного пустым.

Пока Юлька плещется в ванной, я собираю посуду со стола, загружаю посудомойку и делаю маленький рейд по нашей новой квартире, прикидывая, где можно организовать детскую. Наверное, это не самая удачная в плане расширения будущей семьи жилплощадь, потому что брал ее с расчетом на охренный вид из окна и красиво оформленное пространство — Юлька всегда о такой мечтала, хотя никогда не говорила вслух, вместо этого кропотливо собирая разные эскизы на свою Доску желаний.

Наверное, это и есть самая настоящая любовь — когда тебя не бесит кусок гипсокартона с пришпиленными на него картинками разной чепухи.

На первом этаже с детской совсем не вариант — бегать туда-сюда с орущим младенцем на руках крайне опасное занятие. Второй? Поднимаюсь по лестнице, осматривая две просторные гардеробные, нашу спальню, огромную душевую, из которой раздается шум воды. Мы переехали всего пару месяцев назад и делать это пришлось буквально авральными темпами — продажа была срочная, с солидным дисконтом, желающие выстроились в очередь, но я успел. Так что сейчас у нас есть минимум парочка свободных пространств, которые можно оформить под детскую. То, что слева от нашей спальни — вполне подходит. Сейчас тут импровизированный кабинет, которым никто из нас не пользуется, а на самом деле — просто клад коробок, упорядоченных в какой-то эстетичный вид. Юля любит, когда в доме все красиво, даже если в этот дом только что переехали.

Еще раз осматриваю комнату, прикидывая, что в принципе, не придется ничего существенно переделывать — можно просто сделать арку, чтобы был прямой доступ из комнаты в комнату. Покрасить в какой-то красивый цвет, забабахать красивую мебель, от которой у Юльки будут блестеть глаза. Красота.

Я возвращаюсь в спальню, стаскиваю футболку в корзину для белья и заваливаюсь на кровать. Член адски ныл весь вечер и сейчас в голове до сих пор гуляет шальная мысль присоединиться к жене в душе и натянуть ее именно так, как хочется. Останавливает воспоминание о том, с каким видом она сбегала в ванную — ей явно нужна передышка, чтобы успокоить внутренний раздрай. В отличие от меня — ребенка из огромной шумной семьи — Юля выросла практически одиночкой. Ей до сих пор сложно переносить посиделки, в которых участвует больше двух человек. Поэтому я спокойно отнесся к ее предложению разделить новость о пополнении семейства сначала в маленькой компании, и только потом — рассказать остальным. Сегодня у нас была репетиция перед главным выступлением, мы неплохо справились, так что теперь надо думать, как сказать остальным. У меня есть старший брат, старшая сестра и еще одна — младше меня. Все семейные, все с детьми — у старшего брата уже трое, у младшей сестры — сразу двойняшки. Разговоры о том, когда уже мы с Юлей пойдем за лялькой, я пресекал и продолжаю пресекать сразу, жестко, но они все равно возникают.

Блин, мы станем родителями.

До сих пор до конца не могу осознать, что внутри Юльки формируется маленькая жизнь — наш ребенок.

Наш брак сложно назвать образцово-показательным, хотя для окружающих, наверное, именно таким он и кажется — шесть лет рука об руку, вместе через тернии разных жизненных перипетий. Но на самом деле в эти шесть лет столько всего вшито, что даже мне, закоренелому прагматику, хочется иногда сказать: «Это чудо».

Мы поженились через полгода после знакомства — и чуть не расстались за месяц до свадьбы, когда у Юльки уже было готово платье, а моя мать рассылала пригласительные по всему миру, собирая большую Татариновскую родню. Два года дурели друг от друга и от желания рвать мир на куски. Потом случился кризис — Юля оказалась втянута в крупный судебный процесс, связанный с ее текущим проектом, а у меня, наоборот, поперло. Мы никогда не конкурировали за старшинство в семье, но ей, девочке, выросшей в атмосфере вечного кому-то чего-то доказывания, все это давалось нелегко. Мы ругались, начали отдаляться друг от друга и даже попробовали разъехаться, но в итоге, все равно притянулись обратно. И снова все поперло — суд Юлька выиграла (а бонусом получила отличный пиар), я расширился и вошел в десятку крупнейших продавцов и прокатчиков серьезной тяжелой строительной техники. Жизнь заиграла яркими красками и новыми возможностями.

Вопрос о ребенке не то чтобы стоял на повестке дня — он просто возник там как-то логично. Я не давил — Юлька не спешила. Мы прошли обследование, сдали все анализы и она перестала пить таблетки. Никакого подсчета благоприятных дней, никаких тестов на овуляцию — мы просто прилипали друг к другу каждую свободную минуту. Через полгода у Юли случилось кровотечение, и уже в больнице выяснилось, что это был выкидыш — была какая-то патология плода, у Юльки даже месячные не прекращались, так что о ребенке мы узнали только когда его не стало. Мою жену тяжело назвать женщиной, которая ставит материнской инстинкт на пьедестал своего существования, но по ней это сильно ударило. Я просто был рядом и поддерживал как мог. На какое-то время разговоры о детях легли в дальний ящик, а потом Юля сказала, что хочет попробовать снова.

У нас получилось через год. Юлькины глаза, когда она выскочила ко мне с пластиковым «градусником» теста, на котором был жирный четкий «плюс» я точно запомню на всю жизнь.

Дверь ванной открывается, впуская в комнату облачко влажного тепла и густой цветочный запах еще до того, как вижу выходящую оттуда Юльку.

Она идет мягко, на ходу вытирая волосы полотенцем. Шелк короткой темно-синий сорочки на тонких бретелях, облегчает бедра и талию, местами влажно липнет к коже. У моей жены фигура афганской борзой — она точеная, стройная, невероятно тонкая и лишенная тяжести. Несмотря на плотный график, успевает каждое утро заниматься йогой, ходит в бассейн и три рада в неделю пашет в спортзале над красивым в меру очерченным рельефом. Меня совершенно не смущает отсутствие заметных выпуклостей спереди и сзади — я наслаждаюсь точеными формами.

Она чертовски красивая. Самая красивая женщина из всех, что я видел. И даже сейчас, вымотанной работой и ужином, в ней столько энергии, что можно записать маленький земной шар. Не говоря уже о такой мелочи, как мой сексуальный аппетит.

Юля садится к туалетному столику. Я наблюдаю за ней через зеркало, и мой член начинает уверенно наливаться тяжестью. Она слегка откидывает набок голову, прочесывая волосы щеткой — шелк натягивается на сосках, заставляя мой рот наполнится слюной. Тело жены знакомом мне до сантиметра, до каждой родинки, но оно заводит меня точно так же сильно, как и в день нашего знакомства.

— Как насчет следующих выходных? — ловлю ее отражение в зеркале.

Юля останавливается, щетка на полпути застывает в ее волосах.

— Я… возможно… буду в это время в Париже.

— Опять? — Слегка приподнимаюсь на локтях.

— И скорее всего не последний раз. — Она перекидывает волосы на другую сторону и начинает заново их прочесывать. — Мне нужен этот парфюмер. Именно этот. А он абсолютно невозможно упрямый — и цены себе никак не сложит.

Когда мы только обсуждали беременность и родительство, Юля сразу категорически заявила — ни в каком декрете она сидеть не будет и планирует совмещать карьеру и материнство. Я не возражал — честно говоря, очень бы удивился, если бы она вдруг превратилась в «Мать года». Просто Юла кажется такой хрупкой, что мне инстинктивно хочется снять с нее ношу, которую она собирается ответственно тащить, возможно, до конца не осознавая всю ее тяжесть.

Так что воздерживаюсь от комментариев. Мы были у врача, Юля сдала все анализы — ребенок в порядке, она тоже в порядке. Все проходит настолько хорошо, что у нее даже токсикоза нет. Единственные «симптомы» беременности проявляются только в том, что я четко фиксирую отсутствие белья под этим коротким провокационный клочком ткани. У нас и раньше был полный порядок в постели, но сейчас мы реально ебемся как кролики.

— Давай в двадцатых числах? — предлагает Юля. С трудом возвращаю мысли в русло нашего разговора. — У Ани будет День рождения, как раз все съедутся, не придется собираться дважды.

Аня — это моя младшая сестра, и ее День рождения только через три недели.

Знаю, отчасти дело в том, что Юля действительно будет слишком занята своим проектом, но еще и потому что она, мягко говоря, не любит семейные посиделки Татариновых. Потому что они у нас обычно человек на двадцать минимум и напоминают маленький шабаш. Я не могу от них отказаться — это моя семья, я их всех люблю, мне в этом цыганском таборе хорошо, но и Юльку заставлять не хочу, поэтому мы до сих пор в поиске какого-то разумного компромисса.

— Хорошо, давай в двадцатых. — Скольжу взглядом по тонкой шее жены, мысленно тяну бретели с ее тонких плеч. — Ты надолго к французам?

— Я пока не знаю. Может, только скатаюсь туда и обратно, может — дольше. Я просто… знаешь… очень хочу поднять их на самую вершину и тщеславно вписать свое имя в историю парфюмерии.

Она разворачивается ко мне, поднимается и грациозно идет к постели, нарочно медленно, дав мне насладиться игрой мускулов на длинных ногах и собственным раскаленным ожиданием. Забирается на кровать, двигаясь по-кошачьи, на четвереньках. Глубокий вырез ночнушки открывает вид на ее маленькую, покрытую мурашками грудь. Юлька перекидывает через меня ногу и усаживается сверху, прямо на вставший член. Я чувствую ее тепло и влагу даже через ткань боксеров. Рефлекторно перехватываю талию — осиную, без всякого преувеличения. Она влажная и горячая после ванны, податливая и текучая в моих руках.

— Не устала? — Спрашиваю — а пальцы уже лезут под шелк. — Весь день на ногах, работа, гости...

— Андрей, я беременна, а не при смерти. — Юлька наклоняется ближе, обжигает дыханием губы. — И сейчас я так тебя хочу, что у меня искры из глаз. Странно, что ты не видишь!

Стаскивает через голову этот лоскуток, отбрасывает куда-то и остается сидеть на мне абсолютно голой. Ее кожа в полумраке спальни кажется восхитительно нежно-розовой, с маленькими вкраплениями веснушек. Пока я ею любуюсь, нарочно немного оттягивая момент секса, Юлька кладет мою руку себе на живот. Он у нее идеальный — с красивыми косыми мышцами и женственными кубиками пресса. Обожаю на него кончать. Теперь, когда внутрь не обязательно — оторвусь.

— Наслаждайся моментом, Татаринов, — жена всегда безошибочно угадывает о чем я думаю, — потому что через несколько месяцев я стану похожа на тюленя.

Я веду ладонь выше, сминаю ее грудь — Юля всхлипывает.

— Зато сиськи станут просто огромные, — подмигиваю, — так что я в профите при любом раскладе.

— Так и знала, что ты любишь сисястых тёлок.

— М-м-м-м… не пробовал, но планирую наверстать в ближайшем будущем.

Мы тянется друг к другу, обмениваясь смехом и поцелуями, но желание трепаться быстро обрывается, когда Юлька жадно впивается в мои губы. Она всегда целует вот так — требовательно, открыто, без реверансов забирая свое. Проталкивает язык мне в рот, и я отвечаю ей с той же силой.

Возможно, у меня просто разыгралась фантазия, но ее соски в последнее время стали как будто темнее и чувствительнее — реагируют на каждое касание, торчат и приглашают к действию. Поднимаюсь на локтях, захватываю один губами и слегка покусываю — Юля моментальной реагирует, выгибаясь, царапая мои плечи и толкаясь бедрами навстречу моему возбуждению. Нетерпеливо стягивает с меня боксеры. Член, полностью освобожденный, упирается ей в живот. Она обхватывает ствол ладонью, сжимает, ведет пальцем вверх по головке, размазывая выступившую каплю. Даю ей минуту мне подрочить, а потом перехватываю инициативу и опрокидываю на спину.

Раздвигаю ее охренные ноги, провожу пальцами между бедрами, нарочно задевая чувствительную точку. Пальцы тонут в естественной смазке — в последнее время ее тоже стало больше.

Когда жена начинает нетерпеливо ерзать, мягко вхожу, заполняя до предела.

Мы смотрим друг на друга, пока, враскачку, набираю темп.

Юлька просит сильнее и закатывает глаза, когда выразительно вгоняю по самые яйца.

И быстрее, сначала просто вколачиваясь в нее, а потом, встав на колени и сменив угол, начинаю прицельно добивать именно туда, где она любит больше всего.

Она начинает дрожать, мотать головой по подушке и выкрикивать мое имя вперемешку с короткими острыми:

— Да, блядь… да, боже-е-е-е…!

Мы не фильтруем слова в постели — и меня это адово заводит. Всегда.

Я не сбавляю темп, потому что собираюсь выжать из нее все. Она пульсирует внутри, сжимая мой член в тисках оргазма. Кончает красиво и громко, срываясь на крик и выгибаясь маленькой дугой. А я, качнувшись еще пару раз, достаю член и довожу себя парой движений кулака. Кончаю на ее живот длинными белыми струями, ловя абсолютный визуальный кайф.

Юля поднимает руки, притягивает меня плотнее.

Мы слипаемся в один горячий, едва ли способный пошевелиться комок.

— Точно не будешь скучать по такому животу, муж? — шепотом спрашивает Юля, прижимаясь губами к моему влажному плечу.

Я знаю, что она начнет приводить себя в форму сразу же, как только это будет возможно. Что она вернет себе этот живот — точно такой же, без скидок и полумер. Потому что это ее природа — кто-то плавится в горниле самосовершенствования, а моя Юлька в нем закаляется как сталь. Но даже если я последний раз вижу ее живот вот таким… — ну и к черту? Она вынашивает в нем целую жизнь!

— К черту пресс, Юла. Ты все равно самая охуенная женщина в мире.

— Вот же врун, — она смеется, но я чувствую, что ее щеки стали горячее от прилившего к ним счастливого румянца.

Глава третья: Оля

Я украдкой поглядываю на пальцы Дани, которыми он отбивает по рулю понятный только ему одному ритм, и немного нетерпеливо ерзаю на пассажирском сиденье.

— Так странно… — все-таки срывается с губ, хотя он уже дважды дал понять, что сегодня не в духе для разговоров. Первый раз не словами — просто уткнувшись в этот момент в телефон, второй — слегка поморщившись и перебив на середине фразы, спросив, чем это от меня сегодня пахнет. На мой щебет в ответ, отозвался коротким «угу» и снова замолчал. — Я была уверена, что Юля… ну…

— Что «Юля ну»? — Подталкивает продолжить, когда моя пауза затягивается. Его взгляд по-прежнему сосредоточен на дороге.

Вот зачем я ляпнула, а? Это же его друзья, не мое дело рассуждать, что невероятная офигенная роскошная Юля меньше всего на свете похожа на женщину, которая спит и видит, как бы растолстеть сразу на пару размеров и ограничить свою жизнь подгузниками и проблемами детских колик. Я, может, и не ворочаю такими деньгами как эти трое, и живу совершенно другой жизнью, но о том, как выглядят молодые матери, понимаю явно больше, чем все они вместе взятые — половина матерей моих первоклашек на первосентябрьскую линейку приходят либо глубоко беременные вторым, либо с грудничками.

— Она выглядела сегодня как-то по другому, — думаю, что в такой формулировке нет ничего крамольного.

— Ага, — коротко бросает Даня, и как только останавливаемся на светофоре — снова утыкается в телефон.

Разговор не клеится.

Я уговариваю себя не навязываться, даже отворачиваюсь. Прижимаюсь виском к прохладному окну, разглядывая тонкие изломанные ручейки дождя на стекле. Снова прокручиваю в голове весь вечер, пытаюсь поймать тот момент, когда, как мне кажется, что-то сломалось. И как ни стараюсь — все время получается, что настроение у Дани испортилось после того, как Андрей и Юля объявили о скором пополнении в семействе. Мне хочется спросить напрямую, что случилось, но… у нас сейчас так все зыбко и шатко, что страшно дышать.

Когда у Дани звонит телефон, украдкой тихонько разворачиваюсь и разглядываю его красивый профиль, хотя разговор, судя по обрывочным фразам и резкому тону, для Дани не очень приятный. Мне кажется, он самый красивый мужчина на свете — по крайней мере, я в него влюбилась без преувеличений с первого взгляда, случайно заметив в толпе на Последнем звонке. То, что такой, как он, в принципе там оказался, было вообще чудом — обычно мужчины такого типа сворачивают кварталом раньше, в сторону частной элитой гимназии. Как мои ноги к нему дошли, а рот открылся, когда я спросила, кого он ищет, для меня до сих пор загадка. Оказалось, что он действительно напутал — ехал в ту самую гимназию и просто не туда свернул. Мне тогда стоило огромных усилий не расплакаться от досады — вот так сразу, потому что хотелось поверить в судьбоносное стечение обстоятельств, но роскошный букет в его руках и отсутствие рядом ребенка как бы намекали, что «судьбоносное стечение» у этого красавчика уже случилось. С кем-то другим. Он внимательно выслушал как и где ему свернуть, чтобы не заблудиться, поблагодарил — и исчез. А через пару часов, когда линейка закончилась, мы снова столкнулись — но на этот раз по его инициативе. Даня поджидал меня у школы, потому что наш консьерж напрочь отказалась даже его выслушать, когда пытался раздобыть мой номер телефона или любые друге контакты. До сих пор помню каждое слово и даже интонацию, когда Даня сказал: «Я попросил срочно найти самую красивую воровку в этой школе, потому что жить без своего сердца, которое она украла, у меня не очень получается».

В тот день мы больше на разлучались — сначала поехали гулять, потом ужинать в совершенно умопомрачительный ресторан, потом он долго-долго катал меня на своей очень красивой и дорогой машине, а потом повез к себе и я сама не поняла, как оказалась с ним в постели. Все было настолько естественно, что ни на одном этапе этого странного и удивительного дня мой голос разума не подал признаков жизни. Не включился сигнал внутренней тревоги и ничего не ёкнуло.

— Нет, Таран, меня эта тачка не интересует, — говорит Даня, и его губы все равно выглядят очень красивыми, даже когда раздраженно их кривит. — Вообще ни под каким соусом не интересует. Да… Давай, ага…

Он кладет телефон на консоль между сиденьями, немного нервно дергается с места.

— Все… хорошо? — рискую спросить я.

— Да, фигня. Не замерзла? — нажимает что-то на приборной панели, больше похожее на пульт управления космическим кораблем, и в салоне моментально становится теплее.

Жар ударяет в щеки, но градусы тут совершенно не при чем.

Что не так, Даня? Что, блин, опять не так?!

Наш «медовый месяц» продлился примерно до сентября — мы практически не отлипали друг от друга, всегда были на связи и я даже познакомила Даню со своими родителями. Моему папе — капитану полиции на пенсии — он сразу не понравился, сказал, что таких «как этот Малинин» за время своей службы из всяких притонов вытаскивал, а вот увидеть в своем доме под руку с родной дочерью никак не ожидал. Мама наоборот — точно так же, как и я, влюбилась в Даню с первого взгляда. Все было идеально… и так же идеально быстро развалилось. Он просто вдруг перестал появляться. Еще какое-то время отвечал на звонки и сообщения, но каждый разговоры становились все короче, а паузы между ответами — все дольше. Я не понимала, что происходит, часами копалась в себе, пытаясь найти причину разлада. Пробовала поговорить с ним, но ото дня в день все становилось только сложнее и запутаннее. В конце концов, Даня сказал, что он просто не готов сейчас ни к чему серьезному, а я слишком хорошая, чтобы морочить мне голову без обязательств, подарил красивый букет и украшение, и исчез. Я месяц собирала себя по кускам, училась заново дышать, училась не пытаться сделать себя крайней, училась не ждать сообщений и звонков. А потом он снова появился, как в той дурацкой песне, написав поздно вечером: «Салют, Оля!»

— Они будут отличными родителями, — говорю вслух, потому то в моменте перестаю контролировать хрупкую связь между тем, о чем разрешаю себе думать и тем, что не позволяю произносить вслух.

— Наверное, — он дергает плечом, тянется за сигаретой и немного приоткрывает окно, чтобы стряхивать пепел. Салон заполняет нотка табака, смешивается с запахом дорогой кожаной обивки сидений, заставляя меня ощутить острую потребность поскорее оказаться с ним в кровати.

— А ты когда-то задумывался о детях? — вырывается еще одно «то, что нельзя произносить». Не знаю, почему именно сейчас меня так тянет дергать эти темы — я знаю все болезненные для него темы и никогда не задеваю их первой.

Дан не отвечает — просто прибавляет скорость, и мощный мотор послушно отзывается рычанием. Более красноречивой точки в нашем совершенно не клеящемся разговоре, просто и быть не может.

Мы сошлись в третий раз всего несколько недель назад. После трех месяцев тотальной тишины, после моих слез в подушку и твердых обещаний подругам, что «в этот раз точно все». Но когда я увидела его машину из окна своего класса, сердце предательски дрогнуло. До сих пор страшно стыдно, что я даже не сопротивлялась (как ни разу не сопротивлялась и до этого) и на его предложение вместе поужинать и поговорить, согласилась без раздумий. И мой серый плоский мир снова заиграл яркими красками. О том, что они, скорее всего, очень токсичные, я знаю. Но знать, что тебя убивает и уметь этому сопротивляться — совершенно разные вещи. Я не курю, но чувствую себя именно так — как человек, который покупает пачку сигарет, читает огромные предупреждения о раке легких и все равно достает сигарету.

А еще мне хочется верить, что на этот раз все будет по-другому, что мы — исключение из правил, не вписывающаяся ни в одну из существующих категорий парочка.

Даня паркуется у подъезда моего дома — я живу в обычной девятиэтажной «панельке», доставшейся мне от бабушки.

Мотор машины не глохнет, а продолжает глухо мягко вибрировать.

Плохой знак.

— Дань, — я незаметно скрещиваю пальцы на удачу, вспоминая дурацкие слова песни «я за ним — извини, гордость…» — Мне завтра только в третьему уроку. Можно никуда не спешить.

Стараюсь, чтобы мой голос не звучал жалко, но в нем все равно сквозит мольба. Мы же только что помирились — мне от него ни на секунду отрываться не хочется!

Он постукивает пальцами по рулю, поворачивается и смотрит на меня через темноту салона, едва подсвеченную огоньками от разных непонятных значков на приборной панели. У него невероятные серые глаза — этот цвет называется «муссон», я специально нашла самый близкий оттенок на сайте для художников и колористов. Но сейчас они кажутся почти черными, непроницаемыми. Мне и так крайне сложно понять, о чем он думает, а сегодня вообще без вариантов.

Даня протягивает руку — я подаюсь вперед, встречая ее щекой где-то на полпути. Он гладит меня, проводит пальцами от виска до уголка губ и ниже, чертит дорожку по шее, слегка задевая край воротника. Неторопливо и нежно, но его мысли как будто где-то далеко, и это смазывает чувственность момента.

— Не сегодня, малыш, — говорит он, и надежда внутри меня медленно рассыпается. — Реально чего-то устал. Геморрой с этой тачкой еще, с юристами завтра пересечься надо в восемь утра. Если не высплюсь — точно натуплю и влечу на бабки. Приеду домой и сразу же вырублюсь, глаза, блядь, слипаются, вообще не пойму что такое.

— Да, конечно, я все понимаю, — лгу, натягивая улыбку. — Только будь осторожнее за рулем, хорошо? Пожалуйста.

— Завтра съездим в тот рест, где тебе устрицы понравились, идет? Наберу, как буду посвободнее.

Мысль о том, что устрицы мы с ним ели всего один раз и я сказала, что это точно не тот жизненный опыт, который я готова повторить, растворяется в ту же секунду, когда Даня притягивает мою голову для поцелуя. Я почти падаю ему на грудь, впиваюсь пальцами в футболку. Открываю рот, жадно хватая твердые, пахнущие табаком губы и напористый язык. Отвечаю с пылом и страстью, хочу сделать так, чтобы передумал и поднялся. Чтобы занялся со мной сексом — почему-то именно сейчас мне это отчаянно нужно.

Но Даня отстраняется, на прощание мазнув большим пальцем по моим припухшим влажным губам. Я выскальзываю из салона, машу ему в окно, просто как дурочка, и захожу в подъезд. Только потом слышу, как его машина с рокотом срывается с места, разрушая тишину двора.

Лифт у меня не работает вот уже месяц. И пока потихоньку поднимаюсь на свой шестой, не могу отделаться от мысли, что все, что было после того, как мы вышли от Татариновых, выглядело, как какой-то список дел. План, ко которому он прилежно прошелся — довезти девушку домой — готово. Найти подходящие слова, чтобы не обидеть отсутствием продолжения — выполнено. Поцеловать, чтобы не начала себя накручивать — есть.

Квартира у меня вполне типовая, соответствует моему образу жизни и окружению. Я стараюсь облагораживать её по мере сил и финансовых возможностей, но до Даниного лофта мне, мягко говоря, как на гору раком. А после сегодняшнего посещения новой двухэтажной видовой квартиры Татариновых, моя простота почему-то ощущается гнетуще. Сразу хочется зашвырнуть в мусорное ведро купленный в магазине «Все за копейку» прорезиненный коврик для ног. Но потом выдыхаю — медленно, вместе с воздухом стравливая глубокое внутреннее напряжение. Понимаю, что квартира тут совсем ни при чем — дело в этой странной тянущей тоске где-то в области солнечного сплетения. Ничего не случилось, все хорошо, а память уже «услужливо» подбрасывает в топку внутренних сомнений воспоминания из прошлого — когда все тоже было хорошо, и все равно ломалось.

Зачем-то сразу же проверяю телефон — наивно хочется найти там сообщение от Дани, какое-то короткое успокоительное послание. Ничего.

Чтобы смыть с себя вечер и остатки неуютного разговора в машине, иду в ванну. Долго отмокаю в горячей воде без всяких ароматизиторов — мой маленький протест против полочек в ванной Татариновых, уставленных роскошными баночками, от одних названий которых моя грудная жаба разрастается до размеров бегемота. Очень глупо.

Потом придирчиво разглядываю себя в запотевшем зеркале.

Я… Оля Полищук, простая учительница начальных классов. У меня есть определенный лишний вес, с которым я всю свою жизнь попеременно борюсь, сидя то на жестких диетах, то бросаясь в какие-то виды физической активности, но все это крайне сложно сочетать с адской внутренней сладкоежкой. Ситуацию спасает только генетика — боженька, спасибо хотя бы за это! — потому что мои лишние килограммы идеально «налипают» на грудь и попу, создавая красивый «гитарный» силуэт. Я не то чтобы супер-красавица, но если подумать — никогда не страдала от недостатка мужского внимания. Замужем не была, девственность потеряла в двадцать лет с парнем, за которого, как мне тогда казалось, обязательно выйду замуж. Потом был еще один несерьезный роман — и долгая-долгая пауза в одиночестве, в которое, как ураган, ворвался Данил Малинин.

В целом, я… обычная. Лишенная острых углов Юли Тататриновой, и ее хищной грации. Я мягка теплая и… кажется, слишком удобная.

— Он просто устал, — шепчу под нос, хаотично просушивая феном волосы. Он и правда пытается выбить откуда-то из Европы эксклюзивную машину — постоянно висит на созвонах и пытается найти пути обхода чего-то там в законодательстве. — На этот раз все будет по-другому.

Я стараюсь верить своим же словам, вспоминаю, как заехал за мной, как смеялся, пока ехали к его друзьям, как вскользь поинтересовался, не против ли поехать с ним на горный курорт в следующие выходные. Но, в противовес, перед глазами все время всплывает его лицо в машине — напряженное, с дергающимся в раздражении уголком рта.

Из ванной выхожу в огромном махровом халате, который Дан называет «медвежьим». Завариваю чай, сажусь на диван и снова беру телефон — на часах уже почти одиннадцать, и обычно в такое время я уже валяюсь в кровати с книгой или глубоко сплю, но сегодня в голове слишком шумно. Нужно перебить гнетущие мысли бесцельным листанием ТикТока и соцсетей. Но через пару минут палец все равно рефлекторно тянется к иконке мессенджера.

Разворачиваю нашу с Даней переписку.

Под его аваркой и именем внизу горит зеленый статус: «В сети».

Я смотрю на эти два слова, и сердце начинает биться где-то в горле. Сегодня собственная память как будто ополчилась против меня — охотно выкрутив громкость на максимум, включает в голове на бесконечном повторе: «вырубает», «реально устал», «глаза слипаются».

«Но может быть, это что-то по его рабочим вопросам?» — оправдывает его мой внутренний адвокат. Даня же все время с кем-то о чем-то переписывается в целой куче разных приложений, а этот мессенджер явно не только для общения со мной.

Я гипнотизирую взглядом проклятый статус. Две минуты, пять. Он выходит из сети. Выдыхаю, даже успеваю улыбнуться — и он снова «В сети». И так несколько раз, как будто с кем-то переписывается.

Истерзанные за вечер нервы натужно трещат. Я обхватываю телефон двумя ладонями — большие пальцы подрагивают над виртуальной клавиатурой, пока пытаюсь сформировать какое-то ехидненькое сообщение. Но что бы я не придумала — все это звучит абсолютно жалко. Как будто мне делать нефиг — следить, когда он бывает онлайн!

Так и не придумав какой-то достойный ответ, откладываю телефон на стол — в руках он ощущается раскаленным. Вытираю об халат вспотевшие от нервов ладони. Это хорошо, что я ему не написала, иначе мы бы обязательно поругались. Нужно быть мудрее, ничего себе не придумывать и не накручивать.

Это ничего не значит, Оль. Помнишь, он покупал машину в Штатах и сидел на видеозвонках посреди ночи, потому что разница в часовом поясе — плюс семь?

Просто, раньше это не мешало Дане оставаться у меня спать или забирать меня к себе.

А сегодня он как будто просто хотел поскорее от меня избавиться.

Я гашу свет и иду в спальню, кладу телефон на соседнюю подушку. Вместо того, чтобы отвернуться и закрыть глаза, начинаю гипнотизировать его взглядом. Прижимаю к себе подушку, пытаясь заткнуть огромную дыру груди, через которую сквозит болью. И через несколько минут экран действительно загорается — хватаю его с надеждой, заранее переставая дуться на своего грубияна, но это всего лишь дурацкая рекламная рассылка.

От Дана — тишина, хотя он светится онлайн и в двенадцать, и в час ночи.

Глава четвертая: Дан

Город за окном моего офиса похож на светящуюся реку из стоп-сигналов и рекламных вывесок, а я чувствую себя брошенным в нее камнем, хотя формально нахожусь на высоте двадцать третьего этажа.

Последнюю неделю ебашил просто в каком-то бешеном ритме — завалил себя работой, чтобы в голове не оставалось места ни для чего, кроме цифр, спецификаций и таможенных деклараций. Но сегодня можно выдохнуть, потому что сделка по лимитированной «Ferrari Daytona SP3», наконец, официально закрыта. Клиент — капризный министерский сыночка — выпил из меня все соки, требуя какой-то особый оттенок карбона в отделке салона, зато щедрые проценты уже греют мой счет.

Но вместо триумфа под кожей — странный зуд.

Блядь, Юля беременная. Да как вообще?!

Гоняю от себя эти мысли, пытаюсь облечь их в рационально-логичную форму. У нее скоро будет живот размером с глобус? Отлично. Счастлива в браке с моим лучшим другом? Замечательно. Я искренне — ну, почти искренне — желаю им добра. Но если попытаться трезво взглянуть на все эти нагромождения, то становится ясно — я соорудил колосс на глиняных ногах. Когда он рухнет? Вопрос времени. Какие будут последствия? Да хуй его знает.

На телефон одно за другим падают сообщения от Оли.

Я разблокирую экран. Три подряд: «Я тут посмотрела театральную афишу, не хочешь сходить завтра на «Человек, который смеется »?», «Говорят, очень удачная постановка и все места уже распроданы, но мама моего ученика работает в костюмерной и… », «В общем, у меня есть два билета на сегодня в партер ».

В этих электронных строчках вся Олина суть — она умудряется даже в треп в сообщениях вставлять неловкие паузы.

В оконном стекле вижу раскраивающую мою хмурую рожу скептическую ухмылку, когда пытаюсь представить себя в бархатном кресле, слушающим стенания о жизни бедной французской буржуазии. Мой мозг привык к реву восьмисот лошадиных сил и запаху высокооктанового топлива, а не к этому… оттенку прошлого с легким налетом снобизма.

Оля не теряет надежду меня «окультурить», периодически устраивая рейды внутрь моего кокона цинизма. Иногда это выглядит мило, но в основном — пиздец как не вовремя и обычно невпопад.

Я быстро набираю ответ, даже не вчитываясь в детали про спектакль: «Пока не знаю, что по планам. Завал полный, нужно подготовить документы к отгрузке. Давай спишемся позже ».

Это, конечно же, пиздеж, за который меня крайне редко мучит совесть. Документы могут подождать до понедельника. Но мысль о трех часах в театре вызывает у меня приступ клаустрофобии. Оля тут же присылает грустный смайлик и следом: «Ты даже не заедешь, да? Я соскучилась… »

И вот снова эти многоточия. Блядь.

Меня сложно назвать мужиком, которому для интереса и возбуждения сексуального голода нужна регулярная ебля мозгов, но я люблю драйв, охотничий азарт и вот это вот все — факт. Уже тысячу раз задавался вопросом, как меня вообще угораздило ее цепануть, и пока что пришел к выводу, что в длинном списке хитровыебанных длинноногих «десертов», эта милая пухлая училка — та самая «пюрешка с селедкой», на которую время от времени тянет даже гурманов вроде меня.

Прикинув в голове, насколько по десятибалльной шкале меня интересует ее компания, прихожу к выводу, что пока у меня нет четкого ответа на этот опрос. Поэтому оставляю ее сообщение без ответа, переключаясь на созвон с потенциальным заказчиком — чувак хочет байк. Байк, Карл! В моем бизнесе это работа не ради бабла, а тупо в кайф — потому что отличных тюнингованных «Кавасаки» или «Харлеев» попробуй еще наковыряй.

И где-то посреди этого трепа, слышу в динамике сигнал входящего сообщения.

На секунду бросаю взгляд на экран — висит СМС-ка от Юли.

Мое сердце делает какой-то странный, неритмичный кувырок. Пульс мгновенно частит в висках. Интерес к покупателю мота пропадает быстрее, чем успеваю сообразить, что это выглядит странно.

— Так, у меня тут финансовый перевод, — пизжу в динамик и не дождавшись ответа, заканчиваю разговор.

Юля скинула фото двух лежащих, кажется, на ее сумке, билетов и приписку со ссылкой на само мероприятие. Речь идет о какой-то авангардной выставке — коллаборации двух модных дизайнеров. Место — цеха старого заброшенного завода, завтра в восемь вечера. Доступ только по QR-кодам, списки утверждены лично организаторами.

Ю:У меня тут образовалось два пригласительных на завтрашнее шоу. Это будет бомба, там соберутся все сливки. Ты все еще любишь пафосные тусовки и кастинги красоток, Малинин?

Я отхожу от окна, падаю в кресло, вывалив ноги на кофейный стол, пальцы энергично тарабанят по электронным клавишам.

Я:Свободен как ветер. Составлю тебе компанию с огромным удовольствием. Где тебя перехватить?

Ответ приходит почти мгновенно.

Ю:Потише, гонщик 🙄

Ю:У меня вылет в Париж через четыре часа. Если бы я могла туда пойти, то, как ты понимаешь, пошла бы с мужем, а не с мужиком, у которого слюна капает на каждую встречную пару женских ног.

Я чувствую легкий укол разочарования, но сам факт, что она написала именно мне, а не кому-то из своих многочисленных коллег или подруг, греет эго.

Я:Париж? Опять трудоголизм побеждает семейный уют, Ю?

Я до сих пор не могу представить Юлю с… животом.

Я даже семейной и уютной ее до сих пор не вижу, хотя казалось бы... А на мыслях о том, что она вдруг превратится в мамочку с орущим комком на руках, у меня буквально коротит мозг. Даже не пытаюсь анализировать, стоит ли в моей башке этот жесткий блок в принципе на все, что связано с «заземлением» или он распространяется только на нее.

Просто пристально жду, когда статус под ее именем снова сменится на «В сети», а потом там появятся прыгающие точки: Ю печатает…

Ю:Я планирую все совмещать и быть той жутко бесячей всех мамочкой, у которой лучший в мире ребенок, идеальный муж и карьера на взлете.

Ю:Не говори, что ты думал обо мне иначе, Малинин, или я тебе забаню.

Пару раз, кстати, банила, за то, что увлекался и перегибал палку. Приходилось потом вымаливать прощение эксклюзивными ништяками.

Ю:Короче, тебе пригласительные нужны? А то я знаю куда пристроить, если что.

Прикидываю, насколько мне это интересно без ее компании. В определенных кругах мое имя давным-давно стало брендом, я уже никому первым сам свои услуги не предлагаю, но на таких тусовках как раз в основном мои потенциальные клиенты, а расширить базу никогда не поздно.

Я:Давай.

Ю:Отлично. Ты где? Куда прислать курьера?

Я медлю. Мне не нужен курьер, мне хочется… увидеть ее, хотя бы на пять минут. Убедиться, что она все еще та самая Ю, даже если прошло шесть лет, а след от обручального кольца оставил пожизненную вмятину на ее пальце. Периодически на меня накатывает эта странная меланхолия, от которой я отбиваюсь с разной степенью старательности, но сегодня тот редкий случай, когда распахиваю душу настежь.

Я:Да нахер курьер? Я все равно буду в районе аэропорта через пару часов. Давай пересечемся на парковке или в терминале? Заодно пожелаю тебе мягкой посадки.

Ответ заставляет меня нахмуриться: «Нет, Дан, плохая идея. У меня будет суматоха, регистрация, и торчать на парковке я тоже не хочу. Курьер будет у тебя в офисе в 20.00. ».

Она закрывается — это ощущается физически, как захлопнувшаяся перед самым носом дверь. Юля мастерски выстраивает границы именно тогда, когда я пытаюсь хоть немного их размыть. Зачем? Я не знаю. Более счастливую пару, чем они с Андреем, я в принципе не могу представить, хоть и были там… звоночки. Но если бы меня попросили показать пальцем на женщину, которая точно никогда не уйдет от мужа, я бы ткнул в Юлю даже с закрытыми глазами.

Я:Ладно, Ю, жду курьера.

Ю:Только учти, Малинин! Это приличное мероприятие — не вздумай там цеплять кого-то на одну ночь!

Юля в своем репертуаре и это немного успокаивает мои не на шутку расшатавшие на тему «бля, а что будет дальше» сомнения. В самом деле, чего я так завелся? Куча моделей мировых подиумов рожают — и тетками в халатах и бигуди не становятся. А Юля — это высший класс. Как эксклюзивный «Майбах» не перестанет быть «Майбахом», даже если какое-то время постоит в кирпичном гараже, накрытый старым брезентом.

Я:Озвучишь список категорий, как и кого мне можно клеить, чтоб я на облажался?

Ю:Я тебя предупредила.

Я:Привезешь мне багет с прошутто и моцареллой?

Юля пропадает из сети, так и не прочитав мое последнее сообщение.

И на этот раз не появляется так долго, что гаснет экран. Ловлю себя на том, что сижу в полной тишине, прижимая телефон к губам, и то и дело проверяю, нет ли новых сообщений. Внутри — странный микс из адреналина и тоски. Она улетает. От мужа — а ощущается как будто от меня.

Юля оффлайн — пять минут, тридцать, «была час назад…»

Еще через полчаса курьер привозит плотную коробку, внутри которой кроме пригласительных еще и китайское печенье с предсказанием. Я лыблюсь, тут же его раскусываю — безвкусная пресная дрянь отправляется прямиком в пепельницу, меня интересует только вкладыш. На тонкой белой полоске напечатано: «Если уверен, что твое — хватай и беги». Фотографирую и скидываю Юле, с припиской: «Это намек, что зарезервированный для онлифанщицы «Шевроле» нужно оставить себе?»

Это сообщение, как и предыдущее, все так же висит без прочтения.

Я выбираюсь из офиса около десяти, сажусь за руль — но еду не в сторону своей берлоги, а просто поколесить по городу. Пятница, вечер — к моим услугам лучшие клубы с лучшим наполнением, но не хочется. Только около одиннадцати вспоминаю, что видел с десяток сообщений от Оли. Останавливаюсь около «Черри» — это не совсем клуб, скорее, ночная лаунж-зона, где можно просто покурить кальян в одиночестве, посмотреть приват или кого-то снять. Читаю сообщения от моей училки — она все про театр, нахваливает, сокрушается, что я не могу, спрашивает, не буду ли я против, если пойдет с подругой, тут же пишет, что пришлет мне кучу фото с доказательством, что подруга женского пола и все время будет на связи.

А мне даже в голову не пришло, что у нее где-то в загашнике может быть запасной мужик. Но когда верчу эту мысль в голове, то как-то… похуй, что ли. Рога носить я, конечно, не хочу, но если представить, что кто-то подкатывает к ней яйца, то хочется сказать: «Малыш, при любом раскладе — выбирай не меня». Она слишком хорошая и правильная, такая преданная. До тошноты. Так наивно-оптимистично пытается высмотреть во мне то, чего нет.

Докурив, ставлю машину на сигналку и выхожу — ленивым шагом в сторону клуба.

По пути пишу, что она обязательно должна пойти в театр с подругой.

А потом, когда внутри что-то дергается, зачем-то пишу, что завтра день будет свободнее и что у меня есть пригласительные на эксклюзивную выставку, так что если она хочет — можем сходить, а потом где-то поужинать, на ее выбор.

На часах уже поздно, но я даже толком не успеваю прикинуть, что в это время Оля уже обычно спит — ответ прилетает мгновенно — кучу танцующих смайликов, счастье, восторг, согласие, напечатанное заглавными буквами, и традиционное «Я люблю тебя!» в конце.

Внутри что-то скрипит. Эти щенячий восторг и преданность должны вызывать тепло, но вызывают только желание закрыть приложение и больше туда не заходить.

Пишу ей, что тоже люблю. Мне пиздеть — как дурному с горы катиться, конкретно в этот момент вру на автопилоте.

Добавляю, что уже вырубаюсь, желаю спокойной ночи — и захожу в гулкий, расчерченный приглушенным однотонным неоном полумрак огромного зала.

Глава пятая: Юля

— Сердцебиение ритмичное. Сто сорок два удара в минуту. Слышите? — Елена Викторовна едва заметно улыбается, водя датчиком по моему животу.

Я замираю, боясь даже вздохнуть. Этот звук — быстр\ый, четкий, похожий на топот крошечных ножек по мостовой — заполняет кабинет, вытесняя из головы все остальное. Капризный парижский парфюмер, которого я обхаживала четыре дня в Латинском квартале, бесконечные правки по дизайну флаконов... Все это вдруг кажется мелким и неважным по сравнению с пульсирующей точкой на мониторе.

Четырнадцать недель. Мы перешагнули критическую отметку.

— Так… быстро, — мой голос звучит тускло, потому что горло перехватило от спазма. Хочу чувствовать облегчение, но пока не получается. — Так должно быть? Я имею ввиду — это не слишком быстро?

— Все абсолютно в пределах нормы, без патологии.

Елена Викторовна улыбается, излучая поддержку и терпение. В нашу первую встречу я выложила все как на исповеди — и про свой выкидыш, про который узнала уже постфактум, и про страхи, что подобное может повториться. Андрей не знает, но пару раз за тот год, когда мы пытались зачать, я ходила в больницу и сдавала анализ крови — боялась, что мои идущие день в день месячные, снова что-то от меня скрывают. Не верила отрицательным тестам и не верила своим ощущениям.

Я смотрю на экран, где в черно-белых тенях угадываются очертания чего-то, что скоро станет полноценным человечком.

— А когда можно будет узнать пол? — спрашиваю, пока Елена Викторовна помогает вытереть гель с моего живота и я, свесив ноги с кушетки, поправляю свитер.

— По графику следующее УЗИ у нас через шесть недель — думаю, можно будет попытаться посмотреть. — Пишет что-то в моей карте и добавляет: — А вы хотите узнать сразу? Без гендер-пати?

Мысль о том, чтобы узнать пол ребенка в толпе людей, под крики и улюлюканье, а потом еще и терпеть бесконечные обнимания и поздравления, вызывает у меня неприятную дрожь вдоль позвоночника.

— Я бы хотела сразу. Мы с мужем не хотим устраивать из этого события балаган.

Одергиваю брюки, мельком глянув на себя в зеркало — четырнадцать недель, а живот до сих пор никак не изменился. Хотя вряд ли бы та маленькая точка на экране могла как-то существенно повлиять на мой внешний вид. Сейчас вообще тяжело представить, что через несколько месяцев я перестану влезать в абсолютное большинство своей одежды.

В Париже я заглянула в бутик для будущих мамочек. Там все было такое стильное, не похожее на мешки и чехлы на «Боинги», что хотелось скупить половину полок. Но… я вышла оттуда с пустыми руками — решила на бежать впереди паровоза.

После выкидыша стала — смешно сказать — жутко суеверной.

Воспоминания о том дне до сих пор отзываются фантомными реакциями тела — странной тяжелой липкостью внизу живота и металлическим запахом крови. Я даже не знала, что беременна — цикл не прерывался, я работала по восемнадцать часов в сутки, пила много кофе и считала, что небольшая слабость — это просто износ организма. Когда меня привезла «скорая», врач в приемном покое смотрел на меня с каким-то странным сочувствием. «Выкидыш из-за патологии развития, на таком сроке это бывает, организм сам отторгает нежизнеспособное», — сказал тучный мужчина с большими волосатыми руками, почему-то похожий на мясника, который жил через дорогу от дома моей бабушки. Практически каждую неделю он кого-то забивал и даже когда переехала к Андрею, еще очень долго не могла отделаться от постоянного свиного визга в голове.

Нежизнеспособное .

Тело, которое всегда слушалось меня беспрекословно, которое я тренировала до седьмого пота, оказалось… бракованным.

— Юля, посмотрите на меня. — Елена Викторовна поправляет очки, глядя на меня почти что-то по-отечески. — У вас все хорошо. Плацента в норме, тонуса нет. Вы — здоровая женщина, а не медицинский случай из учебника. Я знаю, что вам страшно, но сейчас ситуация совершенно другая.

— Я просто хочу быть уверена, что ничего не испорчу. —Что я не бракованная и что моему ребенку во мне хорошо . — Я летала в Париж на этой неделе. Много ходила, встречалась с большим количеством людей. Это не опасно?

— Если вы чувствуете себя хорошо — гуляйте, работайте, летите хоть на Луну. Главное — без фанатизма. Организм сам скажет, когда пора остановиться. Пока он молчит — радуйтесь жизни.

— И еще мы с мужем… У нас активная половая жизнь. — Я не из тех женщин, кто стесняется обсуждать такие вещи. — Это никак не может повредить ребенку?

— На здоровье, — широко улыбается она.

Андрей с первого взгляда покорил даже ее. Как и вообще всех женщин вокруг. Если бы не железобетонная уверенность в себе, понятия не имею, как бы я выжила в мире, где каждая вторая женщина мечтает залезть к нему в штаны.

Я выхожу из клиники в прохладный осенний воздух, ощущая себя так, словно вешу на несколько килограммов меньше и сразу пишу своей помощнице, чтобы на всякий случай забронировала мне билеты на еще одну парижскую командировку — через десять дней. Рено Фо не говорит ни да, ни нет — напускает на себя пуху и набивает цену. Причитает, что его имя имеет определенный «стилистический окрас» и прежде чем втягиваться с коллаборацию с «замогильным брендом» ему нужно как следует подумать. Но в следующую поездку я его дожму — или я не Юлия Татаринова.

Останавливаюсь около машины и прежде чем сесть в салон, набираю Андрея. Муж улетел на два дня на важную выставку строительной техники и мы с ним буквально разминулись в воздухе. Я соскучилась так сильно, что понятия не имею, как проведу эту ночь дома в пустой постели.

Он отвечает после третьего или четвертого гудка — на заднем фоне слышу грохот музыки и иностранную речь.

— Я тебя ни от чего важного не отвлекаю, Татаринов? — чуть-чуть поддеваю, чтобы сказал, что я — важнее всего на свете. Он и так это скажет, но мне хочется прямо сейчас.

— Ты у меня номер один, жена, — слышу в его голосе тонну тепла, под которой все равно проступают оттенки усталости. — Как прошло? Что сказала Елена Викторовна?

Память на имена и лица у него, конечно, феноменальная.

— Все хорошо, ребенок в порядке. Мне официально дали разрешение прессовать француза и трахаться. Так что на вашем месте, Андрей Павлович, я бы поторопилась домой.

Сразу, как вернулась из аэропорта и отмокла в родной ванной — для меня это своего рода ритуал «переодевания» в домашний режим — сделала Андрею парочку провокационных голых себяшек, и получила то, что помогло мне расслабиться — плюс два новых дикпика с бонусом в виде красивого кубикового пресса и, покрытой легкой волосатостью, мужской груди. Я реально отношусь к тому проценту женщин, которые не смотрят в соцсетях всяких фитнес-красавчиков, потому что у меня под боком есть собственный. А Андрей умеет даже в общественном туалете сделать такие горячие фотки, что мы любим пошутить на тему онлифанса, как запасного варианта заработка, если вдруг его бизнес прогорит.

— Ты все-таки засранка, Юлия Леонидовна. — Слышу сдавленный полустон-полувздох. — Вылет в девять тридцать, дома буду часа в два ночи.

— Попробуй только меня не разбудить. — Хотя вообще-то я пока не решила, возможно, поеду встречать его с рейса. — Люблю тебя, Татаринов.

— И я тебя люблю, жена.

Я еще минутку смотрю на погасший экран телефона, чувствуя тоску по нему, настолько сильную, что мозг начинает лихорадочно придумывать срочный повод перезвонить. Наверное, это еще один побочный эффект беременности — на седьмом году семейной жизни заново влюбиться в собственного мужа.

Словно почувствовав мои мысли — в последнее время у нас это синхронно работает в обе стороны — на телефон прилетает сообщение от Андрея: «Не вздумай ехать в аэропорт! Жди меня в кровати спящей и голой 😈»

Улыбаюсь, пишу ему, что рассмотрю его предложение, и уже с совсем другим настроением сажусь за руль. Завтра день рождения его сестры и день, который я обвела красным в своем ментальном календаре. Подарок его сестре я уже купила — привезла из Парижа новинку известного парфюмерного бренда, которой, насколько мне известно, в наших краях еще нет и не предвидится в ближайшее время. Знаю, что в некоторых кругах дарить парфюм считается дурным тоном, но Аня — единственный член семьи Андрея, с которым у меня сложились почти что дружеские отношения, и в том, что этот аромат ей понравится, лично у меня нет никаких сомнений.

Намного сложнее с Эльвирой Булатовной, мамой Андрея. Мне кажется, лучшим и единственным подарком, который ее порадует, может быть только новость о нашем с Андреем разводе, хотя ничего такого она никогда вслух не говорила и в каждый наш приезд всегда улыбчива и приветлива. Все это только на уровне моих предчувствий и одного-единственного, случайно услышанного еще до свадьбы разговора. Из-за него мы с Андреем тогда чуть не расстались. Из-за него я тогда не справилась с управлением, выскочила на дорогу и…

Трясу головой, за шиворот выбрасывая из головы дурацкие воспоминания и завожу мотор. Напоминаю себе про план на день — купить что-то в подарок свекрови, сходить в бассейн и выспаться без задних ног. Чтобы пережить стихийное бедствие, которое Татариновы дружно называют «тихим празднованием в кругу семьи», мне понадобится весь внутренний резерв сил. Там, где мой муж подпитывается, словно батарейка, я чувствую себя курагой, из которой пытаются выдавить сок.

Я выросла в тишине. Бабушка-библиотекарь, внучка раскулаченных советами аристократов, считала громкий голос признаком дурного тона и делала выводы о людях, наблюдая за тем, как они пользуются столовыми приборами и салфеткой. Я жила среди книг, строгого соблюдения этикета, подчеркнутого снобизма и негласного правила: я должна быть лучшей, чтобы никто не мог упрекнуть меня в посредственности. Чтобы я ни в коем случае не стала такой же, как моя мать — женщиной, которая после смерти мужа отказалась ложиться в соседнюю могилу, а попыталась снова стать счастливой. Когда однажды бабушка приехала к нам и застала в доме постороннего мужчину, случился огромный скандал. Отношения между ними, и без того натянутые, превратились в затяжную холодную войну. В конце концов, бабушка стала чаще меня забирать, а мама — реже возвращать. Не было какого-то резкого перехода от того, что я живу с мамой, а потом — с бабушкой. Все случилось логично и само собой. Я даже почти ничего не почувствовала, когда в какой-то день мама приехала в гости и сказала, что познакомилась с прекрасным мужчиной, но он итальянец и зовет ее к себе. Она обещала, что как только обустроится — сразу же меня заберет. Но в итоге, через пару месяцев перестала даже звонить. Еще какое-то время присылала подарки на Дни рождения и праздники, но потом и эта хрупкая связь сошла на нет. Все, что я сейчас о ней знаю, ограничивается постами в соцсетях — у меня есть младшая сестра (ей около семнадцати, кажется, и она на меня абсолютно ни капли не похожа), моя мать живет в красивом огромном доме с видом на море и обо мне давно уже не вспоминает.

Что подарить свекрови я не очень представляю, потому что это тот случай, когда из рук другой невестки она возьмет горящие угли, а из моих побрезгует даже золотой короной. Но когда на глаза попадается красивый баннер о проходящей выставке хэндмейда, сворачиваю туда.

Она проходит прямо под открытым небом, в огромно павильоне выставочного центра, разделенным на сектора прозрачными перегородками. Я хожу между прилавками и стендами, разглядывая всякую всячину: пледы ручной вязки из толстых шерстяных ниток, глиняные чашки для заваривания чая, тапочки, украшения из грубо отделанных камней. Мимо стенда с разными благовониями стараюсь держаться подальше — на всякий случай. Пока перебираю красивые расписанные вручную платки, строю в голове план на выходные: во что буду одета, как справлюсь с неизбежными объятиями всей толпы родственников. Минимум человек двадцать взрослых и семеро детей. Господи.

Возможно, эти мысли меня расшатывают, а может дело в усталости после перелета, но я сворачиваю обратно, хотя впереди еще минимум половина. Возвращаюсь к стенду с украшениями из натуральных камней и ищу взглядом тот кулон из агата с маленьким натуральным отверстием в середине. Это похоже на идеальный подарок для Эльвиры Булатовны — не дешевка, но и не кричащая роскошь (она этого терпеть не может), и она точно никогда не сможет упрекнуть меня тем, что видела такое же на одной из своих многочисленных подруг или родственниц.

Уже тянусь за кошельком, когда откуда-то со стороны соседнего стеллажа раздается знакомый женский голос:

— Для меня это слишком ярко. Даже не знаю…

Вторящие ему женские голоса начинают наперебой нахваливать, что это абсолютно точно ее стиль.

Оля. Я эти интонации вечной готовности радоваться за весь мир узнаю из тысячи.

Только этого сейчас и не хватало — корчить радость от случайной встречи, обсуждать платки или что она там выбирает, и не дай бог, слушать о том, как у них с Даном все снова хорошо. Ни один, даже идеальный подарок для свекрови, того не стоит.

Медленно, на цыпочках, начинаю отступать назад, надеясь скрыться за стойкой с какими-то кованными садовыми украшениями. Еще шаг, еще один...

— Юля? Ой, Юль, это ты?

Боже, да ну за что…

Оля выходит из-за стеллажа, сияя доброй улыбкой Мюмлы [персонажи из книг и комиксов про Муми-тролля, написанных Туве Янссон ] — никак не могу отделаться от этой ассоциации, хоть тресни. На ней простенький бежевый тренч, волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядит такой непринужденной и настоящей, что на секунду мне становится стыдно за то, что моя ответная улыбка на девяносто девять и девять десятых процента состоит из притворной радости.

— Привет, — стараюсь казаться дружелюбной. Что еще сказать кроме этого — понятия не имею, без всякого преувеличения. Взгляд цепляется за тонкую цветастую ткань в ее пальцах. И правда слишком ярко и оранжево для ее оливкового подтона кожи. — Красивый платок.

Оля подходит ближе, щедро поливая меня искренней радостью от встречи. В мире, где я привыкла к конкуренции и постоянным скрытым мотивам, она похожа на аномальный островок простоты.

— Мне кажется, это не совсем мой стиль. — Возвращает платок обратно на прилавок, рядом с которым толпятся то ли ее подружки, то ли коллеги. Скорее второе — слишком уж большой разброс по возрасту и стилю.

— Возможно, стоит взять что-то более традиционное, — заставляю уголки рта растянуться еще шире.

— Ты просто… шикарно выглядишь, — Оля окидывает меня восхищенным взглядом. — Каждый раз, просто как будто с обложки, серьезно.

Я не знаю что сказать. Ну вот правда — что я просто надела то, что сочетается по цветам и фактурам? Оля не тот человек, которому я распахнула бы душу, рассказывая, что за умение всегда красиво выглядеть расплатилась детством, в котором вместо игрушек были старые журналы мод и бабушкино раздражение, если вдруг у меня верх не сочетался с низом. Даже в младшей школе.

Поэтому просто бросаю взгляд на часы — выразительно, чуть дернув рукой, как будто куда-то спешу. И когда открываю рот, чтобы вежливо попрощаться, она вдруг спрашивает:

— Юля, прости, это очень глупо и ужасно нагло, но… может, выпьем кофе? Я хотела поговорить. Насчет Дани.

Да, это глупо. Точно так же, как называть Малинина — Даней.

Но в этот момент у Оли такое лицо, словно мой отказ станет поводом для депрессии.

— А он что-то натворил? — спрашиваю на всякий случай.

— Нет… просто… — Она нервно теребит край волос, то заправляя его за ухо, то возвращая на место. — Я видела кафе через дорогу, может, пойдем туда?

— Хорошо, только куплю кое-что.

Пока Оля прощается с коллегами, забираю кулон и бросаю его на дно сумки.

Через дорогу действительно довольно уютное кафе, мы занимаем столик в глубине. Я беру лимонад без льда, Оля — капучино.

Несколько минут она пытается вести вежливую беседу, так что подстегиваю ее переходить к делу еще одним взглядом на часы. В чем она действительно хороша — так это в умении правильно понимать намеки.

— Это может показаться странным, что я вдруг решила поговорить об этом с тобой, но… — Оля нервно помешивает кофе, закручивая в центре чашки воронку из молочной пенки. — Вы с Андреем единственные его друзья, которых я знаю. Даня больше ни с кем меня не знакомит и даже с родителями, так что… Я просто хочу узнать, что он за человек. Чтобы… лучше его понимать.

Для начала перестань делать эти ужасные паузы.

Но кто я такая, чтобы учить жизни очередное несерьезное малининское увлечение?

Родители Дана — запойные алкоголики. С ними он давным-давно не поддерживает никаких контактов, и единственная семья, которая у него есть — это семья моего мужа.

Рассказывать об этом Оле я, разумеется, не буду. Как и комментировать, что очень наивно ждать от мужчины знакомства с его родителями и близким кругом друзей после того, как его трижды — или сколько там уже раз? — сдувало с горизонта ее жизни.

— Возможно, тебе лучше спросить его об этом напрямую?

— Да, конечно, да. — Она густо краснеет. В этот момент в ее внешности появляется что-то миловидное, что в девушках моего биологического вида, как правило, отсыхает годам к шестнадцати. Возможно, это одна из причин, почему Малинин за нее зацепился — она достаточно… экзотична в своей простоте. Но зацепиться и держаться — это очень сильно разные вещи, а я пока не вижу в идеальной округлой Оле ни одного крючка. — Прости, наверное, выгляжу жутко глупо сейчас.

— Что он натворил? — решаю извлечь из этой встречи хоть какое-то удовольствие и покопаться в его грязном белье.

Ставлю на то, что снова умотал в закат с чем-то пафосным на прощанье, в духе: «Я одинокий волк, а ты слишком чистая и невинная для меня». Для кого-то более интересного и значимого Малинин, может, и рассщедрился бы на индивидуальную отговорку, но с молодой глупенькой девочкой у него явно все по шаблону.

— Я не понимаю, что происходит! — неожиданно взрывается Оля. В глазах и в голосе — слезы. Ложка печально звякает, когда пытается устроить ее на краешке блюдца. — Он просто то появляется — и у нас все прекрасно, и я как будто в раю, а потом — пропадает… и все! Каждый раз одно и то же, и я уже не понимаю, что происходит и в чем я виновата!

Ну что, Юль, довольна? Вот оно тебе надо было — истерика влюбленной дурочки в обмен на секундное любопытство?

Делаю незаметный жест официантке и когда она подходит, прошу стакан воды.

Оля делает сразу несколько жадных глотков, берет салфетку, чтобы вытереть слезы — но снова начинает плакать. Боже, на такое я точно не подписывалась.

На самом деле уже сейчас мне хочется дать ей единственно верный в этой ситуации совет, но это будет точно добивание лежачего. Не настолько она мне не нравится.

— Я пытаюсь ему позвонить — но он просто не отвечает, — всхлипывает Оля, чуть успокоившись. — Пишу — не читает сутками, а когда читает — никак не реагирует! Когда предлагаю поговорить и разобраться в наших отношениях — просто… ну… у нас случается секс и…

— Он закрывает тебе рот, — подсказываю свой, более прагматичный вариант. Очень в духе Малинина — уходить от неинтересных разговоров.

Оля смотрит на меня огромными глазами, моргая несколько раз с видом человека, у которого только что случился срыв покровов. Господи, серьезно? Я думала в наше время ютуба и интернет-психологов всех мастей такие элементарные вещи девушки впитывают с молоком матери. Не хочется быть человеком, который скажет ей всем известную женскую мудрость: для здоровой девушки мужской игнор — повод его заблокировать, для раненой — повод влюбиться.

— Оля, прости, но я не очень понимаю, чем могу помочь в этой ситуации. — Правда не понимаю.

Не ждет же она, что начну его стыдить.

— Я подумала, что может… если ты с ним поговоришь, то… вы с Андреем его лучшие друзья и он всегда так…

А нет, все-таки ждет.

— Не имею привычки вмешиваться в чужие отношения. — Получается грубовато, но кто она такая, чтобы я с ней миндальничала? Моих подруг можно пересчитать по пальцам одной руки, но даже ради них я не стала бы творить подобную дичь.

— Я очень его люблю. — Гора салфеток перед учительницей растет с каждой минутой. — И я хочу, чтобы у нас все было хорошо. Я чувствую, что… между нами есть особенная связь.

— Возможно, тебе так только кажется. Потому что я с трудом представляю мужчину, который, находясьв особой связи с женщиной, игнорит ее звонки и без причины пропадает с радаров. Хотя знаешь, кое-что я могу тебе сказать — это точно не потому, что он женат.

Оля медленно перестает плакать, направленный на меня взгляд наконец становится осмысленным, даже слегка раздраженным. Ну конечно, она же хотела поболтать не для того, чтобы услышать, что ее ценность для Малинина примерно равна ценности дырки от бублика.

— Я выгляжу ужасно смешно, да?

— Отчаянно, — выбираю более мягкую формулировку. — Мне жаль, но я правда не знаю, чем могу помочь. У меня нет привычки лезть в отношения своих друзей. И советы раздавать я не люблю.

— Боже, мне вдруг стало так стыдно! — Оля и правда густо краснеет, покрывается пятнами и начинает суетливо комкать салфетки в один большой шарик. — Прости. Даже не представляю, каково тебе.

— Все хорошо. Но знаешь, мне правда нужно бежать. — Я молниеносно извлекаю из сумки купюру и оставляю на столе — номинала хватит заплатить и за обе чашки, и на чаевые.

— Юля, можно тебя попросить? — останавливает она, когда носки моих ботильонов уже смотрят в сторону двери.

— Да, конечно.

— Ты не могла бы не говорить Дане о нашем разговоре? Ему это, наверное, не очень понравится.

Зная Малинина — он над этим от души бы посмеялся.

— Без проблем, — пожимаю плечами и на этот раз бескомпромиссно иду к выходу. Даже если она снова меня окликнет — ни за что не повернусь.

Глава шестая: Дан

Я выхожу из душа, швыряя мокрое полотенце прямо на кожаное кресло. Плевать, высохнет, а если нет — завтра все равно клининг. Меня сложно назвать аккуратистом по жизни, хотя, наверное, я заслужил маленький золотой кубок за то, что не разбрасываю носки и в состоянии сам заказать любую услугу для комфортной жизни.

На часах начало одиннадцатого. Пятница. Город из окон моего лофта уже пускается во все тяжкие, а я стою в гостиной в одних боксерах и не понимаю, какого хрена мне так хреново.

Сегодня у меня вроде как есть целый очень «жирный» повод для гордости — прикатили, наконец, эксклюзивный «Астон Мартин». Ради этой тачки пришлось поднять на уши половину Европы, задействовать связи и лично проконтролировать погрузку. Машина — чистый секс на колесах, серебристый металл, обтекаемые формы. Когда загонял ее на склад, должен был кончить от восторга, но внутри было глухо. Как будто мотор во мне самом заклинило на холостых оборотах.

Я подхожу к бару, наливаю виски. Без льда, чтоб жгло глотку.

Забытый на диване телефон пиликает сразу несколькими входящими подряд. Несмотря на то, что доставать меня могут сотни людей, а сообщения иногда сыпятся, как из автомата, я уверен, что конкретно в этом случае написывает Оля. Она пишет каждый час, как по расписанию.

Брать ее на ту выставку было максимально хуевой идеей — жаль, что понял я это слишком поздно. Оля явно была не подготовлена к тому, что на модных показах модели иногда светят сиськами. И да, блядь, на это иногда охота посмотреть. Пока все смотрели на подиум — Оля смотрела на меня и так вцепилась мне в руку, что чуть не сломала палец. Я там от скуки чуть не сдох, а что было бы, если бы позвал ее на какую-то закрытую вечеринку, где оргия — обязательная часть перформанса, даже если не вписана в программу? Потом я отвез ее домой, потрахал — хорошо и технично, а когда она вырубилась — свалил, чтобы не слушать о других ее планах на совместный досуг или, не дай бог, о попытке снова затащить меня в театр.

Сегодня весь день она зовет меня в парк — там какой-то благотворительный концерт или типа того, я так толком и не понял. Поэтому днем отправил ей цветы с конвертом, в который вложил десяток крупных купюр с предложением внести вклад в благотворительность и просто хорошо провести время с подружками. Она сначала написала обиженную портянку — я прочитал и забил хуй. Потом начала писать, что погорячилась — я ответил, что все ок, просто занят. А потом просто врубил игнор, потому что это мой лучший инструмент в общении с женщинами, пытающимися пометить меня как свою территорию. Я — ничейный, блядь, сам по себе, и ебля на постоянке со свиданиями в перерывах — не более, чем часть моей ежедневной рутины. Обычно я стараюсь выбирать правильно — плюс-минус таких же не ищущих ничего серьезного девочек, но к сожалению, внешняя раскрепощенность и даже озвученное через рот «меня интересует только секс» не гарантия того, что через неделю меня не попытаются загнать под каблук.

Обычно, когда начинаю морозиться — все быстро сходит на нет (справедливости ради — иногда морозят и меня), но с Олей это работает до странного наоборот — чем сильнее я врубаю мудака, тем сильнее она в меня цепляется.

Я плюхаюсь на диван, включаю канал для взрослых и с вялым интересом смотрю на двух горячих телок в самом разгаре «69». Знаю я парочку таких же любительниц, даже почти уверен, что если пригласить — не откажутся скрасить мой холостяцкий вечер — можно будет и просто посмотреть, и поучаствовать, но… не хочется.

Заглядываю в телефон — как и думал, напротив чата с Олей красная цифра «3». Пролистываю дальше: Кристина из фитнес-клуба спрашивает, какие у меня планы на вечер, Марго из рекламного агентства зашла сразу с козырей — прислала селфи топлес из туалета какого-то клуба с подмигивающим смайликом.

Девочки хотят внимания.

Девочки хотят, чтобы их покатали на крутых тачках, красиво выгуляли и безобразно выебали. Обычно я не против, но сегодня у меня на них просто не стоит.

По инерции заглядываю в ИГ. Последний пост на моей странице — та самая «Астон Мартин» на фоне заката. Фотка — огонь, мои смм-щики знают свое дело. Листаю комменты. Один бросается в глаза: куколка с ником «Lina_Rose» — на аватарке губы уточкой и кукольное личико. «Боже, какая мощь! Повезет же кому-то покататься на этом звере! »

Я усмехаюсь. Типичный заход. Проверяю ее профиль — ну да, стандартный набор: Мальдивы, Дубай, спортзал. Симпатичная, длинноногая, не более. Я лениво нажимаю «ответить»: «Тебе, если рискнешь прыгнуть на соседнее сиденье 😉». Ставлю лайк ее сообщению и на ее последнее фото в бикини. Пусть порадуется, девчонка явно на охоте. Позже, может быть, я ей даже напишу, если вечер станет совсем невыносимым.

Взгляд цепляется за верхнюю панельку сторис — Юля там висит почти в самом начале.

В груди ощущается рваный резкий толчок, будто в бак плеснули некачественный бензин. У нее там видео — короткое, секунд на десять. Кадр начинается с ее ног на журнальном столике — красивых, длинных, мускулистых, эстетический вид которых не портят даже смешные пушистые носки. На экране огромного телика, на который она наводит камеру — кажется, старый диснеевский мульт про трепетное чудовище и поющие чайники. Свет приглушен, на столе горят свечи, рядом — сет суши и бокал... нет, стакан с водой. Точно, она же у нас теперь по режиму.

Надпись на видео: «Пятничный вечер в компании Чудовища, пока собственное охотится на очередной строительный кран!»

Я смотрю это видео раз пять, потому что оно горяче е, чем две голые красотки на экране.

Представляю, как она там сидит — расслабленная, немного сонная, в чем-то таком красивом, что другие женщины обычно припрятывают для выходов в свет. Юля думает, что чудовище — это рисованная картинка на экране телика, но настоящий монстр сидит на этом диване и пускает слюни на вид ее ног.

Меня накрывает волна какого-то дурацкого, неуместного азарта. В моем мире импульс — это все. Если долго сомневаешься — тачку уводят на щелчок пальцев.

Нажимаю на видео вызов и поднимаю телефон чуть над головой на вытянутой руке.

Слушаю длинные размеренные гудки, с каждым из которых удары сердца в ушах становятся все отчетливее.

Давай, Ю. Ответь.

Во рту пересыхает, и даже ви ски не помогает смыть налет нервозного ожидания. Юля — единственная женщина, которая запросто может не ответить ни на мой звонок, ни на сообщение, еще и напихать в панамку, что названию без разрешения. И по иронии судьбы — она единственная, чьи ответы я всегда жду.

Ты уже смыла макияж, Ю? Или безупречная и красивая, ждешь Андрюху?

На четвертом гудке экран оживает.

— Ты время видел? — Ее голос звучит не сонно, а скорее раздраженно-удивленно.

Челу, который придумал телефоны с большими экранами, нужно поставить памятник. Я могу рассмотреть, что Юля без макияжа, волосы скручены на макушке в какую-то странную, но абсолютно идеальную конструкцию, на заднем плане мелькают титры мультфильма. Она выглядит... по-другому. Мягче. И от этого почему-то еще паршивее.

— Видел, Юль, — усмехаюсь, делая глоток и демонстрируя ей стакан. — Ты серьезно смотришь Диснея? Тебе сколько лет, напомни?

— Ты звонишь мне в половине одиннадцатого, чтобы напомнить о возрасте? Ты бессмертный, Малинин?

А ты — охуенная, Ю, поэтому и звоню .

Обращаю внимание, что она подносит ко рту огромное, завернутое в толстый кусок угря суши и со вкусом ест, не проронив ни кусочка и не капнув на себя соусом, хотя для страховки все равно придерживает под подбородком ладонь. Значит, телефон поставила на стол. Значит, не против поболтать.

— Ты когда вернулась? — Еще пару дней назад постила сторис с видом на Эйфелеву башню.

— В шесть утра.

— Почему не предупредила? Я бы подхватил из аэропорта.

— Не хотела вытаскивать тебя из кровати какой-то красотки, — иронизирует, а потом, чуть подавшись вперед, разглядывая экран, фыркает. — Малинин, имей совесть — надень футболку. Я не в настроении для стриптиза.

Я усмехаюсь, делая еще один глоток. Алкоголь уже приятно греет внутренности, а вид Юли — домашней, беззащитной и при этом все такой же колючей — разгоняет кровь быстрее гонки по серпантину.

Красотки на экране превращаются в безликих механических болванчиков и я, нащупывая пульт где-то возле бедра, переключаю канал на музыку, ни на секунду не теряя зрительный контакт с Юлей.

— Да ладно, Ю, ты, блядь, покраснела что ли? — Специально опускаю камеру ниже, демонстрируя край серых боксеров и низ живота. — Тем более, я в трусах. Видишь? Все прилично.

— Приличия и ты — это параллельные прямые, которые не пересекаются. — Она закатывает глаза так выразительно, что я почти слышу этот звук. — Убери это зрелище, я ем, а ты портишь мне аппетит.

Возвращаю камеру на уровень лица, но мой взгляд уже приклеен к ее губам. Она жует, потом подносит ко рту большой бокал с водой, в котором плавает долька апельсина. Смотрю, как двигается тонкое горло, как перекатывается этот маленький глоток, и в голове моментально вспыхивает картинка: она, запрокинувшая голову, и мои пальцы, сжимающие ее шею...

Блядь. Я трясу головой, отгоняя наваждение.

— Как твой парфюмерный нафталин? — пытаюсь перевести мысли в более безопасное русло. — Тот француз уже сдался твоему обаянию или еще ломается, как девственница?

— Рено — профессионал. С ним нельзя нахрапом. — Юля отставляет воду и ее взгляд на мне становится чуть более сфокусированным. Картинка в голове стремительно возвращается, только теперь ее контуры и рамки становятся шире, потому что к ним добавляется вот этот взгляд. У Юли глаза того прозрачно-голубого цвета, который бывает, кажется, только у альбиносов — и у нее. — Завтра у Татариновых большой сбор. Ты ведь в курсе?

— В курсе, — кривлюсь. — Но я пас.

Представил, что придется сидеть за столом, еще раз слушать, как они делятся радостью о Юлиной беременности, а потом еще целый день слушать, как все татариновские мамки, тетки и бабки активно обсуждают все с этим связанное. Я люблю их шумную большую семью, потому что другой у меня нет, но точно не до такой степени.

— Почему?

— Потому что Аня меня не пригласила. — Пожимаю плечами, стараясь, чтобы это прозвучало безразлично.

— Серьезно?! Думала, она с тебя пылинки сдувает.

— Я старею, становлюсь занудой.

На самом деле я прекрасно знаю, почему. Ровно год назад, как раз на прошлом Дне рождения, Аня, младшенькая и залюбленная всем семейством сеструха Андрея, решила, что послеродовую депрессию и кризис в отношениях с мужем она вполне может полечить мной. Пришла ко мне в комнату посреди ночи, бухая и отчаянная, начала хватать за член и признаваться в любви. Сначала я попытался помягче ее осадить — она мне, бля, реально же как сестра, потому что выросла почти у меня на глазах. Но когда Анька стала предлагать минет и анал, грубо и жестко выставил за дверь. Наверное, на этом нужно было остановиться, но зачем-то вдогонку ляпнул, что женщину не украшает, когда она вешается на шею, как дешевая бижутерия. Особенно не украшает замужнюю мать годовалых двойняшек. Она мне этого не простила. И слава богу.

— Хреново, — морщит нос Юля, конечно же, не зная всей подоплеки. — Я там одна с ума сойду.

Когда на ее лице появляется чуть заметная тень растерянности, я в моменте чувствую себя мудаком за то, что у меня на нее стоит. Прямо сейчас.

Она реально пиздатая — другого слова для Юли просто не существует. Вокруг меня хулиарды сделанных, как под копирку телок, но Ю — штучный продукт, хотя косметологом она не брезгует и какие-то уколы красоты точно делает. Но все в ней, начиная от острых черт лица, раскосых, приподнятых вверх уголков глаз и неидеальной формы губ (чуть чем-то накачаных, но если бы она сама не призналась — хрен бы я угадал) — сводит с ума.

Блядь.

Хочу сделать еще глоток, но стакан пустой, поэтому вместе с телефоном топаю к бару, по-прежнему держа телефон на вытянутой руке.

— Ты справишься, Ю, — пытаюсь ее подбодрить, и в который раз вернуть собственные мысли в приличное русло.

Наверное, мысль о том, что мне хочется трахнуть жену друга, изводила бы меня намного больше, если бы наше с ней знакомство началось как: «Дан, знакомься, это — моя Юлька!». Но нас познакомил скрип рвущихся тормозов и скрежет мнущегося металла.

— Мог бы отсыпать мне и побольше оптимизма, — пытается шутить Юля.

— Ты — справишься, — повторяю уверенне, с нажимом, поднося телефон поближе к лицу. — Просто улыбайся и кивай. И не давай трогать живот, это их возбуждает.

Юля прыскает от смеха — и, наконец, немного расслабляется.

— Кстати, Малинин! — Салютует в ответ на мой появившийся в кадре стакан — своим бокалом. — Ты так и не рассказал, как тебе выставка. Я видела фотосессию. И, кажется, там было провокационно.

— Если ты имеешь в виду размалеванные хной и гуашью сиськи, то их размер в основном был в диапазоне «хорошо, но встал на троечку».

— То есть, это первое в истории мира мероприятие, откуда ты ушел с пустыми руками? Погоди-погоди, где там мой календарь — я должна обвести этот день красным!

— Я не смог бы никого зацепить, даже если бы захотел, — возвращаюсь на диван и откидываюсь в своей любимой позе — закинув ноги на столик. — Я был с Олей.

Юля замирает с палочками в руках, не донеся суши до рта всего несколько сантиметров. На ее лице появляется та ироничная маска, которую я ненавижу и обожаю одновременно.

— С Олей? На выставку провокационных шмоток, которые показывают модели размера «XXS»?

— Вот сейчас это слишком драматично даже для тебя, — лениво посмеиваюсь в ответ на ее легкие покусывания.

— Ну и как?

— Что «как»?

— Она поделилась с тобой альтернативным взглядом на происходящее? — суши наконец оказывается у Юли во рту.

Я залипаю.

Смотрю, как плотно обхватывает его губами, как потом слизывает соус с губ — ни капли не жеманничая, просто на автомате, но, блядь, мне хочется сунуть руку в трусы и дрочить под наш треп.

В ад меня не примут, потому что для таких грешников даже там нет достаточно кипящего котла.

— Пыталась, — еле вспоминаю, что вообще-то между нами до сих пор висит вопрос. — Было невыносимо. Я думал, мой мозг вытечет через уши.

— И тем не менее, ты продолжаешь ее «выгуливать». — Юля откладывает палочки и скрещивает руки на груди. Теперь она — обвинитель и палач в одном флаконе. — Дан, ты ведь понимаешь, что ведешь себя, как законченный мудак?

— О, началось. — Я чувствую, как внутри закипает привычное раздражение вперемешку с азартом. — Моральный кодекс от Юлии Татариновой. Тебе-то что?

— Мне? Ничего. Но я видела сегодня Олю, — Юля делает паузу, давая переварить информацию.Видела? Где? — Мы случайно столкнулись на выставке, потом Оля предложила выпить кофе.

— Прости, пожалуйста, но когда именно вы стали пиздатыми подружками?

— Честно говоря, я тоже упустила этот момент.

Я знаю Юлю вдоль и поперек, хоть и не трахаюсь с ней как муж, и не живу под одной крышей. У Юли всего две лучших подруги — обе еще с университетских лет, и с тех пор это число остается неизменным. Но даже с ними она не особо любит трепаться по душам, а уж Олю точно сложно назвать человеком, с которым у Юли нашлись бы общие точки соприкосновения. Да и с чего бы?!

— Я так понимаю, — забрасываю руку за голову, поднимая телефон повыше, — она тебе наябедничала.

— Твоя ирония в этом случае абсолютно неуместна, — хмурится Юля. — Она выглядела как человек, по которому медленно проезжается каток под названием «отношения с Малининым». Она не понимает, почему ты так себя ведешь.

— То есть, тебе все-таки нассали в уши, — цежу слова сквозь зубы.Бля, Оля, ну зачем...

— Эта девушка в отчаянии, — Юля мою реплику демонстративно игнорирует. — И то, как ты поступаешь, мерзко даже для тебя.

— Я поступаю ровно так, как мне разрешают. Надеюсь, в длинном потоке слез этот маленький факт не потерялся? Или… погоди, это же другое, да?

— Не прикидывайся идиотом, Малинин — тебе это не идет.

Если бы любая другая женщина — любой другой человек независимо от возраста и пола — такое мне задвинул — уже пошел бы в пешее эротическое. На хую я вертел моралистов и любителей рассуждать о том, что нужно делать с людьми, когда сами эти люди нихера не понимают, чего хотят. Но Юля — это другая история. Я абсолютно на двести процентов уверен, что если перегну — на хую повертят меня. И возможно, на этот раз никакие подарки и попытки загладить вину ее не разубедят. А я пока не знаю, как жить в мире, в котором ее не будет. Говоря по правде — не хочу даже пытаться представлять.

— Ю, ты же знаешь. Стыдить меня — хреновая идея.

Делаю глоток, с силой отрывая взгляд от ложбинки между двумя маленькими холмиками, которая образовалась естественным образом в тот момент, когда Юля скрестила руки. Голой я ее никогда не видел — с чего бы? — но имею представление о ее сиськах: видел в купальниках на пляже и в СПА, и еще она просто обожает носить майки и футболки без лифчиков.

— Я просто хочу сказать, что если она тебе не нужна — отпусти и не мучай. Это не одна из твоих эскортниц.

— Во-первых — у меня нет эскортниц, потому что мне дают просто так, за красивые глаза.

— Хвастун!

— Во-вторых — Оля мне нужна.

— Малинин, господи… — Юля издает подчеркнутое одиночное: «Ха!»

— Проблема в том, что наши с ней представления о том, что значит «кто-то нужен» немного не совпадают. Мне нравится периодически ебать ее аппетитные формы, Оле нравится ебать мой бедный мозг. — Дергаю плечом. — Мы разные. Я достаточно четко давал понять, что встречаться, строить планы на будущее и хранить верность — не моя история. Если ей что-то не нравится — выход бесплатный.

И дело даже не в Оле.

Просто у меня вот такая жизненная философия — я возле себя никого силой не держу. Мне не хочется с кем-то якориться, потому что мой якорь, даже если когда-то существовал, давно потерялся. Все, что я могу дать женщине — это определенная доля своего внимания, поводы для красивых фоточек в сторис и качественный разъеб. Я не жадный — у меня этот «набор» не лимитирован и распространяется на всех. Если разобраться — не так уж мало. Как сказала одна моя бывшая подружка: «Лучше трахаться без любви, но после крабов и Моёт, чем по любви — на голодный желудок».

— Что-то мне подсказывает, Малинин, что свою жизненную философию ты ей изложил в очень урезанном формате.

— То есть, я мудак еще и потому, что девочка в двадцать пять лет не понимает что к чему? Я ей что — нянька?

— Закрыть девушке рот сексом — это очень дешево, даже для тебя, Дан. — Юля смотрит на меня с неприкрытым раздражением. — И очень по-детски.

Отчитывает меня, как пацана. И, блядь, от этого ее тона и абсолютного отсутствия желания заглядывать мне в рот, член моментально наливается. Становится таким тяжелым, что приходится снова прикладываться к стакану, пытаясь перебить желание сцепить зубы и застонать, чтобы стравить внутреннее напряжение.

Это все неправильно.

Но во всем, что касается Юли — стоп-сигналы у меня не работают.

— А ты, я смотрю, эксперт по моим методам в постели? — Подаюсь вперед к камере, голос становится низким, почти угрожающим. — Откуда такая осведомленность, Юль?

— Малинин. Остынь. — Она резко обрывает меня взглядом.

Я мгновенно сбавляю тон. Это наше негласное правило — когда она ставит стену, я отступаю.

Но долбаная искра уже проскочила. Я смотрю на ее шею, на ключицы, выглядывающие из-под свободного выреза домашнего джемпера, и представляю, как бы заставил замолчать ее.

Не так, как Олю.

С ней бы это было грязно и жестко.

— Прости, — провожу рукой по лицу, чтобы она не дай бог не прочитала мелькнувшие на нем мысли. Хотя мне кажется, рано или поздно это все равно случится. — Но, Ю… Я сам разберусь — и с Олей, и по жизни.

Мы молчим несколько секунд. Смотрю на Юлю через экран, и как будто чувствую ее аромат — что-то такое же острое и неуловимое, как она сама. И все-таки успеваю заметить, что ее взгляд мимолетно опускается с моего лица — на плечи и ту часть груди, которая попадает в экран. Поджимает губы. На идеальной формы носу появляется несколько морщинок.

— Больше никогда не показывайся мне в таком виде, Дан. Серьезно. Ты выглядишь, как реклама сомнительных услуг для одиноких дам Бальзаковского возраста. Спокойной ночи.

Она тянется вперед, на мгновение оказываясь так близко, что я вижу маленькие трещинки на ее губах. Хочу впиться в них своими — как тогда. Целовать до боли.

Экран резко становится черным, напоминая, что между поцелуем, кроме целой кучи «обстоятельств непреодолимой силы», есть еще и экран моего телефона.

— Спокойной ночи, Ю, — говорю уже в пустоту.

Еще минуту смотрю на свое отражение в черном стекле. Член пульсирует, во рту вкус алкоголя и горечи.

Юля права — я мудак.

Не потому, что морочу голову пухлой училке, а потому что шесть лет каждый день ебу ее в своем воображении. И, блядь, не надоедает. Самые долгоиграющие «отношения» в моей жизни.

На экране всплывает очередное сообщение от Оли. Успеваю его прочесть: волнуется, что я не отвечаю, спрашивает как доехал и угрожает, что если не отвечу — приедет сама, даже без приглашения.

В последний раз я отвечал ей еще днем — был за рулем, сказал, что не могу разговаривать. Я медленно набираю: «Дома. Спал. Завтра поговорим ».

Пиздец как хуево на душе.

Пусто и гулко — как будто вынесли всю мебель и ободрали стены.

Разглядываю Юлин профиль в ИГ.

Подрочить член было бы проще, но вместо этого с упрямством мазохиста дрочу мозг.

Как раз в это время на экране всплывает входящее в директ — от той самой Lina_Rose: «Это было реальное предложение или просто вялый подкат?»

«Реальное, конечно», — пишу в ответ.

Она спрашивает, действительно ли это моя тачка. Я в ответ спрашиваю адрес, куда на ней подъехать.

На этой территории мне хорошо знакомы все ухабы и кочки, и правила здесь тоже мои.

Глава седьмая: Андрей

— Скажи, что у меня лицо не такое, будто меня везут на собственную казнь, — говорит Юля, прижавшись спиной к дверце машины, с видом человека, который и правда готовится принять несправедливую смерть.

Чувствую себя говном, потому что за шесть лет так и не придумал, как совмещать Юлькину нелюбовь к большим компаниям и собственную огромную шумную семью. Реально не представляю, что тут можно сделать. Не приезжать я не могу — это же моя семья, мои родители, братья и сестры, ну и да, бонусом, все их жены, мужья, дети и прочие близкие родственники. Приезжать без жены — дичь. А Юля за шесть лет ни капли не сдвинулась с мертвой точки в попытках как-то адаптироваться к тататриновскому шабашу. В том, что она очень упрямая и категоричная в некоторых вещах, есть свои плюсы, но и минусы — тоже.

— Я могу повернуть назад, Юла.

— Мы всего-то проехали две трети пути, — фыркает она. Издает сдавленный стон, сбрасывает кеды и забрасывает ноги мне на колени. — Меня спасет только массаж стоп.

Вообще-то после той аварии я до сих пор с опаской отношусь к тому, что она не пристегивается, а тем более — сидит вот так, напрочь игнорируя безопасность. Особенно в последнее время, когда выглядит еще более хрупкой, нося в себе целую маленькую жизнь. Но, кажется, сейчас это единственное, что может ее успокоить, а мы все равно уже свернули с основной трассы на ведущую в сторону поселка дорогу. Едем минут десять, а до сих пор не встретили ни одной машины.

Хищно улыбнувшись жене, кладу ладонь ей на лодыжку и начинаю поглаживать, чуть надавливая под коленом и ниже — у основания стопы. Там у Юльки какая-то эрогенная зона — моментально жмурится и начинает мурлыкать, нетерпеливо толкаясь пяткой, требуя больше.

— Ты знаешь, что Аня не пригласила Малинина? — говорит Юля, когда впереди уже виднеется ярко-оранжевая крыша двухэтажного дома моих родителей.

— Да? — С Даном в последние недели почти не пересекались: я был в разъездах, а его в принципе поймать нереально, если только сам не сунет под нос свою рожу. — Она же его фанатка.

— Ну, очевидно, прошла любовь — завяли помидоры.

Малинин в моей семье — свой в доску. Моя мать считает его названым сыном, а для нее это не пустой звук. Не представляю, что случилось, потому что думать какую-то хуйню — например, что он успел подкатить яйца и к моей младшей сестре — не хочется.

Я выруливаю «Ровер» к высоким кованым воротам. На площадку перед домом, под завязку забитую тачками, мы с Юлей реагируем каждый в своем стиле: она — морща нос, я — громким хохотом. А чтобы жена не дулась, подтягиваю ее к себе за ноги, так, чтобы упала мне на грудь, и зарываюсь пальцами в пахнущие чем-то очень вкусным волосы.

— Юлька, все хорошо, — трусь своим носом об ее, поглаживаю второй рукой спину, успокаивая и расслабляя напряженный мышцы. — План помнишь? Вручаем подарки, болтаем, обедаем, а потом десерт — и валим.

Насчет «десерта» — это наш условный сигнал, что обязательную программу мы откатали, а на произвольную решили забить.

Юла кивает.

На минуту на ее лице все-таки проступает паника. Это настолько редкое явление, что в такие моменты хочется сгрести ее в охапку и реально послать все нахер. Но жена тут же берет себя в руки, выкраивает коварную улыбочку и, опустив ладонь по моему животу, скользит ниже.

— Блядь, Юлька, трахну же прям в тачке, — завожусь с пол-оборота, когда пальцы выразительно поглаживают ширинку на джинсах. Кровь ударяет в пах меньше чем за секунду. — Прикинь, если кто-то увидит.

— Может быть, тогда нас перестанут звать в гости, как злостных нарушителей морали, — озвучивает свой хитрый план Юля. А потом целомудренно чмокает меня в щеку и первой выходит из машины, дав мне пару минут, чтобы справиться с эрекцией.

Хотя куда там. На ней короткое, в облипку, спортивное платье и глядя на маленькую, упругую, как мяч, задницу, я не представляю, как можно думать о чем-то еще, кроме желания ее нагнуть.

Но навстречу Юле, кроме Ани, уже несется орава детей и ее беспомощный, брошенный в лобовое стекло моей тачки взгляд, помогает переключиться.

Выхожу из машины и как раз успеваю оказаться рядом с Юлей, перехватывая трех пацанов одного за другим. Все трое — семь, пять и полтора года — сыновья моего старшего брата, Тимура.

— Привет, банда! Отец где?

— Там! — самый старший, Илья, кивает в сторону заднего двора, где бассейн, терраса и гриль. Запах стоит просто умопомрачительный. Поднимаю на руки самого мелкого, щекочу так, что заливается и тут же умудряется обслюнявить. — Нифига себе, ты зубастый стал, Макс! А ну покажи еще раз!

— Ты за словами когда следить научишься? — в шутку хмурится Аня, закончив обниматься с Юлей. Это хорошо, что первой нас вышла встречать именно она — по крайней мере, жена теперь не чувствует себя лишним колесом у телеги.

— Ни… и…га! — тут же как попугай повторяет мелкий.

Девчонки выразительно переглядываются между собой, я спускаю начавшего ерзать племянника на землю и когда остаемся втроем, тянусь, чтобы чмокнуть сестру. После родов Анька сразу сильно и много болела — двойня далась ей с трудом, в первые полгода еще дважды лежала в больнице. Знаю, что с мужем у них тогда прям сильно не ладилось. Сейчас сестра уже выглядит заметно посвежевшей, но, главное — счастливой.

Пока мы обнимаемся, замечаю во взгляде Юли ту самую дистанцию, которую она никак не может преодолеть — ее естественная реакция на шум. И на детей, потому что они для нее всегда были кем-то вроде существ с другой планеты. Беременность в этом плане ничего не изменила.

— Мама уже три раза спрашивала, где вы застряли, — шепотом мне на ухо предупреждает Аня. — Она сегодня не в духе.

— По поводу…? — Не нравится мне такой старт.

— Соня я Олегом все-таки разводятся.

— Бля-я-я-я…

— Угу.

Соня — это моя старшая сестра. Всего на два года старше меня, но успела наворотить дел по жизни и из материной любимицы превратилась в бесконечный повод для ее дурного настроения. Моя мать не относится к людям, которые приемлют полумеры, и любит все, даже мелочи, возводить в абсолют. В этом они с Юлей поразительно похожи.

— Спасибо, что вела в курс дела. Мы после десерта линяем, ок? Без обид?

— Юля меня уже предупредила. — Юля, в последний раз покрепче сжимает вокруг меня руки и отстраняется, бросив напоследок: — Я бы сама с удовольствием отсюда слиняла.

Я возвращаюсь к жене, приобнимаю за плечи. Руки Юли тут же обнимают меня за талию, она утыкается носом мне в подмышку и издает короткий выдох, собираясь с силами перед тем, как мы заходим в дом и через гостиную проходим на террасу, ведущую к бассейну. Здесь уже накрыт огромный стол с таким количеством закусок, что для какой-то другой нормальной семьи этого хватило бы на все застолье, но для нас — просто разогрев. Мой отец и Тимур возятся возле барбекю с мужчинами — они что-то живо обсуждают, периодически то смеясь, по азартно повышая голоса. Моя появление встречают дружным гулом, Тимур машет бутылкой пива. Чуть в стороне, в группе женщин, замечаю Соню и высокую темноволосую женщину — Лейлу, жену Тимура. В ней моя мать души не чает, потому что это единственная вторая половина из всех вторых половинок ее детей, которая одной с ней породы, татарской.

Мама сидит под навесом, в большом плетеном кресле, наблюдая за происходящим с видом человека, без которого все здесь сломается. Как всегда, в красивом платье, богатых украшениях и повязанном на голову платке — все на восточный манер, хотя отец у меня православный и никогда ничего такого от нее не просил. У них, как это принято называть, смешанный брак, который, несмотря на разные традиции и устои, крепко держится пятый десяток лет. И все же, мне часто кажется, что она сокрушается, что из всех четырех детей, хоть сколько нибудь восточные черты «поймал» только я. Мать любит говорить, что я очень сильно похож на деда, и не упускает случая попрекнуть отца тем, что отказался назвать меня Булатом в его честь.

Когда видит нас, сначала прищуривается, потому что в последнее время ее зрение резко упало, а потом улыбается и тянет ко мне руки.

— Мам, — наклоняюсь, даю себя расцеловать.

— Сынок. — Опирается на мою руку и встает. Трость, как и очки, тоже упрямо игнорирует, хотя с суставами у нее тоже не все хорошо. Разглядывает меня, гладит по волосам. — Какой ты у меня красивый, весь в деда. Тебе бы коня…

— Ага, и саблю, — смеюсь и легонько оглядываюсь назад, на стоящую за плечом Юлю.

Мать еще минуту треплет меня по голове, как маленького и наконец переводит взгляд на Юлю. Они обмениваются короткими объятиями, мою жену она тоже рассматривает, улыбается.

— А у тебя синяки под глазами, — немного журит. — Снова на работе живешь?

Хочу сказать, что у Юльки очень важный проект, что она планирует приложить свои гениальные мозги к бренду, который знают в каждой точке земного шара, но молчу. Юля такую самодеятельность не одобряет. Предпочитает говорить сама за себя, и сама решать, что, в какой форме и кому говорить. Матери она дает размытую версию о том, что просто была занята разными важными мелочами, которые накопились. Не хвастается. Меня это царапает, потому что из всех собравшихся тут женщин, моя Юла, без преувеличения, единственная, кто взобрался так высоко, а главное — самостоятельно, используя только ум, труд и упорство. Проблема в том, что для бо льшей части моей семьи все карьерные достижения женщины — это что-то вроде блажи, которая ценится в разы меньше, чем умение обустроить быть. Ну, и рожать здоровых детей, чего уж там.

— Эльвира Багировна, это вам, — Юля протягивает ей красиво перевязанную лентами коробочку. Знаю, что внутри кулон, мне понравился, а жена радовалась, что точно нашла эксклюзив. — Надеюсь, вам понравится. Агат, натуральный срез.

Мама тут же достает подарок, смотрит на кулон несколько секунд — слишком долго и почти никак не меняясь в лице. Я сую руку в карман джинсов, а второй плотнее притягиваю Юльку к своему боку. Когда-то, еще на заре наших отношений, сказал ей, что моя мать — сложный человек, с установками и взглядами на мир настолько глубокими, что проще выкорчевать столетний дуб, чем изменить то мнение о человеке, которая она вбивает себе в голову в момент первой встречи. Так она без памяти влюбилась в Лейлу, жену старшего брата, и вот так же ей не понравилась Юля. Единственный вариант того, что со всем этим делать, я Юле озвучил шесть лет назад и продолжаю настаивать на нем до сих пор — забить и предоставить мне право самому закрывать рты всей татариновской родне. В том числе — и матери, хотя это крайне редко случается у Юльки на глазах.

— Очень красиво, — нахваливает мать, но я слышу в ее голосе оттенок снисхождения. — Кажется, у Марьям такой же.

Чувствую, как под моими пальцами напрягается спина жены.

Блядство.

Мать умеет мастерски обесценить чужие старания, даже не повышая голоса. Для нее Юля всегда будет женщиной, которая ради блага и комфорта ее сына не ушла с работы, не понимает ценность большой семьи и до сих пор не научилась готовить янтыки.

К счастью, ситуацию спасает Аня — появляется очень вовремя и утаскивает Юлю в дом под предлогом, что ей нужна еще одна пара рук, чтобы распечатать целую гору подарков. Провожаю ее взглядом, отмечая — точно так же, как и шесть лет назад — и ее точеные бесконечные ноги, идеальные тонкие формы и хищные повадки. Скоро она начнет меняться — станет более плавной и мягкой. В последнее время меня качает из состояния «хочу ее выебать» в состояние «хочу спрятать от всего мира, чтобы никто не обидел». Иногда, как вот сейчас, эти переходы настолько резкие, что ощущаются, как укол адреналина в сердце. Просто охуенно.

Жду еще минуту, когда обе исчезнут из виду и снова разворачиваюсь к матери.

— Это кулон с выставки, ручная работа, — стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, потому что она все-таки моя мать, и отец еще в детстве тумаками вколотил в нас с братом уважение к ней. — У тети Марьям такого точно быть не может. Говорить это было не обязательно.

— Значит, обозналась, — пожимает плечами мать. Разглядывает меня снова— на этот раз цепко, прочесывая пальцами волосы на висках.

Когда отстраняюсь — качает головой.

Если сейчас снова скажет, что счастливым я не выгляжу — сгребу Юльку в охапку и свалим. Аня поймет, остальные… ну как-то переживут. Тут в получасе езды какой-то новый модный СПА в соснах, повезу жену туда.

Но мать ничего такого не говорит.

— Юля ждет ребенка, — говорю без капли стыда за то, что как минимум одном человеку сливаю эту новость заранее. Сейчас это вынужденная мера. — Я не хочу, чтобы она чувствовала себя некомфортно, потому что ты не в состоянии воздержаться от комментариев.

Новости о внуках моя мать обожает, всегда встречает их радостью и долго-долго обсуждает со всеми на свете родственниками. Для меня это все как будто из параллельной реальности, но я в принципе плохо реагирую на «татарскую» сторону ее характера. Новость же о беременности моей жены она воспринимает спокойно, легкой улыбкой. Только наклоняет мою голову и целует в лоб. Догадываюсь, что на это есть две причины. Первая — ее нелюбовь к Юльке. Вторая — новость о Юлином выкидыше два года назад каким-то образом (я, блядь, не знаю, как!) просочилась в мою семью, и естественно — виноватой сделали тоже Юльку. Мол, нечего работать, раз мужняя жена. Все это, слава богу, было высказано только мне, потому что если бы хоть что-то услышала Юля — на этом бы мое общение с родней сошло на нет. Тот факт, что моя жена продолжает работать даже с ребенком под сердцем, мать не радует.

— У тебя должен быть сын, — мать гладит меня по щеке, приговаривая, что у меня даже глаза такие же как у ее отца. — У тебя должно быть много-много сыновей. Ты у меня такой красивый.

— Пожалуйста, постарайся не говорить об этом никому еще хотя бы пару часов — мы планировали объявить за столом.

Мать качает головой, говорит, что я совсем не берегу ее нервы и отправляет к отцу.

Возле гриля меня встречают семейные похлопывания по плечам, разговоры о том, что я в моем возрасте не прилично быть без брюха и все в таком духе. Отец прячет сигарету за спину, когда смотрю на него с упреком — раз сто обещал, что завяжет.

Меня, традиционно, начинают разводить на скидки на технику — часть моей семьи так или иначе завязана на строительном бизнесе, у кого-то свои подряды, а в моем «автопарке» есть, без преувеличения, эксклюзивная техника, представленная чуть ли не в единственном экземпляре по всей стране. И очередь на некоторые расписана на год вперед.

Я отмахиваюсь, хотя кое-что беру на заметку, предлагаю обговорить с понедельника.

От целой бутылки пива отказываюсь, но делаю пару глотков.

Здесь мне хорошо — мужские разговоры, запах жареного мяса, ощущение крепкого семейного тыла. Здесь я всегда ощущаю опору под ногами: если, не дай бог, оступлюсь и влечу с бизнесом — меня есть кому вытащить. Поэтому не боялся рисковать там, где другие отступали. Поэтому же взобрался так высоко.

— А Соня где? — спрашиваю брата, потому что в кругу женщин с детьми ее уже нет. В тот короткий взгляд на сестру она показалась мне осунувшейся. Представляю, каково ей находиться тут с таким «багажом приятных новостей».

Брат кивает за дом, где разбит маленький сад и виноградник.

Сворачиваю туда — и почти сразу натыкаюсь на высокую женскую фигуру, стоящую ко мне боком.

В пальцах зажата длинная тонкая сигарета, к уху прижат дорогой телефон. Красное длинное платье на похожей на цифру «8» фигуре, темные блестящие локоны и ударяющий в нос пряный парфюм с нотами каких-то специй.

Блядь.

Да ну нахуй.

Она медленно поворачивает голову, смотрит на меня и медленно, тонкой струйкой, выпускает дым.

— Я перезвоню, — говорит своему телефонному собеседнику.

Скрещивает руки на груди, держа тлеющий кончик сигареты в опасной близости от волос. Я не сторонник указывать женщинам, что им делать, но курящих, даже модные соски-айкосы, не люблю. И не особо это скрываю.

— Прости, что не бросила, — говорит Илона, едва заметно, без старания, дергая плечом.

Кроме привычки курить, она заодно сохранила привычку не носить лифчик. Юля тоже редко им пользуется, но между ними есть огромная разница. У моей жены небольшая аккуратная грудь, которая едва ли колышется при ходьбе. У Илоны даже от этого незначительного движения плечом она подскакивает и качается еще несколько секунд.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю без приветствия. В голове поднимается неприятный раздражающий гул.

— Аня меня пригласила, — Илона щурит ярко подведенные темные глаза, затягиваясь еще раз, после чего сминает сигарету в пепельнице.

Илона — сестра Лейлы, жены Тимура.

Здесь есть и гораздо более дальние родственники, так что в теории мой вопрос действительно звучит странно.

А не в теории — закономерно.

— Ты разве не должна быть на другом конце земного шара?

— Я свободная женщина, Андрей, — Илона делает шаг навстречу, — могу быть, где сама захочу.

— Здесь тебе быть совсем не обязательно.

— А ты все такой же красивый, даже еще лучше стал. — Разглядывает меня без стеснения, хозяйничая взглядом по плечам, животу и паху. Я стискиваю челюсти, с трудом подавляя желание дернуть ее голову вверх. — И все так же не любишь, когда что-то бросает тень на твою идеальность.

Теперь она стоит почти впритык. Еще один шаг — и выдающаяся часть ее тела упрется мне в грудь. Инстинктивно хочется отойти, не дать ее запаху вторгаться в мое личное пространство, но я стою, как приколоченный, потому что все еще не до конца осознаю масштаб пиздеца.

— Ты здесь с женой? — Карие глаза поднимаются к моему лицу, впиваются в губы. Уже сейчас их хочется вытереть.

Какого хуя ты вернулась?!

— Илона, ты же не думаешь, что я буду разговаривать об этом с тобой?

— Разговаривать о чем? О том, что ты счастливый женатый мужчина? — в хриплом грудном голосе, не по женски низком, звучит издевка. — Или о том, что три года назад один из нас сдержал обещание, а другой — струсил?

Блядь.

— Боже, Андрей, у тебя сейчас такое лицо, — Илона смеется, слегка откинув голову, и все-таки делает тот недостающий шаг, после которого между нами остается практически только воздух. — Я же просто треплюсь, успокойся. И не собираюсь рассказывать за столом, о том, что… было. А может и собираюсь. Пока не решила.

Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать ее запах, потому что он будит внутри слишком много неприятных воспоминаний. Поднимает такую грязевую лавину, что ею вполне может смыть мои принципы, например, никогда не грубить женщинам. Я вырос с семье, где уважать противоположный пол учили подзатыльниками и тумаками, а когда, бывало, в пубертате случайно повышал на мать голос — отец порол так, что на моей спине до сих пор остались следы от его «науки».

Правая щека начинает нестерпимо печь.

Сначала кажется, что это просто солнечный зайчик, но когда верчу головой, взгляд падает на второй этаж дома — оттуда на нас «смотрит» целых два окна, но на них так плотно закрыты жалюзи, что угадать, стоит ли там кто-то или нет, невозможно.

— Что тебе нужно, Илона? — Это максимально хуевый вопрос, но сейчас мой мозг не в состоянии придумать что-то оригинальное.

Когда пытается положить руку мне на плечо — грубо ее одергиваю и рывком запихиваю за угол, где мы остаемся на маленьком, совершенно «слепом» островке.

— Мне больно, Андрей, — возмущается она, но я отлично секу этот громкий шепот пополам с актерской игрой. Ей бы в театре роковуху играть, а не продавать элитную недвижимость. Хотя, три года прошло — возможно, Илона давно нашла себе более подходящее занятие.

— Что. Тебе. Нужно? — повторяю вопрос, на этот раз по словам.

— Может быть… ты? — Льнет, пытается повиснуть у меня на шее. — Ты мне кое-что должен, Татаринов. Забыл?

Без реверансов, грубо, сдираю с себя ее руки, отодвигаю на расстояние вытянутой руки.

Блядь, это ебучая карма?!

— Уезжай. Лучше прямо сейчас. — Желание заткнуть ей рот парой ласковых становится настолько огромным, что смывает первую волну моральных барьеров. — И даже не смотри в сторону моей жены.

Она отвечает мне полным ненависти и злобы взглядом. И молчаливым, сказанным одними губами: «Нет!»

Глава восьмая: Юля

— Татаринов, даже не думай доставать карту! Мы просто смотрим. Руки в карманы, взгляд — холодный и оценивающий.

— Юлька, да ну ты что? — Взгляд у Андрея такой, будто он за минуту уже успел его купить, притащить в гнездо и начал собирать с азартом человека, который с детства обожает конструкторы. Он проводит пальцами по комоду из беленого дуба, открывает один из ящиков, а потом едва заметно толкает обратно, практически не прилагая для этого усилий. — У него доводчики работают тише, чем шепот. Юлька, надо брать!

— Плохая примета, — стою на своем, немного хмурясь и оттаскивая его за рукав пальто. Стараюсь скрыть улыбку, когда в шутку сопротивляется и пытается утащить комод следом. — Мы договорились, Татаринов. Помнишь? До седьмого месяца — никаких покупок. Мы просто смотрим… прикидываем… и формируем «визуальный ряд».

Секунду мы пикируемся взглядами, а потом муж захватывает мое лицо ладонями, наклоняется, как всегда немного сгорбившись из-за нашей разницы в росте, и целует — мягко, с нежностью, от которой у меня непривычно сбивается дыхание.

— Юла, все будет хорошо, — успокаивающе шепчет мне в губы. — Давай еще кроватки посмотрим? Не устала?

— Совсем не устала, — согласно киваю и, подавшись на носочки, легонько бодаю его лоб своим.

После вчерашнего дня у Татариновых, мне традиционно потребовалась перезагрузка. Поэтому воскресное утро мы с Андреем решили посвятить маленькому налету на магазины детской мебели. Пока — без покупок, просто чтобы прикинуть, как организовывать будущую детскую, потому что у меня, если честно, от разнообразия дизайнов в «Пинтерест» в голове образовалась несъедобная каша. Удалила их все и решила опираться только на свои ощущения. Но на этот комод с красивыми ящиками двух размеров и стильными ручками, мы с Андреем сразу же положили глаз, и если бы я не стала такой трусихой на тему материнства — уже сама бы его купила.

Андрей берет меня за руку и, как обычно, идет на шаг впереди, готовый первым принять любой удар. А я разглядываю его широкоплечую фигуру в стильном темно-сером пальто, длинные ноги в идеальных модных брюках и чуть разлохматившиеся на затылке волосы и ощущаю острую потребность с ним целоваться. И уже по нему скучаю.

Утром — не было еще и шести — Андрею позвонили с объекта, на который его компания «ТехноСпецГрупп» должна была поставить партию техники, но часть машин не доехала из-за каких-то проблем с логистикой. Андрей два часа висел на телефоне, улаживая ту часть вопросов, которые не требовали его непосредственного присутствия на месте, но ему все равно придется лететь на объект, чтобы уладить оставшуюся часть проблем и выбить минимальные штрафные санкции.

— Юлька, она идеальная. — Андрей делает несильный рывок вперед, останавливаясь рядом с красивой люлькой под балдахином и внутренними бортиками из мягкого экологического хлопка с нейтральным и ненавязчивым бежевым принтом.

Слежу за тем, как муж осторожно проводит пальцем по идеально гладкому бортику, разглядывая кроватку, чуть склонив голову на бок. Уверена, мысленно уже укладывает туда младенца. Он уже ощущает себя отцом — до кончиков пальцев. И с одинаковым азартом рассуждает о том, что надо смотреть видео, как заплетать косы и на всякий случай присматривать салон, где можно купить сыну первый квадроцикл.

Я незаметно улыбаюсь — но сказать ничего не успеваю, потому что телефон в кармане моего пальто начинает энергично названивать. У меня даже слегка глаза на лоб лезут, когда вижу на экране личный номер самого Рено Фо — за все время, что я пытаюсь вытащить упрямого француза в плоскость адекватного сотрудничества (уже третий месяц!) Он впервые соизволил выйти на тет-а-тет.

От такого невозможно отмахнуться, даже если он застает меня в максимально неподходящий момент.

Я делаю знак мужу, кивая на телефон и стараясь одними губами донести, что сбросить я никак не могу. Отхожу в сторону, чтобы не мешать другим покупателям, и пытаюсь вникнуть в сбивчивую речь — мой французский не так чтобы идеален, даже если с Рено мы ни разу не общались через переводчика. Голос становится деловым, вежливым и капельку холодным — с этим типом по-другому просто нельзя. Как и все гении, Рено уверен, что может требовать вообще все, но особенно то, что невыполнимо. Обычно я держу вежливую готовность к переговорам и компромиссу (работа — единственная плоскость моей жизни, в которой я такое допускаю), но с этим французом приходится держать более жесткий стиль. Сейчас он мне рассказывает — ума не приложу, зачем! — что во всех предыдущих коллекциях «L'Héritage» нота кожи была едва уловимой, лишенной индивидуальности, как у всех. Он же предлагает сделать ее брутальной, чтобы била в нос как старое кожаное седло. Впервые за четырнадцать недель своей беременности я ощущаю что-то похожее на токсикоз.

Пока пытаюсь понять, обсуждал ли он этот вопрос с парфюмерами «L'Héritage», взгляд возвращается к Андрею. Муж все еще стоит у кроватки, но к нему успела подплыть консультантка: молоденькая девочка, в короткой юбке и форменной белой рубашке, с энергично подпрыгивающим хвостом на затылке. Она что-то увлеченно ему показывает, и как бы между делом пару раз случайно задевает Андрея то локтем, то тыльной стороной ладони.

Андрей слушает в полуха, кивает, оставаясь вежливо-отстраненным. Он даже не замечает, что она с ним флиртует. Или делает вид, что не замечает.

Я смотрю на них и почему-то снова вспоминаю вчерашний день.

Аня потащила меня показывать детскую, которую родители Андрея сделали специально для ее двойняшек, посетовала только, что солнце заходит прямо в окна. Я подошла, чтобы посмотреть жалюзи — и взгляд сам упал вниз, на разговаривающих Андрея и Илону.

Она мне никогда не нравилась, и причина этой антипатии лежала буквально на поверхности. Андрей привез меня к родителям, примерно на третий месяц нашего знакомства — мы тогда уже съехались и озвучили друг другу взрослые зрелые намерения двигаться в одном направлении. Тогда же я узнала еще две важных вещи — что у Татариновых всегда кто-нибудь в гостях, и что одна из «веток» — сестра жены его старшего брата — поглядывает на моего мужа, как на свою законную добычу, которая почему-то сорвалась с крючка. Мы поженились — но взгляд Илоны все равно не изменился, ни через год, ни даже когда она сама вышла замуж. А потом она внезапно пропала на целых три года — и вот, снова «воскресла». Аня нехотя признала, что была вынуждена ее пригласить, чтобы не ссориться с Лейлой. А еще что Илона давно в разводе.

«И снова на охоте», — подумала я, с минуту наблюдая за тем, как «гипертрофированные сиськи» пытаются взять в заложники моего мужа. Андрей в это время выглядел раздраженным — что-то резко ей выговаривал. Я не стала досматривать до конца, но остаток дня муж был натянутым и напряженным, как струна. Расслабился только в машине, когда мы наконец сбежали с этого «праздника жизни».

Я не ревнива, потому что ревность — это признак неуверенности, сигнал того, что я внутренне допускаю возможность конкуренции с другой женщиной. А мне даже просто представить что-то подобное — омерзительно. Я слишком долго лепила себя вот такой — женщиной, знающей себе цену, женщиной, которая будет либо единственной, либо чьей-то другой.

Если бы я хоть раз почувствовала, что Андрей допускает другие варианты — я бы просто собрала вещи и ушла. Возможно, с непоправимыми последствиями для сердца, но не задержалась бы ни на минуту. Поэтому, даже если думать так немного самонадеянно, я ни разу за шесть лет наших отношений даже не допускала мысль о том, что в его жизни может появится другая женщина. Кажется, я бы точно это почувствовала.

По этой же причине ни разу рыскала в его вещах и карманах, не влезала в телефон. Мы не знаем паролей друг друга, но исключительно по взаимной инициативе — нам это ни к чему. Я в любой момент могу попросить Андрея дать мне телефон — и он это сделает. В обратную сторону это правило так же работает.

И все же…

Я без единого намека на ревность смотрю, как прямо сейчас, фактически у меня на глазах, малолетняя выскочка пытается клеить моего мужа, но стоит вспомнить о вчерашней, увиденной в окно сцене — и на языке появляется неприятное кислое послевкусие. И странное, абсолютно лишенное логики ощущение, будто за назойливым флиртом Илоны скрывается что-то большее, чем может показаться на первый взгляд.

Андрей, заметив мой взгляд, вежливо, но категорично отбривает мелкую бесстыжую липучку и идет ко мне. Я делаю шаг навстречу. Мы мягко впечатываемся друг в друга, мои руки рефлекторно ложатся ему на плечи, его — на мою талию, притягивая так плотно, что это тут же вызывает острую потребность где-то уединиться. Боже, а я думала, что потребность трахаться по углам перестала быть актуальной еще в первый год отношений.

Это просто гормоны, Юля. Если и есть в мире абсолютно на сто процентов влюбленный мужчина — то он вот, целиком и полностью твой.

— Она предложила тебе индивидуальную скидку или сразу номер телефона? — Я приподнимаю бровь, «играя в ревнивицу».

— Только расширенную гарантию на механизмы, Юла. Не больше.

— А какие гарантии предлагала вчера Илона? — В моей жизни редко случается так, что я поддаюсь неосознанным импульсам. Они у меня случаются, как и у любого живого человека, но бабушка вышколила во мне умение сначала думать, а потом — говорить. Так что этот всплеск — любопытства или чего-то еще? — буквально первый за долгое время.

Лицо Андрея на мгновение каменеет. Совсем незаметно для чужого глаза, но я-то знаю каждую его микромимику. Муж хмурится, пальцы сильнее сжимают мою талию.

— Юль, я же сказал. Она просто несла какую-то чушь про семейные дела. Ты же знаешь Илону, ей всегда нужно быть в центре внимания.

Это правда. Ничем другим объяснить ее неудержимое желание являться в дом, где нет ни одного холостяка, в платьях, в которых ее грудь держится буквально на честном слове, я объяснить не могу.

— Мне показалось, ты хотел ее придушить, — качаю головой. — Даже на всякий случай спросила у Ани, где у них хранятся мусорные пакеты и циркулярная пила.

— Серьезно? — Андрей снова расслабляется, ненавязчиво, но уверенно подталкивая меня в сторону выхода. Кажется, не только в моей голове промелькнули «взрослые» мысли. Боже, если так будет всю беременность, то я, пожалуй, соглашусь на еще одного ребенка.

— Эй, Татаринов, я еще не все еще посмотрела! — хихикаю, поддаваясь без сопротивления.

Мы планировали заехать еще в пару мест, но когда садимся в машину, то не сговариваясь принимаем решение ограничится доставкой, а походы по другим магазинам с детской мебелью отложить до следующих выходных. В конце концов, Андрей завтра снова улетит, наверное, на несколько дней, а потом — улечу уже я. Мы договорились, что к примерной дате родов разгрузим свои графики и подведем их к общему знаменателю, но это пока наша жизнь продолжается в привычном ритме. Прото сейчас я почему-то скучаю по нему еще сильнее, чем раньше. И маленькие синячки на моем теле, которые оставляют пальцы Андрея, даже когда он изо всех сил сдерживается, подсказывают, что и он тоже очень сильно скучает.

Возможно, такой ритм жизни добавляет остроты нашим отношениям.

На половине пути до дома, пока я выбираю меню доставки из нашего любимого итальянского ресторана, Андрею звонит Малинин — по видеосвязи. Дан этот способ общения просто обожает. Понятия не имею почему. Множество раз пыталась отучить его это делать, но бестолку. Для меня все эти «кружочки» и голосовые — просто как кара небесная, сразу чувствую себя так, словно в мое личное пространство грубо вламываются в грязной обуви. Но за шесть лет уже как-то смирилась.

Для Андрея же такие вещи в порядке вещей.

— Дан, сейчас еще только полдень — ты умер или у тебя пожар?

На экране телефона Малинин реально заспанный, с взъерошенными волосами, лежит на животе в ворохе одеял, держа телефон на вытянутой руке перед собой.

Этот человек точно не знает ни про деликатность, ни про приватность. И лучшее подтверждение этому — легкая возня справа.

Мы с Андреем обмениваемся понимающими «рука-лицо» взглядами.

— Очень смешно, — сонно ворчит Малинин. Расфокусированный взгляд шарит по экрану, косится в мою сторону. — Привет, Ю.

— Привет. Ты не мог бы…

Хочу попросить его накинуть на себя что-то, но в этот момент шевеление сбоку издает ворчание и в кадре появляется еще одно лицо — правда, только боком и, судя по тому, что первым делом руки — конечно же, женские — тянутся к Дану, ясно, что его гостья не в курсе, что ее показывают в прямом эфире.

— Даня, вернись в постель — я еще не…

— Гм-м-м… — задумчиво и выразительно обозначает наше присутствие Андрей, за секунду до того, как в кадре должна появится ничем не прикрытая женская грудь.

Я понимаю, что это Оля еще до того, как вижу лицо.

Узнаю по ногтям — у нее аккуратные ногти, но каждый раз, когда мы сталкиваемся, у нее обязательно какая-то роспись. Милая, но странная.

— Боже! — Оля громко пищит и через секунду раздается грохот упавшего с кровати тела. А потом в голову Дана летит подушка.

— Легко отделался, — не могу смолчать. — Оля, попробуй еще раз чем-то потяжелее. Может хоть тогда у него мозги на место встанут.

Малинин ворчит, зевает и просит Андрея «повлиять» на жену», которая призывает к членовредительству его лучшего друга. Примерно секунд через десять, когда Оля явно сбегает подальше от Дана и его телефона, я отчитываю его за то, что он ведет себя просто как свинья, не стесняясь в выражениях.

— И не надо так на меня смотреть, — прилетает и Андрею, который поджимает губы то ли сдерживая попытки меня успокоить, то ли чтобы не засмеяться. — Дан, иногда хотя бы голову включай! У тебя хотя бы элементарное уважение к женщинам есть?!

— Так, я понял, — он закатывает глаза, терпеливо дослушивая мой бубнеж. — Тебя, значит, вычеркиваем.

— Не сильно и хотелось, — зло огрызаюсь.

Взгляд Андрея становится слегка нахмуренным. Читаю по губам: «Ты чего так завелась?»

Дан всегда был крайне специфическим в плане понимания личного и чужого пространства человеком. Когда-то по пьяной лавочке рассказывал, что до семи лет жил в одной комнате с родителями, в которую те иногда приводили своих любовников, когда напивались в доску. Напоминать ему, что вот такие фокусы мало чем отличаются от его детских травм, лишним не будет, но явно не при Андрее — муж будет защищать его до последнего.

— Короче, если вы вдруг забыли, — Дан, наконец, падает грудью на подушку и натягивает на себя одеяло, оставаясь в кадре почти только носом, — то напоминаю, что в следующую субботу я стану старым тридцатипятилетним дедом.

Мы не забыли и как раз собирались обсудить подарок, но с вынужденной командировкой Андрея этот вопрос явно не стоял первым на повестке дня.

— Хороший возраст, чтобы задуматься о будущем, — снова язвлю. Выбесил сегодня — зла на него просто нет!

— Ю, ты просто в яблочко, — неожиданно соглашается Малинин. — Я задумался о том, что если вдруг меня завтра собьет грузовик, то моя печень будет в слишком идеальном состоянии и кому-то из вас придется решать вопрос с добровольной передачей органов, так что…

— Выключи этого сумасшедшего, — я отворачиваюсь. Слова Дана глубоко внутри царапают желание достать его даже через экран и навешать оплеух.

— Я на два дня снял виллу на закрытом острове, — продолжает Дан, — на Мальдивах, только для своих. Солнце, белый песок и… Ю? Ю, перестань меня игнорить, я же для тебя стараюсь!

Я нехотя возвращаю взгляд в кадр.

Замечаю на ключице Дана характерный след от укуса.

Господи.

— Ю… Никаких. Лишних. Людей. — По словам, специально для драматического эффекта, говорит Дан. — Только мы вчетвером.

А кто будет четвертой, догадаться несложно.

Малинин, конечно, бездушная скотина, но не до такой степени, чтобы в присутствии девушки, которая провела ночь в его кровати, обсуждать свои планы на отпуск с другой.

— Дан, я не уверена, что это хорошая идея, — говорю сразу, стоит представить, что…

Нет, не пляж, а почему-то — Олю.

Даже если это всего на одни выходные. Не понимаю, почему она так меня триггерит — это далеко не первое совместное мероприятие, на которое Малинин притащит свою очередную «куклу». Просто… кажется, будет уже пятое, на которое он приходит с Олей.

С училкой Олей.

На которой буквально заглавными буквами написано — «Не для Малинина!»

— Наверное, Юльке сейчас лучше не бывать на солнце, — соглашается Андрей. По нахмуренным бровям вижу, что он от идеи не то чтобы не в восторге, но относится с опаской.

— Поэтому я предупреждаю заранее. Ю, ты же можешь… ну я не знаю, у врача своего спросить или кто там ставит над тобой беременные опыты?

Я не успеваю ответить, потому что на заднем фоне раздается шум и в кадре снова появляется Оля. На этот раз — в футболке, определенно, малининской. Вряд ли в ее гардеробе есть вот такой артхаусный бред от разных сумасшедших дизайнеров, которых Дан просто обожает. Она протягивает Дану кофе, машет нам и снова густо краснеет.

— Простите, я… не знала, что Даня… снимает, — заикается Оля и стыдливо прячет лицо, утыкаясь Малинину в шею.

— Я подумаю, — отрезаю резко и так грубо, что на секунду удивляюсь этому собственному порыву.

И прежде чем Дан снова что-то скажет — наверняка очередной беспроигрышный аргумент — сама нажимаю на красную кнопку на экране телефона Андрея.

Андрей, на секунду отвлекаясь от дороги, смотрит на меня с немым вопросом.

— Я никуда не полечу, — озвучиваю свое окончательное решение. — Но ты можешь. Я не возражаю.

— Юлька, ерунду не неси.

— Я серьезно. Он же твой друг.

— А ты — моя жена.

У нас с Андреем нет табу на обязательное держание друг дружку за трусы, но мы относимся к тем парочкам, у которых абсолютно совпадают интересы — мы оба любим комфортный отдых в отличных гостиницах, долгие прогулки и обязательную цивилизацию. Не представляю, чтобы кому-то из нас в голову вдруг пришла идея тащиться в горы и отдавать себя на съедение комарам и насекомым ради восхода солнца.

— По-моему, Дан на ней женится, — посмеивается Андрей, как нарочно мешая мне избавиться от неприятных картинок в голове. Никогда не видел, чтобы он на ком-то так конкретно залипал.

Глава девятая: Оля

Просто невероятно, как быстро может измениться жизнь, если просто набраться терпения. Раньше я думала, что любовь — это когда как на скриншотах из переписок из «Пинтерста», где мужчина ведет себя именно так, как хочется: всегда переспрашивает, всегда предлагает, всегда четко дает понять, что у него в голове.

Теперь я понимаю, что такие «мужчины» существуют только в воображении.

И еще — только на фейковых скринах, которые женщины пишут для женщин. Мне это даже кажется немного жестоким — внушение идеи о существовании какого-то идеального идеала, к которому, якобы, нужно стремиться, и я, как наивная дура, чуть не попалась в эту ловушку.

Последние недели научили меня, что любовь — это тишина.

Я бросаю взгляд в иллюминатор частного джета и украдкой щипаю себя за сверхчувствительную кожу на сгибе локтя, чтобы убедиться, что не сплю. Что все происходит на самом деле. Что бирюзовые кружева аттолов на супер-синей глади океана — это никакой не сон, и не чужие сторис, а реальность Оли Полищук — меня. Все как у тех красоток со страницами о дорогой и красивой жизни, которые я листала по вечерам в своей маленькой квартире, пока проверяла тетради и пила остывший дешевый чай.

Только теперь я не зритель. Я внутри этой картинки.

И прямо сейчас, чуть ли не впервые в жизни плюнув на то, как это будет выглядеть со стороны, достаю телефон и начинаю снимать видео красоты за окном. А потом, немного подумав, перевожу камеру в салон.

Фиксирую ее на Дане.

Он сидит напротив, прикрыв глаза и расслабленно откинувшись на кожаную спинку кресла. В руке — стакан с водой, ломтиком лимона и парой листочков мяты, лед тихо позвякивает о стекло. Для меня стюардесса принесла шампанское и я выпила бокал залпом — таким оно показалось мне невозможно вкусным. Даня только поулыбался, когда начала отнекиваться на его просьбу принести еще, но все равно заказал. Половина до сих пор стоит на столике и теперь я смакую его медленно, чтобы убедиться, что вкус действительно изумительный.

Я чуть-чуть отклоняюсь от телефона, чтобы смотреть на Даню не через камеру.

Сейчас он выглядит удивительно спокойным — куда-то исчезла колючая резкость и даже притих его вечный внутренний двигатель, заставляющий его все время срываться с места и куда-то спешить на максимальной скорости. В последние недели он будто стал тише. Возможно, даже немного меланхоличным. Я стала ловить на себе его долгий, задумчивый взгляд. Раньше я бы испугалась, начала суетиться, выспрашивать, что случилось и почему он вот так смотрит и о чем думает. Сейчас я просто улыбаюсь в ответ.

Тактика «мудрой женщины» наконец-то начала приносить плоды. Я подписана на одну женскую группу и иногда высказываюсь там не тему отношений, и когда написала, что нужно просто дать мужчине дозреть и не пилить его (как посоветовала мама, когда я пожаловалась, что у нас с Даней не клеится) — на меня тут же обрушился шквал обвинений в том, что из-за таких удобных и всепрощающих, как я, мужики вкрай оборзели. Кто-то даже организовал стихийный тотализатор, поставив на кон, что через несколько недель я прибегу и буду жаловаться, что об мою «мудрость» просто вытерли ноги.

Воспоминание об этом заставляет поддаться еще одному внутреннему порыву, зайти в группу и выложить туда несколько фото — вида из окна, частного джета, крупного плана на бокале с шампанским. Даже ничего не пишу, просто ставлю загадочный смайлик и красное сердечко, и снова переключаюсь на Даню.

По совету мамы, я перестала его душить — больше не спрашиваю, где он бывает, когда подолгу не отвечает на мои сообщения, не предъявляю ему за то, что иногда он может подолгу быть онлайн, но меня все равно не читает. От этого все еще больно и хочется плакать, но я настроилась на долгую работу над собой и не жду мгновенный результат. Со временем я точно перестану следить, когда он в сети, кого лайкает и не буду шастать по страницам каждой девушки, которая оставляет ему откровенные комментарии.

«За раз слона не съесть, Ольга, — сказала мама, отпаивая меня валерьянкой и ромашковым чаем, — а по кусочку — можно».

Поэтому... я просто жду и учусь житейской мудрости.

И то, что он пригласил меня на свой День рождения — меня, простую училку! — главный ответ на все мои страхи. И лучший мотиватор.

— Нравится? — Даня открывает глаза, заметив, что я его снимаю. Голос у него немного низкий и сонный, взгляд — расфокусированный. Еще бы, он же наверняка не первый раз летит вот так, и может позволить себе сон, пока я даже моргать стараюсь через раз, чтобы ничего не пропустить.

— Очень, — даже не пытаюсь юлить. И, набравшись смелости для еще одного дерзкого поступка, показываю Дане снятое только что видео с ним в главной роли.

— Ну и рожа у меня, — усмехается Даня, жадно допивает воду и снова зовет стюардессу.

Она появляется через мгновение, меняет стакан на полный, как будто он передал ей просьбу по телепатической связи. На секунду мне кажется, что она нарочно наклоняется пониже, почти что прилипает грудью к его плечу, но даже если что-то такое и происходит — Даня не придает этому значения, потому что продолжает смотреть на меня.

В области солнечного сплетения приятно сладко щекочет.

— Не против, если я... — Заикаюсь, спотыкаясь об собственную смелость.

Даня ждет. Вопросительно вскидывает брови. Не раздражается, как обычно, когда собираюсь с духом попросить что-то, по его меркам, странное, а подбадривающе улыбается. Я пытаюсь озвучить вслух дерзкую просьбу, но горло предательски перехватывает спазмом.

— Хочешь куда-то выложить? — подсказывает Даня.

Наверное, я киваю слишком часто и слишком глупо, потому что он пожимает плечами, давая понять, что не против. Я переспрашиваю одним взглядом: «Серьёзно? Можно?!» Кивает.

Мне это кажется чем-то настолько сакральным, что делаю это мгновенно — набрасываю в сторис кучу видео и фото, и когда доходит очередь до видео с Даней, ставлю просто загадочный смайлик и сердечко.

А потом, решив «гулять так гулять», встаю со своего места и перетекаю к нему на руки, ощущая себя кошкой, которую впервые пустили на руки.

Даня кладет ладонь мне на талию, плотнее притягивает к горячему боку.

Прижимается носом к моей шее, ведет снизу-верх, до уха, нарочно негромко фыркает, пока я хихикаю от легкой щекотки, а потом — задыхаюсь от прилива острой нежности.

До острова мы добираемся на крошечном гидроплане (Даня объяснил, потому что я такую штуку даже в кино видела всего пару раз). Когда мы отрываемся верх и над крыльями поднимаются брызги воды, создавая ощущение падения вверх, я непроизвольно вскрикиваю и хватаюсь за его локоть.

— Спокойно, мы не утонем. Я еще не успел выпить все шампанское на этом острове, — в своей манере успокаивает Даня и я, смеясь как дурочка, прижимаюсь лбом к его плечу.

Мне нравится, чувствовать его уверенность в происходящем. Она действует, как антидот против моей вечной паники. Хотя у нас с ним во многом вот так: моя потребность все усложнять — против его легкого шага по жизни, моя потребность все всегда укладывать в строгие четкие рамки — против его спонтанности. Мне хочется верить, что это те самые противоположности, которые притягиваются, как в старой поговорке.

После короткого перелета гидроплан снова приземляется на воду, разрезая ее с шумом и фырканьем, словно большая летающая рыба. И через несколько секунд, когда мотор глохнет, на нас обрушивается тишина тропического рая.

Даня первым выходит на деревянный понтон, подает мне руку. Иногда он бывает грубым, но в моем окружении он — единственный мужчина, для которого хорошие манеры не просто разовая акция, чтобы произвести впечатление, а целиком вписывающаяся в его характер привычка. Он делает это неосознанно — приоткрывает дверь, набрасывает пальто, помогает сесть в машину. И когда мы ездим в гости к моей матери — всегда приезжает с цветами.

Ощущение его сухой и горячей ладони, крепко сжимающей мои пальцы, заставляет мои щеки порозоветь, а сердце в очередной раз подскочить к горлу.

— Добро пожаловать в мои тридцать пять, — усмехается Даня, щурясь от ослепительного солнца.

— Это... просто... невероятно, — шепчу я, не в силах оторвать взгляд от воды.

Знаю, что его слегка раздражает моя привычка все время делать паузы и подбирать слова, но сейчас все настолько идеально, что мне нужно побольше воздуха в легких, чтобы держаться и не визжать от восторга, как дурочка.

Вода здесь такого цвета, какой бывает только на отредактированных снимках: нежно-мятная у берега и глубоко-бирюзовая там, где начинается риф.

Но когда сходит первая эйфория и взгляд начинает скользить от воды до виллы впереди, я вдруг чувствую легкий мандраж. По целой куче вещей, но в первую очередь из-за того, что мой любимый бежевый сарафан, который дома я носила даже на вручение очередной министерской грамоты, здесь вдруг кажется слишком простым. И несколько складок на ткани, которые образовались, пока я сидела в самолете, никак не хотят разглаживаться. А Даня... спокойно снимает лоферы, закатывает дорогие брюки и ни капли не комплексует по поводу мятой рубашки. Он выглядит совершенно как рыба в воде. Мне же приходится отбиваться от мыслей о том, что Юля здесь наверняка будет чувствовать себя, как королева, даже если будет ходить в рыболовецкой сети.

Нас встречает личный батлер — улыбчивый мужчина в идеально белой форме. Мы идем, держась за руки, по длинному деревянному мостику прямо над водой. Сквозь щели между досками видно, как внизу проплывают стайки пестрых рыб, и я с трудом держусь, чтобы снова не схватиться за телефон.

— Ваша вилла, мистер Малинин, — батлер распахивает тяжелые двери.

На этот раз с не смогла бы сдержать писки, даже если бы потратила на это все свое хорошее воспитание и терпение. Потому что это не просто номер в гостинице, это словно он снял на прокат целый мир. Огромная гостиная с прозрачным полом, сквозь который виден океан, спальня с кроватью под невесомым балдахином и терраса с собственным видовым бассейном, который, кажется, сливается с горизонтом. Есть еще второй этаж, но что там — я пока не знаю.

— Ущипни меня... — лепечу, чувствуя себя еще большей простушкой, чем надетый на мне сарафан.

Даня бросает ключи на стол и сразу проходит к мини-бару, едва ли толком посмотрев по сторонам.

— Неплохо. Жить можно.

Я понимаю, что он к такому привык. То, что мой мозг воспринимает как другую реальность, в его мире просто очередной «один из...». И хоть все более чем прекрасно, мне все равно немного неуютно от того, что пока я пытаюсь заставить себя делать аккуратные шажки на цыпочках по прозрачному стеклянному полу, он на время как будто забывает о моем существовании — наливает немного воды в стакан и жадно пьет, глядя строго перед собой. Поворачивает голову только когда спрашиваю насчет второго этажа. Туда батлер отнес наши чемоданы. Даня предлагает пойти проверить самой.

Поднимаюсь по лестнице — и попадаю в еще одну роскошную обстановку, на этот раз не разделенную даже условными перегородками. Это еще одна спальня, но на этот раз она без кровати, а просто с огромной «мягкой» зоной и кучей подушек, и джакузи, в которое можно попасть, сделав всего один шаг из «кровати». Точно так же ничем не огорожена зона душевой. Наверное, я просто слишком привыкла к маленьким пространствам, потому что в первые минуты здесь начинаю чувствовать легкую отдышку. Хорошо, что через несколько секунд за спиной раздаются шаги и руки Дани обнимают меня сзади, притягивая и успокаивая.

Я хочу заняться с ним сексом. Стресс, перелет и множество новых ощущений делают это желание практически бесконтрольным. А еще в последнюю неделю, хоть мы и виделись почти каждый день, между нами не было близости. Только петтинг для меня, а сам он говорил, что слишком устал и что «баш на баш не обязательно».

Но как только я пытаюсь мягко развернуться в его руках — Дан чмокает меня в висок и идет на террасу, на ходу швырнув на пол рубашку. Я незаметно вздыхаю и напоминаю себе, что он взял меня на частный джет, на дорогую виллу, на свой день рождения, на остров, который я бы никогда в жизни не увидела вживую. И что все это значит гораздо больше, чем небольшое отсутствие близости.

Поэтому просто подбираю его рубашку, заботливо вешаю ее на подвижные вешалки, которые тут разбросаны в разных местах и пытаюсь навести уют. Мы будем здесь всего несколько дней, но мне все равно хочется сделать это место «нашим». Открываю чемоданы, начинаю аккуратно развешивать сначала свои, а потом его вещи. Мне до легкого пощипывания в носу нравится это делать — касаться его рубашек, чувствовать их запах, разглядывать едва заметные лейбы дорогущих брендов.

Все это время Даня стоит на террасе, опершись на перила, и смотрит вдаль. Его спина выдает легкое напряжение. Хочется подойти, спросить, что случилось, задать идиотский вопрос о том, чем я могу помочь... но я вовремя себя останавливаю, помня, что в предыдущие разы он в лучшем случае игнорировал мои попытки к нему приблизиться, а в худшем — просто еще больше закрывался.

— И... какие дальше планы? — Я почему-то жутко краснею, когда достаю лежащие на самом дне чемодана мужские плавки — они кажутся совсем небольшими и ярко-голубыми. Я видела его голым и даже пару раз делала ему минет, но почему-то ощущаю странный стыд за то, что наперед представляю как он втаком виде будет купаться при другой женщине.

Воспоминание о Юле заставляет невольно поежиться.

Тот наш разговор в кафе я прокрутила в голове раз сто, прожив целую гамму ощущений — от раздражения и непонимания до стыда и принятия. В основном, конечно, жутко злилась на себя за то, что разревелась, как последняя дурочка, хотя мы с ней даже не подружки! И хоть она тогда говорила довольно неприятные, даже жестокие для меня вещи, когда начинаю сопоставлять одно с другим, прихожу к выводу, что отчасти в смене настроения Дани есть и ее заслуга. Да. Юля сказала, что не будет вмешиваться, но я почти уверена, что она как-то на его повлияла. Надо ли мне как-то поблагодарить ее? Представляю картину, как буду снова перед ней заикаться и как опять наткнусь на лишенный каких-либо эмоций взгляд — и мурашки по коже.

— Можно пойти поплавать, — слышу Данин ответ на мой вопрос и незаметно трясу головой, избавляясь от тяжелых мыслей о том, что на этом острове придется близко и часто контактировать с Юлей. И это — та самая ложка дегтя, которая, пусть всего и капельку, но все-таки портит общий фон моего чудесного настроения.

— А у тебя только эти плавки? — держу их на указательном пальце. Нарочно, чтобы подчеркнуть, что они едва ли больше носового платка. На Даньке природа не отдохнула, так что я просто_не_представляю, каквот в это все поместится. А когда визуализирую — снова густо краснею.

— Да, только эти. — Он возвращается внутрь и смотрит на меня с легким непониманием. — В чем проблема? Плавки как плавки. Захочешь — вечером поплаваем голышом.

Я часто и глупо киваю — с ним я хочу вообще все. Несмотря на все проблемы в наших отношениях (надеюсь, теперь оставшиеся в прошлом!) и то, что моя фигура далека от совершенства, в сексе с ним я чувствую себя раскованной, даже забываю о том, что у меня и тут складка, и там — вроде как намек на целлюлит.

И все же, переодеваться в купальник бегу в ванную — ту, которая закрытая и на первом этаже.

У меня новый купальник — закрытый, темно-синего цвета, с плотными вставками по бокам, чтобы создавался эффект утяжки. Я долго его выбирала. Продавщица уверяла, что он идеально «собирает» фигуру, но глядя в огромное зеркало, все равно вижу свои мягкие плечи, широкие бедра и живот, который никак не хочет становиться плоским, сколько бы я ни старалась. И вроде бы Даня не дает повода думать, что что-то во мне его не устраивает — грудь мою он просто обожает и иногда творит с ней такое, что едва ли не горю! — но в последнее время мне отчаяннее хочется быть тоньше и изящнее, острее... как Юля.

Мы выходим на пляж через пятнадцать минут — Даня в плавках выглядит именно так, как я и боялась. Мне кажется, что я ревновала бы его даже к ракушкам и пальмам, не говоря уже о том, что рядом будет другая женщина. Даже замужняя и даже беременная.

Но я вспоминаю о своем решении быть мудрой и терпеливой, и просто беру его за руку, когда идем по песку в сторону двух шезлонгов, расположенных в тени огромного зонта. Стараюсь не думать, что надеялась побыть здесь с ним просто вдвоем и думала, что его друзья приедут только вечером. Сосредотачиваюсь на том, что воздух совершенно по-особенному горячий и пахнет солью, и какими-то экзотическими цветами, но это невероятно тяжело, потому что взгляд все равно первым делом падает на Юлю.

Она полулежит в шезлонге, и встречает нас приподниманием темных очков. На ней открытый купальник — крошечный, из какой-то цветастой ткани, и он, кажется, едва ли что-то скрывает. Я невольно сильнее сжимаю Данины пальцы, пытаясь одновременно найти в ее фигуре хоть какие-то признаки беременности, но их просто нет. Небольшой холмик на животе вполне может быть просто от того, что она вот так сидит — мой собственный не-беременный живот, если бы я рискнула надеть что-то такое же откровенное, выглядел бы просто отвратительно, не говоря уже о том, что был бы в несколько раз больше.

Андрей, широко улыбаясь, встает первым.

— Привет, именинник! — Они с Даней обмениваются крепким рукопожатием, хлопают друг друга по плечам.

— В холодильнике вагон элитного бухла — а вы реально это дерьмище пьете? — ворчит Даня, поглядывая на их стаканы.

Там какая-то немного мутная полупрозрачная жидкость с ломтиками лайма и огромным количеством льда — здесь реально очень жарко.

— Напоминаю, Малинин, что я в любой момент могу просто улететь, если тебе что-то не нравится, — спокойно отвечает Юля. — Привет, Оля. Красивый купальник, тебе очень идет этот цвет.

И снова опускает очки, пока я пытаюсь переварить ее слова — прозвучало вроде бы как комплимент и вполне дружелюбно, но мне все равно почему-то чудится легкая... ирония? Или я уже придираюсь?

— Ты явно не в духе, — улыбается Даня, отпускает мою руку и переключает внимание на Юлю. Мне все еще сложно понять уровень отношений внутри их дружбы на троих, но то, что Дан опускается к ее лицу настолько низко, что его странный крестик почти что касается Юлиной груди, кажется мне, мягко говоря, странным. Андрея же в этом всем явно ничего не беспокоит. Он просто здоровается со мной — и тут же заваливается обратно в свой шезлонг.

— Твоя проницательность просто поразительна, — фыркает Юля, совсем не по-доброму. — Рассчитываю, что это был последний раз, когда ты заглядывал в наши стаканы и тарелки, Малинин, или ты меня знаешь.

— Ты мегера, Ю.

— Это лучший комплимент, который ты мог сделать, Малинин.

Я почти уверена, что, если бы я позволила себе хотя бы наполовину такой же тон — последствия были бы самыми непредсказуемыми.

Может быть, в этом и кроется причина моей неприязни к Юле.

Не могу этого объяснить какими-то конкретными фактами, но между Даней и Юлей как будто существует невидимая связь, особый канал, по которому они общаются параллельно с тем, что говорят вслух. И что там они позволяют себе... больше.

Кажется, я скоро начну понимать тех женщин, которые в анкетах на сайтах знакомств пишут, что-то вроде «без постоянных бывших и лучших подруг!»

— Ну что, какие планы до обеда? — Даня садится прямо на песок, вытягивает ноги и совершенно не смущается палящего солнца. — Я планирую просто сдохнуть от безделья на ближайшие два часа.

— Поддерживаю, — смеется Андрей. — Юля хочет почитать, а я, пожалуй, доплыву до того рифа. Оля, составишь компанию?

— Ой, нет, я... ну... не очень хорошо плаваю.

Все трое синхронно поворачивают головы в мою сторону.

Я выдыхаю — и снова адово сильно краснею. Сказать об этом Дане нужно было еще до вылета, но я так боялась, что он передумает брать меня с собой, что решила оставить признание на потом. И весь перелет убеждала себя в том, что плавать совсем не обязательно. Сейчас это кажется максимально тупым.

— Хочешь, найму тебе инструктора? — Даня прищуривается, мажет по мне взглядом, но пока я раздумываю над ответом, снова переключается на Юлю. — Снова читаешь что-то претенциозное, Ю?

— Пытаюсь, — она закладывает палец между страниц. Название мне не видно, но на какую-то романтическую литературу это и правда не похоже. — Можешь, пожалуйста, сделать вид, что меня здесь нет? Я как раз подошла к самому интересному сюжетному повороту.

— Там кто-то кого-то ебет? — щурится Даня.

Юля все-таки показывает ему обложку.

Так я узнаю, что она читает на английском (название прочитать не успеваю) и что это явно что-то не очень современное, судя по изображению какой-то хижины на обложке [Юля читает «The Bridges of Madison County» («Мосты округа Мэддисон», по которой снят одноименный фильм) ]. Я все больше чувствую себя инопланетянкой, потому что последняя прочитанная мною книга была про какого-то сталкера и в ней было много... горячих сцен сомнительной «чистоты».

— Просто благодарен судьбе за то, что по крайней мере я встретил тебя... — говорит Дан, глядя на Юлю прямо в упор (Андрей уже плещется в океане), —... ведь мы могли пролететь мимо друг друга, как две песчинки во Вселенной... Отличная книга, Ю. А фильм еще лучше.

Я чувствую вставший поперек горла плотный, полностью перекрывающий кислород ком, потому что на несколько секунд почувствовала себя полностью ошарашенной прозвучавшим признанием... которое оказалось просто цитатой из проклятой книги.

Мне нужно несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя.

Возможно, я слишком драматизирую и снова даю выход сильной внутренней тревожности, но, блин, неужели мне одной это кажется слишком «передружбой»?

Я открываю рот, чтобы попросить Даню рассказать мне о книге, но Юля успевает первой.

— Я так понимаю, почитать ты мне не дашь?

— Ю, хватит быть такой злюкой — или ты забыла, что имениннику дана индульгенция нести всякую фигню?

— На здоровье, Малинин, только при чем тут я? — Она все-таки откладывает книгу, и легкое, едва заметное раздражение, с которым тяжелый том падает на песок — единственное, что хоть как-то выдает ее эмоции. — Я так понимаю, ты решил поднимать себе настроение за мой счет? Если да, то озвучь сразу, потому что в таком случае я лучше удалюсь, чтобы не наговорить радужному имениннику очень нерадужных слов.

Я чувствую себя крайне неловко.

Мягко говоря.

Потому что с моей стороны, не знающей никакой подоплеки их дружбы, даже эта короткая перепалка выглядит, как ссора двух бывших любовников. Интересно, если я спрошу Даню, было ли что-то между ним и Юлей — он разозлится или что-то расскажет? Или это будет поводом поставить окончательную точку в наших отношениях, потому что я снова полезу на запрещенную территорию?

Предполагая именно последний вариант, сознательно и разумно (а может просто трусливо) выбираю позицию молчаливого наблюдателя. И успокаиваю себя тем, что дружба между мужчиной и женщиной, наверное, примерно вот так и выглядит. Если бы это была перепалка двух девушек — я бы даже посмеялась и предложила делать ставки на победительницу.

Но то, как Юля и Даня несколько секунд — коротких, но все же — смотрят друг на друга, похоже на немой диалог, в который мне нет входа. Поэтому, чтобы не лопнуть от налетевшего урагана самых разных чувству, встаю, отряхиваю с себя невидимые песчинки и иду к океану. Возможно вода смоет с меня не только жару, но и липкую глупую ревность. Да, Юля — невозможная красотка, но она чужая беременная жена лучшего Даниного друга! И Даня, хоть и точно не из стеснительных, и у него есть проблемы с внутренними тормозами, не стал бы клеить женщину на глазах у ее мужа.

Останавливаюсь у самой кромки воды — песок здесь настолько мелкий, что кажется мукой, а вода щекочет пальцы, как теплое молоко. Чтобы переключить мысли, фокусирую внимание на фигуре Андрея. Он действительно плавает как дельфин или, скорее, как касатка. Не знаю, ходит ли он в солярий или может они с Юлей тоже недавно где-то отдыхали (хотя она и не выглядит загоревшей), но у Андрея красивый ровный загар, даже более шоколадный, чем у Дани. Хотя в чертах его лица смутно угадывается какой-то этнический восточный колорит, и эта смуглость вполне может быть частью этого же «генетического коктейля».

Я прикладываю ладонь козырьком ко лбу, прикрывая взгляд от солнечных бликов, и наблюдаю за тем, как красиво, вскидывая руки в одинаковом ритме, Андрей рассекает водную гладь. Он не шутил, когда говорил, что хочет плыть до рифа — делает это прямо у меня на глазах. Ненадолго его темноволосая макушка пропадает под водой и когда я уже начинаю не на шутку волноваться и собираюсь позвать на помощь — снова появляется. Я мысленно отчитываю себя за панику и продолжаю любоваться его плавательными таланами.

Андрей — красивый мужчина. По-особенному. Это совсем другой уровень красоты, чем у Дани, поэтому я даже не пытаюсь сравнивать. Он похож на какую-то кинозвезду — может, не самую популярную, но от которой сразу хочется зафанатеть. И смотреть на него так же приятно, как на произведение искусства. Хотя, если быть честной, то он похож на тех фитнес-красавчиков из ИГ, которые собирают десятки тысяч лайков на десятисекундные ролики о том, как чистят зубы или заваривают кофе.

Неудивительно, что рядом с ним — такая как Юля.

Они словно красивая семья с обложки, про которую Нетфликс снял бы какой-то жутко романтический сериал.

От долгого стояния на солнце, плечи начинает покалывать, хотя я нанесла на них щедрую порцию солнцезащитного крема. Нужно спрятаться под зонтик, но я почему-то упрямо хочу дождаться Андрея. Как бы великолепно он ни плавал — чувствую внутреннюю необходимость своими глазами убедиться, что он благополучно добрался до берега.

Он выходит из океана и стряхивает воду с волос парой плавных, таких же текучих движений.

У Дани на груди волос нет совсем, и дорожка на животе — едва заметная, потому что волоски светлые и мягкие. Мне безумно нравится водить по ней пальцем и кончиком носа. У Андрея Татаринова есть красивая, коротко подстриженная темня поросль на груди и вдоль пресса, которая чуть расходится к паху. На ногах и предплечьях — волосы гуще, и кажутся более жесткими. Это... сексуально.

Я делаю глубокий вдох, ругая себя за то, что не подумала о шляпе — без нее здесь определенно будет не так просто гулять.

— Не очень хорошая идея вот так зажариваться на солнце, — говорит Андрей, становясь рядом. Даня высокий, так что мне не привыкать задирать голову, но сейчас это приходится делать с чуть большим усилием и наклоном назад — Андрей немного выше.

— Просто я не читала книгу, которую они обсуждают, и чувствую себя... третьим лишним. — Говорю — и тут же прикусываю язык, почему-то думая, что со стороны это похоже на ябедничание.

Но Андрей только понимающе кивает и негромко смеется.

Он как-то попроще, чем Юля. И кажется, проще чем Даня. А может все дело в том, что с ним, в отличие от Дани, можно разговаривать не боясь ляпнуть что-то лишнее.

— Они немного на своей волне, — объясняет Андрей, — ты привыкнешь.

Спросить его, не ревнует ли он, не решаюсь — это кажется жутко невежливым.

— А почему без сувенира? — киваю сначала на его пустые ладони, потом — на риф.

— Ты первый раз, да? — Он снова улыбается, показывая симпатичные ямочки. Насмешкой это не выглядит — скорее, констатацией факта. — Во-первых, большая часть живности там может отравить и поранить, во-вторых — это нельзя легально вывезти. Хотя Дан, конечно, точно что-то стащит.

Он снова проводит ладонью по лицу, избавляясь от капель воды и вдруг предлагает:

— Хочешь, поучу тебя плавать? Это не сложно. И вода здесь классная — ты быстро освоишься.

— А... можно? —Юля точно не будет против?

— Да, — Андрей слегка непонимающе хмурится. — Ну или можешь вытрясти из Дана персонального инструктора — без проблем.

— Нет, инструктора я точно не хочу. — Быстро тушуюсь, потому что чувствую себя и так со всех сторон неуютно — Даня все оплатил сам, и даже дал денег на мелочи, которые я взяла в поездку. Правда, тратить их я так и не решилась, решив обойтись своими небольшими сбережениями. Может, и зря. — Буду очень благодарна. Только предупреждаю сразу — я совсем не умею плавать.

Глава десятая: Дан

В мире состоятельных людей мужики в тридцать пять обычно выглядят более-менее типично — некоторые обрастают жирком, некоторые — ипотеками и детьми. Но мой контингент схож в основном — они сходят с ума и начинают скупать спорткары и молодых любовниц.

В свои тридцать пять я такой потребности уже не ощущаю, потому что для меня этот период закончился еще лет пять назад, и сейчас от него осталось только неприятное и отдающее гарью, как перегретое моторное масло, послевкусие. Когда мне было двадцать и я только-только начинал осознавать себя и чем хочу зарабатывать на жизнь, я еще не визуализировал вот эту точку, но даже в самых смелых фантазиях не представлял, что буду отмечать его на снятом в формате «все включено» острове, куда прилечу на арендованном джете, чтобы распить бутылку коньяка, которой лет больше, чем мне.

Если бы не одно «но».

Я заперт в этих ёбаных райских декорациях с женщиной, которую до безумия хочу, и ее мужем, которого, сука, до сих пор считаю братом.

Вечер на атолле в самом разгаре, хотя уже ощущается тяжелым одеялом. Обслуга свалила еще два часа назад, оставив после себя стерильную роскошь: навес, столы с каким-то запредельно дорогим фарфором и огромную каменную чашу, в которой лениво, почти не шевелясь, горит огонь. Из скрытых динамиков льется ритм босса-нова — ненавязчивый, ритмичный, как пульс у человека под кайфом.

Я сижу, откинувшись в плетеном кресле, чувствуя пятками остывающий песок. Виски уже не помогает, хотя я влил в себя давно непозволительную дозу. Лед растаял, превратив его в какую-то мутную и почти лишенную вкуса дрянь, но я продолжаю ее глотать, просто чтобы занять руки. Или рот.

Татариновы сидят напротив.

Андрей расслаблен, светится какой-то внутренней сытостью. Постоянно касается Юли — то приобнимет за плечи, то бросит ладонь ей на колено. А она льнет к нему, как будто даже непроизвольно. Словно вместо Андрюхи тут ее личный центр гравитации.

Бесит.

Мешает дышать.

Не дает ни на секунду расслабиться.

Каждый раз, когда Андрей касается ее живота — осторожно, почти благоговейно — мои внутренности словно проворачивают через мясорубку.

Это даже не ревность — с ней я за шесть лет уже кое как научился сосуществовать, и даже подавлять, иногда — расчленять убийственными аргументами.

Сейчас я чувствую физиологическую непереносимость — никакая часть моей головы не в состоянии увидеть в Юле «будущую мать», потому что я до сих пор вижу в ней женщину, об которую однажды очень жестко споткнулся — и по ебучему стечению обстоятельств она стала женой моего лучшего друга. Рассуждать о том, у кого из нас — меня или Андрея — больше прав ее любить, можно долго, но сути это все равно не изменит.

— Даня, ты меня совсем не слушаешь, — немного обиженный голос Оли вырывает меня из созерцательного транса.

Она сидит рядом, привычно жмется к моему плечу. Вся такая «мудрая» и понимающая. Последние недели ведет себя идеально — не пилит, не спрашивает, почему я часами молчу, просто светит своей тихой радостью. Подстраивается под мое настроение, как подсветка в моем «умном доме» — всегда четко улавливая, сколь нужно, чтобы не раздражать.

В целом, правильная стратегия.

С кем-то другим.

А меня уже с души воротит, сейчас — особенно сильно.

Не срываюсь только потому, что моя пухлая училка ни в чем не виновата, и ее детская радость от каждое мелочи, пожалуй, слегка меня забавляет. Без этого мои тридцать пять окончательно бы протухли.

— Я тебя очень внимательно слушаю, — выдавливаю из себя улыбку. На Олю не смотрю, но слегка поглаживаю ее по затылку, как верную ласковую зверушку. — Так что там за школьная ярмарка намечается? Очень увлекательно. Продолжай.

Оля осекается, сжимает мои пальцы, пытаясь найти во мне хоть какой-то отклик.

Но я пуст, как тот риф в паре сотен метров от берега — твердый, соленый и мертвый внутри.

И чтобы ожить — достаточно было бы просто одного слова. Не училкиного — ей такая «магия» не по зубам.

Разглядываю Ю, надеясь пересечься с ней хотя бы взглядом. Она сидит, чуть отклонившись назад, ее шелковое белоснежное, как у невесты платье, идеально ласкает тонкую фигуру. И она, конечно, без лифчика. Я подношу стакан к губам, чуть скашиваю взгляд на Андрея — он о чем-то болтает с Олей — она, наконец, нашла благодарные свободные уши, которые готовы слушать с вежливостью и даже интересом.

Мой собственный интерес примагничивается к декольте шелкового белого платья.

Такого тонкого, что я могу разглядеть рельеф ареол.

Рот наполняется слюной.

Зубы клацают об стакан, потому что в воображении я смыкаю их вокруг этих маленьких пиков, слегка оттопыривающих ткань.

Блядь.

Приходится отвернуться и подумать о какой-то хуйне, потому что ситуация скоро превратится в абсурдную. И опасную. Но меня, как обычно, хватает максимум на несколько минут — когда рядом Юля, я могу смотреть только на нее.

Ее ступня продолжает отбивать ритм босса-новы — раз-два, раз-два-три, и снова...

Импульс бьет в голову быстрее, чем срабатывают внутренний «ручник» и подушка безопасности. Встаю, отставляя стакан так резко, что звук привлекает к этому жесту слишком много почти театрального внимания.

— Хватит заниматься геноцидом лобстеров, Ю. Пошли танцевать.

Андрей приподнимает бровь, улыбаясь своей этой «а не пошел бы ты на...?» улыбкой. Иногда мне кажется, что он все понимает — это же, блядь, так очевидно? Но потом вспоминаю, что я тот еще профессиональный пиздюк — и слегка расслабляю булки.

— Юла, иди, если хочешь, а то именинник сейчас начнет кусаться от скуки.

Она медлит секунду. В офигенных прозрачно-голубых глазах — легкое недоверие и капля раздражения.

Юля знает, что я перегибаю палку. Чувствует, что я взвинчен. Но все равно встает.

Мы выходим на утоптанный песок, чуть в сторону от стола. Костер бросает на ее лицо мечущиеся тени, делая его абсолютно, блядь, прекрасным. Я кладу руку на все еще тонкую талию, и меня моментально прошибает острой, рвущейся через край похотью — ее кожа обжигает кончики пальцев даже через ткань. Ладонью второй руки перехватываю ее пальцы — Юля держит дистанцию. Между нами — сантиметров пятнадцать «приличия», но я их не признаю и притягиваю ее ближе.

Чуть сильнее, чем положено другу. Чуть наглее, чем позволяет ситуация.

— Ты слишком напряжена, — шепчу ей на ухо, наклоняясь так низко, что улавливаю аромат ее кожи — она не использует парфюм, по крайней мере здесь, на острове, но от нее едва уловимо пахнет океаном, горячим песком и кокосовой сливочной мякотью. Хочется прихватить зубами тонкую кожу за ухом, в том месте, где торчит веточка тропического цветка, которым Ю украсила волосы. — Или дело в чем-то другом?

— Малинин, не начинай. — Она говорит тихо, но в голосе чувствуются хорошо знакомые мне предупреждающие нотки.

Обычно после этой интонации мое желание переть бульдозером сразу укладывается в гроб, но сегодня оно сопротивляется изо всех сил. Возможно, дело в количестве выпитого, или в том, что с каждым днем ее беременности, я все отчаяннее пытаюсь вскочить в последний вагон поезда, который уже и так не догоняю.

— Я же ничего такого не сказал, — пытаюсь улыбнуться, пока незаметно сжимаю пальцами ткань платья на ее талии. Хочется растереть ее в пыль, чтобы добраться до голой кожи.

— Разве? — Юля пытается слегка отстраниться, но то ли мои грабли слишком отчаянно в нее вцепились, то ли, может, она не так уж сильно старается, но расстояние между нами не увеличивается, оставаясь таким же плотным. — По-моему, ты сегодня целый день за языком не следишь.

— Использую на всю катушку свое священной право именинника творить хуйню.

— Оля от этого явно не в восторге.

— Плевать я хотел на Олю. — Я еще сильнее прижимаю ее к себе, чувствуя, как живот Юли — тот, в котором сейчас растет «наследие» Андрея — касается завязок на моих пляжных чиносах.

— Настолько плевать, что притащил ее на край света на частном джете? — Юля наконец-то поднимает голову, смотрит на меня с прищуром — то ли ироничным, то ли злым.

Или, может...

— Ты ревнуешь, Ю?

— Господи, Малинин, снова одно и то же. — Она пытается отстраниться, но я не пускаю. Пальцы впиваются в ее талию так отчаянно, что я слишком поздно замечаю мелькнувшую между бровями складку и искривленный уголок рта. — Мне больно, Дан. Прекрати.

А знаешь, как мне больно, Ю?! Как я заебался все время натыкаться на забор с надписью «смотри, но не трогай»?!

Нужно сбавить обороты — я не настолько бухой, чтобы не понимать, что мои грубые лапы могут оставить на ней синяки. Но именно поэтому — трогаю Ю именно так. Хочу оставить на ней следы, чтобы, когда пойдет трахаться с Андреем и он тронет ее там, вспышка боли напомнила ей обо мне.

— Ты хотя бы иногда вспоминаешь? — Я нарочно разворачиваю ее так, чтобы она смотрела на меня — лицом к океану. То, что мы делаем, на танец едва ли похоже, скорее на топтание на месте, хотя Юля старается придать этой бессмыслице подобие ритма.

— Прекрати немедленно, — хмурится она. Глаза, от которых у меня шесть лет назад окончательно и бесповоротно протекла крыша, смотрят с раздражением и чем-то еще, что Юля очень старательно прячет. — Думаешь, раз ты напился, то правила перестали работать?

— Ты так трусливо уходишь от ответа, Ю.

— Просто даю тебе последний шанс сохранить лицо. Тебе тридцать пять, Дан, пора бы научиться проигрывать достойно.

— Может, я ничерта не проиграл, а просто держу паузу и жду, когда ты перестанешь отрицать очевидное? — Опускаю взгляд на ее губы. Едва ли не стону от нестерпимого желания впиться в них своими, воскресить в памяти вкус ее поцелуев. Даже если после этого Андрей утопит меня в океане.

Похуй.

Хочу присвоить ее себе — забрать ее запах, ее тело, тепло и голос.

Фолю по-черному, опуская руку чуть ниже ее талии, почти касаясь бедра. Хочется медленно-медленно собирать податливую ткань, пока пальцы не коснутся голой теплой кожи.

— Ты обещал, Малинин, — еле слышно, обдавая мои губы горчим злым шепотом, говорит Юля. — Ты обещал, что мы все забудем!

— Я...

Спотыкаюсь, чувствуя виском тяжелый взгляд.

Андрей перестал трепаться с моей училкой, поднялся и стоит смотрит на нас, уже не улыбаясь. Сейчас лицо моего названного брата похоже на кусок гранита — редкое явление, потому что обычно Андрюха улыбчивый и добродушный, как долбаный золотистый ретривер.

Он не двигается, просто смотрит.

Юля толкает ладонью мое плечо — я и так не слишком крепко стою на ногах, поэтому податливо отшатываюсь.

Для Андрея это как будто тот самый сигнал, чтобы в несколько шагов преодолеть расстояние между нами, и когда оказывается рядом — воздух, несмотря на жару, становится колким. Лицо Оли за его спиной, выглядит так, словно он и правда поделился желанием утопить именинника.

— Дан, по-моему, ты перебрал. — Рука, ложащаяся мне на плечо, весит как будто тонну. — Моя очередь танцевать с женой.

Юлю из моих рук Андрей забирает не грубо, но безапелляционно.

Тепло ее тела исчезает, вытекает свозь мои пальцы, как песок. Еще судорожно сжимаю их, пытаясь удержать хотя бы последние крупицы, но в ладонях ощущается только проклятая пустота.

Отхожу, уступая им «площадку», хотя места здесь — завались.

Делаю неустойчивый шаг назад, прочесываю волосы, улыбаясь как придурок.

Или, скорее, как клоун, который всю жизнь хотел играть Гамлета, а не рыдать фонтанчиками из фальшивых, приклеенных под веками слезных желез.

Андрей притягивает к себе Юлю — по-хозяйски, властно, закрывая ее от меня своей широкой спиной.

Они начинают двигаться — танцуя так, как диктует ритм.

Расходятся и сходятся, угадывают друг друга, подстраиваясь.

Трахаешься с ним ты так же, Ю?

Уговариваю себя закрыть глаза и не смотреть, но сегодня вот такой день — день, когда я намеренно причиняю себе боль.

Юля кружится — и дает Андрею притянуть себя максимально тесно, так, что ее спина вдавливается в его грудь. И ниже — тоже плотно.

На секунду я замечаю ее брошенный в мою сторону взгляд.

Готов поклясться, что делает это специально — чтобы видел, чтобы не забывал, где мое место.

В ВИП-ложе, но всегда — только в зрительном ряду.

Я возвращаюсь к столу и валюсь в кресло, вытягивая ноги на всю длину. Оля оказывается рядом как раз в тот момент, когда тянусь за стаканом, и аккуратно отодвигает его на другой край стола. Хмыкаю, но не злюсь — наверное, ее стоило бы взять только ради голоса моего разума и совести.

— Все хорошо? Мне показалось, что... — Она говорит сбивчиво, слегка напряженно и как обычно, через затяжные паузы. Похоже на писк летающего где-то рядом комара, который становится то громче, то тише, но не раздражает.

— И что тебе показалось?

— Что Андрей... немного... расстроился.

Мой взгляд следит за танцующей парочкой.

Вместе они похожи на заставку в финале какого-то идеального фильма о любви, не хватает только замка Диснея на заднем фоне и поющих жуков. А я здесь словно только массовка, тот самый «друг семьи», которого приглашают, чтобы заполнить пустоту за столом.

В тридцать пять у меня есть доход, который приносит десятки тысяч евро, автопарк из тачек, о которых другие могут только мечтать, имя и репутация человека, к которому приходят люди в костюмах из высоких кабинетов.

И у меня нет ничего.

Если завтра я сдохну, от меня останутся только куски железа в гараже и счета в банках.

И никто обо мне не поплачет.

А самое хуевое, что единственная женщина, ради которой я хотел бы что-то круто изменить в своей жизни, сейчас танцует с законным мужем и скоро станет... матерью.

Понятия не имею, сколько времени проходит, но кажется, все снова танцуют и болтают, и пьют. Когда взгляд в следующий раз фокусируется на декорациях вокруг, Юли и Андрея за столом уже нет, огонь в чаше почти догорел, а угли стали серыми от толстого слоя пепла.

— Давай пойдем на виллу? — Оля сидит у меня на руках, обнимает за шею, и я чувствую ее сопение где-то в районе уха.

Обычно мне это приятно вне зависимости от исполнительницы, но сейчас совсем ничего не чувствую. Нужно было прекращать бухать еще пару стаканов назад.

Я слегка отодвигаюсь от нее, стараюсь сгладить отстраненность поглаживанием по подбородку и легким чмоком в губы. Реально нихуя не чувствую, как будто парализовало, но не в каком-то конкретном месте, а всего целиком. Было бы правильным сказать ей, что она просто как пластырь на моей открытой ране, и что никогда не станет кем-то большим, даже если выучит все на свете женские уловки, станет самой мудрой, понимающей и терпеливой.

— Иди спать, Оль, — вместо этого говорю я. Почти ласково.

— Не хочу спать одна, — трясет головой моя пухлая училка.

— Я скоро приду. Просто хочу допить свой юбилей в одиночестве.

— Даня...

— Иди, — на этот раз мой голос звучит как щелчок кнута.

Оля встает. У нее дрожат губы, но она слишком «мудрая», чтобы устраивать сцену. Вместо истерики она просто уходит, бросив на меня не то чтобы осуждающий, но обиженный взгляд.

Я остаюсь один, и продолжаю пить — первый раз настолько много.

Представляю, как они там сейчас — он ее уже раздел? Обнимает? Трогает? Целует в живот, в котором растет его ребенок?

С днем рождения, Малинин.

Ты получил все, что хотел. Кроме того, что тебе действительно нужно.

Глава одиннадцатая: Андрей

— Заносите сюда. Да, прямо к этой стене. — Я придерживаю тяжелую дверь, пропуская двух грузчиков в комбинезонах. — Только аккуратнее с плинтусом, мужики.

В пустой комнате, которую мы с Юлей отвели под детскую, эхо от их шагов кажется неестественно громким. Комод из беленого дуба, который она так упорно отказывалась покупать «раньше времени», теперь стоит посреди комнаты, все еще обмотанный защитной пленкой и пахнущий свежим деревом.

Юлька меня убьет. Или сначала прочитает лекцию о том, что я веду себя, как безответственный оптимист, а потом — убьет. Хотя я все-таки рассчитываю, что жена прижмется щекой к моему плечу и признает, что здесь он смотрится просто идеально.

Она сейчас в Париже. Добивает этого своего дизайнера, которого даже мне заочно хочется где-то закопать за то, что мотает ей нервы. Я знаю, что моя Юла любит такой движ — называет его «ступенями к славе», но она же, блин, беременная, и… насколько вообще адекватно устраивать такие пляски с бубнами вокруг одного единственного человека? Все эти вопросы я держу при себе, не рискуя задавать их Юльке, чтобы она вдруг не решила, что я обесцениваю ее старания. В последнее время, как бы сильно она не старалась удержать внутренне равновесие, ее все равно немного шатает. Это сложно описать, опираясь на какие-то визуальные изменения, но в ней стала чувствоваться хрупкость и нервозность.

Мы снова разминулись в воздухе: мой самолет коснулся взлетной полосы как раз в тот момент, когда ее рейс оторвался от земли, взяв курс на Шарль-де-Голль.

Я провожаю грузчиков, закрываю дверь и возвращаюсь в пустую детскую. Сажусь прямо на пол, прислонившись спиной к прохладной стене. Все-таки, сделать детскую здесь было самым правильным решением — свет из окна будет почти целый день, но не яркий, а рассеянный, без перегибов. Мебели здесь нет вообще — не считая нового комода — поэтому огромные планшеты и журналы с разными оттенками краски и образцами тканей, стопкой лежат на полу. Юла все еще не спешит что-то сильно обустраивать, но мы уже пару раз обсуждали цвет стен и разные мелочи, которые она, сама не замечая, начала генерировать на ходу — тут должна быть полочка для вот этого, там — для того, и еще красивую роспись на стене, которую, если я не против, мы сделаем сами. И внизу обязательно оставим место, чтобы однажды там оставил отпечатки ладоней наш ребенок.

Я не против ничего.

Я все с ней хочу и только сейчас осознаю, насколько остро хочу весь этот родительский кипиш, даже если «бонусом» к нему будут бессонные ночи, грязные подгузники и тридцатисекундный секс в закрытой ванной.

Откидываю голову на стену, прикрываю глаза и гоняю в голове мысль, как бы получше сказать Юльке про комод. Просто скинуть фотку? Или позвонить и сказать как есть, чтобы не накручивала себя и сразу вылила на мою бестолковую голову все, что она обо мне думает?

Но почему-то зафиксироваться на быте не получается — в голову настырно лезет та сцена на пляже. Две недели прошло, а картинка нифига не размазалась, а даже на наоборот — обрела новые контуры и детали. Может уже и нереальные, а просто докрученные моей фантазией, в которой внезапно образовалась… какая-то нездоровая хуйня.

Это не ревность в чистом виде — по крайней мере, не в том смысле, в каком это чувство описывают в плохих романах. Я знаю свою жену и доверяю Юльке на двести процентов. Однажды мы договорились говорить друг другу правду, даже если она будет горькой. Если бы у Юли и Дана что-то завертелось за моей спиной — она бы сначала сказала об этом мне, а уже потом…

Я сцепляю зубы так сильно, что ноет челюсть.

Потому что «однажды» до сих пор мне икается такой гадостью, что вспоминать тошно.

Встаю и отряхиваюсь, переключая голову в рабочий режим. Пытаюсь отогнать душные мысли незакрытыми вопросами — нужно разобраться с поставкой тяжелых экскаваторов для нового карьера, решить с документами на партию бульдозеров, и…

На экране вспыхивает входящий от неизвестного абонента — просто набор цифр номера, но я отлично знаю, кто это. Это мой личный номер, ему уже больше десяти лет, звонить сюда по работе могут только очень ВИП-клиенты, хотя я стараюсь такое не поощрять в основном тем, что всегда на связи на рабочем номере.

Звонить сюда просто так может либо спам, либо…

Илона.

Она делает это уже несколько дней.

С незнакомых номеров, потому что ее основной у меня давно в блоке. Первый раз на автомате ответил, думал, мало ли что и кто звонит. Когда услышал на том конце связи «Нам нужно поговорить, Андрей», сразу же закончил разговор и на всякий случай заблокировал неизвестный номер. С тех пор она с разной периодичностью пытается до меня добраться. В чем-чем, а в настойчивости и умении добиваться своего, Илоне никогда не было равных.

Три ебаных года прошло, с чего вдруг она придумала, что может снова влететь в мою жизнь? Я уже тысячу раз мысленно отлупил себя за то, что вообще заговорил с ней в тот день, дал подойти к себе настолько близко, что Илона могла сделать из этого свои идиотские выводы.

А еще из башки не выходит, что я соврал Юльке.

Когда жена спросила, о чем мы там разговаривали — тупо, блядь, нагло и плоско соврал. Это чувство противно жжет горло, мешает нормально жить и почему-то подстегивает те гадкие мысли насчет Дана. Типа, ну если я вот так… то и она может, да?

Я тут же гоню от себя эти мысли, потому что в мою картину мира они никак не укладываются.

Дана я знаю с десяти лет. Мы ходили в одну школу, в один класс. В десять лет я был уже довольно высоким и крепким, потому что нормально ел и спал, да еще и отец отправил меня вместе с Тимуром в боксерскую секцию. Дана к нам перевели из параллельного класса — сбросили, как балласт, потому что вся школа знала, что он — проблемный и бомжеватый. Родители алкаши, вечно лазит по мусоркам, чтобы поесть, худой и злой. Его все лупили, но в какой-то из дней я за него вступился, а потом притащил к нам и сказал матери, что он мой друг и что с людьми так нельзя. Наверное, примерно тогда же Дан и стал частью нашей семьи, любимчиком моей матери и сестер, особенно Аньки. Для меня он реально, как брат — мы с ним ни разу вообще на одну женщину не заглядывались, потому что табу. Когда года два назад Юля слегла с тяжелейшей пневмонией, а я застрял на переговорах в Берлине и не мог вылететь из-за закрытого неба, именно Дан дежурил у ее кровати в клинике, привозил фрукты, ругался с врачами и выбил отельный бокс. Юлька потом рассказывала, что он ее за ручку даже в туалет водил и чуть не мыл, потому что она была слишком слабой, а Дан к ней не подпускал никого даже на пушечный выстрел. У меня реально ничего нигде не зашевелилось, потому что это казалось естественным — братская помощь, семейный тыл.

Так какого хрена на его днюхе мне в какой-то момент захотелось свернуть ему шею?

Просто встать, вырвать из рук Малинина свою жену, а его самого закопать в песок?

Может, дело в ребенке? Юлина беременность кардинально перевернула мое восприятии мира. Я стал похож на волка, который метит территорию и рычит на любого, кто подходит слишком близко к норе. Даже если этот «любой» — мой лучший друг и почти брат.

До вечера еще пара часов — занимаю себя делами, кое-как разгребаюсь с бульдозерами и потом, закинув в машину спортивную сумку, еду в качалку. Спорт для меня всегда был отличным способом скинуть передоз внутреннего напряжения и зарядиться правильной энергией, но в последнее время только здесь я могу кое-как избавиться от поганых мыслей. Потому что в зале все просто: есть вес, который нужно поднять, есть очередная вершина, которую нужно покорить.

Ну и немного правильного мордобоя.

С Малининым.

С ним мы встречаемся в нашем обычном клубе в центре. Зона кроссфита сейчас почти пустая и Дан уже там — разминается на скакалке, как обычно притягивая добрую половину женских взглядов, потому что занимается в одних шортах и без майки. Ловлю себя на том, что пытаюсь отыскать в чертах его лица то же напряжение, что увидел на острове, но Малинин выглядит абсолютно спокойным.

— Здорово, папаша. — Дан останавливается, перекидывая скакалку через шею. — Видок у тебя, конечно… Переехало одним из твоих бульдозеров?

— Почти угадал, — бросаю на скамейку полотенце и бутылку с водой. — Неделя была — просто пиздец.

Мы надеваем перчатки. Ринга как такового здесь нет, мы просто работаем в зоне для спаррингов на мягких матах. Это наша старая привычка — раз в неделю выбивать друг из друга дурь. Обычно работаем в полсилы, технично и с умеренным допустимым контактом, но сегодня... что-то не так.

Я чувствую это, как только начинаем двигаться. Дан быстрее — танцует вокруг меня, выбрасывая джебы, которые я принимаю на блоки, не пытаясь отбиваться. Он чувствует, что я «не здесь».

— Эй, Татаринов, проснись! Ты сегодня ватный, как матрас. — И вдогонку к словам делает резкий выпад. Перчатка чувствительно прилетает мне в скулу, но Малинин контролирует силу — это я тоже чувствую.

— Все норм, — бурчу, пытаясь сократить дистанцию. Мои удары тяжелее, но не такие шустрые — мы оба знаем, что если я хотя бы в один вложусь основательно, то вполне могу свалить его с ног.

Но сейчас мой мозг занят не боем.

— Все в порядке? Как Ю? — Дан заходит сбоку, легко уворачиваясь от моего хука.

— Да. Добивает контракт. Мы с ней почти не видимся в последние пару недель.

Я внимательно слежу за его реакцией.

Ищу… да хуй его знает что.

Какой-то намек на то, что имя моей жены вызывает у него не сугубо семейный отклик?

Но Дан спокоен и сосредоточен только на моих перчатках.

— Да ладно тебе? Вы так всю жизнь живете, сейчас-то чего париться? Юля знает, чего хочет, добьет своего француза — и успокоится.

— Наверное. — Я провожу серию, Дан легко блокирует каждый удар. — Просто... сейчас все как-то по-другому. Постоянно дергаюсь. Хочу, чтобы она отдохнула, потому что если вдруг что… блядь…

Злюсь на себя за то, что просто допускаю такую мысль.

В голове все время торчит, что все хорошо, ее врач не делает никаких неблагоприятных прогнозов, Юла себя отлично чувствует, и что дергаюсь я в основном потому, что слегка заразился ее перестраховками и нежеланием спешить. Даже начинаю чувствовать вину хрен пойми за что.

Или все-таки понимаю, но стараюсь об этом не думать?

— Она не умеет по-другому, — Дан на секунду останавливается, чтобы вытереть пот со лба. — Ты не заставишь ее сидеть дома и вязать пинетки только потому, что в ней растет ребенок.

— Знаю, — делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает.

Может, я действительно все придумал? Может, Мальдивы были просто игрой гормонов и алкоголя? Дан ведет себя как обычно, даже когда я, казалось бы, завожу разговор в ту плоскость, где у него появляется почти законное основание назвать меня тираном, поганым мужем и любым другим образом выплеснуть свою потребность занять мое место. Хотя, с хера ли бы он стал так себя вести — понятия не имею, потому что на месте влюбленного в чужую жену мужика я никогда не был.

«Был только любовником чужой жены», — «вовремя» подсказывает внутренний голос.

Блядь.

Я опускаю руки, собираясь предложить сворачивать лавочку. Реально не в форме, и с такими расхлябанными мыслями в следующий раз Малинин точно вынесет мне челюсть.

— Ладно, на сегодня хватит. Я что-то не в кондиции. В сауну?

— У тебя мысли хуй знает где, — подводит итог Дан, разворачивая липучки на перчатках. — Только я пас с парилкой — у меня свиданка.

— С училкой?

Он не отвечает напрямую, но делает такое лицо, как будто я спросил что-то сильно задевающее его мужское достоинство. Ладно, наверное думать, что на этот раз у него серьезно, было преждевременно.

И почему-то меня это тоже грызет. Типа, ну а чего бы тебе не остепениться в конце концов, брат? Девочка хорошая же, умная, не разбалованная.

Я разворачиваюсь, хватаю бутылку с водой и делаю несколько жадных глотков, разглядывая постепенно заполняющийся людьми зал.

И… сука.

Я даже нарочно крепко зажмуриваюсь, убеждая свой мозг вытолкать из башки эту ебучую галлюцинацию. Но когда снова смотрю в сторону зоны для растяжки,она все еще там, и не собирается испаряться.

Высокая, стройная женская фигура в открытом черном топе — фасон такой, что грудь из него, кажется, выскочит, стоит ей только поднять руки или, наоборот, опуститься кончиками пальцев до кроссовок. А еще на ней облегающие лосины, те самые, обтягивающие булки так плотно, что не остается места воображению. Темные волосы собраны в высокий хвост, а по лицу, когда наши взгляды схлестываются, скользит торжествующая улыбка.

Она не занимается, точнее — только создает видимость, что растягивается, делая ленивые неторопливые наклоны в стороны, пока взгляд намертво приклеен к нам с Даном.

Точнее — ко мне, это ощущается даже с расстояния в десяток метров.

Илона.

В голове моментально загорается красный сигнал тревоги.

Я, блядь, не верю в такие совпадения! Не когда она настырно вот уже две недели подряд правдами и неправдами лезет в мою жизнь.

Сука, реально, что ли, меня выслеживала?!

Я пытаюсь прикинуть, насколько это возможно, но ответ очевиден — она же, блядь, сестра любимой невестки моей матери. Можно сказать, у нее прямой канал связи с человеком, знающим о моей жизни вообще все.

Дан за моей спиной затихает. Почти чувствую, как его взгляд следует за моим.

— Опа... — роняет тихо и как будто… иронично? Или это снова блядская ревность в моей башке? — Вроде не Хэллоуин, а скелеты из шкафов уже поперли.

Я с силой сдергиваю с рук перчатки, не сильно беспокоясь о том, чтобы расстегнуть липучки, и царапаю кожу на тыльной стороне ладоней. Похуй. У меня тут весь мой мир начинает стремительно крениться в сторону бездны.

Илона делает шаг в нашу сторону. Медленно, но, сука, уверенно. Как по подиуму.

И до меня вдруг доходит, что «заблокированный телефон» был самой легкой из проблем.

Она идет прямо на меня, буквально с вызовом в каждом шаге. И влажный торжествующий взгляд ощущается намного сильнее, чем тот хук, который Малинин выписал мне несколько минут назад. По спине пробегает сначала ледяной пот, потом — волна обжигающей, багровой ярости.

— Блядь... — выдыхаю сквозь зубы, не оборачиваясь на Дана.

Решаю, что надо что-то делать, потому что расстояние между нами становится с каждой секундой все короче. Не даю Илоне подойти вот сюда — где нас могут услышать. Делаю резкий шаг навстречу, перехватываю её за предплечье — жестко, наверное, на грани боли — и буквально втискиваю в узкий коридор за стойками с инвентарем, ведущий к пожарному выходу.

— Ты совсем страх потеряла? — шиплю ей в лицо, вдавливая спиной в холодный бетон стены. — Какого хуя ты здесь делаешь, Илона?

Она даже не вздрагивает. Наоборот, облизывает губы, глядя на меня снизу вверх с гребаным обожанием, от которого меня теперь натурально тошнит.

— Соскучилась, Андрей. Разве это преступление? — Низкий и хриплый женский голос дергает и раздражает. Поверить не могу, что когда-то это казалось мне очень сексуальным. — Ты не хочешь со мной разговаривать, блокируешь, избегаешь. Не очень вежливо заставлять женщину так ради тебя стараться, Андрей.

— Я думал, у тебя достаточно мозгов, чтобы понимать: между нами все кончено. Давно. Наглухо.

В голове один сплошной белый шум, краем глаза замечаю, что мои пальцы на ее локте сжимаются до побелевших костяшек.

Я впервые в жизни не контролирую ситуацию. Весь мой выверенный идеальный мир — Юля, будущий ребенок, бизнес, репутация — сейчас висит на одном тонком волоске. И этот волосок — в руках женщины, у которой в голове вместо мозгов гремучая смесь из обиды и похоти.

— Кончено? — Илона резко перестает улыбаться и ее лицо превращается в какое-то подобие застывшей похоронной маски. — Это для тебя кончено, Татаринов. А я три года жила с ощущением, что меня грязно использовали, но все равно ждала, когда же ты, наконец, одумаешься и перестанешь корчить образцового мужа. И что в итоге? Я возвращаюсь и узнаю, что ты заделал этой своей ледяной кукле ребенка?! Ты вообще охуел, Татаринов?! После того, как я сделала аборт — ты вот так спокойно…

— Это был ребенок твоего мужа, Илона! — Впервые в жизни чувствую себя утопленником, захлебываясь сточными водами прошлого. — Не вешай на меня хуйню, ответственность за которую несет другой мужик!

Я никогда не был тем человеком, который говорит хуйню вроде «Вот если бы мне машину времени — я бы вернулся в прошлое и поправил все косяки». Просто до этого времени все косяки, которые я творил, так или иначе всегда были с положительным обратным откатом в виде опыта и житейской мудрости.

Но все когда-то бывает впервые.

И глядя на раскрасневшееся от ярости лицо своей самой большой «ошибки», из которой я вынес ровно только один опыт — что обожаю свою жену! — я понимаю, что впервые в жизни готов сгонять в прошлое за все деньги мира, лишь бы стереть Илону и все, что я натворил.

Но чудес не бывает.

И технологический прогресс пока что дошел до анимации котиков, а не до исправления косяков неверных мужей.

— Ты сказал, что разводишься! — выплевывает мне в лицо Илона.

— Аборт я тебя делать не просил! — Я вообще нихрена не знал о ее беременности до того, как она решила, что ребенок ей не нужен! Решила только потому, что придумала себе какую-то сопливую историю на мой счет. — Я ни во что тебя силой не втягивал, Илона, и ничего тебе не обещал!

— Ты просто сказал, что разводишься с женой, а я просто оказалась удобной жилеткой, в которую ты лил слезы, — продолжает шипеть она.

— Потому что сама этого хотела! — Я почти кричу, но вовремя перехожу на яростный шепот, чтобы не привлекать ненужное внимание. — Все, что тогда между нами было, Илона — одна грязная ошибка, которую я давным-давно перерос.

И которая, как я надеялся, так и останется в прошлом, потому что если только допустить мысль, что из-за всего случившегося я потеряю Юльку — меня выворачивает кишками наружу. Даже не от боли, а только от одного ее предчувствия.

— Ошибка, значит... — Илона усмехается, перестает мне сопротивляться и тянется навстречу, снова напоминая, что она всегда любила… пожестче. Блядь. — Эта «ошибка», Татаринов, обошлась мне слишком дорого. Например, отсутствием возможности когда-нибудь завести ребенка, потому что некоторые последствия аборта, знаешь ли, необратимы. А еще — бесконечными ночами воя в подушку после побоев бывшего мужа, который нашел некоторые… доказательства того, что меня трахал другой мужик. Знаешь, что сделал бы Рустам, если бы узнал, кто этот человек?

Я разжимаю пальцы на ее руках и шарахаюсь в сторону, как от нефтяного пятна, в которое, впрочем, уже все равно вляпался. И как теперь отмыться — задачка со слишком большим количеством неизвестных.

— Я не собираюсь снова просто так уходить в тень и смотреть, как ты наслаждаешься своей красивенькой сахарной жизнью! Ты — мой, Татаринов! Но… в память о твоем волшебном члене… и из моего доброго отношения к твоей семье, я дам тебе еще неделю.

— Неделю на что? — Внутренности нажинают гореть огнем. Сука, да за что?!

— Чтобы ты сам закрыл вопрос с женой. Так, как сам посчитаешь нужным. Я даже не хочу знать, что ты будешь ей говорить.

— Или…?

— … или это сделаю я. И поверь, у меня есть чем подкрепить свои слова. Ты же помнишь, как я люблю... фиксировать счастливые моменты?

Ее намек на доказательства бьет наотмашь.

Сука.

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь не сорваться. Перед глазами всплывает отец, его тяжелая рука и слова о том, что жена — это святое, как и слово, которое дал самому себе, что выбираешь одну — и любишь одну, раз уж пообещал.

Ирония в том, что я всегда плохо помнил тот период, когда мы с Юлькой настолько разлетелись в разные стороны, что даже отнесли заявление на развод. По ее инициативе, и я никак не мог заставить ее передумать. И был, блядь, уверен, что все — это точно конец, потому что Юла дохрена принципиальная и ни разу до того дня не меняла своих решений. Я столько раз натыкался на ее безапелляционное: «Нет, Андрей, я все решила», что просто сдался. Опустил руки.

А потом, за день до назначенной ЗАГСом даты, когда нам нужно было просто прийти и поставить подписи под согласием о разводе, она вдруг позвонила и предложила еще раз встретиться и поговорить. Из кафе, где мы три часа изливали друг другу душу, мы поехали домой и не выбирались из постели всю ночь. А утром поехали в ЗАГС — не чтобы разводиться, а чтобы забрать заявление. В тот день я понял, что чувствует человек, выигравший второй шанс на жизнь.

— Ты все сказала? — Смотрю на Илону и то, как она щурит глаза, словно уже примеряет на себя лавровый венок.

— Я тебя очень люблю, Татаринов, хоть ты и дерьмо, — улыбается она, пытаясь забросить руки мне на плечи, как будто верит, что я отвечу взаимностью.

А мне ее, блядь, придушить хочется.

— Ну значит теперь говорить буду я. — Собственный голос звучит до противного хриплым, как будто говорю с полным ртом камней. — Если ты хотя бы приблизишься к моей жене... Если хоть словом, хоть взглядом посмеешь ее потревожить — я тебя сгною. И мне насрать на все наши семейные связи. Я сделаю так, что от твоей красивой жизни не останется даже пепла. Ты меня поняла?

Илона храбрится, дергает подбородком, но я все равно вижу панику в ее глазах.

Правда, она почти сразу берет себя в руки и снова пытается на мне повиснуть. На этот раз я жестко скидываю ее руки, так, что она взвизгивает, когда локти по инерции врезаются в каменную стену сзади. Я не делаю больно женщинам, мне от этого тошно на уровне глубинных инстинктов, но сейчас передо мной не женщина, а огромная проблема, которую необходимо устранить, пока все не пошло наперекосяк.

Только как?

— Думаешь, меня можно напугать? — Илона перестает улыбаться, потирает ушибленный локоть и взглядом бросает мне вызов. — Мне не первый раз все терять — я научилась вставать с колен. Это ты у нас… девственник. Неделя, Андрей, или у нас с твоей воблой будет один интересный разговор и просмотр кино «для взрослых». Угадаешь, кто там в главной роли?

Она не ждет, что я отвечу — просто разворачивается, на прощание хлестнув меня хвостом по лицу, и идет к выходу из зала. А я остаюсь стоять в темном углу, хватаю воздух ртом, и все равно чувствую, что каждый глоток безвозвратно меня отравляет. Сердце колотит в ребра с такой силой, что болит грудина.

Весь этот мачизм, все эти угрозы — это ебучий фасад.

Внутри я в адской, черной панике.

Я знаю Юлу.

Я знаю, что она не простила бы и гораздо меньший косяк, а измена станет для нее точкой невозврата. Измена, отягощенная тремя годами лжи после.

Ощущается все это, как будто меня реально переехало бульдозером. Сто раз подряд — туда-обратно, раскатало до тонкости папиросной бумаги, но я все равно почему-то до сих пор дышу, хотя не должен бы.

С таким откатом в зал уже не возвращаюсь — сразу иду в раздевалку. Нужно смыть с себя эту встречу и Илону, въевшуюся под кожу удушливым, держащим, как удавка за горло, запахом.

Внутри никого, только Дан. Он уже переоделся, сидит на скамье и зашнуровывает кеды. На мое появление реагирует чуть склонив на бок голову, без намека на вопросы или сочувствие во взгляде. Только как-то трезво оценивает, видимо, степень отражающегося на моей роже пиздеца.

— Дай угадаю, — слегка тянет, — говорили вы не о недвижимости?

Я молча срываю с себя футболку, швыряю ее в сумку.

— Не лезь не в свое дело, Дан. — Чтобы скрыть дрожь в пальцах, сжимаю их в кулаки.

— Твое дело — это и мое дело, пока оно касается моей семьи. — Малинин встает, преграждая путь к душу. — Чего хочет эта сука?

Я смотрю на своего лучшего друга и в чем-то даже больше брата, чем родной и единоутробный. Тимуру я бы никогда в жизни не покаялся, потому что он точно не понял бы. Потому что мужики Татариновы — это всегда про честь и совесть, и железобетонное слово. Нас так отец учил. У нас, блядь, в семье про слово «развод» даже заикаться не принято, тем более по вине мужика. Пытаюсь представить, что бы сделал отец, если бы я рассказал, как накуролесил — и на ум приходит только, что он бы меня нахуй вывез в лес и пристрелил. «Хочешь гулять — гуляй сколько влезет, а если женился — все, с блядками заканчивай».

Дан продолжает молча и терпеливо ждать, когда изолью душу.

О том, в какую хуйню я вляпался три года назад он, конечно же, знает. Вводить его в курс дела не нужно, поэтому я просто выхаркиваю из себя угрозы Илоны, надеясь, что станет легче. Но одного взгляда на лицо друга достаточно, чтобы вся эта блевань моментально вернулась обратно.

— Забудь, — отмахиваюсь от него. Тоже мне, моралист выискался. — Я разрулю.

— Каким образом? — не отстает Дан. Я не отвечаю, потому что никаких идей на этот счет у меня нет. Тупо ни одной. — Андрей, не будь идиотом. Она не отстанет. У нее взгляд бабы на грани срыва — я в этом разбираюсь, уж поверь.

— Поможешь закапывать труп? — откровенно стебусь. — По-братски?

— Расскажи все Юле. Или Илона сделает это сама — в какой-нибудь извращенной форме, еще и напиздит сверху.

Я резко оборачиваюсь, секунду или около того, пикируясь с ним взглядом. Напряжение, которое возникло на его днюхе, и от которого я отмахивался все эти дни, появляется снова — в полный рост. Только теперь я уверен, что мне не кажется.

— Рассказать? Ты серьезно? Почему бы сразу не предложить мне ее убить — эффект будет тот же.

— Ты должен был рассказать еще тогда, Татаринов, — голос Дана становится жестким. Он делает еще шаг навстречу, кладет ладонь мне на плечо. — Я тебя предупреждал, что это говно рано или поздно всплывет. Иногда нужно признавать свои косяки.

— Бля, ты мне мораль вычитываешь? Ты? Серьезно?

— Юля тебя не простит, но лучше чтобы обо всем этом она узнала не от левой бабы, Андрей. — Пальцы на моем плече сжимаются сильнее, как будто Дан собирается заодно сломать мне ключицу. — И да, я серьезно. Абсолютно, нахуй, серьезно.

Его слова и уверенность, с которой он уже развел нас с Юлькой, превращают назойливый гул в моей голове в громкий рев. На мгновение появляется инстинктивное желание размазать Дана по стенке, просто, нахуй, отмолотить так, чтобы не корчил из себя святого. Но мои мозги всегда были быстрее мыслей, поэтому… сдерживаюсь.

В действиях, но не на словах.

— И давно ты стал так переживать о душевном покое чужой жены, Малинин?

Дан замирает. Его глаза превращаются в две ледяные щели.

Я задел его за живое. Это подбрасывает дрова в костер моей ревности, боли и злости, превращая его в пламя, в котором первым делом сгорает голос разума и угрызения совести.

— Или ты просто ждешь момента, когда Юля укажет мне на дверь, а?

— Ты что несешь, Татаринов? — Он хмурится сильнее, отпускает мое плечо и становится вполоборота — как будто чувствует, что ему может прилететь в любую минуту. И сейчас на нас нет ни перчаток, ни необходимости контролировать силу удара.

— Думаешь, я совсем слепой, Дан? — Делаю шаг вперед, почти упираясь в него грудью, давая еще раз ощутить разницу в наших габаритах. Никогда этим не кичился, но сейчас то, что я все равно немного выше и тяжелее, ощущается, как аргумент. — Типа, ждешь, когда я облажаюсь, чтобы потом подставить моей жене дружеское плечо?

Тишина в раздевалке становится абсолютной, нарушается только моим тяжелым дыханием через нос и гулом кондиционеров.

Дан молчит — не оправдывается и не лезет в драку. Просто смотрит на меня с таким презрением, что реально хочется ему втащить.

И в эту же секунду становится невыносимо тошно от самого себя.

Что я, блядь, творю?

— Хотел бы ее забрать, Татаринов… — Взгляд в меня не меняется, он все такой же отдающий гадливостью, как будто это не я его — а он меня вытащил из помойки почти тридцать лет назад. — Забрал бы.

— Супер, — уголок рта дергается в ответной ухмылке. Понимаю, что меня уже конкретно выносит туда, где наша дружба уже никогда не станет прежней. Если, конечно, после сегодняшнего разговора от нее вообще хоть что-то останется. — И давно ты на Юльку дрочишь, Дан?

— А как же — каждую, сука, ночь, — не задерживается с ответом Малинин, после чего демонстративно поворачивается ко мне спиной, забрасывает сумку на плечо и, поправив ремень, добавляет: — Можешь думать обо мне что угодно, Татаринов — строго говоря, мне похуй.

Идет до двери, но уже в пороге останавливается, смотрит через плечо — спокойно, совсем не так, как должен смотреть пойманный на лжи лучший друг. Хотя, что я об этом знаю?

Сейчас будет какой-то тотальный разъёб — я его знаю столько лет, что впору приготовиться ловить руками пули.

— Это не я накосячил, Андрюха. И не я жарил другую бабу, даже не удосужившись снять обручальное кольцо. Да, я бабник и блядун — такое у меня нутро. Но я хотя бы не тащу никого в ЗАГС, не клянусь в верности до гроба и не заделываю, блядь, детей, имея за плечами такой пиздец.

Если бы вместо слов он так оприходовал меня кулаками, это был бы чистый нокаут.

Я стою, опустив руки, и чувствую себя грушей для битья.

— Юлю ты уже потерял, брат, — звучит слегка иронично. — Просто она об этом пока не знает.

Он выходит, позволяя себе спустить пар на двери, хлопнув так, что катящаяся по полу вибрация ударяется мне в пятки.

Я сажусь на скамью, роняю голову на руки. Даю тяжелой липкой тьме проглотить меня в один присест, но слова Дана все равно звучат в башке, как похоронный марш.

Он, блядь, прав. Во всем, но больше всего в том, что я теряю Юльку. Как будто вся моя жизнь стоит на счетчике и цифры до тотального пиздеца вдруг начали скручиваться со скоростью света. Каждая секунда моего молчания делает стену между нами все выше и крепче. Однажды меня ею тупо раздавит.

Собственные руки, которыми я еще утром трогал комод в детской, а потом — Илону, ощущаются тотально грязными. Начинаю тереть ладони, но это дерьмо уже как будто в порах, въедается в кожу и просачивается в кровь.

Телефон в сумке оживает трелью.

Вижу фото Юлы на экране — с нашего медового месяца, где она в легком сарафане и с огромным венком из полевых цветов на голове. Юла редко улыбается, но здесь — широко и счастливо, так, что видно зубы и язык. Мы тогда только становились на ноги, на хороший красивый отпуск денег не было (то, что наскребли — решили потратить на первый взнос за квартиру), поэтому праздновали за городом, на базе отдыха, зато с огромным полем и своим выходом к реке.

Я был пиздец как счастлив, когда делал это фото.

Палец над зеленой иконкой ответа начинает предательски дрожать.

Чувствую, что если вдруг она что-то заподозрит по моему голосу и задаст прямой вопрос — я сломаюсь, выложу все как есть.

И это будет… конец.

Поэтому сбрасываю и вместо этого пишу сообщение, что у меня созвон по работе и что наберу ей сам, как только освобожусь.

Смотрю на присланный в ответ смайлик-сердечко, испачканное каким-то пятном на экране, и начинаю яростно его натирать. Если бы вот так же просто можно было стереть все, что я нахуевертил, блядь.

Глава двенадцатая: Юля

— Малинин, положи это существо обратно. Немедленно. Этот медведь — это же медведь? — выглядит так, будто уже год не может выйти из запоя.

Я стою посреди огромного зала «Чудо-острова», держу руки в карманах теплой ангоровой кофты и очень стараюсь не рассмеяться. Дан — как всегда в модном «луке» из черного пальто, драных джинсов и кашемирового свитера с принтом в виде, прости господи, «Хэллоу Китти» — держит под мышкой огромного нелепого плюшевого зверя с асимметричными глазами и какими-то подозрительно длинными лапами.

— Ты ничего не понимаешь в концептуальном дизайне, Ю. — Малинин корчит серьезную рожу и нажимает на лапу медведя — туда, где есть специальная липучка.

Нелепая игрушка издает такой же нелепый утробный звук, отдаленно напоминающий колыбельную. Я закрываю уши ладонями и громким шепотом прошу:

— Малинин, прекрати… Я почти физически чувствую, как этот звук превращает мои мозги в кашу.

— По-моему, отличная игрушка, — он делает вид, что собирается выдавить из ужасной игрушки еще одну порцию этих страшных звуков, но потом, с наигранным вздохом все-таки возвращает ее на полку. — Между прочим, эта штука явно с молочных зубов будет приучать мелкого к суровой реальности, так что ты подумай.

Я не выдерживаю и коротко смеюсь.

Впервые за неделю. Не то, чтобы я была большой любительницей хохотать до упаду, но сейчас это ощущается настолько странно, что не сразу узнаю себя в зеркальной панели напротив. Хочется потрогать губы кончиками пальцев, убедиться, что лицо тоже мое, но я быстро отворачиваюсь.

Дан уже схватил с полки ярко-оранжевую погремушку и трясет нею, словно маракасом без пары. Еще и умудряется изобразить из этого какое-то подобие ритма, под который «пританцовывает» ближе в мою сторону.

— Первые сорок лет в жизни мальчика самые тяжелые, — в шутку закатываю глаза, пока в глубине души радуюсь, что поддалась на его уговоры пересечься на кофе. Мы как обычно списались по какой-то ерунде, и оказалось, что он неподалеку, и готов составить мне компанию и заодно проконтролировать, чтобы я не нагребала слишком много всего. — Боже, у них у всех такой ужасный звук?

— Или у кого-то просто вредность родилась ногами вперед, — «играет» бровями Дан, продолжая обмахивать меня погремушкой, словно совершает какой-то звуковой ритуал.

— Малинин, ты невыносим. — Аккуратно отодвигаю его руку. — Пообещай больше ничего не брать. Или нас выставят за святотатство.

— Мамой клянусь!

Мы медленно бредем вдоль рядов. Дан, конечно, нарушает обещание примерно сразу же — кривляется, примеряя крошечные шапочки с ушками, пародирует консультантов и ведет себя так, будто ему снова восемь лет.

У меня, наконец, немного отлегло от сердца после его выходки на острове.

На следующий день Дан прислал три портянки извиняющихся сообщений, сказал, что просто перебрал и обещает больше никогда-никогда не касаться запретной темы. Я их проигнорила и, честно говоря, собиралась вообще поставить крест на любом нашем общении в формате тет-а-тет. Но…

Наблюдая за ним со стороны, ловлю себя на мысли, что сейчас он кажется более живым и понятным, чем мой собственный муж.

Я вернулась из Парижа почти неделю назад — окрыленная своим маленьким триумфом. Рено, наконец-то, подписал контракт, и «L'Héritage» официально получил своего гения. Это была победа — чистая и абсолютно заслуженная. Я летела домой, предвкушая, как мы будем праздновать...

Но все пошло не так.

Во-первых, хоть я сказала и каким рейсом прилетаю, и во сколько буду, Андрея дома не было. Вместо него меня «встретил» красивый белоснежный букет, ужин из моего любимого идольского ресторана и безалкогольное вино. Андрей написал, что его срочно вызвали в офис и предложил не ждать и ложится без него.

Во-вторых, комод, который увидела в детской еще до того, как зашла в нашу спальню. Тот самый, из беленого дуба. Андрей купил его, несмотря на мои «подождем» и «плохие приметы». Я честно пыталась на него злиться. Я даже позже высказала Андрею все, что думаю о его самоуправстве. Но комод... был слишком хорош. Настолько, что уже на следующий день я поймала себя на том, что все-таки складываю в него несколько крошечных распашонок, которые купила в галерее Лафайет. После этого моя паранойя окончательно капитулировала и я разрешила себе, наконец, плотно заняться детской, тем более, что никаких других крупных проектов в моем рабочем графике больше не было.

И все же… что-то было не так.

Андрей изменился.

За то время, что мы оба много работали и чаще «встречались» в сообщениях, чем в собственной постели, он как будто покрылся коркой льда. Я чувствую ее даже сквозь привычное, знакомое и родное сопение в ухо и в том, как он приносит мне тосты в постель, и как следит, чтобы в холодильнике всегда был мой любимый сорт ветчины и варенье из черной шелковицы.

Он словно избегает меня. Иногда настолько очевидно, что я даже позволила себе в шутку поинтересоваться, кто он такой и куда дел моего настоящего мужа.

За всю неделю после моего возвращения мы потрахались только раз. И то, только потому что я фактически загнала его в угол, зайдя к нему в душ, когда он пытался смыть с себя очередной «тяжелый день». Андрей был со мной, такой же нежный и в меру страстный, с учетом моего положения. Но в какой-то момент, когда я поймала его взгляд, там было такое напряжение, словно он выполняет сложную, изматывающую работу, а не занимается сексом с любимой женой.

Я снова бросаю взгляд на свое отражение в витрине. Семнадцать недель. Мой живот все еще не разросся до размеров воздушного шара, но линия пресса уже «поплыла». А еще я все чаще чувствую себя неповоротливой и неуклюжей, особенно по утрам, когда просыпаюсь. И к вечеру, уже который день подряд, начинают слегка отекать ноги. Я много читала о том, какие изменения происходят с женским телом на протяжении сорока недель, и думала, что смогла морально к этому подготовиться, но все равно не могу отделаться от мысли, что все это — еще «цветочки» по сравнению с тем, во что я начну превращаться через месяц.

Мне было бы легче переносить эту трансформацию, если бы Андрей и дальше смотрел на меня с той же любовью и обожанием. Но он…

«… видитэто », — шепчет внутренний голос. В отличие от меня, он не боится признать правду — целиком закономерно, что мужчина, глядя на то, как его тонкая и звонкая жена начинает расплываться, испытывает некоторые проблемы с… возбуждением.

— Ю? Ты где сейчас была? — Дан машет рукой перед моими глазами, и когда фокусирую на нем взгляд, широко улыбается. Я стараюсь незаметно выдохнуть — хотя бы кто-то смотрит на меня так же, как и всегда. — Если ты не планируешь ночевать в отделе подгузников, то предлагаю пойти выпить чаю с козинаками.

Я встряхиваюсь, поправляя сумку на плече и берусь за вежливо подставленный локоть.

Кто бы мне сказал несколько лет назад, что Малинин будет меня заземлять — предложила бы сходить и сделать тест на IQ.

Мы выходим из торгового центра, переходим дорогу. Воздух в городе уже по-настоящему осенний и резкий, приятно холодящий лицо. В небольшом кафе внутри квартала пахнет выпечкой и корицей — запахи, которые в последнее время вызывают у меня либо дикий аппетит, либо легкое подташнивание. Сегодня, к счастью, первое.

Занимаем столик в углу, подальше от панорамных окон. Дан заказывает себе эспрессо и какой-то дикий десерт, я прошу ромашковый чай и один ванильный макарун — здесь они просто огромные, так что вряд ли доем даже этот.

— Ю, а теперь выкладывай. — Дан откидывается на спинку стула, разглядывая меня с внимательностью аппарата МРТ. — Только без этого твоего «все под контролем». У тебя на лице написано, что контроль съехал без предупреждения и не оставил адреса.

— Не понимаю, о чем ты, Малинин, — стараюсь держать тон ровным, но пальцы непроизвольно все равно теребят край салфетки. — Сделка закрыта, комод куплен, Андрей счастлив. Все идет по плану. Если тебя моя компания тяготит — можешь идти.

— План — дерьмо, Юля. — Дан, оставив мою последнюю ремарку без внимания, усмехается. И, наконец, позволяет мне увидеть трезвость в его взгляде, которую так старательно прятал за кривляниями в магазине. — Ты бледная, постоянно трогаешь кольцо на пальце и ни разу за два часа меня не послала. Что-то случилось?

Я открываю рот, чтобы выдать очередную порцию вежливой лжи, но в этот момент «оживает» небрежно брошенный на стол малининский телефон. В моей компании Дан никогда не кладет его экраном вниз, поэтому я сразу обращаю внимание на имя абонента: «Вика (Клуб)».

Малинин бросает взгляд на экран, кривится в гримасе брезгливого раздражения. Не отвечает, просто сбрасывает и снова переключает внимание на меня. Но через пять секунд телефон опять начинает вибрировать, настойчиво и длинно. Дан сдержанно матерится сквозь зубы.

— Господи, Малинин. — Я усмехаюсь. Пробуждение внутри привычной стервы приносит некоторое облегчение. Может, так думать неправильно, но сегодня на эту встречу Малинина я вытащила по двум причинам. Во-первых, потому что как бы там ни было, он — моя самая близкая «подружка». Во-вторых — чтобы снова попикироваться с ним словами и ожить. Убедиться, что несмотря на изменения в теле, я все та же женщина, которая с легкостью нокаутирует этого бабника. И он никогда-никогда меня за это не осудит. — У тебя проблемы с фан-клубом?

— Она непробиваемая. — Дан подпирает щеку кулаком, изображая вселенскую усталость. — Я уже и так, и эдак объяснял, что когда я говорил «просто потрахушки на одну ночь» — то имел ввиду именно потрахушки на одну ночь. А она думает, то это что-то типа вашего пресловутого женского «нет», которое на самом деле «да».

Он снова сбрасывает.

— Ну, знаешь ли, Дан, ты сейчас очень некрасиво обобщаешь, — делано фыркаю.

— О, прости, я забыл, что когда ты рядом, любой разговор о женщинах следует начинать с ремарки: «Ничего из ниже сказанного не относится к богоподобной Ю».

Собираюсь ответить чем-то таким же колким, но телефон Дана звонит в третий раз.

Это становится почти комичным.

— Дай сюда, — протягиваю руку.

Он секунду смотрит на мою раскрытую ладонь, а потом вкладывает туда телефон и снова подпирает щеку кулаком. Что бы за фокус я сейчас ни выкинула — он все мне заранее разрешает и прощает.

Я включаю свой самый холодный и надменный голос — тот, которым я обычно работаю с людьми, недисциплинированными и срывающими дедлайны.

— Слушаю, — говорю в динамик, пока взгляд зачем-то блуждает по лицу Малинина. Когда он вот так расслабляется, то становится похож на улыбку Чеширского кота, вытатуированную у него на боку.

На том конце связи — затяжная тишина. И когда я уже начинаю терять терпение, раздается растерянное девичье:

— Э-э... а Даня где? А вы кто?

— Даня? — Коротко и сухо смеюсь. — Даня сейчас очень занят. Его руки... скажем так, сейчас заняты более интересным делом, чем нажимать на кнопку чтобы послать нахуй очередную безмозглую дурочку. Которая, к слову, сильно отвлекает его от процесса. Так что учти, если ты еще хотя бы раз его наберешь — я лично объясню разницу между «случайным сексом» и «личным пространством». Ты меня поняла, зайка?

Дан в этот момент складывает пальцы в подобие «пистолета» и стреляется у меня на глазах, делая вид, что сражен наповал.

Вот же артист!

Я нажимаю отбой, помедлив секунду — захожу в меню контакта бедной размечтавшийся Вики и на всякий случай блокирую ее номер. Даня не спешит забирать у меня телефон, даже когда пытаюсь его напугать, делая вид, что заглядываю в галерею.

Но одним глазом все равно смотрю — там у него тачки, тачки и снова тачки.

Кладу телефон обратно на стол с ремаркой о том, что впервые вижу бабника без пикантных домашних видео.

— Я хуево получаюсь в кадре, — делано вздыхает он и снова преувеличенно трагически добавляет: — А у еще у меня маленький член.

— Ну, считай я спасла твой болтик от покушений слишком кровожадных хищников.

— Ю, блядь, откуда в твоем лексиконе этот сленг?! — Он заливается хохотом так, что едва не переворачивает столик слишком резким движением колена.

— Поживешь с мое — узнаешь, — придаю своему голосу нотки печали веков.

— Юль, ты просто чудовище, — Малинин, перестав смеяться, смотрит на меня с неприкрытым восторгом. — Мое любимое, высокоэффективное чудовище. Я почти испугался за эту бедную девочку.

— Обращайся. — Я делаю глоток чая, откусываю печенье и… на вкус оно просто как бумага. Кривлюсь. — Боже, это точно не папье-маше?

Дан, видя мое замешательство, подается вперед, опираясь на предплечья.

Прежде, чем успеваю понять, что он собирается сделать — его голова оказывается совсем рядом, а зубы впиваются в макарун.

Он сосредоточенно жует, не отстраняясь.

Только теперь мы так близко, что я вижу темные графитовые крапинки в его серых глазах и маленькую родинку слева на щеке, которую он обычно прячет щетиной.

А еще — пару крошек на губах, которые Малинин слизывает медленным — как будто нарочно настолько медленным — движением языка.

— Ты нарушаешь мое личное пространство, — слышу слегка со стороны свой моментально протрезвевший голос.

— Просто решил убедиться, что тебя здесь не пытаются отравить, — как ни в чем не бывало говорит он и плюхается обратно на стул. — С печеньем все в порядке, Ю. Может, закажешь что-то другое?

Мотаю головой и толкаю блюдце с остатками макаруна на его край стола. К своему десерту он, кстати, так и не прикоснулся.

— Дан, что происходит с Андреем? — вырывается мучающий меня весь день вопрос.

Малинина мой вопрос застает врасплох — он даже на мгновение замирает, не донеся до рта чашку с кофе. И возвращает ее обратно.

— А с ним что-то происходит? — слегка хмурится.

— Я не… не знаю, — впервые за огромную кучу времени заикаюсь. Ненавижу себя за то, что даю волю внутреннему раздраю. Обычно я всегда себя контролирую, но беременность забирает значительно бо льшую часть моих ресурсов, чем я думала. — Просто чувствую, что что-то происходит, но не могу понять, где. У него что-то на работе?

Я знаю, что проблема с техникой, которую вовремя не доставили на объект, вроде бы решена — по крайней мере, так сказал Андрей, а у нас раньше не было никаких секретов друг от друга, даже если дела катились в противоположную от успеха сторону. Но из-за беременности Андрей может намеренно недоговаривать, чтобы не заставлять меня волноваться.

Дан не торопится с ответом. Я назубок знаю его мимику и прямо сейчас вижу, как Дан сжимает челюсть, как его зрачки на долю секунды расширяются — и как он вслед за этим отводит взгляд, рассматривая прохожих за окном.

Он собирается соврать мне прямо сейчас.

— Да ничего особенного, Ю. — Малинин пожимает плечами, но его голос звучит слишком... отрепетированно обыденно. Как будто он ждал этот вопрос и заготовил парочку правильных отговорок. — У него там какой-то передел с субподрядчиками. Но ты же знаешь Андрюху — он вывезет и по итогу даже в плюсе останется. Не грузись.

Так, как врет Малинин, врут только друзья, пытающиеся скрыть что-то по-настоящему паршивое. Но что?

Давить на Малинина бесполезно — он Андрею как брат, он не предаст его, даже если на кону будет стоять его, Дана, собственная жизнь. Если начну сейчас докапываться — мы просто поссоримся, но проблему с тем, что я категорически не понимаю, что происходит в моей семье, это все равно не решит.

— Ну… это точно не что-то серьезное? — делаю вид, что его версия меня устраивает.

— Да точно. Вот слушай, какая у меня хуйня случилась с «Доджем»…

Дан быстро перехватывает инициативу, начиная рассказывать какую-то совершенно безумную историю об очередной найденной у черта на рогах коллекционной тачке.

Он прекрасный рассказчик, особенно когда очень старается, но сейчас я только делаю вид, что слушаю, пока фиксирую его напряжение в неуловимых и как будто бы даже незаметных глазу движениях.

Малинин не уходит от темы просто так. За ним много всяких грешков водится, но мне он не врет — он пообещал, давно, и с тех пор ни разу такого не было, чтобы врал когда задаю вопрос прямо. Он и сейчас не хочет нарушать обещание, поэтому отвечает — обтекаемо, как вода. Просто я ему подсказываю, сама бросаю вопросы, на которые будет достаточно утвердительного кивка.

С другой стороны — может, я и правда слишком себя накручиваю?

Может, масштаб проблем не такой большой, как сейчас его раздувают мои расшатанные беременностью гормоны?

Андрей всегда был склонен к гиперопеке. Может, с сексом у нас протухло, потому что несколько месяцев до этого его было слишком много? Бабушка любила говорить, что мужчину, как и породистую собаку, важно не перекормить. Что ласку, заботу и любовь нужно давать не столовыми ложками — а кофейными. В наборе столового серебра меньше них уже нет.

Или он просто боится, что каждая новая неделя делает меня более уязвимой? Не хочет касаться слишком сильно и откровенно, чтобы не навредить ребенку? Мужчины ведь странные существа.

Только если все это забота — почему мне от нее так холодно?

Я даже сейчас это чувствую и чтобы согреться, обнимаю чашку ладонями.

Дана слушаю уже вполуха. Он быстро понимает и дает мне возможность «съехать», сказав, что у него через час очень важная встреча, и что каждая минута опоздания встанет ему в круглую сумму. Я для вида шучу, мол, зачем же заказывать таких дорогих эскортниц. Он в ответ снова «стреляется».

— Давай подвезу, Ю? — предлагает, когда выходим из кафе. В коробке — его странный десерт, к которому Малинин даже не притронулся. Отдает его мне, пока идем до парковки. Моя «Тесла» и его «Порше» стоят бок о бок. — Ты вроде немного не в настроении. А твою тачку потом кто-то из моих пацанов пригонит.

— У тебя же опоздание на грани фола, — отказываюсь.

— Да я норм комиссионные с последней тачки поднял — могу себе позволить спустить деньги на ветер. Давай, Ю. Реально, как камень на душе.

У меня тоже.

И, честно говоря, оставаться одной в таком состоянии совсем не хочется. Я надеялась, что наша встреча утихомирит бушующее внутри меня море сомнений, но хоть водная гладь немного улеглась, на поверхности откуда-то появились острые гребни рифов.

Но если я сяду к нему в машину — снова пристану с вопросами. Их слишком много, а меня сейчас — слишком мало, чтобы удержать сразу все. И тогда получится, что я нарочно подставлю Малинина под опасные откровения. Он же себя потом сожрет, потому что это только с виду такой брутальный пофигист, а на самом деле…

Когда мы с ним познакомились — по-настоящему, а не потом — он был разбитым в хлам, неприкаянным и обожженным последствиями некоторых глупых поступков. Позже, через несколько дней, я увидела его уже вот таким — прилизанным. И еще долго не могла понять, какой из «близнецов» — настоящий.

Теперь — знаю. Поэтому многое из того, что другим не прощаю никогда — Малинину спускаю на тормозах. Он тоже знает и ценит, и не злоупотребляет. Не считая того пьяного шепота на Мальдивах, но сейчас я простила ему и это.

— Я в порядке, — отказываюсь от предложенной помощи. Тоже улыбаюсь, напуская на себя стервозный вид. — Чеши давай к своей эскортнице.

Он еще секунду изучает мое лицо, потом, когда клацаю сигналкой на брелке, дает руку, помогая сесть за руль. Все-таки впихивает в руки десерт, который я ставлю на соседнее сиденье. Следит и ждет, пока пристегнусь.

— Да господи ты боже мой, — вот теперь по-настоящему немного злюсь. — Я беременная, а не смертельно больная! Все в порядке, женское тело специально сконструировано таким образом, чтобы выносить в себе ребенка, а потом еще его и родить. С машиной я точно справлюсь, Малинин.

Он щурится, но кивает — а что еще остается?

Но дверцу все равно придерживает.

— Я завтра в Монте-Карло лечу, на день, туда и назад. Хочу посмотреть одну «старушку». Полетишь со мной?

Что-то очень «не очень», да, Малинин, раз ты так лихо забил на буйки?

— А у мужа меня отпросишь? — иронизирую.

— А мы ему… — слегка подается вперед, переходит на шепот, когда почти нос к носу — … не-ска-жем…

Мое тело сейчас работает лучше головы, потому что свою, толкающую его в грудь ладонь, вижу раньше, чем осознаю само действие.

— Удачи со «старушкой», Малинин, — добавляю к действию абсолютно лишенный тепла и игривости тон.

Мы не делаем ничего такого, чего не делали раньше — немного шуток на грани фола, немного острых разговоров и много доверительных, но в последние месяцы все это почему-то ощущается очень неправильным. Может быть, дело не в нем, а во мне? Скорее всего, это просто плод моего воображения — ну а как это можно объяснить научно? — но вместе с ребенком Андрея во мне как будто появилась слишком громкая и слишком въедливая сигнализация. И теперь она не подпускает никого, кроме хозяина. Чутко реагирует не то что на посторонних — даже на своих. Не только на голоса и прикосновения, но даже на запах и случайный контакт.

— Ю, если вдруг ты не поняла… — упирается Дан, впервые за шесть лет игнорируя мое сопротивление. Это страшно нервирует. — Я серьезно. Полетели. Не хочу оставлять тебя здесь одну.

А по какой причине ты, конечно же, не скажешь?

— Не прощу себе, если из-за моих гормональных заскоков ты пропустишь эксклюзивную машину, Дан. Все, отпусти. Ну правда. Тебя слишком много.

Обычно, когда начинаю откровенно грубить, Малинин фыркает и отступает, а сейчас просто смотрит — как цыган на лошадь, ей-богу. Мы столько лет дружим, что такие вещи не нужно осознавать — они понимаются подсознанием. Их не провоцируешь, потому что возникают как продолжение логической цепочки действий: он шутит — я отвечаю, он перегибает палку — я напоминаю о правилах, он ехидничает — я фыркаю. Разлетаемся — и через пару дней уже как ни в чем не бывало о чем-то трещим в переписке.

Но сегодня все к черту совсем не так!

Это из-за моих психов? Из-за беременности? Из-за усталости или из-за того, что я злюсь на Андрея за белый комод?

Или почему?!

— Убери. Руку. Малинин. — У меня начинают сдавать нервы. Из двух зол приходится выбирать меньшее — либо я разревусь ему в жилетку, либо жестко «дам по рукам». Я выбираю второе, потому что плакать на людях — это фу, а рыдать при Малинине — это дно.

Он нехотя, но все же отодвигается.

Сам аккуратно захлопывает дверь — мне кажется, с тачками он априори нежнее, чем с женщинами.

Читаю по губам: «Пиши мне в любое время».

Не планирую ничего такого, но все равно согласно киваю.

На первом же светофоре понимаю, что чертово упрямство было излишним и нужно было соглашаться на предложение Дана меня подвезти. Рулить действительно трудно — мысли рассеянные, и чтобы следить за знаками и дорожным движением, приходится собирать себя по кускам, но ощущение, как будто нахожусь в замедленной съемке, становится все гуще. Огни начавшего покрываться вечерним туманом города превращаются в длинные разноцветные полосы, в салоне стоит та самая идеальная тишина, за которую я так люблю эту машину. Но сегодня она работает против меня, потому что в этой тишине даже собственные мысли звучат так громко, словно их зачитывают в рупор с главной площади.

Хочется схватить телефон, набрать Малинина и правдами и неправдами, но вытрясти из него признание. Заставить сказать, почему вдруг он «не хочет оставлять меня одну».

Я перестраиваюсь в левый ряд, готовясь к повороту. Руки на руле ощущаются чужими и безобразно опухшими — кольцо с маленьким изумрудом (бабушкино наследство), которое я не снимаю с восемнадцати лет, врезается в кожу.

Это естественная реакция организма, Ю, Елена Викторина тебя предупреждала.

А все остальное — просто усталость, просто очень красивый, но почему-то похожий на оружие массового поражения моих нервных клеток, белый комод, и немного проблем с работой у Андрея. Вместе вроде бы ужас и кошмар, а если присмотреться — мы переживали и худшие времена.

На перекрестке загорается желтый. Я должна притормозить, но нога на педали чуть медлит. В голове всплывает лицо Андрея, когда он выходил из душа — это выражение изматывающей работы вместо страсти.

Почему все ощущается как-то неправильно? Мы же Татариновы, а не Титаниковны, и нас не так просто…

Черный тяжелый внедорожник, вылетающий справа, я замечаю слишком поздно.

Он несется со второстепенной на какой-то запредельной скорости.

Время не то чтобы замирает — оно становится вязким, мутным и прозрачным, как испортившийся мед. В нем мне почему-то легко разглядывать детали — свет фар, мажущий по моему идеально чистому лобовому стеклу, водителя внедорожника, вскидывающего руки в бесполезном жесте и то, как моя маленькая умная «Тесла» пытается что-то вычислить, пища всеми датчиками сразу.

А вот удар через мгновение, наоборот, становится слишком резким, как будто в мою реальность влетает не автомобиль, а метеорит.

Он не звучит оглушительным взрывом, как в кино. Это скорее сухой, костоломный хруст сминаемого металла и пластика.

Меня швыряет в сторону, ремень безопасности впивается в плечо и живот с такой силой, что из легких выбивает весь воздух. Ослепительно-белая подушка безопасности выстреливает в лицо, наполняя салон едким запахом пороха и талька.

И только потом наступает тишина.

Абсолютная.

Я сижу, уткнувшись лицом в мягкую ткань подушки, и почему-то совсем не чувствую боли. Только странное онемение во всем теле. Пытаюсь осознать — может, я умерла, и поэтому из меня не хлещет кровь и не вылетают мозги?

Где-то снаружи слышны крики, скрежет металла по асфальту и чьи-то бегущие шаги.

Я пытаюсь вздохнуть, но в груди все горит.

Моя первая мысль — не о машине, не о себе.

Ребенок.

Господи… нет…

Я не чувствую пальцев, не чувствую даже рук, но кое-как все-таки перекладываю ладонь на живот. Хочу убедиться, что все хорошо. Успокоить его там, во мне.

И в этот момент меня прошибает первая, настоящая волна ужаса.

Внизу, глубоко внутри, что-то обрывается, как слишком сильно натянутая струна.

Острая, пульсирующая боль, похожая на удар раскаленной кочергой, разливается по тазу.

— Нет... — Я даже собственный голос не слышу. — Нет, пожалуйста…

Пытаюсь открыть дверь, но ее то ли заклинило, то ли у меня просто не осталось сил.

Стекло с моей стороны покрыто мелкой сеткой трещин.

Снаружи в него кто-то стучит, пытается докричаться, но я не понимаю ни слова.

Я просто смотрю на свои руки в темных пятнах и не понимаю, что это.

Не может быть, чтобы кровь… да? Подушки ведь сработали…

И только в этот момент тело, пережившую первую адскую вспышку боли, начинает «оживать». Возвращается возможность чувствовать и ощущать.

И я чувствую.

Липкую горячую влагу, пропитавшую мои брюки и даже сиденье.

Я же просила ничего не покупать в детскую, Андрей!

Зачем я села за руль?!

Я… мне…

Больно, так больно…

Сигнализация внутри затихает.

И наступает мертвая, арктическая пустота.

Глава тринадцатая: Дан

Чуть раньше

Я возвращаюсь в кафе, заказываю еще кофе и безразлично разглядываю свое отражение в чашке, время от времени разбалтывая его ложкой, чтобы убедиться, что на моей роже не проступили пятна испанского стыда.

Про встречу я ей, конечно же, напиздел, но сильно подозреваю, что она и сама плюс-минус это поняла. Единственные мои планы на этот вечер (и всю неделю до него) — свидания с собственной гребаной пустотой.

На встречу с ней сегодня я прилетел буквально на крыльях, хоть меня воротит от всех этих романтических метафор. Но ощущалось ровно так — словно у меня земли под ногами нет, потому что я слишком тороплюсь.

А отпускать ее потом было пиздец как больно.

Потому что проклятая неделя истекает ровно завтра. Завтра, блядь, а Андрей так и не взял яйца в кулак, и не признался. Хотя, чего уж там гнать на него, словно я белый и пушистый. Я раз сто ставил себя на его место и крутил, вертел, пытался представить, а как бы сам поступил? Первый раз серьезный затык случился на этапе — трахать другую бабу, пока Ю носит мое кольцо на пальце и мою фамилию? Это, блядь, как? Мозг отказывался представлять, что я бы смог. Что я бы, сука, до последнего за нее боролся. До последнего, нахуй, забил бы на гордость — но не сдался бы. Но все-таки допустил этот факт — и покрутил дальше. Вот она беременная, у нас все заебись — и мне нужно добровольно от всего этого отказаться. Потому что несколько лет назад я был конченым долбоёбом и погонял хуй в другой бабе, даже если это было сильно по пьяни, и с самого начала просто, чтобы забыться — так, по крайней мере, говорил Андрей. Ну и чего уж там, я видел в каком он был состоянии из-за предстоящего развода — покойники в гробу иногда лучше выглядят, чем Татаринов тогда.

Так вот.

Я так и не смог честно сказать самому себе, даже без свидетелей и не под запись, признался бы я Юле. И чтобы вообще делал в такой ситуации.

Поэтому героя из себя все же не корчу — если убрать этот единственный косяк, то Андрюха гораздо лучше меня по всем фронтам. Я так, просто говно, которое Татариновы отогрели, вымыли, почистили и выдали новый билет в жизнь.

Поэтому мне так душно.

Если бы Ю была женой кого-то другого… да ну нахуй, не так.

Не была бы она ничьей женой.

Я бы просто не дал ей этого сделать.

Делаю глоток кофе и снова гоняю наш разговор. Вспоминаю, как прятала панику, хотя Юля и паника — явление такое же редкое, как и солнечное затмение. Как делала вид, что все в порядке, улыбалась и все время поправляла «маску правильной девочки». Хотелось встряхнуть ее, обнять, прижать и сказать, что это же я — редкий долбоёб, и на моем фоне она будет королевой, даже если разревется и испачкается соплями. Но Ю такие проявления заботы воспринимает в штыки, потому что они как будто бы подсвечивают ее слабость. Иногда так хочется выколотить эту дурь из ее головы — аж зубы сводит.

Вспоминаю, как задвигала, что она не смертельно больная, а просто беременная.

И как хотелось заорать ей в лицо, что она больна — пиздец как больна своим «идеальным» неидеальным браком и мужем, который, пока она пытается вывозить непонятки, тонет в дерьме своих ошибок.

И я тоже — болен.

Ею.

Откидываюсь на спинку стула, пальцы сами тянутся запихнуть обратно выпавший из-за воротника крестик.

Зачем-то сжимаются вокруг него. Сильнее, чем обычно, чтобы острые края двух серебряных гвоздей, из которых он сделан, впились в ладонь и отрезвили. Но получается наоборот — только расшатывает. Чувствую себя вечно самонакручивающейся по всякой хуйне бабой, но в башку назойливо стучит: «Не надо было разрешать ей садиться за руль!»

Оставляю на столе деньги за кофе — и спешу на парковку.

Я не должен ехать за ней. Это уже попахивает какой-то клиникой. Но внутри воет сигнализация, настроенная на Юлю, как компас.

Завожу мотор и выезжаю с парковки. Через пару кварталов, замечаю ее белую «Теслу» в потоке машин. Держу дистанцию через две.

Смотрю на ее задние габариты, медленно растворяющиеся в потоке машин.

Юля водит слишком аккуратно для этого города. Слишком правильно.

Она всегда и все делает по правилам, даже когда все вокруг к чертовой матери горит синим пламенем. И никогда не поддается хаосу — она единственная, кого хаос сам старается обходить десятой дорогой.

Убеждаю себя, что просто «провожу» ее до дома — хочу убедиться, что добралась целой и невредимой, зашла в квартиру, иначе не усну и буду снова как придурок наяривать ей сообщения под дурацкими предлогами.

Вечерняя столица — это один сплошной нерв. Все куда-то несутся, подрезают даже там, где двум тачкам не развернуться. Я пару раз намекал Андрюхе, что жене нужна тачка погабаритнее, надежнее, чтобы даже если влетит какой-то уёбок — «морду» себе смял он, а у нее в минусе была только краска и бампер. Но у него на все один ответ: «Юля любит эту машину, она на другую не согласится, Малинин, ты же ее знаешь».

Знаю — поэтому в глубине души понимаю, что мы с ней, наверное, не смогли бы существовать вместе. Рядом с Ю у меня врубаются идиотские инстинкты и не факт, что между ее безопасностью и ее драгоценными личными границами, я выбрал бы второе. А может мы бы как-то притерлись, а вот этими отговорками я просто лью сироп на незаживающую уже шесть лет рану под названием «Любовь к чужой жене».

Юля останавливается на светофоре. Вижу ее затылок через заднее стекло. Она сидит прямо, даже не шелохнется.

О чем ты думаешь, Ю? Пытаешься понять, что не так с Андрюхой? Или о том, почему я, как последний кретин, лезу тебе под кожу?

Загорается зеленый. «Тесла» плавно трогается.

Черный «Крузак» я замечаю боковым зрением — здоровенная тачка несется со второстепенной, вообще не сбавляя. Водитель там или обдолбанный, или просто решил, что законы физики на него не распространяются.

— Ю… — Воздух с хрипом выходить из моих легких, хотя она и не может меня слышать.

Я сначала давлю на сигнал, но это все равно, что пытаться остановить лавину детским свистком. Потом даю по газам, пытаясь — чудом, не иначе — втиснуться в зазор между ней и «Крузаком». Это нереально, потому что между нами еще куча машин, но я все равно пробую.

Реальность становится вязкой, похожей на кисель.

Удар я скорее ощущаю, чем осознаю, потому что вибрация от него расходится кругами, бьет в «Порше», в руль и, наконец, щекочет мои ладони.

Звук, тяжелый и тошнотворный, приходит только через несколько секунд.

«Теслу» Юли отбрасывает в сторону, как пластиковую игрушку. Тачку крутит на асфальте, выносит на тротуар, и она замирает, врезавшись в фонарный столб.

Металл стонет. Осколки разлетаются по асфальту и зловеще блестят в свете фонарей.

А «Крузак», отлетев на пару метров, сука, даже почти не помят!

Я вылетаю из машины — не помню как, просто будто со стороны вижу, как перемахиваю через ограждение.

Подушка безопасности как будто занимает все свободное пространство «Теслы», перекрывает обзор.

И тишина внутри такая страшная, будто я оглох.

— Юля! Юлька, я сейчас, Ю!

Дверь заклинило.

Дергаю ручку с такой силой, что кажется вырву ее вместе с мясом, но дверь все равно не поддается.

Стекло покрыто паутиной. Бью по нему локтем, не чувствуя боли. Раз, еще раз. Пока не рассыпается окончательно сразу все, освобождая проем.

Залезаю внутрь по пояс. Внутри пахнет тальком и ее духами.

Бля-я-я-ядь!

Ю без сознания.

Голова откинута, на лбу — тонкая струйка крови.

Она выглядит такой маленькой в этом месиве из пластика и проводов, что мои кишки наполняются адовой болью, а сердце — битым стеклом.

— Юлька, слышишь меня? Ю... родная, открой глазки… Ю…

Нахожу пульс на шее — слабый и рваный, но он есть.

А еще есть огромное пятно крови под ней.

Сука. Блядь, блядь…!

В этот момент я, кажется, умираю вместе с ней. Мозг, привыкший просчитывать бабки, логистику и юридические тонкости всех на свете государств на карте, просто выключается. Остается только один голый инстинкт — она моя, не отдам, никому не отдам, сам сдохну, но она будет жить.

Вокруг уже собираются люди, какой-то мужик лезет под руки, пытается помочь с дверцей. Сзади женщина орет, что вызвала полицию и «неотложку». Я дергаю ремень безопасности — раз, еще раз. А потом кто-то вкладывает в руки маленький складной нож — режу ремень к чертовой матери и, наконец, прижимаю к себе Ю.

Она такая маленькая, легкая и тонкая.

И крови так много, что она пропитывает и мою одежду.

— Ю, я здесь… — Прижимаю ее голову к своему плечу, держа так крепко, что отнять ее можно только вместе с моими руками, кожей и душой. — Помнишь, я сказал, что умер бы за такую красотку? Умру, хочешь? Только открой глазки, Ю… ну пожалуйста, Юль, бля-я… пожалуйста, прошу…

Но она никак не реагирует, только с каждой минутой все больше и больше бледнеет.

Скорая прилетает только минуты через три, но для меня они ощущаются, как три века в аду. Я не отдаю ее врачам, пока не начинают на меня орать. И гоню за ними, нарушая все, что можно нарушить. Красный свет, встречка, тротуары — плевать.

Если она сейчас уйдет, мне в этом мире делать больше нечего.

Глава четырнадцатая: Андрей

— Физически восстановление идет по плану, Андрей Викторович. Гемоглобин поднимем, курс антибиотиков завершен. Но... — Доктор Левин, завотделением гинекологии, делает паузу, медленно снимая очки. — Я должен быть с вами предельно откровенен. Психологическое состояние Юлии Александровны вызывает у меня серьезные опасения.

Я сижу в его кабинете, утопая в глубоком кожаном кресле. Наверное, оно должно быть суперудобным, но ощущается, как пыточная установка с функцией неконтролируемого обогрева и охлаждения. Мне все время хочется ерзать, кажется, что меня то поджаривают, то пытаются заморозить. И как будто сквозь обивку в бедра врезаются острые шипы.

Хочется открыть настежь окна, потому что даже воздух здесь как будто пропитан тяжелым концентратом неизбежности.

Я вспоминаю лицо моей Юльки «до» — и то, каким оно было полчаса назад, когда зашел к ней в палату, чтобы передать вещи на выписку. Она и раньше хорошо маскировала все, что считала проявлением слабости, но за годы жизни под одной крышей мне удалось войти в «кург доверия», даже пару раз увидев, как она плачет и позволяет себе психануть, когда что-то не получается. Но сейчас это что-то совершенно другое. Как будто она из Герды превратилась в Снежную королеву. Только как ее расколдовать — я не знаю, блядь, потому что никакие мои попытки растопить ее ледяное сердце не работают.

Они даже как будто не царапают ледяную броню, сковавшую ее сердце.

— Она… — Взгляд доктора заставляет «отмереть», попытаться осознать его слова и соотнести их со своими собственными ощущениями. — Жена даже не хочет со мной поговорить на эту тему.

А если точнее — за время после аварии, она произнесла едва ли больше двух десятков слов. Это я с ней все время разговариваю, хотя ощущение, что просто сам с собой.

Но я все понимаю.

Я сам в таком же аду, просто держу себя за яйца и не даю слабину, потому что кто-то должен держать на плаву наш «Титаник».

— Реактивная депрессия может проявляться по-разному, — продолжает доктор. — Кто-то кричит, кто-то бьется в истерике. ТО, что происходит с Юлией — это тоже защитный механизм психики: выключить эмоции, чтобы не сгореть от боли. В короткой перспективе кому-то это помогает не перегореть от деструктивных эмоций, но вы должны понимать, что в таком состоянии ее нельзя оставлять надолго. Я рекомендую вам обратится к специалисту — он как раз работает с такими случаями.

Левин что-то чиркает на маленьком бумажном квадратике, и даже легкий скрип шариковой ручки скальпелем режет мой слух.

— Что по поводу... будущего? — Этот вопрос комом застревает у меня в глотке. Чувствую себя последним мудаком — моя жена только что потеряла ребенка, во второй, мать его, раз, а я спрашиваю о «будущем». Но так устроена моя голова — чем больше и четче я понимаю действительность, тем крепче стою на ногах. — Мы сможем... снова?

Доктор вздыхает. Считываю в его взгляде ту самую профессиональную жалость, которую за все время пребывания Юльки в больнице, успел возненавидеть всей душой.

— Травма была серьезной, Андрей Викторович, вы должны это понимать. Экстренная операция, большая потеря крови. Плюс возраст, анамнез с предыдущей потерей...

Какой, нахуй, возраст?! Моей Юльке тридцать один в январе, она молодая, она… такая…!

Но я молчу, потому что нихрена не эксперт в таких вещах. Я знаю все о трендах современной тяжелой строительной техники, понимаю разницу между «немцами» и «китайцами», могу по описанию фронта работ предложить лучший вариант из «автопарка» моей фирмы, но я ничерта не знаю о том, что происходит с женским телом после того, как на семнадцатой неделе беременности внутри него умирает маленький ребенок.

Я даже не в состоянии понять, что чувствует Юля, не говоря уже о том, чтобы оценить последствия ядерного взрыва, который пережило ее тело.

Во второй, блядь, раз.

— Я не скажу «нет», Андрей Викторович. Медицина творит чудеса. — Левин поправляет очки и я прям вижу, как он старательно подбирает и взвешивает каждое слово. — Но в ближайшие год-полтора об этом не может быть и речи. Потратьте это время на помощь и поддержку своей жены. Этот период для многих пар бывает очень… трудным.

Из кабинета выхожу, едва не задевая плечом дверной косяк. В коридоре частной клиники, куда я почти сразу перевез Юлю из государственной, куда ее привезли по «скорой», тихо и светло. Белые стены и полы разбавляют «островки» кожаной мебели и зеленые уголки. Здесь все как будто создано для ощущения комфорта и покоя, но я чувствую только край бездны, в которую уже проваливаюсь носками.

Десять дней после аварии слились в одну серую полосу, ощущающуюся гоночной трассой, на которой нас с Юлькой несет хер пойми куда, но я как будто все время не вписываюсь в нужный поворот. Потому что не понимаю, какие здесь правила дорожного движения — те, что знаю я, не работают. А она не подсказывает. Она просто молчит.

Я смутно помню, как узнал о случившемся. Был звонок. Казенный мужской голос, какие-то слова, вопросы, на которые отвечал уже на ходу.

Помню, как в виски стреляло пульсом: «Только бы с ней все было в порядке…»

Как по дороге договаривался с Богом, чувствуя себя последней тварью, когда в башке проскользнуло: «Забирай что хочешь — только ее мне оставь!»

Помню Дана, перепачканного ее кровью так, словно размазало их обоих.

И как во мне вспыхнула бешеная тупая ярость, что он был там раньше меня — тоже помню. Как меня с души воротило, стоило просто подумать, что пока я сидел на совещании, решая какие-то повседневные рабочие вопросы — он вытащил Юльку из ада. Эта мысль до сих пор грызет меня, как голодный пес.

Первые сутки Дан не уходил из больницы. И… мы не разговаривали.

Просто сидели в разных углах коридора, обмениваясь тяжелыми злыми взглядами. Он не извинялся за свои слова в раздевалке. Я не просил прощения за свои обвинения. Нам обоим было на это плевать. Мы оба ждали, когда из операционной выйдет врач.

А потом я просто попросил его пойти нахуй — без купюр, без скидки на «мы же почти как братья». В ответ Дан втащил мне так, что вылетевшая через пару минут медсестра бросилась за льдом, а потом даже предложила сделать рентген, чтобы избежать возможных травм челюсти. Я отказался от рентгена, Дан отказался идти туда, куда я его послал.

Но после разговора с Юлей, кажется, на третий день, ушел с концами. Не знаю, о чем они разговаривали — я как раз приперся к жене с очередным букетом, на который она даже не взглянула, и успел заметить идущего по коридору в сторону пожарной лестницы Малинина. Думал, он снова курить — но больше в больнице я его рожу не видел.

Возле палаты Юльки ненадолго замираю, держа ладонь на ручке двери.

Натягиваю на лицо спокойную улыбку, взбадриваю себя коктейлем «тяни ее, сука, из последних жил тяни!» и захожу.

Юла сидит на кровати: гладкие, как шелк, волосы красиво лежат на плечах, на лице — ни следов слез, ни тени эмоций. Спина ровная. Она выглядит королевой в длинном шелковом халате и тапочках с перьями. Пакет с вещами стоит нетронутым ровно там же, где я его оставил. Честно говоря, ее поза тоже мало чем отличается от той, в которой застал ее полчаса назад.

Секунду медлю, пытаясь хоть за что-то зацепиться, начать разговор, но в последнее время это все сложнее. Тяжело вести диалог с человеком, который на все вопросы отвечает односложно и безразлично.

— Хочешь, помогу тебе переодеться? — Тихо, чтобы не напугать, присаживаюсь перед ней на корточки.

Юля секунду медлит. Кажется, в ее мире время идет иначе, чем здесь — сейчас она на все реагирует с легким опозданием. Смотрит на меня, но фокусируется тоже не сразу. Ладони лежат на коленях как прибитые: как будто невзначай мажу по ним костяшками — просто ледяные. Но нужного эффекта все-таки добиваюсь — Юля дергается, встает и, взяв пакет, идет в ванну.

Запирается изнутри.

Мы шесть лет в браке, я видел ее разной, но сейчас впервые настолько четко считываю ее желание от меня отгородиться.

Домой едем в полном молчании. Пытаюсь включить музыку — она просит выключить. Пытаюсь взять за руку — Юля мягко, но безапелляционно ее убирает.

В машине работает кондиционер, в салоне двадцать три градуса, но жена все равно кутается в большую теплую кофту, заворачивая полы с таким остервенением, словно хочет заодно ею перебинтоваться. Ей холодно. Ей всегда холодно теперь.

Я фокусируюсь на дороге, чтобы не поддаться очередному тупому порыву попросить прощения. За все: за аварию, за то, что купил тот трижды проклятый комод, за то, что отдалился, что не был рядом, когда истекала кровью. В первые дни я все это шептал ей на ухо, умоляя простить. Она не ответила. И потом, когда начал орать, пытаясь достучаться до своей Юлы через эту пустую оболочку — тоже никак не отреагировала.

Сейчас мои «извини» ощущаются, как бессмыслица. Поэтому — в топку.

В квартире безупречная чистота. Клининг поработал на славу: ни пылинки, ни соринки, ни намека на хаос, который я устроил, круша и ломая все вокруг. Боль от случившегося оказалась неожиданно слишком сильной. На столе в гостиной — огромный букет ее любимых георгин. Заказал их сегодня утром, надеясь, что аромат живых цветов хоть немного разбавит запах пропитавшего нас насквозь больничного тлена.

Юля заходит в прихожую, снимает туфли. Ее взгляд на секунду задерживается на цветах, но и в этот раз мимо. Ей это неинтересно, она просто проходит мимо, вглубь квартиры, и дальше — наверх по лестнице, в нашу спальню. Я аккуратно иду следом, стараясь не отсвечивать. Даю ей время вспомнить дом, увидеть знакомую обстановку и, может быть, почувствовав безопасность, расслабиться.

Когда приближается к двери детской, у меня все-таки трусливо сжимаются яйца. Я так и не решился зайти туда после случившегося. Дверь закрыта, но Юля проходит мимо, даже не повернув головы. Игнорирует эту комнату так старательно, будто там заканчивается наша территория, и начинается — чужое.

— Я в душ, — ее первые слова за последние несколько часов. Говорит их не мне, а полке у меня за плечом. — Нужно смыть больницу.

Юла заходит в ванную и я опять слышу отчетливый, сухой щелчок замка.

Ненавижу, блядь, этот звук. Каждый раз он ощущается одинаково сильно — как будто меня лупят палкой по хребту, чтобы даже не думал приближаться. Что наше с ней «как раньше» и «как сейчас» — теперь две разные реальности. И мы тоже — разные. Юля «до аварии» нарочно скинула бы все по дороге в душ, вильнула бедром или добила бы чем-то вроде: «Твоему языку нужно срочно познакомиться с результатом моей свежей лазерной эпиляции в зоне «глубокого бикини».

Юля «сейчас» прячет от меня даже кисти рук.

Чтобы не сходить с ума, переодеваюсь. В квартире тепло и обычно для меня без проблем ходить в одних трениках, но сейчас, подумав, сдергиваю с полки футболку. Почему-то кажется, что вид моего голого торса причинит ей физические страдания.

Сажусь на край кровати, упираю локти в колени и заглядываю в телефон, все еще слегка дергаясь от мысли, что там будет очередное послание от Илоны.

Весь отведенный мне «срок» она буквально бомбила меня сообщениями, на мои блокировки ей было откровенно срать. Скидывала гадкие талмуды текста, полные яды и иронии, которые, якобы, отправит моей жене. Потом, когда счет пошел на последние дни — отправила парочку фото и видео, где более чем видно, кто ее ебет.

Сука.

На том видео только слепой не заметил бы, что я в чертовой несознанке — я тогда бухал почти непросыхая, потому что прощался со своей любимой женой. Потому что у меня закончились аргументы, как все наладить. Потому что на тот момент мы уже несколько месяцев жили раздельно и «встречались» только в сообщениях. На фото и видео из архива Илоны я худой, заёбаный и больше похож на ходячий труп. Если честно, вообще не понимаю, как у меня на нее вставал. Кручу в голове, прикидываю… и некоторые соображения на этот счет кажутся вполне логичными, но… бля… такими мерзкими, что я намеренно их отбрасываю. Иначе точно сверну шею этой хитрой твари.

Но после аварии Илона притихла.

Только на следующий день после истечения срока написала короткое: «Соболезную твоей потере» и все. Я даже прихуел, когда прочитал. Пальцы чесались написать в ответ что-то едкое, типа, с каких это пор у нее прорезалась эмоциональная отзывчивость, но я сдержался.

Как информация о случившемся дошла до Илоны — догадаться несложно. По тем же «каналам», которые регулярно сливали ей и остальные подробности моей личной жизни. Может, Юлька права, и большая семья — это не надежный тыл, а лютый пиздец?

Как бы там ни было, но даже спустя десять дней Илона никак о себе не напоминает.

Честно говоря, я сейчас в таком состоянии, что, если она хотя бы попробует влезть к нам с Юлькой — я ее, нахуй, реально уничтожу. Возможно, Илона тоже это понимает. В то, что она решила отказаться от своих планов испортить мне жизнь, как и в искренность соболезнований, разумеется, ни на грамм не верю.

Я отвечаю на пару рабочих звонков, потом даю задание помощнице подготовить документы и вычеркнуть мою поездку на предстоящую в конце недели выставку в Штатах.

Бросаю взгляд на часы — прошло уже около получаса или даже больше.

Начинаю мерить комнату шагами, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться к шуму воды. Еще десять минут — ничего не меняется. Подхожу к двери, прислушиваюсь, в надежде услышать хоть шорох, но там все тот же размеренный, ничем на нарушаемый гул льющейся струей воды. Прислоняюсь лбом к прохладному дереву.

— Юль? Ты в порядке? — Собственный голос звучит жалко. Тишина. Какая-то, пиздец, тотальная. Вымораживающая внутренности и швыряющая в голову разные ужасные картины того, что могло случиться за этих долбаных сорок минут! — Юля, ответь, пожалуйста.

Стучу — она не реагирует.

— Юлька, блядь, или ты сейчас выходишь — или я, нахуй, вынесу дверь! — Внутри кипит настолько обжигающий бесконтрольный страх, что я реально готов выполнить угрозу.

И когда заношу руку, чтобы лупануть со всей дури — замок, наконец, щелкает.

Юля выходит в облаке пара. Волосы мокрые, лицо бледное, но абсолютно спокойное. На ней домашний халат, под глазами налеплены те странные штуки в форме капель. Когда проходит мимо, я инстинктивно втягиваю знакомый аромат ее любимого геля для душа. Раньше он вызывал желание ее обнять, а теперь ощущается, как предупреждающий сигнал: «Не приближайся».

— Все хорошо, Андрей. — Жена идет до туалетного столика, берет щетку, проводит по волосам. — Я просто немного покисла в ванной, без глупостей.

Чувствую себя тупым бараном, потому что стою сзади, смотрю на ее спину и продолжаю ждать… уже даже не знаю чего. Чтобы посмотрела? Перестала разговаривать со мной так, словно меня не существует? Чтобы просто покричала, выплеснула боль, злость и все, что мешает ей снова быть прежней?

Дай мне хоть что-то, Юлька, чтобы я тебя вытянул! Любую соломинку — я удержу.

Но она откладывает расческу и берет с тумбы свой рабочий ноутбук. Разворачивается к лестнице, успевает даже сделать пару шагов, прежде чем я догоняю, что она задумала.

— Юль, может… приляжешь? — язык начинает заплетаться, потому что на уме совсем другие слова.

— Доктор сказал, что я физически здорова, — Юля пожимает плечами.

Все-таки спускается по лестнице — я, как козел на поводке, иду за ней.

Не могу поверить, что она реально собирается…

Юля садится на диван, ставит ноутбук, затыкает уши эйрподсами.

Я всерьез начинаю чувствовать себя мебелью — говорящим комодом из идиотского мультика?

— Юля, поговори со мной, — забиваю болт на ее попытки меня игнорить, захлопываю крышку ноутбука. — Давай просто поговорим.

Мне тоже больно, Юль! Мне тоже пиздец как больно — не оставляй меня одного!

Она медленно поднимает голову — в глазах искреннее непонимание. Ну да, я редко веду себя как мудак, хотя, вероятно, вот так с ней — вообще впервые. Но я просто не знаю, что еще мне сделать, чтобы хоть чуть-чуть ее расшевелить.

— У меня есть работа, Андрей, — голос у нее становится совсем стеклянный.

— Доктор Левин посоветовал хорошего специалиста, — пропускаю ее слова мимо ушей — она не может всерьез говорить о работе, это просто очередная ширма, за которой моя сильная, но очень хрупкая Юла пытается спрятаться от горя. — Я записал нас на понедельник. Давай… просто попробуем…

— Я не нуждаюсь в мозгоправе, Андрей, — отсекает мои попытки скальпелем ледяных категоричных слов. Этот тон мне, блядь, отлично знаком — дальше я могу хоть душу из нее вытрясти, но она со своего не сдвинется. — Мы потеряли плод. Это тяжело, но не смертельно. Через пару лет попробуем еще раз. Женщины и в сорок рожают.

Пока мой мозг пытается переварить ее лишенное эмоций «потеряли плод», взгляд цепляется за движение тонких пальцев. Может потому, что во всех ее роботических действиях оно — единственное, хоть немного наполненное жизнью.

Юля притрагивается к шее — просто как будто рефлекторно.

Или может ей тяжело дышать?

Уже успеваю проклясть себя за то, что слишком на нее давлю, но ее пальцы достают из-под воротника халата цепочку и… крестик.

Во-первых, Юлька в жизни ничего такого не носила.

Во-вторых — он мне хорошо знаком. Потому что, сука, уникальный.

В виде двух перевязанных ниткой кривых гвоздей.

Я не знаю, когда он появился у Дана, но в голове почему-то вертится, что впервые увидел его после нашей с Юлей свадьбы. Он еще сказал, что, типа, долго искал человека, который нарисует правильный эскиз, а потом еще долго ждал, пока работу сделает какой-то крутой ювелир. И с тех пор он его ни разу не снимал.

И вот теперь — эта странная хуйня висит на моей жене, как его клеймо.

Проглатываю первый порыв сорвать с нее цепочку.

Дважды проглатываю — настолько велико желание избавиться от малининского следа на моей Юльке.

Мы с того спора в зале больше ни разу не разговаривали и не списывались. Прекратили все контакты. И в принципе о том, что на нашей дружбе поставлена жирная окончательная точка, было понятно еще до того, как он мне врезал. Но мне до последнего не хотелось верить, что мой лучший друг, мой почти брат — влюбился в мою жену. Я тогда это ляпнул больше на нервах, потому что ситуация с Илоной жутко триггерила.

— И давно это у тебя? — киваю на крестик, который Юла отчаянно, до побелевших костяшек сжимает в кулаке.

— Я не очень понимаю смысл твоего вопроса, — ее голос, в отличие от руки, совершенно безжизненный.

На мгновение голову прошибает догадка — а что, если Дан рассказал ей про Илону?

Почему бы и нет, ему же теперь добраться до Юльки мешает только наш брак — подумаешь, какая хуйня.

Рот наполняется тухлым, как после тяжелой попойки, привкусом.

Юлька бы не стала молчать. Скандал бы не закатила, но уже бы, как минимум, вывозила вещи, как максимум — уже бы подала заявление о разводе. Нашла бы способ.

Меня с души воротит и тошнит от того, что моя ровная еще месяц назад жизнь, превратилась в горный серпантин, на котором я держусь только по воле каких-то высших сил, но никак не благодаря своим выдающимся водительским талантам.

— Не сиди долго, ладно? — Хуй с ним, с крестиком.

— Конечно.

— Что хочешь на ужин? — достаю телефон, чтобы заказать что-то из ее любимого ресторана.

— Без разницы. — Снова открывает ноутбук, начинает энергично печатать, пока стрекот клавиш врезается в мой раскаленный мозг зудящими молоточками.

Я снова — просто мебель.

Сую телефон в карман домашних штанов, так и не сделав заказ.

— Ты не мог бы…? — Юля кивает на стоящий на столике букет георгин. — Они мешают.

— Да без проблем.

Выдергиваю цветы из вазы и, вколачивая пятки в пол, иду до кухонной зоны.

Георгины летят в мусорное ведро вместе с моими дохуя оптимистичными планами как-то что-то потихоньку начать налаживать.

План А провалился.

Плана Б у меня просто нет.

Глава пятнадцатая: Оля

— До свидания, Ольга Николаевна! — кричит кто-то из пятиклашек, проносясь мимо меня по пахнущему мелом и дешевым моющим средством школьному коридору.

Чуть не выбивает из моей руки телефон, на котором я, скорее уже по дурной привычке, пытаюсь найти несуществующие сообщения. Машинально улыбаюсь, киваю и почему-то задумываюсь о том, что в нашей с даней истории даже «до свидания» не случилось.

Замечаю стояющую в конце коридора Вику — точнее, Викторию Сергеевну, учительницу рисования — и мысленно крепко завязываю язык узлом. Предвижу, что она скажет уже просто по одному взгляду в мою сторону, и даже по тому, как она улыбается — медленно, словно смакует каждый шаг приближающий меня к ее ожидаемому вопросу. Последние недели она буквально вынудила меня закрыть все соцсети и престать делать сторис, потому что на каждое писала что-то вроде «А куда подевался красавчик?» «Милые бранятся — только тешатся?». В школе я ее намеренно избегаю, так что будет очень странно, если сейчас она не воспользуется блестящей возможность побольнее меня ужалить.

Пожелав себе удачи, крепче прижимаю к груди ноутбук и папку со своими рабочими документами, и отвечаю улыбкой на ее оскал.

— А я как раз думала — с кем бы мне выпить кофе? — Вика невинно хлопает ресницами. — Или у тебя более приятная компания?

Впервые в жизни мне настолько сильно хочется испепелить кого-то взглядом.

И самое смешное — я никак и ничем не могла ей насолить. Просто, по-моему, меня демонстративно распинают просто за то, что я посмела выбрать не лысеющего скуфа, а богатого красавчика на дорогой тачке.

Я люблю свою работу, люблю детей и люблю выкладываться на двести процентов, но впервые за несколько лет приходится тащить себя сюда буквально за волосы.

— Я хотела немного поработать над открытым уроком, — стараясь соблюдать вежливость, пытаюсь откреститься от предложения Вики.

— А у тебя до сих пор ничего не готово?! — она делает круглые глаза и нарочно произносит это очень громко. Причину понять не сложно, потому что она — в виде завуча, который будет оценивать наши открытые уроки — как раз проходит мимо.

Оставив Викторию Сергеевну без повода для очередной остроты выхожу на крыльцо и полной грудью вдыхаю прохладный вечерний воздух. Правда, уже через секунду колючий порыв заставляет плотнее закутаться в пальто, которое теперь кажется почти прозрачным. Смотрю на затянутое тяжелыми снежными тучами декабрьское небо и кажется, что тропический остров и два дня в бунгало как с картинки, были просто сном.

Тогда мне правда казалось, что я поймала бога за бороду, нашла стопроцентно работающее средство по приручению дикого холостяка.

Сейчас уверена, что на «свидание» боженька так и не явился.

Даня исчез.

Не заблокировал и не удалил из друзей, а просто перестал существовать в моем пространстве. «Был в сети» в мессенджере — единственная ниточка, которая связывает меня с его реальностью. Первые недели после его исчезновения я заходила туда по десять раз за урок — ругала себя за непрофессионализм, но ничего не могла поделать, потому что ждала слишком отчаянно. Казалось, что одно его сообщение просто разорвет мне сердце. Но ни сообщений, ни звонков больше не было. И хоть это был уже третий по счету раз, когда Даня снова вышел из моей жизни, настолько тотальный игнор он устроил впервые.

И в этот раз никакие аффирмации, просмотры ютуба на тему «абьюзеров» и «мужчин с избегающим типом привязанности» не помогли мне пережить боль. Она просто перешла из острой фазы в затяжную, хроническую.

Единственное, что хоть как-то помогает мне до сих пор держаться на плаву — это осознание, что мне хватило силы воли ни разу не напомнить о себе первой. Даже когда этого хотелось до ломоты в пальцах. Зато в моем телефоне теперь не меньше сотни заметок, в которые я выплевывала каждый крик души.

Моя тактика «мудрой понимающей женщины» разбилась о суровую реальность. Одна коуч из интернета сказала: «Мужчинам нужно пространство, девочки, перестаньте душить их своей любовью». Я дала Дану столько пространства, что в нем можно поместилась бы небольшая галактика, но вдвоем мы там тоже не поместились.

Сначала я страшно на него злилась.

Потом — так горько плакала, что не могла открыть глаза на следующее утро.

А теперь моя боль больше похожа на заживший сложный перелом — знакомо ноет, но не на смену погоды, а на каждый сигнал телефона.

Начинает идти снег — я поднимаю воротник пальто, осматриваюсь и быстро перебегаю через дорогу, в кафе «У Марка». Обожаю это место за то, что здесь делают самые вкусные в мире ватрушки и кофе подают в разноцветных чашках, сделанных на заказ, а не из типового икеевского набора.

Внутри тепло и пахнет корицей, и хозяин — он часто здесь бывает — мужчина лет сорока, с добрым лицом и заметным животом — улыбается с явным намерением сегодня снова попытаться меня закадрить. В последнее время его попытки стали очень напористыми — объясняю это тем, что у меня сейчас вид женщины, готовой согласиться на кого угодно, лишь бы взяли.

Усаживаюсь за столик в глубине зала и тут же «загораживаюсь» открытым ноутбуком, делая вид, что меня лучше не трогать. Даже заказ делаю по QR-коду, и начинаю листать туда сюда свой план на завтрашний открытый урок. У меня все было готово еще несколько недель назад — легко быть прилежной училкой, когда в твоем распоряжении все бессонные ночи. Сейчас просто создаю видимость бурной деятельности… и на автомате снова проверяю телефон. В первую секунду хочется разбить его об стол — может, хоть тогда станет легче?

Но мозги быстро становятся на место, подбрасывая немного отрезвляющих фактов — мы же не были настоящей парой. Если отбросить в сторону шелуху моих розовых фантазий, то больше всего наши с ним «отношения» похожи на типичный курортный роман: быстро, ярко, красиво, обреченно.

Заглядываю в нашу с ним переписку, в очередной раз фиксируюсь на том, что последнее сообщение там мое, еще октябрьское… и, чтобы окончательно не утонуть в отчаянии, веду взглядом по залу.

Спотыкаюсь, сначала даже не веря своим глазам.

Но за столиком возле витрины сидит Юля.

Мой мозг отказывается верить в то, что такая, как она, может быть в таком месте, как это. Нет, здесь мило и уютно, но в этом довольно простом интерьере Юлия Татаринова выглядит, как белая ворона в своем оверсайз черном брючном костюме и поддетой под него черной рубашкой.

Она тоже с ноутбуком, но в отличие от меня, использует его по назначению, энергично и плавно, совсем как в фильмах, набирая что-то «слепым методом».

С небольшим опозданием, но все-таки понимаю причину ее появления здесь. Ещё на Дне рождения Дани я рассказывала, что это самое уютно место в городе и что после пяти вечера здесь почти никого не бывает. Кажется, сегодня уединиться хочется не только мне.

Несколько минут я просто сижу, боясь пошевелиться и привлечь внимание. Почему-то кажется, что она снова решит, что я навязываюсь. Но потом все случается уже почти без вмешательства моих мозгов — я снова проверяю телефон, смотрю в сторону Юли и понимаю, что она — единственный мостик между моей реальностью и реальностью Дана.

И в следующий раз, когда я осознаю себя — стою уже рядом с ее столом, улыбаюсь, глядя сверху-вниз и говорю то, за что сразу же хочу откусить себе язык:

— Кажется, астрологи объявили неделю зареванных глаз.

Потому что она плачет.

И вид слез на совершенно каменном бледном лице вгоняет меня в замешательство.

Первые несколько секунд между нами наполнены тишиной.

Я молчу, потому что нахожусь, без преувеличения, в состоянии шока. С первого дня знакомства Юля казалась мне уменьшенной копией Миранды Пристли — женщиной, которая не плачет не потому что скрывает чувства, а потому что у нее просто нет слезных желез. То, что я испытываю в эту минуту, наверное, сопоставимо по ощущениям с падающим метеоритом и замешательством от того, что через пару минут от него разойдется взрывная волна и размажет мир в щепки.

Юля молчит, потому что как будто даже не сразу меня узнает — вижу характерную складку на лбу и прищур, потом она резко выдергивает салфетку из подставки на столе.

— Прости… — Хотя это слово и близко не отражает океан стыда, в котором мне хочется утопиться прямо у нее на глазах. — Я просто… господи, прости, я понятия не имела…

«… что тебе настолько плохо», — хочу договорить, но к счастью спотыкаюсь, и не превращаю ситуацию в окончательное фиаско.

Просто в ту минуту, когда увидела ее заплаканные глаза, хотелось как-то дать понять, что мы с ней сестры по несчастью, что я тоже в последнее время реву чаще, чем дышу. Осознание, что у нее случилось что-то действительно серьезное, пришло значительно позже.

— Ты что-то хотела? — вытирая мокрые щеки, спрашивает Юля.

Голос в нее при этом совершенно обычный — такой же лишенный эмоций. Это настолько резко контрастирует с заплаканными глазами, что я снова проваливаюсь в шок. Наверное поэтому сначала без приглашения сажусь за стол, а только потом понимаю осознаю это действие.

— У тебя что-то случилось? — продолжаю стремительно катиться в бездну бестактности, но в эту минуту она, несмотря на холодность, кажется самым нуждающимся в поддержке человеком на земле.

А я просто… не могу пройти мимо. Меня так воспитали — я с детства тащила в дом то облитого керосином ежа, которого отбила у мальчишек, то птенца ласточки. Про всяких щенков и котят можно даже не говорить — счет их явно пошел на сотни. Бабушка учила, что мимо чужой беды проходить нельзя, мама подхватила ее эстафету. Помню, как в выпускном классе Яне Руденко — мой однокласснице и, по совместительству, стерве, которая буллила меня за лишний вес, испортили платье на конкурсе красоты. Я конечно не участвовала — просто носилась за сценой, помогала с реквизитом, а когда увидела, как она ревет — сразу бросилась выручать. Мне тогда даже в голову не пришло, что можно позлорадствовать, я видела перед собой несчастного человека, которому могла помочь. К слову, на выпускном вечере (через полгода) она отплатила мне тем, что «случайно» опрокинула апельсиновый сок.

— У меня настолько жалкий вид? — спрашивает Юля, улыбаясь одним уголком рта. Еле-еле, как будто ей от этого больно.

— Мне кажется, люди не плачут просто так. — «Особенно такие люди как ты», — добавляю про себя. — Я… знаешь… если нужно…

— … если нужно — ты готова предоставить мне плечо, чтобы я в него поныла? — перебивает и заканчивает сама.

Вроде бы довольно резко, но меня все равно не тянет огрызнуться. Скорее всего потому, что она и правда похожа на птицу с переломанным крылом — все равно пытается отлететь подальше от того, что ее пугает.

— Могу и плечо, — пожимаю плечами, надеясь, что этот жест ее успокоит. — Ты уже пробовала их ватрушки?

На столе рядом с ней только чашка с американо или типа того. Да и честно говоря, Юля не похожа на человека, любящего булки. Но иногда нужно переключить фокус на что-то другое, заболтать зубы и все такое — такие простые вещи, которые я вынесла из курса педагогической психологии, пока училась в пединституте.

— Я пришла сюда, потому что надеялась побыть в тишине, — говорит Юля. — Ты рассказывала, что здесь по вечерам обычно никого нет, а мне нужно поработать над проектом.

— Ватрушку нужно попробовать обязательно, — киваю с видом человека, который тоже кое-что понимает в изысках, даже если это не креветки в особенном кляре и соусе.

— М-м-м-м… пожалуй, все же откажусь.

Мой взгляд падает на лежащие рядом с ее ноутбуком рекламные проспекты на явно медицинскую тематику. Замечаю даже фрагмент знакомого названия — «Лайф+» — это сеть клиник, насколько я знаю, которые работают по всей стране. Лет пять назад реклама трубила о них с каждого утюга.

Я до сих пор толком не поняла, чем занимается Юля, но в общих чертах она вроде как вытаскивает компании из застоя и выдает им билет в новую жизнь. Про парфюмерный бренд, над которым она работала, я потом почитала в интернете — и у меня чуть челюсть не отвисла, насколько это был масштабный проект. А я вот так запросто пила чай с человеком, который снова вернул «Наследников» на пьедестал славы. Несколько дней после этого ходила как прибитая и впервые в жизни поймала себя на мысли, что хочу так же, и что педагогика меня душит. Потом кое-как справилась с этой блажью и вот сейчас — снова чувствую себя оглушенной несравнимыми масштабами наших жизней.

Мне очень хочется спросить, что она собирается делать — внутри за секунды вырастает огромная черная дыра, которую можно насытить только чем-то из ее жизни. Чем-то масштабным, что гораздо значимее проверки тетрадей и подготовки к дурацким, полностью показушным открытым урокам.

К нашему столку подбегает единственная работающая в зале официантка, предлагает принести мой заказ, если я пересела. Смотрю на Юлю, ожидая увидеть в ее взгляде немой протест, но лицо у нее такое, что проще разгадать загадочную улыбку Джоконды, чем ее реакцию. Секунду подумав, прошу перенести заказ сюда. Юля закрывает и отодвигает в сторону ноутбук. С интересом смотрит на мою ватрушку. Я к ней еще даже не притронулась, поэтому отрезаю ломтик от ароматного бока и предлагаю ей. Скорее в знак вежливости, но когда она берет и пробует, очень стараюсь не выдать свои стремительно ползущие на лоб брови.

— Правда вкусно, — Юля медленно жует и вертит перед глазами кусочек, разглядывая пористое пышное тесто. — А вроде бы выглядит, как и везде.

— Хозяин любит говорить, что у него какой-то секрет приготовления теста, от бабушки.

— Он, кстати, глаз с тебя не сводит, — подмечает она.

Я морщу нос, давая понять, что для меня это не новость и его «игры в гляделки» абсолютно не интересуют. На секунду кажется, что она спросит про Даню, но нет — продолжает пробовать ватрушку, запив следующий кусок остатками кофе. Зовет официантку и просит повторить.

— Это твой новый… проект? — все-таки решаюсь спросить. Смелости придает отсутствие ее привычного желания поскорее от меня избавиться.

Юля кивает.

— Снова что-то умопомрачительно грандиозное?

После небольшой заминки, рассказывает, что собирается вдохнуть новую жизнь в сеть реабилитационных центров. Оперирует терминами, которые звучат для меня, как незнакомый язык, но я все равно слушаю и жадно впитываю. Особенно ту часть, которая про ее личное видение того, что нужно сделать, чтобы вернуть престиж и привести новых пациентов. Чем больше она говорит — тем более незначительными кажутся мои личные рабочие вершины. Что бы сказала я, если бы меня спросили про планы на следующий год? «Планирую написать три методички и статью в школьный альманах, которую никто не прочитает»?

А еще мне нравится как она говорит — без пауз, как я, не спотыкаясь на ровном месте, без заминок, как будто по бумажке. Не видела бы своими глазами — подумала бы, что читает с телефона.

— Тебе действительно интересно? — неожиданно спрашивает Юля.

— Очень, — не вижу смысла скрывать. И тут же признаюсь еще в одном: — Правда, примерно половину из того, о чем ты говорила, я не поняла. Ну… или скорее процентов восемьдесят.

— Я думала, тебе нравится работать в школе.

— Нравится, но… — Вспоминаю с каким неохотой в последнее время встаю на работу, змеиный взгляд учительницы рисования и то, что они наверняка полощут мне кости в каком-то закрытом чате-гадюшнике. — Иногда мне кажется, что я бы хотела… большего.

Только прежде чем раскатывать губу, научись для начала не заикаться, Оль.

— Амбиции — это прекрасно, — соглашается Юля.

— Только, мой поезд, кажется, ушел.

— Тебе двадцать шесть, — еле заметно фыркает Юля. — Я в твоем возрасте взяла свой второй проект, а через год — третий и таскалась с ним по судам семь проклятых месяцев. Пообещала себе, что больше не буду наниматься кризис-менеджером, и пойду разнорабочей на птицефабрику.

— Почему на птицефабрику? — не могу сдержать смех.

— Потому что вокруг будут сестры по разуму.

В который раз за наш короткий разговор, она меня удивляет. Я была уверена, что слово «самоирония» Юле Татариновой не известно в принципе.

Мы на секунду прерываемся, когда приносят ее кофе, а потом Юля первой неожиданно спрашивает:

— Как дела у Дана?

Вопрос застает меня врасплох, потому что к ней я подсела выяснить то же самое. Хочу отшутиться, напустить пуху и небрежно бросить, что мне до него дела нет и это был просто хороший секс, но… С таким же же энтузиазмом, с которым пять минут назад она рассказывала о своем новом проекте, рассказываю о том, что у нас с Даней «конец» — окончательный или очередной, пока не ясно. Только Юля и близко так не заикалась и не шмыгала носом.

— В общем… как-то так, — наступает моя очередь тянуться за салфеткой и со слоновьим звуком высмаркиваться. — Везде пишут, что терпение и мудрость склеивают любые трещины, но у меня как-то не очень получается.

— Ты живой человек, а не клей, что за глупости.

Странно, что только после ее слов мне действительно начинает казаться, что все игры в мудрость и бесконечное понимание на самом деле никогда ничего в наших с Даней отношениях не чинили.

Пока пытаюсь как-то сложить в голове последствия этого личного маленького «дзена», у Юли звони телефон. Она отвечает коротко и сухо — это явно по работе, потому что часть слов снова для меня, как китайская грамота. Я стараюсь делать вид, что не слушаю — опускаю взгляд на свои руки и разглядываю короткий яркий маникюр. В моменте поддаюсь импульсу избавиться от этого ужаса на ногтях и тут же записываюсь к своему мастеру, у которой была буквально несколько дней назад.

— Мне нужно ехать. — Юля быстро складывает вещи в большую замшевую сумку.

Обычно наше короткое общение оставляло меня с чувством дискомфорта разной степени тяжести. Но сейчас, как маленькой, хочется схватить ее за руку и попросить рассказать еще что-то из своей жизни. Даже не про Даню, хотя она, похоже, тоже не в курсе, как он и что.

— Была рада с тобой поболтать, — улыбаюсь.

Юля забрасывает сумку на плечо.

Но задерживается, глядя то на меня, то на свой телефон.

— У меня есть знакомая — владелица ювелирного бренда. Она как раз ищет помощницу…

Наверное, в эту минуту мое выражение лица красноречивее любых слов, потому что Юля мотает головой и предупреждает, что во-первых, это не что-то грандиозное, а во-вторых — она может только свести нас, но не гарантирует положительный результат после собеседования.

— И… это значительно отличается от того, чем ты занимаешься в школе.

— Звучит, как повод бежать увольняться еще вчера, — я правда в шоке.

Юля предлагает обменяться номерами телефонов и написать ей завтра во второй половине дня.

А когда она уходит, я решительно отодвигаю ватрушку на свободный край стола.

Если с чего-то нужно начинать новую жизнь, то я начну ее с отказа от проклятых сладостей.

Глава шестнадцатая: Юля

— Еще раз, для тех, кто не умеет читать сметы — мы не выходим за лимит. Я достаточно четко это озвучила еще в прошлый раз. Продавить меня «забывчивостью» не получится. Переделывайте или я устрою вам такой надзор, что придется отчитываться за каждую копейку.

Я захлопываю крышку ноутбука, не дожидаясь ответа от начальника отдела закупок. Он что-то пытался пробормотать, пыхтел, краснел и тряс щеками, но я уже вычеркнула его из своего пространства. В конференц-зале «Лайф+» повисает такая тишина, что слышно, как мокрый декабрьский снег з окнами превращает дорогу в полосу препятствий. После аварии моя «Тесла» так и осталась в сервисе — не помню точно как и в каких формулировках, но Андрею я озвучила свое железобетонное желание больше никогда на ней не ездить. В принципе, не думаю, что когда-нибудь вообще захочу снова сесть за руль. Поэтому по возможности стараюсь бронировать такси заранее.

Сидящие рядом за столом парочка ТОПов «Лайф+» смотрят на меня как на гарпию. Меня здесь не любят, но я привыкла — обычно людям очень не нравится, когда в их размеренную жизнь приходят посторонние с неограниченными правами и ограничивающими правилами. Меня вполне устраивает просто четкое исполнение поставленных задач. Страх — отличный дисциплинарный инструмент и гораздо более эффективный, чем лояльность и энтузиазм. Когда месяц назад я вошла в этот проект, «Лайф+» были на грани банкротства. Сейчас мы в графике. Я перекроила структуру, уволила треть управленцев, лично утвердила потоки расходов и подключила нескольких отличных пиарщиков.

Работа — это мой аппарат искусственного дыхания. Мои искусственные легкие, которые должны качать кислород без остановки, потому что как только замедляюсь — внутри сразу поднимает серый удушливый туман.

«Слезы — это распущенность, Юлия. Жалость к себе — это путь на скамейку запасных».

Голос бабушки звучит в моей голове четче, чем собственный. В последнее время я почему-то часто вспоминаю, как в семь лет упала с велосипеда, разодрав колено до кости. Я не плакала — просто стояла и смотрела, как кровь стекает в белый носок, и ждала, когда бабушка скажет: «Иди промой, а потом садись за уроки».

Сейчас у меня внутри не колено. Сейчас у меня внутри — огромная рваная дыра, оставшаяся на месте вырванного с мясом будущего. И я, конечно же, не плачу. Только чуть скрупулезнее поправляю воротник безупречно белой рубашки, проверяю, не размазалась ли помада, и переключаю внимание на следующую задачу.

Декабрь в этом году на редкость пакостный. Город задыхается в пробках, везде развешивают эти чертовы гирлянды, в ТЦ крутят рождественские гимны. Все готовятся к чуду. А я готовлюсь просто дожить до января и не сойти с ума.

Пока еду в такси, читаю присланное Олей еще несколько часов назад сообщение:«Юля, привет! Завтра буду на своей первой в жизни ювелирной выставке! Не как посетитель! В «Экспо»! Я та-а-а-а-ак волнуюсь! Я уже говорила тебе спасибо?!)))) Ты самый лучший в мире человек! Моя фея-крестная! Если будет время — давай где-то выпьем кофе? (без ватрушек, обещаю!))».

Я непроизвольно улыбаюсь — в моем окружении она единственный человек, который ставит столько смайликов в одно сообщение. А еще — единственная, кто не смотрит, как на прокаженную, не задает идиотских вопросов «ну а как дальше?» И не спрашивает, как мое самочувствие. Если сначала я была почти уверена, что собеседование у Кати она не пройдет, то теперь понимаю, почему прошла. Катя переживает тяжелейший развод с мужем и Оля, с ее вечным генератором позитива, распространяет вокруг себя странную ауру любви к жизни. Я уже настолько привыкла к тому, что она без конца шлет фото своих новых нюдовых ногтей и уменьшающиеся цифры на весах, что все это стало частью моей рутины — такой же необходимой, как и утренняя йога и вечерний заплыв в бассейне.

Я отвечаю ей так же коротко, как и всем: «Поздравляю:) Вся неделя расписана, но если получится — дам тебе знать заранее».

Сегодня домой возвращаюсь поздно — около девяти.

В прихожей темно и пахнет... ничем. Я почему-то чувствую это буквально с порога, хотя после аварии некоторое время вообще не чувствовала запахов и как-то даже успела с этим свыкнуться. А сейчас остро ощущается нехватка чего-то…

Первые минуты не могу понять чего.

Но когда включаю свет, все становится на свои места — ваза на кофейном столике.

Пустая.

Это мелочь. Глупость.

Но за последние два месяца это первый раз, когда она без цветов.

Правду говорят, что мы начинаем замечать и сожалеть о некоторых вещах только после того, как они исчезают. С людьми вроде бы так же, но я никогда ничего такого не чувствовала. Всегда отпускала легко и с концами. Чаще — избавлялась сама.

А вот отсутствие в вазе привычного букета — неважно какого — почему-то ранит.

Я стою над ней и разглядываю красивые плоские грани, как будто от этого что-то изменится.

Видимо, Андрей тоже устал притворяться, что у нас все хорошо. Устал стучаться в запертую изнутри дверь. Устал быть «идеальным мужем» при женщине-призраке.

Может… это то, чего я сама подсознательно хочу? Отпустить его в ту жизнь, где он будет счастлив с хорошей домашней женщиной, которая будет рожать ему погодков на радость всему клану Татариновых? Илона бы, наверное, не отказалась занять мое место, даже если бы такой размен невестками довел бы мать Андрея до инфаркта.

Я легонько толкаю пальцем проклятую вазу — и ничего не делаю, когда она, пошатываясь, летит на пол. Толстое стекло идет трещинами, но не разбивается. «Помогаю» ему каблуками, а потом сметаю щеткой самые крупные куски — с остальными справится робот-пылесос.

На автомате беру вещи, чтобы переодеться в ванной, но когда вспоминаю, что Андрея нет — замерзаю в гардеробной, глядя оттуда на нашу огромную кровать.

Мы стали соседями. Очень вежливыми и даже предупредительными, но бесконечно далекими друг от друга. Он спрашивает, как дела на работе — я отвечаю. Я спрашиваю, обедал ли он — Андрей всегда кивает. Мы спим в одной постели, но между нами как будто Великая Китайская стена. Я вижу, как муж на меня смотрит, когда думает, что я не замечаю — как будто ищет на моем теле переключатель «Юля версия 1.0». А я абсолютно ничем не могу ему помочь, потому что переключатель давно сломался и мой организм отторг эту деталь за ненадобностью. Заряда моей батарейки не хватает, чтобы дать Андрею то, что он хочет — тепло, нежность, секс. Сейчас мои ресурсы едва тянут поддержку собственных функций жизнеобеспечения.

В душе я долго и часто чередую холодную воду с горячей, заставляя свое тело хотя бы немного ожить. Когда-то давно читала про такой трюк и сейчас пытаюсь настойчиво сделать его реальностью. И когда начинает казаться, что под кожей зашевелилась жизнь — вместе с первыми толчками сердца в голову ударяют мысли о том, что если бы не авария, я бы сейчас уже была круглая, как глобус. И мы бы с Андреем красили стены в детской и знали бы, какого пола будет наше маленькое продолжение. А теперь детская просто закрыта на ключ — Андреем. Туда не заходит даже клининг.

Я резко выкручиваю воду до ледяной и жду, пока рухнувший на голову поток снова меня заморозит. Кутаюсь в халат и выхожу, присаживаясь на пуф, чтобы не нарушить идеальную гладкость покрывала на кровати. Верчу в руках телефон, пару раз открываю и закрываю нашу с Андреем скудную переписку. Его последнее сообщение было почти неделю назад, с вопросом, что бы я хотела на ужин. Я ответила «без разницы». Теперь моя очередь задавать тот же вопрос. Потому что так надо.

Телефон молчит довольно долго. Успеваю проклясть тишину и мягкий гул работающего пылесоса, прокручиваю в голове смету по «Лайф+» и составленный рекламщиками репутационный план, прежде чем экран загорается входящим от Андрея:«Юль, я в Баку. На выставке спецтехники. Я же говорил. Улетел вчера вечером. Буду в субботу».

Вчера вечером…

Андрей говорил. Наверняка говорил. За завтраком или когда я уткнулась в ноутбук и делала вид, что за пределами экрана жизнь не существует. Но я не услышала. Или не захотела услышать? Я настолько зациклилась на своей внутренней боли, что не заметила отсутствия мужа в квартире целые сутки.

Откладываю телефон на тумбу, так и не придумав, что ответить на скользящий между букв немой укор.

Еще какое-то время я хожу по пустой квартире с ноутбуком в руках, пытаясь найти угол, в котором меня не достанет боль. Это та еще проблема, потому что она как мешок за плечами — всегда со мной, особенно в те моменты, когда стараюсь ее не замечать.

В конце концов, просто сажусь на диване в гостиной, открываю ноут… и вместо того, чтобы окунуться в работу, разворачиваю всплывающее уведомление с электронной почты. На баннере — красивые елочные украшения, игрушки, гирлянды и все, что необходимо для праздника. Перехожу на сайт и просто листаю страницу за страницей, иногда бросая что-то в корзину. У нас с Андреем, несмотря на его довольно сильные привязанности к традиционному празднованию Рождества, никогда не было каких-то особых установок, типа, только живая елка или обязательная роспись на окнах. В один год была красивая маленькая елка в специальном грунте, которую муж потом посадил возле дома родителей, в другой — просто искусственная, уже украшенная, из специального агентства, потому что мы оба пахали как проклятые и нам было важно наброситься друг на друга, а не морочить голову с праздничной мишурой.

Сейчас все это кажется настолько далеким, будто кадры из фильма, а не воспоминания из собственной жизни.

Немного подумав, закрываю окно и ищу в браузере, где в этом году проходит традиционная рождественская ярмарка. Нахожу сразу несколько сайтов с отзывами, где можно купить непаленую елку, где — крафтовые украшения, где — традиционные пряничные звезды и домики. Страницу с отзывами на работу агентств, которые по запросу привезут елку «под ключ» и даже соберут рождественский венок, пропускаю — возможно, если окунусь в эту праздничную суету, что-то… изменится?

Запоминаю пару адресов и случайно кликаю на всплывший прямо перед носом еще один рекламный баннер… ведущий прямо на детский сайт. Ничего не успеваю сделать, рука дрожит, не попадает на крестик на вкладке, и передо мной в полный рост разворачивается страница с крохотными комбинезонами, шапочками и пинетками. Я до крови прикусываю щеку изнутри, но боль все равно недостаточно сильная, чтобы перемолотить ту, которая заново разливается по венам прямо из моего пустого живота.

Моргаю, пытаясь избавиться от хлынувших слез, но это бессмысленно.

Моя внутренняя плотина опасно быстро покрывается трещинами.

Но острый укол в ладонь все-таки останавливает обратный отсчет надвигающейся катастрофы.

Делаю глубокий вдох — и медленно разжимаю рефлекторно обхватившие Малининский крестик пальцы. На тонкой коже осталась заметная темная вмятина от одного из гвоздей.

Мы не разговариваем уже два месяца, с того дня, когда он снова пришел ко мне в больницу и я попросила его перестать душить меня заботой. Разумеется, в более жестких формулировках, потому что хотела поставить точку. Потому что после того, как он видел меня жалкой и размазанной, я больше не могла позволить ему приблизиться.

Потому что… в какой-то момент, когда он пришел в дурацком свитере с сумасшедшим мухомором и завалился на больничную койку, мне захотелось к нему прижаться. Именно к нему, даже если бы в тот момент у меня была возможность выбрать для этого любого человека из шести с половиной миллиардов — я бы все равно выбрала его.

А не собственного мужа, который переживал то же горе, что и я.

Именно поэтому я выгнала Малинина из своей жизни.

А он, прежде чем уйти, проявил дурной характер, поборол мое не слишком сильное сопротивление и нацепил свой крестик со словами: «Мне так спокойнее, Ю»

Снять эту дурацкую «кроличью лапку» (Дан сам так его называет) у меня не было сил. И желания — тоже. Возможно, в итоге перевесило именно второе.

Я стараюсь не слишком зацикливаться на мыслях, почему Малинин впервые в жизни не пытается проломить мое «нет». Я столько раз просила его катиться к черту и еще больше раз блокировала, что в голове отложилась аксиома: для Малинина мое «нет» — это никогда не про конец, это только про паузу. А для меня — только предупредительный сигнал, что мы — оба или по-отдельности — опасно близко подошли к красной черте.

В этот раз все иначе.

В этот раз — тотальная тишина, хотя никто из нас не торчит у другого в блоке.

Я убеждаю себя, что мы впервые делаем именно то, что нужно. Поступаем максимально логично, не пытаясь прикидываться, что шесть лет назад ничего не произошло. Но почему-то мантра «правильно — не всегда легко», абсолютно не работает.

Это все из-за крестика. Ношу его только я, но ощущается как будто мы оба, причем — одновременно. Я даже иногда чувствую, фантмно, прислоненную к своему виску колючую щеку. Как будто это не цепочка — а кандалы, впритык сковавшие наши шеи.

До нового года остается меньше десяти дней, до Рождества — всего три.

Самое подходящее время, чтобы закрыть все гештальты.

Но когда открываю нашу с Даном переписку и пытаюсь набрать ему сообщение, пальцы дрожат от нервов и с непривычки — как бы там ни было, мы никогда не отрывались друг от друга так надолго. Сейчас каждая вбитая в текстовое поле буква ощущается, как шаг в неизвестность.

Я :Привет. У меня осталась твоя вещь после аварии. Думаю, больше она мне не пригодится .

Я :Давай пересечемся завтра во второй половине дня на Софийской? Там рождественская ярмарка .

Я :У меня будет время в промежутке с 14.00 до 15.30. На пять минут.

Нажимаю «отправить» и задерживаю дыхание. Когда садилась писать, то никакого конкретного места для встречи не было. Почему ярмарка? Потому что там толпа и у меня будет железобетонное табу, почему на прощанье нельзя разрыдаться ему в плечо?

Ответ прилетает почти мгновенно, заставляя уголок моего рта дернуться в непростительной улыбке. Я — все еще приоритет?

Дан :14.30, возле елки.

Я :В смысле? Там уже и елка стоит?!

Господи, что за ерунду я сейчас написала? Ну конечно, весь город давным-давно в мишуре и еловых венках, было бы странно, если бы не было елки!

Но Малинин уже прочитал мое сообщение и что-то печатает. Кажется, что даже прыгающие точки в строке сообщения именно у него прыгают энергичнее, чем у остальных.

Дан :Ага)) а еще статуи оленей и эльфов. Хочешь, наделаю тебе фоточек?)

Ну-да, ну-да, ты же встречаешься с девушками, единственный талант которых — красиво выгибаться в кадре, было бы странно, если бы ты не научился!

Но на этот раз мои тормоза срабатывают быстрее, чем палец на кнопке отправки.

Я же собралась с ним попрощаться — насовсем.

Будет максимально тупо сказать об этом после того, как мы снова, как ни в чем не бывало, начнем переписываться.

Поэтому я сжимаю крестик, на этот раз не так сильно, а просто чтобы протрезветь и пишу короткое, вежливое, почти мертвое: «Договорились, Дан, до встречи у елки ».

И откладываю телефон, хотя все-таки чувствую пальцами вибрацию мгновенно прилетевшего ответа.

Все. Завтра эта глава будет дописана и закончена.

Больше никаких недомолвок, никакой связи с человеком, который видел меня в самый жалкий момент моей жизни.

Я захлопываю ноутбук, убираю его на столик и падаю на диванные подушки, заворачиваясь в плед до самого подбородка.

В квартире тихо — трудяга-пылесос, наконец-то, закончил работу.

Я сильная. Я справлюсь. Бабушка была бы мной довольна.

Только почему-то я как будто замерзаю вместе с этим ужасным декабрем.

Всю следующую половину дня я морально готовлюсь к этой встрече. Как будто собираюсь идти на Голгофу, а не на встречу с человеком, которого два месяц назад уже вычеркнула из своей жизни.

Пока еду в такси — пытаюсь отвлечь себя разглядыванием праздничного хаоса, который обычно вызывает во мне улыбку смирения, а сегодня похож на самый нелепый фон, который только можно придумать, чтобы попрощаться… с одним из самых важных людей в моей жизни? Это осознание кажется слишком монументальным для того, чтобы обнаружить его в салоне такси под какой-то бессмысленный трек.

Странная правда про Малинина внезапно оглушает.

Приходится из последних сил вцепиться в ручки сумки и сжать зубы, чтобы побороть желание попросить водителя развернуться. Только это немного спасает от резкой реакции на торможение, когда перед носом машины пролетает нахальный внедорожник. Ладони, сжимающие гладкую кожу, становятся предательски липкими от пота.

В сумке пару раз вибрирует телефон — я почему-то уверена, что это Дан: пишет сказать, что уже на месте. Я немного опаздываю, хотя пунктуальность — буквально мой кинк. Но сегодня нарочно оттягивала до последнего, как будто хотела надышаться нашим пока еще «неопределенным статусом старых друзей».

Ты просто возвращаешь вещь, Юля. Пять минут. Формальный диалог. И все.

Я повторяю это про себя, как заклинание. Добиваю правильными мыслями о том, что у нас с ним все пришло к логическому и единственно верному финалу. Как-то ведь я жила без него все шесть лет ДО, значит, в моем ПОСЛЕ тоже ничего кардинально не изменится. Только там больше не будет переписок и телефонных разговоров на грани приличия, и крестика на шее, который с каждым новым кварталом до места встречи ощущается, как инородное тело.

Так будет лучше для всех.

Для Андрея, на которого я, как самая ужасная в мире жена, за два месяца потратила в десять раз меньше эмоций, чем за прошедшие сутки — на Малинина.

Для Дана — чтобы он, наконец, перестал считать себя моим персональным ангелом-хранителем.

И для меня. Просто минус одна переменная, чтобы уравнение стало проще.

Площадь встречает ослепительным светом и запахом жареного миндаля. Огромная елка сияет тысячами огней, но для меня это просто набор светодиодов. Я поправляю воротник пальто и нарочно обхожу площадь по дуге со стороны колокольни, чтобы подойти к Малинину со спины.

Я почти сразу нахожу его взглядом.

Дан стоит у края ярмарочных домиков, чуть в стороне от основного потока людей. Он не ищет меня глазами, он просто ждет, глядя куда-то на купола собора. На нем длинное графитовое пальто, идеально сидящее в плечах, и тяжелый черный шарф. Он выглядит... возмутительно хорошо. Мороз тронул его скулы, сделал взгляд еще более резким. После двух месяцев, когда я видела его только в своих беспокойных снах, этот реальный, живой Малинин заставляет судорожно выдохнуть и почувствовать предательское желание отложить прощание еще на чуть-чуть.

Господи, почему так сложно-то?!

Я же раньше никогда за него не держалась. Я вообще ни за кого не держу и всегда оставляю дверь открытой. Я даже Андрею в день, когда мы подали заявление, выдала: «Я понимаю, что мы однажды можем захотеть развестись, не далей такое лицо, как будто продаешься в рабство!» Хотя, конечно, вид у него был абсолютно счастливый, потому что инициатором брака был именно он.

Я делаю шаг к Малинину, который продолжает стоять ко мне вполоборота… и тут же возвращаю ногу на место. Разрешаю себе посмотреть еще немножко.

Минутку.

Одну.

Последнюю.

Официально мы с Даном познакомились на Дне рождения Андрея, примерно за месяц до нашей свадьбы.

Неофициально — за неделю до.

Мы с Андреем поссорились, хотя уже был заказан и оплачен ресторан, фотосессия, и мое свадебное платье летело прямиком из Рима. Приехали на выходные к его родне по какому-то очередному поводу и мне «повезло» случайно услышать разговор его матери в кругу ее бесконечных родственниц и подружек, где она жаловалась, что из всех возможных вариантов, Андрей выбрал самый «неприличный». Меня обсуждали, словно в какой-то дурацкой передаче в прайм-тайм, а я ничего не могла поделать — просто стояла и слушала, как приколоченная. Потом как-то все-таки взяла себя в руки, никому ничего не сказав, вызвала такси и уехала. Андрей хватился меня почти сразу, но я была так взвинчена, что игнорила его сообщения до самого вечера. Потом он приехал, мы страшно поругались — и в сердцах бросили друг другу, что все кончено: меня не устраивает роль девочки для битья клана Татариновых, он — что не хочет связывать свою жизнь с женщиной, которая заставляет его выбирать между ней и семьей.

Весь следующий день я провалялась в кровати у себя дома — не плакала, а просто смотрела в потолок, перемалывала все «комплименты» Эльвиры Багировны и успокаивала себя тем, что некоторые вещи случаются просто вовремя. Что мне нужно было услышать этот разговор, чтобы вовремя соскочить. Ближе к вечеру окончательно созрела поехать на нашу с Андреем съемную квартиру, забрать вещи и еще раз цивилизованно попрощаться. Но не доехала, потому что пробила колесо буквально на ровном месте и мою маленькую «Рено» закрутило, словно юлу. Потом был удар, но не сильный — даже полушка безопасности не сработала. Оказалось, что точно так же на этом же участке дороги колесо пробил владелец красивой ярко-желтой спортивной «Ауди-ТТ». Его сильно занесло и если бы не влетевшая наперерез моя, потерявшая управление, машина, он бы протаранил «лбом» бетонный столб.

Это был Малинин. Но тогда я не знала, что он же и лучший друг Андрея. Так получилось.

Мы не стали вызывать полицию и составлять протокол — Дан сказал, что оплатит весь ремонт. А когда я закатила глаза, просто вызвал эвакуатор и через час мой «Рено» уже стоял в дорогом сервисе, наслаждаясь обслуживанием в формате «все включено».

Дан предложил выпить за спасение наших жизней.

Я согласилась — адреналин и правда кипел.

Уже в баре он достал из кармана два гвоздя — пробившие наши шины — взвесил на ладони и сказал: «Спасибо, мудаки, за то, что познакомили с будущей госпожой Малининой».

Мы посмеялись. Хотя нет, посмеялась только я.

Выпили.

Еще посмеялись.

А потом его губы оказались возле моих.

Я отмахиваюсь от слишком ярких образов прошлого, расправляю плечи и подхожу к нему со спины. Кажется, что в общем шуме невозможно услышать шаги, но Дан резко разворачивается.

— Привет, Малинин. — Мой голос звучит ровно. Почти идеально.

Его лицо мгновенно меняется: исчезает общедоступная маска вежливого пофигизма, появляется чистое неприкрытое облегчение, как будто он знал, что я на грани желания отменить встречу.

— Ю... — Дан делает шаг навстречу, протягивает руки, чтобы обнять.

Я отступаю, делая вид, что поправляю сумку.

— Дан, я правда спешу. У меня через сорок минут созвон с инвесторами по новому проекту. Когда я говорила «пять минут», то имела ввиду только пять минут. Буквально.

Чтобы придать словам убедительности, бросаю взгляд на часы на главной площади.

Его руки замирают в воздухе. Радость в глазах гаснет, сменяясь тем же мрачным тяжелым блеском, который я видела на Мальдивах. Он медленно опускает руки в карманы.

— Конечно. Работа. Планы. Графики. Как я мог забыть. — В голосе Дана сквозит яд, но я не разрешаю себе на него реагировать. — Выглядишь роскошно, Ю. Так и не скажешь, что превратилась в экселевскую таблицу.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мой внешний вид или мои методы работы. Я просто хотела…

Спотыкаюсь, только теперь понимая, что его чертов крестик до сих пор на мне.

Я носила его до последнего, планировала снять уже перед выходом и просто… забыла.

— Неужели потерялся? — Малинин ухмыляется. А потом, видя мое замешательство, становится серьезным. — Ю, слушай, не грузись, если…

— Нет, все в порядке. Просто…

Делаю глубокий вдох, стаскиваю кожаные перчатки и лезу под воротник пальто, пытаясь нащупать цепочку. Пальцы не слушаются, мелко дрожат и страшно бесят.

Приходится расстегнуть пару верхних пуговиц на рабочей рубашке, лихорадочно дернуть непослушный замочек. Металл почему-то ощущается раскаленным. Испытываю огромное облегчение, когда наконец его снимаю и протягиваю Дану на раскрытой ладони.

— Спасибо, что дал поносить. Я знаю, что эта вещь… — Снова спотыкаюсь, запрещаю себе уводить разговор в опасную плоскость слишком живых воспоминаний шестилетней давности. — Не люблю хранить у себя чужие вещи.

Дан смотрит на мою ладонь, потом на меня.

Не берет.

Просто неподвижно стоит, глядя в мои глаза так, что не увидеть в штормовых глазах провокацию просто невозможно. Она слишком очевидная. Выставленная напоказ.

— Надень сама, Ю. У меня руки заняты. — Малинин демонстративно глубже зарывает ладони в карманы пальто и чуть наклоняется вперед, подставляя шею.

— Дан, не паясничай. Возьми это и разойдемся. — Легкая злость понемногу вытесняет оцепенение. — Или я просто брошу его в снег.

— Бросай, — он усмехается без единой капли веселья. — Мне очень дорога эта вещь, но либо верни ее нормально, своими руками, либо вышвырни нахуй — плевать.

— Ты невозможен. — Я почти задыхаюсь от его наглости.

Почти снова чувствую себя… живой.

Вокруг нас шумят люди, звучит какая-то рождественская мелодия, смеются дети.

Мы стоим в самом центре праздника, вокруг сугробы и температура ниже нулевой отметки… но воздух как будто медленно воспламеняется.

Он не отступит. Это же Малинин — если ему что-то втемяшится в голову, он прет до конца.

Делаю шаг вперед. Теперь между нами нет и десяти сантиметров.

Падаю в море его особенного дерзкого аромата — горячей кока-колы и замороженного лайма.

Плохие парни — это плохо, но с хорошими — скучно… [вольный перевод названия парфюма, которым пользуется Дан (Bad Boys Are No Good But Good Boys Are No Fun от Killian) ]

Я поднимаю руки, накидываю цепочку Дану на шею.

Уговариваю себя не поддаваться панике.

Это же просто Малинин — еще я от него не бегала, пф-ф-ф.

Но чтобы застегнуть замок, приходится подойти еще ближе.

Почти прижаться к его груди.

Дан тяжело и неровно он дышит, когда мои запястья мажут по его шее, и я сама вздрагиваю, как будто это прикосновение обжигает нас обоих.

— Почти... — шепчу я, пытаясь справиться с абсолютно невыносимо упрямым замком. Пальцы путаются в малининских волосах у затылка. — Секунду...

— Зачем ты это с собой делаешь, Ю? — Его упавший до хрипотцы голос и вопрос взрывают Сверхновую в моем солнечном сплетении. — Зачем притворяешься мертвой?

— Замолчи, Малинин. — Я наконец защелкиваю замок.

Судорожно выдыхаю и пытаюсь отстраниться, потому что сейчас уже абсолютно уверена — Малинин понимает, что я пришла прощаться. И ему хватит смелости озвучить вслух, что он меня не отпускает.

Мне нужно срочно спрятаться в свой безопасный лед.

Но Дан быстрее.

Он выдергивает руки из карманов и хватает меня за локти. Пальцы жестко смыкаются на предплечьях. Дергает меня на себя — резко, безапелляционно, вжимая в свое пальто.

— Пусти! — Я пытаюсь увернуться, поворачиваю голову, но он перехватывает мое лицо ладонью, фиксируя челюсть.

— Хватит, блядь, от меня бегать, Ю, — приказывает — и таранит мои губы своими.

В первую секунду я пытаюсь сопротивляться, пытаюсь сжать зубы и оттолкнуть его в грудь.

Мотаю головой.

Но Малинин перехватывает мое лицо ладонями — и усиливает напор. Целует так, словно хочет похитить мое дыхание, даже то, что в легких — и взамен вдохнуть свое.

Это агрессивно и жадно.

Почти больно.

И… необходимо.

Он вскрывает мой рот своим языком — я из последних сил сопротивляюсь.

Тогда Дан кусает мою нижнюю губу, заставляя издать тихий, задушенный всхлип. А потом невыносимо пошло лижет место укуса, оставляя влажный след. Как будто нарочно, чтобы я захотела потрогать его в ответ своим языком.

Мои вкусовые рецепторы взрываются от сочетания горькости табака, терпкости дорогого кофе и сладкой земляничной жвачки. Собственный рот моментально наполняется слюной, ее так много, что приходится нервно сглатывать.

И Дан снова проводит кончиком языка между моими губами.

Я их больше не сжимаю, позволяя льду взорваться.

Все, что я копила в себе эти месяцы, моя боль, чувство никчемности и пустота — трансформируется в безумный ответный порыв. Я цепляюсь пальцами в лацканы его пальто, подаюсь вперед, отвечая на Малининский напор с отчаянием и необходимостью.

Он уже целовал меня — шесть лет назад перед тем, как все запуталось и превратилось в гордиев узел, который я очень некрасиво, но одним махом все-таки разрубила. Но тогда чертов Малинин целовался не так! Тогда мы были моложе. Тогда мы оба слетели с катушек и наши губы просто давали обещания, на которые ни один из нас всерьез не надеялся. Сейчас он целует так, как будто нашел свой катарсис.

Его рот горячий, губы твердые, щетина немилосердно трет кожу на моем подбородке. Правая рука перемещается на затылок, пальцы запутываются в волосах и оттягиваю голову назад.

На секунду — или меньше — Дан отрывает свои губы от моих.

Мороз холодит раскаленную чувствительную кожу.

Мы смотрим друг на друга и одинаково рвано дышим.

Беги, Юля…

Я сглатываю — и он снова целует, нарочно запрокинув мою голову так, чтобы полностью доминировать над ртом. Чтобы я могла только задыхаться и отвечать.

Обещаю себе, что обязательно задохнусь, до смерти, но сейчас позволяю ему больше.

Он снова меня считывает — опускает руку на талию, прижимает плотнее, впечатывает в свое тело. К бедрам, чтобы почувствовала, как он меня хочет.

Меня колотит. Мелкой, неуправляемой дрожью.

Я тону и глотаю его дыхание.

Растворяюсь в страшном — «наконец-то… », растекающемся по моей крови до кончиков пальцев.

Мне все это жизненно необходимо. Словно Малинин делает мне переливание, но не крови — а жизни.

Мои пальцы давно его не толкают — они трогают тяжелый шарф, перебираются вверх.

Кончиками изучают тронутые морозом скулы, шершавость щетины, наполненные лихорадочным пульсом виски.

Забираются в волосы.

Дан стонет — я отзываюсь.

Отпускает себя, дает губам скользнуть к моему уху, а я сама отклоняю голову, показываю без слов —иди вот сюда, пожалуйста…

Малинин тяжело дышит возле моего уха, обжигает кожу откровенным:

— Пиздец… Ю… Люблю тебя, Юлька…

Я закрываю глаза, впитываю, осознаю.

Рядом с нами раздается противный и резкий писк какой-то детской дудки.

Мир возвращается мгновенно.

Холодный ветер бьет в лицо, огни елки снова становятся слепящими.

Я понимаю, где я.

С кем я.

Что я делаю.

Целуюсь с лучшим другом моего мужа на глазах у всех.

Ледяной парализующий ужас накрывает сразу с головой. Падает на голову, как наковальня из старых черно-белых мультфильмов. И одновременно с этим, из сердца как будто начинает хлестать кровь, потому что разошлись швы и открылась старая рана.

Я резко упираюсь ладонями в грудь Дана и толкаю. Со всей силы, на которую сейчас способна. Он отшатывается. Смотрит на меня затуманенным расфокусированным взглядом. Облизывает влажные от нашего поцелуя губы. Мне сложно рефлекторно не повторить, поэтому втягиваю свои в рот, прикусывая для надежности зубами. Почти до крови.

— Нет! — ору слишком громко, когда Малинин протягивает руки, чтобы снова меня обнять.

Делаю короткие быстрые шаги назад, он идет следом.

Наталкиваюсь на чью-то спину, поворачиваюсь, бессвязно извиняюсь.

Господи, что я наделала…

— Стой... Юля, подожди... — Дан пытается обойти меня, перегородить дорогу.

— Нет, нет! — срываюсь на хрип. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться!

Разворачиваюсь и бегу.

Бегу от елки и запаха миндаля.

От слишком ярких витрин, от цветового взрыва, вдруг снова наполнившего мой черно-белый мир.

От мужчины, который это сделал.

Но, конечно, на самом деле бегу от того, от чего больше никогда в жизни не смогу скрыться — от преступления, за которое мне не стыдно.

Глава семнадцатая: Дан

Я медленно схожу с ума, в сотый раз за последние десять минут проверяя телефон.

Пусто.

В чате с Юлей висит мое последнее сообщение:«Ю, я знаю, что ты не спишь. Хватит играть в прятки. Нам нужно договорить».

Прочитано. Ответа нет. За последние несколько дней я отправил ей не меньше десятка. Это смешно, но даже когда я был тощим подростком, потому что начал слишком быстро вытягиваться в длину, и тело не успевало наращивать «мясо», у меня не было проблем с девочками. Я никогда никого не упрашивал сходить на свидание, никогда не караулил под окнами, не сталкерил. Ни за кем. Кроме Ю.

С ней у меня ноль разных идиотских мужицких мыслей в духе: «Превратился в подкаблучника, упрашиваешь женщину, бегаешь за чужой женой, когда вокруг — хуева туча согласных и ничейных».

Потому что ради нее я, блядь, готов прогнуться в ебеня.

Я вижу, что Ю онлайн — появляется, исчезает, снова появляется. Только вот мои сообщения игнорит — они доставлены, но не прочитаны. Это, пиздец, больно. Эта ебаная зеленая точка как будто надо мной издевается. На часах уже десять, до Рождества — один, сука, день. Ю в такое время не может быть нигде — только дома. Одна? С Андреем?

Мы с Татариновым расхуярили нашу дружбу — и для этого не пришлось даже орать друг на друга или разводить мужские пьяные бредни. Я просто ему втащил в надежде, что он в ответ въебет мне — может, мне стало бы легче за то, что хотелось послать все нахуй и рассказать Юле про его залет с Илоной.

Но я не рассказал. И похоронил эту правду, потому что хули там — мне моя Ю такой ценой не нужна.

В какой-то степени даже стало легче, что мы с Андрюхой разосрались. Отпала необходимость корчить своего в доску, отпали бесконечные фантомные моральные боли за то, какое я, мысленно регулярно трахающее его жену, мудачье.

Я сажусь на диван, оставляю только маленький светильник, оставляя квартиру почти полностью темной. Гипнотизирую стену напротив, пытаясь рассмотреть на фактурном бетоне орнаменты прошлого.

Пальцы натыкаются на крестик, сжимают до боли. Хочу хотя бы призрачно ощутить на серебряных гвоздях тепло ее кожи, почувствовать запах. Откидываю голову назад, пытаясь успокоить улетевшее в галоп сердце, потому что в башке все намешано и уже непонятно, где что — новые воспоминания о ее пальцах у меня на затылке или старые, но под футболкой у меня на животе.

Я не помню, как поцеловал ее в баре. Тогда мне, наверное, проще было бы дать ответ на вопрос, почему я не мог бы ее не поцеловать. Я как будто нашел свою половину — долбаное сравнение так навязчиво въелось в голову, что сначала оглушило, потом — шокировало. А потом я посмотрел на нее — с этими невозможно прозрачными глазами, с трубочкой коктейля во рту… и очнулся уже когда мы тайком, как школьники, пробирались на крышу старой типографии. У нас была бутылка какой-то до жути сладкой малоалкогольной шипучки — и самый охуенный вид на город, какой только можно найти.

Мы целовались.

Я честно признался, что хочу ее, как больной. Она честно предупредила, что не даст.

Ок, поцелуев мне было достаточно. Я тогда думал, что я ее все равно хрен отпущу, и секс с самой идеальной в мире женщиной, скроенной словно под меня — все равно случится. Дан Малинин, перебирающий баб, как перчатки, впервые был готов остепениться, принять все условия и ждать, сколько потребуется.

Мы встретили рассвет.

Юля ненадолго задремала у меня в руках, пока я, как та тупая телка из мультика, мысленно рожал с ней детей и заводил кота. Потом она попросила отвезти ее домой. Я посмеялся, что она, типа, теперь моя. Она улыбнулась и сказала, что, если не выпет кофе — превратится в зомби. Я остановился возле кофейни, вышел, а когда вернулся — Ю в машине уже не было.

Чтобы не пялиться в стену, перекрываю глаза предплечьем.

Пытаюсь загрузить голову какой-то хуетой — новыми тачками, новыми клиентами, но вместо этого только глубже проваливаюсь в воспоминание о ее губах.

Ю, блядь, ты ведь ответила!

Я не настолько слетел с катушек, чтобы не чувствовать, как она впустила мой язык, как стонала мне в рот. Я столько лет подавлял в себе желание отобрать ее у Андрюхи, успокаиваясь только тем, что был просто мимолетной интрижкой, паникой накануне свадьбы, а с Татариновым у нее любовная любовь, как в кино. Но, блядь, я знаю, как целует женщина, когда она, сука, хочет и течет…

Тысячу раз проклял себя за то, что не держал ее даже пусть бы и брыкалась, и кусалась.

Лежащий рядом телефон вибрирует.

Сердце делает такой рывок, что трещат ребра. Но на экране — не Юля.

Там какая-то Марго, в душе не ебу откуда и кто, и даже близко не представляю, как выглядит.«Дань, я в «Арене», тут скучно. Приезжай? Или я к тебе? У меня новое белье...;)»

Следом летит фото: кружево, кожа, задница. Стандартный набор.

Смотрю на это и чувствую только тошноту. За последние два месяца — с того дня, как вытаскивал Юльку из раскуроченной «Теслы» — не прикоснулся ни к одной женщине. Малинин, у которого в неделю бывало по три новых куклы, вдруг стал монахом.

Но дело не в морали. Просто почему-то после ее тоненького тела в моих руках все остальное выглядит, как дешевая пластмасса. А после поцелуя на площади — и вовсе как мусор.

Я блокирую Марго, тяжело встаю с дивана и иду в ванную, надеясь хоть немного смыть с себя воспоминания и ёбаную одержимость. Иначе наворочу такой хуеты, что нам троим — мне, Андрюхе и Ю — в этом городе станет тесно.

Срываю с себя одежду, стараясь не смотреть в зеркало, потому что знаю, что там увижу: злого, голодного кобеля с темными кругами под глазами, потому что последние несколько дней я много курю, почти не сплю и даже не помню, что и сколько раз в день ем.

Включаю воду — горячую, почти до кипятка.

Встаю под струи, упираясь лбом в кафель.

Пар слишком быстро заполняет мои легкие и пространство в четырех стенах, и в этом молочном тумане воображение окончательно срывается с цепи, и рука сама опускается вниз.

Два месяца воздержания бьют в голову, как чистый спирт. Мой член встает мгновенно — твердый, пульсирующий потребностью, которая требует выхода. Я обхватываю его пальцами и по венам разливается густой тягучий жар.

— Ю-ю-ю-ю... — Хрип тонет в шуме воды.

Я представляю, что это не я, а она сжимает меня. Что это ее тонкие пальцы скользят по моей плоти. Я вижу, как она стоит здесь, под этими струями. Вода стекает по узким плечам, по тем ключицам, которые я до одурения хочу прикусывать. Воображаю, как разворачиваю Ю к себе, хватаю за волосы, заставляя закинуть голову.

Рука двигается быстрее и грубее. Мне не нужна нежность. Я хочу обладать ею так, чтобы она нашла свое безумие. Подсадить на свою одержимость её и утонуть вместе. В моей башке Юля больше не ледяная скала, об которую меня раз за разом разносит — в этих облаках пара она течет, выгибается в моих руках и до крови раздирает мне спину.

— Да... вот так... сука, смотри на меня… — шепчу я, представляя, как вхожу в нее до самого предела, заполняя тотально и полностью, чтобы в ней больше никогда не осталось места для арктической тишины.

Я ее даже почти вижу — стоящую так близко, что видно расширенные зрачки, наполненные тем же, что и у меня, голодом. Юлькина грудь прижимается к моей, соски — твердые от возбуждения и моих пальцев — трутся об мою грудь. Это чувство настолько реальное, что до стона перехватывает дыхание.

Мои движения становятся рваными, жесткими. Я вколачиваю член в собственную ладонь, представляя, что разворачиваю ее к стене, держу, натягиваю. Присваиваю каждую ее клетку и даже право на ее дыхание. Пусть бы кричала, пусть бы даже просила остановиться — никогда-никогда…

Оргазм подкатывает к горлу тяжелой волной. Ускоряюсь, сжимая ствол до онемения, и в момент взрыва мне кажется, что я действительно слышу ее голос: «Да-а-а-ан…»

Я кончаю мощно, резкими, болезненными толчками. Семя смешивается с горячей водой и стекает в водосток. Наваливаюсь спиной на стенку душа, выдыхаю — и вслед за взрывом в меня несется комета ледяного опустошения.

Дрочка с Ю в голове и раньше не особо помогала, но меня хотя бы на какое-то время переставало так жестко крыть.

Сегодня стало только хуже, потому что вместо облегчения приходит тотальное осознание, что я все тот же Малинин — одинокий и проигравший, как собака ждущий, когда хозяйка обо мне вспомнит. Пока да красноты растираю себя жестким полотенцем — просто пиздец как злюсь.

Я возвращаюсь в гостиную, беру телефон. Новое уведомление. Сердце снова делает этот идиотский кувырок.

Юля. Она прислала сообщение.

«Нам не о чем разговаривать, Малинин. Не пиши мне больше. Никогда.»

В груди начинает медленно ворочаться злая, черная ярость.

«Никогда», говоришь? И ты решила сообщить мне об этом в два часа ночи, Ю? Андрей под боком сопит или чтобы написать мне это, пришлось сбегать из супружеской кровати?

Я снова сжимаю крестик в ладони — после кипятка в душе, металл все еще немного горячее температуры моего собственного тела.

Проблема в том, что я заебался ждать.

И еще — потому что она ответила. Даже если бы хотелось снова отмотать в нашу с ней передружбу — я, блядь, уже просто не смогу. Потому что перешагнул своей рубикон, потому что… на вопрос, почему я не могу отобрать ее у своего бывшего лучшего друга, у меня нет ни одного даже тупого ответа.

Могу — и заберу.

Глава восемнадцатая: Андрей

— Лена, я еще раз повторяю: бюджет оборудование для Центра на Вокзальной не обсуждается. Если они пытаются всунуть нам китайские аналоги под видом немецких — разрывай контракт. Да, прямо сейчас. Мне плевать, что сегодня тридцать первое декабря. У них было два месяца на выполнение обязательств.

Я веду машину, стараясь не отвлекаться от дороги, но звучащий рядом голос Юли стальной иглой впивается в мозг. Она сидит на соседнем пассажирском сиденье, уткнувшись в экран стоящего на коленях ноутбука. Говорит по телефону, листает какие-то таблицы и даже успевает что-то по ходу дела редактировать.

По работе она сегодня говорит большее, чем со мной. В разы.

Тридцать первое декабря. Десять утра. Мы едем на традиционные семейные выходные в большом татариновском кругу. Я думал, что город меня раздражает из-за обилия праздничных декораций — гирлянд, мишуры и людей с охапками подарков. Но как только выехали на трассу, на смену раздражению на голову упала тяжеленная усталость.

Тянусь, чтобы взять оставленную в подстаканнике термокружку с кофе, и намеренно задеваю пальцы Юльки, когда она в этот же момент тянется за своей.

У нее снова ледяные костяшки. И вся она — Снежная королева.

Меня пробирает до печенок, хочется остановить тачку у обочины, сгрести жену в охапку и греть, пока не оттает и не станет снова моей любимой вредной девочкой.

Но в ответ на наш микроскопический контакт, Юла одергивает руку и бросает в меня слегка рассеянный взгляд, как будто хотела разозлиться, но в последний момент передумала.

Покричи, Юль, если легче будет — ори на меня сколько влезет, только, блядь, не копи в себе!

Но она ждет, пока заберу свой стакан первым и только после этого снова тянется за своим. Хирургически точно отмеряет паузу.

— Юль, может, отложишь? — Стараюсь, чтобы мой голос звучал без надрыва, как раньше, но проклятая душащая забота все равно здесь — и Юля от нее ожидаемо морщится. — Успеешь после праздников. Новый год все-таки.

— У меня очень жесткий дедлайн в этот раз, Андрей. — Жена отворачивается, делает какую-то пометку в планшете. И дальше продолжает, уже не отрываясь от экрана ноутбука: — Ты ведь сам говорил, что мне нужно «отвлечься». Вот, я отвлекаюсь.

Сжимаю руль чуть крепче, чем нужно.

Когда я говорил, что ей нужно «отвлечься», то совсем не имел ввиду бетонный бункер под названием «работа», в котором она спрячется от меня, как от ебучей радиации. Но в последнее время мне все чаще кажется, что Юла прекрасно все понимает. Просто ей там, в изоляции от внешней жизни, спокойнее.

Или, возможно, в изоляции от меня? Допускаю и такой вариант.

Рождественская неделя была похожа на затянувшийся эксперимент по выживанию в вакууме. Мы провели Рождество в нашей квартире, вдвоем. Я пытался устроить праздник: заказал еду из ресторана, купил вино, зажег свечи. Даже притащил елку — маленькую, но живую, и целую коробку разноцветных пряников на лентах, надеясь, что мы вдвоем ее украсим.

Юлька на них даже не взглянула, а на все мои старания просто вежливо улыбалась и хвалила как будто заученными из дерьмового бабского паблика фразами: «Какой ты молодец, Андрей», «Чтобы я без тебя делала» и в таком духе. Каждый раз, когда я пытался приблизиться, сесть рядом или хотя бы просто взять ее за руку — Юлька то замирала, словно боялась привлечь внимание хищника, то просто вежливо отстранялась.

Секс из нашей жизни тоже исчез. В некоторые моменты мне начинает казаться, что насовсем. После ее возвращения из больницы, между нами не было ничего, вообще. Примерно на третьей неделе я вдруг понял, что ей некомфортно спать со мной в одной кровати. Спросил, что не так — жена вежливо попросила не спать… голым. Хотя с момента, как мы стали жить вместе, еще до свадьбы, это было чем-то вроде аксиомы. Из ее домашней одежды исчезли шелковые комбинации и сексуальные полупрозрачные комплекты — теперь Юла кутается в огромные бесформенные свитера и похожие на мешки штаны. Будто пытается спрятать от меня свое «испорченное» тело. Будто хочет стать невидимой.

Даже сейчас, в машине, на ней какое-то похожее на чехол от самолета черное вязаное то ли платье, то ли комбинезон — оно настолько объемное, что ни черта не разобрать. Я ее голой, блядь, не видел уже несколько месяцев! Не трогаю, уважаю ее попытку переварить боль, хотя от воздержания иногда так жестко клинит, что не спасает ни зал, ни бассейн, ни даже жесткие утренние пробежки до боли в легких. Но сколько бы я ни старался дать понять, что я люблю ее любую, что мне срать, даже если, блядь, она больше не родит — Юля как будто с каждым днем отходит на еще один шаг назад.

Наверное, можно смело сказать, что со мной живет не женщина, а функция кризис-менеджера.

— Почти приехали, — говорю я, когда впереди показываются тяжелые кованые ворота родительского дома. Просто озвучиваю факт, потому что весь остаток дороги Юла больше ни на минуту не отрывала взгляд от экрана. Сбрасываю скорость. — Юль, слушай, если не хочешь, то можно повернуть назад. Даже сейчас.

Когда стало понятно, что жена с моей семьей — скорее, только с матерью и ее бесконечными тетками и сестрами — не уживается, пришлось искать компромисс. В итоге, мы разделили — Рождество всегда празднуем дома, сами, а на Новый год на день едем к моим. В этом году я заранее предупредил семью, что мы, скорее всего, не приедем. Но Юля сама начала собираться и на мой закономерный вопрос, точно ли она этого хочет, как будто даже очень искренне удивилась: «Да, конечно, у нас же традиция — это твоя семья». Я попытался мягко ее отговорить, но вместо этого напоролся на сердитый взгляд.

Но если даже сейчас она вдруг передумает — я без разговоров разверну машину.

Юля не просит. Спокойно закрывает крышку ноутбука и смотрит на меня своими охуенными, как прозрачное зимнее небо, глазами:

— Все хорошо, Татаринов. Я хорошая жена и не буду просить тебя ничем ради меня жертвовать, тем более — семьей.

В ее голосе нет сарказма. Только констатация факта, которая бьет меня под дых сильнее любого обвинения. Я не знаю, к чему это и может ли быть простым совпадением, но за последние дни это уже второй или третий раз, когда жена возвращает нас к самой первой ссоре, когда я в сердцах и на эмоциях сказал, что не хочу выбирать между женщиной и семьей. Правда, не хочу, но за шесть лет супружеской жизни, не раз корил себя за то, сказал это слишком в лоб и именно тогда. Сейчас, кажется, между Юлой и Татариновыми — выбрал бы ее.

Ворота медленно отползают в сторону.

В отличие от нашей квартиры, где в этом году почти нет никакой праздничной атрибутики, дом родителей похож на пряничную избушку с кучей иллюминации, украшенными даже во дворе елками и огромным венком на входной двери. Юля почти не смотрит на все это и поскорее проскальзывает внутрь, почти сразу падая в объятия Ани — моя младшая сестра по старой традиции всегда встречает нас первой.

Внутри пахнет выпечкой, мясом и разговорами, которые — жопой чувствую — были в том числе и о нас. После аварии и новости о потере ребенка, я поставил вопрос ребром — никаких соболезнований и сочувствия моей жене, никаких звонков и любых других вещей, которые могут ее потревожить или расстроить. Не уверен, что она даже с Анькой общалась на эту тему, хотя они вроде как неплохо ладят. Сегодня я почти с порога бросаю взгляд на показавших носы бесконечных материнских родственниц, которые тут же вроде как «случайно» всей толпой выходят нас встречать.

— Можешь подняться наверх, — притягиваю Юлю к себе, целуя в висок. — Не обязательно оставаться на все эти церемонии.

Она мотает головой и на удивление спокойно встречает мою мать. На фоне Юльки в черном, вся эта толпа родни реально похожа на цыганский табор. Мать вроде бы улыбается, но у меня от этой улыбки, как в детстве, неприятно крутит в животе, потому что никогда не поймешь — похвалят после нее или выпишут подзатыльник.

— Юлечка, деточка... — Мать обнимает Юлу и моя жена непроизвольно замирает. — Совсем прозрачная стала. Ты ешь хоть что-нибудь? Андрей, ты куда смотришь? Девочка тает на глазах!

— Здравствуйте, Эльвира Багировна, — Юля улыбается. Вижу, что теткам ее улыбка явно не по душе, а у меня сердце кровью обливается, потому что знаю, чего ей это стоит. — Андрей меня буквально на руках носит. Не ругайте его. Просто работа.

— Работа не убежит, а здоровье — одно. — Мать качает головой, перекладывает на плечи Юли свою любимую вязаную шаль и уводит в гостиную.

Аня остается стоять рядом со мной и несколько первых секунд мы просто смотрим друг на друга, обмениваясь одним на двоих вопросом: «Что это сейчас было?»

— У вас все хорошо? — Сестра подползает под мою руку, чтобы обнял ее, как в детстве и чмокнул в макушку.

У нас нихуя не хорошо, но я понятия не имел, что до такой степени плохо.

Потому что окончательно перестаю понимать, что происходит и куда делась моя жена, которая не осталось бы в компании моей матери даже под угрозой линчевания. Сейчас она ведет себя почти как примерная невестка — слышу что в ответ на разговоры о том, что нам срочно нужно съездить в отпуск, даже соглашается. Нахваливает красивую елку и как украшен дом.

— Юле сейчас очень непросто, — уклончиво отвечаю на вопрос сестры.

— Подари ей собаку, — предлагает сестра. — Животные хорошо снимают стресс.

— Ну какая собака, Ань? Нас неделями дома не бывает.

— А ты подари ту, которая помещается в сумку.

Я собираюсь сказать, что до этой минуты был уверен, что у моей жены нет сил не то, что на нового хвостатого члена семьи, но даже на меня, но мысль перебивает знакомый мужской голос со стороны гостиной, тонущий во взрыве хохота.

Внутренности скручивает максимально хуевое предчувствие.

— Малинин здесь?

Наверное, у меня что-то конкретно не то с лицом, потому что Анька озадачено хмурится, прежде чем ответить слегка удивленным:

— Ну-у-у… да, Новый год же.

Да, Новый год и Татариновы всегда полным комплектом, а Дан — тоже семья, и как бы там ни было, а за все эти годы он только раз его пропустил, и то, потому что из-за нелетной погоды закрыли аэропорт и он не смог вылететь из Торонто.

Я захожу в комнату, инстинктивно оценивая расположение Юли и Дана.

Чувствую себя ревнивым говном, но к глотке подкатывает такая горькая желчь, что кажется — сейчас начнет хлестать фонтаном из глаз.

Гостиная у моих родителей без преувеличения, огромная, разделенная на несколько зон. Юлю мать оккупировала в дальнем углу, в зоне с диванами и креслами, и мои тетки наперебой пытаются накормить ее разными восточными сладостями и закусками. Малинин на ковре возле камина — играет с племянниками в дженгу. Он не сразу меня замечает, и у меня есть секундная фора, чтобы оценить взгляд, который Дан бросает в сторону Юльки. Вроде бы ничего такого — он тут же отворачивается, корчит злобную рожу и с усердием выталкивает из пирамиды один из брусков. Но меня, блядь, кроет от желания схватить его за шиворот, встряхнуть и спросить, какого… вообще происходит и почему он смотрит на мою жену так, словно она его собственность?!

Сжимаю челюсть, все еще отчетливо помня его удар.

Не будет преувеличением сказать, что в том больничном коридоре сдохла наша тридцатилетняя дружба. И я меньше всего ожидал увидеть Малинина здесь, в доме моих родителей, как будто вообще нихуя не случилось.

Я здороваюсь с отцом, Тимуром, по-очереди целую племяшек. Иду к Юльке и притягиваю ее к себе, буквально выдергивая из разговора. Хочется сжать накрепко, чтобы срослись и стали одним целым, как сиамские близнецы.

Юлька, я тебя так люблю… Юлька…

— Все хорошо? — Упираюсь лбом в ее лоб, вынуждая посмотреть мне в глаза. Сжимаю лицо ладонями, растираю большими пальцами ее прохладные бледные щеки. На ней сегодня ни капли косметики и она реально кажется прозрачной, хрупкой, как стеклянная фигурка балерины на елке. — Можем прям сейчас подарки вручить и домой.

Она улыбается и медленно мотает головой. А потом взгляд соскальзывает мне за спину — и прежде, чем жена успевает спрятаться в свою безопасную раковину, успеваю заметить, как резко и широко дергаются крылья ее носа.

— Привет, Андрей, — голос Дана вынуждает повернуться и крепче притянуть Юльку к своему боку. Теперь она ощущается какой-то оцепеневшей. — С наступающим, Ю.

Он делает шаг к нам, протягивает ладонь для рукопожатия.

Я, с трудом проглотив желание оторвать ему руку вместе с плечом, отвечаю.

— Не знал, что ты будешь, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но получается плохо. — У тебя же там, вроде бы, какая-то важная тачка на горячий выкуп стояла…

Ни про какую тачку я ни черта не знаю, само собой, да и откуда бы, если мы не общаемся уже несколько месяцев? Это мой способ сказать бывшему лучшему другу, что его здесь, блядь, просто не должно быть.

— С тачкой все в порядке, — расслабленно усмехаясь, подыгрывает Дан. — Решил, что без меня здесь будет невесело и невкусно, и пообещал маме Эльвире, что съем все ее янтыки.

Глава девятнадцатая: Юля

Вспышка сухого бенгальского огня на секунду слепит глаза, рассыпаясь вокруг шипящими золотыми иглами.

— Пять минут! Почти двенадцать! Тима, открывай шампанское! — звенящий голос Ани перекрывает гул голосов в гостиной.

Я с трудом подавляю желание схватить с дивана плед, укрыться ним с головой, как будто я в домике. Вместо этого просто улыбаюсь и пошире распахиваю душу, пытаясь впитать хотя бы каплю царящего вокруг новогоднего оглушительного хаоса. Все еще не теряю надежду, что случится короткое замыкание и случится тектонический сдвиг моих внутренних, мешающих жить установок.

Татариновы празднуют Новый год так, как привыкли. Так, как его празднуют все нормальные большие дружные семьи: шумно, сыто и с размахом, который почти что меня оглушает. На огромном столе нет свободного места от закусок, мяса и традиционных татарских блюд. В воздухе стоит запах запеченного гуся, мандаринов и крепких парфюмов бесконечных теток Андрея по материнской линии.

Здесь шумно и весело, мне приходится периодически делать вид, что я присутствую не только в качестве болванчика, и чокаться, выцеживая какие-то подходящие слова. Хотя кажется, что если перестану кривляться и буду просто стоять с постным лицом, это все равно мало что изменит — на меня здесь и так смотрят, как на экспонат после реставрации.

Больше всего на свете я бы хотела провести Новый год дома: лежать под тяжелым одеялом в темной квартире, уткнувшись носом в подушку, и делать вид, что этого дня просто не существует в календаре. Но ради Андрея взяла себя в руки и сама настояла на поездке. Не хотела, чтобы в новогоднюю ночь муж сидел со мной в гробовой тишине, словно возле смертного одра — достаточно того, что по такому сценарию мы провели Рождество и пару дней выходных. Андрей заслуживает нормальность.

Но нормальность не склеивается.

Андрей сидит справа от меня, иногда поглаживая по бедру. Теплая тяжелая ладонь ощущается до боли родной, но сейчас даже эти лишенные сексуального подтекста касания все равно заставляют меня вздрагивать и непроизвольно крепче сжимать колени. Время от времени он подкладывает в мою тарелку лучшие кусочки, которые я проглатываю из благодарности, потому что не чувствую ни вкуса, ни голода.

Делаю хотя бы какой-то минимум, надеясь перекрыть чувство стыда. Тяжелое и плотное, как целлофан, через который до меня не доходит воздух. Потому что каждый раз, когда ловлю в его взгляде нежность, когда его губы беззвучно спрашивают: «Все хорошо, Юла?», хочется начать мотать головой и орать, что на самом деле все очень плохо.

Что я самое ужасное в мире существо, потому что вместо того, чтобы пытаться поддержать мужа, разделить общую боль и спасать наш брак — я сижу здесь и в голове у меня только рождественская площадь, елка и... Дан.

Малинин сидит по диагонали от меня, у самого края стола.

В мою сторону он демонстративно не смотрит, хотя казалось бы, мог хоть раз повернуть голову просто случайно. Смеется над шутками Тимура, подыгрывает отцу Андрея, чокается со всеми подряд, но я физически, каждой клеткой кожи ощущаю его присутствие. Огромный праздничный стол между нами похож на оголенный провод под напряжением.

Прошла неделя, мне даже начало казаться, что я почти осознала, пережила и забыла тот поцелуй. Свыклась с тем, что его горькие и холодные от мороза губы были просто слишком кстати для моей надломленной психики. Что это было даже не преступление против шести лет брака, а так... глупый импульс, гормональная бомба.

И наивно верила, что после моего категорического нежелания с ним разговаривать, Дан к Татариновым не приедет.

Но он здесь.

И все мои попытки откреститься от случившегося превращаются в пепел.

— С Новым годом! Ура! — Гостиная взрывается криками, хлопками пробок и звоном хрусталя.

Андрей обнимает меня за плечи, целует в висок.

— С Новым годом, Юла. — Незаметно для остальных, достает что-то из кармана брюк и украдкой вкладывает мне в ладонь. — Я люблю тебя, Юлька. Мы справимся.

Пока все напролом несутся распаковывать подарки — под большой мохнатой елкой их, без преувеличения, гора — разглядываю маленькую бусину-шарм из чернёного серебра. Это не классическая «Пандора», а ее менее раскрученный, более брутальный и сказочный аналог с троллями, феями и драконами. Мы купили пару браслетов и бусин в фирменном магазине в Дании примерно через год после свадьбы, и с тех пор время от времени дарим друг другу маленькие бусины-сюрпризы. Хотя в последнее время это скорее традиция — оба браслета чаще «украшают» вазочку на моем туалетном столике, чем наши запястья.

Бусина довольно тяжелая, похожая на домик крошечной феи внутри мухомора.

Я очень давно хотела именно такую, но она всегда был «Sold-out». Не знаю, чего Андрею стоило ее раздобыть, но впервые за кучу времени, чувствую в груди согревающее тепло.

Крепко сжимаю ее в кулаке, прижимаюсь лбом к плечу мужа.

— Прости. — Ужасно, адово стыдно. — А я ничего тебе не купила.

— Фигня. Нравится?

— Очень.

Он хочет сказать еще что-то, но Эльвира Багировна все-таки забирает его, чтобы вскрыть приготовленные специально для него коробки. В доме становится душно до дурноты и я, старясь не привлекать внимания, выскальзываю наружу.

Мне просто жизненно необходим глоток воздуха.

Выхожу на веранду, наслаждаясь ударившей в лицо прохладой и валящими крупными хлопьями снега, который засыпает дорожки и голые кусты хризантем. Прислоняюсь лбом к холодному деревяному столбику и, прикрыв глаза, наконец-то выдыхаю праздничное притворство.

За моей спиной тихо шелестит дверь.

Я не оборачиваюсь, потому что узнаю шаги.

Сердце заходится — и останавливается, едва не разрывая легкие слишком резкой сменой ритма.

— Ю.

В полумраке веранды лицо Малинина кажется непривычно жестким.

— Уходи, Дан, — я нарочно не поворачиваюсь в его сторону. Голос кажется достаточно твердым, чтобы спровадить любого.

Кроме него.

— Не уйду. — Малинин делает два быстрых шага, оказываясь почти впритык ко мне. От него пахнет колой и сигаретами, которые он сегодня курит чаще обычного, и поцелуями, которые мешают мне думать и говорить правильно. — Хватит от меня бегать, Ю.

— Ты повторяешься.

— Потому что повторяешьсяты . Перестань делать вид, что тебе тут ок.

— Мне правда ок. — Я одергиваю локоть, когда кажется, что Малинин собирается сомкнуть на нем пальцы. А когда понимаю, что он просто цепляется в перила, чувствую ужасный стыд. Веду себя, как истеричка.

Дан достает сигарету, закуривает.

Опирается предплечьями на перила, задумчиво выпуская дым уголком рта.

— Давай свалим отсюда, Ю, — он слегка мотает головой, стряхивая запутавшиеся в волосах снежинки. — Не обязательно же сразу в койку прыгать. Можно начать просто с кофе и парных зубных щеток. Хочешь, отдам тебе всю гардеробную?

Малинин — тот еще модник, так что для него это не просто щедрое предложение, а почти что священнодействие. Я на мгновение теряю берега, воображая, как мы вместе будем перетаскивать его хипстерские футболки и худи, и сколько раз успеем поругаться, прежде чем отвою хотя бы одну секцию.

Я запускаю пальцы в скрытый карман моего похожего на паранджу платья, нащупываю подаренную Андреем бусину — и моментально трезвею.

— Если ты не закроешь рот, Малинин, мы с тобой расстанемся очень неэкологично.

— Расстанемся, блядь?! — Он все же хватает меня за локоть, рывком поворачивает к себе.

Инерция толкает меня ближе, но я успеваю выставить руку и толкнуть его в грудь. Под пальцами ощущается летящее в галоп сердце — сумасшедшее, отчаянное.

Обживающее мой ледяной кокон даже через одежду.

— Я не собираюсь с тобой расставаться, Ю! — А прямо сейчас он, видимо, не собирается понижать голос. — Я, блядь, люблю тебя! Шесть ебаных лет, Ю! Прикинь, да? Я тебе напиздел, когда согласился на твое «забыли-проехали». Нихуя мы с тобой не забыли, Юля! Ни одного долбаного дня не забыли!

Я отшатываюсь, оглушенная слишком сильным признанием.

Хочу униженно попросить пощады, сжалиться над моей несчастной душой, но не могу — из горла вырываются только асматические всхлипы.

— Там, — Дан выразительно тычет пальцем в сторону дома, — одна сплошная хуета, Юля! Может быть и красивая, но, блядь, не твоя и не моя! Не наша!

Вещи, которые он говорит, проносятся по моему телу, как кипяток.

Ошпаривают своей откровенностью.

Заставляют почувствовать острое желание задать себе все эти вопросы.

А правда это не мое? Откуда Дан может знать, если я сама не знаю?

Все это так страшно путает, что когда замечаю его очередной порыв в мою сторону, на этот раз торможу его уже резким и четким:

— Замолчи, Малинин. — Внезапно оставленная на моих плечах шаль свекрови, весь вечер ощущавшаяся гранитной плитой, становится чуть ли не единственным спасением от толчка холода в легких. Я обхватываю пальцами мягкие края, кутаясь в нее плотнее, как в броню. — Ты с ума сошел? Это дом родителей моего мужа. Твоего друга! Здесь люди, которые приютили нас обоих, отнеслись, как к родным, а мы ведем себя... просто мерзко.

— Мне плевать, — прямо и бесхитростно отвечает Дан. — Можешь думать, что я первосортное говно, Ю, но для меня это ничего не меняет. Если выбирать между тобой и всем остальным миром... то в пизду остальной мир.

Но мои слова все-таки заставляют его держать дистанцию. Вместо того, чтобы пытаться приблизиться, он зло затягивается сигаретой, на этот раз очень долго стравливая дым.

Я поглядываю в гостиную через стеклянную дверь, почему-то переживая, что если нас хоть кто-то сейчас увидит — выводы будут сделаны именно те, о которых я отчаянно пытаюсь не думать уже неделю. Хотя ничего такого, чего бы мы не делали раньше, не происходит, но жгучее чувство вины заставляет дуть даже на ледяную воду.

Но в одном Дан прав.

Нам нужно поговорить. Сейчас, даже если это максимально неподходящее место. Я хотела расстаться с ним на Рождество — но сделала только хуже. В новый год я все это брать не хочу.

Даже если... теперь потеря Малинина будет ощущаться примерно как оторванная конечность.

— Дан, мне очень жаль, что я... — Спотыкаюсь, потому что в легких внезапно не остается ни капли воздуха, и приходится начать сначала. — Мне жаль, что я дала тебе повод для неправильных выводов. Очевидно, все случившееся, было ошибкой. Большой и непростительной, и нам обоим придется как-то с ней жить.

Хотя сейчас мне кажется, что я даже в гроб лягу вместе с этим раскаленным чувством вины. Но перемалывать его я буду потом, в тех же жерновах, в которые положу и вкус нашего с Малининым поцелуя.

— Ошибка? — Дан разворачивается, ловит мой направленный в стекло взгляд и нарочно закрывает его спиной. Серые глаза превращаются в смерч. — Ты врешь сама себе, Ю. Не надоело?

— А может это ты занимаешься самообманом? — парирую я. Глотаю укор за то, что собираюсь сказать, потому что это причинит ему боль, но иначе нашу пуповину не разорвать. Теперь, когда он признался, что все шесть лет просто ждал удобного момента, я отчетливо ее чувствую — невидимую прочную связь, через которую мы подпитывали друг друга, как сиамские близнецы. Нужно собраться с силами и сделать один точный надрез. Отпустить. — Дан, я никогда тебя не любила. То, что случилось шесть лет назад, было просто стечением обстоятельств. Очевидно, ты навешал на все это свои личные ожидания. Но при чем тут я?

Он хмурится, пытается перебить, но я тараторю, не давая вставить ни слова.

— Ты же должен понимать, что оба раза, когда между нами происходила эта нездоровая связь, я была не в себе. Это же... очевидно, Малинин. Ты красивый, чертовски сексуальный и обаятельный, но я люблю Андрея. Любила его до тебя, люблю сейчас и буду любить всю жизнь.

— Пока смерть не разлучит вас, — иронизирует он, медленно, но окончательно черствея.

— Ты придумал себе фантазии не обо мне, Дан. Образ в твоей голове, поверь, очень сильно отличается от реальной женщины.

— Поверь, блядь, я знаю, Ю! Хочешь послать нахуй — шли, но не надо меня лечить психологической блевотиной!

Я на мгновение крепко, до рези в веках, зажмуриваюсь, стараясь удержать хрупкое душевное равновесие.

— Ты боишься, Юля. Просто до смерти напугана тем, что грёбаные правила больше не работают. И единственный реальный самообман — это твое «Я люблю мужа». — Он проводит ладонью по лицу, тоже явно пытаясь успокоиться. И так же, как и я — безрезультатно. — Поехали со мной. Прямо сейчас. Давай просто спокойно поговорим. Дай мне один шанс. Один шанс, Ю!

Дурацкое воображение снова подкидывает картинки в стиле романтического кино — как и правда сбежим, сядем в кафе, будем разговаривать под новогодний джаз, пить кофе с имбирными пряниками и выбирать собаку.

Только все это уже у меня было.

С Андреем. Шесть лет назад.

И теперь я точно знаю, что эти радужные картинки — не более, чем фантики, в которые завернуты конфеты-сюрпризы. Одна — со вкусом ванили, другая — со вкусом крови, а от третьей хочется блевать.

— Я никуда с тобой не поеду, — сцеживаю сквозь зубы. Не от злости, а потому что наружу рвутся совсем другие слова, которые не про нас с ним, а про мою тотальную внутреннюю пустоту. В которую мне очень хочется его бросить — как полено, чтобы снова гореть. — Ты пользуешься моей уязвимостью, Малинин. Не очень мужской поступок.

Это было крайнее средство.

Я до последнего надеялась, что оно не пригодится.

Но сейчас ввожу его нам обоим.

Делю пополам дозу дерьма, которая заставляет меня чувствовать омерзение к себе, а его — отшатнуться, словно от пощечины. Сделать шаг, но на этот раз — от меня.

Я пытаюсь с облегчением вдохнуть, но грудь словно сдавило тисками.

— Пожалуйста, Ю... — Дан всегда был очень упрямым. Всегда шел до конца. И даже сейчас, с моим ядом в крови, все равно продолжает бороться. — Не поступай так с нами.

Его голос дрожит от отчаяния. Я никогда не видела Малинина таким растерянным и уязвимым. Кажется, искренне готовым умолять. У него закончились циничные шуточки и наглые подколки, и он... словно рассыпается на куски.

Это ранит сильнее, чем его злость. Сильнее чем... все, что ранилодо этого.

Проклятая пуповина не просто существует — она пустила корни глубоко внутрь.

Ее придется вырывать без наркоза.

Из нас обоих.

— Нет никаких«нас» , Малинин. Я чужая женщина. Жена твоего друга. И если даже это тебя не останавливает, то я скажу еще раз — я тебя не люблю. Ты просто... друг.

На лице Малинина проступает такое выражение, будто я только что ударила его ножом в сердце и медленно провернула лезвие.

— Я тебе совсем не нужен, Ю? — тихо спрашивает он. — Правда?

Я смотрю на его губы, на маленькую родинку на щеке, на красиво загнутые ресницы, идеальные брови. Хаотично блуждаю по лицу, впитывая каждую морщинку, пока между нами полыхает последний мост.

Если хоть один из нас сделает шаг навстречу — мы оба полетим в пропасть.

— Нет, Дан, не нужен, — отворачиваюсь, глядя на падающий снег. — То, что случилось на площади... это была просто реакция. Я разбита. У нас с Андреем сложный период, мы отдалились друг от друга. Ты просто моя... анестезия. А я всего лишь твое наваждение. Ничто из этого нереально, Малинин.

Мои слова производят эффект заклинания тотальной тишины. Она такая плотная, что слышно даже легкий шелест падающего снега. Я не смотрю на Дана, но физически ощущаю, как бурлящая в нем энергия вечного двигателя резко гаснет, превращаясь в серую пустоту.

— Хорошо, Ю. — Он говорит на удивление ровно. Без злости. Без надрыва. — Я тебя услышал.

Малинин спускается по крыльцу — даже не возвращается в дом, чтобы взять пальто. Через минуту на дорожке у ворот загораются фары. Прорезая плотную снежную завесу яркими белыми лучами, «Порше» медленно трогается с места, выезжает на дорогу и растворяется в темноте.

Мне больно. Так адски, невыносимо больно, что хочется упасть на ледяной плиточный пол и выть. Я множество раз выбрасывала его из своей жизни, но всегда — не по-настоящему. Я всегда знала — и мне это страшно льстило — что он вернется, стоит только дать «зеленый свет».

Больше я звать не буду — а он больше не сделает первый шаг.

И все перегорит.

Я медленно поворачиваю голову к двери, слегка ёжась от ощущения пристального, жгущего затылок взгляда.

Андрей смотрит на меня через стекло, держа руки в карманах брюк.

Лицо перекрыто неясной тенью.

Я не знаю, сколько он там стоит. Не знаю, слышал ли наш разговор или просто видел, как Дан уходил. Впервые я совершенно не могу его считать, в то время, как собственные эмоции ощущаются максимально обнаженными.

Мы несколько минут смотрим друг на друга.

Я снова опускаю руку в карман, сжимаю серебряную бусину.

Андрей проводит рукой по волосам, вздыхает — и уходит обратно к семье, так и не сказав ни слова.

Глава двадцатая: Оля

Март в этом году капризный и сырой. За окнами видового ресторана «Панорама» кружится мелкий колючий снег, который тут же тает на мокром асфальте, превращаясь в грязное месиво. Но внутри наоборот — тепло и уютно. Пахнет стеками и специями, а еще мужским парфюмом — настолько терпким и крепким, что у меня слегка кружится голова.

Я сижу напротив Алексея, лениво ковыряясь в «Цезаре» — здесь он просто умопомрачительный, один из лучших в городе, но аппетита категорически нет.

—...и тогда шеф говорит, что мы переносим релиз на май. Представляешь? Два месяца работы коту под хвост! — Леша улыбается и на его симпатичном, гладко выбритом лице, появляется милая улыбка. Очень... милая.

Я растягиваю губы в ответ — для этого приходится совершить над собой космическое усилие, потому что обижать этого парня совсем не хочется.

Ему двадцать девять. Он работает системным аналитиком в крупной IT-компании, носит аккуратные трикотажные джемперы поверх выглаженных рубашек и всегда вовремя перезванивает. Мы замэтчились в приложении для знакомств примерно три недели назад. Это была моя первая попытка начать налаживать личную жизнь после полугодичного одиночества. Я создала профиль, добавила туда свежее фото, где у меня новая прическа — короткий рваный «боб» с высветленными прядями. Алексей первым меня лайкнул, я посмотрела его профиль — обстоятельный, заполненный не на отвали, а со всей серьезностью, и решила попробовать. Оказалось, что он тоже зарегистрировался пару дней назад и я была первой, кому рискнул написать — позже в переписке поделился, что у него был какой-то неудачный опыт несколько лет назад и с тех пор ему сложно проявлять инициативу. Это показалось мне милым и у нас завязался диалог. Мы переписывались довольно долго, потому что из-за тотальной загруженности своего графика, не получалось выделить даже пару часов на «живое» свидание. Леша проявил чудеса деликатности и не торопил.

Он очень хороший. Правда. Простоват, понятен и надежен, как немецкий автомобиль, только, конечно, не «Порше», а что-то типа семейного седана. Он не пропадает с радаров, не разговаривает загадками и не заставляет меня чувствовать себя перевалочным пунктом. Он читает мои сообщения почти сразу и точно так же сразу на них отвечает, интересуется моими делами и делает очаровательные комплименты.

Это мое первое настоящее свидание и я честно, очень честно пытаюсь выдавить из себя искренний интерес, все еще надеясь, что пресловутое правило десяти секунд — просто растиражированный миф.

— Да, это, наверное, ужасно обидно, — киваю, стараясь придать голосу нотки сожаления, которое не размажет его самооценку.

Но внутри все равно пустота.

Каждое его слово пролетает мимо, не задевая ни единого нерва. В голове крутится дурацкая навязчивая мысль: Даня никогда бы не стал жаловаться на своего шефа. У Дани вообще не было шефов. Он сам себе был ураганом.

Хотя это очень глупо — сравнивать Алексея и Даню.

Это путь в никуда, потому что в таком случае лучше сразу ставить жирный крест на личной жизни и даже не пытаться найти пару, ведь до Малинина, объективно, не дотягивает никто.

Я поддакиваю продолжению истории, которую Леша начинает рассказывать с удвоенным азартом, и смотрю на свои лежащие на столе руки. Я больше не ношу ужасный яркий маникюр и просто не представляю, как такое вообще могло мне нравится. Сейчас мои ногти покрыты аккуратным нюдовым лаком, а на среднем пальце красуется изящное кольцо из нашей новой коллекции — тонкая веточка из белого золота с крошечным необработанным изумрудом.

За эти полгода жизнь настолько круто изменилась, что все чаще мне кажется, что Оля Полищук, которая рыдала в подушку и строчила ночами длинные-длинные сообщения в пустоту, просто исчезла в Зазеркалье, а на ее месте появилась я.

Моя начальница, Екатерина Гороховская, сначала отнеслась ко мне настороженно — у меня ведь не было ни опыта работы личным помощником, ни знаний о ювелирном бизнесе, только диплом пединститута и куча энтузиазма. Но в этот шанс я намертво вцепилась зубами. Многому пришлось учиться на ходу: составлять расписание, планировать встречи, в короткие сроки находить контакты самых недоступных людей, мотаться по презентациям и учиться правильно себя вести. Не заикаться! Но мне несказанно повезло, потому что Гороховская оказалась строгим, но справедливым учителем, заставляла тянуться там, где многие бы отбили любую охоту.

Я заметно похудела — стресс, новый бешеный ритм жизни, спорт, бег и полный отказ от сладкого сделали свое дело. Пропали щеки, проступили скулы. А несколько дней назад, когда заглянула примерить какую-то обновку к весне, оказалось, что мой размер уменьшился до «М».

Я, наконец-то, начала достаточно зарабатывать, чтобы каждый месяц покупать себе обновки, оплачивать косметолога и даже откладывать. Пока без особой цели, потому что в моем личном списке «хотелок» оказалось слишком много всякого и разного, чтобы выделить что-то одно — другая квартира (пусть и съемная), машина, поездка в Париж. Я решила подойти к вопросу философски — к тому времени, как у меня появится серьезная сумма, сердце само ёкнет, чему его хочется больше.

С Юлей мы иногда списываемся и периодически пьем вместе кофе или гуляем. А еще, раз в неделю пересекаемся в бассейне, куда я начала ходить вслед за ней. Нас сложно назвать подругами, но как-то так получилось, что в моем новом мире Юля — единственный человек, который понимает, почему я так загоняюсь по поводу новой прически, каждого сброшенного килограмма и все еще дающегося мне с трудом английского. Остальные приятельницы, «проживающие» свои лучшие годы в обсуждениях турецких сериалов, давно отошли на задний план.

— Оля? Ты здесь? — Леша мягко касается моей ладони.

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. Пытаюсь воскресить в памяти нить разговора, но вспоминаю только то, что давно его не слушаю. Он понимающе и очень мило улыбается. Наверное, «мило» могло бы стать его вторым именем, но для меня оно почему-то все больше звучит как «скучно».

— Прости, Леш. Задумалась. Конец недели, в шоуруме суматоха, мы готовимся к весенней выставке и... мой мозг завел дурную привычку самопроизвольно перезагружаться.

— Все нормально. — Он улыбается, убирая руку, абсолютно идеальный в своей деликатности. — Я просто спросил, не хочешь ли ты заказать десерт? Здесь делают потрясающий грушевый штрудель.

При слове «десерт» у меня внутри сладко ноет и во рту появляется слюна, но я качаю головой.

— Нет, спасибо. Я пас. Только чай. Облепиховый, здесь вроде бы такой готовят.

Он подзывает официантку и пока делает заказ — в отличие от меня, все-таки берет штрудель — я перевожу взгляд в зал, просто чтобы отвлечься от его слишком правильного, слишком понятного лица. В вечер пятницы ресторан ожидаемо забит почти под завязку.

За одним из столов замечаю знакомое женское лицо — одна из моих «соседок» по спортзалу. Мы обмениваемся кивками и улыбками, и я «иду» дальше.

Макушки, белые мужские рубашки, женщины в дорогих платьях.

Мой взгляд застывает, снова наткнувшись на что-то знакомое. Но на этот раз увиденное ощутимо сжимает грудную клетку, как перед инфарктом.

Через три столика от нас, у самого окна, сидит мужчина. Сначала я вижу только его спину — широкую, прямую, обтянутую узким черным. Каштановые волосы, коротко стриженные у затылка, чуть длиннее у лба и слегка завиваются.

Мой желудок делает дикий, болезненный рывок, заставляя порадоваться, что к ужину я почти не притронулась.

Воздух в легких мгновенно превращается в огонь, заставляет выдыхать с громким судорожным шумом.

Показалось. Это просто паранойя. Ты везде его видишь, Оля, успокойся...

Но мужчина поворачивает голову, чтобы сделать глоток из своего стакана, и я залипаю на знакомый, обрамленный модной щетиной профиль и идеальную линию губ.

Даня.

Он здесь. Настоящий. Живой. Всего в нескольких метрах от меня.

Внутри с грохотом рушится плотина, которую я старательно строила эти полгода.

Все мои аффирмации, запрет на просмотр общих фото и перечитывание переписок (ни то, ни другое, я так и не решилась удалить), в одну секунду превращаются в пыль. Я была уверена, что фаза острой боли ушла. Думала, что начала его забывать и смогу жить дальше. Что со временем даже перестану все время сравнивать его с другими мужчинами. Но сейчас, просто глядя на его профиль, осознаю, что все еще им болею.

И что мне так же, как и раньше, больно от того, что он не один.

Рядом с ним сидит девушка.

Она именно такая, какие обычно пачками лайкали каждое его фото в ИГ, даже если в кадре вместо Дани была просто красивая машина. У его спутницы длинные ноги, идеальная гламурная худоба, платиновые гладкие (явно после кератина) волосы и кричаще дорогой макияж. Она что-то увлеченно говорит, активно жестикулируя тонкими пальцами с безупречным маникюром, а Дан... Он просто слушает ее с тем самым лениво скучающим выражением лица, которое мне очень хорошо знакомо, потому что меня он слушал точно так же. Он часто отвлекается — смотрит то в окно, то в телефон, то снова пьет.

— Оля? — Леша хмурится, замечая, что я полностью отключилась от разговора. — Я что-то не то... говорю, да?

— Нет... все хорошо, Леш. Так что там с проектом? Май — это уже точно финал?

Я пытаюсь сфокусировать на нем внимание, чтобы не превращать наше первое (и последнее — теперь это уже очевидно) свидание в катастрофу века, но мой внутренний компас как магнитом разворачивает к столику у окна. Взгляд ловит каждое движение: как Даня улыбается — холодно, одними губами, как подтягивает рукава, обнажая покрытые легким загаром и темными волосками предплечья. Я чувствую что-то похожее на жажду в максимальной степени, когда пытаюсь впитать эту короткую возможность снова на него смотреть.

В какой-то момент Даня берет телефон. Смотрит на экран, хмурится. Говорит что-то своей спутнице, поднимается из-за стола и направляется в сторону выхода — туда, где коридор маленький холл.

Я провожаю его взглядом. Внутри просыпается безумное, отчаянное мужество.

В жизни себе не прощу, если не сделаю этот шаг — я же себя знаю.

Съем себя поедом.

— Леш, прости, — резко встаю, едва не толкнув коленом край стола. Чувствую, что краснею, но не из-за откровенно испорченного мной же свидания, а потому что Данина спутница почему-то решает посмотреть именно на меня. — Мне нужно отойти. Буквально на несколько минут.

— Ну... хорошо. — Он уже почти не скрывает разочарование.

Но мне все равно.

Я разворачиваюсь и быстро, почти бегом, иду по проходу между столиками — туда, куда только что ушел Дан. Каблуки стучат по каменному полу в такт бешено колотящемуся сердцу.

Выхожу в прохладный, полутемный коридор.

Дан стоит у окна, плечом прижав телефон к уху. Он говорит тихо и слегка раздраженно, прикуривая сигарету.

—...я сказал, нет. — Делает первую глубокую затяжку. Так красиво, что у меня начинают дрожать колени. — Все, этот вопрос закрыт, Макс. Я с этим мудаком больше не работаю — ни за какие комиссионные.

Я останавливаюсь в паре шагов от него и, затаив дыхание, просто смотрю.

Даня улавливает движение за спиной. Или у него просто срабатывает чутье на мой откровенно пристальный взгляд, но он медленно поворачивает голову.

Серые глаза смотрят на меня без удивления. Возможно, он видел меня в зале до того, как его увидела я? Или его правда никак не дергает — встретить меня вот так, спустя шесть месяцев тишины, без официального прощания?

Или ты просто придираешься, Оля.

Даня продолжает прижимать телефон к уху, слушая собеседника.

Меланхолично красиво, как умеет только он один, курит и сантиметр за сантиметром прочесывает меня взглядом с ног до головы. Не знаю, о чем думает — выражение лица у него такое же, которое я видела в зале. Возможно, оценивает мои похудевшие плечи, новую прическу, платье-рубашку и ботильоны на шпильках.

И в тот момент, когда я уже готова проклясть свою импульсивность — лениво улыбается.

Я сглатываю, пытаясь побороть щекотку за ребрами.

Он продолжает разговаривать по телефону, но теперь взгляд сфокусирован на мне.

Я впервые не хочу одергивать на себе одежду и поправлять волосы, хотя внутренняя тревога все равно довольно ощутимо, приливами, подступает к горлу и сбивает дыхание.

— Я же сказал, этот долбоёб меня не интересует… — Даня затягивается, оставляет сигарету в губах и показывает мне большой палец. — Нет… Даже за эти деньги — нет. Все, давай.

Короткий беззвучный жест одобрения заставляет меня таять.

Все напускное безразличие, полугодовое «лечение» самовнушением о том, что мне все равно, попытки убедить себя в том, что Малинин — просто не моя история…

Все это испаряется от одного одобряющего жеста.

Чувствую себя глупой и беспомощной девчонкой, готовой буквально на все, лишь бы продолжал смотреть вот так же. Стоял здесь как можно дольше, прежде чем снова вернется в зал к своей красотке. Но лучше бы не возвращался вообще, хотя даже сейчас, когда мозг в моей голове стремительно превращается в сладкую вату, я с трудом верю, что Даня может выбрать меня, а не ее.

Я заново, с какой-то пугающе стремительной силой, в него влюбляюсь.

Чувств сразу так много, что они захлестывают лавиной, не дают отдышаться.

Даня наконец заканчивает разговор, прячет телефон в карман брюк, но подходить ко мне не спешит. Опирается плечом о стену, курит и молчит.

— Привет, — еле-еле выговариваю я, отчаянно удерживая дрожь в коленях.

Возникает короткая неловкая пауза. Он продолжает разглядывать меня с той самой невыносимой внимательностью, от которой все-таки становится не по себе.

— Привет, училка, — его голос сразу обволакивает знакомым, жутко сексуальным тембром. Даня делает пару шагов в ответ на один мой, который я делаю скорее бесконтрольно. Теперь мы так близко, что я чувствую его особенный запах — и моментально в нем тону. — Сменила прическу? Тебе идет.

Ты заметил только это?

— Спасибо. — Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются.

— Ты здесь… — Он кивает в сторону зала, вопросительно поднимает бровь. — Сама или…?

Я делаю секундную заминку, пытаясь сообразить, что ему сказать.

Почему-то вариант со свиданием кажется страшным. Как будто если я озвучу это вслух — он кивнет, подумает, что я занята и уйдет.

Но вопреки вопящей внутренней панике, именно это и выкладываю.

— У меня свидание.

— Удачное?

— Он… милый. — Я делаю еще один шаг к Малинину, обещая, что он будет последним на сегодня. Что следующий — физический или словесный, или вообще любой — за ним. — Мы переписывались три недели и вот…

Вместе с Даней в мою жизнь вернулись и паузы, от которых я успела отвыкнуть.

Это заметно расшатывает пока еще слишком хрупкий стержень внутренней уверенности. Чтобы не впасть в отчаяние, срочно хвалю себя за то, что к моему поведению не придраться — я не набросилась на него с упреками, не полезла с кулаками и даже не вылила коктейль на голову его новой тёлке.

— И как все проходит? — Даня как будто уже знает ответ — просто дает мне возможность его озвучить.

Мой ответ ждет, чуть склонив голову набок. И снова с тем же непроницаемым, не дающим ни одной подсказки выражением лица.

— Не очень, — признаюсь я, решив окончательно завязать с гордостью.

— Я так и подумал. У тебя на лбу написано: «Хэлп».

— В переписке он казался очаровательным. — Вздыхаю. — Но, по-моему, у него уже есть отношения в виде какого-то IT-проекта и начальника. Не могла отделаться от ощущения, что за столом нас минимум трое.

— Аналогично. Только за моим столом третьей сидит «Куршавель». Скука смертная. — Даня бросает окурок на пол, притаптывает его ботинком. — Сбежать не хочешь?

Я моргаю, не веря своим ушам.

А он тихо смеется. И сводит меня с ума этими хрипловатыми звуками, которые его горло генерирует как будто специально против остатков моего самообладания.

И все вдруг становится очень просто. Как ни стараюсь — не могу придумать причину, по которой должна ему отказать. Почему? Чтобы вернуться за стол к Леше в идеальном джемпере и остаток вечера слушать про его работу? Зачем, если я уже приняла решение, что это свидание будет последним?

— Предлагаешь себя в качестве спутника для побега? — решаю уточнить на всякий случай.

Малинин прищуривается и кивает.

Вместо ответа я просто часто и глупо киваю.

Я согласна на все — только бы с ним.

Даня достает из кармана брюк пластиковый номерок и вкладывает его в мою ладонь.

Стараюсь не сильно вздрагивать, когда ощущаю его физическое прикосновение, но, кажется, Малинин его все равно считывает.

— Заберешь мое пальто, пока я закрою долги?

— Мне... наверное, нужно попрощаться. — Я все-таки чувствую легкую растерянность.

— Да не парься, я попрощаюсь за тебя, — подмигивает Дан.

— Там моя сумка.

— Понял. — Он разворачивается и возвращается в зал.

Я быстро иду в гардероб, забираю его тяжелое, вкусно пахнущее Даней пальто, и свое — попроще, но тоже новое и модное. И быстро возвращаюсь в коридор, чтобы украдкой подсмотреть, что происходит в зале.

Даня стоит у своего столика — замечаю там несколько купюр. Он что-то говорит блондинке, как будто бы сухо и коротко. Ее замазанное не одним слоем тональника лицо все равно покрывается красными пятнами, она открывает рот, как будто собирается еще что-то выкрикнуть. Но Дан добавляет еще одну купюру — и ее рот волшебным образом закрывается.

Кажется, он с ней даже не прощается — просто сразу отчаливает к столу. За которым сидит Леша. Останавливается рядом, достает еще несколько купюр, небрежно кладет их возле моего нетронутого облепихового чая, подхватывает мою сумку и хлопает Лешу по плечу. Что-то с улыбкой ему говорит — Леша теряется, неуверенно кивая в ответ.

Через полминуты Даня возвращается. Забирает из моих рук пальто, но не надевает, вместо этого накидывает мне на плечи мое.

Открывает передо мной тяжелую стеклянную дверь на улицу.

Колючий мартовский ветер мгновенно бьет в лицо, но я его не чувствую, потому что чувствую только мужскую руку у себя на талии. И теплый любимый бок, к которому она меня прижимает.

Мы идем к парковке.

Пока пытаюсь найти знакомый «Порше», Даня подводит меня к незнакомой хищной темно-красной машине. Понимаю, что она его по томую как подмигивает фарами — тоже как будто флиртуя.

— У тебя новая машина, — зачем-то произношу вслух этот не требующий констатации факт. Только на моей памяти до «Порше» у него была парочка других машин. Для него это обычная часть жизни, как пересесть на другую ветку метро.

— Нравится?

— Выглядит, как катастрофа на колесах, — признаюсь я, разглядывая значок застывшего в прыжке то ли ягуара, то ли пумы.

Даня посмеивается и помогает мне сесть. Пока впитываю запах дорогого кожаного салона и нотки табака, он обходит машину, садится за руль и заводит мотор. Салон мгновенно наполняется ровным мощным гулом. Малинин выруливает со стоянки, вклиниваясь в вечерний густой поток.

— Ну что, училка, — бросает на меня короткий взгляд, — куда поедем? Чего тебе хочется в пятницу вечером?

Я откидываюсь на кожаное сиденье, чувствуя себя абсолютно, невероятно счастливой.

Все мои правила и бесконечные накручивания остались где-то в той жизни, которую я жила последние полгода. Я настолько в нирване, что даже не хочу поправлять его устаревшую информацию о том, что уже давно не училка.

— Озвучишь варианты? — разглядываю его красивый профиль, и то, как руки с самыми идеальными в мире длинными пальцами, постукивают по рулю в такт тихой музыке, перестраивая машину в левый ряд.

— Мясо, суши, пицца... или ко мне.

На самом деле это был выбор без выбора.

Моя сигнализация упрямо молчит даже когда тянусь к нему через салон, жадно втягиваю запах за ухом, и шепотом отвечаю:

— К тебе…

Я смутно помню, как мы проезжаем довольно приличное расстояние до его дома. Кажется, даже ни о чем не разговариваем. Просто в моей голове время от времени вспыхивают образы, словно выхваченные случайным светом фар граффити — улыбка Дана, мимолетный взгляд в мою сторону, его руки то на руле — то, мазком, на моем колене.

Все это похоже на коктейль из двух сортов самого крепкого алкоголя, который моментально ударяет в голову.

Тяжелая дверь его квартиры закрывается за нашими спинами с глухим надежным щелчком, отсекая весь остальной мир с его неловкими свиданиями и слезами в подушку. В полумраке просторной прохладной прихожей тишина сначала оглушает — а потом наполняется далекими голосами.

«Ты никто...»

«Он просто бесплатно берет то, что другие не дают просто так...»

«Это не любовь, это — типовое мужицкое потреблядство...»

Уже сложно определить, откуда они в моей голове — возможно, из голосовых сообщений других девочек в чате «Фениксов», возможно — это мой собственный, внезапно проснувшийся голос разума.

Важно другое.

Мне все равно. Даже если завтра Дан снова разобьет мне сердце — это будет всего лишь завтра. А сегодня, сейчас, внутри есть только изматывающая тупая тоска по этому мужчине, которую я старательно закапывала аффирмациями и морила бесконечными диетами. Но она выжила и внезапно ее стало слишком много, чтобы сопротивляться неуправляемой потребности получить Даню здесь и сейчас. Получить до того, как он, возможно, скажет, что на самом деле, под предлогом ужина, просто хотел выдернуть меня с неудачного свидания, предложит посмотреть телик и даже уступит свою постель.

Понятия не имею, откуда в моей голове такие мысли — они никак не стыкуются с поведением Малинина. Возможно, я действительно просто нахваталась чужих страхов и проекций. Но... это подстегивает действовать.

Я не даю себе передумать. Пока он поворачивается, чтобы повесить мое пальто — делаю шаг, становясь почти вплотную, заставляю повернуться обратно. Мы секунду смотрим друг на друга: я — жадно, впитывая, вбирая каждую черточку его лица, он — внимательно, как будто заново меня изучает.

Сказать напрямую, что мне необходим секс с ним, все равно не хватает сил. Вместо этого я приподнимаюсь на носочках, запускаю пальцы в мягкие каштановые волосы и тяну на себя, вынуждая наклоняться ближе и ближе.

Его губы пахнут табаком — невообразимо приятно.

Он только слегка приоткрывает их, почти касается моих — но ничего не делает.

И я сама его целую.

Жадно и отчаянно.

Я никогда не вела себя вот так, но сейчас все это ощущается правильным на уровне рефлексов: вскрыть его губы языком, целовать жадно и глубоко, до невозможности дышать. Вцепиться в сильные плечи и сходить с ума от того, как под тонкой тканью свитера напрягаются идеально натренированные мышцы.

— Куда спешишь, Хатико? — Дан мягко улыбается в поцелуй — и от этого звука мои эндорфины начинают сочинять в его честь хвалебные оды.

— Хочу тебя, — говорю еле слышно, все-таки краснея от сорвавшейся с губ откровенности.

Он на мгновение отрывает меня от себя.

Я сдавленно всхлипываю, как будто из меня вырвали сердце.

Мотаю головой, когда считываю немой вопрос в серых глазах: «Точно хочешь именно этого?»

Да-да-да...

Он снова целует — на этот раз полностью забирая инициативу, жадно, так, что его язык ощущается частью моего собственного рта. Облегчение от того, что теперь можно больше ни о чем не думать, сносит последние плотины.

Жесткие пальцы находят мои бедра.

Никакой деликатности и сдержанности я от него не жду — он редко такой.

Вместо этого отчаянно стону, когда обхватывает мои ягодицы, рывком поднимает к себе, забрасывая ноги себе на талию. Хватаюсь за него, как за спасательный круг.

Дан несет меня в спальню, не разрывая поцелуя, жадно лаская мой рот языком, забирая слюну, словно угощение.

Бросает на огромную, застеленную черным покрывалом кровать.

Пальцы срывают одежду методично и без остановок — я приподнимаюсь, поворачиваюсь, послушно помогая себя раздеть. Только когда на моем теле не остается ни одного клочка ткани, чувствую... кайф. Потому что Дан на секунду замирает, в полумраке разглядывая меня сверху вниз, а мне впервые в жизни не хочется прикрыться одеялом и в голове не зудит стыдливое: «Он же видит мои складки...»

Он становится на колени между моими ногами, ведет горячими ладонями по груди, по ребрам, по животу, заставляя рефлекторно его втянуть. По привычке.

— Зачем так сильно похудела, Оль? — В его голосе слышится какая-то странная, пугающая злость, когда впивается пальцами в мою талию, подтягивая выше. — Ты и так красивая, дурочка...

Я умираю от счастья.

Задыхаюсь от эйфории, подавая себя навстречу жадным грубоватым прикосновениям.

Мой мозг отключен, в кровь тоннами выбрасываются дофамин и адреналин.

Дан избавляется от своей одежды за несколько секунд, делая паузу только чтобы достать из портмоне презерватив.

Я жадно смотрю на его тело в полумраке — широкие плечи и грудь, рельефный пресс, безупречно перевитые жесткими венами руки. Любуюсь выражением лица, с которым он рвет зубами фольгу. И снова следую за его пальцами, на выдохе зажмуриваюсь — и смотрю, как натягивает латекс на твердый идеально ровный красивый член. Напряженно подрагивающий.

Это настолько сексуально, что мой рот пропускает первый стон.

Дан раздвигает мои ноги, приподнимает бедра себе навстречу — и входит, мощно и плавно, сразу до конца.

Чтобы не закричать от первой слишком острой наполненности, кусаю губу и запрокидываю голову.

Он почти выходит, ждет мой протестующий «Нет!» — и толкается снова, жестче, сильнее. Опускается на меня, подставляет под мои ногти плечи и спину.

Мы трахаемся дико и с голодом, как будто на пределе физических сил.

Я мокрая, как никогда раньше. Он двигается ровно, быстро, вколачивая себя с каким-то сорванным отчаянием. Не дает перевести дыхание, меняет позу, переворачивая меня на живот. Заставляет выгнуться дугой и подставить ягодицы.

Шлепки плоти об плоть, наше общее тяжелое дыхание и стоны заполняют каждый уголок комнаты. Я чувствую, как его зубы впиваются в шею, губы оставляют засосы по плечам. Ладони перехватывают локти, тянут вверх, бросая спиной на мокрую от пота твердую грудь и тут же соскальзывают на мою, оттягивают набухшие соски, пока член меняет угол и глубину.

Я отдаюсь без остатка, падаю с головой в острое, невыносимое удовольствие.

Чувствую себя живой, по-настоящему нужной и желанной. Чувственно, как никогда раньше, откликаюсь на каждый толчок.

Вспышка оргазма прилетает остро и неожиданно, расплывается по телу сладким огнем.

Я впервые в жизни встречаю его громким криком.

Дан кончает следом — мощно, с тихим прикушенным стоном, сжимая меня руками, лишая возможности даже шевелиться, пока вбивает в меня последние, рваные и уже потерявшие ритм движения.

Упирается влажным лбом мне в плечо, оставляет легкие поцелуи там, где раньше оставил укусы. Гладит от груди до лобка, задевая пальцами чувствительные точки под грудью и возле пупка, о существовании которых я раньше даже не догадывалась. А потом избавляется от презерватива и падает на спину, давая мне распластаться на нем, словно на горячей волне.

Мы долго лежим в тишине. Прохладный воздух из окна постепенно остужает влажную от пота кожу. Я прижимаюсь щекой к его груди, слушая, как постепенно выравнивается бешеный пульс, пока снова ставшие нежными пальцы, перебирают мои позвонки и очерчивают ямочки над ягодицами.

Я абсолютно, невероятно счастлива.

— Прости, Хатико, нормальный мужик сначала кормит, а потом уже ебёт.

Переворачиваюсь на живот, складываю руки у него на груди, изучая расслабленный, немного меланхоличный взгляд и как красивые пальцы задумчиво поглаживают грани крестика.

— Я не в претензии к последовательности, — целую его в уголок рта и ниже, там, где красивая неглубокая ямка на подбородке.

Дан зарывается пальцами в мои волосы, притягивает для поцелуя — теперь уже тягучего, сладко-ленивого. Мучительно долгого. А потом делает глубокий вдох, аккуратно сдвигает меня на свободное место на кровати и поднимается. Одним плавным движением натягивает боксеры, хотя его член уже снова в полуготовности.

— Так что хочешь? — достает из кармана брюк телефон, сигареты и зажигалку. — Мясо? Рыбу?

— Суши. Большущие. — На самом деле мне все равно, я согласна на самый дешевый хот-дог или бургер. Согласна рядом с ним есть даже гальку. Подтягиваю к себе подушку и крепко прижимаю ее к груди, размазывая по коже его запах и остатки тепла. — Помнишь, ты заказывал, кажется, из «Тори»? Лосось был просто огромный.

Он усмехается — кажется, я его веселю, но мне это нравится — быстро тыкает в экран, оформляя доставку, и выходит на балкон курить.

Я включаю телек, перебирая каналы под аккомпанемент внутренней приятной щекотки.

Иногда смотрю на то, как за стеклом Дан, опираясь на перила, задумчиво выпуская дым в небо, с которого опять сыплет снег. Возможно, в эту минуту он уже придумывает повод, как помягче от меня избавиться. Я стараюсь допускать даже такую мысль, хоть она с болью врезается в мое лишенное барьеров счастье.

Но даже если у меня будет только эта ночь… это лучше, чем совсем ничего.

Глава двадцать первая: Дан

Середина апреля в этом году паршивая и холодная.

На улице уже весна, но гребаный мороз все еще держится за каждый сугроб.

Я веду «Ягуар», лениво придерживая руль одной рукой. На пассажирском сиденье шуршит крафтовой бумагой букет белых тюльпанов — забрал все, что были, кажется штук семьдесят, что ли. Оля такие любит.

Телефон на приборной панели вибрирует без остановки. Всплывают уведомления. «Марго»:«Дань, я видела твой новый пост. Покатаешь?» «Лина»:«Ты пропал. В субботу будет закрытая вечеринка в «Карго», у меня два пригласительных...» Я использую пит-стоп на каждом светофоре, чтобы смахивать этот зуд, даже не вчитываясь.

Наглухо. В спам.

Потому что я теперь образцово-показательный бойфренд: сам звоню Оле, отвечаю на ее сообщения в течение десяти минут, когда в городе — заезжаю за ней после работы, вожу в рестораны и дарю цветы без повода. Хатико светится так, будто ее запитали от линии высокого напряжения. Она радуется и наслаждается мной, как трофеем.

И пусть радуется. Мне не жалко.

Правда в том, что мне просто нужна эта анестезия. Олина безусловная щенячья любовь — единственный пластырь, который я смог найти на свою рваную рану.

Мне чертовски больно, блядь.

Меня ломает уже четыре месяца, с той самой проклятой ночи, когда Юля вылила на меня ушат какой-то псевдо-психологической хуерги и выбрала Андрея. Я больше не пытался ей ни звонить, ни писать, даже не подгладываю за ней в ИГ, хотя после аварии она почти забросила свою личную страницу. Я просто на уровне печенки чую, что теперь достучаться до Ю априори невозможно — наверняка я в тотальном блоке, вычеркнутый из ее жизни, как досадная ошибка.

Я пытался перебить этот голод другими женщинами. Честно пытался.

Но мой организм выдал системный сбой: на Марго, Кристину и прочих гламурных кукол у меня стоит физически, но не стоит мозг, и кончать в такой связке — все равно, что пытаться утолить жажду соленой водой. Единственный вариант подключить голову к стояку — фантазировать о Ю. Вот тогда, блядь, просто заебись. Но у меня на это личное табу — Юле было бы неприятно, что после той отповеди, у меня рука поднимается дрочить на воображаемую порнуху с ее участием.

Так что, спасаюсь Олей. Как ни странно, хоть с ней башка в нужную сторону тоже не включается, ее изголодавшееся по мне, послушное податливое тело и желание пробовать новое чуть ли не каждый день, на какое-то время глушат зуд под кожей. Вчера притащила домой «пингвина» и устроила такое шоу, что я так навскидку не смог вспомнить ни одного более-менее сопоставимого по зрелищности «привата». Потому что все, что она делает для меня и со мной — делает с сумасшедшей отдачей.

Мне нравится, даже если это все равно суррогат.

Я паркуюсь у главного шоурума ювелирного дома «KOZA» — Оля работает помощницей владельцы бренда и, вынужден признать, резкая смена вектора жизни определенно пошла ей на пользу. Думаю, что плотный график — одна из причин, почему она престала круглосуточно заваливать меня горами сообщений.

Захожу внутрь, тихо притворив тяжелую стеклянную дверь — навесные колокольчики даже не звякнули.

Оля стоит у высокой стойки, ко мне боком. В узком черном платье чуть ниже колен, которое подчеркивает, как сильно она похудела за эти месяцы. Проступили скулы, талия стала тоньше, икры — уже. Она до сих пор жестит в плане запретов на еду, и я понятия не имею, как еще дать ей понять, что с ней все нормально — что раньше, что сейчас.

Она говорит по телефону, быстро записывая что-то в кожаный блокнот — судя по обрывкам долетающих до меня фраз, составляет график для своей начальницы. Сейчас в ее голосе больше нет робкой зажатости, она звучит уверенно и профессионально, без пауз и заминок, которые до сих пор иногда проскальзывают, когда разговаривает со мной.

Я стою за развернутой блестящей стойкой, наблюдая за Олей, пока она в своей новой стихии, и внутри шевелится что-то похожее на тепло. Она хорошая девочка, в чем-то очень подкупающе искренняя. Наверное, я действительно мог бы на ней остановиться. Построить гребаный правильный мир — жениться, завести собаку, возить ее к маме Эльвире на пироги и...

Дверь за моей спиной открывается. В лицо бьет резкий порыв холодного апрельского ветра, а вслед за ним — запах, как будто на лед бросили какие-то хрупкие белые цветы.

Внутри меня срывается поршень в двигателе. Пульс мгновенно частит в висках так, что закладывает уши.

Я медленно, очень медленно оборачиваюсь.

Юля.

Стоит в проеме, придерживая дверь одной рукой, второй пытаясь справиться с зонтом. На ней длинное темное пальто, под которым угадывается строгий брючный костюм и рубашка под галстук. Минимум косметики на лице, волосы подобраны почти незаметной заколкой.

Она выглядит... ослепительно.

Настолько охуенно, что я туплю пару секунд, прежде чем перехватить явно тяжелую для нее дверь. Ю поднимает голову, как всегда моментально реагируя на вторжение посторонних в ее личное пространство.

Мы смотрим друг на друга.

Впервые за четыре месяца.

И...на её лице нет ни одной эмоции. Полный, абсолютный штиль.

Словно перед ней стоит не человек, с которым она до боли в губах целовалась на площади, а просто манекен из витрины.

— Привет, Малинин. — На лице Ю не дергается ни одна мышца. Голос ровный и вежливый. До тошноты выхолощенный.

— Привет, Ю, — выдавливаю сквозь сжатые зубы, пока внутри взрывается долбаный фугасный снаряд.

Адреналин бьет по венам с такой силой, что хочется схватить ее за плечи, встряхнуть и выорать ей в лицо все то, что копил каждый день все эти месяцы.Как ты можешь быть такой спокойной, блядь?! Как ты можешь делать вид, что ничего не было?!

Но на поверхности меня гробовая тишина. Я просто стою с этим дебильным букетом тюльпанов и делаю вид, что мне ровно смотреть на женщину, к которой я прикручен кишками.

— Да-а-аня!

В противовес холодному Юлиному «Малинин», Оля радуется мне, как щенок. Не зря же я называю ее Хатико. Она нас уже заметила, отложила телефон и блокнот, и спешит ко мне с такой бешенной искренностью, что на секунду мне становится тошно от собственной фальши. Оля буквально подлетает ко мне, ныряет под свободную руку, обнимая за талию.

— Боже, какие красивые! Это мне? Спасибо! — Прижимается носом к тюльпанам, а потом тянется к моему лицу и длинно целует в щеку. — Привет, Юль! Прости-прости, у меня запарка, боже...! Еще пять минут — и буду свободна, клянусь! Ты вообще видишьэти цветы?!

Я обнимаю Олю за плечи, притягиваю к себе — жестко и демонстративно, так, чтобы Юля видела каждую секунду нашего «единения». Ныряю носом в Олины волосы, вдыхая аромат уже ставшего знакомым шампуня, но внимание намертво приклеено к Юле.

Она смотрит на нас. Скользит взглядом по моей руке на Олиной талии, по букету, по Олиному сияющему лицу. И... ничего. Никакой ревности. Никакой злости. Только вежливое, слегка отстраненное любопытство. Я с таким же лицом обычно рассматриваю прохожих на улице.

— Очень красивый букет. Не забудь подрезать кончики, когда будешь ставить в вазу.

— Даня, мы с Юлей как раз собирались выпить кофе. — Оля смотрит то на меня, то на Ю. — Но раз уже собрались втроем, может, поужинаем? Юля, он нашел та-а-акой классный милый ресторанчик, совсем рядом. Паста там — просто балдеж!

Я замираю, боясь вздохнуть. Сердце в ожидании ответа все чаще колотится в ребра.

Поужинать втроем. Какая изощренная, сука, пытка.

Но каким будет ответ я понимаю еще до того, как Ю озвучивает его вслух. Достаточно увидеть ее отстранению улыбку и этот жест подбородком — чуть верх и вправо. Так она говорит «нет».

— Спасибо, Оль, но я пас. У меня через полчаса встреча, а потом я пообещала мужу семейный вечер, так что...

Мужу.

Пообещала.

Вечер.

Блядь!

Мое сердце с треском лопается по каждому старому шву.

Кровь хлещет в легкие, фантомно заливает рот соленым металлическим вкусом отчаяния. И я пытаюсь не утопиться в ней, пока моя-чужая Ю, приготовив зонт, спокойно идет к выходу. Не убегает как тогда на площади, а степенно переступает порог, оборачиваясь всего один раз, чтобы обыденно бросить:

— Отличная новая машина, Малинин, так и подумала, что твоя. Хорошего вечера.

Доводчики мягко закрывают дверь за ее спиной. Крадут у меня ее запах, без которого я, как утопленник — не всплыву.

Сдохну.

Наверное, я подвисаю, потому что голос Оли и ее пальцы на своем локте, ощущаю на сразу, а когда она повторяет — снова и снова, уже с легким замешательством.

— Все хорошо? — Хатико заглядывает мне в лицо, между бровями залегла тревожная складка. — Если устал, можем никуда не идти.

— Все нормально. — В последнее время я вру ей автоматически, не испытывая угрызений совести. Единственное, чего я не говорю — это признаний в любви. На эти слова у меня табу, я бы их вообще забыл, если бы это было возможно. — Едем есть пасту?

— С тобой — хоть камни без соли, — широко улыбается она, целуя сначала меня, потом — головки тюльпанов. — Только накину пальто.

Пока она носится по магазину, я разглядываю дверную ручку, прикидывая, насколько ничтожно буду выглядеть, если попытаться стереть с гладкого металла остаточное тепло Юлиных пальцев.

Но самое паршивое даже не в том, насколько я на ней двинут.

Хуйня в том, что я до сих пор не знаю, как перестать ее любить.

Глава двадцать вторая: Андрей

Я паркуюсь у дорогого флористического салона в центре, глушу мотор и пару минут просто сижу в полумраке салона «Ровера», прикидывая по десятибалльной шкале, насколько я готов разочароваться, если очередная попытка примирения с женой закончится так же, как и сотни предыдущих — ничем. Оптимизм плещется где-то на донышке, если честно, потому что я уже просто не знаю, как сражаться с пустотой в квартире и бетонной плитой, которая лежит в постели между мной и Юлей.

Но все равно попытаюсь.

Возможно, в последний раз?

Мысленно хмыкаю: ну да, Татаринов, ты каждый раз — как в последний, но когда перспектива потеряться Юлу вырастает в полный рост, я готов сцепить зубы и терпеть. Все. Включая ее ставший почти тотальным игнор.

Я выхожу из машины, поправляю пальто и захожу в цветочный.

— Добрый вечер, — навстречу спешит девушка-флорист. Она уже меня знает — в последнее время все букеты я покупаю здесь, потому что как раз по пути домой. — Ваш букет готов.

В углу, в огромной вазе — белые пионы. В середине снежного апреля найти их — тот еще квест, но для Юли я готов достать хоть подснежники в январе.

Это мой ритуал. Белый флаг, который я упорно вывешиваю на нашем пепелище примерно пару раз в неделю. Жду, надеюсь и верю, что не все проёбано, и что если постараюсь еще немного — обязательно прошибу ее скорлупу. Иногда мне даже кажется, что Юля тоже этого хочет.

— У вас отличный вкус, — раздается сбоку мягкий, глубокий женский голос.

Поворачиваюсь.

Рядом стоит женщина — высокая, элегантная, примерно моего возраста. Дорогое кашемировое пальто, безупречная укладка, ухоженное лицо. Она рассматривает меня с тем откровенным интересом, который я слишком хорошо научился считывать за годы в бизнесе. Взгляд оценивающе скользит по моим плечам, задерживается на лице и плавно опускается к правой руке, в которой я держу телефон и ключи от машины. С ленивой, едва заметной улыбкой, реагирует на блестящее на безымянном пальце «золото».

— Наверное, сильно накосячили? Раз такой букет, — высказывает предположение.

— Это без повода, — сухо отвечаю я, пока девушка готовит букет — подстригает и вытирает стебли, заворачивая в дополнительный слой крафтовой бумаги.

— Счастливая у вас жена, — незнакомка делает шаг ближе. Она пахнет дорогим сладким парфюмом, в котором слишком много чего-то такого, что моим рецепторам явно не нравится. Юлька любит более тонкие, почти незаметные ароматы. — Пионы в апреле... Надеюсь, она вас действительно ценит.

Я вежливо улыбаюсь, оставляю комментарий без ответа и с цветами иду на кассу.

Женщина идет следом. Пропускаю ее вперед, жду пока расплатится за странную ветку, на которой листьев больше, чем цветов. Но уходить она не торопится — меня рассчитывают, а она в это время достает из сумки ручку и пишет что-то на обратной стороне своего чека. Складывает в несколько раз и с улыбкой протягивает мне.

— Если твоей счастливой жене вдруг понадобится перерыв... или самому захочется провести вечер в компании, где не нужно выполнять обязательную программу, а можно насладиться произвольной. — Она говорит это тихо, почти на ухо, прекрасно отдавая себе отчет в том, что и кому предлагает. — Кольцо меня не смущает и на время по выходным я тоже не претендую. Просто люблю качественный... отдых с роскошными мужчинами. Позвони.

Я смотрю на этот «пригласительный» в чужую постель.

Потом — на холодное лицо женщины, у которой определенно нет комплексов.

Внутри не вспыхивает ровно ничего, кроме глухого раздражения.

Мое тело голодает уже полгода.

Мой член встает от одного воспоминания о том, как Юля пахнет после секса, я начал дрочить утром в душе, хоть не делал этого лет с восемнадцати, но сейчас это единственная возможность хоть как-то сбросить напряжение и тестостерон.

И все равно эта доступная, легкая женщина вызывает только тошноту.

— Всего доброго, — я забираю букет, а чек с номером демонстративно, на ее глазах, роняю в мусорную корзину у двери.

Я выхожу на улицу, швыряю пионы на заднее сиденье и до боли сжимаю ладони на руле.

Блядь. Как же меня все это заебало.

Заебало чувствовать себя голодным, караулящим наглухо закрытую дверь псом.

Я здоровый сильный мужик, кровь в моих венах должна кипеть, а я, блядь, разучился спать без снотворного, потому что лежать рядом с Юлькой и не иметь возможности к ней притронуться — это изощренная, сука, пытка.

По дороге домой нарочно делаю длинный крюк, чтобы прийти в себя и успокоиться.

Напоминаю себе, что это не из меня дважды вырвали маленькую жизнь. И что это не во мне разорвалась гормональная бомба ядерного масштаба.

В нашей квартире как обычно тихо. Наверное, однажды я послушаюсь совета Аньки и куплю щенка — что-то ласковое и лохматое, чтобы меня встречал виляющим хвостом, а Юльку облизывал, хоть она точно будет сильно ворчать.

Юлины туфли стоят на подставке идеально ровно.

Сама она сидит на диване — снова в каком-то безразмерном темно-сером костюме с огромным высоким воротником. Я уже даже не надеюсь увидеть что-то, кроме ее лица и кистей рук, но все равно пытаюсь угадать под плотной тканью очертания ключиц и груди.

Она снова работает — ноутбук на коленях, чашка на кофейном столике. Не знаю, слышит ли мое появление — хотя я не крадусь — или нарочно делает вид, что не замечает, но ее пальцы даже не сбиваются, продолжают выстукивать по клавиатуре совершенно ровный ритм.

Я стряхиваю пальто прямо на пол, подхожу к жене со спины и кладу букет на столик, прямо перед ее глазами.

Юля вздрагивает, отрывается от своего занятия.

Взгляд растерянно скользит по цветам.

На долю секунды кажется, что тонкие пальцы дергаются, чтобы потрогать бутоны — я же знаю, как она любит пионы!

Но Юля даже не пытается: не пробует лепестки, не вдыхает запах, просто принимает очередной ненужный ей жест.

И вежливо улыбается — даже не мне, а пустоте перед собой.

— На столе стейк из «Мясной алхимии», и пюре со шпинатом.

— М-м-м... звучит вкусно. Составишь компанию?

— Я уже поужинала, извини.

Я так устал от разговоров «спиной», что еле сдерживаю необходимость сгрести ее в охапку и силой заставить на меня посмотреть.

Делаю глубокий вдох и вплотную подхожу к дивану. Сажусь на корточки, кладу ладони ей на плечи. Под моими пальцами ткань толстовки ощущается плотной и податливой, но сама Юля мгновенно судорожно сжимается, втягивает голову, как перед ударом.

Ее плечи становятся каменными.

— Расслабься, Юлька, — шепчу я, начиная медленно, с мягким усилием разминать зажатые мышцы. — Снова же весь день моталась, давай помогу...

— Не надо, Андрей, все хорошо. — Она пытается уклониться, подается вперед, но я не отпускаю.

Мои руки рефлекторно сжимают ее крепче.

В последний раз я видел ее голой как будто в прошлой жизни, и единственная возможность вспомнить, какая она под этими ужасными мешками — трогать хотя бы через ткань.

Ее плечи ощущаются ужасно острыми, ключицы — тонкими, как у птицы.

А локти, к которым я медленно опускаю руки, остро впиваются в мои ладони.

Я наклоняюсь ближе.

Трогаю дыханием ее шею возле затылка.

Запах ее кожи — с нотами чего-то легкого, как только что застеленное белье — кружит голову и сводит с ума.

Моя. Родная.

Блядь...

Член мгновенно отзывается, тяжелея в джинсах. Я безумно, до боли во всем теле, ее хочу.

Целую возле уха, не даю повернуть голову и отпихнуть меня подбородком — в последнее время она часто так делает, даже если просто подхожу сзади и пытаюсь обнять. Сейчас я решительно настроен растопить наконец свою Снежную королеву, потому что жить так дальше просто невыносимо.

Потому что я до черта ее люблю.

— Андрей, у меня... работа... — Юля пытается сжать плечи, увильнуть из моей хватки.

Но я угадываю и этот маневр — тянусь, одним плавным движением закрываю крышку ноутбука.

— У меня там работа, Татаринов. — Жена оборачивается, в глазах вспыхивает гнев. С момента аварии это ее первая «живая» эмоция.

Меня это пиздец как вдохновляет.

Пусть лучше злится, пусть орет, пусть даже побьет меня — если ей от этого станет легче, я все вынесу. Только бы больше не пряталась в свою раковину.

Я как пацан перепрыгиваю через спинку дивана, оказываюсь перед Юлой, становлюсь на колени и обхватываю ее лицо ладонями. Она мотает головой, но вырваться не может — а я заставляю смотреть мне в глаза, не оставляю выбора, не даю снова уронить подбородок к груди, как будто у нее сломалась шея.

— Посмотри на меня, Юлька. — Упрашиваю ее пиздец каким треснувшим голосом. Так страшно все испортить, не удержать в ладонях эту хрупкую искру. — Я соскучился по тебе, Юла... Задыхаюсь — так тебя хочу. У меня без тебя ломка, Юль... Пожалуйста, просто разреши мне...

Когда-то, уже не помню где, то ли услышал, то ли прочитал совет: если не уверен насчет согласия женщины на секс, действуй с ней так, словно у тебя в руке граната без чеки — не спеши, не тряси и дай ей самостоятельно проявить инициативу.

Мне до боли сложно даже просто осознавать, что для собственной жены я сейчас могу ощущаться как «нежелательный партнер для секса». И что возможно, правильнее всего было бы остановиться и просто дать ей сделать следующий шаг.

Проблема в том, что все предыдущие разы я именно так и делал — проявлял инициативу и отступал, надеясь, что Юла перехватит инициативу. И ни разу это не сработало.

Я прижимаюсь к ней сильнее, вклиниваясь грудью ей между ног.

Любимое тепло обжигает даже через одежду.

Голова начинает кружится, мозг отъезжает от предвкушения получить все это в свои руки уже сейчас, вот-вот...

— Юлька... блядь, хочу тебя...

Пытаюсь ее поцеловать. Впиваюсь в губы — жадно, голодно, пробуя силой пробить ледяную скорлупу, которая продолжает колоть меня почти до крови. Пальцы забираются под свитер, гладят голый живот. Челюсти сводит от желания впиться в Юлькины губы сильнее, распахнуть ее рот и вытрахать языком — я же знаю, как ей это нравится.

Но... Юла не отвечает.

Только, словно догадываясь о моих намерениях, еще плотнее сжимает губы. Они становятся как будто даже холоднее.

А когда плюю на все и, решившись идти напролом, пытаюсь поднять ладони к ее груди — начинает отчаянно, сумасшедше отбиваться.

Лупит меня кулаками по груди — резко, яростно, с каким-то сорванным отчаянием.

— Отпусти! Андрей, пусти меня! — Юлька, хрипя от напряжения, уворачивается от моего поцелуя. — Прекрати!

— Да почему, Юль?! — Перехватываю ее запястья, прижимая их к дивану, нависая над ней всем телом. Чувствую, как глотку царапает злое, раскаленное от сексуального голода дыхание. — Я твой муж! Я люблю тебя! Я хочу тебя, а ты шарахаешься, словно я ебаный насильник! Что, блядь, мне сделать?! Скажи!

— Не дотрагиваться до меня! Просто! До! Меня! Не дотрагиваться, Андрей!

Впервые за много месяцев в ее голосе появляется настоящая живая эмоция.

Правда, это не желание поплакать, не страсть и даже не тепло.

А истерика на грани злости, которая летит в меня, как пушечное ядро, заставляя отшатнуться и моментально разжать пальцы.

Юлька, стоп, все... молчи...

Но она вскакивает с дивана, опрокидывая ни в чем не виноватый букет и отбегает на приличное расстояние, прежде чем развернуться всем корпусом. Вижу, как сжимает кулаки — и как сжалась сама. Словно пружина.

Бурлящую минуту назад похоть убивает «антидот» острой паники.

Я вдруг четко осознаю, что моя жена, женщина, которую я люблю и единственный человек в этом мире, за которого так отчаянно всегда хватаюсь, смотрит на меня, как на угрозу. Как будто я и правда собирался ее насиловать.

У меня от этой мысли волосы на загривке становятся дыбом. И нога сама делает шаг назад, увеличивая расстояние в надежде, что так Юльке будет спокойнее.

— Юль, пожалуйста...

— Я ничего не хочу, Андрей! — Юля судорожно обхватывает плечи, как будто пытается удержать стремительно отлетающие куски защиты, которую я только что разрушил. — Ни тебя, ни секса, ни этих цветов! Ничего!

И начинает плакать.

Моя Юла — плачет, и это такое же редкое явление, как извержение спящего сто лет вулкана.

Она не делает это гордо и втихаря, чтобы я не видел.

Сейчас она плачет навзрыд, громко и яростно, как будто пытается избавится от чего-то невыносимо болезненного внутри. От того, что не может сказать словами.

И эти звуки, многократно умноженные тишиной пустой квартиры, разрывают мою грудную клетку на куски с мясом, костями наружу.

Я снова инстинктивно к ней тянусь.

Стараюсь сейчас не думать о том, что она только что бросила мне в лицо — это были просто эмоции, не всерьез.

— Не подходи! — Юля резко вскидывается, не дает приблизиться ни на шаг. В любимых глазах столько поливающей меня с ног до головы ненависти, что хочется застрелиться на месте. — Не трогай меня!

— Юль... — Слова, которые я толком не успел придумать, костью становятся поперек горла. — Что мне сделать, Юла? Скажи — я сделаю.

Она до отказа засовывает руки в рукава, отчаянно, до красноты трет глаза, но те снова влажнеют от слез.

Смотрит на меня.

Потом — за меня, как будто пытается осознать, где находится.

А потом — просто сквозь, немного щурясь, как будто я — кусок мутного, мешающего ей видеть нормальную жизнь, стекла.

— Я не знаю, что еще мне сказать и сделать... — Все-таки справляется со слезами. — Что мне нужно сказать, чтобы ты меня бросил, Андрей?

— Что...? — Ее признание замораживает воздух в легких. Замораживает меня целиком.

— Я не могу сама, понимаешь?! — И снова плачет — еще сильнее и отчаяннее, чем раньше. — У меня — не получается. Я не могу собрать чертовы вещи, потому что все валится из рук! Я... не знаю, как мне сделать, чтобы жизнь со мной стала для тебя невыносимой, потому что не хочу делать тебе больно. Снова! Почему ты не можешь просто... разозлиться или возненавидеть меня? Послать и уйти?! Тебе можно, Андрей! Я... даже слова...

— Замолчи, блядь!

Я не планировал орать, я хотел просто перекрыть поток чуши из ее рта.

Но я тоже не железный.

И моего терпения действительно осталось только на донышке — и ее признание осушило даже этот наперсток.

— Что ты несешь?! — Я с силой пихаю руки в карманы брюк, вдавливаю пятки в пол, чтобы не подходить к ней, не вламываться в ее пространство, пока не успокоится. — У нас кризис, Юлька, я прекрасно пониманию. Тебе нужно время — ок, я жду. Но... сколько мне еще ждать? Полгода прошло, Юль! Ты не хочешь пойти к специалисту — ни сама, ни со мной. Не подпускаешь к себе, не разговариваешь со мной, а когда я пытаюсь просто к тебе приблизиться — смотришь на меня, как на насильника. Я пытаюсь сам, Юль, но у меня нихрена не получается тянуть эту лодку вперед, когда ты каждый долбаный день подкладываешь в нее новые камни!

— Не тяни! — выкрикивает она. — Разве ты не видишь, что у нас не получается?!

— Если ты про детей — похуй, можно и без детей. Не принципиально. Заведем собаку. Двух, трех. Кота.

— Ты уверен, что скажешь то же самое через год? Уверен, что через три, когда все твои приятели начнут хвастаться, как их сыновья играют в футбол и выигрывают соревнования по плаванию, не будешь жалеть о том, что принял слишком поспешное решение?

— Мне тридцать пять, Юль. У всех моих братьев и сестер есть дети. Почти у всех друзей — тоже. Поверь, меня нихуя не дергает отсутствие повода обсуждать чьи-то горшки и подгузники. Я никогда не говорил, что собираюсь прославить свой род и что моя фамилия дохрена много значит — если что, у Тимура двое пацанов, так что род Татариновых в лету на канет.

Я абсолютно не кривлю душой.

Не всем дано быть родителями — да и не похуй ли? Женщина мужчине нужна не для «рожалки». Я в принципе смутно представляю, что в голове у тех мужиков, которые меняют любовь на матку. Ты, блядь, что — Ротшильд, что тебе обязательно нужен наследник империи?

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — упрямится Юля.

— А твоя боль не дает тебе право думать, что ты лучше меня знаешь, про что я имею понятие, а про что — нет.

Юля поджимает губы, медленно и с шумом вдыхает через нос. Воротник ее странного мешковатого свитера, поднимается почти к самым ушам, закрывая половину лица. И на место уже не возвращается, лишая меня возможности видеть даже те крошечные искры эмоций, которые она сегодня, наконец, себе позволяет.

Жаль, что со знаком «минус».

— Пионы ничего не исправят, Андрей, — ее голос снова застывает.

Да блядь…!

— Нам лучше пожить отдельно… хотя бы какое-то время.

— Нет! — Я вскидываю руки, и чтобы не пугать ее резкими эмоциональными жестами — тут же вталкиваю пальцы в свои волосы на затылке. Сжимаю в замок, пытаясь отдышаться — но нихрена не получается. — Нет, блядь, Юль. Никакой этой херни снова.

— Я задыхаюсь с тобой, разве ты не видишь?

Вакуум, который образуется в моей голове после ее признания настолько плотный, что все прочие аргументы просто моментально в нем тонут.

Что я собирался сказать? Что не умею без нее жить? Что даже учиться этому не хочу?

Что у меня сердце — в месиво, потому что я не знаю, как ей помочь, но готов ради этого хоть в огонь, хоть на плаху?

На задворках бьется шальная мысль, что Юла говорит все это не серьезно, просто... хочет чуть больше доказательств того, что я действительно готов ради нее на все. Что в нашем браке главное — мы, а все остальное — очень второстепенно.

Но одного взгляда на ее лицо достаточно, чтобы скончалась последняя надежда.

Вот я, блядь, фантазер, а?

Моя любимая жена сейчас похожа на измученную клеткой тягостного брака пленницу.

Смотрит и умоляет, чтобы отпустил ее на свободу, не мучил, не душил любовью.

Руки опускаются — и фигурально, и буквально. Ощущаются тяжелыми и бесполезными.

А весь азарт, с которыми только что пытался растопить ее лед — вдруг тоже замерзает. Превращается в пустоту без злости и без желания. В серое тупое «ничто».

— Ты меня хоть немного до сих пор любишь, Юла? — Не понимаю, но чувствую, что губы при этом улыбаются. — Честно только скажи. Мне за что, блядь, цепляться, а?

Она медленно пожимает плечами.

Смотрит на цветы на полу, перекладывает их на стол — и тут же снова забывает.

— Я правда не знаю, Андрей. У меня просто... дыра в груди. Там ничего нет. Вообще, совсем ничего.

— Как сказать «иди ты нахер со своей любовью» — и не обидеть», — иронизирую.

— Я думаю, если мы поживем раздельно, то... ты сам все поймешь.

— Мы уже пробовали разъезжаться и это не сработало, Юль.

— Может, плохо старались? — Она тоже иронизирует и слегка вздергивает подбородок.

— Предлагаешь постараться лучше?

— Думаю, на этот раз у нас точно получится.

Блядь, да какого же...

— Хорошо, давай стараться лучше! — Я разворачиваюсь к лестнице, поднимаюсь, хоть ноги слушаются плохо.

Действую, как робот — сумка, шмотки на первое время, бритва, ноутбук. Все.

Минут десять, за которые успеваю сдохнуть и воскреснуть, и снова — в ад.

Персональный, увешанный транспарантами с цитатами Юлии Татариновой:«Надо постараться лучше, говно ты ебаное, мне нахуй ненужное!»

Когда спускаюсь, Юля стоит ровно на том же месте и кажется, даже в той же позе.

Внутри все равно ворочается недобитый оптимизм, заставляющий замедлить шаг, когда до порога остается всего пара метров. Вдруг остановит?

Но Юля даже как будто рот не открывает.

А у меня мерзкое чувство, что на этот раз у нас правда все получится: разъехаться, снова подать заявление на развод и дойти. Обручальное кольцо на пальце ощущается хрупким, как будто из алюминия: надави, сожми — и сплющится, треснет.

Как наш с Юлькой брак.

Я открываю входную дверь. Холодный воздух из подъезда бьет в лицо, но совсем не отрезвляет.

— Прости, что заставлял тебя так долго терпеть, — говорю, прежде чем сделать шаг за порог.

Юла молчит.

Дверь закрывается с глухим, надежным щелчком, отсекая меня от жены и от моей жизни.

Погода, наконец, вспомнила, что весна, и надоедливый снег сменился затяжным плотным ливнем, с которым даже «дворники» справляются с большим трудом.

Очень символично, потому что внутри меня заливает точно так же.

Глава двадцать третья: Юля

Я чувствую себя испорченной, потому что после того, как мы с Андреем разъехались, квартира постепенно снова начала превращаться в место, где мне нравится быть.

Пошла уже третья неделя, как я живу одна, и ощущение свободы, наконец-то, вернулось в мою жизнь. Легкие снова свободно дышат и каждый вдох больше не ощущается, как будто я пытаюсь надуть порванный воздушный шар. Мне все время хочется еще больше — потому что дозировать эту странную свободу категорически не получается. Я вернулась к привычке ходить по квартире в одной майке, снова сплю голой, иногда — встаю посреди ночи и сижу на кухне, подогнув ногу как цапля, просто разглядывая в окно ночной город.

Мне больше не нужно натягивать улыбку по утрам. Не нужно контролировать выражение лица, когда мимо проходит Андрей. Не нужно судорожно придумывать ответы на бесконечные, заботливые «Как ты себя чувствуешь, Юль?». Никто не заглядывает мне в рот, считая съеденные ложки супа, не пытается укрыть мои плечи пледом. Я могу просто ложиться на пол и часами смотреть в потолок.

Я могу позволить себе роскошь быть сломанной.

Могу быть пустой.

С каждым днем, что мы с мужем проводим врозь, я заново учусь чувствовать жизнь.

И это, наравне с облегчением, наполняет мою кровь ядовитой отравой стыда.

В прошлый раз, когда мы с Андреем разъехались — тоже по моей инициативе — я несколько дней ревела в подушку. Возвращалась с работы, где упахивалась до невозможности стоять на ногах, а стоило переступить порог квартиры — просто забивалась в угол и выла, потому что пустота без него ощущалась невыносимой, лишенной кислорода и жизни. И со временем стало только хуже. Как бы я не убеждала себя, что не все любящие друг друга люди способны пройти по жизни рука об руку, без Андрея мне было физически плохо. Он ощущался везде — каждый шорох заставлял сердце болезненно сжиматься. Даже кровать пахла им, хотя я практически каждый день меняла белье и с упрямством человека с ОКР, таскала его в химчистку, надеясь вытравить запах мужа. Только в тот день, когда мы подали заявление о разводе, поняла, что этот запах не на простынях и наволочках, а в моей голове. И оттуда его не уберет никакой клининг.

Сейчас… все иначе.

Настолько по-другому, что я иногда ловлю себя на мысли, что хочется побрить голову налысо или изуродовать себя какой-то косметологией, чтобы хоть как-то облегчить чувство стыда за чувство освобождения.

Возможно, мне было бы легче, если бы муж закатил скандал — орал, размахивал руками с упреками, дал бы повод увидеть в нем простого смертного мужчину, а не великолепного Андрея Татаринова. Но он сделал все красиво — молча собрал вещи, ничего не разбив на продаете, и даже не заикнулся о том, что если меня что-то не устраивает — почему тогда выезжать должен он, а не я?

Сейчас наше общение свелось к редким техническим сообщениям в мессенджере.

Он пишет, что заплатил за коммуналку (для меня это всегда было нерешаемой задачей уровня теоремы Ферма). Я вежливо благодарю. Он снова пишет, что хотел бы забрать кое-какие вещи, но не хочет меня беспокоить, и мы уточняем наши графики. Я прихожу домой, вижу его полки в гардеробной почти полностью пустыми — и мне все равно.

Мы не поднимаем никаких личных тем, не инициируем задушевные разговоры.

Он не караулит меня под офисом, я не задаю вопросов, как он устроился.

Мы держим дистанцию, как саперы на минном поле. Я не знаю, где он живет — снял квартиру, номер в гостинице или ночует в офисе. И, честно говоря, запрещаю себе об этом думать. Мой мозг просто блокирует любые мысли об Андрее, потому что стоит дать слабину — и я ни за что не выберусь из-под лавины вины.

Я сосредотачиваюсь на том, что заново учусь осознавать себя.

Медленно, как люди учатся ходить на протезах, преодолевая сопротивление и страх собственного тела.

В первых числах июня уже цветут липы. Воздух становится липким и сладким, и каждое утро я пью его с жадностью, как после тяжелого затяжного похмелья, потому что снова начала бегать по утрам. Чтобы все успевать, приходиться вставать в пять, а чтобы перезагружаться без потерь функциональности — в двадцать один ноль-ноль у меня отбой в обнимку с подушкой. Хотя иногда филоню и читаю. Сейчас — поглощаю книги одну за другой, глотаю разные милые «гринфлажные» истории, в которых нет «стекла». Странно, но в двадцать лет я воротила от них нос, предпочитая «тяжелую артиллерию» английской классики и разные драмы о том, где в конце обычно все либо умирают, либо читают потерянные письма. А в тридцать вдруг начала кайфовать от вайба обнимашек без надрыва.

С меня словно потихоньку слезает кожа, но ощущается это так, будто под ней будет не просто новая раскраска, а какое-то другое существо. Я не тороплюсь, позволяю трансформации пройти плавно, потому что в глубине души трусливо боюсь увидеть в зеркале нежизнеспособную безобразную химеру.

Сегодня в моем расписании йога. Раньше я занималась в модном центре здоровья, а сейчас сменила его на маленькую уютную студию, в которую приходится ехать с запасом в тридцать минут. Зато там ощущается безопасность и не пахнет слишком сложными для моего восприятия «Кирке» и «Баккарой». Только чистыми полотенцами и чем-то синтетическим от резиновых ковриков. Здесь не знают про мой бэкграунд и не смотрят с жалостью, от которой хочется чесаться.

— Юль! Привет! — Тишину раздевалки нарушает звонкий голос.

Я оборачиваюсь и невольно улыбаюсь.

Оля.

За последние месяцы она изменилась до неузнаваемости.

Если бы я писала истории про «Сделай себя сам», то Оля была бы идеальной кандидаткой на роль одной из героинь. Куда-то делась вечно заикающаяся пухлая учительница с глазами, в которых читался страх сказать слово с неправильным ударением. Из нее «вылупилась» уже почти идеально постройневшая стрекоза с модной стрижкой, стильными образами и блеском в глазах, который невозможно симулировать. Подмечаю и другие детали: загар, явно не из солярия, маленькое багровое пятнышко на ключице, слишком похожее на след от страстного поцелуя, чем на синяк.

— Тебе очень идет этот топ, — говорю я, с опозданием соображая, что так увлеклась поиском новых «доказательств» их с Малининым «все отлично», что упустила момент, когда взгляд стал неприлично пристальным.

— Спасибо! — Оля довольно краснеет, но уже без зажатости. — Решила устроить себе спортивный шопинг и кажется, скупила пол магазина. Мы сейчас запускаем новую коллекцию, работы выше крыши, но я так кайфую! Юль, я наконец работаю там, где красиво! После школьных плакатов, отчетов и родительских собраний — это просто другой космос! Буду должна тебе за это до конца жизни!

Я сажусь на скамью, чтобы завязать шнурки на кроссовках.

Мне нравится «новая» Оля. Странно это признавать, учитывая, насколько мы разные, но ее простое, бесхитростное тепло меня заземляет. Она единственный человек в моем окружении, который общается со мной без оглядки на мою личную катастрофу. Про то, что мы с Андреем разъехались Оля, как и все остальные, тоже ничего не знает. Мы это не афишируем. А мне нравится, что в нашем с Олей общении никогда не возникнет тема «ну как же так?»

— А еще... — Оля понижает голос до заговорщицкого шепота, пока губы медленно растекаются в улыбку. — Подарок Дани! Просто так! Без повода!

Она протягивает руку. На запястье — элегантный «Ролекс» в белом золоте.

Мне почему-то хочется облизать вдруг ставшие слишком сухими губы.

Они как будто склеиваются. Делают меня немой.

Малинин никогда не был жадным. «Красивые жесты его боялись» — приходят на ум сказанные мной же слова, когда я валялась с пневмонией, а Дан притащил в палату проигрыватель виниловых пластинок и где-то раздобыл аудиоспектакль по Алисе в Стране чудес. Просто, потому что услышал, как я подпевала себе под нос: «Я страшно скучаю, я просто без сил...»[Строчка из песня из аудиоспектакля «Алиса в стране чудес» ]

Но даже он не стал бы разбрасываться «Ролексами» просто так.

Кажется, он все-таки заземляется.

Я никогда первой не инициирую разговоры о Дане, но в этом в принципе нет необходимости, потому что Оля охотно сама все рассказывает.

Они встречаются уже два — или три? — месяца? Точнее, как говорит Оля, у них «все очень стабильно и по-взрослому». Они часто проводят время вместе, Дан не против изредка наносить «визиты вежливости» ее родителям или ходить с ней в театр, который Оля обожает. А еще дарит цветы, делает дорогие подарки, хотя до сегодняшнего дня ничего уровня «Ролекса» вроде бы не было. И этот загар, готова поспорить, Оля привезла с какого-то совместного отдыха.

Она буквально светится от этого сумасшедшего коктейля эндорфинов.

А я даже порадоваться за нее как следует не могу, потому что каждая счастливая улыбка на ее лице заливает мое горло горькой желчью. Мне безумно, до тошноты стыдно перед ней за тот поцелуй с Малининым. И за наш острый разговор в доме родителей Андрея. За то, что я до сих пор думаю, что «Я люблю тебя, Ю», он сказал серьезнее, чем то, что говорит ей.

Как будто то счастье, которое она строит, стоит на плохом фундаменте над непредсказуемыми грунтовыми водами.

Или мне просто хочется так думать? Почему?

Я никогда не разрешаю себе заходить вглубь этих мыслей, потому что слишком велика вероятность заблудиться в непроходимой тьме, а у меня даже нет хлебных крошек.

— Крутой подарок, Оль, — заставляю свой голос звучать ровно и вполне искренне. Моя маска держит удар и даже не трескается. — Дан умеет в «красиво». И такими вещами, поверь, даже он не разбрасывается.

Она как будто ждала этих слов. Словно хотела, чтобы именно я подтвердила, что у нее есть повод начать придумывать имена их будущим детям или, для начала, хотя бы кличку для собаки.

— Я до сих пор не верю, что все это по-настоящему, — признается Оля. На мгновение морщит лоб. — Иногда страшно, что проснусь — а его нет и телефон молчит, и все это окажется просто сном.

— Ну, учитывая, что он вел себя как придурок, имеешь полное право иногда ловить панику, — пытаюсь ее подбодрить, хотя слова с трудом проскальзывают из горла в рот. — Но, кажется, Малинин уже перерос молодежные бунты и выбрал...

Хочу сказать «достойную девушку», но это кажется каким-то... слишком обезличенным?

Не хочу ее обидеть, поэтому просто выразительно прохожусь взглядом от макушки до пяток, как будто имею ввиду «все вот это».

Ей этого достаточно.

После тренировки Оля предлагает поехать выпить смузи, но я вежливо отказываюсь, ссылаясь на завал по проекту «Лайф+». Это полуправда — работы действительно много, но главная причина в том, что у меня больше нет сил удерживать эту вежливую полуулыбку. Мне нужно спрятаться.

Вечером я заказываю такси до дома — понятия не имею, сколько должно пройти времени, чтобы я снова захотела сама сесть за руль. По ощущением, этого не случится никогда, потому что даже от одного взгляда на руль, в голове «выстреливает» подушка безопасности и в ноздрях моментально воскресает запах талька.

Зато теперь у меня есть возможность рассматривать город через окно и замечать изменения, на которые раньше просто не было времени, потому что приходилось все время следить за дорогой. И сейчас вид размытых в каплях дождя огней бульвара впервые за много месяцев вызывает желание взять в руки телефон, но не для того, чтобы ответить на рабочий звонок, а чтобы запечатлеть красивый кадр.

Я не заходила в свой ИГ с момента аварии.

Бегло листаю его туда-сюда, разглядываю фото. Мне даже не нужно смотреть на даты постов, чтобы помнить, когда именно и по какому поводу я делала каждый кадр. У меня красивая страница, модное слово «эстетичная» описывает ее без натяжки, потому что я с детства слышала, что буквально все, что я делаю, должно быть безупречно. «Или делай лучше всех — или не делай совсем», — любила говорить бабушка. Сколько красивых лайф-стайл фото, сделанных в моменте, смазанных и с заваленным горизонтом ушло в корзину — сказать трудно, но это точно в десятки раз больше опубликованных.

Юлия Татаринова «до» никогда не выложила бы даже в сторис фото в окно такси, на котором по большому счету, ничего не видно. А Юля-сейчас — хочет и выложит.

Просто так.

Чтобы потом просматривать эти безобразные кадры и чувствовать себя живой.

Я делаю еще пару снимков — собственный лаконичный силуэт, черный кожаный шопер и стакан с матча-латте в ладони. Никаких подписей и музыкальных дополнений, это просто попытка сделать шаг во что-то другое, без конкретной цели и точно не для того, чтобы оставить потом в закрепленных историях. Через двадцать четыре часа эти фото исчезнут — и, возможно, к тому времени я подумаю, что так даже к лучшему.

Я публикую все, как есть, не используя ни капли редактора.

И закрываю страницу, чтоб снова нырнуть в рабочий чат.

Квартира встречает меня привычной прохладой. Я не зажигаю верхний свет — только торшер в углу гостиной.

Долго купаюсь в душе.

Долго сушу волосы и обстоятельно наношу много-много шагов ухода, пока кожа не становится мягкой и идеально влажной.

Ужинаю тем, что по пути захватила из доставки, читаю, бесцельно щелкаю каналами, ни на чем особо не задерживаясь.

Разговариваю с одиночеством, с которым у нас теперь один на двоих язык.

Когда на телефон начинают прилетать уведомления о реакциях из ИГ, особо не всматриваюсь. Некоторые ники мне совсем незнакомы, некоторые воскрешают в памяти лица людей, которых я визуально вроде бы помню, но кто они и как именно пересекались наши пути — сейчас понять сложно. Какая-то Катя. София. Роман А. Классика жанра — огонечек от турка. Бывшие коллеги, дизайнеры, о-о-о-о, Рено Фо!

Я лениво листаю список просмотров, не особо вчитываясь в имена.

Но по мере приближения к концу списка, пальцы непроизвольно замедляют движение.

Возвращаюсь в самое начало, прекрасно зная, что имя, которое ищу, должно быть там, а совсем не в конце списка. Но пользователя с ником «d_malina» все равно нет, сколько бы раз я не листала проклятый список.

Я закрываю приложение, раздраженно отбрасываю телефон на другой конец дивана.

Глупости. Какая разница, смотрел он или нет?

Я сама потребовала, чтобы он исчез.

Сама кричала ему в лицо, что он ничего для меня не значит.

Он просто уважает мое желание. Каким бы засранцем не был Малинин, но в одном его точно нельзя упрекнуть — он уважает женское «нет».

Но внутри всё равно нарастает глухой неприятный зуд. Это как заноза в пальце — мелкая, почти невидимая, но ноющая от каждого прикосновения.

Сколько помню Дана, он всегда смотрел мои соцсети. Даже когда мы жестко ссорились, даже когда не общались месяцами — его дежурный просмотр всегда висел в первых рядах, как негласный манифест:«Я здесь, Ю, просто имей в виду».

Иногда это было раздражающе, но всегда — привычно.

Как маячки в темном незнакомом лесу — куда бы я ни шла, Малинин шел рядом, держа наготове носовой платок, стаканчик кофе и дурацкие шутки.

А сейчас его просто нет.

Я пытаюсь отмахнуться от этой «новой» реальности. Произошла абсолютно логичная и закономерная вещь, а не трагедия в миниатюре.

Мою посуду. Завариваю гречишный чай, перебираю гардероб, снова пробую читать.

Но в конце концов снова проверяю список просмотров — и там все так же до сих пор нет Дана.

Это очень тупо — злиться на него за то, что он игнорирует мое существование после того, как именно об этом я его и попросила?

Слишком сложные вопросы для той, которая еще не сбросила старую кожу и пока не знает, каким будет «обновление». Как и те, которые я запрещаю себе задавать, когда захожу в наш чат в ТГ. Не пролистываю переписку, не пытаюсь вспомнить на чем мы остановились (хотя последнее сообщение в чате — его, без ответа).

Пальцы двигаются быстрее, чем успевает сработать мой хваленый рацио.

Я:Малинин, у тебя отобрали телефон за плохое поведение или ты просто решил устроить себе тотальный цифровой детокс?

Отправляю.

И тут же замираю, глядя на экран.

Господи, Юля, что ты делаешь? Зачем ты ему пишешь? Чтобы что?!

Я никогда не удаляла сообщения, даже если писала какую-то ерунду. Это казалось смешным и нелепым. Но собираюсь сделать это сейчас.

И не успеваю, потому что серые галочки почти мгновенно становятся синими.

Паника делает ладони влажными.

Дан«печатает…»

Малинин:???

Я еще раз перечитываю свое сообщение, мысленно фейспалмлю.

Понять, к чему это, можно только в одном случае — если знать контекст, скрытый в моей голове.

Я:Моя статистика охватов несет невосполнимые потери без твоей дежурной иконки в просмотрах».

И снова отправляю.

А он — снова почти сразу читает и пишет в ответ.

Я до крови прикусываю нижнюю губу, запрещая себе улыбаться.

Это кажется предательством по отношению к Андрею, которому я пишу сухо и четко. Мне для этого даже не нужно переключаться с делового на домашний.

Прилетевшее сообщение заставляет нервно сглотнуть.

Оно большое.

Малинин:Просто берегу твою хрупкую психику от своего деструктивного влияния. Показалось, именно этого ты хотела. Но прости, если мой маломощный мозг как-то не так интерпретировал твои слова на НГ.

Фирменный, ленивый, слегка издевательский тон Дана как будто запускает внутри меня давно заржавевший механизм. Кровь начинает бежать быстрее. В области шеи, там, где в последнее время ощущается только невидимый ледяной ошейник, становится тепло.

Я:Твое внезапное послушание выглядит пугающим. Если твой аккаунт угнали цыгане — просто моргни.

Кусать губу уже не работает — я провожу языком по маленькой солоноватой ранке и чувствую, что улыбаюсь — легко, язвительно. Как раньше.

Малинин:Решил попробовать быть хорошим мальчиком. Говорят, это сейчас в тренде))

Я:По-моему, этот образ плохо на тебе сидит. В проймах не жмет?

Малинин:Немного. Зато пуговицы не отлетают))

Я тихо смеюсь, утыкаясь лицом в подушку. Этот глупый, полузапретный пинг-понг словами... Стоило потерять его, чтобы понять, насколько в действительности все это мне необходимо.

Малинин:Как твой новый проект? Слышал, ты снова вляпалась во что-то грандиозное?

Откуда он «слышал» догадаться не сложно.

Хочется подколоть, а лучше — ужалить замечанием о том, что обсуждать меня со своей девушкой, а тем более — говорить мне об этом — не очень вежливо. Но сейчас это почему-то сложно. Я отвыкла. Придется заново учиться с ним разговаривать. Настраивать волну, как на допотопной радио-магнитоле.

Я:Я просто работаю, Дан, потому что работа — это единственное место, где все подчиняется логике.

Малинин:Твоя попытка все упорядочить в коробочки с бирками убивает всю спонтанность, Ю))

Я:Хоть в чем-то я стабильна.

Малинин:А как поживает твоя «стабильная» любовь к «Красавице и Чудовищу»?

Я закатываю глаза, потому что конечно Малинин в курсе, как я люблю этот старый мультик. Не знаю почему, хотя по нынешним лекалам, весь он — один сплошной «красный флаг».

Я:Зависит от того, с какой целью интересуешься…

Малинин:В четверг в «Дендропарке» будет открытый показ. С меня пледы и сэндвичи, с тебя — быть.

Я несколько раз перечитываю его сообщение, чувствуя, как краснеют щеки.

Ничего такого Дан не предлагает — мы часто так делали, просто по-дружески, и иногда к нам присоединялся Андрей. Но сейчас мне сложно представить себя, сидящей на одной с ним лавочке, даже если между нами будет лежать кирпич.

Я:У меня в пятницу важный созвон с Канадой в три часа ночи (проклятые часовые пояса), так что планирую лечь в девять.

Малинин:Ок.

Малинин:И если что — не переживай больше за свои охваты. Я буду пристально за тобой следить)

Через минуту он уже «не в сети» и не появляется там какое-то время, а потом я просто перестаю следить, наслаждаясь тем, что впервые за полгода не хочется плакать. И пустота больше не кажется… пустой.

Внутри меня медленно, по капле, начинает генерироваться тепло. Этого еще слишком мало, чтобы растопить все выстроенные за месяцы ледяные барьеры, но, возможно, однажды, они треснут и это случится как раз в тот момент, когда мне уже не будет хотеться прятаться от мира.

Глава двадцать четвёртая: Оля

— ...и она мне заявляет: «Танечка, мне нужен сапфир цвета утреннего тумана над рекой, но чтобы по цене, как фианит», — Танька картинно всплескивает руками, и за нашим столом в небольшом итальянском ресторанчике на Золотых воротах взрывается дружный хохот.

— Обычная история, — Даня лениво улыбается, делая глоток виски. — Ко мне на прошлой неделе завалился клиент, который требовал скидку на коллекционный «Порше», потому что его астролог запретил совершать крупные сделки по четвергам. Пришлось объяснить ему, что в пятницу машина будет стоить на десять тысяч дороже. Купил прямо на месте.

Я сижу рядом и буквально кожей чувствую, как по залу расходятся волны его обаяния. На Дане простая черная рубашка с подвернутыми рукавами, потертые джинсы и дорогие часы, но самый главный его аксессуар — это улыбка. Он выглядит породисто, дорого и чертовски уверенно. Я замечаю, какими глазами на него смотрит Лена из отдела маркетинга — ее зрачки слегка расширены, а дыхание сбивается каждый раз, когда он бросает в е сторону случайный взгляд. Да и блондинка за соседним столиком уже минут двадцать откровенно его гипнотизирует — я со своего места улавливаю эти липкие«повернись и посмотри на мои сиськи» флюиды.

Раньше я бы начала беситься, начала бы бесконечно поправлять волосы и платье, пытаясь приблизиться к одной из тех красоток, на которых он мог бы обратить внимание. Сейчас я просто констатирую факт, что рядом со мной роскошный красивый мужчина. Со мной, а не с одной из этих перекроенных в кабинетах косметологов и пластических хирургов кукол.

Мне нравится, как легкая острая ревность приятно щекочет нервы.

На правах хозяйки я кладу ладонь Дану на колено, медленно поглаживаю плотную ткань брюк и как бы невзначай прижимаюсь плечом к его боку. Дан не убирает руку — наоборот, под столом его ладонь почти все время лежит на моем бедре и он то и дело поглаживает мою ногу через тонкий шелк платья, слегка сжимая пальцы. Он легко поддерживает разговоры о высоком искусстве с мужем Тани, Сергеем, смеется над ее историями о капризных клиентах, травит байки про свои коллекционные «автонаходки» и ни на секунду не дает мне почувствовать себя забытой.

Когда приносят десерт, Даня сам отламывает ломтик тирамису и скармливает мне с ложечки под добродушные улыбки ребят. Я послушно открываю рот, чувствуя себя абсолютно невероятно счастливой.

Немного позже, когда мы с Леной идем в дамскую комнату, чтобы освежиться, коллега заговорщицки шепчет, что мой Малинин — это какой-то законный способ умереть, подавившись завистью, и на полном серьезе спрашивает, где я споткнулась об этот краснокнижный вид настоящего мужика.

А теперь мы с Даней едем домой.

В июне вечерня столица кажется похожей на хрустальный бокал, до краев наполненный неоном, свободой и счастьем. Мне хочется пить этот коктейль жадно, большими глотками, до дна. Ощущать вкус той жизни, о которой я раньше боялась даже мечтать. А сейчас, вот — сижу на пассажирском сиденье Даниного «Ягуара» и это место ощущается не чужим, взятым на прокат, а моим.

Я откидываю голову на удобный кожаный подголовник и не могу перестать улыбаться.

Мы останавливаемся на светофоре у бульвара. Даня лениво придерживает руль одной рукой, второй достает из кармана телефон. Экран вспыхивает, освещая его резкий красивый профиль.

Я наблюдаю за ним украдкой, через упавшую на глаза, уже заметно отросшую челку.

Он смотрит на экран всего секунду, но его брови мгновенно сходятся у переносицы, а челюсть напрягается до отчетливо проступивших желваков. Я знаю этот взгляд — уже научилась читать своего Малинина без спецсловаря. Так он выглядит, когда раздражен. Когда что-то идет не по его плану, когда капризный клиент или таможня срывают сделку.

Даня быстро смахивает уведомление, блокирует телефон и швыряет его на консоль между сиденьями.

— Что-то случилось? — осторожно, кончиками пальцев, касаюсь его плеча. — Хочешь я кого-то за тебя покусаю?

— Всё ок, Оль, — он улыбается, но я все равно чувствую легкую отстраненность. — Просто рабочая ерунда. Не забивай голову.

Так тоже бывает, когда его голову слишком резко занимает тяжелая задача со множеством неизвестных. Старая Оля точно бы приняла это на свой счет и начала корчить клоуна, лишь бы снова урвать каплю внимания. Я-новая понимаю, что в жизни у каждого человека есть другие сложные процессы, требующие исключительной концентрации, и не принимаю изменения Даниного настроения на свой счет.

Хотя, кое-что все-таки изменилось.

Например, вот эта улыбка, которую он добавляет к словам, и тон голоса, которыми пытается придать им больше небрежности, чем есть на самом деле. Это похоже на… занавеску. Плотную и красивую, за которой он прячет то, к чему не хочет открывать доступ.

За последние недели это происходит довольно часто.

Бывают дни, когда его телефон как будто превращается в священный Грааль — он часто просто вертит его руках, забирает с собой даже если отходить на пять минут и засыпает, держа на тумбочке экраном вверх — так, чтобы сразу видеть вспышку. А бывает, что просто швыряет его куда попало и не вспоминает до утра.

Как будто иногда чего-то ждет.

Или кого-то?

Я не знаю, как ведет себя мужчина, у которого появляется дополнительный «источник радости» (спасибо Тане за подогнанное приличное словечко!), но мне кажется, он как минимум не ночует каждый день со своей постоянной девушкой. Или пропадает — не на час и не на два. Мы с Даней спим каждую ночь вот уже несколько месяцев — иногда у меня, но чаще — у него. Я даже перевезла к нему часть своей косметики, немного вещей и разные мелочи, которые каждый день нужны под рукой. Он не возражает, только посмеивается, что теперь начинает понимать шутки насчет полок в ванной.

Возможно, это самообман, но разве так ведет себя мужчина, который нашел второй «источник радости»? Разве он не должен пытаться дистанцироваться, вместо того, чтобы покупать мне тампоны, когдате_самые_дни застали меня врасплох и пришлось его об этом просить?

Я дала себе слово не лезть на его территорию и не душить вопросами, чтобы не уподобляться тем истеричным девицам, которых он блокирует пачками. Но внутри, где-то в самом низу живота, иногда все равно ворочаться липкая прохладная тревога.

Возможно, если она станет больше и начнет доставлять дискомфорт, я обязательно поговорю с Даней, а пока…

Мы подъезжаем к его дому и лифт бесшумно поднимет нас на тринадцатый.

Как только тяжелая дверь квартиры закрывается за нашими спинами, Даня притягивает меня к себе. Он не любит долгие прелюдии, ему нравится начинать прямо после «заперто». А мне нравится каждый раз ощущать на нежной коже щек, подбородка и ключиц невидимые царапины от его щетины, потому что целует — жадно, и прижимает — намертво.

Сейчас — так же, только теперь к поцелую примешивается горьковатый вкус грейпфрутового тоника, который он пил в ресторане, и нотка жгучего напряжения, которую он выдыхает мне в рот вместе с поцелуем.

— Очень красивое платье, — шепчет Даня, утыкаясь носом в мою шею. Горячие губы оставляют влажные обжигающие следы на коже, спускаются к плечу, пока пальцы тянут за тонкую «лапшу» бретелей, моментальной спуская их по плечам. — Весь вечер представлял, как его сниму.

Я запускаю пальцы в его волосы, притягиваю голову ближе и сама подставляю места, где хочу его губы — ямочка под шеей, ложбинка между грудей, соски... Он целует и облизывает, оставляя влажные следы от слюны, опускается ниже, стаскивая платье по бедрам, до пола.

Мои босоножки летят куда-то в сторону.

За секунду я стою перед ним совершенно голая в маленьких бесшовных танга, которые Даня оставил нарочно — иногда он любит просто отодвигать белье в сторону. Иногда стягивает его зубами, нарочно медленно-медленно, доводя меня до исступления.

Мне голодно.

Мне безумно, до дрожи в коленях хочется его прямо сейчас, здесь, в полутемной прихожей, потому что без его члена внутри ощущение пустоты нарастает в геометрической прогрессии. То, как он подсадил меня на секс с ним, похоже на сложный химико-психологический процесс, потому что мне одновременно невыносимо хочется поскорее, прямо сейчас, загореться — и кончить, жадно глотая эндорфиновый откат. И в то же время — растягивать удовольствие по капле, до боли и ломоты в теле, пока каждый нерв в моем теле не начнет умолять о расслаблении.

Даня подхватывает меня на руки, несет в спальню, не разрывая поцелуй ни на мгновение.

Он рвано и тяжело дышит, кусает мои губы и я ощущаю это как тот же голод, который чувствую сама. Я не знаю, что у нас будет дальше, но кажется, что все самое страшное осталось позади. Что мы склеились где-то на уровне предсердий и легких, и теперь ему будет так же тяжело оторваться от меня, как и мне от него.

Даня роняет меня на край кровати, пальцы мнут мою грудь. Член — твердый, крупный, пульсирующий под плотной тканью джинсов — упирается мне в бедро. Я приоткрываю рот, шумно вдыхая прохладный воздух спальни, и тянусь к его ремню.

В его кармане тихо настойчиво трижды вибрирует телефон.

Даня замирает. В микроскопическом зазоре между вдохом и выдохом его тело каменеет. Ладонь на моей груди спускается ниже, на ребра — и замирает там.

Он не тянется к телефону сразу. Но я вижу, как на секунду скашивает взгляд вниз — не на мои бесстыже раскинутые ноги, а на карман, где только что жужжал телефон.

Я тянусь к нему, пытаясь прижать обратно, но… Даня отодвигается.

Проверяет телефон и едва заметно улыбается. Обычно, если речь не о чем-то важно, он делает это лениво и слегка небрежно, а сейчас как будто «мазком» — остро и азартно, как улыбается, когда узнает какие-то супер-отличные новости.

Копаюсь в памяти, выуживая все наши последние разговоры — возможно, он правда ждет какую-то очередную, очень эксклюзивную машину? Не помню.

Даня медленно отстраняется — сначала просто садится, проводя рукой по лицу, как будто стирает с него бывшую там минуту назад страсть, а потом, вздыхая, встает. Его член все еще напряжен, джинсы расстегнуты, но желание заняться со мной сексом исчезло без следа.

Сердце делает смертельное сальто, срывается со страховочного троса и падает куда-то в пустоту.

— Прости, Оль, — Голос Дани звучит ровно. Даже слишком. — День был ебанутый. Полный износ. Мне нужно буквально десять минут в душе, чтобы прийти в тонус, ладно? А то я как зомби.

— Конечно, да, иди. — Я тоже говорю слишком спокойно. На мгновение где-то в мозгу загорается красная лампочка под словом «Плохая актерская игра», но я заставляю ее погаснуть, беспощадно разрывая провода. Все хорошо, ничего страшного не произошло — он ведь и правда последние дни спит всего по пару часов. — Сделать тебе лимонад?

— Да, супер, спасибо, Хатико.

Дверь в ванную закрывается и как будто в пику моему слишком пристальному взгляду, раздается отчетливый сухой щелчок замка.

Через несколько секунд за стеной начинает шуметь вода.

Что не так?

Я не понимаю, что именно вызывает странную тревогу, от которой немеют кончики пальцев и сердечный ритм сбивает жуткая тахикардия.

Доходит только через секунду, когда по шагам прокручиваю весь наш разговор «после».

Даня ушел туда с телефоном.

А вода льется слишком ровно, как будто… она просто льется и все.

Ему нужны эти десять минут не для того, чтобы смыть усталость.

Он просто хочет побыть в тишине, чтобы ответить на что-то… важное? От кого-то важного?

Ремешок дорогих часов на запястье становится предательски холодным и нестерпимо тяжелым.

Пытаюсь снять его, но проклятая застежка словно вцепилась в меня намертво, кажется, если продолжу так же усердствовать, то сорву себе ноготь.

Трясу рукой, делаю глубокий-глубокий вдох и мысленно напоминаю себе, что новая «Оля» не накручивается из-за ерунды. Я тоже иногда хожу в ванну с телефоном, правда, чтобы сделать Дане голое селфи, но…

Пойди и постучи в дверь, попроси его выйти и скажи обо всем, что тебя беспокоит.

Это — нормально. Ты не нарушишь ничьи границы.

Я начинаю прокручивать эту сценку в голове и все мое «нормально» рассыпается буквально на первой же фразе Дани: «Если тебе что-то не нравится, Хатико — ты можешь не ждать и не терпеть».

Почему-то именно такой вариант кажется самым вероятным.

А вот ответа на то, что я буду делать в таком случае, у меня нет.

Поэтому…

Я встаю, набрасываю на себя его рубашку, взбиваю волосы, которые Даня успел порядком растрепать, и иду на кухню, чтобы сделать обещанный лимонад.

Мы поговорим об этом в другой раз.

Когда я наберусь сил и не буду бояться, что без него мой мир снова разлетится вдребезги.

Глава двадцать пятая: Дан

— Ты когда сегодня освободишься? Гороховская попросила меня задержаться в шоуруме до восьми.

Пока я лениво ковыряю красивый утренний, приготовленный Олей омлет с помидорами, она подходит сзади, обнимает меня за шею и трется носом в макушку.

Я так загрузился своими мыслями, что не заметил, как она перестала порхать по кухне у меня перед глазами, напевая под нос какую-то попсовую хрень, и вдруг оказалась так близко, что на секунду мне инстинктивно хочется сбросить с себя ее руки. Именно сейчас, в эту секунду, они ощущаются очень неуместными.

Но это быстро проходит и я даже улыбаюсь в ответ, прижимаясь губами к кончикам ее пальцев.

— У меня сегодня встреча по выкупу «Альфы», так что освобожусь как раз к вечеру. — Поворачиваю голову, даю себя поцеловать в уголок рта, прикрываю глаза, как будто она угадала, что именно этого я и хотел.Дайте, сука, Оскар этой богине. То есть — мне. — Хочешь сразу домой или заказать что-то где-то?

— М-м-м… — Оля блаженно жмурит глаза.

Сегодня пятница и я уверен, она уже распланировала все до конца воскресенья. Оля и грандиозные планы — слова синонимы. Никогда не думал, что скажу это, но бесконечные театры, выставки, посиделки с ее подругами и обязательный визит к родителям, оказывается, могут утомить даже мой вечный двигатель. До недавнего времени я был уверен, что он у меня непритязательный и всегда «за» любой движ.

А вот и нихуя.

— В восемь тридцать выставка на Пять-Пять. Давай сходим?

— И что выставляют?

— Предметы абстрактного искусства.

Когда мы ходили на что-то подобное в прошлый раз, я думал, что мусорный пакет, доверху набитый скорлупой — это проёб клининговой компании, а оказалось — экспонат.

Но у Хатико такие глаза, что отказать ей — вообще не вариант.

— Хорошо, выставка так выставка. Надеюсь, бахилы нам выдадут? Не хочу вляпаться в чье-то говн… гм-м-м… альтернативное видение прекрасного.

— Малинин, ты просто невыносим! — Оля в шутку кусает меня за ухо и рычит.

Я для вида три секунды терплю, потом кое-как отодвигаю ее от себя, чмокаю в лоб и, забрав ключи от тачки, буквально сбегаю из своей же квартиры.

Образцовый мужик выполнил утреннюю программу. Можно ехать на работу.

К обеду небо над столицей затягивает обещанным еще со вчера «штормовым предупреждением». Темнеет как в сумерках, а воздух становится таким густым и влажным, что его реально трудно вдыхать.

Я успел созвониться с одним чертом из Праги — и на носу висит очередная «жирная» сделка, что удивительно — почти без геморроя в этот раз. Так что сейчас, завалившись с ногами на стол, просто лениво просматриваю разные предложения, надеясь выловить пресловутый жемчуг в куче навоза.

Телефон лежит на столе экраном вверх.

Упрямо молчит.

Вторые сутки.

Последние недели мы с Ю перебрасывается редкими сообщениями. Даже скорее репликами. Ничего личного. Никаких вопросов о том, как справляется она или как я живу. Просто снова играем в наш привычный, безопасный пинг-понг.

Я знаю от Оли, что Юля и Андрей разъехались. Причем эту информацию Оля каким-то образом узнала не от Юли, а через третьи руки, и когда проболталась мне (случайно), потом очень просила больше «никому ни слова».

Ю, разумеется, мне об этом тоже ничего не сказала, ну а с Андрюхой мы уже давно не контачимся.

Терять лучшего друга оказалось та еще адова боль, но она быстро сошла на нет, когда стало ясно, что Юля уже какое-то время абсолютно стопроцентно точно спит в своей кровати одна.

И никто ее не трогает.

Мою Ю.

К трем часам дня на город обрушивается настоящий потоп. За несколько секунд стена сумасшедшей воды превращает Спуск в полноводную реку.

Телефон пикает — раз и второй.

Я моментально проверяю сообщения и кровь шарашит в виски каким-то, блядь, идиотским кей-попным битом. Откуда оно в моей голове?

Ю:Ради бога, скажи, что у тебя есть весла и надувная лодка.

Ю:И ты можешь прямо сейчас отправить все это мне в почтамт на Василенко.

Я:Ты где?

Мысли выстраиваются как по свистку. Ну да, у нас же как только выпало на ведро больше осадков — цены на такси пробивают потолок, и каждая свободная машина становится на вес золота. На ближайших пару часов половина города точно парализована.

Ю:Застряла возле офиса. Какие-то наглые зайцы только что увели деда Мазая буквально у меня из-под носа.

Ю:Морально готовлюсь к олимпийскому заплыву.

Я:Стой там.

Ю:Малинин, прекрати. Ты видел эту погоду вообще?!

Моё сердце делает резкий, рваный толчок. Пульс мгновенно частит в висках.

Я не отвечаю. Смысл тратить время на буквы? Закрываю ноут, выхожу на парковку, благодаря всех на свете богов, что как раз сейчас у меня здесь стоит затюнингованный в путь Додж «RAM» — на таком звере можно влегкую штурмовать Эверест, не то что эту херню в три лужи.

По дороге успеваю заскочить в какую-то неприметную полупустую кофейню — Ю наверняка замерзла, сегодня прям «настоящие» июньские плюс пятнадцать. Беру два больших американо в простых бумажных стаканах и пару толстых круассанов с овощами и курицей-терияки. Юля обожает пикантную азиатскую кухню, но на заезд в ресторан времени уже нет.

Додж без проблем штурмует глубокие лужи и проходит там, где намертво остановился общественный транспорт.

Я вижу ее издалека — стоит на крыльце, обхватив себя руками, потому что на ней простая белая блузка, настолько тонкая, что даже с расстояния под ней угадываются контуры кружевного лифчика. Тонкая и такая хрупкая, что от желания схватить ее и спрятать, поджимаются яйца.

А еще у нее от влажности немного завиваются волосы.

Совсем как в тот день, когда мы познакомились — тогда к вечеру тоже лупанул дождь, и она все жаловалась, что становится похожа на барашка Шона, а я говорил, что это не кудряшки — а резьба на невидимых болтах, которыми она ввинчивается в мое сердце.

Я паркую тачку у самого бордюра.

Открываю сначала пассажирскую дверь, потом выпрыгиваю сам.

В другое время то, что я собираюсь сделать, точно ни хрена бы не удалось, но сейчас на моей стороне эффект неожиданности. Я успеваю подскочить к ней (через пару ступеней, как те, прыгающие в длину чуваки) и легко поднять на руки.

Юля вздыхает — громко, удивленно-возмущенно.

— Малинин, ты сумасшедший, — хмурится и смешно морщит нос, на самом кончике которого висит маленькая смешная дождевая капля. — Сейчас же поставь меня обратно.

— Привет, Капитошка, — шучу, «вытирая» ей нос виском. — Пока, Капитошка.

— Малинин…

— Я вообще-то тебя спасаю, Ю. Обычно, ну, знаешь, мы, простые смертные, говорим что-то типа: «Спасибо, бро!»

Юля поджимает губы, секунду медлит.

Она, блядь, капитально похудела — я практически не ощущаю ее вес.

Под глазами — темные круги.

Щеки ввалились.

И все равно, женщина, которую я сейчас держу в руках — самая красивая в этой Галактике.

— Спасибо… бро, — едва сдерживая смех, говорит Юля.

— Ой, нет, давай лучше без «бро»! — мотаю головой.

— Наконец-то у тебя большая мужская машина, Малинин, — кивает на «Додж» Ю.

— Хочешь, тебе отдам? Она супер-безопасная, Ю, отвечаю. Укрепленная рама. Можно валить сотку по встречке и хрустеть всем, что попадает под колеса.

— Ты — больной. Я без приставной лесенки в нее не залезу и до педалей вряд ли достану.

— Значит… — смеюсь, сбегаю по лестнице и легко поднимаю свою драгоценную ношу в теплый салон «РЭМ»а, — … хочешь. Считай, что твоя.

Я закрываю дверцу, обегаю машину перед капотом и так же быстро запрыгиваю на водительское сиденье.

Ливень такой сильный, что даже этих коротких перебежек достаточно, чтобы футболка промокла почти насквозь. С волос капает, и я быстро стряхиваю потоки ладонью. Делаю первый вдох — и ощущаю, как легкие наполняются адовой для моего сердца смесью грозы, мокрого асфальта и Юлиного запаха чистоты. Особенного, уникального. Ни одна женщина для меня и близко не пахнет так же. Подозреваю, что все дело в моих личных настройках на нее.

— Малинин, ты реально сумасшедший, — в третий раз повторяет Ю, стряхивая капли с блузки, которая тоже местами слишком сильно промокла. Я стараюсь не опускать взгляд ниже ее шеи. Разве что, пока она не видит, позволяю себе вольность немного «прогуляться» по выступившим под мокрой тканью ключицам. Тонким и изящным. — Как ты вообще доехал? Там же реки вместо дорог.

— Это «РЭМ», детка, — хмыкаю и приподнимаю стекло почти до упора верх, оставляя только маленькие щелочки для вентиляции. Включаю обогрев и протягиваю ей стаканчик с кофе — картон уже не так сильно обжигает пальцы, но все еще достаточно горячий, чтобы ее согреть.

— Ты богичен, Малинин. — Ю делает первый глоток и блаженно закатывает глаза.

Я жадно впитываю каждую микроскопическую эмоцию на ее лице, моментально распихивая по коробочкам памяти, которые тут же запираю на невзламываемые замки. Соскучился. Блядь, пиздец как я по ней соскучился.

Дав ей минуту распробовать кофе, достаю из бардачка между сиденьями бумажный пакет с круассанами — в этой тачке отсек реально огромный, туда можно спрятать взрослого кобеля ротвейлера, блин, так что рогалики поместились без проблем. К запаху в салоне добавляется аромат имбиря и жареной курицы.

— Нет, беру свои слова назад, — Ю медленно-медленно, как ребенок на Новый год, вскрывает бумажный пакет и делает первый хрустящий укус. — Ты охуенный.

— К твоим услугам, — подмигиваю.

Дождь барабанит по крыше с такой силой, что кажется, мы сидим под водопадом. Стекла моментально запотевают изнутри, отсекая нас от наводненных улиц.

Несколько минут мы сидим в полной тишине — мне даже музыку включать не хочется. Лучших саундтрек — ее милое чавканье, ей-богу. Обычно Юля ест очень красиво — элегантно пользуется столовыми приборами, никогда не путает какой и для чего нужен, медленно пьет воду и даже ноги складывает на одну сторону, как в фильмах про британскую королевскую семью. И самое охуенное — она не играет, она просто так скроена, из этих манер, характера и безупречного произношения. В моей жизни было дохуя женщин, пытающихся симулировать «хорошее воспитание», но обычно они прокалываются почти сразу. Особенно, когда есть с чем сравнивать.

А Юля даже круассан из бумажного пакета ест, как королева, хотя иногда все-таки сердито подтирает салфеткой испачкавший губы соус. Ест и оттаивает.

— Это лучший момент в моей жизни за… долгое время. — Она делает глоток кофе, возвращает стаканчик обратно в держатель — и, наконец, смотрит на меня. В глаза. Улыбаясь точь-в-точь так, как улыбалась шесть лет назад, когда мы бесцельно целую ночь катались на моей тачке, пили дешевый кофе и ели сендвичи за три копейки, вкус которых — самый лучший — я помню до сих пор. — Спасибо, Дан.

— Ешь, пока совсем не остыл, Ю.

И она ест.

Жует, иногда отвлекаясь на телефон и на то, чтобы стряхнуть крошки с блузки.

В один из таких разов, когда отчитывает кого-то по работе и отворачивается к окну, совершаю обманный маневр — меняю местами наши круассаны. К своему я почти не притронулся, а Юля из своего уже зубами вытащила все мясо и овощи. Мне нравится как аппетит постепенно возвращает румянец на ее щеки.

— Снова что-то важное не склеивается? — заговариваю ей зубы, когда снова поворачивается ко мне.

— Я поняла, что медицинская тема — совсем не мое, — она корчит такое лицо, будто случайно поймала ртом жука.

И начинает рассказывать — иногда подробно, иногда сбиваясь.

Обо всем.

Я слушаю — и с трудом заставляю себя не думать о том, какая у нее тонкая шея.

Что на нижней губе от глотка только что сделанного кофе осталась маленькое темное пятнышко, и я до смерти хочу слизать его языком.

Мне хочется до нее дотронуться.

Подхватить тонкий шелк, неспеша вытащить ткань из брюк — и запустить под нее пальцы. Погладить ребра, почувствовать теплую кожу, поднять ладони выше, мягко сжать и узнать, наконец, как это — когда под ладонями неумолимо твердеют ее соски.

Но я держу себя в руках, потому что это — моя дань за право снова быть рядом.

Мое «послушание» за возможность быть к ней вот так близко, дышать одним воздухом в запертой машине. И каждая минута рядом с моей Ю, даже без единого поцелуя и без намека на любые прикосновения, значат больше, чем все тёлки до нее.

Как мне от тебя вылечиться, Ю?

Или, Малинин, правильнее будет спросить себя — зачем?

Спустя какое-то время с раздражением констатирую, что дождь постепенно затихает.

Дворники начинают смахивать воду с лобового стекла, возвращая в наше одиночество очертания реального мира.

И Юля просит подвезти ее до дома.

Я врубаю мотор и выруливаю «монстра» на дорогу, где уже появились первые намеки на движение.

На этот раз мы едем почти молча — только у Ю иногда пиликает телефон и мне прилетают уведомления, которые я даже не смотрю. Это Оля, скорее всего, и я не хочу впускать ее в наш с Юлей дуэт.

Мне хочется спросить Ю, как она живет за пределами работы.

Как у них с Андреем.

Конечно, не чтобы порадоваться за бывшего лучшего друга, если вдруг у них все наладилось, а чтобы узнать, что все с точностью до наоборот. Если вдруг они решат разойтись окончательно — я Ю никому не отдам. Просто вот, блядь, никого больше к ней не подпущу. Заставлять женщину в тебя влюбиться — это, наверное, дно, но еще большее дно — это сидеть, как баран в стороне, пока ее будет окучивать кто-то другой.

Хотя это ты, Малинин, конечно, раскатал губу.

Я с сожалением паркуюсь возле ее подъезда.

Была бы на месте Юли любая другая женщина — уже бы нагло заглушил мотор и напросился бы на кофе, до завтрака. Но с Ю так нельзя. С Ю я так и сам не хочу.

— Я не шутил насчет тачки, — опережаю ее в тот момент, когда вижу, как набирает в легкие побольше воздуха. Может быть, снова задвинет что-то вымораживающее? Блядь, чего-то реально как пацан сцыкую.

— Малинин, не смешно.

— Да какие тут шутки, я серьезен как на исповеди.

— Если хочешь делать широкие жесты — ты знаешь, в чью сторону их направить, — говорит вроде бы мягко, но я снова чувствую, что отгораживается невидимой стеной формальности.

— Если ты про Олю, то я с ней как-то сам разберусь, — не хочу грубить, но получается резко, почти грубо. Я и забыл, что они теперь вроде_где_то_подружки. У хороших девочек парень подруги — табушное табу, а Юля — самая хорошая из всех хороших девочек, которых я знаю. — Ю, тебе нужна нормальная тачка. Считай, что это мой подарок на День рождения.

— Он в августе, Малинин.

— Можешь до этого времени ее не перекрашивать, — типа, уступаю.

— Дан, слушай…

— Нет.

Я разворачиваюсь к ней всем корпусом.

Проклятый Додж, в нем реально слишком много места. В Порше или Ягуаре этого маневра было бы достаточно, чтобы дотянуться до ее затылка и подтянуть для поцелуя еще до того, как она бы сообразила, что у меня на уме. А здесь расстояние между креслами ощущается, как разговор через дорогу.

— Это просто тачка, Ю. Тебе нужна машина — хорошая, надежная. Да, она не такая понтовая, как мелюзга на колесах, но ты в ней будешь в полной безопасности. Будешь на дороге королевой, вот увидишь, и…

— Я попросила у Андрея развод, — перебивает мой монолог Ю. — Мы никак не можем согласовать графики, чтобы подать заявление, представляешь? Это так нелепо.

Я проглатываю все остальные аргументы насчет Доджа и закрываю рот, медленно переваривая.

Значит, все-таки, они разводятся?

Ощущается эта новость, как будто у меня на глазах смешивают коктейль из чистого счастья и крови моего брата. И одно без другого — хоть убейся, не пьется, и заново не перемешивается.

— Ого. Новости.

В прошлый раз о том, что они на грани развода, я узнал от Андрея.

С Юлей мы тогда снова побили горшки и какое-то время уже не общались.

На этот раз все иначе.

— Подумала, что ты должен знать. — Юля задумчиво поглаживает пальцем логотип на картоном боку кофейного стаканчика. — Я совершенно точно не готова в ближайшем будущем ни к чему. Ни с кем. Возможно, не буду готова уже никогда. И… Малинин, я могу дать только это.

Мы встречаемся взглядами.

Я не тупой баран, я понимаю, что именно она имеет виду под «только это».

Можно, наверное, врубить жесткого самца и сказать, что я заебался ждать, что я хочу какой-то конкретики. Потребовать объяснить, почему она тогда ответила на мой поцелуй.

Но на второй чаше весов лежит почти полгода тотальной тишины между нами.

Если снова попробую надавить — Ю точно жестко пропишет билет именно в тут сторону.

— Юля, я предложил тебе машину, а не секс без обязательств, — набрасываю на себя пуху, как будто ничего такого, что только что снова насквозь пробило мне сердце, она не сказала. — Не драматизируй. Техобслуживание и жратва для этого монстра остаются на тебе — через пару месяцев ты меня еще проклянешь за такие подарки.

— Малинин, ты просто… — Она мотает головой, отстегивает ремень безопасности и спрыгивает сначала на подножку, а потом — вниз. Улыбается и машет мне рукой. — Мир-дружба-жвачка?

Показывает вздернутый мизинец.

И улыбается, превращая мое сердце в цветущий грёбаный чертополох.

— А как же, бро, — посмеиваюсь, и «моргаю» в ответ своим мизинцем. — Насчет тачки спишемся завтра, ладно? Только попробуй меня заблочить, Ю — достану из-под земли и дам по жопе.

Она одними губами бросает «вот дурак», хлопает дверцей и легко взлетает по крыльцу в подъезд.

И только через пару минут, которые я трачу, чтобы привести мысли в порядок, замечаю на соседнем сиденье что-то блестящее. Это широкая красная нитка Ю с медальоном в виде знака бесконечности. Беглого осмотра достаточно, чтобы понять — сломалась застежка.

Я сжимаю браслет в кулаке, фантомно ощущая в ладони остаточное тепло ее тела.

А потом быстро прячу в карман брюк, чувствуя себя воришкой.

Глава двадцать шестая: Андрей

Я не курил года четыре. Бросил ради Юльки, потому что морщила нос и заставляла меня чистить зубы трижды, если ложился к ней в постель после вечерней сигареты на балконе.

Но сегодня...

Сегодня, блядь, мне надо.

Иначе начну грызть бетон старых кирпичей чертового ЗАГСа.

Прижимаю спину к стене у входа, пытаясь найти точку опоры, чтобы хоть немного расслабиться. Это здание мне хорошо знакомо — серая штукатурка, колонны под фальшивый мрамор, дешевая позолота на вывеске. Шесть лет назад мы с Юлькой здесь же расписывались. Ирония, сука. Я даже помню, что внутри воняет пыльными шторами, дешевым шампанским и чужим конвейерным счастьем.

Отличное место, блядь, чтобы похоронить шесть лет жизни.

Щелкаю зажигалкой, затягиваясь до упора. Дым застревает в легких и жжет горло сухим противным теплом. Пальцы подрагивают. Совсем немного, едва заметно для чужого глаза, но главное, что я сам чувствую этот чертов тремор глубоко под кожей.

Бросаю взгляд на часы — двадцать пять минут двенадцатого. Мы с Юлей договорились встретиться в половину. И она никогда не опаздывает, так что...

Мое внимание фиксирует тяжелый рокот мощного мотора. Сама тачка — большой черный пикап на грязевых колесах — еще только разворачивается на перекрестке, а ощущение, будто в муравейник запустили слона. Машина медленно подползает к бордюру, подвеска мягко отрабатывает неровности асфальта, когда заваливается передком на тротуар.

Я замираю, так и не выпустив дым из легких, потому что из открывшейся со стороны водителя двери появляется моя Юла.

Тачка для нее великовата, мягко говоря, поэтому я сначала вижу, как она ставит ноги в белоснежных кедах на подножку, а потом легко спрыгивает на асфальт. На ней свободные белые брюки и рубашка почти того же цвета. Солнцезащитные очки на пол-лица, хотя сегодня, как и предыдущие несколько недель — плотная облачность.

Я хорошо знаю свою жену —пока еще жену — и уверен, что Юлька сама бы такую машину никогда не купила. Даже бы на такую не взглянула. Она «Теслу» выбирала именно с электродвигателем, чтобы была «тихая, и компактная, и скользила по городу как птица».

Этот огромный, брутальный танк — стопроцентно малининская история.

В башку сразу навязчиво лезут все его разговоры о том, что Юле нужна нормальная габаритная машина, чтобы если влетит какой-то урод «у нее только минус краска и декор». Я ему тогда сказал, что машину выбирала Юля, что она хотела вот такую, а я не могу заставить ее пересесть на что-то другое только потому, что мне так хочется. И попросил не лезть не в свое дело, даже если он великий знаток машин.

Малинин не лез.

Я уважал Юлькины границы и ее право решать самой — на чем ездить, как ездить, как строить карьеру, как распоряжаться временем, как и через что смотреть на мир.

А Малинин, как только появилась возможность, все равно сделал по-своему: пригнал, вручил, обеспечил безопасность.

Молодец, брат. Просто сразу с козырей зашел.

Мне и в страшном сне не могло присниться, что подавать заявление о разводемоя жена приедет наего машине.

Я выпускаю сигаретный дым сквозь сжатые зубы, чувствуя, как внутри ворочается тяжелая, холодная ярость вперемешку с бессилием.

Я ее теряю.

День за днем, минута за минутой. А человек, которого я до сих пор считаю своим братом, уже стоит наготове с распахнутыми объятиями, чтобы забрать то, что я не могу удержать.

Юля не спешит подходить — она жуткая аккуратистка, поэтому достает из сумки ролик для одежды и парой движений «стирает» с брюк невидимые ворсинки.

Она выглядит... живой.

Этот факт нахуй разбивает мне сердце. Точнее, то, что осталось от этого бесполезного куска мышц после того, как несколько недель назад Юля прислала сухое, на сто процентов продуманное и осознанное: «Андрей, я хочу развод». Не знаю почему, но первой реакцией было ответить ей смеющимся смайликом и припиской: «В прошлый раз ты хотя бы позвонила». Она тоже пошутила — написала, что значит теперь нам обязательно нужно развестись, чтобы не доводить ситуацию до абсурда, иначе в третий раз о разводе она сообщит по голубиной почте.

Я после этого несколько дней тупо не спал — боялся закрыть глаза и увидеть во сне ее — не знаю, чтобы тогда со мной было, если бы утром оказалось, что ни Юлы рядом, ни нашей квартиры, нихуя.

Но жене наше расставание явно идет на пользу. За те почти два месяца, что мы живем раздельно, с ее лица ушла страшная серая прозрачность и она, наконец-то, перестала быть похожа на замороженную человекоподобную боль. Спина снова ровная, плечи расправлены.

В ее движениях снова появилась уверенная хищная грация, об которую я однажды споткнулся — и без которой больше не представлял свою жизнь.

Я затягиваюсь, одновременно жадно впитывая каждую эмоцию на ее лице, хоть оно наполовину скрыто очками.

Юлька достает телефон. Экран вспыхивает, отражаясь в стеклах, и на ее губах — тех, которые я не целовал уже вечность — появляется мягкая, искренняя улыбка.

Кому ты так улыбаешься, Юла?

Кому летят эти твои редкие настоящие эмоции, пока я медленно дохну в пустой постели?

Кажется, самое время доставать шутку про Капитана Очевидность.

Я бросаю окурок под ноги, растираю подошвой по асфальту. Поправляю воротник рубашки. Плечи жмет — за последние месяцы еще сильнее раскачался в зале, пытаясь тяжелым железом выбить из себя дурь, и теперь половина гардероба сидит на мне как тесный панцирь.

Когда Юля роняет телефон обратно в сумку, поднимает голову и наконец меня замечает, ее улыбка мгновенно гаснет. Лицо снова превращается в вежливую маску. Очки скользят на макушку, открывая прозрачно-голубые глаза, в которых сейчас — вообще ничего.

Ни злости, ни боли.

Только вежливая, пустая дистанция.

Мы еще не развелись, а я уже чувствую себя безымянным номером, недостойным занимать место в ее телефонной книге.

— Привет, Андрей. — Она останавливается в двух шагах от меня. Ее запах бьет в ноздри, заставляя член рефлекторно дернуться в брюках. Сука, как же я ее хочу. На коленях готов стоять, лишь бы просто разрешила снова ее обнять.

— Привет, Юла. — Мой голос звучит солидно, ровно, без этого бабского скулежа, разрывающего мне грудину. — Отлично выглядишь. Машина... солидная.

Она мельком скашивает взгляд на пикап. Пожимает плечами.

— Дан подарил. Сказал, что пригнал ее для какого-то клиента, а тот в последний момент передумал. Деньги брать отказался — ты же его знаешь.

Я просто киваю, делаю вид, что все ок, ничего такого не происходит.

— Пойдем внутрь? — Юля бросает взгляд на часы. Внутри печет от мысли, что я пополнил коллекцию раздражающих факторов, на которые у нее строго отведенный лимит времени. — У меня правда совсем нет времени.

Она делает шаг к двери, но я перегораживаю дорогу.

Становлюсь прямо перед ней, заставляя поднять голову. Рядом со мной жена кажется совсем крошечной, хрупкой и тонкой. Только я один знаю, что в этой маленькой женщине упрямства больше, чем во всех моих строительных кранах, вместе взятых.

— Юль, давай поговорим. Пять минут. Пожалуйста.

— Андрей, мы уже все обсудили, — в ее голосе появляется легкое, предупреждающее раздражение. — Заявление — это просто технический момент. Если бы не нужно было ждать этот месяц — ты знаешь, я бы предпочла развестись прямо сейчас. Поэтому, прошу тебя, давай обойдемся без драмы.

— Мне не нужна драма, Юля. Мне нужен разговор. Пять минут.

Я смотрю на нее сверху вниз, так сильно сжав кулаки в карманах брюк, что ногти до крови впиваются в ладони.

Не буду умолять — просто, блядь, не умею, знаю, что только наговорю какой-то невнятной херни. Я привык решать проблемы действием, силой и деньгами. Но против ее ледяного равнодушия, все мои ресурсы — просто пыль. И все равно отчаянно, судорожно, как наивный долбоёб, пытаюсь зацепиться за последний шанс. Точнее, уже за его наполовину растаявший призрак.

Я готов фолить, лишь бы не дать ей уйти.

Юля долго изучает мое лицо. Видимо, находит там что-то такое, ради чего все-таки стоит нарушить правило ее категоричного «нет».

— Хорошо, Андрей, но только пять минут.

Мы обходим здание ЗАГСа по узкой асфальтированной дорожке. Здесь тихо и почти нет людей. В глубине небольшого сквера есть деревянная беседка. От времени краска местами вздулась, обнажив серое мертвое дерево. И по иронии судьбы, прямо напротив, за невысоким разукрашенным под радугу забором — площадка местного детского сада. Пока идем, я прикипаю взглядом к ораве малышни, которая с визгом носится по песку, напрочь игнорируя попытки двух пухлых воспитательниц как-то упорядочить этот хаос. Особняком ото всех сидит маленькая девочка с огромными розовыми бантами и сосредоточенно вылепливает что-то из песка. Когда случайно поднимает на меня взгляд и улыбается ртом, в котором не хватает парочки молочных зубов, не могу не улыбнуться в ответ.

Краем глаза замечаю, что Юля ловит наше короткое безмолвное взаимодействие и на короткое, почти незаметное мгновение, сжимает пальцы вокруг ремешка сумки.

Блядь.

Я пытаюсь махнуть головой, но она тут же набрасывает на нос очки. Ощущается это так, словно закрыла забрало перед рыцарским поединком.

Мы заходим в беседку. Я сажусь на деревянную скамью, Юля остается стоять у перил, прижавшись к ним бедрами. Между нами — метра два плотного, как незастывший бетон воздуха.

И в эту минуту я испытываю самую настоящую панику, от которой в груди горит, словно сердце выжигает клеймо на внутренней стороне ребер. Потому что я собирался поговорить об очень сложных вещах. Правильных и необходимых, но пиздец каких тяжелых. И предательский голос шепчет: ну вот нахуя усложнять то, что и так сложнее некуда? Доламывать то, что уже едва работает?

— О чем ты хотел поговорить, Андрей? — Юлин голос вежливый до ломоты в зубах, и взгляд на часы — второй за пару минут — как нельзя лучше иллюстрирует ее намерение не давать мне ни одной лишней секунды из пяти минут выклянченных минут.

Делаю глубокий вдох.

Пальцы снова находят в кармане пачку сигарет, но я ее не достаю. Сжимаю яйца в кулак, заставляя свой мозг работать четко и хладнокровно, хотя кишки горят синим пламенем.

— Я хочу попросить тебя не делать этого, Юла. — Говорю тихо. Вроде как весомо. Без надрыва. — Давай дадим нам еще один шанс.

Юля издает короткий, сухой вздох. Без злости, а как будто просто сильно устала, хотя я не заводил разговоров на тему «никакого развода», даже когда она снова об этом сказала. Все держался за ее святое право решать самой. И как наивный дурачок верил, что в последний момент моя жена передумает. Что ее желание от меня избавиться — временное и импульсивное.

— Андрей, мы не живем вместе уже почти три месяца. Чему ты хочешь давать еще один шанс?

— Нашему браку, — сжимаю пальцы вокруг пачки в кармане, нащупывая там всего одну, последнюю сигарету. Хочется закурить. Впустить в свое тело дозу горечи, которая перебьет этот пиздец какой пекучий разговор.

— Нашего брака нет, Андрей. Он умер. Ты хочешь реанимировать труп.

— Это не труп, Юль. Это кризис. Мы и раньше иногда ломались — это бывает в семьях, в отношениях. Мы уже справлялись с таким, и сейчас тоже справимся, если ты мне разрешишь.

Юля отворачивается, смотрит в сторону и ненадолго замолкает.

Проклятые очки наглухо блокируют ее взгляд, а по губам, которые она как будто нарочно расслабляет, ничерта не понять. Я как будто смотрю на абстрактную картину, состоящую из одних мазков, и пытаюсь понять, что на ней нарисовано. И чем больше стараюсь — тем более непонятной она кажется.

— Андрей, слушай... — Она делает вдох — легкий, выдаваемый только движением плеч. — Мне кажется, в прошлый раз мы не справились. Мы просто... замазали трещины штукатуркой и сделали вид, что все в порядке. Но с нами... что-то не так? Ты разве не чувствуешь?

Я стискиваю зубы так жестко, что ноет челюсть.

Спина под рубашкой покрывается холодным потом.

Ну да, Юла, я проебался со всех сторон в прошлый раз. Но мне хватило, чтобы понять, что я готов держаться за тебя зубами, нервами, чем угодно, только бы больше никогда не пережить это снова.

Но у ёбаной судьбы на нас свои планы.

— Я хочу, чтобы мы остановились вот здесь, Юла. — Еще никогда в жизни слова не давались мне так тяжело. — Начали все сначала.

— Хочешь получить какой-то другой результат, Татаринов?

— Хочу по крайней мере попробовать, — отвечаю, стараясь делать вид, что не слышу горькую иронию в ее голосе. А может, и правда показалось? — Хочу, чтобы мы...

Я слегка судорожно хватаю воздух, на секунду прикрываю глаза.

Мы уже были в шаге от развода — гораздо ближе, чем сейчас, но почему-то именно сегодня все ощущается не как репетиция или финальный прогон, а как окончательная премьера. И именно сейчас я собираюсь сделать самую огромную хуйню в своей жизни. Правильную, блядь, но тотально разъебывающую все, ради чего я готов даже умолять.

Блядь, сука.

Дан был прав.

Три года назад я закопал огромную грязную тайну и не нашел в себе силы признаться Юльке, что пару недель до даты, когда мы должны были подать на развод, я тотально сломался. Первый раз в жизни слетел с катушек. Если бы она все узнала еще тогда — она бы сто процентов меня бросила. А если я выпрошу шанс для нас и Илона все-таки сунет ей под нос мой проёб...

Это будет настолько тотальный и бесповоротный пиздец, после которого Юлька даже дышать со мной рядом не захочет.

Я должен сказать сам.

Именно сейчас.

Чтобы мы обнулились действительно по-настоящему.

Я очень, сука, блядь, изо всех грёбаных сил хочу прожить с ней всю жизнь, без детей — если такая плата за возможность быть рядом. К черту, я не кривлю душой, я готов на такой размен, где подписать?! Но я хочу, чтобы на этот раз все было... правильно.

— Я изменил тебе с Илоной... — Замолкаю на секунду. Горло перехватывает спазмом, во рту появляется кислый металлический привкус страха. Юля не перебивает, она просто стоит и смотрит, и я готов сорвать с нее проклятые очки, даже если взамен она расцарапает мне лицо. — Три года назад, когда мы разъехались. Когда были... примерно в этой же точке.

Тишина вокруг нас постепенно и неумолимо становится абсолютной.

Даже крики детей на площадке теперь как будто доносятся сквозь толстый слой ваты.

Я смотрю на ее руки, пытаясь выудить хоть какие-то подсказки в движениях пальцев, которыми Юля мягко, совершенно без надрыва отводит волосы от лица. Снимает с плеча сумку, но не опускает на деревянную скамейку, а просто держит за ручку перед собой, слегка раскачиваясь на пятках.

Не кричит.

Не подлетает, чтобы отхлестать по щекам и не разбивает кулаки в кровь об мою грудь.

Моя Юла наконец поднимает очки обратно на макушку и смотрит на меня со спокойным, почти вежливым любопытством, как будто я только что зачитал отчет о поставках экскаваторов на строительный объект, а не признался в том, что трахал женщину, которуя она в принципе очень даже хорошо знает.

На мгновение — на долю секунды — я допускаю поганую крамольную мысль, что Малинин все ей рассказал. Ну а хули там? Для него все складывается идеально — мы разъехались, и чтобы окончательно выбить табурет из-под нашего с Юлей брака, поделиться моим секретом было бы очень вовремя.

Но я быстро отмахиваюсь от этой мысли — то, что мой лучший друг любит мою жену, не делает его автоматически беспринципным ублюдком.

— Илона? — Юлька слегка приподнимает бровь. — Серьезно?

— Давай только вот это не обсуждать, — потираю переносицу. Я миллиард раз спрашивал себя, почему именно она, и каждый раз ответ был один и тот же — потому что оказалась в нужном месте и в нужное время, потому что я хотел выколотить из себя боль, а бухло и сигареты уже не помогали. Теперь я знаю, что и ебля с кем попало — тоже не лечит. Но машины времени чтобы что-то исправить, у меня нет.

— Ну в принципе... — Юля дергает плечом. Снова спокойно. Снова как будто ей похуй. — Ты ей всегда нравился — это было так очевидно. Почти просто вопрос времени.

От подчеркнутой иронии — на этот раз Юля ее даже не маскирует — внутри все окончательно леденеет.

Лучше бы она орала.

Сука, лучше бы отлупила меня своей сумкой.

— Я пиздец как об этом жалею, Юла, клянусь. — Поднимаюсь со скамьи, делаю шаг к ней, но останавливаюсь, потому что она едва заметно отклоняется назад. Не подпускает. — Я знаю, что должен был все тебе рассказать, когда ты позвонила и предложила встретиться, но... Решил, что если расскажу — потеряю тебя навсегда.

— Логично. — Юля наклоняет голову немного набок, разглядывая меня как какой-то музейный экспонат. Забавно, что только сейчас за последние полгода я вдруг снова чувствую себя хоть немного ей интересным. Жаль только, что со знаком минус. — И как, Андрей? Хорошо спалось? Обручальное кольцо не сильно жало?

А вот и фирменная Юлина злость.

Она не плюется ядом, не орет и не устраивает спектакль, как будто претендует на Оскара.

Но ей это незачем — она умеет замораживать словами и убивать взглядом.

Мне и в страшном сне не могло присниться, что однажды все это будет направлено в мою сторону.

— Плохо спалось, Юля. Пиздец как плохо. — Может ну его — и все-таки закурить? — Это была грязная тупая ошибка, совершенная по пьяни и без головы. Я был уверен, что мы расстаемся насовсем. Что я уже потерял тебя.

Она просто улыбается, слегка снисходительно, щедро поливая вполне ожидаемым«ну а что ты еще можешь сказать?»

Да, уверен, что говорю ровно ту же херню, которую на ходу придумывают все пойманные с поличным предатели, но у меня тупо нет других слов. Не выворачивать же перед ней душу наизнанку, чтобы рассказать, что я тот месяц реально до сих пор вспоминаю как жертва эпицентра ядерного взрыва. Ощущаю себя чудом выжившим, но тотально сгоревшим изнутри.

И все же делаю еще один шаг вперед.

Руки сами к ней тянутся, но я вовремя заставляю себя запихнуть их обратно в карманы.

Юля хмурится и смотрит с предупреждением — еще одну попытку сближения она мне точно не простит. Хотя, кажется, теперь это слово в ее словаре для меня навсегда забанено.

Собираю себя по кускам, заново, потому что драгоценные минуты разговора стремительно тают, а я так и не сказал самое важное.

— Я хочу, чтобы между нами не было этого дерьма, Юла. Потому что прошу тебя, пожалуйста, давай остановимся и попробуем еще раз. Чтобы ты принимала это решение, зная... что я не был идеальным мужем. Что я сделал огромную херню, о которой успел пожалеть бесконечное количество раз. — Мой голос вибрирует от отчаяния, которое я сдерживаю из последних сил. Плечи так напряжены, что рубашка как будто уже пошла по шву. — Я готов на все, Юла. Любые психологи, любые условия. Если ты хочешь еще какое-то время пожить врозь — хорошо. И я не требую ответа прямо сейчас, потому что...

— Я изменила тебе с Малининым, — перебивает она. Спокойно, четко, глядя мне в глаза с ясностью младенца. — Не настолько радикально как ты, но... Раз уж мы обмениваемся откровениями...

Я затыкаюсь, чувствуя себя куском мяса, который на скорости в триста кэмэ размазало по бетонной плите. Без страховки и последнего желания смертника.

Юля продолжает — не так как я, с идиотскими паузами, а спокойно, как будто пересказывает сюжет прочитанной книги. Возвращает нас в прошлое — не на три года, а сразу на шесть. В нашу первую серьезную тяжелую ссору. Мне о ней тяжело вспоминать, потому что иногда кажется, что если бы я не ляпнул тогда, что не хочу выбирать между любимой женщиной и семьей — что-то в Юлькином отношении к клану Татариновых было бы не таким категоричным.

Пока слушаю про аварию, все время мысленно прикладываю на тот ее день — свой, как лекало. Мне сложнее, потому что в меня тогда на всем ходу «маленькое приключение» не влетело. Помню только, что накануне жестко поругался со своими: отчитал мать, впервые в жизни поднял на нее голос и потребовал больше никогда не влезать в наши с Юлей отношения и держать свои замечания при себе. Потом — поругался с отцом, потому что получил от Татаринова-старшего заслуженную оплеуху за то, что позволил себе лишнего, даже если только на словах. Потом до кучи еще и с братом, который оказался в тот день у родителей и стал свидетелем. Услышал от Тимура, что мне рано жениться, раз не умею держать в руках свою женщину и не могу правильно «расставлять приоритеты». Его я уже без церемоний послал нахуй. От родителей уезжал с тяжелым сердцем. И всю ночь не спал — дымил как паровоз, прикидывая, что вообще происходит в моей жизни, куда я иду и к чему хочу прийти. Раз в полчаса пытался дозвониться до Юльки — она не отвечала. Только под утро — точно помню, что на часах было без семи минут шесть — взяла трубку. Я сказал: «Юлька, я тебя очень люблю, не хочу выбирать между и между, поэтому выбираю тебя».

Тогда еще подумал, что раз в это время у нее голос совсем не сонный, то она тоже всю ночь не находила себе места. А оказывается...

— Почему ты ничего не сказала? — спрашиваю, когда пауза в Юлином монологе намекает на конец просроченной на шесть лет истории.

— Потому что я тогда была уверена, что это было просто... — Она редко делает заминки в словах, тем более сегодня, но сейчас — спотыкается, подбирая нужное слово. — Я не думала, что когда-то снова увижу этого человека.

— А почему не сказала, когда увидела?

— Потому что я выбрала тебя.

Мы пересекаемся взглядами — коротко, украдкой, как люди, которые наговорили друг другу слишком много гадостей, а теперь у них — одна на двоих ложка, тарелка и еда.

Она не говорит это с упреком. Тем более — без пафоса. Просто признается в том, что имело огромное значение, но как будто — только тогда.

— Это не все, Андрей, — Юля снова набирает в легкие.

— Блядь... — цежу сквозь зубы, опуская голову вниз. Готовлюсь, что сейчас она бросит еще одну гранату мне за шиворот.

— Мы целовались. За несколько дней до Рождества. Когда ты был в Грузии. И я... ответила. Больше ничего не было, но я... понимала, что делаю и с кем.

Никакие подготовки не помогают — меня все равно оглушает.

Потому что это уже свежачок.

Потому что в это время она меня уже на пушечный выстрел не подпускала, я ее даже просто обнять не мог без того, чтобы она тут же не сжалась в комок, словно жертва насильника. Про такую роскошь как «поцелуй с ответом» я даже и не мечтал.

Ноги без особого участия головы возвращают меня к другому краю беседки.

В легких — полыхает.

Дышу тяжело, через нос, чувствуя, как пульс колотит в висках то маленькими молоточками, то здоровенными кувалдами сразу с двух сторон, словно моя голова — долбаный орех.

Вспоминаю тот их разговор на веранде в доме моих родителей.

Я тогда не стал лезть, хотя видел через стекло, что лицо у Дана такое же, как тогда, в больнице, когда он мне вмазал. Мне сложно объяснить, что я тогда чувствовал и думал. Наверное, нормальный мужик бы уже вылетел, вмешался, точно расквасил бы ему нос и выяснил, какого хуя вообще происходит между моей женой и моим почти что братом, и почему они, блядь, это «что-то» выясняют в доме моих родителей. Но я просто смотрел... и пытался понять, что же такое странное, уёбищное грызет меня изнутри.

Мысленно матерюсь.

Теперь я знаю, что меня грызло.

Теперь, сука, на все двести процентов понимаю, что это было ебаное чувство третьего лишнего.

Уже тогда.

— Ты его любишь? — Я задаю этот вопрос, глядя не на Юлу, а на облупленные от времени перила старой беседки. Ногтем большого пальца сковыриваю целые пласты пожелтевшей краски, под которой — гнилое дерево, муравьи, плесень.

Если она скажет «да» — я же сдохну.

— Я никого не люблю, — говорит жена — и сглатывает. — И... ничего не чувствую. Просто пытаюсь... куда-то выплыть.

Слишком много пауз, Юлька.

— В любом случае, это не имеет никакого отношения к тому, что я хочу развод, — уже спокойнее добавляет она. — Просто хотела, чтобы ты тоже знал,кого именно просишь остаться рядом с тобой.

— Один-один, — откуда-то берется в моей глотке злая шутка. Хотя, ну, они же не трахались, так что один на полтора, да? Или за сколько балов считается вот эта их с Малининым нерушимая связь длиною в шесть лет? Пол балла? Или сто?

Я не хочу даже пытаться представить, что бы чувствовал, если бы вместо этого она призналась, что однажды с кем-то перепихнулась по пьяной лавочке. Не хочу марать Юльку этой хуетой.

Мой взгляд ненадолго возвращается на детскую площадку.

Девочка с розовыми бантами придирчиво осматривает странное песочное нагромождение, а потом просто его ломает — беспощадно, разбивая маленькими ладошками под основание. Стряхивает песок с пальцев и встает. Больше ее это занятие не интересует.

Юлька, что мы с тобой наделали.

Ты знаешь?

— Юла, слушай, я думаю... — собираюсь сказать, что нам теперь точно нужно переварить всю эту информацию и подумать еще раз, но она успевает раньше.

— Без пятнадцати, Андрей. Если не пойдем сейчас, то не успеем подать заявление до обеденного перерыва. Я бы хотела разобраться с этим сегодня.

Поворачиваюсь — на ее лице все та же знакомая вежливость с примесью пустоты.

Мой ответ Юля не ждет — разворачивается и ровным, быстрым шагом идет обратно к ЗАГСу.

Внутри меня что-то с тихим хрустом окончательно осыпается.

Я вдруг отчетливо чувствую себя каким-то техническим сбоем в ее жизни.

Формальностью, которую она хочет поскорее закрыть, чтобы... как она там сказала?

Куда-то выплыть. и

Но уже без балласта в виде меня.

Выплыть в новую жизнь, в которой у нее на губах снова появляется улыбка, когда она смотрит на экран телефона.

Я медленно иду следом. Ноги кажутся неподъемными, каждый шаг дается с трудом, словно продираюсь сквозь болото.

Внутри ЗАГСа женщина в строгом сером костюме с начесом на голове смотрит на нас как на «очередных разводящихся», и задает все необходимые вопросы сразу, почти без пауз.

— Паспорта, пожалуйста. Заявление заполняйте по образцу. Свидетельство о браке. Госпошлина оплачена?

Мы заполняем бланки молча. Быстро.

Юля заполняет все без заминок, с первого раза. Я вывожу буквы кое-как, пару раз сильно нажимая на ручку так, что дешевая бумага не выдерживает и рвется. Начинаю заново — не нарочно тяну время, просто так получается.

— Подписи здесь и здесь. Придете через месяц, двадцать третьего июля, в десять утра. Если никто не передумает — брак будет расторгнут.

— Мы не передумаем, — спокойно, за двоих отвечает Юля.

Выходим на крыльцо, где снова зарядил дождь. Небо над нами так низко, как будто кто-то там наверху развесил тяжелый серый мешок.

Юля достает маленький складной зонт, спускается, но в последний момент останавливается у первой ступени.

Мы снова смотрим друг на друга — и я не могу отделаться от мысли, что все уже случилось. Как будто произошел прыжок в будущее и месяц размышлений остался позади.

— Я нашла себе квартиру. Небольшую, в центре. Так что ты можешь возвращаться.

Я хмурюсь, делая шаг к ней. Мозги все еще вязко ворочаются в черепной коробке.

Что она, блин, придумала?

— Юль, нафига? Живи там сама, она же огромная, видовая, ты о такой мечтала же.

— Я не могу там жить, Андрей. — Виновато улыбается. Темно на улице от этих проклятых туч — а она снова в очках. — И не хочу. Там слишком много... всего. Тебе эта квартира больше подходит, серьезно. Часть вещей я уже перевезла. Остальные могу забрать в выходные — когда тебе будет удобнее, чтобы мы не... ну...

— Не пересекались, — на автомате заканчиваю за нее. — Юля, блять, прекрати...

— Все, мне пора. До встречи двадцать третьего, да?

Она спускается по ступеням, легко и быстро преодолевая расстояние до огромного «RAM». Садится за руль, заводит мотор.

Тяжелый утробный рокот двигателя взрывается у меня в башке приступом острой боли.

Я все-таки достаю из кармана пачку, выуживаю последнюю сигарету. Щелкаю зажигалкой.

Дым снова жжет легкие.

Притупляет сначала боль, потом — все остальные чувства.

Увидимся двадцать третьего, Юла.

Потому что я абсолютно точно знаю, что в этот раз, в последний день перед разводом, она мне не позвонит.

Глава двадцать седьмая: Юля

Скотч поддается только со второй попытки, с неприятным треском отрываясь от плотного картона. Очередная серая коробка, вторая за сегодня. Всего их тринадцать — чертова дюжина — и если осмотреться, то они занимают примерно треть моей новой квартиры-студии.

Теперь в моем распоряжении одна большая комната в сорок восемь квадратных метров, где стенами отделена только ванная, а кухня, гостиная и спальня сливаются в одно пространство, лишь условно разделенное на зоны.

По сравнению с нашей с Андреем двухкомнатной квартирой, это все равно, что переезд в коробку из-под холодильника, но мне нравится отсутствие перегородок и большое, наполненное воздухом пространство, в котором легче и приятнее дышать. А еще вид из окна на какой-то безымянный сквер и парковочное место на открытой стоянке, потому что подземного паркинга здесь нет. За него пришлось доплачивать отдельно, но мне нравится, что моя новая большая машина смотрится монолитно и основательно, на фоне «пикапа», стоящие рядом «седаны» кажутся почти игрушечными.

Всю прошлую неделю я выстраивала рабочую рутину буквально по минутам. Работа до судорог в висках, потому что результаты моей бурной деятельности, которую я развела вокруг «Лайф+», наконец, начали приносить результат. Ожидаемый, что не может не радовать. Мы вышли на третью, финальную стадию ребрендинга. По моим примерным прогнозам. Она займет от трех до шести месяцев. Это будет уже зимой, так что я планирую сделать то, что давно боялась себе позволить — взять месячный отпуск и провести целый холодный месяц в какой-то теплой стране. Или, может быть, просто попутешествовать, но обязательно там, где суточная температура точно не опускается ниже ноля.

Хотя, все это пока только грандиозные планы и обещания заслуженного вознаграждения за труды. Я и раньше обещала их себе, но как только заканчивала работу над очередным «спасенышем», на горизонте начинал маячить следующий — слишком перспективный и слишком испытывающий мои профессиональные навыки на прочность, чтобы я могла легко им пожертвовать ради пары ленивых недель на пляже.

Вместе со сменой места жительства, пришлось сменить и другие «точки силы» — теперь я плаваю в огромном, на шесть дорожек, бассейне, в котором тренируется наша спортивная сборная по плаванию. Кажется, минимум половина пыталась меня склеить. Я бы сильно лукавила, если бы сказала, что это ни капли не льстит моему самолюбию. Но… я не врала Андрею, когда говорила, что все мои резервы — даже часть тех, которые отложены только на рабочие процессы — сейчас полностью уходят на попытки плыть против течения.

Потому что, если я сдамся и перестану бороться со стихией, она обязательно размажет меня об скалы.

Я еще раз осматриваю содержимое коробки — в этой только книги.

Как и в половине остальных.

В оставшихся… Пытаюсь вспомнить, но получается с трудом.

Это последние вещи, которые я вчера вывезла из нашей с Андреем квартиры.

Он улетел в Штаты еще в среду, на какую-то выставку тяжелой техники. Андрей такие мероприятия просто обожает, никогда не пропускает и всегда привозит контракт как минимум на пару уникальных единиц, которые во всей стране есть только у него. О том, что улетает, предупредил вежливым сообщением — первым после того, как мы подали заявление о разводе. Написал, что его не будет до четырнадцатого. То, что в любой из этих десяти дней я могу приехать и забрать свои вещи, не писал, но это читалось между строк. Я не стала растягивать надолго, наняла машину и… вот.

Три года назад, когда мы уже были в похожей точке, все было иначе.

Странно, что я понимаю это только сейчас, хотя тогда все ощущалось как финал. И все же, мы до последнего не развозили вещи. Тогда мне даже в голову не приходило искать другое жилье, а в этот раз это было второй мыслью после той, что нам нужен развод.

Как будто, хоть все и шло к неизбежному финалу, мы все равно держали в уме, что это не финал, а просто… дурацкая пауза.

В этот раз я вывезла все, даже пустые коробки из-под обуви, которые все равно выброшу.

Освободила много места в гардеробной из темного дерева, в которой его идеально развешанные пиджаки и рубашки выглядели как красивое фото о жизни идеального холостяка.

Попыталась представить, что через год или два, или три место этих на полках займут вещи какой-то другой женщины — и быстро избавилась от этой мысли. Наверное, о таком лучше задумываться спустя какое-то время, потому что, несмотря на то, что инициатива о разводе исходила от меня, думать об Андрее, как о чужом мужчине, мне пока еще больно и сложно.

Ключи от нашей старой квартиры пока лежат в ящике возле двери — как только Андрей вернется, я отправлю их с курьером. Хочу, чтобы он знал, что я никак не планирую вторгаться в его жизнь.

Я успеваю почти полностью разобрать вторую коробку, когда мой, брошенный на один из ящиков телефон, начинает вибрировать, шумно ползая по картону. На экране высвечивается «Малинин».

Я убираю за ухо волосы — все никак не доберусь до салона, чтобы обновить оттенок и длину — и включаю громкую связь, чтобы не отрываться от работы.

— Привет, Дан. — Разглядываю книгу на немецком, пытаясь понять, откуда она взялась — ни я, ни Андрей, на этом языке точно не читаем.

— Открывай, Ю. Я внизу, — его голос в динамике звучит расслабленно и привычно нагло.

— Не помню, чтобы я тебя приглашала, — кладу странную книгу к остальным и отодвигаю в сторону пустую коробку. О том, что я переехала, Дан знает: во-первых, мы вместе смотрели варианты, во-вторых — он уже подвозил меня сюда на прошлой неделе — помогал поднять коробку с новой кофемашиной, но приглашения зайти внутрь так и не дождался. — И у меня нет сил на твое общество. Я разбираю вещи.

— Значит, и готовить сил тоже нет, а я привез ужин из «Bottega» — твой любимый салат с каперсами и вялеными томатами, осьминога на гриле и нормальный кофе. Не ворчи, Ю, и поднимай шлагбаум.

Он заканчивает разговор до того, как я успеваю сформулировать отказ.

Логично и ожидаемо. Если бы Малинин начал вести курсы «Как насрать на мнение окружающих и получать все на свете», он бы точно поднимал не меньше, чем на поиске и продаже эксклюзивных автомобилей.

Через три минуты раздается короткий звонок в дверь.

Я открываю, заранее приготовив дежурную порцию яда, но Малинин просто вваливается в мою прихожую, мгновенно вытесняя собой весь кислород и мое желание немедленно вылить на него ушат всего, что я думаю о таких визитах.

Нужно как-то привыкать к тому, что в моей маленькой квартирке мужчина его габаритов ощущается, как медведь в рукавичке из старой детской сказки. Хотя в узкой белой футболке с традиционной провокационной надписью и мешковатых джинсах, отчетливо просматривается тонкая талия и широкие плечи. Он не громадина мяса, как все эти живущие в зале качки, но все же более… гм-м-м… стройный, если сравнивать с Андреем двухнедельной давности. Татаринов явно раздался в плечах — это бросалось в глаза даже через рубашку.

Я делаю незаметный взмах головой, избавляясь от тяжелых мыслей и об Андрее, и о нашем последнем разговоре по душам, вместо этого концентрируясь на Дане.

— Держи, пока не остыло, — Малинин всовывает мне в руки объемный бумажный пакет с логотипом ресторана и картонный подстаканник с двумя большими стаканами.

— Малинин, ты понимаешь значение слова «личное пространство»? — ворчу я, отступая на шаг, чтобы не упираться носом в его грудь. На мне старые спортивные штаны, растянутая футболка и кое как собранные заколкой-крабом волосы на затылке.

Рядом с ним я чувствую себя подростком-переростком.

— Понимаю, — он бесцеремонно скидывает кроссовки, оставаясь в белоснежных носках, и забирает у меня подстаканник. — Личное пространство — это место, куда пускают только тех, кто приносит еду. Где кухня?

— Там, где раковина и плита. Не ошибешься.

Дан проходит вглубь квартиры, оглядывая спартанскую обстановку: минимум мебели и горы коробок. Хмыкает, ставит кофе на кухонную столешницу и принимается выкладывать контейнеры. Я ненадолго залипаю на четкий рельеф вен на смуглых, покрытых русыми волосками предплечьях, и на «Омегу» с оранжевым циферблатом на запястье.

— Светло, — выносит вердикт Малинин, разглядывая единственное, но зато панорамное окно. — Но стерильно, как в процедурном кабинете. Где постеры полуголых красавчиков на стенах, Ю?

— Даже не знаю, как сказать, но… — Нарочно тяну паузу, забираю свой флэй-вайт и с наслаждением делаю первый, сливочно-горьковатый глоток. — Мне вообще-то тридцать, и плакаты с красавчиками из блокбастеров исчезли из моей жизни лет пятнадцать назад.

Дан усмехается, облокачиваясь на столешницу и глядя на меня сверху вниз. Серые глаза изучают мое лицо с оскорбительной внимательностью. Задерживаются на ключицах, на свободной горловине футболки.

— Похудела еще сильнее, Ю. Тебя ветром на парковке не сдувает?

— Не дождешься. — Обхожу его сзади и нагло пихаю в спину, заставляя двигаться в комнату, прямо к коробкам. Малинин поддается, но все-таки успевает схватить свой стакан. — Раз пришел — значит, поможешь расставлять книги. Только я тебя умоляю — строго по цвету корешков, или у моего внутреннего перфекциониста случится инсульт.

У меня есть маленькая стремянка, чтобы забираться до самой верхней полки, но теперь в ней нет необходимости — Дан без проблем достает до них, даже не прилагая усилий. В моей новой квартире нет мебели, но есть три огромных стеллажа под книги и мелочи, и почему-то именно они не дают мне покоя. Хочу поскорее их заполнить, чтобы прекратили распространять вокруг себя пустоту.

Мы с Малининым почти не разговариваем. Только изредка перебрасываемся короткими фразами, когда он натыкается на какую-то находку, которую точно не может оставить без ехидного комментария — то мои старые университетские учебники (так и не смогла их выбросить), то несколько дублей любимых книг, купленных исключительно ради переиздания в более красивых обложках. Я включаю музыку на маленькую переносную колонку и когда замечаю, что Дан начинает отбивать пяткой ритм и делает редкие плавно-танцующие движения плечами — ловлю себя на желании поддаться его настроению, и тоже… потанцевать.

Только мысль о том, что я давно этого не делала и ощущаю свое тело деревянным и шарнироподобным, отрезвляет и не дает опозориться. У Малинина, в отличие от меня, с пластичностью точно нет проблем — вот уж кто минимум раз в неделю разминает кости на модных закрытых танцполах. Хотя, возможно, сейчас уже реже — Оля, насколько я знаю, предпочитает театр и кино. Да и несмотря на разительные изменения в ее внешности, стиле и жизни, я все равно с трудом представляю ее в пайетках и софитах.

— Помочь с кофемашиной? — спрашивает Дан, когда остается последняя коробка, в основном заполненная иностранными бизнес-журналами, и он садится прямо на пол перед ней, скрестив длинные ноги.

Значит, заметил, что у меня так и не дошли руки ее подключить.

Я мотаю головой — нет, сама разберусь.

Он поднимает голову, продолжая смотреть с вопросом, потому что, конечно, я же не сказала это «нет» вслух. Успевает взять толстый журнал и пока ждет, что я скажу, поглаживает пальцами слегка потрепанный корешок. На трех костяшках у него маленькие косые шрамы, на тыльной стороне левой ладони — треугольный след от ожога. Я помню откуда они — Дан рассказывал в ночь нашего знакомства. Шрамы — потому что много дрался, чтобы в него не плевали (буквально), а ожог — потому что потерял деньги, которые мать дала на водку, и она решила его наказать… раскаленным утюгом.

Странно, но я точно помню, что все эти ужасные вещи Малинин рассказывал просто так, с улыбкой и даже самоиронией, точно не для того, чтобы пробить меня на жалость. Просто как-то обмолвился, что раз я его будущая жена — то должна знать, какой генофонд он может передать нашим будущим детям.

— Ю? — Дан кладет журнал сверху на коробку, протягивает руку — и кончики пальцев ложатся на мою лодыжку, потому что я стою слишком близко. — Ты зависла…

Воздух между нами мгновенно заполняет странная химическая реакция, которая случается только с ним. Мне сложно назвать это какими-то конкретными чувствами, потому они ни на что не похожи. Но, наверное, это больше всего похоже на радиацию, которую невозможно увидеть невооруженным глазом, но все внутренние датчики оглушительно трещат, выдавая критически уровень опасности.

Я делаю шаг назад — малининские пальцы соскальзывают, не пытаясь меня удержать — собираюсь вежливо поблагодарить его за помощь и попросить уйти, но когда открываю рот, говорю, почему-то, совершенно другое.

— Я рассказала Андрею. О нас.

Малинин, как раз взявший стопку журналов, замирает. Буквально на долю секунды. А потом спокойно поднимается на ноги и кладет ее на свободное место на полке.

— О чем именно? — Его голос ровный, без единой лишней эмоции. Профессиональный покерфейс.

— Обо всем, — я слежу за ним, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию. — Как познакомились и… о том, что случилось на площади.

Сказать «о нашем поцелуе» абсолютно точно у меня не получится.

Смешно, но в моей голове это прозвучит как заклинание, которое немедленно приведет к повторному действию.

Дан аккуратно поправляет журналы — срез к срезу.

Поворачивается ко мне, чуть-чуть наклоняя голову к плечу.

Проводит по губам кончиком языка.

Мой в ответ словно деревенеет.

— И как, Ю? Легче стало?

— Да, — честно признаюсь я. — Было… странно.

— Давно надо было это сделать, — роняет Малинин, снова сосредотачиваясь на коробке. — Андрей — не идиот. Он и так все понимал. Насчет меня — точно.

— А еще он рассказал про Илону. — Я сглатываю, пытаясь продавить в желудок горький сухой ком. Не получается. Не знаю, почему так, но с каждым днем мне все тяжелее осознать измену мужа, хотя сначала было почти все равно. Боль как будто догоняет меня на длинной дистанции, точно угадывая, когда начинаю выдыхаться. — Ты знал?

Стараюсь говорить ровно, без надлома, но в голосе отчетливо слышны обвиняющие прокурорские нотки.

Дан снова застывает. На этот раз надолго, не шевелится секунд пять, пока я пытаюсь разгадать его мысли по жестко очерченному профилю и упрямо сжатым губам. Бесполезно. Но он тут же показывает их сам — когда переводит на меня полный злой глухой решимости взгляд.

— Знал, — признается, без намека на попытку оправдаться.

Я позволяю себе горький хриплый смешок и выключаю музыку, потому что легкий ритм босса-новы кажется слишком неуместным саундреком для нашего, ставшего слишком колючим разговора.

— Ну, конечно. Вы же лучшие друзья. — Пытаюсь стряхнуть с себя гадкое послевкусие предательства. — Мужская солидарность — это святое, да, Малинин? Один трахает левую бабу, пока второй держит свечку и молчит. Потрясающе.

— Юля, прекрати, — жестко перебивает Малинин. Его голос падает на несколько тонов ниже, чуть ли не впервые становясь таким низким. — Мыбыли друзьями. Больше — нет. Я узнал об Илоне случайно, почти сразу. Хотел ли рассказать тебе? Да, блядь, хотел! Каждую ёбаную секунду мечтал прийти и вывалить это все, чтобы ты наконец открыла свои идеальные глаза и свалила. К чертям собачьим.

— Или к тебе? — бросаю бездумно, первое, что приходит в голову.

— Или ко мне, — снова не отпирается он.

— Так почему же не рассказал, Малинин? Три года, прикинь? Могли бы трахаться как кролики, вместо того, чтобы я пыталась дважды залететь от мужчины, который буквально ебался с чужой, блядь, женой, пока сам еще носил кольцо на пальце!

Какая-то часть меня осознает, что претензии к Дану — это запоздалая реакция на правду Андрея.

Совершенно несправедливо валить все это на голову Малинина.

Мне моментально становится стыдно.

Права была бабушка — когда женщина позволяет себе эмоции, всегда получается либо слишком грязно, либо слишком безобразно.

Я пытаюсь отодвинуться, беззвучно извиняясь за то, что Дан попал под горячую руку, но он резко подается вперед, сокращает расстояние между нами до пары сантиметров. Если я вдохну слишком глубоко — обязательно упрусь грудью в его грудь. Поэтому цежу воздух еле-еле, через нос, маленькими порциями.

— Я боялся, что ты сломаешься, Ю. — Пальцы зарываются в мои волосы у висков, заставляют поднять голову. Дан не произносит этого вслух, но в серых глазах без труда угадывается просьба не отворачиваться. — Ты верила в свой идеальный брак, как в икону. Любила Андрюху так… сильно. Я подумал, что если расскажу все как есть — это будет слишком тяжело. Ты же раздумала подавать на развод, помнишь? И… прости, Ю, но как бы сильно я тебя не любил, я не хотел бы однажды узнать, что ты пришла в мою постель не ради меня, а за антидепрессантами.

Мне почему-то нестерпимо больно смотреть ему в глаза.

Но и не смотреть — невозможно. Как будто если просто моргну — все исчезнет.

Что именно «все»?

Господи, я не знаю!

Малинин, как обычно, прав — три года назад эта правда уничтожила бы меня физически.

Но и всплывшая только сейчас, она лупит в виски заевшим на повторе вопросом: «А что же было между нами все эти три года, Андрей? Что было… все эти шесть лет?»

Я сознательно убегаю от ответа.

Не сегодня.

— Отпусти, Дан. — Пытаюсь освободить свое лицо из его ладоней, но добиваюсь обратного — он заводит пальцы на затылок, толкает голову вверх, куда-то к обрамленным щетиной губам, которые пахнут крепким кофе, табаком и колой. Я терпеть не могу запах табака… но Малинин — единственный в мире мужчина, которого эта горечь делает «вкуснее». — Малинин, блин, пусти…

— Не уходи от разговора, Ю, — упрямо гнет свое. — Мы никому ничего больше не должны.

— По-моему, ты забыл, что…

Я собираюсь напомнить об Оле, но не успеваю, потому что в кармане джинсов Малинина начинает настойчиво и бесцеремонно вибрировать телефон.

Мой взгляд натыкается на имя «Оля» на экране, потому что Дан не особо шифруется, кто ему звонит.

«А точно никому и ничего?» — говорю одними губами, отворачиваясь до того, как прочитаю ответ на его.

Я понимаю, что было бы крайне странно испытывать какие-то угрызения совести по отношению к Оле. По целой куче причин. Я ничего ей не должна, я намеренно никак и ничем Дана не провоцирую, и если бы он хотя бы раз дал понять, что ему некомфортно поддерживать даже наш дружеский треп — я бы лучше откусила себе язык и сломала бы пальцы, но больше ни разу ни разу не стала бы ему звонить или писать. Даже больше — я бы поставила крест на любом нашем общении, если бы он просто не ответил на то мое сообщение. Все поняла бы. Мысленно пожелала бы Малинину доброго пути с хорошей девушкой — и все. Сейчас мне уже сложно сказать, насколько тяжело это ощущалось бы для моего внутреннего интроверта, которому с Даном всегда было на удивление комфортно, но я в любом случае смирилась бы с тем, что он решил остепениться.

И все-таки, мне неприятно горько внутри.

Я пытаюсь отойти, но Дан перехватывает мой локоть и тянет обратно, прижимая к своей груди.

Снова вырываюсь, на этот раз решительно, хотя в том месте, где только что была его теплая ладонь, ощущается неприятный холод потери. Слышу короткий выход куда-то мне в затылок, скрип зубами.

— Да, Оль. — Дан отвечает сухо, почти небрежно.

«Хорошая девочка Оля…?» — или как там?

Еще месяц назад я уверенно бы сказала, что почувствовала бы, если бы мой мужчина хотел вылизать до сантиметра тело другой женщины. А теперь… Теперь я не знаю даже, почему давным-давно случившаяся измена делает мне настолько больно. Мне ли осуждать Олю за то, что она не замечает, что их с Даном красивый роман — это конфета с испорченной начинкой?

— Я занят, Оля. На работе… Нет, не смогу — буду ебаться до позднего вечера. Давай завтра? Все, пока.

Он сбрасывает вызов, слегка раздраженно, как будто избавляется от назойливой мухи.

Я по-прежнему стою к нему спиной, но когда Дан снова приближается, слишком фонящее тепло его тела падает мне на плечи, словно плед. Эффект от этого обратный — под одеждой колются мурашки и перекатывается озноб.

Никак не могу отделаться от мысли, а было ли так, что я звонила Андрею, и он вот так же раздраженно отмахивался от меня первой же пришедшей на ум подходящей ложью. А потом поворачивался к Илоне — и продолжал ее трахать?

Эти предположения впрыскивают яд в мое хорошее настроение.

Заставляют отшатнуться, когда понимаю, что Малинин хочет обнять меня за плечи.

Поворачиваюсь — и щедро поливаю его горючей смесью обиды и злости.

— Какая мерзость, Малинин, — даже не пытаюсь скрыть злую иронию. — «Занят на работе»? Серьезно?

— Ю, блядь, не начинай. — Он крепко, до проступивших желваков, сжимает челюсти.

— Не начинать что? Делать вид, что я не понимаю, что ты пытаешься превратить меня в… Илону? — Я не знаю, почему вместо «любовницы» произношу ее имя. Подсознание взяло под контроль ту часть моего мозга, которая отвечает за логику и терпение — и просто ее выключила. Я теперь как плохой художник — что вижу, то и пою.

— Ревнуешь? — Дан плашмя резко заталкивает ладони в передние карманы джинсов. Смотрит на меня исподлобья, так пристально, что начинаю ощущать себя раковой клеткой под микроскопом. — Ю, тебе достаточно просто сказать.

— Сказать что, Малинин? — По венам растекается концентрат настоявшейся боли. А вслед за ним — паника, что мой всегда послушный корабль внезапно слишком быстро и бесконтрольно несет на сероглазую скалу. — Я не буду в этом участвовать, слышишь? Не собираюсь быть для тебя… «работой, с которой ты ебёшся».

Проблема в том, что пока я пытаюсь избежать столкновения, скала по имени Малинин движется наперерез.

Он зажимает меня в стык между полками.

Из-за разницы в росте приходится закинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Лицо Малинина становится каменным, взгляд наполняется решимостью хирургического скальпеля.

Он ничего не говорит — просто снимает блокировку с телефона и быстро нажимает на экран.

Прикладывает трубку к уху.

Секунда. Две.

Только слыша приглушенные гудки, с опозданием понимаю, что он собирается сделать. Хочу схватить его за руку, выбить телефон из рук, но Дан легко пресекает мои попытки, перехватывая за затылок и грубо вдавливая мое лицо себе в грудь.

Я жадно глотаю густо пропитавший ткань футболки мужской запах.

Это впервые за шесть лет, когда я чувствую, как пахнет немного вспотевшая кожа другого мужчины. И что в моей голове на мгновение, как падающая звезда, проскальзывает импульс — прижаться к малининской коже губами. Просто попробовать — как это, когда рядом… кто-то другой?

— Оля, привет еще раз, — его голос звучит пугающе спокойно, моментально меня отрезвляя. Таким же деловым ровным тоном Дан обычно закрывает сделки. — Оль, прости, по телефону такое говорить — полная хуйня, но лучше так, чем пиздеть тебе снова. Прости, Хатико, но нам дальше не по пути.

Я не «Хатико», но мне все равно не по себе.

Я застываю.

Мое сопротивление и попытки вырваться из его рук падают до нулевой отметки.

Слов на том конце связи я не слышу — только странный приглушенный шум.

— Прости, что я такой мудак и не сказал об этом раньше, — Дан продолжает говорить, и в его голосе нет ни капли сожаления, только безжалостная честность. — Ты ни в чем не виновата. Правда. Вообще не бери в голову эту херню. Просто… мы не склеимся, Оль. Никак не склеимся. Ты же умная девочка, Хатико, сама все про меня понимаешь.

Он заканчивает разговор без прощальных слов.

Может потому, что Оля первой решает недослушивать.

Может потому, что ему самому сказать больше нечего.

И как будто чувствует, что я снова подумываю сбежать — сжимает в кулаке мои волосы у затылка, посылая под кожу капельку приятного натяжения.

— Ты осознаешь, что наделал, Малинин? — Я все же немного не честна сама перед собой — никакой женской солидарности в эту минуту во мне нет. Как, впрочем, и какой-то триумфальной радости. — Бросить девушку за тридцать секунд? По телефону? Ты просто эгоистичное чудовище.

— Не хочу чтобы ты думала, что я хочу ебаться с тобой как с «работой», — тяжелый вздох толкает его грудь навстречу моим губам. Я пытаюсь избежать контакта, втягиваю их в рот, но делю это слишком поздно. На языке появляется вкус колы и сигарет. — Хочу ебаться просто так, потому что люблю.

— Пусти меня! — Пытаюсь сгруппироваться, отпихнуть его, но он даже не шевелится.

У Малинина абсолютное преимущество в весе, росте и самоуверенности.

Все, чего я добиваюсь — его вторая рука обвивается вокруг моей талии и накрепко фиксирует нас друг с другом, как титановая скоба.

— Успокойся, Ю, — выдыхает прямо в макушку. Его сердце под моими губами стучит как сумасшедший метроном. — Я выбрал тебя. Все. Видишь?

— Какой же ты придурок, — шепчу я… капитулируя под натиском неразбавленной и грязной, но все-таки правды. На глаза накатывают слезы. Понятия не имею, откуда, но их сразу так много, что бороться и скрывать просто бессмысленно. Защитный сарказм рушится, оставляя меня голой и беспомощной перед этим оглушающим напором. — Так нельзя, Дан. Это неправильно. Она же любит тебя…

— А я люблю тебя. — Хриплый шепот у самого уха запускает мне в кровь новую порцию мурашек. — Перестань все время пытаться быть правильной, Ю. Это только твои загоны.

Его объятия становятся крепче.

Малинин прижимает меня так сильно, что едва не трещат ребра, но этот непрошеный физический контакт неожиданно приносит странное, дикое облегчение. Дан чуть меньше Андрея по всем параметрам, но именно в нем я сейчас неумолимо, захлебываясь, тону.

Позволяю себе эту секундную, запретную слабость.

Всего на мгновение.

— Я ни к чему не готова, Малинин, прости. — Морщусь, представляя, насколько динамщицей сейчас выгляжу. — И долго не буду готова. Кажется. Не знаю.

— А я разве что-то прямо сейчас прошу? — Его голос снова становится мягким. Поцелуй в висок ощущается нежно, без напора и пошлости. В нем больше дыхания, чем тактильного контакта. — Я раздолбай и чурбан, но все равно плюс-минус понимаю в каком ты сейчас состоянии. Знаю, что тебе нужно время. Без проблем. Буду ждать, сколько потребуется. В гордом одиночестве.

— Загугли слово «одиночество», Малинин, — подхватываю его расслабленность — и послабляю свой собственный контроль. — Не уверена, что ты правильно понимаешь, что оно означает.

— Я в принципе сам виноват, что не берег честь и репутацию, — делано вздыхает он и на этот раз уже не держит, когда я мягко, но, наконец-то, отстраняюсь.

Не знаю, как можно одновременно чувствовать и потеряю от того, что меня больше не держат его руки, и облегчение ровно от того же самого.

Мне действительно нужно собирать себя заново.

Навести порядок в хаосе чувств, пока они окончательно не сбили мой внутренний компас.

— Тебе лучше уйти, Малинин. — Сейчас это единственное, что я осознаю на сто процентов точно и чего действительно хочу. Малинин не давит и не душит, ни на чем не настаивает, но его просто слишком много.

— Ок, Ю. — Дан не обижается. — Не забудь только про осьминога, ладно? Тебе понадобится много сил, чтобы отбиваться от моих ухаживаний. Ты же не хочешь облегчать мне задачу, да?

— Ни в коем случае, — окончательно расслабляюсь, потому что после шторма мы снова вернулись в уютную знакомую гавань взаимных подколок. — Без предварительных ласк и смазки поимею твой мозг и терпение — можешь даже не сомневаться.

— Блядь, Ю, я же теперь дрочить под это буду, — Малинин закатывает глаза и мне снова приходится толкать его в спину, но на этот раз уже к входной двери.

Глава двадцать восьмая: Оля

Шипастый пластиковый ролик вгрызается в боковую поверхность бедра с такой яростью, будто это не спортивный инвентарь, а орудие пыток времен инквизиции.

Я прикусываю губу, сдерживая невольный писк и делаю медленный перекат назад, мысленно повторяя ставшую моей молитвой мантру о том, что я все вывезу, что я сильная и что далеко не все полезные вещи должны быть приятными и доставлять удовольствие. Вот, как например, физическая боль. Оказалось, полезная штука, удивительно эффективно вытесняющая ту, другую, которая уже несколько недель кочует по моему телу. Иногда просто зудит в висках и там ее прибить легче всего — любой таблеткой от головы. Но чаще — застревает где-то в районе солнечного сплетения и мешает нормально дышать.

И иногда, как сегодня, равномерным плотным слоем растекается по мышцам, вызывая неприятные судорожные сокращения. Понятия не имею, что бы я делала, если бы в моем «рационе» вот уже несколько месяцев не было силовых тренировок. Они не снимают болевой синдром полностью, но как будто вытесняют его из тела, заявляя свои права на мои бедные суставы и мышцы.

Поэтому — теперь всегда обязательно ролик, чтобы убрать забитость.

Я заставляю себя сделать еще три прокатывания по плоским ребрам ролла и останавливаюсь.

Мягкие ткани упорно сопротивляются давлению. Кожа под тонкими черными лосинами горит огнем.

В беспроводных наушниках надрывается какой-то меланхоличный британский инди-поп. Обычно я такое не слушаю, но этот плейлист выложила британская блогерша, которая в режиме онлайн проживает расставание с мужчиной, с которым была в отношениях больше десяти лет. Она назвала эту подборку музыки: «Плейлист для тех, кто доказал, что жизнь после крушения поезда все еще существует». Я просто собрала себе такой же и удивительным образом, это все вписалось в мою личную драму. Она не десятилетняя и, может, для многих яйца выеденного не стоит, но я невероятно горжусь тем, что даже спустя семнадцать дней после исчезновения Дани из системы моего жизнеобеспечения, продолжаю существовать.

Я ему не звоню. И не пишу. Это моя личная маленькая победа. Оказалось, что гордость — удивительный орган, способный отрастать заново даже после того, как я целый год старательно указывала его в асфальт. А тактика «мудрой и понимающей женщины», была просто красивым синонимом обыкновенного женского мазохизма.

Я решила, что с меня хватит.

Хотя между «решить» и «быть» все равно слишком большая дистанция, но я хвалю себя даже за микроскопические шаги, ведь пока иду — я все еще на дистанции, и все еще двигаюсь в пункт «Б» с надписью «Вот теперь мне пофигу».

Не ругаю себя даже за то, что иногда, просто листая что-то в телефоне, пальцы все равно меняют маршрут в сторону нашей с Даней переписки. До сих пор не могу ее удалить, но уже отношусь к этому философски — когда смогу сделать это без кровопускания, это будет самым важным сигналом, что я, наконец-то, полностью поборола вирус малининозависимости.

А пока…

Иногда перед сном захожу в наш чат и просто смотрю на строчку «был в сети 12 минут назад». Изучаю его аватарку — черно-белый снимок в машине, где виден только резкий профиль и сильная рука на руле. Смотрю и мысленно уговариваю:«Ну напиши мне какую-нибудь глупость, пошути, спроси как дела…».

Но каким-то образом все равно чувствую, что на этот раз никакого камбэка не будет. Что он вычеркнул меня за тридцать секунд телефонного звонка не для того, чтобы через пару месяцев снова написать. Я достаточно протрезвела для того, чтобы объективно понимать, что и этих трех месяцев не было бы, если бы я сама не влезла ему под руку. Даня точно не писал бы мне и не звонил (позже я узнала, что он даже даже удалил мой номер из контактов).

Так что, Полищук, катайся дальше на этом проклятом ролике и не ной. Ты знала, что до ЗАГСа с Малининым дойти все равно не получится.

После короткой передышки, снова укладываюсь лопатками на ролик, зажмуриваюсь — и прокатываюсь до того места у основания шеи, где болезненный зажим ощущается особенно сильно.

Как бы странно это не звучало, но сильнее, чем исчезновение из моей жизни Дани, я переживаю исчезновение… Юли. Никогда бы не подумала, что так скажу, но мне очень не хватает ее отрезвляющего голоса и простых, но работающих советов. Мы, конечно, не были подругами не разлей вода — и вряд ли бы вообще когда-то могли ими стать — но я успела привыкнуть к нашим кофейным встречам пару раз в неделю на полчаса, и тому, как она дергала вверх мою самооценку, когда я еще жутко комплексовала из-за слишком узких джинсов или слишком красной помады. Никакие британские блогерши Юлино «Хочешь — делай, для себя, для настроения, для опыта» заменить не смогут даже через миллион лет.

Теперь на мои попытки встретиться, Юля всегда отвечает вежливыми отказами.

Я не обижаюсь, честно, потому что понимаю, какой ад сейчас происходит в ее жизни. Она никогда не говорила об этом сама, но разговоры об их с Андреем разводе через какие-то дебри достигли и моих ушей. В большом городе-милионнике мы так или иначе у всех на виду. Мне кажется, что для Юли это все очень тяжело. И то, что она хочет побыть в своей раковине, абсолютно логично. В конце концов, сейчас ей в любом случае тяжелее, чем мне.

Я перекатываюсь на живот, делаю короткую передышку, стараясь не обращать внимание на нескольких посетительниц, которые, хоть места вокруг валом, решили позаниматься йогой настолько близко, что их слишком терпкие парфюмы причиняют дискомфорт.

Перекатываюсь на живот, упираюсь предплечьями в резиновый мат и начинаю раскатывать переднюю поверхность бедер.

Неделю назад я, наконец, переехала.

Сделала то, о чем мечтала давным-давно и на что самоотверженно откладывала деньги.

Наверное, если бы не наш с Даней роман, сделала бы это раньше, но в последнее время в его квартире я проводила больше времени, чем в своей. После того, как Малинин дал мне отставку, я проплакала сутки, а потом взяла ноут и стала искать квартиру для переезда. И нашла — крошечную, тридцать два квадратных метра, но светлую студию с панорамным окном на двенадцатом этаже. В трех кварталах от высотки, в которой живут Татариновы (ну или как теперь?) Да, аренда сжирает почти треть моей новой зарплаты — Гороховская подняла мне ставку, оценив круглосуточную готовность решать даже самые сложные задачи — но оно того стоит. Теперь каждое утро я просыпаюсь, смотрю на пейзаж из окна и чувствую себя самодостаточной селф-мэйд женщиной.

Ну, почти.

После переезда добираться до главного шоурума «KOZA» стало намного проще — можно даже на такси, но пришлось сменить милую фитнес-студию, куда мы ходили вместе с Юлей, потому что своего авто у меня нет и в ближайшее время денег на него точно не обломится. А добираться с пересадками и на метро по времени выйдет больше, чем я обычно тренируюсь. Поэтому теперь я занимаюсь в премиальном фитнесе — два квартала от дома, ВИП-абонемент, по которому у меня круглосуточный доступ до бассейна, зала со свободными весами тренажеров, зоны кросс-фита и даже шесть сеансов в каком-то массажном кресле-капсуле, на которое мне, если честно, стрёмно даже смотреть.

Я пока просто привыкаю к тому, что вокруг меня теперь немного другая публика.

К мужчинам вопросов нет, они в основном приходят сюда пахать, даже те, что явно похожи на альфонсов, а вот женщины… Спортивные топы и шорты у некоторых более открытые, чем мое нижнее белье.

Вот, например, как эти две соседки: сложно понять их возраст, но как будто постарше меня. Обе с идеальными укладками, в спортивных блестящих комплектах с вызывающими шортиками и открытыми топами. Хотя, возможно, когда у меня так же красиво прорежется рельеф, я тоже захочу носить что-то подобное, поэтому — почти не осуждаю и немного завидую. Они уже какое-то время растягиваются, машут ногами и становятся в планки. Пока я похожа на свежесваренного рака, у них не меняется даже тон лица.

Зато меняется выражение лиц, когда сначала одна смотрит куда-то в глубину зала, в сторону свободных весов, а потом туда поворачиваются уже обе.

Я невольно вытаскиваю один наушник, поддаваясь любопытству. Музыка стихает, уступая место привычному шуму зала: ритмичному шуршанию беговых дорожек, глухим ударам железа и шуршанию тросов на блочных тренажерах.

Прослеживаю за взглядами своих соседок — и замираю, наткнувшись на знакомое лицо.

Андрей.

Он стоит у силовой рамы, в пол-оборота ко мне.

И, боже, он… как большой магнит.

На фоне его габаритов другие мужчины поблизости кажутся просто карликами.

Его свободная серая футболка полностью мокрая на лопатках и на груди. Ткань облепила широченные плечи и рельефную спину, и мышцы красиво перекатываются буквально от каждого движения. Черные шорты не узкие, но у Андрея настолько мощные ноги, что ткань плотно облепляет квадрицепсы.

Он делает становую тягу. На грифе висит такое количество блинов, что металл слегка прогибается. Андрей наклоняется, обхватывает гриф ладонями — от напряжения на руках вздуваются вены. Мне кажется, раньше щетина на его лице была меньше, а теперь она как будто даже переходит в небольшую бородку.

Я знаю, что не должна так пялиться, но мне интересно — он реально поднимет такой вес? Хотя, почему меня это удивляет? Андрей Татаринов буквально похож на человека, который с такими тяжестями на «ты».

Он делает глубокий шумный вдох, фиксирует спину и мощным, плавным движением поднимает этот сумасшедший вес. Мне кажется, я вижу каждый жгут рельефа даже через одежду. И когда он делает движение вниз — и потом снова вверх, чувствую, что жутко краснею, потому что пялюсь на красиво очерченую пятую точку, которая в таком положении выглядит буквально как зависть любой фитоняшки.

Сделав десять — боже, целых ДЕСЯТЬ! — повторений, он возвращает штангу на помост и пол под моими коленями ощутимо вздрагивает.

Красотки в модных спортивных «луках» без стеснения обсуждают, кто первой пойдет с ним знакомиться. Мне хочется обломать им охоту и сказать, что вообще-то он уже занят, но сначала я вспоминаю что он в процессе развода, потом — что это вообще не мое дело, и я быстро отворачиваясь.

Почему-то чувствую себя страшно неловко из-за того, что мы столкнулись вот так.

Хочется незаметно собраться и уйти, не попавшись на глаза.

Ему сейчас точно не до светских бесед с бывшей девушкой лучшего друга.

У меня впереди еще несколько подходов, но я принимаю решение поскорее ретироваться из зала. Да, потому что здесь Андрей Татаринов. Не знаю почему его присутствие побуждает меня к побегу — он всегда был очень вежливым, внимательным и дружелюбным, даже когда я чувствовала себя пятым колесом в их компании. Возможно, но это не точно, подсознательно мне просто страшно, что если мы пересечемся и заговорим — он скажет что-то о Дане. Что-то такое, что точно разобьет мне сердце, вокруг которого антималининские заграждения пока только в процессе создания. Хотя в последнее время у меня сложилось впечатление, что Андрей и Даня практически перестали общаться, но, возможно, Даня просто не акцентировал на этом внимание?

Я заталкиваю ролик обратно в большой деревянный ящик для спортивного инвентаря, забираю шейкер с водой и направляюсь к стойке, где оставила свой номерок от шкафчика и лямки для румынской тяги. Нарочно стараюсь обходить зал по широкой дуге, не отсвечивая.

Но судьба в лице планировки зала решает иначе.

Эта стойка находится как раз на стыке зон растяжки и свободных весов. И я подхожу к ней ровно в тот момент, когда Андрей, вытирая шею коротким черным полотенцем, направляется туда же за своей металлической бутылкой.

Мы сталкиваемся почти вплотную.

Рядом с ним я чувствую себя совсем крошечной — моя голова едва достает ему до плеча.

А рядом с его габаритами даже мое пока далеко не рельефное тело, все равно кажется маленьким. Так же, как было с Даней, хотя Андрей все равно выше и значительно мощнее его.

Несмотря на то, что мы стоим ровно друг напротив друга, разделенные полуметром деревянной столешницы, я все равно стараюсь не привлекать внимания. И еще — дышу через раз, потому что его особенный запах будоражит ноздри. Мой опыт спортзалов не так чтобы велик, но я точно знаю, что далеко не все вспотевшие от нагрузки мужичины пахнут приятно. Как раз скорее наоборот. Но Андрей Татаринов определенно относится к меньшинству, к которому многие женщины явно не побрезговали бы зарыться носом в подмышку.

Я тянусь за своим номерком и даже успеваю его забрать, но когда хочу незаметно стянуть лямки — Андрей поднимает глаза. В первый миг в его взгляде нет ровно ничего, но, узнав меня, он удивленно приподнимает брови. Возможно, мне это только чудится, но одновременно с этим, спадает и напряжение в его плечах.

— Оля? — глубокий, басистый голос звучит как обычно мягко. — Привет. Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Привет, — выдавливаю самую дружелюбную улыбку, на которую только способна, и сжимаю шейкер двумя ладонями, как будто без него меня вынесет в стратосферу. — Вот... решила сменить обстановку. Расширяю географию.

Андрей вешает полотенце на плечо и делает глоток из бутылки — в отличие от моего девчачьего шейкера радужной расцветки, у него большая стальная бутылка, правда, уже с немного потертым логотипом. Когда Андрей пьет, его кадык красиво двигается под покрытой щетиной кожей. Обращаю внимание, что на левом запястье нет привычных дорогих часов — только узкий ремешок фитнес-трекера.

— Хорошее дело, — кивает Андрей, внимательно разглядывая мое лицо. Понятия не имею, почему так происходит, но мне сложно не сравнивать его и Даню. Андрей смотрит на меня совсем иначе — с теплом и улыбкой, без намека на превосходство, которое влегкую мог бы себе позволить. — Отлично выглядишь.

Вспоминаю, что в последний раз мы виделись… боже, еще на Мальдивах, на Дне рождения Малинина. Это было осенью, а сейчас на носу конец июля. Наверное, для него мои минус тринадцать кило ощущаются иначе, чем для моей все еще недовольной этим результатом самооценки.

— Работаю над собой, — отшучиваюсь я, чувствуя, как слегка розовеют щеки. — Пытаюсь соответствовать внутреннему лекалу.

— Ну-у-у…

Он слегка наклоняет голову, на этот раз рассматривая меня с ног до головы, и я зачем-то инстинктивно прижимаю шейкер к груди, как будто за эта маленькую фиговину можно спрятаться. Выдыхаю только когда Андрей поднимает вверх большой палец. Пока жду какой-то словесный вердикт — снова смотрю, как он пьет, краем глаза замечая за его спиной тех двух девушек с растяжки. Одна из них зачем-то выразительно поднимает на меня брови, как будто я обязана испариться только потому что им так хочется.

Из духа противоречия заставляю себя остаться на месте.

— Не знаю, что у тебя за лекало, но по-моему, ты в отличной форме, — наконец, говорит Андрей. Это не звучит ни как комплимент, ни тем более как флирт. Он всего лишь констатирует факт моих стараний, как человек, который определенно знает, чего стоит даже самое микроскопическое изменение.

Мне очень приятно.

Настолько, что к кончикам ушей слишком сильно и резко приливает кровь. Еще одна такая фраза — и они загорятся как свечные фитили.

Говорить «спасибо» почему-то кажется слишком тупым. Как и хвастаться тем, насколько тяжело я над собой работаю. Поэтому, чтобы не стоять как истукан, задаю стандартный вежливый вопрос:

— А ты как? — Вспоминаю, что еще на Мальдивах Андрей рассказывал, что никак не может согласовать документы на перевозку какого-то очень мощного крана. Глупо спрашивать об этом сейчас — столько времени прошло — но я все равно зачем-то добавляю: — Расширяешь свой автопарк больших и страшных машин?

— Типа того. — Андрей пожимает плечами, его лицо на секунду становится сосредоточенным. — Еб…. М-м-м… у меня большая интенсивная любовь с контрактами, логистикой и таможней. Кажется, чаще невзаимная. Но это все очень скучно, и вряд ли интересно.

Я собираюсь сказать, что нет, интересно и я бы послушала, но вовремя прикусываю язык.

Не хочу чтобы не дай бог подумал, что навязываюсь или трачу его время.

Перевожу взгляд на его бутылку, колеблясь всего секунду. Спрашивать или нет?

Наверное, это глупо и не правильно, но я не могу удержаться.

Юля — единственный человек, о котором я думаю почти так же часто, как о Дане.

— Как дела у Юли? В последнее время почти не могу до нее дописаться и…

Черт!

Боже, я просто тупая тупица!

Нашла кого спросить, Полищук — они же разводятся!

Но вернуть слова обратно невозможно. И просить не отвечать на вопрос — тоже, потому что, «официально» я об их разводе ничего не знаю.

Пальцы Андрея, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, сжимают металл чуть сильнее — так, что костяшки едва заметно белеют. Это единственная деталь, которая выдает его внутреннее состояние. В остальном его лицо остается абсолютно спокойным.

Он делает медленный выдох.

— Не знаю, Оль, — произносит ровно и без надрыва, глядя куда-то поверх моей головы. — Несколько дней назад мы официально развелись. Так что я теперь… скажем так, не самый надежный источник информации о ее жизни.

— Прости, что… Не нужно было спрашивать… я… мне… — Вот теперь я снова заикаюсь через слово и точно горю, но не как свечка, а как костер инквизиции.

— Все нормально, — успокаивает Андрей. И даже подмигивает. — Выдыхай.

Отмечаю, что по нему и не скажешь, что в его жизни происходит катастрофа под названием развод. Он говорит спокойно, иногда улыбается и даже немного шутит. Никакого нытья, ноль пафоса о тленности бытия. О том, что он бы вдруг стал поливать Юлю помоями, я даже не думаю — Андрей точно не из таких мужчин. Мы общались очень мало, но я готова поставить на это даже свою голову.

— Я... не знала. Мне очень жаль.

— Все нормально, — повторяет он, слабо, едва заметно улыбаясь уголком губ. Без горечи, но с оттенком легкой — или хорошо замаскированной — усталости. — Рано или поздно это должно было случиться. Хватит мучить друг друга.

Если бы кто-то полгода назад сказал мне, что эти двое разведутся — я бы никогда не поверила. Сказала бы, что скорее солнце упадет на землю и мы все умрем, чем эти двое решат разорвать отношения. Но… наверное, вот так и расходятся такие пары — тихо, буднично, оставив за плечами много лет брака. Без дележки имущества, но с взаимным желанием дальше идти по-отдельности.

— Да уж, — я выпускаю короткий, грустный смешок, качая головой. — Кажется, пора организовывать клуб бывших. Мы с Даном тоже разбежались. Окончательно и бесповоротно.

— Мы подцепили вирус одиночества, — он коротко смеется.

— Наверное. — Нам обоим сейчас паршиво, но общая поломанность неожиданно расширяет набор тем для разговора. — Мои бесконечные качели наконец-то остановились. Даня решил, что нам больше не по пути и сообщил мне об этом по телефону примерно… секунд за тридцать.

— Очень в его стиле, — спокойно и веско роняет Андрей. Просто как констатацию факта. — Забей и не принимай на свой счет.

— Спасибо. И не подумай, что я ябедничаю. Просто… это как будто… пришлось к слову.

— Ябедничай на здоровье. Увижу его — намылю шею. — На этот раз он шутит — это видно по тонким лучикам морщинок, появившихся в уголках карих глаз. У него они красивого глубокого цвета.

— Ну... Я уже пережила первый шок, — заразившись его улыбкой, расправляю плечи и храбрюсь. — Переехала в новую квартиру, рядом, на бульваре. Хвастаюсь! На двенадцатом этаже! Вид из окна не дает разрастаться жабе «боже, это очень дорого!» до неприличных размеров.

— Поздравляю. — Андрей искренне улыбается, показывая красивые ровные белые зубы. И ямочки на щеках, о существовании которых я узнаю только сейчас. — Получается, мы теперь соседи?

— Ох, знала бы раньше — пришла бы за шуроповертом, — закатываю глаза, вспоминая, как вешала проклятую полку.

— Я тоже похвастаюсь, — посмеивается Андрей, — завел кота.

— Боже, кота?! — Я округляю глаза от удивления и умиления. — Большой мужчина с котиком — это же милота!

Я говорю не подумав, импульсивно, почему-то слишком живо представив эту картину.

Тут же снова прикусываю язык, но Андрей, к счастью, не акцентирует на этом внимание.

— Мне сложно судить насколько это мило, — он слегка смущается, почесывая бороду (вблизи это все же выглядит как слишком густая щетина). — Кот серый, британец. Морда круглая, вечно недовольная. Зовут Бауман, но я называю Шлагбаум. Взял уже взрослого, так что перевоспитывать бесполезно. Пока это решение претендует на самую большую ошибку в моей жизни.

Я не выдерживаю и громко, искренне прыскаю со смеху. Девушки за спиной Андрея морщат носы и, наконец, отчаливают.

— Шлагбаум? За что ты так с животным?

— Нормальное имя, — бурчит он, улыбаясь глазами. — Строительное. Зато характер полностью соответствует. Жрет в три горла, молчит и презирает меня с утра до вечера. Идеальный сожитель. Прихожу вечером — он сидит на диване и смотрит на меня как на говно. Думаю, что в его Вселенной, это он завел себе человека.

Я вытираю выступившую от смеха слезинку.

И внезапно ловлю себя на мысли, что смеюсь впервые за последние две недели.

Благодарить Андрея за это, разумеется, не буду, но когда мы перестаем обмениваться короткими репликами на тему его нового сожителя, благодарю коротким кивком. Он снова подмигивает и, поправив полотенце на шее, кивает в сторону платформы со штангой:

— Меня там заждалась железная садистка. Хочу успеть сделать еще пару подходов, пока не остыл. Рад был повидаться, Оля.

— Взаимно. Шлагбауму привет.

— Обязательно передам.

Он натягивает наушники, мгновенно отгораживаясь от внешнего мира.

Я провожаю его взглядом еще пару секунд… и спешу в раздевалку, вдруг поймав себя на мысли, что хотела бы поболтать с ним еще, когда жизнь снова станет невыносимой.

Глава двадцать девятая: Дан

Конец августа в этом году липкий и душный, а лично для меня еще и бешеный.

Дни, которые я провожу в столице, можно сосчитать по пальцам одной руки. Я мотаюсь по миру, приезжая домой только чтобы переложить вещи в другую сумку, сводить Ю в ресторан или в кино — и снова рвануть в аэропорт.

В последний раз такой бешеный порыв заработать все деньги мира у меня был лет десять назад, когда я только начал более-менее нормально отбивать бабки за свои знания и умения находить крутые раритетные или эксклюзивные тачки в таких ебенях, где их не нашел бы даже Интерпол. Я пока очень осторожно отношусь к мыслям о том, что во мне появилось непреодолимое желание гнездиться, потому что все слишком зыбко и «на тоненького», но это — единственная существующая в моей голове причина того, что все три моих банковских счета растут, как на дрожжах.

Сегодня у меня как раз такая сделка, хотя я до последнего не уверен, что готов отдать свою роскошную находку этому… гм-м-м… существу.

Асфальт закрытой загородной трассы разогрет, кажется, градусов до пятидесяти и сквозь подошвы моих кед отчетливо чувствуется раскаленный, вибрирующий под ногами гранитный пласт.

Ядовито-зеленый кузов супер-спортивного «Порше 911» выглядит как хищное неоновое насекомое. Карбоновое антикрыло размером с обеденный стол, воздухозаборники, магниевые диски. Чистый, неразбавленный секс на колесах. Эта малышка стоила мне двух месяцев таможенного ада и миллиона потраченных нервных клеток. Я бы оставил ее себе, ей-богу, но Ю до сих болезненно реагирует даже на мой почти что нудный «Ягуар». Не говорит об этом прямо, но ей явно не по себе кататься в моей тачке. Я подумываю над тем, на что пересесть, чтобы это было безопаснее для ее нервов и сочеталось с моей потребностью в хороших скоростях и ебейшей аэродинамике.

Рядом со мной переминается с ноги на ногу Артур. Типичный представитель новой крипто-элиты: двадцать четыре годика, брендовый шмот, виниры белее унитазного кафеля и наглый оценивающий взгляд человека, уверенного, что за свои биткоины он может купить даже Господа Бога наразвес.

— Ну и чё, Малинин? — Артур лениво цедит слова сквозь зубы, поправляя на носу дурацкие солнцезащитные очки в толстой золотой оправе. — За этот пластиковый тазик ты хочешь пятьсот тысяч евро? Серьезно? Да я за эти бабки в Германии две таких возьму.

— Бери, — я даже не поворачиваюсь в его сторону, подпирая бедрами кузов Порше. — Только сначала растаможь ее в белую, придумай, как транспортировать и попробуй получить сертификат соответствия. И лучше прямо сейчас записывайся ко мне в очередь на личную встречу, потому что немецкие настройки под наши дороги — это смерть для дисков, и кто-то же должен будет искать тебе редкую подвеску взамен той, которая отлетит на первой же яме.

Артур кривится, пытаясь напустить на себя равнодушный вид.

— Короче. Скидывай пятьдесят, и я забираю ее прямо сейчас. Наличкой.

— Садись за руль, шумахер, — я нагло усмехаюсь, кивком головы возвращая с макушки на нос свои «авиаторы». — Покажи, на что способен. А потом будем говорить про ценник.

Через минуту мы зажаты в тесных «спортивных сиденьях. Салон пахнет кожей и запредельным пластиком отделки. Рявкнувший за спиной атмосферник выдает такой утробный, металлический вой, что у меня рефлекторно сжимаются зубы. Обожаю этот звук.

Артур трогается с пробуксовкой, слишком резко бросая сцепление. Машину кидает в сторону, электронная система стабилизации мгновенно душит мотор, спасая тупого понтореза от неминуемого разворота на триста шестьдесят.

— Не дергай коробку, она не шлюха на трассе, — бросаю я, лениво откинувшись на подголовник. — Плавнее.

Он пытается — пыхтит и матерится, цепляясь в руль, словно у него сердечный приступ. На первом же крутом повороте слишком рано бьет по тормозам, теряя всю скорость и промахиваясь мимо траектории метра на три. Машина уныло катится по внешнему радиусу.

— Хуйня какая-то, — злится крипто-мальчик. — Жесткая она. И руль слишком тяжелый. На ней невозможно ездить по городу.

— Потому что это сложный инструмент, клоун, а не дрезина. Тормози. Покажу, как эта «хуйня» должна ехать на самом деле.

Когда занимаю водительское сиденье, мир сужается до лобового стекла и серой ленты асфальта. Руки ложатся на руль. Сцепление. Первая.

«Порше» срывается с места со злобным, визгливым воем покрышек. Перегрузка мгновенно вжимает тело в спинку, внутренности ухают куда-то в район позвоночника.

Вторая. Семь тысяч оборотов. Третья.

Блядь, реально, может оставить эту малышку себе?

К первому крутому повороту — под девяносто градусов — мы подлетаем на скорости сто восемьдесят.

— Тормози! Тормози, блядь, Малинин! — Артур издает такой тонкий, бабский писк, что я едва сдерживаю смех.

Бью по тормозам в самый последний момент, на грани, а может и слегка за гранью физики. Тачка клюет носом, я резко закладываю руль вправо, ловя идеальный баланс заноса. Покрышки стонут, задняя ось «облизывает» бордюр в каких-то сантиметрах от бетонного ограждения.

Газ в пол.

Нас выстреливает из поворота с такой силой, что телефон вылетает из рук Артура, как торпеда.

На этом демонстрацию можно было бы, в принципе, заканчивать, но мне хочется еще немного погонять. После пары кругов боковое зрение фиксирует, что мой пассажир вцепился в дверную ручку мертвой хваткой и, кажется, бормочет «Отче наш».

Ладно, хватит с него.

Глушу мотор.

Салон заполняет плотный удушливый запах перегретых тормозов и паленой резины.

Я спокойно выхожу на раскаленный воздух, цепляю очки за край футболки и достаю сигарету. Пальцы не дрожат, ладони не вспотели. Внутри — приятная вибрация полного контроля.

Крипто-пупс выползает с пассажирского сиденья только минуты через три — рожа бледно зеленая, губы мелко подрагивают и даже виниры ссыкливо потускнели. Его качает из стороны в сторону, потом сгибает пополам и он долго жалобно блюет.

Посоветовать ему, что ли, купить электросамокат?

— Ну чё? — копирую его понтовый тон, затягиваясь горьким дымом. — Может, не надо, Артурчик?

— Надо... — Он судорожно сглатывает, пытаясь отдышаться. — Пятьсот так пятьсот. Оформляй договор.

Я усмехаюсь, стряхивая пепел.

— Теперь, Артурчик, пятьсот двадцать — за эксклюзивный мастер-класс. И за чистку сиденья, если ты там вдруг не сдержался.

Он бледнеет, скрипит зубами, но соглашается без разговоров. Если бы просто открыл рот — точно послал бы его нахуй. С такими, как он, по-другому нельзя. Они понимают только язык силы и абсолютного доминирования. Если бы он сейчас хотя бы попытался снова спорить — послал бы его нахуй, потому что, если честно, отдавать эту тачку такому ушлепку почти обидно. Но… мамкин миллионер не спорит, а мне сейчас деньги важнее, чем судьба немецкого колесного «железа».

Обратно в город я еду уже под вечер.

Небо над трассой стремительно темнеет и затягивается тяжелыми, чернильно-фиолетовыми тучами. Кажется, сегодня наконец-то будет гроза — этому городу категорически нужен хороший ливень после пары недель тотальной сорокаградусной жары.

Я лениво придерживаю руль левой рукой, правой разблокируя телефон.

Парни, которым я дал маленькое поручение, отчитываются о готовности. Присылают пару фоток. Я разглядываю внимательнее, когда останавливаюсь на светофоре, и отправляю пару голосовых — прошу принести еще пару пледов и натянуть брезент над козырьком каменной ниши, потому что старый шифер над ней весь покрыт дырами. На случай дождя.

Потом нахожу наш с Ю чат и спрашиваю, когда она освободится.

Она отвечает минут через десять: « В семь тридцать маленькая «летучка», к восьми буду свободна». И вдогонку бросает вопрос, что я уже задумал. Я отвечаю закатывающим глаза смайликом — типа, и спросить, что ли, нельзя?

На самом деле, да, конечно, задумал, но это будет сюрприз.

Первый раз за почти два месяца я рискую жестко взять инициативу в свои руки, потому что эта покорность уже ломает мое эго на куски. Даже если это происходит почти приятно, все равно — ни с одной женщиной я так долго не находился в конфетно-букетном периоде. Ни ради кого так долго не держал на привязи либидо и жесткую потребность потрахаться. Но Ю — это абсолютно другое. Ради нее я послушно стою в стойле и жду, когда хозяйка решит, наконец, на мне покататься.

У центрального входа главной клиники «Лайф+» паркуюсь без десяти восемь. Воздух пахнет озоном и дворники «Ягуара» лениво смахивают с лобового стекла первые редкие капли.

Когда стеклянные двери медцентра разъезжаются, Юля выходит на крыльцо в окружении нескольких человек. На ней серый костюм — приталеная жилетка и свободные брюки. Волосы как обычно зачесаны в гладкий узел на затылке.

Моя деловая королева.

Глаз не оторвать от того, как грациозно она спускается.

Я иду навстречу, перехватывая ее примерно на середине лестницы.

Когда сталкиваемся взглядами, Юля почти что не удивлена. Только немного хмурится и упирается ладонями мне в грудь, когда на глазах у ее спутников приобнимаю за талию.

— Малинин, ты в курсе, что это нарушение личных границ? — Она пытается изобразить строгость, но сбивчивое дыхание говорит об обратном.

— Так и было задумано, — улыбаюсь в опасной близости от ее губ. На них нет даже блеска, и поэтому провести по ним языком хочется еще больше.

Мне нравится ощущать ее смущение — это лучше, чем когда она закрытая и безжизненная. И было бы большой неправдой сказать, что мне не нравиться быть его причиной, когда я буквально делаю все, чтобы вытащить из нее каждую, даже самую микроскопическую эмоцию. Пока так, хотя сейчас мне по-особенному трудно не поддаться искушению все-таки ее поцеловать. Останавливает только все еще упрямо толкающая меня в грудь ладонь.

Она что-то бросает своим спутникам, те быстро спускаются вниз, а я на секунду задираю голову, когда над нами прокатывается глухой грозовой раскат.

Мда, Малинин, сюрприз может быть… подмочен, и совсем не фигурально.

— Гроза будет, — говорит Ю, переставая сопротивляться.

Я знаю, что она их немного побаивается, хотя всегда старательно делает вид, что просто не любит громкие звуки. Поэтому, пока Юля ничего такого не придумала, веду ее к машине и усаживаю на пассажирское сиденье, сам пристегивая ремнем безопасности. Автоматика доводит его до идеальной плотности, но на всякий случай все равно сам проверяю уровень натяжения — идеально, порядок.

Когда через секунду запрыгиваю на водительское сиденье, Юля смотрит на меня со смесью любопытства и непонимания. Я верю, что однажды наступит день, когда она научится полностью мне доверять, а пока просто терпеливо его жду. После развода прошло всего два месяца, вполне логично, что ей нужно перезагрузиться.

— Я вообще-то на машине, Малинин, — напоминает Ю.

— Да, — улыбаюсь — и блокирую дверь.

— И я не одета для ресторана, — продолжает ворчать.

— Расслабься, Ю. Не будет ничего такого, что заставит тебя чувствовать себя неуютно, обещаю. — Жду, пока она выдохнет и складки на ее лбу расправятся, и только потом достаю из бардачка широкую плотную шелковую ленту. Выражение лица Юли моментально трасформируется в «Что это, блядь, такое?!» — Завяжи глаза.

— А, так это для глаз, — она с нарочито преувеличенным облегчением посмеивается. — А я думала ты решил поделиться своими специфическими наклонностями.

— Будь хорошей девочкой — сделай вид, что ты не разгадала мой маленький секрет, потому что я берег его для следующего свидания.

— Я сегодня не в настроении для лоботомии, Малинин.

— Просто завяжи глаза, Юль. Это сюрприз. Давай, доверься мне хотя бы раз.

Она секунду колеблется, потом со вздохом забирает ленту и завязывает глаза. Черный шелк перечеркивает аристократическую бледность ее лица, подчеркивает красивую линию скул и припухшие сухие губы. С одной стороны лента легла немного неровно и я использую это как предлог — поправляю, едва касаясь кончиками пальцев прохладной кожи, а потом веду костяшками по щеке. Юля сначала инстинктивно отклоняется — вместе с завязанными глазами появляется чувство беззащитности, и первое время это может доставлять дискомфорт. Я не хочу ее пугать, поэтому наклоняюсь ближе и шепотом говорю:

— Это просто я, Ю. Расслабься. Но если совсем не получается — тогда можешь ее снять. Я не настаиваю, правда.

Она медленно поднимает ладони к завязанными глазам, делает вдох… и снова их убирает, откидываясь на спинку сиденья. Грудь под тканью ее жилетки несколько раз сбивчиво поднимается и опускается — готов поспорить, что на ней нет лифчика. Юля всегда ими пренебрегает, особенно, когда очень жарко. Но в эту минуту сильнее, чем вспыхнувшее желание, я ощущаю триумф — она мне доверилась.

Я веду машину дворами, срезая углы, пока не паркуюсь в глухом тупике за старым кирпичным зданием бывшей типографии. Лифт уже давно не работает, поэтому все семь этажей несу Юлю на руках. Она иногда задает вопросы, пытаясь разгадать, что я задумал: реагирует на звуки каменного крошева, сопровождающие каждый мох шаг, говорит, что с таким сердечным ритмом как у меня и не скажешь, что я курильщик со стажем. Я говорю, что обязательно брошу, потому что планирую носить ее вот так очень долго. В голове крутится «всю жизнь», но пожалуй, для таких смелых откровений еще не время.

Последний пролет ей все же приходится пройти пешком, потому что подняться на самый верх можно только по пожарной лестнице, слишком узкой, чтобы я мог не рискуя уронить нас обоих, нести Ю на руках. Держу ее за руку, направляя шаги, успокаивая, когда она дергается в ответ на ощутимые порывы ветра.

Когда выходим на крышу, останавливаюсь за ее спиной, делая пит-стоп чтобы вдохнуть запах ее волос. Плохая идея, потому что от этого почти сразу срывает крышу и ладони предательски влажнеют. Но я беру себя в руки и аккуратно развязываю ленту.

Юля, привыкая к полумраку, несколько раз моргает и осматривается.

Замирает.

В прозрачно-голубых глазах вспыхивает целая гамма эмоций — от шока до щемящей глубокой растерянности. Понятия не имею, как продержусь весь вечер, если уже сейчас мне хочется зацеловать ее до синяков.

Конечно, она узнает это место и открывающийся вид на купола собора и зеленые острова каштанов. Только сейчас здесь нет мусора, битого кирпича и пыли — ребята, которым я заплатил за то, чтобы навели порядок, постарались на славу. А еще очень постаралась милая девочка — оформитель красивых свиданий. В центре всего этого — огромное «озеро» пледов и подушек, деревянный столик, гирлянда из маленьких теплых лампочек на деревянном квадратном каркасе и подсолнухи в корзинах. На столике — ведерко со льдом и бутылка любимого Юлиного «Боланже», перевязанные ленточкам бокалы и тарелки с заказом из японского ресторана.

И конечно — лепестки, лепестки и… еще лепестки.

Шесть лет назад мы провели на этой крыше целую ночь и я был уверен, что держу в руках свою судьбу.

Лично для меня ничерта не изменилось.

Юля медленно поворачивается ко мне. Ее лицо смягчается, обнажая ту самую уязвимость, по которой я безумно соскучился.

— Малинин… Ты ненормальный.

— Есть немного, — улыбаюсь, и мягко подталкиваю ее вперед, помогая сесть на подушки.

Юля поджимает ноги устраиваясь удобнее, и внимательно следит как открываю шампанское. Благородный «пшик» тонет в еще одном раскате грома.

— В прошлый раз у нас была какая-то персиковая шипучка, — негромко посмеивается Ю, когда протягиваю ей бокал. — Апгрейд очевиден, Дан.

— Надеюсь, не только в ценнике на алкоголь, Ю.

Мы ужинаем в удивительно уютной, почти домашней тишине. Юля расслабляется на глазах — ест острые роллы с угрем, запивает их холодным шампанским и мы просто болтаем. Без привычных шпилек сарказма с ее стороны, без привычной защитной иронии в ответ с моей. Она говорит, что ее проект с клиниками идет к финалу и в октябре она планирует улететь куда-то, где тепло и нет связи. О том, что я планирую «улететь» нас вместе, пока не говорю по той же причине, по которой молчу о многих других вещах — все слишком неопределенно и зыбко. Вместо этого, подперев щеку кулаком и не в силах оторвать взгляд от ее ожившей мимики, слушаю Ю с неподдельным интересом.

Люблю ее смех.

И то, как морщит нос, и как грациозно ее тонкие пальцы держат палочки для суши.

А когда приходит моя очередь болтать, рассказываю про сегодняшнего крипто-пупса и машину, которую отдал этому уебану буквально с болью в сердце. Юля фыркает, обзывает меня снобом (в шутку), а я только кайфую от ее этого тона.

Нам хорошо вдвоем.

Так правильно, как будто не быть вместе последние шесть лет было глупым недоразумением.

А потом гроза все-таки обрушивается на город.

Молния разрезает хмурое небо над куполами собора ослепительной, ветвистой вспышкой. И вслед за ней грохочет такой оглушительный, костоломный гром, что в старой типографии начинают дребезжать немногочисленные уцелевшие стекла.

Юля вздрагивает и стремительно бледнеет, инстинктивно втягивая голову в плечи.

— Иди сюда, Ю, — я беру ее за локоть и затягиваю под глубокий брезентовый козырек технической пристройки. Не зря заставил пацанов его натянуть.

Прижимаю ее к своей груди — хрупкую, притихшую и совершенно не сопротивляющуюся.

Еще один раскат грохота заставляет Ю уткнуться мне в ключицу. Чувствую, как судорожно цепляется пальцами в мою футболку и мелко неуправляемо дрожит.

Я изо всех сил ее успокаиваю — держу крепче, пряча собой от безумной стихии, которая обрушивается на крышу густым тяжелым ливнем. Вода с шумом лупит по брезенту над нашими головами, отсекая нас от всего остального мира.

— Юль, я здесь, все хорошо, — медленно, успокаивающе лажу ее по спине. Украдкой достаю из волос заколку и перебираю их пальцами у затылка. — Это же просто гроза. А доедать поедем куда захочешь.

— Я бы сейчас не отказалась поехать на другой конец света, — невесело смеется Ю.

— Ну, чисто теоретически, когда дождь закончится, это можно устроить, примерно часов за пять-шесть.

— Господи, Малинин, ты собираешься потакать всему, что я говорю? — Юля ненадолго отстраняется, заглядывает мне в глаза с видом разгневанной королевы.

— Да, — серьезно отвечаю я, снова притягивая ее к себе, чтобы коснуться губами макушки.

— Ты сумасшедший, — вздыхает она, несильно, но ощутимо на мне ёрзая.

Сейчас для моего жесткого недотраха все складывается в настоящую пытку — ее запах, близость и плотный тактильный контакт, выкручивают телесные датчики до максимальной отметки. Член под тонкими джинсами наливается тяжестью, пульсируя от дикого, невыносимого желания. Встает так жестко, что едва не трещат швы. Уверен, что в эту минуту Юля прекрасно ощущает мой упирающийся в ее бедро раскаленный пах.

Возможно поэтому она снова поднимает взгляд к моему лицу, на этот раз прикусив губу и с легкими чертями в глазах. Я мысленно с облегчением выдыхаю — скорее всего, сейчас Юля пришпилит меня какой-то шуткой на грани фола, но бежать очертя голову, как от маньяка, точно не собирается.

— Ты решил повторить все в подробностях, Малинин? — Ю проводит языком по губам, как будто нарочно — скорее всего, и правда так — разгоняя мое и без того пробившее потолок желание.

— В моем возрасте уже как-то не принято краснеть перед красивой женщиной за то, что у меня на нее встал, — чуть-чуть отзеркаливаю ее иронию.

Хотя разговаривать, когда от похоти челюсть свело судорогой, а в ушах колотится пульс — задача с двумя звездочками. Сдерживаться безумно тяжело. Хочется сорвать с нее одежду и смять под собой, похуй, что прямо здесь. Хочу вбивать в нее член, чтобы хоть немного, самую малость, забрать свое, по праву многолетней одержимости.

Но в этом всем есть один большой плюс — Юля постепенно перестает дрожать. Ее дыхание сначала выравнивается, а потом, когда в ответ на ее очередное провокационное движение бедрами, с силой прижимаю ее к себе, практически полностью обезвоживая, снова становится рваным и горячим. На этот раз уже по-другому, ноя. Запрещаю себе раскатывать губу.

— В прошлый раз я сказала, что секс тебе не обломится. — Прозрачные глаза смотрят на меня из-под едва заметно подрагивающих ресниц.

— Ага. — Я обещал не торопить и ждать. Поэтому просто сжимаю челюсти и продолжаю гладить ее по спине, чтобы Юля чувствовала себя в безопасности, даже если вслед за грозой с неба полетят камни.

— Дан? — Юля переводит взгляд на мои плотно сжатые губы, потом — снова смотрит в глаза.

— М-м?

Она приподнимается на коленях, обвивает мою шею и сама, первая, прижимается своими губами — к моим.

Я замираю на долю секунды, не веря, что это происходит на самом деле.

Боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть ее порыв. В голове вместе с очередным раскатом грома пульсирует мысль о том, что если бы вдруг в эту минуту у меня отъехала крыша, то я хотел бы на всю жизнь застрять в этом моменте — на этой крыше, со вкусом ее дрожащих губ. С любимой женщиной в моих руках, которые кажутся слишком грубыми и деревянными, когда неловко пытаюсь ее приобнять.

Юля обхватывает мое лицо ладонями, на мгновение отстраняясь, чтобы посмотреть в глаза. А я как дурак, задерживаю дыхание, боясь напугать тем, что на моем лице может быть слишком очевидно написано все, что мне нужно с ней сделать — зацеловать, заобнимать, затрахать, залюбить.

— Если бы я могла выбирать самого красивого мужчину на земле, Малинин… — Тонкие пальцы отводят с моего лица пару прилипших мокрых прядей. Ее собственные волосы тоже слегка завиваются от влаги, и я тоже убираю прядь ей за ухо. Блядь, руки ощущаются как наждачка. — Я бы не назвала твое имя.

— Где я — а где красавчики, — посмеиваюсь без тени обиды.

Но Юля категорически резко мотает головой, тянется к моим губам, и прежде чем снова поцеловать, с дрожью в голосе шепчет:

— Тогда бы все женщины в этом мире узнали о твоем существовании. Это ужасно.

Она не дает ничего мне сказать — закрывает рот своим, и забрасывает горячие как угли ладони мне на затылок.

Мои тормоза окончательно отказывают.

Я глухо, жадно стону ей в рот, перехватываю инициативу, обнимаю своими клешнями так сильно, чтобы прикрыть ей спину, потому что с размаху впечатываю в кирпичную стену нашего убежища. Силу удара принимают на себя мои предплечья и ладони, А Юля по инерции ударяется своей грудью — в мою. На мгновение еще крепче зажмуриваюсь, ожидая справедливого укора за грубость, но она и не думает жаловаться — только больше подается навстречу, закручиваясь вокруг меня, как плющ.

— Ю-ю-ю-ю… — из последних сил хватаюсь за остатки разума. — Если буду грубым — ты меня просто стукни, ладно?

Кажется, она улыбается мне в губы и мягко кивает.

А потом — всхлипывает, когда жадно, до боли, вламываюсь языком во влажную сладкую глубину ее рта. Забираю нахуй все — ее дыхание, ее стоны, ее саму.

Мои руки действуют на автопилоте — одна намертво фиксирует ее затылок, пока пальцы наматывают пряди на кулак, другая — сжимает тонкую — пиздец какую тонкую! — талию, толкая навстречу своему паху. Возможно, это слишком. Даже скорее всего, но… блядь, Юля меня не останавливает. Только громче, отчаяннее дышит, начисто снося мне крышу. Шесть долбаных лет я ебал ее только в своей голове, а сейчас она, настоящая и живая, дрожит в моих руках, отдаваясь каждому движению губ.

Пальцы скользят вверх по плотной ткани Юлиной жилетки. Нахожу адово мелкие пуговицы. Честно пытаюсь их расстегивать, но кажется, несколько с треском отлетают в неизвестном направлении. Куплю ей десять новых. Или сто.

Сейчас у меня аллергия на грани анафилактического шока на все, что мешает добраться до ее тела.

Под жилеткой кожа Ю гладкая и прохладная. Контраст с моими грубыми лапами настолько жесткий, что я еще раз ловлю ее взгляд — спрашиваю глазами, все ли хорошо, хотя, честно, если она меня сейчас остановит, я просто сгорю заживо.

«Все хорошо», — говорят ее губы — и я, выдохнув от растекающегося по телу облегчения, веду ладонь выше, накрывая пальцами маленькую упругую грудь. Юля без лифчика — как я и думал. Сосок мгновенно набухает под моим большим пальцем, реагируя на грубую ласку. Юля выгибается в моих руках, шумно, часто дыша мне в шею и царапая ногтями плечи даже через футболку. Я пиздец как хочу чувствовать на себе ее пальцы, но боюсь, что если остановлюсь хоть на секунду, чтобы сбросить эту тряпку — наваждение развеется.

— Да-а-а-ан… — Ее шепот обжигает ухо. — Дан… Дан…

Она повторяет мое имя, как будто запоминает заклинание, но ответить я никак не могу — мои челюсти просто свело судорогой, а пульс гулко вколачивает в виски одно единственное: «Моя Ю, моя, только моя…»

Юля откидывает голову, позволяя целовать ее шею и ключицы. Не сопротивляется, когда прикусываю нежную кожу, оставляя на ее теле маленькие метки. Это так тупо, но я хочу, чтобы на ней были мои клейма — снаружи, внутри, на сердце, в душе и в голове.

Юля слегка замирает, когда отпускаю ладонь «погулять» вниз по ее животу и спускаюсь к брюкам. Но после заминки, которая чуть не разбивает мне сердце — мягко, чуть стыдливо, разводит ноги.

Я расстегиваю молнию, мысленно проговаривая как молитву: «Малинин, только, блядь, не кончи в трусы как пацан!» Впервые за кучу лет, я к этому ближе, чем было в шестнадцать.

Просовываю ладонь под ткань, чуть спуская ее по бедрам и дальше — в развилку, преодолевая сопротивление тонкого шелка.

Там — мокро. Пиздец как мокро и горячо.

Между ног у Ю — мой личный рай.

В ответ на первое прикосновение пальцами, Юля смущенно мычит и пытается сжать бедра.

Я прижимаюсь губами к ее виску, оставляю успокаивающие поцелуи — почти невесомые, как будто притрагиваюсь к алтарю.

— Ю, смотри на меня, — приподнимаю ее подбородок, чтобы посмотрела мне в глаза. — Я не сделаю тебе больно, Ю. Никогда в жизни. Лучше сдохну. Клянусь, Ю…

Она смотрит — невыносимо милая, когда покрасневшая от смущения. В полумраке прозрачно-голубые глаза кажутся огромными. И в ответ на мягкие поглаживания моих пальцев внизу — панику в них затапливает оголенное желание и голод. Кажется, почти такой же сильный, как и тот, что все эти годы сжирал меня самого.

Мои пальцы мягко проникают в горячую липкую глубину.

Юля вскрикивает, запрокидывая голову, вжимается затылком в кирпич. Мои пальцы медленно двигаются внутри, изучая припухшие от желания складки и невероятно тесную глубину. Ее смазка течет по моей руке, запах мускуса возбужденной женщины и ее особенной чистоты сводят с ума. Член в джинсах каменеет так сильно, что боль становится почти физической. Кажется, если я не кончу в ближайшие пять минут, то просто окаменею, и это ни хрена не преувеличение.

Собрав немного влаги на указательный и средний пальцы, растираю чувствительную область вокруг ее клитора. Мягко, дразня, заставляя Юлю каждый раз сильнее цепляться в мое плечо, когда снова и снова оставляю набухший узелок плоти без внимания.

Ей надо.

Она плавится, дрожит и неуправляемо подается бедрами навстречу.

Моя маленькая нетерпеливая Ю хочет сама взять то, что я упрямо не даю.

Я закрываю ее рот своим, ловя стоны, когда ее бедра рвано и сбивчиво толкаются навстречу моей ладони. Этого достаточно, чтобы мне расхотелось продолжать эти игры, а потребность узнать, как она стонет, закрывает глаза и дрожит, когда кончает, выжигает все прочие мысли. Поэтому я ускоряю темп. Пальцы двигаются внутри нее так плотно, что я стараюсь даже не представлять, как это будет ощущаться членом. Задеваю, потираю клитор, плотный под большим пальцем, и с каждым моим движением стоны Юли становятся все громче и откровеннее.

Она кончает безумно красиво — выгибается дугой, подставляя беззащитно горло, в котором вибрирует долгий стон освобождения.

Мои пальцы словно в тисках — так плотно, так пиздато.

Она буквально льется мне в ладонь, пока дрожит и снова шепчет моё имя.

Я прижимаю Юлю к себе, прячу лицо в ее теплое плечо.

Тяжело хрипло дышу, пытаясь прийти в себя и вернуть еще хотя бы пару капель контроля, пока ее тело постепенно расслабляется.

Нет, Малинин, на этот раз ты не проснешься от грёбаного будильника. Ты счастливый сукин сын!

— Ты охуенная, Ю, — выдыхаю то, что безопаснее, чем снова сказать, как сильно я ее люблю — и ничего не услышать в ответ.

— Я тебя испачкала, — смущенно, но безумно сексуально смеется она.

Откидывает голову, глядя на меня из-под ресниц, с видом святой грешницы. Румянец все еще на ее щеках, губы припухли, а маленькая грудь с темными сосками так и подстрекает приложиться к ней ртом.

Блядь, мне надо начать все заново. Прямо сейчас.

— Буду очень тебе признателен, Ю, если в следующий раз ты таким же образом испачкаешь мне рот, — пытаюсь пошутить.

— Малинин, боже…! — Она несильно бьет меня раскрытой ладонью в плечо.

— У тебя пожизненное эксклюзивное право пачкать меня всего в любое время дня и ночи.

— Нравится меня смущать, м-м? — Юля дергает бровь вверх — жест, после которого она обычно разносит меня, как пацана.

— Нет, я серьезен, как на исповеди. Просто хочу донести до тебя мысль, что все без исключения части моего тела к твоим ус…

Я спотыкаюсь, не договорив, потому что после того, как маленькая узкая ладонь скользит по моему животу и выразительно очерчивает пряжку ремня, желание разряжать обстановку резко исчезает.

Воздух в легких становится поперек.

— Юль… Блядь… —Не надо так со мной, я же взорвусь, Ю.

— Хочу проверить из-за чего столько шума, — дразнится она, легко справляясь и с ремнем, и с пуговицей, и даже с молнией.

— Нет никакого… шума… — Заикаюсь как пацан, и последние силы уходят на то, чтобы держать глаза открытыми. — У меня все очень… скро… бля-я-я-ядь…

Юля пресекает мои попытки отшучиваться, запуская пальцы под боксеры.

Медленно водит вверх и вниз, обхватывает.

Каждый удар своего сердца я чувствую четко в паху.

— Скромно, Дан, это явно не у тебя, — хихикает Ю, наслаждаясь тем, что я полностью под ней плавлюсь, отдаюсь для всего, что придет в ее светлую голову.

— Ну… не могу не порадоваться, что произвел… впечатление…

— Мне почему-то захотелось пошутить про курочку-гриль на вертеле, — продолжает рассуждать вслух.

— Юль, кончу же, — цепляюсь в ее запястье, пытаясь придержать слишком горячие и плотные движение ладони вверх и вниз по моему стволу.

— М-м-м-м… — Она наклоняется к моему уху, прикусывает мочку и горячо шепчет: — Кончай, Малинин…

И подстегивает больше не сопротивляться — гладит, сжимает член чуть сильнее у самой головки, медленно, круговыми движениями подушечки большого пальца, размазывая по ней пару моих собственных капель.

Я стону громче, чем когда-либо в жизни.

Пальцы изо всех сил сжимают ее бедра.

Весь я сейчас существую там, где Юлина нежная, прохладная ладонь уверенно и ритмично дрочит мой член.

В голову лупит неостановимая взрывная волна.

Я честно пытаюсь держаться — но это все равно, что не дать взлететь «Боингу», когда его переднее шасси уже оторвалось от земли.

Взрыв накрывает меня мгновенно. Настолько мощный, что перед глазами вспыхивают миллионы ослепительно-белых искр. Я толкаюсь в ее ладонь, и кончаю — дикими, болезненными-кайфовыми толчками. Сперма длинными белыми струями выстреливает в Юлины пальцы, снова и снова, пока я дрожу как будто это мой первый раз, и дыхание перекрывают слишком мощные волны удовольствия.

Юля ловит мои губы — и дышит в них своими, как будто спасает утопающего.

Целует в уголок губ, где я обычно прячу улыбку, а сейчас — нирвану.

— Останешься сегодня у меня, Малинин? Постелю тебе на диване.

— Все, что захочешь, Ю.

— Ты меня балуешь, — покачивает головой.

Нет, Ю, я просто пока не знаю как еще могу говорить, что очень сильно тебя люблю…

Глава тридцатая: Андрей

Я подавляю желание затянуться — уже пару недель, как снова бросил — подхожу к кирпичному грилю и лениво переворачиваю щипцами тяжелые куски замаринованной баранины. Сизый плотный дым от горящих углей летит прямо в лицо, щиплет глаза и забивает легкие, но я все равно не отхожу, потому что это единственное, что хоть немного перебивает тяжелое послевкусие праздника.

Сегодня отцу шестьдесят пять, но погода решила не менять свои планы и щедро «поливает» всех собравшихся сентябрьским промозглым ветром. В воздухе кроме аппетитного аромата жареного мяса, уже отчетливо ощущается запах прелой листвы и сырой холодной земли. Очень характерный, который всегда навевает на меня легкую меланхолию, а в этом году — особенно сильно.

Вся мужская половина нашего «клана» традиционно оккупировала территорию возле мангала. Мой старший брат Тимур, заметно раздобревший за последние пару лет, муж Сони, два младших брата моего отца. Сам он сегодня немного в стороне, хотя обычно ни с кем не делится привилегий жарить мясо, но в последнее время плохо себя чувствует — резко начало сдавать сердце и тема возможной операции висит в воздухе, как разговор из разряда тех, который всегда откладывают на потом. Но ради него мы сейчас делаем вид, что все ок — обсуждаем работу, планы на зимние каникулы, деньги, кредиты, детей. Все как обычно.

Я слушаю их в полуха, изредка вставляя короткие реплики, не столько для поддержания разговора, сколько для «галочки», что я, типа, тоже здесь. Крепче сжимаю стальные ручки щипцов, стараясь не замечать направленный в мою спину то один, то другой женский взгляды — матери и Илоны. Но последнюю игнорировать все сложнее, потому что Илона сегодня явно в охотничьем ударе. Просить Тимура как-то поговорить с женой и не тащить ее сестру хотя бы на сегодняшний праздник не стал — тогда бы пришлось объяснять причину, а я пока морально не готов становиться в своей семье не просто «первым бракованным разведенным», но и гандоном.

Но сейчас Илона намеренно занимает место почти что напротив, под небольшим навесом с напитками. Достает тонкую сигарету и прикуривает. Ее взгляд я чувствую кожей на висках — жадный и раздраженный. Сегодня она целый день только то и делала, что пыталась меня зацепить — то бедром, то локтем. Я продолжаю делать вид, что ее не существует, а мои глаза обрели чудесное свойство видеть вместо нее пустоту. Готов поспорить, теперь Илона считает меня своей собственностью и верит, что рано или поздно снова приползу к ее объемным формам и безотказной постели, несмотря на то, что я заблокировал ее попытки наладить контакт везде, где она прорывалась. Но и то, что мой лимит вежливости к ней исчерпан до дна — тоже понимает, поэтому подходить ближе все-таки боится.

— Андрей, родной, принеси Мадине плед. Девочка совсем замерзла! — голос матери заставляет мои пальцы плотнее ухватиться за ручку и вернуть мясо на угли чуть жестче, чем следовало, из-за чего в воздух взлетает облачко оранжевых искр.

Мама, как обычно, командует парадом даже если бо льшую его часть проводит на веранде в любимом кресле, царственно разглядывая свои владения.

Та самая Мадина — рядом с ней. Я, конечно, знал, что мать попытается меня женить, на этот раз на той, кого сама выберет, но не думал, что начнет это делать спустя три месяца после развода. Был уверен, что даст мне хотя бы год на то, чтобы прийти в себя (хотя по ощущениям — мне понадобится куда больше времени). Но когда это Эльвира Багировна интересовалось такой незначительной ерундой, как чужое мнение? Мадине — двадцать восемь или около того, и она — «дочка маминой подруги» во всех смыслах этого слова. Конечно, татарка, с идеальными точеными чертами лица, огромными темными глазами и безупречно гладкими черными волосами, убранными в строгую косу. Кроткая и тихая, говорит только когда ее спрашивают, и за весь вечер не сделала ни одного лишнего движения. Мать даже не пытается скрывать свои матримониальные планы. На ее лице заглавными буквами написано: «Вот она, идеальная жена для моего золотого сына».

Я молча беру со скамейки свободный плед, поднимаюсь к ним.

— Пожалуйста, Мадина, — набрасываю шерстяную ткань ей на плечи, случайно задевая пальцами шею — единственный открытый участок (не считая кистей рук), который допускает ее строгое черное платье в пол. Кожа у нее гладкая и прохладная. На меня «действует» ровно никак.

Если в представлении моей матери мужчину должны возбуждать монашки, то странно, откуда в таком случае у них с отцом появилось четверо детей.

— Спасибо, Андрей, — Мадина скромно опускает длинные угольно-черные ресницы, густо краснея.

Я вежливо киваю и тут же отступаю назад, возвращаясь к грилю.

Не хочу портить отцу праздник и устраивать разбор полетов перед родственниками. Тему сватовства мы обязательно обсудим, но явно не при посторонних.

— По-моему, уже готово, — басит рядом брат, поглядывая на плотные куски мяса, словно на единственный источник жизни. Он был готов съесть их еще в сыром виде.

— Еще пять минут, — отбиваю его грабли локтем и со знанием дела еще раз переворачиваю сочные ломти баранины, которые, наконец-то, начинают обретать правильный цвет.

Смотрю в огонь, чуть прищуриваясь — и мысленно чертыхаюсь, потому что даже там, в бесформенных черных углях вижу очертания моего персонального ада, который несколько дней назад обрел новые, хирургически точные очертания.

Я был в «Реноме» — премиальном ресторане в центре, где закрывал контракт с застройщиком. Мы сидели в глубине зала, за угловым столом, подальше от основного шума, потому что заодно решили обсудить пару вопросов на будущее.

Когда мимо меня пронеслась официантка, встречая кого-то из новых посетителей, я на автомате поднял голову.

Даже сейчас, хоть прошло уже несколько дней, ощущаю с какой ебической силой из легких вылетел воздух, когда увидел, что девчонка выскочила навстречу Юле.

Моей Юльке. Как всегда идеальной в длинном элегантном светлом пальто и костюме.

Такой... живой. Без бесчувственной серости на лице, которая вымораживала меня в нашей квартире и с которой я так и не смог справиться. Ее глаза снова стали светлыми и прозрачными, на щеках появился румянец. Я прекрасно отдавал себе отчет, что даже в таком большом городе мы рано или поздно пересечемся, но все равно оказался не готов держать рожу кирпичом. Собирался забить на все болт и подойти хотя бы поздороваться, потому что она меня не заметила, но примерно в ту же секунду за ней, собирая на ходу зонт, вошел Малинин.

Юлька не отстранилась, когда он положил ладонь ей на талию — не чтобы притянуть, а как собственник, который помечает территорию для всех присутствующих конкурентов. Для меня это ощущалось раз в сто болезненнее, чем когда Малинин двинул мне по зубам.

Они явно приехали просто забрать свой заказ, потому что пока администратор ходила на выдачу, даже не стали занимать столик: Дан что-то сказал ей на ухо, Юла улыбнулась — искренне и тепло. Широко.

Счастливо.

Я больше года не видел этой улыбки у себя дома. Я даже начал забывать, как звучит ее смех.

Я бы все для нее сделал, лишь бы увидеть вот эту улыбку, но у меня ничерта не получилось.

Глядя на то, как Юля улыбалась Дану, я отчетливо понял, что дело, наверное, было не совсем во мне.

Они меня не заметили — забрали пакет и вышли.

А я минут пять сидел, вцепившись в стакан, и чувствовал, как изо рта хлещет фантомная кровь. Догадываться, что она может контактировать с Малинным — это одно. Ломать голову ночами, прокручивать в голове все, что она рассказала в тот день нашего взаимного откровения, подозревать — к этому можно как-то привыкнуть. Но увидеть своими глазами — это тотальный, окончательный пиздец.

Наверное, должно пройти гораздо больше времени, прежде чем я смирюсь с тем, что однажды точно так же, мимоходом, узнаю, например, что она стала его женой. Или может быть, даже от него родила.

Пока любой из таких вариантов развития событий действует на меня как красная тряпка на быка. Хорошо, что я в принципе не конфликтный, иначе... хрен его знает, чем бы все кончилось.

— Андрей, отнеси мясо на стол и зайди в летнюю кухню, — тихий, но не терпящий возражений голос матери вырывает меня из воспоминаний.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. Баранина уже готова, жир капает на угли, взрываясь мелкими искрами. Перекладываю куски на огромное глиняное блюдо, отдаю его Тимуру и, вытерев руки полотенцем, иду за матерью, примерно догадываясь, о чем будет разговор.

Мать расставляет на блюде чашки из своего любимого чайного сервиза, раскладывает домашнее печенье в маленькие вазочки.

— Закрой дверь, пожалуйста, сквозит ужасно, — произносит, не оборачиваясь.

Я исполняю просьбу, отсекая шум праздника.

Становлюсь у окна, засунув руки в карманы джинсов.

— Мам, если ты хочешь поговорить о Мадине — не надо. Пожалуйста, — говорю спокойно, но веско. — Девочка красивая и очень в твоем вкусе, но меня абсолютно не интересует. Вообще.

Мать медленно поворачивается, на этот раз уже без приветливости, а с хорошо знакомым мне выражением жесткой категоричности. В нашей семье ее слово всегда было законом, и то, что кто-то из ее детей — особенно, почему-то, я — смеет не подчиняться, очень сильно ранит ее материнское эго.

— А кто тебя интересует, Андрей? — Мать прищуривает темные глаза. — Твоя ледяная кукла, которая бросила тебя после первых же трудностей? Которая даже не удосужилась родить тебе ребенка?!

— Хватит! — Напряжение в плечах зашкаливает. — Насчет Юли ты больше не скажешь ни одного плохого слова. Никогда. До конца моей жизни. Мы взрослые люди и приняли взаимное взвешенное решение. Если тебе хочется куда-то выплеснуть желчь — почему бы не найти для этого другую жертву?

Мать вздрагивает от моей резкости, но взгляд не отводит. Логично, в нас же течет одна и та же упрямая кровь.

— Ты не должен быть один, Андрей, — говорит уже тише, но все с той же сталью в голосе, которую за все ее годы никому так и не удалось прогнуть. — Мужчине нужна жена. Нужен дом, очаг, дети. Тебе тридцать шесть лет! Ты хочешь всю жизнь прожить холостяком, глотая работу вместо нормального ужина? Мадина — хорошая девочка. Из приличной семьи. Она будет уважать тебя, будет ждать дома, сделает тебя счастливым и...

— Мне не нужна приличная девочка, мама, — отрезаю я и, чтобы не наговорить лишнего, до боли сжимаю в карманах кулаки, так, что ломит в запястьях. — Сейчас я хочу просто жить. В свое удовольствие.

— Так вот как теперь называется желание... до бесконечности выбирать?

— Я свободный, — пожимаю плечами и как раз в эту минуту телефон в заднем кармане джинсов издает короткий вибрирующий «толчок» входящего сообщения.

Знаю, что мать терпеть не может, когда я отвлекаюсь от ее «разговоров о главном», поэтому сейчас делаю это намеренно — надеюсь что хоть так со временем у нее отпадет охота снова и снова прогибать меня под свои хотелки.

На экране висит свежее уведомление из мессенджера, от абонентаGigi . Сначала разглядываю фото, на котором видны вытянутые рядом с огромным серебристым чемоданом длинные ноги в кедах и терминалы хорошо знакомого мне родного аэропорта. Рядом с фото — смайлик самолета и короткий текст: «Привет, мой ВВ [Big Boss (англ.) ]! Überraschung [сюрприз (нем.) ] :) Смотри, где я!» И пока я читаю, следом прилетает еще одно: «Извини за ошибка! Твой язык все еще schwer [сложно (нем.) ] для меня 🙈»

Уголок моего рта непроизвольно дергается вверх.

Это Гретхен. Ну или ДжиДжи, хотя пару раз я называл ее Гретти и она от этого крайне мило, не по-настоящему злится.

Формат нашего с ней... гм-м-м... приятного общения, не предполагает каких-то контурных планов, но негласно в нашей не очень активной переписке висело, что в следующий раз мы должны были пересечься в ноябре, когда у меня запланирована очередная рабочая поездка в Берлин.

Чувствуя тяжелеющий и раздраженный по нарастающей взгляд матери, тем не менее быстро набираю ответ: «Как ты здесь оказалась?! Надолго?»

Она сразу читает и сразу что-то печатает в ответ — точки под ее именем как будто даже задорнее прыгают.

— Андрей, если ты забыл, — мать становится прямо передо мной, — то я еще здесь и я с тобой разговариваю. После развода ты решил отдать жене все свое воспитание и уважение к матери?

Мне кажется, что она готова обвинить Юльку буквально во всем на свете, даже в том, что в этом году лето было в основном холодное и ее драгоценный виноград осыпался, даже толком не завязавшись.

— У меня важный разговор, одну минуту. — Остальные материнские слова не вижу смысла даже комментировать.

ДжиДжи присылает сразу несколько сообщений, в основном состоящих из солянки немецкого и английского. В понедельник, послезавтра, у ее босса дела в Варшаве, она должна быть рядом, но решила, что сделает маленький тур ко мне — хочет посмотреть город и достопримечательности и попробовать нашу кухню. Интересуется, не составлю ли я ей компанию и не соглашусь ли показать что-то интересное. Щедро сдабривает слова смайликами и слэнгом, как, наверное, любая двадцатипятилетняя девушка. Для меня это немного необычно, потому что Юля смайлики использовала крайне редко и только какие-то стандартные, когда хотела подчеркнуть особенный тон сообщения.

Я бросаю взгляд на часы, прикидываю, сколько времени мне нужно, чтобы добраться до аэропорта, с учетом того, что я уже за городом и отсюда примерно полчаса езды. Формально, отца мы уже поздравили, за его здоровье выпили (я только сок, потому что и так планировал слинять вечером). Думаю, отец на меня не сильно обидится, если от главного застолья я откланяюсь.

Пишу Гретхен, что готов быть ее гидом. Интересуюсь, как насчет того, чтобы остановиться у меня на этих пару дней. Она присылает восторженные смайлики. Я предлагаю подождать меня в кафе в аэропорту, потому что могу подхватить ее сам, и... она снова радуется и присылает сердечко.

Прячу телефон обратно в карман и тянусь к матери, чтобы поцеловать в лоб и поставить в нашем споре миролюбивую точку. Но она явно настроена договорить, потому что снова заходит с обвинений:

— Я предупреждала тебя насчет Юли, ты меня не послушал — и посмотри, чем все это закончилось! Еще раз связать жизнь не с той женщиной, я тебе не позволю!

— Я уже не в том возрасте, когда ты можешь мне что-то позволять или не позволять, — отрезаю на этот раз жестко. Уже без обиняков, потому что, если честно, то заебало по горлышко. — И давай договоримся: если ты еще хоть раз попытаешься подсунуть мне очередную «правильную девочку» и устроишь смотрины за моей спиной — я просто перестану сюда приезжать. Вообще. Сведу наши встречи к минимуму. Буду звонить отцу по праздникам — и на этом, я думаю, мы с ним тоже договоримся. Ты меня услышала?

Это не угроза, а простая констатация факта.

С меня хватит.

Лимит моего терпения в принципе исчерпан.

Мать плотно поджимает губы. Украшенные тяжелыми золотыми кольцами пальцы впиваются в край столешницы. Она смотрит на меня с такой глубокой искренней обидой, словно я дал ей пощечину.

— Как ты можешь так говорить с матерью, Андрей? — Голос дрожит на грани срыва. — Я всегда желала тебе только добра и единственное, чего я хочу — это чтобы ты был счастлив...

— Я сам разберусь со своим счастьем, мам. — Я люблю ее, потому что она моя мать и потому что, несмотря на авторитарные замашки, она действительно всех нас любит. Думаю, что и счастья желает вполне искренне, только в какой-то свой вселенной, где мы все — слепые котята, которые обязаны строго следовать за ее хвостом. — Без помощников.

Она молчит несколько секунд и тяжело дышит через нос.

Отворачивается к плите, выключает чайник. Ее плечи впервые на моей памяти слегка опускаются, выдавая возраст и усталость.

— Чем я это заслужила... — тихо причитает, раз за разом качая головой. — Мои дети... я же не такими вас растила... А вы... один за другим...

Две недели назад о том, что тоже подала заявление на развод, сообщила Анька. Причем сделала правильно — сначала уладила все юридические формальности, и только потом поставила нас всех перед фактом. Хотя, конечно, в большей степени родителей. Мать отреагировала тотальным молчанием в несколько дней, а потом сказала, что ее семью точно сглазили. Наверное, я сильно облегчил бы ее душевную боль, если бы прогнулся, но... нет.

Я беру с кресла оставленный там платок, подхожу сзади и укутываю ее плечи.

Несильно сжимаю, оставляя на макушке сыновий теплый поцелуй.

— Мам, не переживай так. Мы взрослые. Все утрясется.

— Я вас для семьи растила, чтобы вместе... опора...

— Мам, мне пора. Появились важные дела.

— Что?! — Она отстраняется и снова смотрит на меня как в детстве, когда я признавался, что накуролесил.

— Отцу сам скажу. Не рви сердце, серьезно.

Чмокаю ее еще раз и быстро возвращаюсь к мангалу — небо стремительно затягивает тучами и по листьям, и черепичной крыше шуршат первые тяжелы капли. Прошу Тимура сложить мне кусок баранины и овощи с собой — будем считать, что Гретти начнет знакомство с моей кухней не с совсем традиционных блюд. Прощаюсь с отцом, он ворчит, что я слишком много работаю, но задержать не пытается.

Я почти дохожу до своего «Ровера», когда мне навстречу выходит Илона.

Такое чувство, блядь, что нарочно меня тут караулила. Не исключено, что подслушала наш с Тимуром разговор.

Разглядываю ее стервозное выражение лица с ярко-подведенными глазами, тонкую дымящуюся сигарету между пальцев и как всегда — супер-провокационный наряд. Не понимаю, как то, что сейчас вызывает только тошнотный рефлекс, три года назад казалось мне верхом сексуальности.

— Подбросишь меня? — Она идет вперед, прямо к двери пассажирского сиденья.

— Нет, — отказываю сразу коротко и категорично.

— Ты стал очень грубым, — фыркает Илона.

— Мне однохренственно, как ты это называешь. Хочешь домой — вызывай такси.

— Если вдруг ты не понял, то я не против если ты пригласишь меня в гости. Теперь ведь нет никаких причин, почему...

— Причина есть и она все та же — ты мне не нужна, я не хочу иметь с тобой ничего общего и очень настоятельно прошу оставить меня в покое. Пока еще вежливо, как видишь.

— Ты становишься по-особенному сексуальным, когда злишься, — она делает затяжку, выпуская дым мне прямо в лицо. Я даже не морщусь, хотя ощущается это максимально тошнотно. — Интересно, а каким станет выражение твоего лица, если Юля... ну или, например, твоя семья... увидит одно интересное видео?

Я лениво, почти жалостливо усмехаюсь. Только слегка веду плечами вперед и Илона инстинктивно отшатывается к кустам хризантем.

— Вообще похуй. Можешь залить это кино на Pornhub или крутить себе перед сном, если так соскучилась по моему члену.

— Что...? — Она бледнеет, и сигарета в ее пальцах начинает мелко дрожать, с головой выдавая панику.

— Юля в курсе — я сам ей все рассказал. А родители... — Успеваю выбросить вперед руку, перехватываю ее запястье и с силой сжимаю, заставляя густо накрашенный красной помадой рот издать смесь боли и возмущения. С лица Илоны стремительно осыпается весь ее блядский пафос. — Только, блядь, попробуй — и я уничтожу тебя за неделю. Сделаю так, что вместо бизнеса у тебя останутся такие долги, что ты не закроешь их, даже если будешь круглые сутки предлагать себя на трассе. Ты меня услышала?

Я не дожидаюсь ответа, потому что он и так красноречиво написан на ее перепуганном лице. Сажусь в «Ровер», сдаю назад, замечая в зеркалах, что Илона продолжает стоять в той же позе, со странно вывернутыми руками, даже когда с неба начинает хлестать.

Можно сказать, что я вырвал ей жало, хотя вряд ли она перестанет кусаться.

Чтобы как-то вернуть себе настроение, заглядываю в переписку с ДжиДжи. Она прислала фото — вообще обожает их слать, прикрепляя чуть ли не к каждому второму сообщению — где перед ней на столике на половину съеденный круассан-сендвич и чашка капучино. Гора восторженных смайликов, как это вкусно и название места, в котором сидит. Я пишу, что уже еду и что везу ей кое-что на ужин.

Правда, приходится сразу отбиваться от кучи вопросов, но я стойко держу оборону.

Наша короткая переписка немного разбавляет ебучее послевкусие разговора с Илоной.

С Гретхен мы познакомились примерно месяц назад в Берлине, на строительной выставке. Я тогда три дня не вылезал со стендов «Либхер», голова раскалывалась от спецификаций и цен, а Гретхен работала переводчиком у своего немецкого концерна. Позже мы выяснили, что оба обратили друг на друга внимание, и оба — из-за роста. Она была чуть ли не самой высокой женщиной в зале, а я — практически самым высоким мужчиной. Позже, мы еще пару раз пересеклись — она переводила своих немцев на английский, и пыталась знаками дать мне понять, где можно нажать.

Между нами не было никаких сложных прелюдий и игр в «гляделки».

После окончания первого дня выставки, Гретхен сама ко мне подошла, спросила не женат ли я и не состою ли в серьезных отношениях, а, получив отрицательный ответ на оба вопроса, сказала, что я ей очень сильно нравлюсь и она буквально хотела со мной «секс» с первой же минуты, как только увидела. Меня подкупили и ее откровенность, и отсутствие наигранного жеманства и кокетства, а еще — чего уж там — собственное почти годичное воздержание. Она отвела меня в свой любимый паб, мы выпили по бокалу пива и проболтали где-то часа два — она смеялась над моим акцентом, когда говорил на английском, я — над ее, когда она пыталась разговаривать на моем. А еще через час Гретхен уже лежала в моей постели. С ней все было честно — я сказал, что после сложного развода и пустой внутри, а она призналась, что абсолютно не ищет постоянных отношений, но ей очень понравился я, мой рост, мой ум и улыбка (позже призналась, что и член — тоже очень понравился).

Я пробыл в Мюнхене еще два дня — днем мы почти не пересекались, а вечером гуляли, ели и трахались. Перед отъездом обменялись телефонами и через две недели встретились еще раз — на этот раз в Париже. Не знаю, как ДжиДжи это провернула, но и я, и ее делегация остановились в одном отеле, так что... было весело, когда через полчаса после утреннего секса мы встречались в баре отеля в компании ее генерального директора и делали вид, что с трудом помним имена друг друга.

До аэропорта долетаю минут за тридцать. Дождь хлещет стеной, дорога скользкая, но «Ровер» идет как влитой. Я переключаю радиоволну и когда из динамиков ударяет знакомая мелодия, пальцы на руле превращаются в негнущиеся титановые скобки.

Старый хит про Белладонну.

Под эту песню я нашел Юльку.

Зашел в кафе, чтобы пересечься со своим старым знакомым, он опаздывал, я сел за свободный стол и через пару минут услышал тихий женский голос. Поднял голову, думал, не заметил, что со мной кто-то разговаривает, но оказалось, что девушка за соседним столом настолько поглощена своим занятием, что не замечает, как подпевает вслух колонке. Помню, как сидел и просто смотрел на нее, почему-то не решаясь подойти, хотя никогда не пасовал перед женщинами. А в Юле на тот момент было что-то такое... как будто мне сначала надо было сдать несколько экзаменов и получить допуск просто на право с ней заговорить. Официантка принесла ей чай и петь Юля перестала. Зато оторвала взгляд от ноутбука, посмотрела на меня и... опять вернулась к своему занятию. Я пробыл там еще минут двадцать — закрыл вопрос с приятелем, то и дело снова разглядывая незнакомку, которая на меня больше так ни разу и не посмотрела. Когда вышел, поймал себя на мысли, что никогда себе не прощу, если хотя бы не попытаюсь, вернулся и на этот раз пошел к ней уже прямой наводкой. Представился, сказал, что она мне очень понравилась и что я хотел бы еще раз встретиться, когда она уже не будет так занята. Оставил номер телефона, выпросил в ответ ее. Потом еще недели две она меня мариновала — была занята для свидания, но я не сдавался и на каждое ее «в ближайшие дни никак не получится», просто соглашался подождать до нового удобного случая. Позже, уже когда мы стали встречаться, Юла рассказала, что я ей показался слишком красивым и настойчивым, чтобы быть нормальным.

Хриплый голос солиста из динамика, как я ни стараюсь, все равно противно дергает за нервы. Сдаюсь — переключаю волну на какой-то джаз и за шиворот вытаскиваю себя из прошлого. Я знаю, что болеть будет еще долго, но добровольно сдаваться апатии точно не собираюсь. Тем более сейчас, когда в аэропорту меня ждет офигенная немецкая «зажигалка».

Я нахожу Гретхен в полупустом кафе возле выхода D. Она пьет капучино и читает что-то в телефоне, но когда замечает меня, мгновенно поднимается, улыбаясь так, словно увидела кинозвезду. Эта улыбка «лечит» зажатый глубоко внутри болезненный нерв.

На выставках я привык видеть ее в строгих костюмах и в образе типичной «минималистичной немки», поэтому в первую минуту теряюсь, не зная, как реагировать на объемные рваные джинсы, спущенный с одного плеча серый свитер с надписью «Калифорния» и волосы без строгой гладкой укладки. В последний раз с девушками такого возраста я общался примерно в то же время, когда столько лет было Юльке. К счастью, пока я туплю, ДжиДжи летит ко мне как ураган — обнимает за шею одной рукой и где-то возле моих губ шепчет очень искренне:

— I missed you so-о-о-о... much...[Я так сильно скучала... по тебе ]

— Привет, Гретти, — нарочно немного дразню, наконец, придя в себя. Пока она в шутку хмурит брови, обнимаю и прижимаю к себе податливое тело. Под всеми этими объемными вещами, знакомо ощущаются «вкусные» формы. — Прости, я баран, надо было купить цветы.

ДжиДжи смотрит на меня с легким непониманием — языковый барьер все-таки дает о себе знать, но когда я объясняю смысл фразы, делает круглые глаза и скороговоркой рассказывает, что вообще-то до сих пор в шоке, что я сам за ней приехал и даже пущу ее «бесплатно» на пару ночей. И еще раз осторожно уточняет, все ли «ок» потому что если у меня какие-то планы — она без проблем найдет гостиницу. Не знаю почему, но вместо ответа словами через рот, позволяю руке скользнуть чуть ниже уровня ее талии, все еще соблюдая приличия публичного места, и подмигиваю.

— И еще я привезла тебе... как это? Презен? — Она забавно морщит нос, пытаясь справиться со сложным произношением.

— Презент? — предполагаю, что звучать это должно было так. — Подарок?

— Да! — радуется ДжиДжи, на секунду отрывается от меня, чтобы забрать куртку и подкатить чемодан. — Специальный подарок из Германии. Ты будешь очень... удивленным?

— Удивлен, — помогаю со сложными окончаниями, забираю у нее тяжелую ручку чемодана и разворачиваю в сторону выхода. — Заинтриговала. Неужели щелкунчика?

— Не скажу, — показывает мне язык.

На улице я сначала укладываю в багажник ее чемодан, а потом, накрыв Гретхен своей курткой, помогаю ей сесть в машину — ливень и не думает останавливаться. Внутри сразу включаю подогрев.

— Немецкая машина все равно лучше, — говорит свое маленькое, беззлобное «фи» в ответ на мой «Ровер».

По дороге домой она буквально все на свете комментирует, не замолкая ни на минуту.

Я знаю, что Гретхен любит путешествовать, и к своим двадцати пяти успела объездить половину Европы и Азии. Ей интересно абсолютно все на свете, она много читает, ведет свой маленький книжный блог, а еще профессионально занимается верховой ездой и даже принимала участие в чемпионате Европы по конкуру, где заняла «всего лишь» шестое место. Но продолжает тренироваться, потому что мечтает об олимпийской медали.

Сказать, что я от этой девчонки охуеваю — не сказать ничего.

Квартира встречает нас тишиной.

И Шлагбаумом — мой серый британец сидит прямо на кухонном острове, похожий на круглый бетонный блок с недовольной мордой. При нашем появлении даже не шевелится, только медленно переводит презрительный янтарный взгляд с меня на гостью.

— Oh, mein Gott! — взвизгивает Гретхен, бросая куртку на пол, и тут же тянется к коту. — What a beautiful grump! [О боже мой! Какой очаровательный ворчун! (перевод с нем.) ]

Я уже готовлюсь перехватить ее руку, зная вредный характер этой пушистой твари, но... чудеса случаются? Шлагбаум позволяет сгрести себя в охапку, уткнуться носом в его серую шерсть и покорно свешивает лапы, болтаясь на руках Гретхен, как упитанная пушистая муфта. А когда она начинает шептать ему разные нежности на немецком, расцеловывает и затискивает, издает тихое утробное ворчание, отдаленно похожее на мурлыкание. Этот звук я от него вообще впервые слышу, и хозяева, у которых я его забирал уже двухлетнего, предупредил меня, что он абсолютно не тактильный, не ласковый и мурлыкать не умеет. До этого момента ровно так и было.

— Кажется, мой кот — бабник, — хмыкаю я, ставя на столешницу пакет с мясом. Он еще даже теплый, но на всякий случай все равно включаю духовку на пару минут. — Меня он обычно пытается кастрировать взглядом, стоит опоздать с кормежкой на пять минут.

— Он просто чувствует дружелюбную энергетику, — по-английски отвечает Гретхен и, не спуская кота с рук, отправляется изучать мою квартиру.

Я даю ей несколько минут для самостоятельной экскурсии — Юля так экологично съехала, что даже заказала клининг, прежде чем оставить ключи. Шансов, что Гретхен наткнется на что-то «не для ее глаз» — ноль, раз уж я сам за три месяца ничего такого не смог найти. Хотя пару раз малодушно пересматривал полки в надежде, что там остался хотя бы шарф или заколка, любая мелочь, сохранившая ее запах.

Но Юля настолько хотела не беспокоить меня после развода, что после нее не осталось ни волоска.

Я выключаю духовку, проверяю полку с винами — у меня тут пара бутылок недорогих и достаточно вкусных, без понтов. Игристого нет — женщин я в гости не ждал.

Когда в квартире становится на удивление тихо, все-таки решаю пойти на поиски. Заблудиться она тут, конечно, не могла, но мне интересно, почему притихла. Гретхен нахожу на втором этаже, в комнате, которая так и не стала детской. Потребовалось крепко взять яйца в руки, чтобы, наконец, вывезти проклятый комод (хоть он ни в чем и не виноват) и заставить ее максимально не подходящими предыдущему назначению вещами — сделал тут мини-кинозал, поставил весь набор игровых приставок, сделал хорошую акустику. Правда, кот здесь бывает чаще, чем я.

— Ты играешь? — ДжиДжи с восторгом разглядывает пару коллекционных джойстиков.

— Скорее нет, чем да, — пытаюсь вспомнить, когда реально в последний раз зависал с чем-то, и понимаю, что еще до того, как обустроил это место.

— Мне можно? — У нее моментально загораются глаза.

— Тебе можно здесь все, — думаю, что такая формулировка поможет ей чувствовать себя максимально комфортно.

Она радостно взвизгивает, отпускает, наконец, Шлагбаума и идет ко мне.

Обнимает за шею, притягивая мою голову ниже, но не целует, а просто долго и пристально рассматривает — лицо, глаза, губы.

— Ты очень красиво, — говорит, как всегда путая окончания. Портить момент и устраивать урок грамматики, разумеется, не собираюсь. Вместо этого кладу ладони ей на талию, слегка массируя бока большими пальцами. — Можно мне в ванна?

— Конечно. — За руку отвожу ее в спальню и размер моей кровати на Гретхен производит почти такой же ошеломительный эффект, как и кот. Киваю на дверь в смежную ванную. — Полотенца на полке. Они все чистые — бери любое.

Когда она скрывается за дверью, переодеваюсь в домашние серые треники. В доме тепло, голого она меня уже видела, так что футболку игнорю. В гостиницах этот вопрос закрывался как-то сам собой, но дома мне почему-то хочется воскресить в памяти давно забытое чувство… женского взгляда? Не украдкой, а голодного? Я в принципе отдаю себе отчет, что в свои тридцать шесть — чуть ли не в лучшей форме и тестостреон пробивает потолок, но мне хочется ощущать эффект «снаружи». Немного подзаебало чувствовать себя спортивной тачкой с ограничением в шестьдесят кэмэ по городу.

Звук воды из ванной больше не вызывает у меня паники. Теперь я знаю, что за дверью не Юлька, которая иногда могла запереться на час и больше, пытаясь отгородиться от меня, как от чумы. До сих пор хреново вспоминать, как пару раз пытался сломить ее протест — и все время наталкивался на взгляд, от которого хотелось втащить самому себе. Сейчас там Гретхен — и она не заперлась. Я поглядываю на маленькую щель и решаю, что торопиться нам не стоит. Она устала с дороги и возможно, не заперлась просто по привычке — Гретхен давно живет одна — а не потому, что на что-то намекает.

Но как раз когда я принимаю решение спуститься вниз и налить нам вина, в ванной становится тихо. Я заталкиваю ладони в карманы штанов и, немного склонив голову на бок, прикипаю взглядом к двери. Любопытно, да, как она выйдет и в чем. Я бы сказал, что слово «смущение» эту немецкую фею обходит десятой дорогой, но одно дело — украдкой адреналиновый секс в гостиничных номерах, и совсем другое — моя территория, где нас точно никто не спалит за «нарушением рабочей этики».

Гретхен выходит — и часть моей крови, та, что не ударила в пах, начинает гудеть в ушах.

На ней только красная подвязка — тонкая, атласная, с маленьким бантиком спереди и кружевной, обхватывающий бедра, широкой резинкой. Больше ничего. Ни трусиков, ни халата. Влажные светлые волосы зачесаны назад, на ключицах и плечах блестят капли воды.

А грудь…

Никогда не заморачивался такой ерунде, как размеры, но у Гретхен невероятная грудь — тяжелая, объемная. Просто идеальной формы. Я знаю, что она сделанная — ДжиДжи сама призналась в первый же раз, когда сняла лифчик. Сказала, что своей груди и у нее почти не было, а ей просто очень хотелось. Позже на фото показала «до и после», и если често, то ее «до» — это была грудь моей Юльки, плюс минус с сантиметром погрешности. Не страшно, как на мой взгляд, но я бы сильно кривил душой, если бы сказал, что вариант «после» не вдохновляет меня на трахательные подвиги.

А все вместе — это просто визуальный кайф: тонкая талия, крутые спортивные бедра, сочная попа. И вишенка на торте — дерзкая улыбка и взгляд, в котором «трахни меня» читается без переводчика.

— Сюрприз, — по-немецки мурлчет ДжиДжи, и медленно идет ко мне, покачивая бедрами максимально пошло. Мне нравится, как красиво подвязка слегка передавливает кожу. Заранее хочется стащить ее и провести языком по следу от резинки.

Но я не успеваю ничего ни сказать, ни сделать — Гретхен толкает меня ладонями в грудь, уверенно, подталкивая к кровати, на которую разрешаю себя уронить. ДжиДжи тут же забирается сверху, седлает меня так, чтобы прижиматься горячей промежностью как раз к моему абсолютно нахрен готовому трахать ее члену. Даже через тонкую ткань чувствую влагу, которую она без стыда выразительно растирает поверх штанов.

— Я тебя хочу, — шепчет мне в губы, прежде чем поцеловать. Проталкивает в рот язык, вылизывая изнутри, словно киндер-сюрприз. Грудь прижимается к моей, царапает твердыми сосками, и Гретхен слабо стонет, когда они щекочутся об короткие волоски на моей груди. Говорила, что ей это очень нравится, что так намного приятнее, чем «мальчики с эпиляцией».

Я пробегаю ладонями по ее бокам, начиная от подмышек и до самой талии — она такая узкая, что почти смыкаются пальцы.

Нереальная девочка. Горячая и влажная после душа, пахнущая чистой кожей и своим особенным запахом — ни на что не похожим. У меня были женщины, с которыми, как это модно говорить, не совпадала химия — то вкус не тот, то запах, то ощущения под пальцами. Потом появилась Юла — и с ней все совпало как будто где-то на уровне ДНК. Я был уверен, что ничего подобного в моей жизни уже не будет, но по ощущениям с ДжиДжи — очень похоже. Хотя стоит сделать скидку на мой сексуальный голод, многократно умноженный на ее отзывчивость и отсутствие тормозов.

В ответ на нетерпеливые грубоватые поглаживания, Гретхен выгибается навстречу и вдавливает ногти в мои плечи, давая понять, что ей нравится идея обойтись без долгой прелюдии. По крайней мере — в этот раз.

И мое тело, все еще слишком голодное, охотно генерирует килотонны адреналина.

— Ты большой, — Гретхен выразительно вертит бедрами над моим оттягивающим штаны членом, давая понять, что имеет в виду ту конкретную часть моего тела. Никогда не жаловался, но и не придавал этому сакрального значения. И все же конкретно сейчас — немного чешет эго.

Ладони сами собой спускаются на ягодицы, сжимают — чувство охуенной наполненности немного кружит голову.

Приподнимаю ее бедра — и опускаю уже жестче, вдавливая, давая понять, что все мои «размеры» в ее полном распоряжении. Она игриво прихватывает зубами мою нижнюю губу — и спускается ниже, напоследок стрельнув невероятно темными, почти черными глазами.

Стаскивает треники вниз — приподнимаюсь, помогая себя раздеть.

Член, освобождаясь, ударяется в живот.

Блядь.

Гретхен смотрит на него, облизываясь, трогает кончиками пальцев.

Я инстинктивно толкаюсь навстречу, и кажется, как никогда близок к тому, чтобы попросить мне отсостать. Этого не было так давно, что… просто тупо хочется.

К счастью, наши с ней желания явно совпадают, потому что ДжиДжи, обхватив стояк у самого основания, медленно, широким языком, лижет снизу вверх по всей длине, до самой головки.

Трогает кончиком языка выступившую смазку — и я все-таки на мгновение жмурюсь от кайфа. Хочу выдохнуть, но она не дает — заменят язык ртом. Берет не глубоко, но жадно.

Так блядски горячо работает языком и посасывает, что мои предохранители начинают отлетать один за другим. Запускаю пальцы во влажные волосы, слегка направляю — без намека на принуждение, но показывая, как мне нравится. Мы с ней договорились, что наши «просто отличный секс» отношения предполагают полную открытость в сексуальных экспериментах.

Гретхен в ответ на мою легкую доминацию, одобрительно стонет, и вибрация от этого звука прокатывается по моему члену прямо в яйца.

— Хорошая девочка… — хвалю. — Соси глубже.

От желания мне угодить, она даже немного захлебывается, но и не думает останавливаться. А когда пытаюсь отодвинуться, боясь перегнуть, «бодает» затылком мою ладонь. Это беззвучное, но очевидное «еще».

Сжимаю пальцы сильнее, подталкиваю голову вниз.

От ощущения узкого упругого горла взрывается мозг.

ДжиДжи сглатывает, усиливая этот кайф.

От вида припухших и туго натянутых вокруг моего члена губ, просто рвет.

Слюна обильно заливает ствол и течет по яйцам.

Долбаный рай.

Я даю ей поиграть еще минуту, наслаждаясь тем, как красиво она выставляет задницу.

А потом перехватываю инициативу — выдергиваю «игрушку» из ее рта и в одно движение переворачиваю на живот.

Ставлю на колени, надавливаю на поясницу, но она и без моих подсказок охотно отклячивает сочную жопу. Развожу ее ягодицы, трогаю пальцами везде — снизу вверх, через тугое колечко вниз, к влажному и налитому входу. Беру член в руку и постукиваю головкой по губам, играю с ней, усмехаясь тому, как она постанывает и нетерпеливо толкается назад.

— Не дразни… — Бросает поплывший от похоти взгляд через плечо. — Пожалуйста…

Я достаю из тумбочки резинку, срываю зубами упаковку и растягиваю латекс.

Когда толкаюсь в нее сразу до конца — ДжиДжи громко всхлипывает и цепляется пальцами в покрывало.

— Блядь, ты охуенная, — рвется с губ, когда начинаю двигаться глубоко и жестко, с хлесткими звуками шлепков.

Ей нравится — она распластывается грудью на кровати и подает бедра, словно подарок.

Не могу удержаться — отвешиваю шлепок по ягодице, которая очень красиво дрожит в ответ. Упруго, идеально.

ДжиДжи просит трахать сильнее.

Я мрачно усмехаюсь — и исполняю.

Комната наполняется мокрыми шлепками, ее громкими стонами и мои тяжелым дыханием.

Моя немецкая девочка кончает всегда очень громко — знаю, что не наиграно, у нее в эти моменты лицо, которое вряд ли можно подделать. Не останавливаюсь, продолжаю долбить ее сквозь оргазм, пока не начинает скулить. А потом снова переворачиваю — на спину — и опять вхожу, на этот раз глядя ей в глаза. Забрасываю длинные ноги себе на плечи — так глубже. Так она издает такой охуенный звук, что я ловлю свой первый оргазм — ушами, но от этого он не менее острый.

Каждая подача бедрами заставляет ее грудь качаться.

Не выдерживаю — наклоняюсь, хватаю сосок зубами и жадно его сосу, катая языком и прикусывая у самой ареолы. ДжиДжи шепчет «еще, еще…» и через несколько секунд — снова кончает. На этот раз запрокидывая голову так сильно, что кожа на шее натягивается до предела.

Я выхожу, снимаю презерватив.

Гретхен сама обхватывает мой член и быстро двигает ладонью по скользкой от ее смазки длине.

Охотно подставляет грудь и я кончаю на нее длинными густыми струями.

Глава тридцать первая: Юля

— За Юлию Александровну! За нашего ангела-спасителя и человека, который доказал, что реанимация может быть не только медицинской, но и финансовой!

Звон тонкого премиального хрусталя перекрывает негромкий лаунж, льющийся из скрытых динамиков отдельного кабинета в «Бофо». Я натягиваю на лицо самую безупречную, дорогую улыбку и слегка приподнимаю бокал с минеральной водой. Пить шампанское вместе со всеми отказалась, сославшись на легкую мигрень — дежурная, но всегда безотказно работающая ложь.

За столом — ровно десять человек. Мой «спецназ» из «Лайф+»: ведущие аналитики, пиарщики и пара членов совета директоров, которые еще три месяца назад брызгали слюной на совещаниях, доказывая, что мои методы сокращения штата приведут клиники к краху. Сейчас они сидят в приватной ложе одного из лучших ресторанов столицы, жуют стейки из мраморной говядины и наперебой соревнуются в красноречии, пытаясь лизнуть меня повыше и поглубже.

Классика жанра. Когда ты на вершине и контракт на модернизацию официально закрыт с показателями эффективности, превышающими план на тридцать процентов, у тебя мгновенно появляется куча преданных поклонников.

Я делаю крошечный глоток, чувствуя, как под кожей медленно расплывается глухое приятное онемение. Все. Этот марафон окончен. Три месяца круглосуточного ада, бесконечных аудитов и войн за каждую копейку бюджета остались позади. Мой идущий ко дну «Титаник» под названием «Лайф+» не просто остался на плаву — он снова превратился в сияющий лайнер.

И теперь мне отчаянно нужен воздух.

Я планирую отпуск. Впервые за три года — настоящий, полноценный отпуск минимум на две недели. Без ноутбука в сумке, без бесконечных рабочих созвонов и без утренних планерок. Я не держу в голове какую-то конкретную картинку — иногда мне хочется на пляж с белым песком и лазурной водой, иногда — гулять по узким старинным улочкам и копаться на раскладах блошиных рынков в поисках сокровищ. Пока остановиться на чем-то одном не получается, хотя, как сказал бы Малинин — а зачем выбирать?

Его, кстати, я тоже все время держу в голове.

Мысль о том, что мы можем полететь куда-то вместе, аккуратно укладывается на самое дно моих планов, укутанная в плотный слой сомнений. Он знает, что я собираюсь отдохнуть — несколько раз озвучивала это вслух. Дан иногда деликатно интересуется, как продвигается мое планирование, ни на что не намекая и не пытаясь навязать свое мнение. А может просто чувствует, что во мне нет окончательной уверенности, как именно я хочу провести свои пару недель детокса — в тотальном, ни к чему не обвязывающем одиночестве или в его компании.

То, что между нами сейчас, сложно описать каким-то одним словом.

Мы как будто все те же друзья, но теперь — с привилегией целоваться на людях, оставаться друг у друга на ночь и заниматься полноценным сексом. Тем не менее, ни первого, ни второго, ни третьего между нами нет. Хотя, конечно, я стараюсь как могу, прекрасно понимая, как тяжело мужчине, у которого до недавнего времени была бурная половая жизнь, сидеть на голодном пайке. Но пустить его дальше каких-то интимных ласк у меня пока не получается.

Как будто в мою «интимную чакру» воткнут жесткий предохранитель «мужу изменять нельзя». Даже если сейчас конец октября и я уже ровно четыре месяца свободная разведенная женщина.

Кажется, про таких как я говорят «сапожник без сапог», потому что моей жизни не помешал бы хороших кризисный менеджер, чтобы разобрать накопившиеся внутри завалы мыслей, горы нереализованных желаний и посадить на цепь перманентный торнадо сомнений, который раз за разом рушит мои попытки убедить себя двигаться дальше.

Я не жалею о разводе. Пару раз находила в себе смелость полистать сохранившиеся на ноутбуке наши с Андреем совместные фото (на телефоне я удалила абсолютно все, включая наши переписки). Разглядывала наше прошлое, пыталась отыскать в себе хоть искру сожаления, что все так вышло — и не смогла. Как будто в какой-то момент, когда все было еще хорошо, мои внутренние часы сначала остановились, а потом стали отматывать время вспять, в точку, где Андрея в моей жизни еще не было. Обнуление себя — это, пожалуй, ближе всего описывает то, что я сейчас чувствую.

Дело совсем не в Андрее, который был прекрасным мужем все эти шесть лет (его измену с Илоной я просто выношу за скобки, чтобы не пачкать прекрасные воспоминания). И не в Дане, и даже не в аварии.

Дело во мне самой.

Я чувствую себя человеком, который время от времени находит у себя неприятные, мешающие жить симптомы, но все до единого обследования упрямо показывают, что он — абсолютно здоров.

Пока за столом разворачивается очередная баталия о стратегиях и конкурентах, я отвлекаюсь на телефон.

Малинин:Ю, японцы — маньяки. Они полируют хром на дисках зубными щетками. Нет, это не прикол)))

Я улыбаюсь, разглядывая между скобочками его улыбку.

Ловлю себя на мысли, что успела по нему соскучиться, хоть он улетел в Токио всего четыре дня назад — хочет выкупить какой-то сумасшедше лимитированный мотоцикл для важного клиента. Хотя, даже несмотря на расстояние в тысячи километров и безумную разницу во времени, умудряется присутствовать в моей жизни плотнее, чем весь остальной мир.

Я быстро прячу лицо за бокалом с водой, чтобы мои коллеги не заподозрили меня в излишней человечности.

Я:Малинин, в Токио сейчас начало третьего ночи. Ты почему не спишь? Решил окончательно угробить свой дефицитный мозг?

Ответ прилетает почти мгновенно. Буквы прыгают по экрану, возвращая меня в наш привычный, искрящийся ритм.

Малинин:Какой сон, Ю? Я боюсь, что если закрою глаза, мой байк умотает к какому-нибудь американскому дантисту.

Малинин:И вообще мы договорились — я жду, когда закончится твой пафосный банкет. Как продвигается геноцид лобстеров?

Я:Лобстеры заменены на рибай средней прожарки. Коллеги поют мне дифирамбы. Хочу домой.

Малинин:Сбегай, Ю. Хочешь, закажу тебе нормальную машину?

Мы оба знаем, что я прекрасно могу справиться с этим сама — быстрее и проще, чем это будет делать он. Но Дану нравится окружать меня заботой.

Я:Малинин, мне тридцать лет, я в состоянии сама вызвать такси.

Малинин:Жестокая женщина. Держи меня в курсе, Ю — сделай скидку, что размер моей паники увеличивается прямопропорционально расстоянию между нами.

Я прикусываю губу, чувствуя, как в груди разливается теплая щекочущая волна.

Если бы на месте Дана был любой другой мужчина — я бы уже выставила железобетонные границы и запрет на любые попытки меня контролировать. Но Дан точно не пытается посадить меня на цепь неусыпного присмотра. Он просто тревожится, когда не может окружить меня тем, что считает безопасностью.

Это… приятно.

По-особенному приятно именно в его исполнении, хотя Андрей заботился обо мне ничуть не хуже.

Я:Я напишу, Дан. Обещаю. Иди спать.

Малинин:Жду.

Я блокирую экран, кладу телефон обратно в сумку и перевожу взгляд на дверь нашего кабинета, которая ведет в общий зал ресторана. Она стеклянная и тонированная — из зала нас не видно, но зато отсюда прекрасный обзор на происходящее снаружи.

Шум из коридора заставляет прислушаться. Лаунж на заднем фоне внезапно перекрывается громким, неестественно веселым смехом и немного визгливым стуком каблуков.

В холл ресторана заходит компания из четырех женщин. Они явно сильно навеселе — двигаются шумно, переговариваясь на повышенных тонах и привлекая к себе внимание немногочисленных в этот будний вечер посетителей.

И во главе этого веселого десанта — Аня, младшая сестра Андрея.

Я рефлекторно чуть сильнее сжимаю пальцы на ножке бокала.

Причина ее веселья мне хорошо известна — вчера ей исполнилось двадцать восемь. Аня была единственной из всей огромной родни Андрея, с кем у меня сложилось теплое приятное общение. Не дружеское, но достаточное, чтобы иногда переписываться и вместе ходить по магазинам. Поэтому, я все-таки нашла в себе силы ее поздравить, хоть после развода наши с ней контакты практически сошли на нет. Отправила теплое короткое сообщение и букет с доставкой. Аня ответила искренней благодарностью, но нам обеим уже было ясно, что и эта дружба теперь лежит на кладбище нашего с Андреем брака. Бывших родственников и общих друзей у двух разведенных не бывает — есть только призраки прошлого, с которыми лучше не сталкиваться лицом к лицу.

Сегодня на Ане яркое, вызывающе короткое платье, шпильки и объемное, забрызганное октябрьской слякотью по подолу пальто. Выглядит посвежевшей, но в ее движениях сквозит отчаянная алкогольная смелость. Так ведут себя люди, которые пытаются заглушить внутренний шторм внешним весельем.

Развод дается ей нелегко — у них с мужем совсем не такой интеллигентный штиль, как был у нас с Андреем. Но это и понятно — наш брак не отягощали ни двое детей, ни дележка имущества, ни накопившиеся за годы брака взаимные претензии.

Стараясь держать в фокусе разговор за своим столом, продолжаю украдкой присматривать за Аней. Неважно, что мы уже не приятельницы — я точно не буду в стороне, если она во что-то вляпается. А Аня как будто именно это и планирует — направляется к стойке хостес, активно жестикулируя, а когда девушка-администратор что-то вежливо объясняет (наверное про бронь), Анин голос становится громче. Сквозь приоткрытую дверь и музыку долетают обрывки резких, раздраженных фраз:

— … а я вам повторяю, мы бронировали этот стол еще неделю назад!

Ее спутницы, шатаясь на шпильках, согласно поддакивают, создавая вокруг стойки плотное кольцо претензий. Проходящий мимо официант с подносом намеренно обходит их по широкой дуге, чтобы не попасть в эпицентр катастрофы.

— Я хочу здесь стол! — Аня явно на грани истерики и конфликт с персоналом — просто повод спустить пар.

Судя по лицу хостес, до вызова охраны остаются считанные минуты.

Я встаю из-за стола, прошу прощения у коллег за то, что ненадолго отлучусь и направляюсь прямиком к ним.

В общем зале прохладнее, чем у нас в кабинете, но от липкого ощущения надвигающейся катастрофы это все равно не спасает. Пока я иду к хостес, Анин голос срывается на резкий неприятный визг. Градус ее претензий явно стремится к пику.

— … вы вообще понимаете, что у меня сегодня День рождения?! — Аня взмахивает руками, привлекая внимание посетителей за ближайшими столиками. — И я хотела отпраздновать у вас! Потратить здесь большие деньги!

— Девушки, простите, но у нас действительно нет свободного стола… — лепечет хостес, стараясь держаться вежливо, хоть и видно, что с таким уровнем хамства она сталкивается впервые. — До закрытия час и я не уверена, что…

— Аня, привет. — Я кладу ладонь ей на плечо. Мягко, но достаточно веско, чтобы обратить на себя внимание.

Она резко оборачивается, готовая вылить очередную порцию пьяного гнева на любого, кто посмеет встать у ее на пути. В мутном и расфокусированном взгляде сначала вспыхивает агрессия, потом — растерянность, и наконец — узнавание.

— Юля?.. — Аня растерянно моргает, поправляя съехавшее с одного плеча пальто. Сейчас, когда мы так близко, я отчетливо слышу выразительный винный запах. Не знаю, сколько конкретно в ней бутылок, но по ощущениям — не меньше одной. — Ты… что здесь делаешь?

— Праздную окончание работы. С коллегами. — Перевожу взгляд на хостес, слегка ей кивая. Девочка, поняв, что буря миновала, с облегчением выдыхает. — Что у вас случилось?

— Да эти… козы не хотят нас сажать! — Аня снова взмахивает руками без определенной цели, едва удерживая равновесие на шпильках. Ее подруги, сбившись в плотную кучку, начинают нестройно галдеть. — Мы просто хотели выпить еще по бокалу и посидеть, и… просто оторваться.

— Аня, это «Бофо». — Стараюсь говорить спокойно, чтобы не спровоцировать очередной приступ пьяной истерики. Одновременно продолжаю оценивать степень ее адекватности по раскрасневшемуся, уже слегка припухшему лицу. В двадцать восемь лет вроде бы не так позорно топить свои проблемы в алкоголе, хотя мне этого никогда не понять. За всю свою жизнь я ни разу не напивалась. Мой официальный максимум — два бокала шампанского. — Столы здесь заказывают минимум за две недели. Боюсь, они правда ничего не могут для вас сделать.

В направленном на меня взгляде мелькает желание опрокинуть все нереализованное хреновое настроение уже на меня, но оно быстро гаснет. Пьяный запал стремительно сходит на нет, уступая место тоскливой пустоте.

Что-то похоже я видела в зеркале долгие месяцы до развода.

— Ладно, — Аня дергает плечом. На этот раз без злости, скорее — почти устало. — Пошли отсюда, девочки. Все равно тут тухло. Скука смертная.

Она разворачивается и, покачиваясь, направляется к выходу. Подруги уныло тянутся следом.

Я секунду медлю. Самым правильным решением было бы вернуться к своему «спецназу», допить минералку и поехать домой, отсыпаться примерно сутки. Но…

Оглядываюсь. Аня задерживается у двери, заглядывает в зеркало, чтобы поправить макияж, которому, если честно, поможет только гидрофильное масло и два сеанса термоядерной умывалки. Но в эту минуту в отражении я замечаю мелькнувшее в ее глазах отчаяние. Если она не попадет домой в ближайшее время, то точно наломает дров.

Я набрасываю пиджак плотнее на плечи и выхожу вслед за ними.

На улице сыро и промозгло. Ливни этой осенью — явление чуть ли не ежедневное.

Аня стоит под небольшим козырьком ресторана, обняв себя руками и переминаясь с ноги на голову. Ее приятельницы, ожидаемо, спешно ретируются — двух я успеваю мельком заметить, когда они скрываются за поворотом, еще одна топчется на противоположной стороне улицы, что-то тыкая в телефоне.

— Аня, давай я вызову тебе такси, — подхожу ближе, стараясь не задевать ее личное пространство. Говорить о том, что она еле стоит на ногах, разумеется, не буду, чтобы не спровоцировать. — Тебе нужно кофе и минимум десять часов сна.

— Не хочу домой, — бурчит она, упрямо отворачиваясь.

Но когда достаю телефон и открываю приложение, все-таки не протестует. Только вздыхает с видом человека, который смирился с тем, что этот вечер официально стал худшим в ее жизни.

Пока приложение ищет свободную машину, Аня лезет в сумочку, дрожащими пальцами достает сигарету и дешевую пластиковую зажигалку. Я молчу, хотя знаю, что «по-серьезному» она никогда не курила, а перед тем, как они с мужем решили завести ребенка, бросила даже легкий вейп.

Дело точно только в разводе?

— Как дела, Ань? — Бросаю взгляд на экран — машина будет через семь минут. — Справляешься? Или…?

— Нормально. — Она делает очередную затяжку, и огонек на кончике сигареты на секунду освещает круги под глазами. — Мелкие у матери, а я вот… праздную. Двадцать восемь, господи. Охуенный возраст, правда? Чувствую себя старой, попользованной вещью.

Я в свои тридцать один подумываю о том, чтобы поступить в какой-то университет на заочный.

— Перестань. Ты молодая, красивая. Все наладится.

— Да нихера не наладится! — Аня так неожиданно срывается на крик, что я инстинктивно отшатываюсь назад. Меня пугает не резкий звук, который заодно привлекает в нам все внимание улицы. Пугает слишком яркая вспышка эмоций, как будто мне в глаза посветили фонариком.

— Ань…

— Он даже не позвонил сегодня. — На глаза Ани наворачиваются слезы, сигарета начинает мелко дрожать в пальцах с испорченным маникюром. Сестра Андрея прислоняется спиной к холодной стене ресторана, глядя куда-то перед собой, но по ощущениям — на кого-то, кого видит только она. — Опять. Второй год подряд. Как будто можно просто отделаться от меня какой-то побрякушкой — и это достаточно!

Я хмурюсь, пытаясь понять, о ком речь. О ее бывшем муже? Но они с таким скандалом разводятся, что глупо ждать от него поздравлений.

— Ты о ком?

— Господи, только не делай вид, что не знаешь! — Она закатывает глаза, но когда я пожимаю плечами с совершенно искренним «Я правда не понимаю», признается: — Я о Дане.

Пальцы почему-то сжимают телефон сильнее.

При чем тут Малинин?

Аня громко булькающе смеется, тушь растекается по ее щекам, делая похожей на героиню нуарного фильма. Она резко сует ладонь за воротник пальто, достает тонкую цепочку с изящным кулоном в виде крыла. — Вот. Подарок прислал. С курьером! Нацепил его на куклу, блядь! Такую, знаешь, какие обычно дарил мне когда ходила в младшую школу!

Телефон в ладони ощущается как кирпич весом в тону. Я держу его так сильно, что ноет запястье.

— Аня, я не очень понимаю, правда. — Внутри меня как будто тот любимый старый сервант с бабушкиными неприкасаемыми сервизами — я ничего не сделала, но посуда все равно предательски дребезжит.

— Что именно тебе непонятно, Юля? — Аня зло усмехается и так неаккуратно стряхивает пепел, что он почти весь оседает на воротнике. — Что я люблю Малинина примерно… всю жизнь?

Мне всегда было сложно понять любимое газетно-книжное выражение — «эффект разорвавшейся бомбы». Возможно, потому что в моей жизни было действительно мало новостей, которые действовали бы на меня так, как в эту минут действует признание Ани.

Впервые в жизни хочется закрыть уши и попросить проклятое такси ехать быстрее, чтобы у Ани не проснулось желание поделиться подробностями.

В ушах появляется неприятный навязчивый писк, как будто рядом действительно что-то взорвалось, и после короткого оглушения, сознание возвращается через узкий тонкий тоннель.

Андрей часто рассказывал, что Аня с детства ходила за Даном, как хвост, и буквально заглядывала ему в рот. Он же водил ее на кружок фигурного катания, пару раз приезжал в школу и выписывал профилактические подзатыльники обижавшему ее однокласснику. Дарил медведей и дорогие куклы, и в целом вел себя, как старший брат. Даже когда я вошла в семью Татариновых и немного вникла, как у них все устроено, мне даже в голову не пришло, что Малинин может смотреть на Аню не как на младшую сестру.

То, что она долго и чуть ли не с пеленок его любит, ощущается как непрошенное откровение из разверзшихся небес.

— Но Дан же… — Хочу сказать, что он ей как брат, но Аня как будто чувствует и перебивает меня резким взмахом руки. Я отступаю, потому что терпеть не могу такие экспрессивные жесты.

— Тоже скажешь, что он мне как брат? — взгляд Ани вспыхивает пьяным отчаянием. Пальцы на подаренном кулоне сжимаются и пару раз дергают цепочку. — Как же меня это заебало — если бы вы все только знали! Все в мире бабы могут смотреть и хотеть Малинина, но только не я, потому что он, видите ли, прибился к нашему дому. Но он мне не долбаный брат! Не брат!

Бесполезно просить ее не кричать.

Взывать к разуму — тоже.

А проклятое такси едет слишком медленно и мне приходится несколько минут выслушивать историю о том, как два года назад, на ее День рождения, она пришла к нему в спальню и что более, чем откровенно, себя предложила. Аня не стесняется подробностей, рассказывает, что предложила ему то, от чего мужчины обычно не отказываются.

Я так сильно сжимаю челюсти, что ломит за ушами.

До гула в голове.

И на всякий случай пихаю ладони в карманы пальто, потому что желание закончить поток льющейся из ее рта мерзости, вполне может вылиться в совсем не дружескую пощечину.

— Но…

Аня швыряет окурок под ноги — и вдруг так стремительно бросается мне на шею, что едва не сбивает с ног. И снова громко плачет, утыкаясь мокрым носом мне в плечо. Я не обнимаю ее в ответ — просто не могу. Под кожей расплывается глухое онемение, превращая меня в каменную статую.

Но…?

— Ничего не было, — Аня немного успокаивается, отступает. Ее эмоции так штормит, что невольно начинает раскачиваться мой личный внутренний монументальный покой. Или дело совсем не в ее заразительной истерике, и качает меня по другой причине? — Дан выставил меня за дверь. И все.

Почему мне хочется с облегчением выдохнуть?

У Малинина такой шлейф девиц, что на моем месте было бы крайне наивно верить, что мы никогда не наткнемся ни на одно его прошлое «мимолетное увлечение». Взять хотя бы Олю.

Но почему-то история с Аней в эту логику совсем не укладывается.

— Но я видела как у него глаза горели, — Аня пьяно улыбается. — Знаю, что он меня хотел. Просто испугался гнева святого семейства Татариновых — если бы о нас кто-то узнал, ему бы голову открутили, хоть маман и любит его, как родного.

Я молча слушаю ее пьяный бред, сопоставляя то, что знаю от самого Дана.

Он не приехал на Анин День рождения в прошлом году. Мне сказал, что это она его не пригласила — я еще тогда удивилась, что за муха ее укусила. Потом я видела его у Татариновых только раз, на Новый год — и он приехал туда совсем не для того, чтобы праздновать, а потому что это был единственный способ со мной увидеться и поговорить, потому что все остальные доступы к себе я заблокировала и ограничила.

Не очень похоже на поведение мужчины, который «хочет, но не может».

Тем более, не знаю, кем нужно быть, чтобы на полном серьезе думать, что Дан Малинин кого-то там боится или стесняется.

Быть влюбленной Аней, у которой розовые очки с такими трещинами, что воздушные замки умножаются в стеклах, как в калейдоскопе?

Господи, нет, я точно не хочу обо всем этом думать. По крайней мере — не сейчас.

Я аккуратно отстраняю от себя Аню, пальцами подтираю безобразные потеки туши на ее щеках. Как бы там ни было — она просто очень сильно запуталась.

— Все, Ань. Успокойся. Машина приехала.

Желтые фары такси прорезают плотную пелену дождя, паркуясь у бордюра.

Аня на секунду задерживается, снова лезет обниматься — на этот раз крепко, до удушья.

— Как же жаль, что вы с Андрюхой развелись, Юль, — обдает меня крепким и уже не очень свежим алкогольным дыханием. — Ты была единственным нормальным человеком на этих сраных семейных посиделках. Без тебя там совсем тошно. И Дана нет. Скоро и Андрей перестанет приезжать…

— Почему Андрей должен перестать приезжать?

Он любит свою семью. И очень сильно ко всем им привязан. Только поэтому я шесть лет наступала на горло своему желанию никогда там не появляться. Теперь меня нет и Андрею больше не нужно исполнять функцию громоотвода между мной и Эльвирой Багировной.

Аня отстраняется, закатывая глаза так выразительно, что на секунду становится очень похожа на свою мать. Даже долбаные мурашки по коже.

— Да потому что мама его задалбывает — невест пачками сует. И Илона чуть не из трусов выпрыгивает…

Упоминание Илоны неприятно дергает.

Глубоко, как будто первый слабый толчок землетрясения.

— Только это бесполезно, сучки! — Аня показывает средний палец пустоте перед собой. — Он уже точно кого-то ебёт. Нахрен бы ему сдались бревна, которые ему подсовывает мать и потасканная Илонка? Моему красавчику-брату? Да он может любую бабу получить просто щелкнув пальцами!

Она тоже щелкает пальцами.

А я… просто слушаю.

Не хочу спрашивать, потому что это уже не мое дело.

Мы развелись четыре месяца назад и…

— Ты видела его с кем-то? — спрашивает мой предательский рот — ему плевать, что мы с головой решили, что нам эта информация ни к чему.

— Неа, — мотает головой Аня. — Если это что-то новое, то Андрей не будет светить. Если не очень серьезно — тем более. Я была у него на прошлой неделе — просила понянчить близнецов пару часов. Когда приехала забирать, Дашка куда-то запихала шапку, а я, пока искала, случайно наткнулась на стринги между диванными подушками. Такие знаешь, явно за все деньги мира, приёбушками всякими. Так что, если не твои, то…

Она делает выразительный жест бровями, а я просто ничего не говорю.

Это точно не мои — перед тем, как выехать, я заглянула даже под кровать и диваны, и потом еще заказала полную уборку.

Таксист нетерпеливо сигналит и Аня, наконец, прыгает в машину, бросив на прощанье, что была рада увидеться. Я прошу написать мне, как только доберется, чтобы я была уверена, что ее больше не потянет ни на какие приключения.

В зал я возвращаюсь в легком заторможенном состоянии.

Кое-как досиживаю до конца вечера и прыгаю в такси.

К этому времени гул в ушах превращается в головную боль на грани мигрени.

На часах уже почти десять, у Дана четвертый час ночи, но он написал мне двадцать минут назад — беспокоится, как доберусь. Я пишу, что уже в машине и планирую провалиться в сон как только переступлю порог.

И зачем-то — я не знаю зачем! — пишу вдогонку:

Я:Видела сегодня Аню. Она была выпившая, искала приключений на пятую точку, а потом долго объяснялась мне в любви к тебе.

Дан отвечает почти с космической скоростью — как будто держал телефон в руках.

Но не пишет, а набирает по видеосвязи.

Я всегда рада с ним поболтать, но сейчас ощущаю себя помятой и разболтанной не только внутри, но и снаружи.

Сбрасываю.

Я:Малинин, я сейчас похожа на смесь Спящей красавицы (позеленевшей от времени) и Бабы Яги. Давай в следующий раз?

Малинин:Ю, пожалуйста. Я хочу сказать это тебе в глаза. Не долбаными буквами.

Я прикусываю губу, достаю зеркальце, пудреницу, немного освежаю лицо и сама его набираю.

После второго гудка на экране появляется Дан — взъерошенный, на балконе, с сигаретой и кофе. Он устал — это видно под тенями под глазами, а нервы выдают сведенные к переносице брови.

— Ю, клянусь, ничерта никогда не было, — без приветствия говорит Малинин. — Она же мне, блядь, как сестра! Я ее видел мелкой с соской во рту! Юль, я…

— Дан… — Я откидываюсь на спинку сиденья и позволяю себе ни о чем не думать и ничего не анализировать. — Хочешь, я к тебе прилечу? Покажешь мне императорский дворец? Никогда не была в Токио.

Он так широко улыбается, что мои губы рефлекторно повторяют то же движение.

— Ты будешь самой красивой в кимоно, Ю.

Глава тридцать вторая: Оля

Я стягиваю влажный от пота спортивный топ, аккуратно складываю его в сумку и на секунду замираю, разглядывая себя в зеркале на внутренней дверце своего шкафчика.

Полгода назад первым делом начала бы придирчиво искать складки на боках или недовольно вздыхать из-за слишком округлого живота. Сейчас — просто фиксирую усталость в плечах после тяжелой силовой тренировки и поправляю короткие высветленные пряди. Мой рваный «боб» окончательно зарос, но получившая легкая небрежность мне даже больше нравится — впервые в жизни у меня прическа а ля «встала, тряхнула головой — и сразу королева».

Сейчас отражение в зеркале меня радует, даже если до идеала все равно еще пахать и пахать. И дело даже не в размере «М», в который я теперь влетаю без мысленной задержки дыхания, а в каком-то новом, пока еще непривычном покое внутри. Наверное, ближе всего это состояние к знаменитой фразе «Отцепись от себя, наконец».

Я отцепилась.

Позволила себе быть не идеальной, но перспективной.

И немного уставшей, потому что это мой первый декабрь в крупной кампании и я в полной мере ощущаю, что такое сумасшедший предпраздничный аврал: корпоративные заказы, акции, подготовки коллабораций с несколькими звездами и, главное — открытие нашего первого зарубежного шоурума. Пока только в Праге, но у Гороховской столько амбиций, что лично у меня ноль сомнений, что лет через пять она пойдет штурмовать Париж. Я кручусь как белка в колесе, но мне безумно нравится вся эта суета. Я даже научилась получать особенное удовольствие от усталости — после нее домой приходишь, чтобы упасть лицом в подушку и ни о чем не думать.

Подсушив волосы и быстро переодевшись, выхожу в холл клуба, на ходу продевая руки в свою вторую, дорогую, бессмысленную, но очень желанную покупку — норковую шубку-автоледи в красивом шоколадном цвете. У меня даже своей машины нет, чтобы «выгуливать» такую красоту, но я увидела ее в витрине, зашла просто примерить, убеждая себя, что мне все равно не подойдет, а потом не смогла снять. Так что приходится ходить в ней только туда, куда можно добраться на такси и своим ходом — вот как сегодня, из дома в зал, тем более, что погода с утра солнечная и...

Я останавливаюсь перед стеклянными дверьми выхода и впадаю в моментальный ступор.

На улице настоящий апокалипсис — мокрый снег валит плотной серой стеной. Расстояние видимости чуть больше расстояния вытянутой руки. От зала до дома около трех кварталов, но по такой погоде я буду идти их примерно до вечера. О том, во что превратится моя бедная шуба и во что превращусь я сама, страшно даже представить.

В приложении поиска такси, кружок крутится бесконечно долго, в конце концов выдавая издевательское: «Свободных машин нет».

Просто супер.

— Снова зима пришла внезапно в декабре, — раздается над ухом знакомый низкий голос.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Андрей стоит рядом, закинув на плечо объемную спортивную сумку. В простой черной куртке, с легкой щетиной и все еще немного влажными после душа волосами, он кажется даже шире и монументальнее, чем обычно. Последние месяцы мы пересекаемся в зале стабильно раз в неделю. Обычно все ограничивается вежливыми кивками или дежурным: «Привет, как дела? — Нормально, спасибо». Хотя мне иногда хочется спросить, как дела у кота и как он сам. Я не знаю, как мужчины проживают разрыв, но на мой дилетантский взгляд, Андрей Татаринов делает его максимально экологично. А его выдержке и стальным нервам, когда отшивает очередные попытки подкатить на почве «подстрахуй меня на жиме», можно только позавидовать.

— Похоже, у меня сегодня незапланированная пешая прогулка. — Вздыхаю, показывая экран телефона с безнадежно пустым поиском. — С бонусом в виде экстремального восхождения в горы и элементами выживания.

— С ума сошла? — Андрей мягко, раскатисто смеется. — Давай подвезу.

Я колеблюсь ровно секунду. С одной стороны — мне все еще немного неловко общаться с лучшим другом моего бывшего. Как будто я совершаю какое-то мелкое, глупое предательство, хотя Дана в моей жизни нет уже полгода. Юли, кстати, тоже, и если с тем, что Даня больше никогда не вернется, я более-менее смирилась, то потеря даже приятельского общения с Юлей стала для меня неожиданным горьким сюрпризом. Мой круг общения после перехода на новую работу кардинально изменился. Появились новые приятельницы, парочка из которых даже претендуют на переход в статус подруг, но именно спокойных Юлиных советов и ее взвешенных комментариев мне почему-то больше всего не хватает.

Раньше я еще не теряла надежду столкнуться с ней или Даней где-то в самом неожиданном, но обыденном месте, а теперь все чаще чувствую себя частью какой-то другой реальности, в которой двух важных для меня людей как будто стерли ластиком.

Я встряхиваюсь и смотрю на Андрея с виноватой улыбкой — пока я тут «зависла», он терпеливо ждал ответа на свое предложение.

— Если тебе несложно, — соглашаюсь, потому что это будет просто спасением. — Буду безумно благодарна.

Андрей подталкивает меня к выходу, прикрывая спиной от первого, самого резкого порыва ветра. Внутри огромного «Ровера» приятно пахнет кожаными сиденьями и мужским парфюмом с ненавязчивыми горькими нотками. Андрей заводит мотор — салон наполняется ровным гулом, а когда он нажимает пару кнопок на приборной панели, я почти сразу чувствую, как сиденье подо мной обхватывает тело приятным теплым коконом.

— О боже, спасибо, — я откидываюсь на спинку, чувствуя, как уставшее после тренировки тело медленно расслабляется. — Только если я растаю и испачкаю твои дорогущие кожаные кресла ванильным сиропом — прошу считать, что это абсолютно ненарочно.

Я диктую адрес и мы медленно выползаем с парковки, встраиваясь в плотный, едва шевелящийся поток машин. Дворники с упрямым шуршанием смахивают моментально налипающий на лобовое стекло снег.

— Ну, рассказывай, как жизнь? — Андрей лениво придерживает руль одной рукой, бросает на меня улыбающийся взгляд — и снова переключается на дорогу.

— Чувствую себя «Фигаро здесь — Фигаро там», — расслабляюсь, разглядывая мелькающие за окном заснеженные витрины. — Кажется, можно было и не переезжать, потому что сейчас я прихожу домой только чтобы куда-то уронить свое тело.

— Добро пожаловать в клуб «живу, чтобы работать».

Боже, мне нравится, что он не заводит надоевшую до печеночных колик шарманку о том, что так нельзя, что можно перегореть, что все на свете заработать невозможно и прочий жутко бесячий бред, из-за которого я вычеркнула из своей жизни всех прошлых подруг. Стало вдруг сложно объяснять, зачем и ради чего я так упахиваюсь, и почему больше, чем усталость, меня пугает перспектива снова жить «спокойную» учительскую жизнь.

— Зато устроила себе маленькие каникулы в ноябре, — немного хвастаюсь. — Слетала на выходные в Рим с девочками из маркетинга. Всего на три дня, но это было просто невероятно! Фонтан Треви, пицца, кофе на ступенях... И чудесная теплая погода!

Ловлю в зеркале заднего вида улыбку, которую Андрей пытается спрятать, прикусив уголок рта.

— Между прочим, — задираю нос, — это была вообще моя первая заграничная поездка!

Мальдивы я держу за скобками и стараюсь об этом не вспоминать.

— Прости, я не смеюсь, правда, — извиняется Андрей, — просто у тебя было лицо, которое можно смело вешать на любой туристический буклет и рубить двойной прайс с продаж.

— Добавлю это в план Б, если когда-то накосячу и Гороховская выставит меня за дверь. — Я ни капли не обижаюсь. — Как поживает Шлагбаум?

— Толстеет от собственной наглости. — Андрей достает телефон, открывает короткое видео и протягивает мне. — Вот что эта серая морда устроила вчера вечером.

Я беру телефон, стараясь не задевать его теплые пальцы — почему-то в этот момент меня накрывает глупое смущение.

На коротком видео большой серый британец с невероятно недовольной мордой сидит прямо посреди коробки с новенькими мужскими туфлями, развалившись там как барин и лениво шурша упаковочной бумагой. Когда голос Андрея за кадром просит его убрать толстый зад — кот демонстративно разваливается на туфлях всей своей явно не маленькой массой и начинает демонстративно жевать шнурок, глядя в камеру с видом: «Ну и что ты мне сделаешь?»

— По-моему, он решил, что ты купил ему загородный дизайнерский дом, — смеюсь я, возвращая телефон и на этот раз мы все-таки неловко сталкиваемся костяшками.

Точнее, неловкость явно чувствую только я, Андрей просто выворачивает в соседний ряд, чтобы повернуть в сторону моего дома.

— Степень его презрения ко мне, как к свободному существу, достигла профессионального уровня. Скоро я начну извиняться за то, что живу на его территории.

Он отвлекается от разговора на телефон — ему кто-то пишет, он коротко отвечает, когда снова ненадолго «буксуем» в пробке. Я держу руки на коленях, подумывая о том, не проверить ли свои сообщения, тем более что у меня там тоже есть интересная переписка, но... почему-то не хочется.

— Какие планы на Рождество? — Андрей снова переключает внимание на меня.

— О-о-о-о, — мои глаза закатываются сами собой, вспоминая о самой главной бытовой катастрофе этой недели. — У Вселенной что-то сломалось и дух Рождества вгоняет меня в стресс.

— Какие-то проблемы? — Он сворачивает во двор моего дома, аккуратно паркуясь у самого подъезда, чтобы я не промокла.

— Я решила проявить самостоятельность, — чувствуя себя ужасно глупо, рассказывая все это. Он теперь точно подумает, что я не дружу с головой. — Поехала на елочную ярмарку, купила сосну. Красивую, пушистую — вот знаешь, увидела и пропала, и ничего другого уже не надо. Но совершенно не рассчитала габариты. Ребята-доставщики в квартиру ее затащили, оставили посреди комнаты и... ушли. А она огромная! И тяжелая! И в этой сетке похожа на свечку за упокой Гулливера. Я вчера весь вечер убила, пытаясь примерить ее к треноге, но у меня просто не хватает сил и держать ее, и одновременно закручивать гадские винты. Так и стоит посреди комнаты. Возможно, я просто присыплю ее дождиком и мишурой, и у меня будет красивый сосновый... горб.

— Давай помогу, — без лишних разговоров предлагает Андрей, поворачиваясь ко мне всем корпусом. Одной рукой опирается на руль, так, что пола куртки немного отходит в сторону, открывая вид на плотно обтянутую футболкой грудь и крепкую шею. — Свою елку я в этом году ставить точно не планирую, а Шлагбауму плевать на праздничный декор. Заеду вечером, воткнем твою сосну в подставку.

Наверное, у меня сейчас очень глупый вид, потому что я буквально чувствую, как медленно, словно кукла, моргаю. Воображение моментально подсовывает его — огромного, широкоплечего и брутального — в моей крошечной студии с бежевым инстаграмным декором и коллекций мишек Тедди.

— Это, наверное, не очень удобно... — Краска стремительно заливает не только мои щеки, но и шею. — Я сказала просто так, к слову, а не потому, что...

— Оль, прекрати, — мягко перебивает Андрей. — Какие планы? Я похож на человека, который будет что-то говорить и делать из вежливости?

Вообще-то, да.

Но вслух этого не говорю.

А лучше бы сказала, потому что вместо этого вырывается совершенно неуместное:

— Не хочу, чтобы у тебя были проблему с тем, что ты... ну... заедешь вечером к женщине и...

Господи!

Я же абсолютно не планировала этого говорить!

Хорошо, что хватает ума не закрыть руками рот — вылетевшие оттуда слова все равно уже не поймаешь.

Андрей сначала непонимающе хмурится, а потом, когда до него наконец доходит смысл моего вопроса, громко, искренне смеется. Такая реакция немного сглаживает слишком острые грани моей неловкости.

— Если что, — он качает головой, все еще посмеиваясь, — сцены ревности мне закатывать некому. Кот — мой единственный домашний контролер, но его мое отсутствие только порадует. Так что все в порядке. В восемь будет ок?

— Я буду очень тебе благодарна, — быстро киваю, открываю дверь машины и буквально выскакиваю наружу, прямо в липкую декабрьскую, почему-то очень горячую метель.

Ближе к восьми мой внутренний паникер окончательно дуреет.

Я пропылесосила всю квартиру, надраила все, что и так блестело как будто только что из упаковки, и наконец-то достала кофейные чашки из нового набора, который купила для красивых фото, но так ни разу и не использовала.

В моей новой квартире мужчин еще ни разу не было.

Во всей моей жизни с тех пор, как из нее исчез Даня, в принципе не было никаких контактов с мужчинами в формате тет-а-тет.

Я ужасно нервничаю и все время бегаю к духовке, где запекается рулет из индейки с пряными травами и картофельные дольки с пармезаном. Сначала хотела приготовить легкие закуски, но потом вспомнила, как Андрей пашет в зале и решила, что обычные деликатные канапе с сыром или легкий салат его вряд ли обрадуют. Мужчинам после тяжелой силовой нужно мясо. Много мяса и белка.

По квартире расползается домашний аромат, от которого у меня самой начинает подводить живот. Смотрю на стол... и быстро нарезаю и подсушиваю еще и брускетты с хамоном и вялеными томатами.

Звонок в домофон раздается в начале девятого, я нажимаю на кнопку открытия двери и бросаю на себя взгляд в зеркало. Понятия не имею, почему меня так трясет — Андрей же просто поможет с елкой. Боже, почему я не отказалась?! Ощущение такое, будто у меня на лбу написано, что я из дикого края.

Когда открываю, то первое, что бросается в глаза — большие хлопья снега у Андрея в волосах и на плечах. Наверное, он пришел пешком — мы же и правда живем всего в паре кварталов друг от друга.

— Привет, — я отхожу в сторону, пропуская его внутрь квартиры.

Делаю неосторожный глубокий вдох — и на кончике языка оседает приятный горьковатый аромат его парфюма. Хочется спросить название, хотя понятия не имею, зачем — я точно пока не осмелела до той степени, чтобы пользоваться мужскими ароматами.

— Пахнет у тебя просто криминально вкусно, — улыбается Андрей разуваясь и сбрасывая на пол рюкзак.

Моя прихожая, на размер которой я никогда не жаловалась, как будто мгновенно схлопывается. Андрей Татаринов кажется слишком огромным в этом микроскопическом пространстве.

Пока я показываю, где у меня ванная, получаю в руки его пальто.

Несколько секунд просто смотрю на то, как снежинки тают на шершавой плотной шерсти.

Сглатываю, потому что хочется почувствовать этот запах у воротника, вдохнуть всей грудью... Но вместо этого встряхиваюсь и развешиваю пальто на плечиках, чтобы просохло.

Из ванной он сам идет в студию, я — за ним, иногда зачем-то на цыпочках.

— У тебя уютно. — Андрей проходит дальше и останавливается рядом с прислоненной к стене «сосновой катастрофой». Смотрит на нее, потом на меня, почесывая кончик носа, чтобы я не видела, как сдерживает смех. — Масштаб ты действительно не рассчитала. Она же метра два с половиной, не меньше.

— Два тридцать, если верить продавцам, — вздыхаю, чувствуя себя ужасно глупо. — Сказали, что в квартире она не будет смотреться такой громадной.

Про то, где были мои мозги, когда я ухватилась за чуть ли не самое большое дерево на ярмарке, лучше вообще даже не задумываться, иначе я рискую превратиться в кучку пепла.

— Продавцы — великие звездуны, — усмехается Андрей, берется за ствол и легко поднимает монструозное дерево. Без видимых усилий, словно это не двухметровая громадина, а пластиковый муляж. — Давай подставку. И ножницы, надо срезать эту пластиковую паутину.

Суетливо приношу металлическую треногу с винтами и большие стальные ножницы с кухни, которые использую для срезания плавников с рыбы.

Андрей опускается на колени прямо на мой новенький пушистый ковер.

Я застываю в паре шагов, не в силах оторвать взгляд от его движений. Есть что-то магнетическое в том, как он работает. Как плавно и четко двигаются его крупные ладони. Как красиво на поросших темными волосками предплечьях, перекатываются рисунки вен.

Какая-то завораживающая первобытная эстетика.

Короткий щелчок ножниц — и пластиковая сетка расползается, освобождая пушистые зажатые ветки. Комнату тут же затапливает густой смолистый запах.

— Оль, придержи ствол, — просит Андрей, примеряя сосну к треноге. — Нужно чтобы стояла ровно, когда буду затягивать винты.

— Да, конечно.

Подхожу ближе, проталкивая руку между лохматыми ветками, добираюсь до шершавого ствола и крепко хватаюсь в него пальцами. Колючие иголки немного царапают ладони.

Андрей теперь так близко, что тепло от его большого тела действует на меня словно обогреватель. И можно рассмотреть, как под тонкой тканью свитера перекатываются мышцы на спине, когда он с силой закручивает металлические болты. А еще у него длинные красивые пальцы с аккуратными ногтями красивой формы.

Прикусываю губу, размышляя о том, что у Дани тоже были красивые пальцы, аккуратные и немного шершавые. У Андрея ладони заметно крупнее — наверное, чтобы прикрыть женскую спину, хватит и одной.

— Какие планы на Рождество и зимние каникулы?

Голос Андрея вырывает меня из ступора, в который я впала, пока слишком откровенно засматривалась на его шею и профиль, припорошенный темной щетиной.

Возьми себя в руки, Полищук!

— Если честно, у меня как раз намечается... одна авантюра.

— М-м-м...? — Он, не поднимая головы, делает еще один оборот винта. — Собираешься стырить у Санты мешок с подарками?

— Ну вот, — я в шутку кривлю рот, хотя Андрей этого и не видит. — Теперь придется взять тебя в заложники.

— Могу обменять себя на Шлагбаума. Из него, кстати, и напарник будет неплохой, и тогда хотя бы у одного из вас будет подходящее злодейское лицо.

Я прокручиваю в голове мой маленький и пока еще странный для меня самой роман в переписке, прикидывая, с чего бы начать. Решаю не мучить Андрея малозначительными деталями и перехожу к сути.

— В общем, пару месяцев назад я познакомилась с одним американцем в чате о книгах — решила подтянуть свой разговорный английский и подписалась на пару групп и..., — останавливаюсь, торможу словесный поток тех самых деталей, которые только что решила обойти стороной, и начинаю заново. — Сначала мы просто переписывались в общем чате, но потом перешли в личную переписку.

Андрей не перебивает, вместо этого переходит ко второму винту и расстояние между нами немного увеличивается.

Это действует немного отрезвляюще.

— Его зовут Майкл, ему тридцать три и он живет в Грейт-Фолз. Это в Монтане. У него свой небольшой строительный бизнес, дом в горах и золотистый ретривер по кличке Арахис.

— Для начала — неплохо, — наконец, говорит Андрей.

Вот-вот, именно, что неплохо.

А хочется — чтобы сразу «хорошо».

С Даней у меня было именно так — я просто увидела его и в сердце кольнуло так сильно и приятно, что даже если бы он оказался простым сантехником и позвал жить в хижину под банановыми листьями, я бы все равно согласилась.

Мне страшно, что после него у меня больше никогда ни с кем такого не будет.

Что это была «разовая акция» — когда идеально совпало все.

— В общем, мы начали созваниваться, потом перешли на видеосвязь. Он очень милый. Снимает мне свои горы и... пригласил прилететь на зимние каникулы. Покататься на лыжах — в этом году у них выпал какой-то запредельный уровень снега, так что...

На самом деле Майкл звал меня еще на Рождество, но визу мне одобрили буквально несколько дней назад. Чтобы не собираться впопыхах, решила, что лучше поехать к нему на свои заслуженные семидневные каникулы после Нового года.

Андрей, ненадолго отрываясь от треноги, поднимает голову.

В темных проницательных глазах читается сомнение.

— Довольно... масштабно, если говорить о географии. И что ты решила?

— Я подала документы на визу, — почему-то снова краснею, хотя вроде бы не признаюсь ни в чем таком — мне же не пятнадцать лет и я не собираюсь ехать к мужчине, который признался, что любит бальзамировать кроликов. — И ее даже одобрили, представляешь?

— Но? — подталкивает он, оставляя мой восторг без особого внимания.

— Я не уверена, что... Ну, знаешь, с одной стороны — сказка, лыжи, горы, американская мечта. С другой — мне все время кажется, что что-то не так, хотя вроде бы ничего такого нет. Возможно, я просто себя накручиваю, чтобы не выходить из зоны комфорта. Съездить в Италию с коллегами — это одно, а на другой материк одной...

Ну и еще, хоть Майкл на фото и видео выглядит довольно милым, занимается спортом и точно даст фору многим даже моим ровесникам, он все равно как будто из разряда «красивые туфли, но себе бы не взяла».

Но дело все равно не в этом.

А в чем — не понимаю.

Какая-то чехарда в голове, боже.

Андрей выпрямляется, отряхивает ладони от сосновых чешуек, и смотрит на меня уже серьезнее, чуть хмурясь.

— Оль, а визу и сборы оплатил твой янки?

— Эм-м-м... нет, — я немного теряюсь от слишком прямолинейного прагматичного вопроса. — Майкл сказал, что проще подаваться как турист, без официального приглашения, чтобы не было лишних вопросов у консула.

— Понятно, — Андрей хмурится. — А билеты? Бронь? Хотя бы первый класс?

— До билетов у меня пока не дошло, но я уже присматриваю, потому что только пару дней назад получила визу и... — Спотыкаюсь, а потом, вспомнив фрагмент нашего разговора, начинаю тарахтеть с такой скоростью, словно сдаю олимпийский норматив. — Он сказал, что вернет деньги за перелёт сразу, как я прилечу. Мол, у них там какие-то сложности с переводами сейчас, проще наличными на месте отдать.

Почему, блин, как только я произношу все это вслух, в голове сразу загорается большая красная лампочка? Мы же обсуждали это и меня почему-то ничего не царапнуло. А сейчас вся наша с «американской мечтой» предыстория, кажется сборником кринжа.

Андрей потирает переносицу и выпрямляется, опираясь бедрами на спинку стоящего рядом кресла.

— Оль, слушай, — в его голосе появляются какие-то почти отеческие нотки. И хоть в этом явно нет намерения меня задеть, на мгновение все-таки становится неприятно. — Я много лет в бизнесе и знаю, как работают финансовые потоки. Никаких сложностей перевести деньги из Штатов сюда для человека, у которого свой строительный бизнес, нет. Вообще. Это первая глупость.

Я просто молча моргаю.

— Теперь второе, — продолжает Андрей, удерживая мой взгляд. — Если мужчина действительно хочет, чтобы к нему через океан прилетела девушка, для которой это впервые, да еще и с пересадками... Нормальный мужик из кожи вон вылезет, чтобы облегчить ей этот путь: сам купит билеты, сам забронирует транзитный отель в Европе, чтобы она не торчала десять часов в аэропорту. Напишет приглашение, приложив выписку со своего счета, чтобы у консула не было сомнений, за чей счет банкет. И встретит ее в первом же аэропорту прибытия в Штатах, вместо того, чтобы ждать в своем горном срубе, пока она доберется на перекладных. Вот об этом он должен был думать, вместо того, чтобы слать фото гор.

Господи, какая же я дура.

Неисправимая.

Просто тотальная наивная идиотка.

А ведь Андрей не сказал ничего такого. Озвучил то, что модно называть «базовым минимумом».

— Если он действительно строитель, то деньги на билет туда и назад у него точно есть — поверь мне, — тихо, но твердо добавляет Андрей. — Вместо этого, ты за все везде платишь сама, долбишься с визой без его хотя бы минимального участия, а он обещает «вернуть на месте». Это выглядит так, будто твой американец просто ждет удобную гостью, которая сама решит все свои проблемы, прилетит, развлечет его, а если что-то пойдет не так — он просто умоет руки. Нормально сомневаться, в этом нет ничего такого. Это мозг посылает сигналы, что янки ведет себя, как эгоистичный мудак.

Я даже сказать ничего не могу.

Не понимаю, что после такого грамотного разбора в принципе можно еще добавить.

Только становится так стыдно за свою наивность, что хочется провалиться сквозь землю.

— Извини. Блин, Оль... — Андрей, видя мое замешательство, мгновенно смягчается. Даже слегка наклоняется вперед, как будто собирается погладить по голове, как... Хатико. — Наверное, слишком грубо все разложил, но я хотел, чтобы ты твердо запомнила — мужчина всегда думает о мелочах, когда заинтересован по-настоящему, а «когда-нибудь потом, потому что сложно зайти в банковское приложение», для него просто не существует.

— Нет, ты прав. Конечно. Боже. — Я с трудом, но все-таки натягиваю на лицо улыбку. — Спасибо за холодный душ. Похоже, Монтана отменяется.

— У нас тоже вон снега навалит — на лыжах кататься точно есть где, — Андрей улыбается, возвращаясь к сосне. — Так, давай выровняем твоего Гулливера. Придержи еще раз.

Я послушно берусь за ствол. Андрей подкручивает винты, выпрямляется и делает шаг назад, оценивая работу.

Сосна стоит идеально прямо — она пушистая, классно пахнет и теперь точно занимает минимум половину моей небольшой студии. А я вместо того, чтобы искренне порадоваться, все время гоняю мысли о том, что теперь в его глазах я превратилась в окончательную дуру и это вполне заслуженно, потому что — правда! И что вещи, о которых Андрей говорит так спокойно и уверенно — для меня действительно важны, и что Даня, даже если я совсем ничего для него не значила, точно никогда бы не разрешил покупать мне билеты самой.

А еще почему-то хочется спросить Андрея, катается ли он на лыжах и какие у него планы на Рождество.

Но я вышвыриваю эти идиотские мысли за периферию сознания, потому что каким бы разведанным и офигенным он ни был, во мне плотно, до печенок, застряла аксиома, что он — муж Юли. Даже если бывший.

— Ну вот, — Андрей довольно улыбается, вытирая руки бумажным полотенцем, которое я приношу из кухни. — Теперь ты готова к Рождеству — осталось сделать салат и нырнуть в него рыбкой, чтобы потом с чистой совестью проспать под этим чудовищем.

— Спасибо тебе огромное. — Я и рада, и не рада одновременно, но чему именно не рада — опять сложно сформулировать. — Теперь мой священный долг тебя накормить. Я сделала рулет из индюшиного филе — ты должен оценить, и еще брускетты, и чай с...

Андрей мягко останавливает меня голосом:

— Оль, спасибо за приглашение, пахнет действительно офигенно. Но я, пожалуй, поеду.

— Я точно не собираюсь тебя травить и умею готовить. — Внутри рождается глухое разочарование. Если насчет американца и поездки у меня были сомнения, то насчет того, что Андрей согласится остаться на ужин — ни единого.

Что ж, никогда не говори «никогда».

— Прости, лыжница, — улыбается уже шире, буквально так, что мне снова хочется попросить его немного отодвинуться, потому что меня к нему притягивает, как малое небесное тело — к слишком массивному. — У меня самолет на Берлин в три часа, я хочу хотя бы немного поспать перед вылетом. Но если все-таки решишь пойти охотиться на Санту — мое предложение насчет одной наглой бандитской морды все еще в силе.

Андрей говорит все это спокойно и вежливо, максимально деликатно — даже придраться не к чему. Я бы сама, наверное, говорила теми же словами и тем же тоном, если бы хотела обозначить дистанцию.

Но все равно капельку грустно — я же столько провозилась с проклятым рулетом, а последнее индюшиное филе вообще отвоевала, можно сказать, с боем.

— Без проблем, — провожаю его до двери с видом «ноль процентов осуждения, сто процентов понимания». — Поспать — это святое. Спасибо еще раз, что спас от Монтаны.

— Обращайся, соседка. — Он подмигивает, накидывает пальто, шнурует ботинки, а я тону в горечи с нотками хвои и хвалю себя за то, что не спросила его насчет лыж. — Если янки начнет борзеть — можешь дать ему мой номер. С удовольствием поучу его правилам мужского этикета. Английский слэнг я неплохо выучил.

Я, стоя у открытой двери, провожаю Андрея взглядом до лифта.

И стою так еще несколько минут, даже когда в тишине подъезда слышно, что как он сначала спустился вниз и как потом тихо открылась и закрылась тяжелая наружная дверь.

Глава тридцать третья: Дан

Запах жженого сахара можно смело добавлять к списку ароматов, которыми можно пытать. Хотя, возможно, только в том случае, когда его слишком много и если ты — рукожоп.

Как я, очевидно.

Мы с Ю смотрим в экран планшета, где какой-то слащавый шеф-повар из ютуба с ухмылкой карманного Бреда Питта рассказывает, как легко и просто приготовить домашнюю карамель.

Врет, сука. Спойлер: ни хера это не просто.

В нашей кастрюле бурлит какая-то подозрительная черная жижа, больше похожая на отработанное моторное масло, чем на соус для десерта.

— Малинин, выключай! Оно сейчас взорвется! — смеется Юля.

Громко и очень искренне.

Так, что на щеках проступают едва заметные ямочки.

А потом делает шаг ближе и мажет мне нос испачканным в муке пальцем.

Я, блядь, забыв как дышать, на секунду замираю.

Юля. Мажет. Меня. Мукой.

Мозг отказывается это обрабатывать.

В моей системе случается короткое замыкание.

Если бы кто-то полгода назад сказал мне, что Юлия Татаринова — женщина-премиальный скальпель, будет стоять на моей кухне в моем же белом худи с «Хелло Китти» на голое тело, босиком, и будет заразительно хохотать над сгоревшей карамелью... Я бы этому сказочнику лично выбил челюсть. За издевательство.

Но когда же еще случаться чудесам, как не в Новый год? Даже если мы отметили его пару дней назад и с тех пор Юля от меня не уезжала.

До этого времени мы так много где колесили, что зимние каникулы решили провести дома — без чемоданов и лишних людей. Только вдвоем.

Юля откладывает телефон на кухонный остров. Экраном вниз — небывалое событие. Это настолько на нее не похоже, что хочется запереть все двери, выбросить ключи и просто законсервировать этот момент. Чтобы не испортился.

Я выключаю плиту, сдвигаю дымящуюся кастрюлю в сторону.

— Эксперимент признан провальным, Ю. Нам с тобой «неуд».

— У меня золотая медаль из школы и красный диплом из университета, Малинин. «Неуд» свой оставь себе — нечего мне портить статистику, — фыркает Юля, слизывая с указательного пальца крошечную каплю сладкого соуса.

Я залипаю на движение ее языка.

В паху моментально тяжелеет, член под домашними штанами выпирает, как долбаная мачта, потому что, блин, да, трусы я не надел. Блядь. Он у меня в таком состоянии последние трое суток. Постоянно. Я скоро начну в обморок кувыркаться, потому что кровь к голове почти не приливает. Впору зажимать яйца в кулак и плакать от жалости к самому себе. Но я держусь. Терплю, как стойкий оловянный... нет, не солдатик, а хер.

Обещал же быть послушным мальчиком и не торопить.

Слишком еще хрупко то, что мы сейчас строим по кирпичику на нашем общем пепелище.

Но зато у меня безграничный доступ к поцелуям и обнимашкам, и я пользуюсь этим правом на всю катушку — хватаю Ю за талию и уверенно тяну на себя. Разрешаю ладоням спуститься на ее бедра — и снова поднимаю их вверх, на этот раз — по голой прохладной коже под тканью худи. Плотоядно улыбаюсь в слегка затянутые туманом прозрачно-серые глаза, когда в ответ на мои касания, ее кожу стягивают мурашки.

Юля со вздохом упирается ладонями мне в грудь. Но без сильного сопротивления.

— Малинин, ты горячий как печка. Остынь.

— Не могу, Ю, — хриплю в желанные губы, вдыхая аромат съеденного ею пять минут назад манго. — Меня от тебя плавит.

— А должна бы плавиться карамель.

— Да в жопу. — Прижимаю ее плотнее, сжимаю зубы от ощущения плоского живота, в который упираюсь всей налитой длиной.

Из моих объятий она больше никогда не вырывается.

Наоборот, подается еще немного, позволяя зарыться носом в еще немного влажные после душа волосы у виска.

Мы целуемся сладко и лениво. Без дикого напора, но с таким вибрирующим под кожей сексуальным подтекстом, что у обоих синхронно сбивается дыхание.

Последние месяцы вдвоем похожи на затяжной прыжок в неизвестность.

Сначала Ю прилетела ко мне в Токио, и нам было шумно и немного неоново.

На мой День рождения махнули в Париж. Забронировал для нее пафосный отель с видом на Сену, хотя туда мы возвращались только поспать, потому что целыми днями гуляли, пили горячее вино из бумажных стаканчиков и болтали. Так много, как никогда в жизни.

Именно в Париже я впервые разглядел ее в тонкой трещинке панциря, в котором моя Ю привыкла прятаться. Там, внутри, было так нежно и трепетно, что я понял: сдохну — но защищу ее от всего мира. Только бы она перестала бояться жить за пределами ракушки.

И вот сейчас она здесь. На моей кухне.

Малинин, ты счастливчик. Пока другие бегали за фрейлинами — сцапал Королеву.

Я немного отстраняюсь, разглядывая ее лицо: под глазами залегли едва заметные тени, потому что накануне мы устроили ночной марафон просмотра «Скорой помощи», но щеки наконец-то порозовели, а губы припухли от моих поцелуев.

Я влюбляюсь заново. Как пацан.

Юля вдруг тянется к кухонному острову, берет телефон.

— Стой так, — командует, прищурив один глаз. — У тебя очень фотогеничный профиль, Малинин, особенно когда в свете гирлянды.

— Предупредила бы, что будешь делать из меня модель — я бы хоть рожу побрил, — в шутку ворчу, но послушно замираю.

Телефон тихо щелкает. Юля залипает в экран на минуту, что-то быстро набирая.

Замечаю как улыбается — мягко, немного робко.

Показывает мне еще один маленький кусочек себя, из тех, которые я еще не видел.

А потом, прикусив губу, поворачивает телефон экраном ко мне.

Да ну нахуй.

Я в ее сторис — довольная рожа, волосы в которых копошились ее пальцы, блики разноцветных лампочек на голой груди. И внизу — короткая, написанная очень мелким шрифтом строчка:«Часть упаковки со своего подъёлочного подарочка я уже сняла 😇».

Я в шоке. Абсолютном, нахуй, шоке.

Юлия Татаринова, которая все это время шифровалась так, будто работает в разведке, которая ни разу не выложила ни одной общей фотки, ограничиваясь максимум намеками на присутствие в ее жизни мужика — и такой разъёб.

Привет, меня зовут Данил Малинин, и я — счастливый дебил!

Потому что в курсе, что шутка «пока она не выложила тебя в свои сторис — у вас нет отношений» — на самом деле нихрена не шутка.

Ю заявила на меня свои права.

Публично признала, что я не «анестезия» и не «плацебо».

— Юль... — Голос предательски сипнет. Чувствую себя Добби, который гонялся за хозяйкой с носком, и она его наконец-то взяла.

Она мгновенно краснеет, покрываясь очаровательными пятнами у ключиц, и прячет взгляд.

— Ладно, Малинин, не смотри на меня так. Это просто фото. Считай, что мои SMM-навыки требуют регулярной тренировки. — Пытается снова фыркнуть — и не может. — Дан, прекрати. Ты меня смущаешь.

— Какое, к черту, смущение, Ю. — Перехватываю ее запястья, заставляя выпустить мобильный, и буквально впечатываю бедрами в кухонный остров.

Впиваюсь в податливый рот глубоко и голодно.

Жадным до боли поцелуем.

Юля вздрагивает, но выгибается навстречу.

Обвивает мою шею руками.

Ее язык несмело, но требовательно отвечает на мой напор.

Только не убегай от меня опять, Ю, пожалуйста, ну пожалуйста...

Она не отстраняется — ни когда кладу ладони ей на ягодицы, ни когда с силой их сжимаю и запускаю пальцы под белье.

Но в этот момент ее телефон начинает вибрировать.

Сначала один короткий вжик. Потом второй. Третий. Четвертый.

Настойчивый зудящий звук превращает наш маленький интим в битое стекло.

Юля собирается и тяжело дыша пытается убрать мои руки.

— Дан... телефон. Вдруг что-то по работе с «SÈVE». Нам седьмого утверждать рекламный бюджет.

Я в стихах и красках посылаю нахуй ее швейцарцев и снова пытаюсь поймать ее губы, но телефон вибрирует без остановки, буквально катаясь по мраморной столешнице.

Юля смотрит с укром.

Я со вздохом — почти воем — разочарования отпускаю ее и послушно жду, когда разберется с проклятой жужжалкой. Надо придумать как его нейтрализовать.

Проходит несколько секунд, но Юля просто смотрит в экран.

Не шевелясь, словно закаменела.

Бледность в считанные секунды стирает с таким трудом добытый мной румянец на ее щеках.

Обычно я не заглядываю ей в телефон, но сейчас наглею, потому что происходит явно какая-то херня. И уведомления продолжают сыпаться одно за другим, раздражая даже мои довольно закаленные нервы.

Ее заваливают сообщениями и реакциями на сторис.

Ту, что со мной, очевидно.

«Лана оставила комментарий под вашим фото...», «Лейла_Тат прокомментировала вашу историю...» и десятки других незнакомых мне ников.

Ощущение предстоящего пиздеца противно сдавливает грудь.

Лейла — это жена Тимура.

Были там и другие примерно понятные мне ники Татариновского клана.

На моих глазах Юля продолжает бледнеть, пока ее кожа не становится почти прозрачной.

Сжимает губы в тонкую, как лезвие линию.

Один из комментариев от старого приятеля Андрея — знаю этого любителя попиздеть, что «все бабы — суки» — горит прямо на экране:«Еще одна пошла по хуям! Андрюха от тебя вовремя избавился)))».

— Я его, блядь, убью, — пытаюсь забрать у Юли телефон, но она держит крепко. Взглядом требует: «Не надо». — Ю, просто забей. Пиздеть — не мешки ворочать. Узнали о нас — отлично. Буду теперь с тобой у каждого столба целоваться, и...

Я не успеваю договорить, потому что ей прилетает еще одно уведомление.

Голосовое.

От Аньки. На сорок три ебучих секунды.

— Юль, удали, — впервые слегка повышаю голос. Не хочу чтобы она слушала этот словесный понос. — Какая нахрен разница, что она мелет?

Но Юля все-таки нажимает дрожащим пальцем на кнопку воспроизведения.

Из динамика раздается сорванный, визгливый на визг циркулярной пилы Анькин голос.

— Какая же ты сука, Юля! Какая, нахуй, конченная беспринципная тварь! Не нашла больше перед кем ноги раздвинуть?! Блядь, да ты же просто запрыгнула в первую же постель! Ты ему не нужна! Как ты вообще, вот такая плоская, сухая, потасканная и старая... можешь быть нужна моему Дану?! Блядь, да чтоб ты раком заболела и сдохла! Проклинаю те...

Я забираю у Юли телефон и жестким нажатием кнопки просто его выключаю.

Анька окончательно слетела с катушек, проебала все мозги за бухлом.

Но для Ю сейчас это явно не имеет значения, потому что происходит то, чего я боялся больше всего на свете — она стремительно сжимается, ссутуливает плечи и обхватывает себя за локти, стягивая, словно корсет.

Блядь.

На лице Юли совсем не остается красок.

Остаются только огромные полумертвые глаза, в которых сначала ужас, потом — паника, а потом холод, на уровне креона, который расползается по кухне, в которой минуту назад мне реально было жарко, как в пустыне, а сейчас хочется срочно включить отопление.

А еще этот убийственный звук тотальной тишины, в котором я сам начинаю ощущать себя оглушенным, потому что в моменте теряюсь, не понимаю, за что хвататься и что делать, чтобы выдернуть Юлю из пропасти, в которую она проваливается прямо у меня на глазах.

Я делаю шаг к ней. Медленно, боясь спугнуть, словно она действительно стоит на краю обрыва.

— Юля…

Протягиваю руку, хочу коснуться ее пальцев, но она реагирует мгновенно: отшатывается в одно сорванное дикое движение. И вдогонку сильно, хлестко лупит меня по ладони, заставляя одернуть руку. Это не больно, но ощущается, как будто с ног до головы окатила кипятком.

— Не трогай меня. Не подходи. — Голос, только что звучавший весело, сейчас похож на примитивную ИИ-шную озвучку, плоскую и сухую. — Просто... стой там.

И сама тоже отходит, увеличивая расстояние между нами — вроде бы всего на пару метров, но ощущается, как пропасть размером с Гранд-Каньон. Прижимается к кухонному острову и снова обхватывает себя руками. Тяжело дышит через нос, потому что через рот у нее не получается.

Я вижу, как пытается осмыслить случившееся, как лихорадочно работает ее мозг, пытаясь выстроить какую-то логическую защиту и облечь этот пиздец в понятные рамки.

— Это… это же просто бред, — быстро, глотая окончания слов, пытается проговорить свою боль, судорожно теребя пальцами рукава, в которые то прячет руки, то снова их высовывает. И запинается. Юля, которая никогда в жизни не допускала ни одной заминки в речи — говорит с передышками, как будто не на родном языке. — Какое они имеют право?! Господи, я же... мы же развелись, Дан! Я отпустила его! Сказала, чтобы был... был счастлив там, где его будут любить правильно и...! Почему, боже?! Почему они просто не оставят меня в покое, Дан?!

Ю говорит все быстрее, срывая голос в опасный, тонкий свист.

Она не злится, потому что, когда Ю злится — летят клочки по закоулочкам.

Она сейчас в панике.

В ужасе.

Как будто прыгнула с парашютом, а когда он не открылся — вспомнила, что слишком сильно доверяла человеку, который его складывал.

Блядь, я хочу убивать.

С особой жестокостью.

И одновременно с неконтролируемой яростью, чувствую себя немощным, неспособным что-либо изменить куском говна.

— Они ничего не знают! Ничего! Блядь! Не! Знают! — Впервые на моей памяти Юля срывается на мат. Пытается сделать шаг вперед, но ноги подкашиваются, и чтобы не упасть, хватается за край столешницы. — Я… я не…

И все. Струна лопается — беззвучно, но так очевидно, что я дергаю головой, почти физически ощущая всем телом взрывную волну.

Юля замокает на полуслове, судорожно глотает ртом воздух...

... и начинает плакать.

Навзрыд.

Я ни разу не видел ее слез. Даже когда ее вычистили после аварии, она не проронила ни слезинки. А сейчас ее прорывает. Громко. Навзрыд. С какими-то почти детскими, захлебывающимися всхлипами трясет и выкручивает от мощных частых спазмов. Кажется, еще немного — и начнут ломаться кости.

Мне становится плевать, на ее «не трогай», потому что в эту минуту инстинкты подсказывают, что я должен быть рядом и держать Юльку в руках, даже если случится сбой в матрице и она превратится в гранату, в конечном итоге, взорвавшись и разорвав меня на куски.

В один шаг преодолеваю расстояние между нами, сгребаю ее в охапку и намертво прижимаю к своей груди. Юля пытается брыкаться, слабо бьет меня кулаками по плечам, но я только сильнее сжимаю руки, блокируя каждое движение. Силой вжимаю ее лицо в свое плечо, пряча, делая невидимой для этого ебанутого, слишком грязного для нее мира.

Юлю мелко неуправляемо трясет, как будто я вытащил ее из ледяной проруби. Пальцы отчаянно цепляются в мою спину, оставляют длинные царапины и колючие следы от ногтей. Мне плевать, пусть хоть до крови издерет, лишь бы больше не заходилась в этих глухих, удушающих рыданиях.

— Холодно… Дан, мне... очень холодно… — хрипит мне в грудь Ю. Ее дыхание ледяным сквозняком обжигает мои внутренности даже через кожу.

— Я здесь, Ю. Я держу тебя.

Кожа на ее шее покрылась испариной, мажущие по моей ключице губы — ледяные.

Ее неистово колотит озноб.

Моя Ю как будто замерзает изнутри, продолжая слабо, почти безнадежно сопротивляться сковывающей ее панике.

— Ю, держись за меня, — подхватываю ее под бедра, легко, одним движением отрывая от пола. Она и раньше весила как пушинка, а сейчас ощущается не тяжелее подушки, как будто вместе с паникой из нее выходит и жизнь. — Не закрывайся, Ю. Не от меня.

Я заношу ее в ванну, пнув дверь так сильно, что она распахивается настежь. Захожу прямо под пространство душа, не заботясь о том, чтобы снять одежду. До упора дергаю вентиль горячей воды.

Вместе с Юлей опускаюсь на кафельный пол, устраиваю ее у себя на коленях.

Обвиваю руками, прижимаю к себе так крепко, чтобы она ни на секунду не забывала, что не одна.

Вода льется на нас согревающим плотным потоком, одежда мгновенно поглощает влагу и тяжелеет. Мой дурацкий худи на Юле темнеет и облепляет ее тело плотным коконом, пока пар заполняет и прогревает оставшееся пространство.

Ю утыкается носом мне в шею, шумно и часто дышит.

Намертво обхватывает меня руками, продолжая громко плакать, но теперь — громче, как будто окончательно смирилась с тем, что я и так уже видел, какая она нежная и ранимая внутри. Как легко ей причинить боль, если знать, куда и чем бить.

— Дан, за что...?! — Мокрые ресницы щекочут кожу на моем горле, пока Юля жмется все отчаяннее, как будто я — единственный уцелевший после кораблекрушении и оставшийся на плаву обломок.

Я не знаю, за что.

Потому что кто-то смеет жить так, как хочет?

Потому что людям охуеть как приятно ковыряться в чужом грязном белье и делать вид, что свое собственное не воняет вдесятеро сильнее?

Потому что таким, как тот приятель Андрея, давно не выбивали зубы?

Потому что иногда люди, которых мы считали своими, первыми бросают в нас камни?

Я запускаю пальцы под мокрую ткань, глажу Ю по спине, второй рукой перебирая мокрые пряди. Целую влажный висок, лоб, щеки, смывая губами солоноватую воду. Мой многозадачный мозг сейчас выдает только одну пульсирующую в висках мысль: защитить и спрятать.

— Хочешь, улетим завтра? — шепчу ей в ухо, трогая дыханием все еще холодную кожу. — Куда угодно, Ю. На другой конец света. Удалим номера. Пошлем всех нахуй. Можно купить дом где-то у финов с маленьким личным причалом и куском озера. Буду тебе форель ловить. Хочешь? Или можно в Штаты, в Нью-Йорк — этот город перед тобой на колени встанет, отвечаю.

Я не преувеличиваю — у меня уже сейчас достаточно денег, чтобы перебраться в любое место на карте, классно там устроиться и начать с нуля. Мне вообще похуй из какой точки мира работать — я мобильная единица. А Юля... я никогда ни на секунду не сомневался в том, что она будет на вершине. Даже если в какой-то момент с нее рухнет.

— Не молчи, Юль. — От страха снова ее потерять, сердце колотится как сумасшедшее. — Не замерзай.

Она медленно, не разжимая объятий, мотает головой.

Всхлипы постепенно затихают, сменяясь редкой прерывистой дрожью. Горячая вода делает свое дело — кожа под моими ладонями постепенно начинает теплеть, наливаясь нежно-розовым цветом.

Юля чуть-чуть отстраняется, всего на пару сантиметров.

Смотрит мне прямо в глаза. Как-то не так, как раньше.

Немного стыдливо, очень сильно — беспомощно.

Кажется такой звеняще уязвимой, что хочется снова прижать и спрятать на груди.

Но она, как будто чувствуя мои мысли, поджимает губы и краснеет. Ей так идет этот румянец на щеках, что хочется собирать его губами и пробовать на вкус, как охуенный десерт.

Она медленно, словно преодолевая сопротивление собственного тела, поднимает руки. Потяжелевшая от воды ткань, нехотя стекает чуть ниже ладоней, открывая идеальные тонкие запястья.

Мне, как тупому барану, нужна минута, чтобы понять смысл этого движения.

Юля хочет, чтобы я его снял.

— Ю, слушай... — Поверить не могу, что собираюсь сказать это после стольких месяцев ожидания. — Ты не...

Она, смущаясь еще больше, упрямо мотает головой.

Наверное, у меня сейчас максимально тупой вид, потому что я чувствую себя как ребенок, который выпросил на день рождения самый желанный подарок, а когда получил коробку — ссыкует снять с нее упаковку. Не по какой-то конкретной причине, а потому что вот сейчас исполнится его мечта — и это само по себе уже слишком зашкаливающе острый уровень эмоций.

Я пытаюсь высмотреть в глазах Юли сомнение — она сейчас в таком состоянии, что ею руководят скорее гормоны и адреналин. И что она в своем законном праве передумать, даже если я точно после этого расхуярю башку об стену, чтобы не тронуться умом. Но если она скажет «нет» — я дам по тормозам даже на скорости триста кэмэ.

Но в глазах моей Ю и близко нет ничего такого.

Она только до сих пор мелко дрожит и прикусывает губу, продолжая держать руки поднятыми.

Пульс в моих ушах колотится как бешеный, когда подхватываю намокшую ткань, освобождая тонкие Юлины запястья. Тяжелый трикотаж неохотно сползает по ее животу, обнажая грудь и плечи, и с глухим шлепком падает на мокрый пол.

Под худи она абсолютно голая, не считая маленьких, почти что слившихся с телом трусиков. Они тоже намокли и тонкие лямки впиваются в светлую кожу, очерчивая идеальный силуэт.

В эту минуту я забываю, как дышать. Горячая вода продолжает с шумом хлестать сверху, заливая лицо, но перед глазами все равно ослепительно ясно.

Юлька. Моя Ю. Абсолютно голая в моих руках.

Она худенькая, тонкая, идеально грациозная. Под кожей угадывается каждая косточка, рельефные, упругие мышцы пресса на плоском мокром животе подрагивают от рваного дыхания. Ее ноги даже в такой позе кажутся бесконечно тонкими и длинными, мускулистыми, точеными как произведение искусства.

Если бы я мог брать ее глазами — она была бы уже затраханой до изнеможения.

А мне все равно было бы мало.

Мне уже сейчас — недостаточно до конца жизни.

Я шумно выдыхаю, член начинает пульсировать от запредельной боли и бесконечного голода. Каменеет так сильно, что кажется, нахуй прорвет штаны.

— Ю-ю-ю-ю… — растягиваю ее имя, пока веду руками вверх по влажным ребрам.

Мои ладони почти полностью скрывают ее бока.

Поднимаются выше, накрывая пальцами маленькую, упругую грудь со светло-коричневыми сосками и аккуратными ареолами. Она почти не ощущается в ладонях, но для меня эта грудь — произведение искусства, самый чистый визуальный кайф. Соски моментально каменеют под большими пальцами, реагируя на грубое прикосновение, хотя я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не впиться в них зубами.

Блядь, блядь...

В ответ на ласку, Юля вздрагивает, выгибаясь навстречу и запрокидывая голову. Мокрые ресницы дрожат, вода смывает остатки слез и напряжения, стирая с ее лица последние намеки на сомнение. Она дышит так часто и рвано, что удары моего собственного сердца подстраиваются в унисон. Как будто, если Юля задержит дыхание — оно остановится и не будет биться, пока она не вдохнет в него жизнь. В полупрозрачных облаках пара ее горячее дыхание у моих губ ощущается, как будто я собираюсь поцеловать огонь.

Я подхватываю ее подмышки, немного разворачиваю, толкая лопатками к стене.

Ноги расползаются, занимая хоть какую-то позу облегчения, хотя даже трение налитой головки об мокрую ткань, способно довести меня до края. Это все не идет ни в какое сравнение с тем, что было раньше. Ни на грамм. Юля просто стирает всех моих прошлых безликих женщин, секс с которыми был обыкновеным суррогатом.

Теперь я это понимаю.

Пальцы Ю цепляются в мои плечи, царапают кожу, и я украдкой улыбаюсь, потому что капля боли немного приводит меня в чувство.

Она не сопротивляется, когда жадно разглядываю ее грудь.

Любуюсь зрелищем стекающей по твердым соскам воды.

По тому, как маленькие полушария покрываются мурашками.

Мой рот наполняется слюной от предвкушения, но когда губы смыкаются над соском — меня разъёбывает. Я пытаюсь балансировать и не свалиться в желание ебать ее сильно, но это так чертовски сложно, блядь. Зубы прикусывают тугую горошину, заставляя Юлю вскрикнуть и застонать одновременно. Ее бедра толкаются вперед, упираются в мой раскаленных пах. Даже через ткань это ощущается максимально тактильно. Я подвигаюсь чуть ближе, чтобы усилить трение, хоть это и хреновая идея — еще несколько таких покачиваний, и я кончу в штаны, тупо без рук.

— Да-а-ан... — растягивает мое имя Ю.

И тут же запрокидывает голову, потому что я, упиваясь такой жадной реакцией, посасываю ее грудь и сминаю нежный холмик свободной рукой. Моя слюна смешивается с горячей водой, пар наполняется самым охуенным в мире запахом — капелькой соли, свежести и чистой женской плоти. Так пахнет моя Юля, и я готов глотать ее аромат вместо десерта до конца своих дней.

Юля упирается пятками в пол, слегка приподнимается.

Снова ловлю ее взгляд, чтобы убедиться, что не сдурел и правильно считываю ее беззвучный намеки.

«Да», — едва шевелятся ее мокрые губы — и я спускаю ладони ниже по бокам, до бедер. Цепляю пальцами тонкие края трусиков, медленно стягиваю их по длинным ногам. Юля послушно приподнимает сначала одну, потом вторую ногу, наконец освобождаясь от последнего барьера.

Я ловлю взглядом аккуратную маленькую полоску волосков на лобке.

Это настолько охуенно, что крыша все-таки начинает медленно отлетать.

Она полностью моя. Голая. Беззащитная в этом теплом, заполненном паром коконе.

Я подталкиваю Юлю вверх, помогаю встать, пока сам — на коленях перед ней.

Вода обрушивается мне на голову, заливает глаза, но мне похуй — я раздвигаю ее колени, вклиниваясь плечами между бедер.

Юля хватается за поручень на стене, ее ноги мелко подрагивают, но она не сопротивляется, когда подхватываю одну под колено, и забрасываю себе на плечо. Только топит меня откуда-то сверху в своих прозрачно-голубых глазах, сейчас уже полностью свободных от брони и сдержанности. Теперь там то же дикое ожидание, что все эти месяцы поджаривало меня самого.

— Смотри на меня, Ю, — прошу я, покрепче обхватывая ладонями ее бедра. Пальцы с силой впиваются в нежную, мягкую кожу. Я не хочу причинять ей боль, но подсознательно хочу заклеймить, выжечь себя на ее теле.

Запах ее возбуждения, когда приближаюсь лицом к лобку — острый и мускусный.

Крышесносный.

Я веду пальцами по чувствительным припухшим от желания складкам. Там мокро, пиздец как мокро и горячо. Меня плавит и колотит от ощущения этой липкой влажности на кончиках пальцев. И от того, как Юля судорожно громко вздыхает, когда трогаю большим пальцем маленькую чувствительную точку.

Пальцы Ю зарываются в мои мокрые волосы. Немного тянут — ближе, еще ближе к себе.

Просит без слов.

Я прижимаюсь губами к ее лобку, сначала вдыхая запах, а потом медленно, с нажимом веду языком по клитору.

Юля вскрикивает, запрокидывает голову и сильнее сжимает мои волосы. Бедра рвано и неритмично толкаются навстречу моему рту.

Я лижу ее жадно, глубоко. Забираю губами влагу, посасывая горячий узелок, лаская его кончиком языка, каждый раз чуть сильнее и ритмичнее, заставляя Юлю жадно и горячо течь на мои пальцы.

Она так восхитительно пульсирует под моим языком, набухая и вталкивая себя в мой рот, что хочется лизать ее, пока не расплачется от кайфа. Я вытягиваю из нее оргазм, буквально вылизываю досуха, глядя снизу вверх на то, как катарсис искажает ее красивое лицо. Ю закусывает губу, мотает головой, как будто запрещает себе реагировать слишком бурно, но в конечном итоге сдается, потому что я ускоряю темп, и вталкиваю в нее пальцы.

Юля выгибается крутой дугой, на секунду замирает, широко распахнув губы — и ее срывает оргазм. Громкий крик тонет в шуме воды, пока она мощно красиво кончает в моих руках, заливая смазкой мои пальцы, рот и подбородок.

Ноги подводят ее, не держат и подкашиваются, но я не даю упасть — подхватываю, прижимая собой к стене, пока сдираю штаны и украдкой сжимаю яйца, чтобы хоть немного отстрочить желание кончить.

Натянутый до боли член упирается ей в живот.

Мои ладони подхватывают Ю под бедра. Она такая легкая, что для того, чтобы оторвать ее от пола, мне достаточно одного движения. Юля не сопротивляется — наоборот, рефлекторно обхватывает ногами за талию, пока руки намертво скрещиваются на моей шее.

Прижимаю ее спиной к стене. Контраст воспаленной и чувствительной после оргазма кожи и шершавого трения, заставляет ее шумно вздохнуть.

— Будь со мной, Ю, — ловлю ее взгляд и дыхание возле своих губ, упираясь головкой в горячий, скользкий вход. — Не закрывай глаза.

Она послушно открывает глаза.

В них нет ни страха, ни сомнений, только океан желания и капля трогательной уязвимости, которая немного остужает мое дурное желание долбить ее на всю катушку.

Спокойно, Малинин... мягче, долбоёбина, это же Ю.

Но совсем мягко не получается — член входит в нее неторопливо, но мощно и до самого предела.

Юля прижимается губами к моему рту, выдыхает сладкий раскаленный стон, пока ее внутренние мышцы пульсируют вокруг моего ствола. От ощущения себя внутри, перед глазами разлетаются слепящие искры.

Я на секунду замираю, сжав зубы до скрежета, чтобы сразу не кончить от этой сумасшедшей, удушающей плотности. Внутри нее так горячо и тесно, как будто я попал в персональный рай.

Это лучше, чем все, что я представлял, пока удрачивался на нее долгих шесть лет.

Медленно, стараясь держать ритм, начинаю двигаться. Враскачку, подавая ее бедра навстречу, как угощение. Трахаюсь в ее податливое тело, постепенно наполняя душевую шлепками наших тел, Юлиными рваными стонами и собственным хриплым дыханием.

Держаться пиздец как тяжело.

Годы ожидания и то, как остро она реагирует на мой член, взрываются во мне, как бензин.

— Ты моя, Ю... — Ловлю ее губы. Жадно сцеловываю каждый звук. — Моя...

— Твоя... — отзывается она, прихватывая зубами мою нижнюю губу. — Твоя...

И тут же цепляется ногтями мне в спину, потому что красиво, ярко и громко кончает еще раз.

Я следую за ней без пауз, спуская сперму глубокими жесткими толчками.

Блядь, блядь, су-у-у-ука... да, господи...!

Впервые в жизни кайф настолько сильный, что чтобы не кричать, прикусываю ее влажную шею. Кажется, слишком сильно, но Ю в ответ прижимает мою голову и шепчет:

— Ты мой... Малинин... — Сглатывает. — И я не буду нас прятать...

Глава тридцать четвёртая: Андрей

Тяжелый бас ночного клуба «Billionaire» лупит прямо в грудину, заставляя ребра вибрировать в такт не самому приятному для меня ритму. Полумрак большого зала расчерчен ядовитыми зелеными, розовыми и фиолетовыми полосами неона, в которых клубятся плотные облака кальянного дыма, пахнущего приторно-сладкой дыней и каким-то еще химозным дерьмом.

Вокруг шумно.

Слишком шумно, но я допускаю, что это с непривычки — я так давно не был в таких заведениях, что навскидку сразу и не удалось вспомнить, когда это было в прошлый раз. Только когда поковырялся в памяти, вспомнил — два года назад, на День рождения Дана. И тогда меня как-то не парило все это кислотное месиво. Наверное потому, что все, что я отчетливо помню с того вечера — какой красивой была танцующая в прожекторах Юла.

Сегодня — другой клуб и другой повод, хотя градус пафоса зашкаливает до неприличия. У Вадика, моего старого приятеля, тоже днюха, но здесь чисто мужская компания, никаких жен, девушек и любых других женщин «со стороны». С нами еще парочка наших общих знакомых, и кто-то из его партнеров, вроде как даже какой-то важный хрен из министерства, но я не вникаю. Рядом, на кожаных диванах — длинноногие девицы в ультракоротких платьях, заглядывающие в рты в ожидании, кто первый предложит больше.

Я сижу за общим столом, но особо в общем веселье не участвую. Только краем уха слушаю, как Вадик что-то доказывают тому министерскому, активно жестикулируя стаканом с коньяком, которого на полу уже больше, чем внутри. Одно хорошо — диваны здесь добротные, с высокими комфортными спинками. Последние дни я вкалывал как проклятый — новогодние каникулы для всех, кроме меня, зато снял жирные сливки и обеспечил себе пару серьезных контрактов, даже с государственными подрядами. В плюсе — деньги, в минусе — нормальный сон.

В стакане у меня — чистый лед и немного воды. Я не пью, у меня утром важные переговоры, так что голова нужна если не свежая, то хотя бы кристально трезвая. Хорошо, что к этому времени от меня уже не требуется изображать заинтересованность в беседе, и достаточно просто иногда кивать, время от времени вставляя общие фразы.

— Андрей, старик, ну ты чего закис? — Вадик хлопает меня по плечу. — Посмотри на сцену!

На сцене — стриптиз.

Девушки вроде бы меняются, но для меня они все на одно лицо, если бы не отличались цветом волос — наверное, на полном серьезе решил бы, что все это время нас развлекает одна и та же танцовщица.

Возможно, я капитально старею, но смотреть на голое тело без эмоционального контекста — все равно, что разглядывать чайник. Не вставляет. Хотя эта девчонка явно старается и дважды выразительно растягивалась на шпагат почти у меня перед носом. А у меня реально ни разу даже член не привстал.

— А девочка горячая, ар-р! — подвыпившим голосом нахваливает Юрка, еще один наш общий приятель. Тот еще любитель всех этих голых шоу. Вот кто сегодня кайфует на полную, даже больше, чем именинник. — Прям чистый секс.

— Хочешь, шепну админу — и она тебе приват забацает? — Вадик обнимает меня и трясет, словно грушу, говоря вроде как шепотом, но слышат конечно же все, включая блондинку. Она как будто закусывает губу и делает еще одно вращающееся движение на пилоне, раскинув ноги так, что выглядит это как однозначное «я не против». — Башку разгрузишь, татарин.

— Я в порядке, — убираю его клешню со своего плеча. — Девочка пусть танцует, мне и отсюда неплохо видно.

— А я бы не против, — причмокивает министерский, встает и лезет к стриптизерше с купюрой.

Номинал — прям смех и грех, а трясет ею словно у него там пачка баксов. Еще и сует в стринги с таким пафосом, что пиздец. Почему, блядь, дичь творит он, а стыдно мне?

Риторический вопрос.

— Меня Ленка на лоскуты порвет, если хоть волосину чужую притащу, — жалуется Юрка, хотя глазами поимел уже и танцовщицу, и девиц с дивана. — Вот реально, Андрей, не понимаю тебя — свободный, при бабле, хата своя. Я бы все мясо в области видимости переебал.

— Только молодое и сочное, — добавляет министерский.

Я держу при себе, что с таким пузом как у него и «озером» на башке, дают ему наверняка только по большой любви… к деньгам.

Бросаю взгляд на часы, прикидывая, что еще минут пятнадцать — и можно смело валить, не боясь обидеть именинника слишком ранним уходом.

— Зря ты монаха корчишь, Андрюха, — снова придвигается Вадик. На этот раз повисая на мне мешком и всем своим немаленьким весом. — Хватит уже траур по своей бывшей носить, понял? Она, блядь, времени нихуя не теряет, кстати.

Внутри меня стремительно натягивается стальной трос.

Подушечки пальцев впиваются в граненое стекло тяжелого стакана.

— Вадик, закрыл бы ты рот, а? — Стараюсь говорить тихо, но так, чтобы даже в грохоте идиотской музыки он услышал, что это мое первое — и оно же последнее китайское предупреждение. — Темы моей бывшей жены в этом кругу нет и не будет. Вообще.

Обычно он сразу сечет, когда я не шучу (почти всегда — не шучу), но сегодня алкоголь окончательно сломал ему тормоза. Вадик нагло щурится, пытаясь казаться типа понимающим и своим в доску. У меня что, блядь, на лбу написано, что спустя полгода после развода, мне нужна психотерапия пьяными мужицкими бреднями на тему «Все женщины — суки»?!

— А ты не в курсе, да? Что твоя Юлька вовсю отжигает с мужиком. Знаешь с кем? С Малининым. А я тебя предупреждал, что этот крысеныш — то еще подлое говно. Потому что Вадька, — он лупит себя кулаком в грудь, — всегда, блядь, прав! Я говорил, что у них… Ну ты понял. Спорим, он твою бывшую начал шпилить еще до…

Вадик собирает пальцы в кулак и лупит по нему ладонью во всем известном жесте.

Хочет сказать что-то еще, и даже открывает рот.

Но не успевает.

Мой мозг отключается быстрее, чем успевает сработать ручной тормоз и понимание, что вот это бухое тело с полным ртом дерьма — вообще-то мой друг и именинник.

Я просто сжимаю кулак.

И вкладываю в короткий профессиональный хук справа всю накопленную за месяцы боль, ярость, вину и адскую ревность.

Звук удара получается сухим и хлестким.

Костоломным, когда сминаю Вадиму нос и челюсть.

Его отбрасывает назад, прямо на прозрачную столешницу. Стекло с грохотом разлетается на тысячи маленьких осколков, бутылки с бухлом, кальян и стаканы валятся на пол. Девицы испуганно визжат, Юрка в шоке застывает с открытым ртом, министерский пятится к выходу.

Вадик сползает на пол, прижимая ладони к лицу. Кровь хлещет из-под его пальцев, и я почему-то отмечаю, что в неоновом свете она почти черная, похожа на грязь, которая только что лилась из его поганого рта.

Я поднимаюсь, стряхиваю кровь с кулака. После удара в кости кожа на костяшках лопнула и саднит, но эта боль — лучшее, что случилось за этот вечер. Она отрезвляет.

Достаю из кармана брюк портмоне, швыряю несколько крупных купюр прямо на скулящего на полу Вадика. Он дергается, как будто в него прилетела парочка кирпичей.

— На ремонт стола и новые зубы, — говорю не ему, а Юрке, который трезвеет буквально у меня на глазах. — Отвези его в травму, а то мало ли — вдруг кости через жопу полезут.

Юрка что-то нечленораздельно мычит.

Они с министерским шарахаются от меня, как от проклятия, когда иду к выходу, на ходу доставая из внутреннего кармана пиджака платок. Охрана косится, но не вмешивается — я выше и крупнее, и удар у меня поставлен.

Холодный январский воздух лупит в лицо ледяной волной, едва переступаю порог клуба. Мокрая метель мгновенно засыпает воротник пальто, остужая и кусая раскаленную кожу.

Делаю жадный вдох, пытаясь вымыть из легких запах ебучего вертепа.

Напоминаю себе, что уже не курю, даже если есть «законный! Повод схватиться за сигарету. Держусь, хотя нервы буквально звенят от потребности заполнить легкие чем-то более горьким, чем то, что просачивается извне.

Несколько минут просто так и стою: держу руки в карманах, глядя на носки туфель, как будто там у меня якорь, за который нужно держаться, чтобы не вернуться и не расквасить Вадику все, чем он в принципе может говорить.

И только спустя пару минут сажусь за руль.

Салон «Ровера» наполняется плотным гулом мотора, который проходит через копчик в ладони.

Зудит.

Зудит так сильно, что с силой луплю кулаком по рулю, заставляя ни в чем не виноватую тачку жалобно пикнуть сигналом. Сбитые костяшки начинают сильнее ныть, кровь стекает по ладони под кожаный браслет с маленькой серебряной бусиной — подарок Гретхен, типа, с каким-то мистическим смыслом. Возможно, он меня и бережет от того, чтобы вернуться в клуб и устроить там настоящий пиздец.

Я выезжаю на набережную, понемногу прибавляя скорость. Машина послушно рычит, разрезая колесами кашу из грязи и льда. Сначала еще различаю за окнами витрины закрытых магазинов, на некоторых из которых до сих пор не сняли новогодний декор и серее коробки высоток, но скоро и этот пейзаж превращается в размытое месиво, как будто я внутри работающего на максимальных оборотах барабана стиральной машины. Я просто лечу вперед, без цели и четкого маршрута, пытаясь смыть дрогой противную ломку.

Внутренности жжет так сильно, что странно, почему из моих легких до сих пор не вырывается напалм.

Я догадывался.

Я же их видел — ну не совсем же баран, чтобы не понимать, блядь!

И Малинин, каким бы долбоёбом местами он ни был, фразами вроде «если бы я мог ее забрать — уже бы забрал» точно не разбрасывается. Было бы максимально странно, если бы получив доступ к Юльке, он вдруг решил отойти в сторону. Как бы — а нахуя? Потому что мы с ним названные братья? Очень сомнительное благородство, когда речь идет о любимом человеке. Сколько я сам знаю таких историй, когда уводили жен из семьи, у мужа и даже у старшего сына?

Меня ломает как-то сразу от всего — и от боли, и от ревности, и от того, что я не могу заткнуть все рты наших с Юлой общих знакомых, которые уже наверняка во всех грязных подробностях смакуют их роман за мой спиной.

Все вместе это превращается в какой-то тотальный пиздец, ломающих последние надежды, что может быть, когда-нибудь…

Я паркуюсь на обочине возле Большой горки.

Глушу мотор.

Дворники замирают на лобовом стекле, и его тут же затягивает пленкой снега. В салоне тихо — мне сейчас вообще не до музыки, потому что вместо нее — только мое собственное хриплое дыхание и скрип за ушами от слишком плотно сжатых челюстей.

Пальцы на правой руке окончательно отекли и двигаются с трудом, поэтому разблокировать телефон получается почти что через силу.

Я не заходил на Юлькину страницу с того дня, как мы подали заявление на развод. Дал себе слово похоронить все, что с ней связано, выстроить глухую бетонную стену между прошлым и будущем и не тревожить ее случайным «засветом» своей рожи в ее сторис.

Но сейчас капитулирую

Со скрипом ломая собственную гордость, захожу к ней в профиль.

Пальцы дрожат, когда натыкаюсь на аватарку — ее Юля так и не сменила. Она там такая же, как стояла у меня на ее звонок, с нашего медового месяца, в огромном венке из полевых цветов. Юла тогда сказала, что это буквально лучшее фото, и что ни один профессиональный фотограф не «щелкнул» бы ее так же красиво, как это получилось у меня, кривыми руками, буквально в моменте «замри — ты красавица!»

Ее страница все такая же эстетическая, наполненная фото в одинаковой цветовой гамме с минималистическим содержанием и короткими заметками или цитатами из книг.

Но сейчас так появились новые фотографии.

Из Токио, с какой-то выставки, где в кадре только ее рука со стаканчиком кофе на фоне залива и неоновых иероглифов. Париж — из окна с видом на Сену.

Мелочи в виде игры теней на книжных полках или игрушек на елке.

Есть несколько селфи и… блядь.

На ее лице больше нет больничной серости, глаза горят, и скулы покрыты румянцем. Почти таким же ярким и сочным, какой я помню в день, когда впервые ее поцеловал.

Только, конечно, теперь я не имею к этому никакого отношения.

Теперь это дело рук Малинина, который тоже здесь есть.

Вот так просто, между эстетикой — мой бывший лучший друг, которого Юла снимает то рано утром, в кровати, в обнимку с подушкой, то поздно вечером, когда варит кофе, зажав в губах стрёмный крестик из гвоздей.

Я знаю свою Юльку, и как она аккуратно и осторожно относится к любой огласке личной жизни — тоже. Мое первое фото (даже не я весь целиком, а только мои колени, на которые она забросила свои ноги) она выложила в сторис после того, как я сделал ей предложение. Она бы точно не стала показывать Дана «лицом» если бы это ничего не значило. Это не просто фото, это — манифест. И, возможно, окончательное заявление о том, что в ее будущем я больше не существую.

Экран телефона светится, потому что как только пытается гаснуть — я снова «бужу» его пинком большого пальца.

Не знаю, сколько еще мне нужно на это смотреть. Пока не сожгу к хуям сетчатку?

Наверное, мне было бы легче, если бы я мог на нее разозлиться.

Если бы хотел найти Дана и выколотить из него жизнь.

Но я не могу ее ненавидеть.

Не хочу — сознательно.

Потому что во мне слишком много любви.

К тому, как она улыбается. У тому, как ее волосы слегка завиваются от влаги. Даже к ее идеальным тонким пальцам, которыми она держит стаканчик с кофе на фото.

И Дана, блядь, я тоже не могу презирать, потому что мы прожили кучу лет спина к спине и прошли через такое дерьмо, о котором мой кровный брат даже не догадывается. Потому что если бы Тимур догадался — убил бы меня нахер.

Юля и Дан — обое часть моей жизни.

Моей души.

И то, что они теперь вместе… это закономерный итог? Чего? Расплата за мою ебучую ошибку с Илоной? Или награда Малинину за терпение?

Я откидываюсь на спинку сиденья, прикрывая глаза, но все равно вижу Юлу — красивую и снова счастливую. Хочу закрыть лицо руками, наивно тупо веря, что поможет, но ни хрена.

Ты сильный бугай, Татаринов — вывезешь, выгребешь, заработаешь еще бабла, потому что работа — лучшее, блядь, лекарство. Просто пора принять поражение. Сокрушительное, всухую. Грёбаный нокаут.

Я проиграл свою Юльку. Наглухо. Без единого шанса на возврат.

Теперь надо просто заново учиться дышать в этой абсолютно пустой реальности.

Глава тридцать пятая: Юля

Сбежать из кинотеатра посреди сеанса, потому что мальчик, который пригласил на свидание, слишком хорошо целует — это вроде бы поступки девочки лет до восемнадцати.

Но я так никогда не делала, даже когда была в таком возрасте.

Зато делаю сейчас, в тридцать один, когда Дан ведет меня в кино на крутой новый блокбастер про пески, предательства и мистику, от которой, наверное, должна бы пробирать дрожь.

Но дрожу я совсем по другой причине.

Мы сидим на последнем ряду в почти битком забитом зале, хотя рядом с нами никого нет — Дан сошел с ума, выкупил весь наш ряд и пару соседних кресел впереди.

На экране что-то взрывается, кто-то куда-то бежит под жутко пафосный саундтрек и музыка невероятно мощно бьет в виски, но я все равно не слышу ничего, кроме горячего дыхания Малинина у своего виска. И все мои тактильные ощущения сосредоточены там, где лежит его твердая, наглая и жутко горячая ладонь — на моем бедре, в опасной близости от края короткого вязаного платья. Я украдкой кошусь на него — и натыкаюсь на слегка прищуренный взгляд в область моих губ. Как всегда, застает меня врасплох, и как всегда, заставляет краснеть, хотя я свято верила, что и эта особенность (крайне незначительная), тоже осталась во временах моей юности. Дану каким-то образом удается вытаскивать из меня вообще множество удивительных вещей. А мне, в последнее время, все больше нравится это ему позволять.

Когда ладонь нахально скользит по запечатанной в плотный капрон ноге, задевая край платья и намеренно чуть сдвигая его вверх, я кусаю губу, чтобы не застонать.

Веду зубами по чувствительной коже — Дан следит за этим движением, дергает уголком рта, беззвучно прося показать язык. Я слушаюсь, но по своему — провожу им по тому месту, где кожа чуть-чуть припухла от укуса.

Данины губы произносят «блядь!», пальцы сжимают мой подбородок и он прижимается к моему рту, горячо, влажно целуя. Присваивает себе мое дыхание и мысли, становится моей личной маленькой осью.

Мне все еще слишком страшно быть настолько от него зависимой.

Но я учусь, заново знакомясь с той Юлей, которая как будто только теперь перестала бояться выбираться из своего кокона, потому что у нее, в отличие от «внешней Ю» нет ни толстой брони, ни цинизма, за которым можно прятаться от всего, что грозит в страшном внешнем мире.

Именно та Ю сейчас обнимает Дана за шею, жадно отвечая на каждое движение его языка, и первой просит, тягуче и похотливо:

— Поехали домой, Малинин? Хочу в постель и тебя голого.

Правда — до безумия хочу.

Сегодня, сейчас, особенно остро.

А ведь вроде бы даже без «синих кружочков» в календаре. По этому поводу Дан любит шутить, что после того, как я открыла ему доступ к моему женскому календарю, он начал думать, что я — инопланетянка, потому что ни ПМС, ни тяжелых болезненных месячных, на время которых я должна была бы на него кидаться, он в моем цикле так и не нашел. Мы сошлись на том, что он просто очень нравится моим гормонам.

Дан мягко притормаживает на светофоре, не разгоняясь на «Ягуаре» больше положенной скорости. Я учусь снова не бояться маленьких машинок, Малинин — терпеливо не гоняет, хотя я знаю, как он обожает большие скорости.

Мы целуемся, пока стоим на «красном».

Серые глаза моего Малинина темнеют до цвета темного графита, когда медленно, чуть вильнув бедрами, скатываю по ногам колготки.

— Юль, у меня сейчас член лопнет, — предупреждает он выразительно севшим голосом.

Мне почему-то ужасно нравится это слышать. И видеть его таким.

Дальше до дома мы едем уже по «зеленым». Дан кое-как паркует машину на подземной стоянке и потом мы уже не отрываемся друг от друга — ни когда идем до лифта, ни в кабинке, ни переступая порог нашей квартиры. Точнее, его квартиры, но я так давно отсюда не уезжала, что она ощущается именно «нашей».

Едва закрывается дверь, воздух начинает вибрировать от сексуального напряжения, фонящего от наших тел. Вещи летят на пол, образуя хаотичные следы из его свитера, ремня и брюк, моего платья и лоскутков белья.

Дан толкает меня спиной на кровать и я падаю, абсолютно голая, раскинув руки в свободном полете.

Он нависает надо мной — большой, невозможно, невыносимо сексуальный. В полумраке спальни, разбавленном тусклым светом нескольких точечных светильников, тело моего Малинина похоже на произведение искусства, от которого невозможно оторвать взгляд — рельефные плечи, широкая грудь с несколькими очень старыми шрамами, плоский живот с четкими кубиками пресса. И серебряный крестик из гвоздей на тяжелой цепочке, мерно покачивающийся перед моим лицом, словно маятник.

Я не могу на тебя не смотреть, Дан.

Дышать, кажется, смогу, а без тебя рядом — просто перестану существовать.

Даже на мгновение сложно прикрыть глаза. Даже если это необходимо моим глазам чисто физиологически.

Я замираю, глядя на него снизу вверх, и впервые в жизни чувствую не страх перед потерей контроля, а запредельное долгожданное облегчение. Удушливый кокон, который я годами вила, чтобы защитить свою идеальность от боли и разочарований, стремительно превращается в пыль под пристальным серыми взглядом. Дан смотрит на меня, словно на свое персональное божество, словно на свой самый вожделенный грех.

Его потребность во мне наполняет меня сквозь поры в коже.

— Ты такая красивая, Ю… — тяжело дышит Малинин, наконец, опускаясь на меня всем своим весом.

Тяжесть не давит — она дарит бесконечно кайфовое ощущение «все правильно».

И я снова запускаю пальцы в его немного взъерошенные волосы, чтобы притянуть к себе для поцелуя.

Мне не хочется ничего томного и размеренного.

Красивого, как в кино.

Мне просто нужен Дан — подкожно, весь, без остатка.

Мы целуемся горячо, стукаясь зубами, смешивая со слюной нотки соленого вкуса этой жадности. Кажется, я впервые царапаю его так сильно, что вслед за ногтями подушечки пальцев ощущают вспухшие борозды на коже. Но Дан реагирует глухим стоном, в ответ сжимая мои бедра ровно так же неумолимо, как будто хочет оставить на коже отпечатки своих ладоней.

Сильнее, Да-а-а-ан… Я хочу твои метки. Хочу эти знаки принадлежности.

Мне его мало, губы хотят больше.

Даже если разорванный поцелуй ощущается буквально как еще один персональный вид боли. Дан немного хмурится, когда спускаю поцелуи ниже. Язык скользит по его шее, облизывает ямочку у ключицы. Губы цепляют серебряный крестик, рот наполняется вкусом металла, горечи и чистым, особенным оттенком его кожи.

В ответ на мои губы, тело Малинина натягивается как струна, пока сам он прерывисто дышит через нос.

— Юль, бля-я-ядь…

Я не отвечаю, потому что упиваюсь своей властью над этим мужчиной.

Своей свободой рядом с ним.

Подталкиваю его распрямится на коленях, дать мне больше доступа.

Ласкаю языком плоские темные соски — и в ответ на это Дан выгибается навстречу. Дает и предлагает себя.

И я беру — ладонями, ртом, поцелуями.

Оставляю на смуглой коже влажные следы от слюны и укусов.

Пальцы цепляют резинку его боксеров. Тянут вниз, освобождая.

У него красивый член — идеальной формы, чуть темнее основного цвета кожи, налитый сумасшедшей тяжестью и пульсирующий от крови. Из головки проступает капля липкой прозрачной смазки, которую я смахиваю кончиком языка: Малинин вздрагивает, я урчу от терпкого вкуса на нёбе.

Запах его возбуждения — острый и мускусный. Кружит мне голову.

Я обхватываю ствол ладонью у самого снования, чувствуя, как под тонкой бархатной кожей перекатываются горячие вены.

Медленно провожу языком по всей длине.

Дан стонет — так громко, что этот звук отдается вибрацией в моей собственной груди.

Его пальцы впиваются в мои волосы у затылка, но он не толкает, не грубит и не заставляет. Просто замирает, как будто боится спугнуть момент. Позволяет делать все, что я захочу.

Я беру головку в рот. Глубоко, насколько могу, обхватываю губами раскаленную плоть.

Во рту безумно горячо и тесно.

Я сосу его жадно, ритмично, лаская уздечку кончиком языка и одновременно сжимая, поглаживая длину свободной рукой.

Дан стонет, совершая бедрами рваные непроизвольные толчки навстречу моему рту.

— Юля… Ю… остановись… я сейчас кончу… блядь, Юль… — просит сорванным шепотом.

Поднимаю голову, слизывая с губ его вкус, и улыбаюсь. Щеки горят, дыхание сбито, но внутри бушует восторг, которого я никогда раньше не чувствовала.

Я живая.

Как в сказке про деревянную куклу, вдруг происходит чудо, и сухая механическая деревяшка превращается в маленькую, очень хрупкую и очень напуганную внешним миром женщину. И в то же время, чувствующую себя в полной безопасности рядом с этим мужчиной.

Я люблю тебя, Малинин… так долго.

Дан перехватывает меня за талию, легко переворачивает на живот и ставит на колени.

Я упираюсь локтями в подушку, прогибаясь в пояснице и оттопыривая бедра. Контраст раскаленной кожи и прохладных простыней, заставляет шумно втянуть воздух открытым ртом.

Твердые, покрытые жесткими волосками мускулистые бедра вклиниваются между моих ног, раздвигая их еще шире. Пальцы впиваются в ягодицы, мнут, разводят.

Я знаю, что он смотрит. Мне не стыдно — я с ума схожу от мысли, что он знает, как я для него теку.

Раскаленная налитая головка скользит по моим складкам, раскрывая их и размазывая липкую влагу. Внутренности плавятся от ожидания.

Мощный толчок наполняет меня сразу до предела.

Мой крик пронзает тишину спальни.

Внутренние мышцы инстинктивно сжимают член в тесные пульсирующие тиски.

Меня словно заполняет сладкой болью, самой желанной и правильной на свете.

Дан застывает, тяжело дыша и давая мне привыкнуть.

А потом начинает двигаться.

Сначала медленно, тягуче, выходя почти полностью и вбиваясь обратно до пошлого шлепка. Каждое движение его бедер и хлопки плоти об плоть заставляют стонать в подушку и выпрашивать еще.

Он ускоряется — двигается жестко и ритмично, на грани безжалостности.

Не нежничает, а присваивает.

Вколачивает в меня свою многолетнюю одержимость.

И мне так это нравится, господи…

Быть его. Отдавать себя и все-все-все ему разрешать.

Быть слабой и послушной.

Мокрой и взъерошенной, с грубыми словами на губах.

Порочной и трогательной.

Я не ищу оргазм и не контролирую его.

Просто ловлю, когда Дан вжимается в мое плечо влажным лбом, и сорвано шепчет:

— Люблю тебя, люблю… Ю-ю-ю-ю…

Меня срывает в долгий, похожий на катарсис взрыв.

Впервые в жизни я кричу и каждая мышца в моем теле дрожитъ и спазмирует.

Дан вбивается в меня с бешеной скоростью, приподнимая бедра и меняя угол.

Оргазм становится бесконечным.

И Малинин кончает вдогонку, накачивая меня членом, спермой и жизнью.

А потом медленно опускает на матрас, прижимая теплом своего тела.

Целует мокрую от пота шею и лопатки.

Гладит по волосам.

— Останься так, — удерживаю его руку, чтобы остался сверху.

— Тяжелый же… — Он балансирует на локте, подтягивая подушку и перенося на нее часть веса.

— Мне нравится, — мурлычу, подставляя кожу под новую порцию поцелуев.

Внутри больше нет ни страха, ни напряжения.

Неважно, как я выгляжу, потому что я знаю, что выгляжу — любимой.

Быть в его руках — правильно.

И необходимо.

Через неделю у меня распланирована довольно затяжная поездка — Швеция, Норвегия, Дания, Германия. В рамках работы с новым брендом, нужно своими глазами увидеть и «пощупать» масштаб проблемы, и сделать это галопом, конечно, не получится.

Поэтому до самой поездки мы с Даном не отлипаем друг от друга — много гуляем, много разговариваем, устраиваем друг другу маленькие сюрпризы. И, конечно, много занимаемся любовью, хотя чаще все же трахаемся, а Малинин еще и ввел в наш обиход слово «ебемся» — это когда он ловит меня на кухне, нагибает и берет. Или когда я просачиваюсь к нему в душ.

Я чувствую себя пересобраной заново, по какому-то новому чертежу, в котором, наконец-то, все детали на своих местах.

Моя кожа стала гиперчувствительной даже к его голосу: Дан может позвонить из супермаркета или ресторана, уточнить, что мне взять — но этого достаточно, чтобы по телу рассыпались мурашки, а голос начал предательски спотыкаться.

Сейчас, когда мы идем рядом и Дан держит меня за руку, ноги ощущаются ватными, а воротник пальто почему-то очень тяжелым. Но его ладонь и наши переплетенные пальцы становится единственным якорем, который как будто удерживает меня от того, чтобы не идти — а парить над землей.

Мы приехали в «Арсенал» на выставку-ярмарку крафтовых брендов. В конце января погода ужасно сырая и промозглая, несмотря на нетипичную оттепель. Но мы ныряем внутрь крытого павильона, окунаясь в аромат разнотравья, воска и кожи. Я знаю, что Дан небольшой ценитель таких мероприятий, поэтому раз сто его переспросила, точно ли он не против. В качестве положительного ответа он меня просто зацеловал и сказал, что готов пойти за мной хоть пешком на луну, хоть на плаху, так что необходимость таскаться между рядами с глиняной посудой, дизайнерскими украшениями и разукрашенным вручную текстилем — нестоящая выеденного яйца проблема.

Если честно, спустя примерно час, пока мы тут бродим, я и сама не очень понимаю, зачем нас сюда притащила. Возможно, просто чтобы немного разбавить обычным человеческим шумом нашу звенящую концентрированную интимность. В последнее время я все чаще замечаю за собой странные, совершенно несвойственные мне поступки, решения и даже вкусовые пристрастия.

— Ю, смотри какие тарелки. — Дан легонько толкает меня плечом к стенду с темной керамикой, расписанной золотыми трещинами в стиле кинцуги. — Похоже на то, как ты собираешь чужие обанкротившиеся компании.

— Это японская философия, Малинин. — Я улыбаюсь, касаясь пальцами шершавого края пиалы. — Трещины не портят вещи — они делают их ценнее и красивее, потому что теперь за ними стоит история.

На нем тоже есть шрамы, старые, еще из детства.

Поэтому я прижимаюсь к нему и шепчу на ухо, что он — моя самая любимая кинцуги.

Он улыбается, щурясь совсем как Чеширский кот у него на боку, и целует меня в висок. Говорит, что я могу делать с ним все, что захочу. А мне почему-то хочется сказать, что я хочу с ним в восемьдесят лет сидеть на веранде и напоминать друг другу наше начало, если вдруг нас начнет разбирать склероз.

Но сказать не успеваю, потому что в кармане его куртки настойчиво вибрирует телефон. Дан недовольно хмурится, когда смотрит на экран.

— Юль, это Артур по поводу растаможки запчастей. Я отойду к выходу, где тише? Буквально две минуты. Хочешь, возьмем эти тарелки?

Я даже ответить не успеваю — а он уже сует карту мне в руки и подмигивает.

Спорить с ним бесполезно. Ну и еще ему ужасно нравится, когда я покупаю что-то на заработанныеим деньги.

Я киваю за спину, говорю, что пойду посмотрю свечи и заодно подумаю насчет тарелок.

Дан отпускает мою руку и в ту же секунду мне становится холодно, словно с меня сорвали теплый плед. Провожаю глазами его широкую спину, пока Малинин лавирует между людьми, пробираясь к высоким деревянным дверям галереи, у которых заметно меньше толчеи.

Я понимаю, что у нас сейчас то, что принято называть конфетно-букетным периодом, что чувства обострены гормонами, адреналином и потребностью утолить друг другом сексуальный голод. И все же… Пытаюсь вспомнить, когда еще чувствовала что-то подобное, и единственное, что приходит на ум — день нашего знакомства, когда мы как ненормальные целовались всю ночь. В какой-то момент я даже забыла, что вроде как должна лить слезы по несостоявшейся свадьбе с самым идеальным мужчиной на свете. А потом, когда Дан оставил меня одну в машине — страшно испугалась острого, вывернувшего меня нервами наружу желания побежать за ним, взять за руку и попросить не отпускать. Испугалась зависимости от другого человека. Испугалась того, что наступит день — и я окажусь просто увлечением для симпатичного, раскованного мужчины. А сама уже успею вляпаться в него слишком сильно. Андрей на фоне этой сумасшедшей ночи был как «Титаник», который не споткнется об айсберг, а просто размолотит его вдребезги и доставит меня в любую точку жизненного пути без штормов, качки и транзитных пассажиров.

Когда фигура Дана окончательно теряется, я поворачиваюсь к стенду с соевыми свечами в лаконичных стеклянных баночках. Продающая их девчушка лет двадцати тут же начинает щебетать и предлагать понюхать то одну, то другую. Даже показывает красивые крафтовые пакеты и стикеры в подарок к каждой свечке. Я тихонько улыбаюсь, уже зная, к чему приложу карту Дана. Правда, свеча с ароматом апельсина и бергамота почему-то как будто горчит и сдавливает горло. Чтобы не обидеть девочку, прошу показать другую, стараясь не слишком морщиться. В конечном итоге выбираю то, что пахнет как «Хеллоуин в Хогвартсе» и «Замок Эльзы». И пока щебечущая девчушка аккуратно пакует свечи в пупырчатую пленку, боковым зрением фиксирую знакомый силуэт метрах в десяти от меня.

Оля.

Она стоит у прилавка с объемными кардиганами ручной вязки. На ней недешевая норковая шубка, волосы растрепанны ветром и влагой, но ей так даже идет. Объемный пудровый шарф, который в другое время мог бы показаться мне нелепым, гармонично дополняет ее образ. Оля выглядит отлично — заметно похудела, из движений пропала суетливость и она больше не выглядит так, словно заранее виновата за каждый случайный тычок локтем.

Она выбирает кардиган и о чем-то весело болтает с продавщицей, а потом вдруг поднимает голову, словно чувствует на себе слишком пристальный взгляд. Моя первая реакция — инстинктивная, чисто профессиональная — уйти с линии огня. Я делаю шаг назад, плавно смещаясь за широкую бетонную колонну, наполовину скрывающую меня от ее обзора. Не хочу, чтобы Оля меня заметила. Не хочу глухих сцен, неловких взглядов и разговоров на тему «как дела?». Как у меня могут быть дела, если я теперь встречаюсь с мужчиной, в безответной любви к которому она признавалась, рыдая у меня на руках? «Привет, Оль, знаешь, это я была рядом, когда он позвонил тебе и сказал, что все кончено»?

Я даже случайную встречу с Андреем представляю не такой болезненной, как столкновение с Олей.

Но на меня она уже не смотрит. Вместо этого ее взгляд скользит мимо, по головам, к выходу из галереи. Туда, где у кирпичной арки стоит, свободно жестикулируя рукой, мой Малинин.

Между мной и Олей примерно десять метров, но я все равно вижу, как кардиган натягивается в ее руках, как белеют пальцы, а губы приоткрываются в немом вздохе. На ее лице «расцветает» целая гамма чувств — шок, боль, паника, нежность. На мгновение мне становится неловко из-за того, что становлюсь невольной свидетельницей этой немой драмы.

Оля топчется на месте еще несколько секунд, а потом, оставляя на прилавке и кардиган, и сумку, делает шаг в сторону Дана. Потом еще один, и еще, огибая толпу, манекены и стойки с сувенирами. Кажется, ее не затормозила бы даже средневековая полоса препятствий с выскакивающими из пола пиками, летающими топорами и кувалдами.

Я стою за колонной, так сильно вцепившись пальцами в ремешок сумки, что кожа начинает больно врезаться в тонкую кожу ладоней.

Не хочу смотреть, потому что это доставляет ужасный дискомфорт. Как будто я вижу что-то такое, что видеть не должна, что не предназначено для моих глаз. Но взгляд все равно намертво прикован к ним.

Оля подходит к Дану почти вплотную. Он не сразу ее замечает — как раз заканчивает разговор, убирает телефон от уха и инстинктивно оборачивается на слишком близкое движение. На его лице не вспыхивает ничего. Нет ни радости, ни злости. И даже удивленным он не выглядит. Только на мгновение как будто впадает в ступор, а потом, отступая на шаг, чтобы увеличить дистанцию, вежливо улыбается, засовывая руки в карманы джинсов.

Они разговаривают. О чем именно — с того места, где я стою, не разобрать ни слова из-за гула голосов и колонки прямо у меня над головой. Оля говорит быстро, иногда рассеянно улыбаясь и дергая плечами. А еще она то и дело поправляет шарф и иногда прячет в него лицо. От той спокойной расслабленной девушки, которая минуту назад болтала возле прилавка с кардиганами, не осталось и следа. Теперь на ее месте почти та же самая девушка, которая когда-то смотрела на Малинина глазами влюбленной лани, только теперь заметно похудевшая и стильная. Готова поспорить, она не испытывает недостатка в комплиментах.

Мне кажется, она с ним флиртует, потому что даже через смущение открыто улыбается и — классика жанра — то и дело поправляет волосы. Дан отвечает редко и коротко, иногда едва заметно кивая. Он не делает ни одного движения навстречу, даже когда Оля достает телефон и что-то показывает ему на экране. Он выглядит как будто безразличным, но что, если я просто… очень хочу так думать?

Я перехватываю шею ладонью, пытаясь сдержать подкатившее к корню языка удушающее горькое осознание.

Откровение, которое входит в мои внутренности как зазубренный нож, и начинает со скрипом там проворачиваться, прерывая дыхание и наполняя слюну противным металлическим вкусом.

Весь этот вал эмоций, с которыми я с непривычки никак не могу справиться — это ревность. Иррациональная собственническая ревность — эмоция, которую я, без преувеличения, чувствую впервые в жизни.

Я никогда не ревновала никого из ухажеров, которые были до Андрея. И никогда не ревновала его самого, хотя на моего бывшего мужа пускали слюни буквально все женщины, в чьей видимости он оказывался. Иногда для дела могла пошипеть, что на него кто-то смотрит или что он сам на кого-то обратил внимание (просто в шутку, потому что Татаринов никогда не давал для этого повода). И даже его признание в измене с Илоной почти никак меня не расшатало. Позже, когда осознала смысл случившегося, меня догнала скорее не ревность, а злость за многолетний обман.

Но абсолютно точно я никогда раньше не чувствовала себя самкой, на чью территорию зашли посторонние хищницы. Мне никогда не хотелось рыться в телефоне Андрея, смотреть его подписки в ИГ и проверять карманы. Не хотелось схватить его за руку и утащить в чулан, где на него точно не будут покушаться бывшие с незакрытым гештальтом. А сейчас меня буквально выкручивает от осознания, что в метре от Дана стоит женщина, с которой он делил постель, которую целовал и обнимал, которой дарил роскошные букеты и дорогие подарки. Мне хочется перестать прятаться, подойти, намертво вцепиться в его руку и показать Оле — и всему миру заодно — что Дан только мой. Что мне и только мне принадлежит каждая клетка его тела, каждый вдох и каждая улыбка!

Осознавать себя такой разболтанной… просто ужасно.

Это точно не я, потому что я никогда не боюсь, не паникую и тем более не цепляюсь за мужские трусы!

Это снова та Юля, которая в последнее время слишком часто выбирается за пределы защитной скорлупы, и которая все еще слишком не готова к тому, что во внешнем мире бывает больно.

Если Дан вдруг улыбнется Оле хоть капельку мягче… Или вдруг дотронется до нее… Я просто сломаюсь.

Внезапное откровение о том, что у меня под кожей течет кровь, а не фреон, выбивает последние опоры из-под моего контроля.

Я разворачиваюсь на пятках, хватаю пакет со свечами — слава богу, девочка-продавец их наконец запаковала — и практически на ощупь спешу к боковому выходу на улицу. Холодный воздух опаляет щеки, но почти не отрезвляет. Успеваю пройти еще пару метров, по инерции, сворачивая из двора «Арсенала» в безлюдный тупик между кирпичными стенами.

Стараюсь отдышаться, вытравить из себя эмоции, от которых не могу найти противоядие.

Пальцы дрожат все сильнее, даже когда со злостью пихаю их в карманы пальто.

Спокойно, Юля. Ничего же не произошло. Это просто его бывшая девушка. Они просто случайно пересеклись и болтают, это абсолютно нормально. Прекрати вести себя как дура!

Но мой трезвый холодный мозг дает сбой, отказываясь подчиняться логике.

В висках упрямо стучит одно и то же: Дан любил ее? Трогал ее так же, как меня? Говорил те же слова?

Я закрываю глаза и на несколько секунду прижимаюсь лбом к холодной стене, чтобы хоть немного отсудить раскаленный до бела котел ревности.

Скорлупа, в которой я спокойно существовала всю свою жизнь, рассыпается — и я ничего не могу с этим сделать. Она просто отваливается кусочек за кусочком, оставляя меня полностью беззащитной перед этим миром.

Вибрация телефона в кармане заставляет с шумом выдохнуть — отраженный от стены пар изо рта жаром ударяет в лицо.

Это Малинин, только теперь рядом с его именем у меня маленькое красное сердечко — еще одна сентиментальная глупость, которую я впервые с ним попробовала.

— Да, Дан, — стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя кажется он дрожит, как у испуганной мыши.

— Ю, ты где? — В его голосе слышится нарастающее беспокойство. — Я вернулся к тарелкам, а тебя нет. Что случилось? Ты где?

— Все в порядке. Я вышла на улицу. Мне стало немного душно внутри.

— Ты где? У главного? Я иду.

— Нет, я свернула во внутренний двор. Это, кажется…. — Верчу головой, замечая неподалеку табличку с надписью. — Рядом с административным корпусом.

— Стой там, уже иду.

Я прячу телефон в сумку и делаю еще один глубокий вдох, чтобы вернуть на лицо маску найтральной пофигистки. Раньше это удавалось на раз-два, но сегодня она жмет и давит, сидит криво, словно чужая.

Малинин появляется через минуту — буквально вылетает из-за угла кирпичного здания, быстро оглядывая пространство и, заметив меня, заметно расслабляет плечи. Подходит быстрыми, широкими шагами и смотрит на меня так, словно у меня на лбу написано, что я себя накрутила как в дешевом ромкоме.

— Юль… блин, ты меня напугала. — Протягивает ладони, обнимая мое лицо. Мне нравится, как они ощущаются — теплыми, сухими и немного шершавыми. С едва уловимыми нотками табака на кончиках пальцев. Это немного успокаивает и помогает справиться с тошнотой. — Ю, у тебя лицо бледное. Что такое? Тебе плохо? Голова кружится?

Его наполненные искренней тревогой глаза, укладывают мою злость на лопатки.

Правда, теперь я чувствую себя по-детски беспомощной.

— Все хорошо, Дан. Правда. — Улыбаюсь не очень широко, но как получается. — Немного закружилась голова. Напомни в следующий раз не увлекаться выбором аромасвечей. Но зато я взяла нам парочку.

Он не обращает внимания на пакет, который я пытаюсь втиснуть между нами. Продолжает изучать мое лицо как хирург, пытаясь добраться до мыслей, которые я так тщательно прячу.

— Я Олю видел, — говорит вдруг. Слегка невпопад к предыдущему разговору, возможно, что-то подозревая.

— Надо же, какое совпадение. — Я честно стараюсь говорить ровно, но Дан дергает уголком рта, давая понять, что я выдала себя с потрохами.

— Она просто подошла поздороваться, Ю. Спросить как дела.

— И тыкала тебе под нос свой телефон, — уже не прячусь. Это бессмысленно, он раскусил меня с пары слов.

— Показала фото с какой-то поездки, — он безразлично пожимает плечами, ничуть не лукавя насчет того, что действительно не придал этому значения и даже не запомнил куда.

Он ведет себя идеально.

Даже не знаю, что еще должен бы сделать мужчина, чтобы успокоить фонтанируюущю желчной ревностью женщину.

Но я все равно чувствую угрозу, даже если сейчас уже толком не смогла бы сказать, от чего именно она исходит. Просто несусь на скалы, как потерявший управление корабль.

— Если ты вдруг передумал и решил, что… там… тебе было лучше, — не могу заставить себя назвать имя Оли, — то без проблем. Ты же знаешь — я никогда не устраиваю сцены и…

— Ю, помолчи сейчас, пожалуйста, — перебивает Дан.

Лалони на моем лице сжимаются чуть сильнее.

Зрачки в серых глазах расширяются на какую-то запредельную ширину, почти полностью затапливая радужку.

За последние месяцы я видела его разным — смеющимся, усталым, сосредоточенным, иногда раздраженным (из-за работы), сонным, игривым… И еще сотню разных «Малининых», но вот этого — серьезного, нахмуренного, вижу впервые.

— Ю, ты это серьезно? — Он тут же мотает головой, не давая мне даже рта открыть в свое оправдание. — Юль, я влюбился в тебя с первого взгляда. Буквально именно так, и это никакая не сраная красивая метафора. Увидел — и сдох в твоих глазах. И потом подыхал каждый ёбаный день все семь лет. Знаешь, что я почувствовал, когда наконец тебя получил? Что я хочу взять свое сердце и пришить к твоему. Прибить себя к тебе гвоздями. Приварить, блядь. Намертво. На всю жизнь.

— Дан…

— Мне плевать на Олю и на всех женщин в этом мире. — Он наклоняется к моему лицу, опаляя губы немного сбивчивым дыханием. — На весь чертов мир плевать. На то, что и кто будет шептать нам в спины. Потому что ты — моя. Окончательно, Ю. Все остальное — просто обертка. Но даже она слишком блеклая по сравнению с тем, что я чувствую каждый раз, когда вижу тебя, трогаю, целую…

И он правда целует — приподнимая мое лицо за подбородок, завладевая ртом, как собственник. Забирая вместе с дыханием все сомнения, неуверенность и даже потребность снова забраться внутрь безопасной скорлупы.

Я сдаюсь.

Обнимаю его в ответ, отвечая на напор твердых губ со всей любовью, которую чувствую. И чем смелее целую — тем больше ее становится. Как в сказке про горшочек, который варил кашу, только я лучше откушу себе язык, чем скажу: «Горшочек, не вари».

Мы отрываемся друг от друга, только когда у проезжающей где-то неподалеку машины слишком сильно «выстреливает» выхлопная труба. Даня обзывает этого ноунейм-водителя «пидаром», а я тихонько смеюсь, потому что он даже злится по-особенному мило.

— Ю, блин, у тебя руки ледяные, — немного ворчит Малинин, когда спускаю ладони с его плеч на грудь под расстегнутой курткой, где у него только футболка. — Поехали домой? Или ты хочешь тарелки?

Я молча мотаю головой и даю отвести себя к машине.

В салоне меня сразу расслабляет тепло.

Пока Дан заводит мотор, все-таки достаю свечу, чтобы похвастаться. Даже не знаю, какую из двух, но когда отвинчиваю крышку… в ноздри ударяет настолько едкий запах, что желудок подпрыгивает к горлу словно на американских горках.

Я начинаю судорожно махать руками. Боюсь открыть рот, чтобы меня не вырвало на красивенький чистый салон Даниного «Ягуара». Слепо шарю по двери в поисках ручки, но Дан соображает быстрее — выпрыгивает из машины, распахивает дверь и я, едва успев перегнуться наружу, судорожно избавляюсь от содержимого своего желудка, пачкая и тротуар, и его любимые коллекционные кроссовки от «Баленсиага».

Господи.

Хочу отдышаться, но скулы сводит странная оскомина.

И меня снова скручивает, на этот раз надолго, пока в моем желудке не остается, кажется, даже воздуха.

Только после этого беру из протянутых рук Дани носовой платок.

— Ю, так, сиди здесь, свечи — нахуй.

Его нет всего минуту или около того, но когда возвращается — то уже с бутылкой минералки и пачкой влажных салфеток. Аккуратно, как ребенку, вытирает мне рот. Потихоньку поит и прикладывает к щекам прохладные ладони.

— Дан, прости… — Первый членораздельный звук, который вырывается из моего рта, ощущается как первый в жизни. — Буду должна твоим кроссовкам премиальную химчистку.

— Юль, что болит? Давай в больницу, родная. Пожалуйста.

Прежде чем ответить, лихорадочно перебираю все, что ела в прошлые сутки. Даже погрешить не на что — ни морепродуктов, ни экзотики. В последнее время мне хочется не изысков, а простого мяса и овощей.

Да и подвернуло меня не спонтанно, хоть и подташнивало с утра, а конкретно на запах свечи. Может быть, милая девчушка вовсе не милая, и подсунула мне какую-то китайскую дешевку, пользуясь тем, что я смотрела совсем в другу сторону?

— Мне нужно просто полежать и все пройдет, — пытаюсь успокоить Малинина, который уже вовсю что-то тыкает в телефоне. Видимо, ищет адрес ближайшей больницы. Хочется пошутить, что тут неподалеку как раз «Лайф+» и они точно примут меня с королевскими почестями.

— Ю, слушай… — Когда Малинин отрывается от своего занятия и смотрит на меня, взгляд у него абсолютно растерянный. Он поворачивает телефон, на котором, вопреки моему предположению, не карта и даже не поисковик, а… приложение моего женского цикла, к которому я открыла ему доступ. — А разве у тебя не должны быть… ну… красные капельки?

Глава тридцать шестая: Оля

— Ольчик, милая, проверь выкладку сапфиров в третьем кейсе! Мне кажется, там тень падает неровно, — Гороховская пролетает мимо меня, больше похожая на облако изумрудной пыли — настолько у нее пышное, роскошное платье. Готова поспорить, что это что-то из новой коллекции Элле Сааб, но, как говорится, доказать не могу, потому что Катерина, несмотря на свои доходы и статус, не любит хвастаться брендами.

— Все хорошо, Екатерина Александровна, — пытаюсь подбодрить ее нервозность. — Я была у стенда пять минут назад.

— Пожалуйста, — она поджимает губы, мимолетно касаясь моего плеча указательным пальцем, на который нанизан красивейший, созданный только для нее перстень в виде головы козы из крохотных черных и белых алмазов, эмали и белого золота. — Душа не на месте.

Я киваю, соглашаясь, и успеваю дать ей бокал с шампанским, прежде чем она отворачивается, приветствуя ослепительной улыбкой очередного высокопоставленного гостя.

В отличие от Гороховской, позволить себе красивый наряд я не могу — на мне простое черное платье-футляр, без изысков и с лаконичным воротничком-лодочкой. Из украшений только массивный «мятый» браслет из дутого желтого золота. Не то чтобы Катерина меня о чем-то таком просила, просто я, как мне кажется, научилась правильно понимать и чувствовать свою работу. И она не только в том, чтобы быть лучшей в мире исполнительной помощницей у селф-мейд женщины, чьи доходы вывели ее в двадцатку «Форбс», но понимать, что на ее главном в этом году торжестве — показе новой коллекции — я не имею морального права перетянуть на себя хотя бы каплю внимания.

Убедившись, что Гороховская переключилась на гостя, иду к витринам, немного щурясь от слишком ярких галогеновых ламп, разливающих свет по стеклянным витринам примерно как жидкое золото. Этого эффекта пришлось добиваться без преувеличения несколько недель, и даже сменить команду осветителей — Гороховская не допускает полумер и честно говоря, я старюсь перенять у нее это качество.

Кольцо на бархатной подушке в витрине лежит идеально, но я все равно аккуратно приоткрываю тяжелую крышку и тонкими щипцами слегка разворачиваю камень так, чтобы темный как ночное небо сапфир буквально вспыхнул колючими искрами на гранях.

За последние месяцы я научилась видеть такие нюансы.

Научилась понимать, как заставить вещь казаться желанной.

И самое главное — окончательно влилась в этот сумасшедший ритм. Воспоминания о прошлой жизни теперь кажутся чем-то настолько «не моим», что кажется проще поверить, что это были просто кадры из фильма с похожей на меня героиней, а не что-то реальное.

Я наслаждаюсь этой жизнью на всю катушку, но… сегодня поддерживать этот блеск все-таки немного тяжело.

Все из-за мыслей, которые я целую неделю отчаянно прячу под тяжелый замок. Наверное, все дело в усталости — последние дни перед выставкой я почти не спала и выпила так много кофе, что кажется, если проколоть палец — оттуда проступит не кровь, а чистый кофеин.

Я еще раз нахожу взглядом Гороховскую — теперь вокруг нее компания из нескольких женщин, одна из которых — ее старая приятельница, специально прилетевшая из Парижа. Значит, можно позволить себе примерно десять минут тишины.

Я беру бокал с шампанским, украдкой тяну из сумочки айкос и выскальзываю на задний двор.

Закуриваю вишневый, самый легкий стик и поднимаю голову, глядя, как в свете фонаря медленно кружится снег. Наконец-то все сложилось и под конец зимы нам наметет сугробы. Хотя бы на несколько дней.

Пузырьки шампанского щекочут язык и заставляют глаза предательски намокнуть.

Хотя, кого я обманываю?

Встреча с Даней до сих пор стоит у меня перед глазами, словно отпечаток на сетчатке.

Стоит закрыть глаза — и все, он тут же. Небрежно красивый, высокий, расслабленный и слегка нахмуренный из-за какого-то нервного телефонного разговора. Я хотела бы сказать, что прошла через глубокую внутреннюю ломку, прежде чем пошла к нему, но на самом деле, желание поздороваться созрело молниеносно и я не нашла ни единого аргумента против. То, что Даня не очень красиво (мягко говоря) разорвал наши отношения, отболело, и в памяти осталось только то хорошее, что он для меня делал. Совсем не из-за любви — мне потребовалось время, чтобы понять и принять это — но я до сих пор ощущаю тот короткий период «нас» как самое лучшее, что случилось в моей жизни.

А еще мне ужасно сильно хотелось посмотреть ему в глаза, улыбнуться и просто поболтать. Показать, что я справилась, что не держу зла и больше не плачу по ночам в подушку. Возможно, показать даже не ему, а себе.

Мы поговорили буквально пару минут. Даня был привычно вежливым, но улыбался явно без охоты. А еще держал дистанцию, даже когда решила похвастаться фотографиями своих римских каникул. Одни давно выложены у меня на странице, но я железобетонно уверена, что после нашего разрыва Малинин туда ни разу не заглянул. Зачем, если он не делал этого даже когда мы встречались? Как только я перестала кормить боль глупыми иллюзиями, она ожидаемо начала засыхать.

Но было бы огромным самообманом утверждать, что видеть Даню «пустым» по отношению ко мне, никак меня не задело. Одно дело догадываться, что я была для него просто транзитом, и совсем другое — увидеть, что он смотрит на меня как на старую знакомую, чье лицо за ненадобностью давно стер из памяти.

Он был явно не один, потому что сначала начал «бегать» взглядом по выставочному залу, а потом, сбивчиво попрощавшись, скрылся в толпе. Пришлось наступить на горло любопытству и отвернуться.

Но позже, когда я вышла, так ничего и не купив, в глаза бросился его «Ягуар». Просто потому, что такую машину невозможно не заметить. Просто потому, что он как-то говорил, что в нашей стране таких всего несколько.

То, что я увидела, точно не входило в мою программу «покажу бывшему, какая ты стала».

Потому что мужчине, который стоит на коленях прямо в грязному снегу, пока его женщину мелко трясет от рвоты, совершенно точно плевать на всех бывших, будь они хоть новоиспеченными королевами.

Не знаю, как я поняла, что это Юля, если сначала даже не видела ее лица. Может быть, по волосам или по тому, как Дан нежно сжимал ее щеки и как потом вытирал их салфеткой. Помню только, что в тот момент в голове возникло четкое осознание — вот так должна выглядеть любовь. Все остальное — просто суррогат.

Я не хотела подсматривать, но как-то так получилось, что ноги примерзли к асфальту.

И чем больше Даня вил вокруг Юли заботливый кокон, тем отчетливее постигала незамысловатую истину: он никогда не был чудовищем, которое не умеет любить.

Он просто не умел любитьменя.

Все тепло, забота и нежность, которые я от него получала, были просто жестами. Красивыми, инстаграмными. Не имеющие никакого отношения к тому,на что он действительно способен ради любимой женщины.

Несколько дней после этого я просто функционировала как робот — все системы вроде бы работали исправно и я с блеском на все сто процентов исполняла задачи Гороховской, но эмоции как будто законсервировались до лучших времен. А потом, в одну ночь не выдержала и нарушила собственное выстраданное правило — не заходить на его страницу.

У Дани там почти ничего не изменилось — все те же фото дорогих машин, агрессивные ракурсы премиальных спорткаров, отражения колесных дисков в чистых лужах. Исчезли только селфи. Он и раньше делал их крайне редко, но теперь на странице не осталось ни одного.

И еще изменилась фотография профиля.

Теперь в круглом окошке был частично скрытый профиль на фоне закатного неба и крупным планом — розовая надпись на черной объемной футболке:«Эта парковка пожизненно занята Королевой».

Кажется, я удивилась бы меньше, если бы обнаружила на его пальце обручальное кольцо.

Уснуть в ту ночь уже не смогла: сидела на кухне с чашкой холодного чая и вспоминала все микроскопические детали, на которые раньше обращала внимание, но… как-то не придавала им значения. Он всегда был «чей-то», даже когда мы занимались сексом или ужинали вместе в шикарном ресторане. Между нами всегда была выжигающая его изнутри боль, даже когда Малинин улыбался. Только я до последнего не хотела верить, что это — Юля: женщина, которая стала моей маленькой «римской империей», и которая была единственной, кто не высмеял мое желание начать жизнь с нуля.

Я никак не могу на нее злиться. Даже если бы захотела, но… зачем?

Теперь понятно, почему она разорвала наше общение, и наверное, это лучшее, что сделала бы я сама, окажись в подобной ситуации. Не представляю, что бы со мной было, если бы она полила мою боль их с Даней «сладким долгожданным воссоединением».

Я затягиваюсь вишневым дымом, и зябко веду плечами.

Теперь уже можно смело сказать, что я закрыла свой двухлетний гештальт.

Долго-долго кровоточащая рана, наконец, зарубцевалась, оставив после себя легкую меланхолию и «Ролекс», с которым я теперь неразлучна.

Ближе к концу показа Гороховская находит меня в маленьком зале, наспех оборудованном под кухню. Я как раз пересчитываю шампанское, которого, к счастью, заказала впрок.

— Там за тобой приехал тот симпатичный блондин, — ее веселый голос возвращает меня в реальность из мира цифр.

Я бросаю взгляд на часы — уже почти восемь. До конца еще минимум час и я просила Пашу не приезжать без моего звонка!

— У него такой букет, что я бы точно не заставляла его ждать, — подмигивает Катерина, выразительно пихая меня в спину в сторону двери. — Иди, ты и так заработала «Оскар» за лучшую помощницу на свете. Сегодня твоя помощь мне больше не понадобится.

Паша ждет меня на улице: как обычно в костюме-тройке, в идеальном черном пальто, рядом с идеально вымытой «БМВ» и с идеальными розами. Букет и правда выглядит монументально, хотя я пару раз мягко намекала, что не страдаю гигантоманией. Как тут не вспомнить Даню с нежной охапкой тюльпанов?

С Павлом мы познакомились несколько недель назад, в антракте между актами «Американской трагедии». Он проектирует эко-дома, много говорит о биодинамике, правильном заземлении и вреде микроволновок. Но каким-то образом все равно умудряется быть милым. Правда, когда заводит разговоры о высоких материях и «зеленой» энергии, я чувствую себя на одном с инфузорией туфелькой интеллектуальном уровне.

— Привет, Оля. — Паша, вручая букет, расплывается в улыбке.

— Привет, Паш. Спасибо огромное, цветы просто… невероятные, — я с трудом удерживаю этот тяжеленный сноп одной рукой. Обычно розы не пахнут, но сейчас обратный случай — от слишком пряного удушливого аромата начинает свербеть в носу. — Вообще-то, у нас тут еще не все закончено, но я так хочу есть, что решила сбежать.

— Я как раз забронировал стол в сыроедческом ресторанчике. Там сегодня меню с пророщенной пшеницей и живой водой. Тебе обязательно понравится!

Внутри меня медленно генерируется панический протест.

Пророщенная пшеница. В пятницу вечером. После целого дня на ногах.

Господи, за что?

Я перевожу взгляд на Павла: он смотрит на меня с таким восторгом, словно урвал стол на Марсе с видом на огненный водопад. Становится ужасно стыдно за свою неблагодарность. Он ведь старается, и он правда хороший — придраться абсолютно не к чему: ухаживания, красивые жесты, звонки и сообщения без задержек. И внешне он очень даже ничего, и тело у него в порядке (видела на фото из зала, потому что до сих пор не решилась пускать его дальше поцелуев). Но мысль о проклятой пророщенной пшенице и очередной лекции (диалогом это сложно назвать, потому что я в основном слушаю) о том, как важно сохранить планету для потомков, пока мои ноги буквально отваливаются от усталости, заставляет чувствовать себя жертвой изощренной пытки.

Но Паша старается. И я даю ему еще один шанс.

О котором, впрочем, очень скоро жалею, потому что ужин проходит точно по самому мрачному сценарию из возможных — меня подворачивает от несоленых глютен-фри (и прочие «фри» тоже) блюд, и разговоров Павла о том, что сейчас он работает над созданием нового эко-городка с домиками из прессованного сена и глины.

В конце концов, сбегаю в туалет и колеблясь пару минут, открываю нашу с Андреем переписку. Он был в сети примерно полчаса назад. Уже довольно поздно и он вполне может быть не один, но…

После того, как Андрей помог мне с сосной, мы еще пару раз списывались и даже однажды пересеклись на кофе. Между нами ничего такого нет — просто болтовня и обмен фотками: он шлет кота, я показываю очередной скрин из приложения для фитнеса. Мне кажется, что даже если небо упадет на землю, Андрей все равно навсегда останется для меня «мужем Юли», а я для него — «несостоявшейся подружкой его друга».

В принципе, эта конструкция меня вполне устраивает.

Особенно в свете того, что насчет Павла он сразу, хоть и очень деликатно, сказал: «Он слишком замороченный для нормальной женщины, Оль».

Но я же всегда была неисправимой оптимисткой, блин!

«Андрей, спасай, — быстро набираю сообщение, разбавляя его отчаявшимися смайликами и восклицательными знаками. —Паша кормит меня зацветшим овсом и какой-то электролитовой водой. Мои ноги стерты в кровь. Придумай что-нибудь, умоляю!»

Нажимаю «отправить» и прикусываю ноготь большого пальца.

Он ведь правда может быть с женщиной, хотя откуда мне что-то знать о его личной жизни, если мы никогда ни о чем таком даже вскользь не говорим? В нашей переписке я единственная, кто пытается строить отношения с противоположным полом, в то время как Андрей упорно строит их только с работой.

Но удалять сообщение уже поздно — он прочитал и спустя секунду пишет:

«Ты где?»

Я присылаю ему название ресторана и украдкой поглядываю на себя в зеркало, пока жду ответ. Андрей у меня ассоциируется с человеком, который всегда поможет, даже если ситуация неочевидная. И не будет задавать лишних вопросов, а тем более ставить в дурацкое положение: «Тебе что — позвонить больше некому?» За одно это я готова вручить ему звание «Мужчина номер один». Еще с тех пор, как он дал мне пару уроков плавания на Мальдивах, в моей голове его образ плотно переплелся со словом «безопасность и поддержка».

Поэтому я даже не удивляюсь, когда он пишет: «Ок, скоро буду».

Я делаю глубокий вдох, припудриваю щеки и возвращаюсь в зал.

Держу лицо, выслушивая лекцию Паши о каком-то очередном важном смещении воздушных масс, без особого интереса слежу за тем, как он чертит что-то вилкой на салфетке.Монументальный букет лежит на соседнем стуле и даже на таком расстоянии меня буквально держит за горло удушливый аромат роз.

Блин, что со мной не так?

Почему мне так капитально не везет?

Через пять минут телефон, который я все это время придерживаю на коленях под столом, коротко вибрирует. Опускаю взгляд, читаю:«Подыграй мне. Сейчас наберу. Будь готова бежать».

Чувство глубокого облегчения приятно подпрыгивает в груди, словно я на секунду зависла на самой высокой амплитуде внутренних качелей. Не успеваю сделать выдох, а экран уже загорается входящим вызовом.

— Извини, Паш, мне… нужно ответить, — быстро лепечу я, нажимая на кнопку приема.

Уверенный, напористый баритон Андрея звучит так громко, что его, кажется, слышит даже официант у соседнего столика:

— Оль, слава богу, ответила! Звонил консьерж из нашего подъезда, у тебя на кухне рванул стояк горячей воды. Квартиру снизу уже затапливает, еще немного — и тебе деверь вынесут! Ты где?!

Если бы этот мужчина не был гениальным предпринимателем, ему определенно следовало бы стать актером и он точно собрал бы пару статуэток. То, с каким реализмом Андрей рассказывает о воображаемой катастрофе, заставляет мои внутренности на минуту похолодеть.

Я для дела спотыкаюсь в словах, говорю, где именно нахожусь.

Он говорит, что «как раз в двух кварталах» и может меня подхватить.

— Да, Андрей, бегу! — Вскакиваю, едва не роняя сумку. — Я уже выхожу!

Павел испуганно застывает с вилкой в руке, окружность его удивленных глаз достигает размера чайных блюдец.

— Оля, что случилось? Давай я поеду с тобой! Я могу... помочь… чем-нибудь… — Хотя у него на лбу написано, что в отличие от проблем глобального потепления, в проблемах вышедшей из строя сантехники он ориентируется слабо.

— Нет-нет, Паш, не надо, там ремонтники, грязь! — Судорожно натягиваю пальто, путаясь руками в мягкой подкладке. — Извини, но… мне правда нужно бежать!

Он растерянно поднимается и все-таки успевает сунуть мне жуткий «розовый» сноп. Хватаю его, как олимпийский факел, и практически вылетаю из душного зала на заметенную сугробами улицу. Снег под ногами мгновенно забивается в открытые туфли — я не сбивалась сегодня штурмовать сугробы — но я не обращаю внимания на холод, потому что к бордюру, практически бесшумно для своих габаритов, уже паркуется черный «Ровер» Андрея. Пассажирская дверь распахивается и я буквально падаю в тепло пахнущего приятным мужским парфюмом салона. Машина плавно, но невероятно быстро срывается с места и через минуту мы уже в паре кварталов от ужасного ресторана и скучного морализаторства о таянии арктических льдов в исполнении моего очередного неудавшегося кавалера.

Я откидываюсь на кожаную спинку, бросаю букет на колени и вместе с протяжным вздохом выпускаю волну дикого, практически неконтролируемого облегчения. И тут же начинаю истерично хохотать, вытирая проступившие слезы.

Андрей косится на меня с улыбкой, которая «материализует» на его щеках симпатичные ямочки. Замечание о том, что ему лучше больше никогда не запускать щетину и не прятать эту милоту, держу при себе, справедливо полагая, что подобные высказывания может и должна делать его женщина, а не приятельница по переписке.

— Вижу, живая вода тебе не зашла, — усмехается он, уверенно придерживая руль одной рукой.

— С чего ты взял? — говорю сквозь смех.

— Ну… аура у тебя какая-то… недостаточно свежая.

Я мотаю головой и бросаю парочку фраз из словарного запаса Павла.

Андрей, цитируя старый фильм, «просит в его доме не выражаться».

Мы снова смеемся, а потом мой желудок все-таки предательски громко урчит. В другое время я бы жутко застеснялась и попыталась «заговорить» неловкую ситуацию, но с Андреем все эти вещи кажутся нормальными. Что страшного в том, что я голодная?

— Я бы сейчас душу продала за кусок сочного, истекающего кровью мяса, — выдыхаю, прикусывая губу, а потом складываю ладони в молящемся жесте. — Андрей, спасибо тебе огромное. Ты мой герой. Официально. Если бы не ты, я бы сейчас наверное слушала лекцию о том, как правильно дышать маткой.

— Да фигня, молодец, что позвонила. — Он сворачивает на набережную, а оттуда — на главную дорогу, встраиваясь в плотный ряд машин. — Но раз уж я починил твой потоп и соседи могут спать спокойно, предлагаю заехать в место с нормальной греховной едой.

— Б — значит, бог, — закатываю глаза и улыбаюсь от еще одной порции приятного облегчения.

Через двадцать минут мы уже сидим в глубине уютного, полутемного мясного паба, и я на всю катушку наслаждаюсь потрескиванием дров в настоящем камине, умопомрачительным ароматом жареного на углях мяса, чеснока и розмарина. Со стоном скидываю туфли прямо под столом, блаженно шевеля отекшими за день пальцами ног. Андрей беззлобно подтрунивает над тем, что женщины бы ходили даже в «испанских сапогах», если бы это было красиво и модно, и подзывает официанта: заказывает огромную мясную доску, печеный картофель с салатом, а мне — бокал сухого красного вина. Сам он не пьет, говорит, что ему снова очень рано вставать. Не мужчина, а лягушка-путешественница.

Я делаю первый глубокий глоток терпкой жидкости, наслаждаясь букетом с нотками забродившей вишни и цветов. Тепло мгновенно разливается по телу, расслабляя зажатые плечи. Мы болтаем и едим, обмениваемся шутками на тему домовых чатов — у каждого из нас, кажется, своя личная подборка трэш-историй на эту тему.

Но позже, когда мой желудок наполняется приятной сытой тяжестью, а вино немного ударяет в голову, язык все-таки развязывается.

— Со мной что-то не так, да? — Подпираю подбородок кулаком, глядя на то, как красиво блики от огня камина играют на смуглой коже бывшего мужа Юли.

— А поконкретнее? — Он откладывает в сторону приборы, откидывается на спинку стула, расслабленно подтягивая до локтей рукава тонкого светло-серого свитера. Я не смотрю по сторонам, но могу поспорить на свой банковский счет, что на него положили глаз все без исключения женщины в зале. Даже те, что с кавалерами.

— У меня безнадежно сломан радар на мужчин, — посмеиваюсь, чтобы избавиться от флёра драматизма. — Я все время выбираю… что-то не то.

За последние месяцы я столько раз задавалась этим вопросом, что уже сбилась со счета.

И единственное, то хоть как-то объясняет происходящую в моей личной жизни катастрофу, это… Даня. Не чувства к нему — я уже давно не ощущаю острой боли и почему-то уверена, что если бы он вдруг снова появился на пороге моей жизни, мне хватило бы духу сказать ему «нет». Возможно, это просто успокоительный самообман, но раньше я в принципе даже мысли не допускала о том, что могу проигнорировать его очередной камбэк.

Дело в том, что Малинин стал и остается гравитационной аномалией, которая как будто обнулила все мои внутренние настройки, вместо этого задрав планку требований на какую-то запредельную высоту. На фоне его ухаживаний, его личной энергетики и просто того, какой он охуенный, все остальные мужчины кажутся… бесцветными. С другой стороны — мне теперь почему-то все время кажется, что главное, чтобы парень вовремя отвечал на сообщения и был милым, и это как будто достаточно, чтобы дать ему шанс, ведь Даня этого никогда не делал.

— Главное, чтобы мужчина был хороший, да? — словно читает мои мысли Андрей. — Безопасный, можно даже немного занудный, но если он не с порога мудак — что еще нужно, да?

Я поднимаю руки, безоговорочно капитулируя перед его интуицией.

В чем именно эта магия — понять сложно, но каким-то образом даже взгляд Андрея ощущается сейчас так, словно он не просто понимает, а знает каждую мысль в моей голове и нет необходимости что-то дополнительно объяснять.

— Я как будто разучилась общаться с обычными мужчинами, — разглядываю Андрея через край винного бокала. — То какой-то эко-активист с пророщенной пшеницей, то американец без далеко идущих намерений, то еще кто-то… хороший, но… боже, тошнотный. Я не хочу снова вляпаться в хищника, который меня съест и выплюнет кости, но вместо этого вляпываюсь в травоядных, которые заставляют меня чувствовать себя так, словно завтра у меня собеседование с мамой сыночки-корзиночки и вход на него — тридцать три рецепта котлет.

Андрей молчит несколько секунд, потягивая минералку из стакана. Его огромная фигура излучает такую спокойную силу, что кажется, можно просто свернуться в калачик и ни о чем не думать — а он просто найдет какое-то оптимальное решение. Я не собираюсь ничего такого делать и тем более ничего такого не жду, но все вместе меня и правда расслабляет.

— Возможно потому, что там, где обычная женщина посылает сразу нахер, ты пытаешься быть хорошей и бесконфликтной, — Андрей слегка ведет плечами. — Мы, мужчины, это чувствуем. В мелочах, но подсознательно сразу начинаем садиться на шею. Что-то мне подсказывает, что тебя этот мамкин ученый не сильно спрашивал, когда заказывал стол в ресторане для домашней птицы — он просто сделал так, как удобно ему. В ответ абсолютно ок сказать ему, что он охуел и ты любишь нормальную еду, и если он ведет в ресторан тебя, то и выбирать должна ты. Хотя, знаешь, если он веган, а ты не готова отказаться от мяса — то такого сразу стоило бы в утиль.

В моей голове пару раз мелькала мысль о том, что Павла следовало бы как минимум отчитать еще и за то, что он приехал, не дождавшись моей отмашки, хотя именно так мы договаривались. А уже в ресторане рассказал, что он просто был рядом и решил заехать. Я как-то не придала значения этим словам, но после подсказки Андрея, все очевидно — он действительно выбрал свое удобство вместо моего. Как и американец. Хотя каждый был милым и внимательным, да.

Андрей наклоняется чуть ближе к столу, удерживая мое внимание темным проницательным взглядом.

— Если мужчина везет тебя слушать лекцию про живую воду или формирует запрос на встречу в стиле «ну ты сама как-то все устрой», при этом зная, что ты отстояла целый день на ногах или впервые едешь в незнакомую страну, то такому мужчине… ну, плевать на тебя в глобальном масштабе. Быть милым и вовремя отвечать на звонки — это бесплатно и не требует никаких морально-финансовых вложений, это вообще самое простое, что обязан делать мужчина. Но он должен делать это не вместо базовой заботы о женском комфорте, а одновременно с ней. Я бы очень осторожно сказал, что можно запросто поднимать планку, Оль. Ты себя в зеркало давно видела? — Андрей подмигивает — и снова откидывается на спинку стула. — Ты красивая успешная молодая женщина, а не удобный слушатель. Не нравится что-то, вот так сходу говори «нет». Нормальный чувак сразу поймет что к чему и больше так косячить не будет, а если будет — оно тебе надо?

— Я сейчас очень глупо выгляжу, да? — от стыда хочется спрятать лицо в ладонях, останавливает только страх размазать слишком капризный тональник.

— Тебе должно быть плевать как ты выглядишь, — прищелкивает языком Андрей. — Какая разница, что думаю я или тот мужик за соседним столом, или весь остальной мир? Ты всегда будешь для кого-то идеалом, а для кого-то — поводом разогнать работу желчегонного пузыря. Какой смысл стараться?

Почему-то его слова снова и снова будят воспоминания из разных периодов моего детства, где я слышала от мамы, что «девочка должна быть милой и терпеливой, и что нужно всегда думать о том, что скажут люди». При том, что это никогда не были какие-то конкретные люди, а только мифические все вокруг. Я даже не осознавала насколько на самом деле зависима от мнения «безымянного общества», пыталась угодить ноунеймам — в общественном транспорте ни в коем случае не говорила, что толстая тетка зажала меня локтями в стекло, заняв и свое, и мое место. Когда летали с коллегами в Рим — согласилась на план выходных, составленный девочками, хотя на самом деле хотела просто много гулять по городу.

И таких ситуаций можно вспомнить тысячи.

Потому что хорошие девочки не говорят «нет» и не капризничают, если «хороший правильный мужчина» старается. И не важно, что старается он в пользу своего удобства — понимать же надо, входить в положение и проявлять женскую мудрость.

— В правильно активном мужчине нет ничего плохого, — продолжает Андрей, позволяя себе легкую улыбку с нотками «да, вот в таком как я — тоже». — Не факт, что какой-то офисный работник не будет изменять. Не факт, что хорошо упакованный мужик обязательно мудак. Это все… вариативно и очень зависит от мужской заинтересованности и того, как женщина ставит себя в отношениях. Не нужно каждый раз пересматривать «золотой стандарт», просто пойми, что тебе нужно — и держись за него. Может найдется сразу, может — через год или два. И что? Тебе без грелки в кровати плохо живется? Могу подсказать неплохую замену, но она может орать по утрам, блевать комками шерсти, издавая звуки, словно на сеансе экзорцизма. Ну и «бонусом» может смотреть на тебя как на раба, но тут уже как повезет.

— Я вообще-то думала завести маленькую сумочную собаку, — смеюсь, снова приятно расслабляясь. Этот мужчина богичен. Пять минут — и все проблемы моей жизни по полкам, и при этом я не чувствую себя распятой.

— Это из тех, у которых взгляд Ганнибала Лектора? — тоже шутит Андрей.

— Ты сейчас не толерантен, — в шутку недовольно морщу нос.

— Да я их просто боюсь, какая к черту толерантность? У моей соседки снизу такое чудовище — мне кажется, эта псина спит и видит, как бы отгрызть мне что-нибудь… ненужное!

— Так вот почему тебе дома не сидится — то Польша, то Вена, а немцы тебя вообще как будто взяли в аренду — ты туда как будто ездишь даже чаще, чем я хожу к своему мастеру маникюра. Я думала, это Шлагбаум тебя выживает с жилплощади, но реальный масштаб трагедии конечно впечатляет.

В глазах Андрея появляется тепло — не такое, как раньше, не милое, а более… загадочное что ли? Раньше, когда болтали о его работе, это было в переписках, и я не видела с каким лицом он все это пишет, а сейчас как будто легкий рассинхрон.

— Просто приходится много мотаться, — он явно подбирает слова. — А с немцами… есть один интересный проект.

— Тяжелое немецкое машиностроение требует круглосуточного присутствия? — не могу не поддеть. По-дружески, абсолютно не собираясь развивать тему больше, чем он сам даст почувствовать, где уже точно все.

— Ну я бы не сказал, что прямо требует… — Андрей усмехается, но взгляд на секунду уплывает куда-то мимо меня. — Скажем так — мы на этапе создания нового контракта.

Я делаю вид, что закрываю на рту невидимую змейку.

Андрей подвозит меня домой уже почти к полуночи, и провожает до подъезда.

Видит, как я мучаюсь с букетом, который по привычке все равно не решаюсь выбросить, и делает это вместо меня — отправляет его в урну у козырька. Я шучу, что это выглядит как концептуальная реклама цветочного магазина.

Я по дружески, без подтекста, обнимаю Андрея Тататринова за плечи, благодаря его взглядом за вечер и за компанию, и главное — за отсутствие морализаторства, и поддержку. Иногда кажется, что ответ слишком прост и до него можно было додуматься самой, но нет — никуда без волшебного пенделя. А все ведь максимально просто — мне не нужно прямо здесь и сейчас судорожно искать пару, заполнять свободное время, которого, к слову, и так почти нет.

Можно для начала научиться крепко стоять на своих ногах и понять тот самый «золотой стандарт».

Но… кажется, первый пункт там будет — «под два метра!»

И да, я так хочу. И на меньшее не согласна.

Глава тридцать седьмая: Дан

Меня сложно назвать человеком, совершающим нелогичные поступки.

Иногда, раньше, до Юли, я мог сорваться с места и рвануть куда-то в Европу, просто ткнув пальцем в карту. Мог делать красивые жесты в сторону девахи, которую вообще знал сутки и чье имя не потрудился запомнить. Мог рисковать ради того, чтобы вырвать у прижимистого коллекционера его тачку, которую даже пока не знал кому предложить, чтобы отбить заоблачный ценник. Но все это поддавалось внутренней логике и в конечном итоге давало мне чувство кайфа от жизни.

Но то, что я пригоняю Юлин «RAM» к своим пацанам на станцию техобслуживания в семь утра, поднимая всех на уши в субботний день, и как требую проверить каждый болт, конечно, не очень коннектится со словом «логика». Это новая тачка, на которой катается очень аккуратная девочка и катается исключительно по городу. «RAM» в идеальном состоянии, парни переглядываются с понятным недоумением: привезти абсолютно новый рамный броневик, у которого на одометре нет и десяти тысяч, на внеочередное полное обслуживание — чистая клиника. Но мне плевать — я заставляю их проверить каждую гайку в подвеске, проводку датчиков слепых зон и замерить толщину тормозных колодок. Потому что теперь на этой махине ездят моя Ю и маленькая точка тепла внутри нее. Наш общий, самый важный в жизни заговор, о котором мы решили не молчать.

С машиной, естественно, все идеально — это ведь добротный американский бульдозер, а не капризный немецкий спорткар.

На обратном пути заскакиваю в «Тако» — маленький ресторан с репутацией места, где готовят нормальную еду для людей, а не крылья мухи це-це под соусом из китовьей спермы. Шефа здесь я лично знаю много лет, так что лично из его рук получаю плотный крафтовый пакет, в который упакован заказ — горячий рибай правильной прожарки, молодой запеченный картофель и спаржа, и на десерт — классический чизкейк. Никаких пахучих соусов, рыбы и экзотических специй, от которых у Юли может случится приступ токсикоза. За последний месяц я понял, что это максимально непредсказуемая фигня, и хоть случается она у нее преимущественно по утрам, исключения бывают. На прошлой неделе зашли в кофейню и Ю через пять минут вынесло от запаха миндального молока, который взбивали в капучинаторе для кого-то из посетителей.

В лофте царит ленивая субботняя тишина. Уже почти одиннадцать, но из-за плотных снежных туч сложно понять, что уже почти полдень, а не раннее утро. Судя по отсутствию звуков, Юля еще спит, поэтому, оставляя пакет на столике в прихожей, неслышно проскальзываю в спальню и замираю у края кровати, боясь слишком громко дышать.

Ю по-королевски заняла самый центр постели, зарывшись носом в подушку.

Волнистые пряди разметались вокруг лица, из-под тяжелого одеяла беззащитно выглядывает бледное тонкое плечо с аккуратной ямочкой у ключицы.

Опускаюсь на корточки и аккуратно, одними кончиками пальцев подтягиваю одеяло повыше, укрывая ее до самого подбородка.

То январское воскресенье я буду помнить в мельчайших деталях даже если меня разобьет Альцгеймер и деменция, а мозг высохнет до размера грецкого ореха.

Когда бледная как снежная королева Ю немного справилась с рвотой, мы поехали в аптеку и я кажется скупил все тесты на беременность, какие были в наличии. Дородная мадам за прилавком отпустила комментарий, мол, обычно двух достаточно, если очень ранний срок и что если тест положительный — то примерно с девяносто девятипроцентной вероятностью, беременность наступила и можно не перепроверять. Наверное, в тот момент я как-то по-особенному на нее посмотрел, потому что она сходу перестала умничать.

Помню, как Юля надолго закрылась в ванной, а я метался в четырех стенах, прикидывая, что… блин, моя квартира не очень предназначена для маленькой семьи. И что мы с Юлей даже вопрос постоянного совместного проживания пока не поднимали, хотя дни, когда оставались ночевать каждый в своем углу, можно без преувеличения пересчитать по пальцам одной руки.

У меня есть любимый старый фильм — «Большая перемена». Так вот, в те минут пятнадцать, пока Ю сидела в ванной, я чувствовал себя Ваней, который в последней серии прибегает к Полине и начинает: «Так, ты идешь за меня замуж, вещи перевозишь завтра, мальчишку усыновлю…» Только в моем случае — замуж, переезд в адекватное жилье, ребенок с моей фамилией и ее охуенно красивыми глазами.

А потом щелкнул замок на двери ванной.

Юля не вышла и я рискнул заглянуть к ней сам.

Застал ее сидящей на краю ванной, с тремя разными тестами на краю раковины. На двух из которых отчетливо считывались две параллельные полоски, а на третьем — большой жирный плюс. Я осторожно позвал Юлю по имени, боясь дотрагиваться. Она подняла голову и посмотрела на меня залитыми шоком глазами.

Попросила сказать, что я вижу, чтобы убедиться, что у нее не случился сбой в визуальной матрице. Я на всякий случай посмотрел, как считывать каждый тест, и подтвердил, что все они положительные. Юля тихо всхлипнула, закрыла лицо руками. Сквозь пальцы сбивчиво зашептала, что ей почти не давали шансов снова забеременеть и этот диагноз подтвердили сразу несколько врачей, потому что ради него Андрей потребовал собрать консилиум. Ничего такого Ю от меня не скрывала, поэтому мы и не предохранялись.

Меня тогда конкретно попаяло.

Стоял как баран и боялся даже рот открыть без ее отмашки.

Почему-то мерещилось, что сейчас она принимает решение не сохранять эту беременность. По множеству причин, но в основном потому, что я натворил слишком много херни и в качестве отца и примерного семьянина, наверное, в ее воображении плохо смотрелся бы даже в черной комедии.

Ю попросила воды, я зачем-то притащил сразу два стакана. Причем пустых. Вернулся за минералкой, на этот раз забыв стаканы на кухне. Снова пошел за стаканами, а когда вернулся в третий раз — она смотрела на меня уже немного нахмурено и упрямо. Взглядом «я приняла решение». Я скрестил пальцы, как в детстве, когда надеялся, что старшеклассники меня не отпиздят за то, что стащил котлеты из их обедов в школьной столовке.

«Я буду рожать, Малинин, — сказала моя Королева, — понятно тебе? Даже если ты сейчас решишь, что для тебя это слишком сложно… Я его не отдам. И никаких претензий к тебе иметь не буду, если вдруг…».

Я не дал ей договорить — просто схватил в охапку и прижал к себе.

Сначала по привычке слишком сильно, а потом, спохватившись, мягче.

Моя маленькая, бесконечно сильная и невозможно хрупкая Ю была готова воевать хоть со всем миром, защищая крошечное чудо внутри себя.

А я даже не знал, что ей сказать, потому что в словаре не было и не могло быть слов, описывающих мой внутренний рай. Просто шепнул на ухо, что люблю их обоих, и попросил переехать ко мне.

Она согласилась и в тот же день мы без пафоса и громких слов собрали самое необходимое из ее квартиры и перевезли ко мне. Я отдал ей свою гардеробную — почти всю, как когда-то пообещал. Хотя отдал бы и жизнь — без раздумий.

В понедельник поехали к врачу, Ю сделали кучу анализов и вот так мы узнали, что уже шесть недель как родители маленького «медицинского парадокса» размером со спичечную головку.

Странная штука жизнь.

Я не представлял себя отцом. А когда стал им, оказалось, что если ради нашего с Юлей ребенка нужно будет лечь под танк или перегрызть кому-то глотку — я сделаю это с улыбкой на лице.

Я тихонько выхожу из спальни, плотно прикрыв за собой дверь, и иду на кухню. Выкладываю рибай и овощи на широкую тарелку, отправляя в духовку на пару минут, просто чтобы было теплое когда Юля проснется.

Беру планшет.

На экране открытая вкладка Ютуба. Я уже неделю собираюсь посмотреть спецификации новых дисков для «Порше», но вместо этого у меня в закладках крутятся краш-тесты детских автокресел. Я смотрю, как манекен весом в несколько килограммов летит вперед при лобовом ударе на скорости шестьдесят километров в час и внутренности превращаются в мешанину из гвоздей и битого стекла. Все время ловлю себя на том, что начинаю тихо по-хорошему паниковать. Хочется заказать самую безопасную коляску в мире, а еще лучше — обшить салон Юлиной машины дополнительным слоем виброизоляции. Но я сдерживаюсь. Наступаю на горло паранойе, зная, как Ю дорожит своей независимостью и как ее бесит малейший намек на гиперопеку.

Хорошо уже то, что мы плотно работаем над поиском компромиссов.

Например, что в свое рабочее «турне» она все-таки поедет, но через пару дней я «догоню» ее в Берлине, и буду изображать страшного, ебнутого на всю голову коршуна. На всякий случай. Если кто-то неправильно подышит в ее сторону.

Сзади раздается тихий, едва слышный шорох босых ног по полу.

Я оборачиваюсь.

Юля стоит в дверном проеме, кутаясь в одеяло, под которым угадывается моя серая футболка с сумасшедшей уткой из Покемонов. Выглядит моя королева слегка… зеленоватой, хотя в глазах и движениях угадывается сонливость. Не трудно догадаться, что именно вытащило ее из постели.

Ноздри Ю слегка расходятся и мелко подрагивают, когда она делает пару шагов вглубь кухни, принюхиваясь к запахам. Блин, я ничерта не чувствую, а у нее как будто радар хищника.

— Доброе утро, — шепчет она, останавливаясь где-то на полпути ко мне.

— Доброе, капитошка. — Быстро откладываю телефон и иду к холодильнику за нашим «волшебным средством». — Сильно плохо?

— Немного, — уклончиво морщится, и начинает покручивать голубой бриллиант на безымянном пальце. — Не могу понять, в чем дело. Приснилось, что ловила каких-то жуков голыми руками и этот запах… боже, он меня даже в реальности преследует.

— Садись.

Достаю из холодильника стеклянную бутылку с зажимом, в которой колышутся тонкие оранжевые дольки апельсинов и ярко-фиолетовые листья свежего базилика. Юля где-то вычитала этот рецепт — вроде то ли турецкий, то ли какой-то другой национальный восточный напиток — и ей приспичило. Сделали. Оказалось, эта штука немного снимает симптомы токсикоза. Так что в нашем холодильнике таких бутылок несколько, на всякий случай.

Я протягиваю ей стакан и Юля немного по-детски, стараясь не выскользнуть из одеяла, берет его двумя руками. Делает первый жадный глоток, немного жмурясь, и ее плечи опускаются с медленным облегчением. Напряжение на лице постепенно тает, уступая место мягкой сонной расслабленности. Потом пьет еще немного, ставит стакан на столешницу и, сделав шаг навстречу, упирается лбом в мою грудь. Мои руки рефлекторно обнимают в ответ, притягивают, мягко соединяют наши тела так, чтобы не осталось ни единого зазора.

В понедельник у нас день Х — месяц после того, как мы подали заявление в ЗАГС, в тот же день, когда вышли из больницы уже в статусе «счастливых родителей маленькой аномалии». В одиннадцать формальная роспись, в три у Ю самолет до Берна. Мы с ней шутим, что в качестве отсутствия первой брачной ночи, целый месяц устраивали ее ежедневные репетиции.

Поэтому все воскресенье, пока Юля занимается полный анализом своих «швейцарцев» перед «турне», я выдвигаюсь из дома, чтобы сделать еще одно очень важное дело — превратить мой крест из гвоздей во что-то новое.

Крест делал Семёныч — старый, абсолютно не похожий на типового ювелира мужик, которого мне порекомендовал один знакомый из крайне высокого кабинета. Сказал, что Семёныч берется только за интересные работы, делает качественно, с полной отдачей и по двойному ценнику от того, который за подобные услуги просят обычные ювелиры. Крест он сделал филигранно, теперь пришло время для еще одной уникальной штуки.

Пару дней назад мы с этим подслеповатым жуком, с руками, в которые до черноты въелась полировальная паста, обсудили эскиз: два простых кольца без камней и попсы. Они должны быть плотными, слегка чернеными, с легкой грубой шероховатость. По внешней стороне, словно их не отливали в стерильной форме, а ковали вручную прямо на наковальне. Чтобы выглядели живыми и теплыми.

Сегодня, когда формы уже готовы, я приехал отдать свою часть «материала».

Немного странно наблюдать, как синее жало грелки с тихим шипением лижет тигель, в котором лежит мой крест. Я стою у верстака, опершись ладонями в заваленную пилками и ригелями столешницу, и мой взгляд намертво прикован к жидкому, ослепительно-белому металлу, который медленно теряет очертания гвоздей, превращаясь в чистую горячую ртуть.

Я не фанатик всяких знаков и прочей хуерги, но подумал, что варианта для обручальных колец лучше быть просто не может. У Юли на этот счет может быть свое мнение, но когда я мягко поинтересовался, есть ли у нее какие-то пожелания, она сказала: «Только без пафоса, пожалуйста». Это настолько идеально совпало с моим маленьким планом, что удержаться и не вывалить ей все сразу, было максимально сложно.

Домой я возвращаюсь поздно вечером, по пути еще заглянув в офис и подписав пару документов — март будет пиздец каким насыщенным, но я знаю, для чего пашу, и кайфую от этого с двойной силой. После ужина Юля превращает гостиную в поле сборов — на полу пара чемоданов, вокруг которых живописными кучами разложены костюмы, блузы, ворохи документов на нескольких языках и несколько ее косметичек. Я наблюдаю за ней, лениво развалившись на диване. Мне до сих пор иногда хочется ущипнуть себя, потому что после стольких лет мучений, в происходящее все равно сложно поверить.

Упаковав большой чемодан, Юля вздыхает, изучает что-то в планшете, а потом, небрежно бросив его в кресло, плавно переступает через маленький чемодан и направляется в мою сторону. Седлает мои колени верхом, и я тут же беззастенчиво расстегиваю пару пуговиц на ее шелковой рубашке, обнажая тонкие, пахнущие чистотой ключицы.

— Малинин, ты весь день подозрительно тихий, — шепчет Ю, запуская прохладные пальцы мне под футболку, поглаживая живот и ребра. — Снова искал медь, а нашел — золото?

— Неа, сегодня просто закрывал растаможку. — Тяну ее ближе, одной рукой зарываясь в ее, ставшие внезапно кудрявыми волосы. Раньше они у нее только слегка завивались, но Юля всегда выравнивала их до салдафонской гладкости, но со временем перестала. А в поседений месяц мягкие волны превратись в очаровательные кудряшки и Ю смеется, что это из-за беременности — больше «грешить» ей не на что.

Мне нравится буквально все, что с ней происходит — как было, как стало и как будет, тоже нравится, заочно. Воображаю каким станет колобком месяцев через пять — и хочется накупить каких-то очень безопасных эко-маркеров, чтобы разрисовывать живот разными рожицами. Юля уже начала вести фото-хронику — каждый день в одно и то же время становится напротив зеркала в профиль и делает фото. Говорит, что потом соединит все эти фото в одно видео. А моя задача, потом точно так же каждый день целый год фотографироваться с мелким на руках.

Она генерирует кучу идей того, что ей хочется — я автоматически согласен на любой кипиш.

— М-м-м... предлагаешь переместиться в кровать? — мурчу в ответ на ощущение тонких, шарящих по моей груди пальцев. Слава богу, вечером приступы токсикоза у Ю случаются редко, так что утренний ленивый секс у нас пока редкость, но зато вечером отрываемся без ограничений.

Юля прищуривается, открывает рот, чтобы что-то сказать... но замолкает.

Пальцы скользят до моей шеи верх и вниз, потом она выразительно задирает футболку до самых ключиц.

— Дан... а где твой крест? Ты же его никогда не снимаешь.

Вот поэтому я оттягивал до последнего — знал, что она сразу заметит.

Врать ей, даже ради сюрприза, все равно не хочу.

Поэтому сначала успокаивающе прихватываю ее ладони, прижимаясь губами к выразительным узким костяшкам, чтобы успокоить, и только потом говорю:

— Все хорошо, просто отдал его на небольшую модернизацию. — Перехватываю ее следующий вопрос поцелуем, поднимаюсь вместе с ней, придерживая под бедра, и несу в спальню. — Мне тебя срочно потрахать нужно, Ю. Статус невесты делает тебя такой... горячей куколкой.

В понедельник Ю бодра и энергична, и от токсикоза, к счастью, нет и следа.

Мы точно не та парочка, которая на собственную свадьбу будет одеваться как «на выход», но все равно я слегка подвисаю, когда Юля выходит из комнаты в кремовом платье из тонкой шерсти и с маленькой заколкой в виде банта в волосах. Я чувствую себя слегка дебилом, потому что на мне белый худи с надписью «Собственность моей жены» и джинсы в стиле гранж.

— Да ну нафиг, — ржу в кулак, когда мы на секунду останавливаемся перед ростовым зеркалом в прихожей, — мне тебя в жены не отдадут, Ю.

— Я тебе сама отдамся, Малинин, — подмигивает она и мы спускаемся.

Здание ЗАГСа кажется серым и будничным, но мне даже нравится, что нас не сопровождает ни марш Мендельсона, ни ведущие с пафосными словами о любви, ни орава гостей. Никто не толкает лекцию о «корабле любви» — вместо этого мы идем в кабинет к регистратору. Молодая приятная девушка понимающе улыбается, оценивает мой худи и отсутствие гостей и предлагает поставить подписи на документе.

Юля расписывается первой — у нее даже почерк безупречный, а подпись выглядит так, словно только ради нее она посещала курсы каллиграфии. Моя размашистая каракуль рядом выглядит как иллюстрация к истории о хорошей девочке и хулигане.

Наш брак — это простое техническое действие, занимающее ровно пятнадцать секунд, но внутри меня это ощущается поворотом огромной шестерни, наглухо блокирующей прошлое.

Мы муж и жена.

Официально.

Навсегда.

— Можете обменяться кольцами, — предлагает девушка, заканчивая скромную минутную церемонию.

Я глубоко вздыхаю, пульс бешено заводится в висках.

Достаю из кармана замшевый мешочек, развязываю шнурки.

Вытряхиваю кольца на ладонь.

Они потрясающие. Семёныч превзошел сам себя. Плотные, тяжелые серебряные полосы с неровной, словно обожженной и кованой текстурой, покрытые бархатистым чернением. На них нет ни единого блестящего сантиметра, и мне немного стрёмно, что Ю не оценит сложную концептуальность с намеком на то, что мы пришли в эту точку такими же шершавыми и неидеальными.

Юля замирает, сначала заглядывая в мою ладонь, а потом — мимолетом — на шею.

Она всегда была умницей.

Ей нужна всего пара секунд, чтобы сложить одно с другим и понять, из чего сделаны наши обручальные кольца.

А потом плотно втягивает губы в рот, позволяя глазам промокнуть, и протягивает ладонь.

Я медленно надеваю тяжелое темное кольцо на изящный безымянный палец, рядом с искрящимся бриллиантом. Контраст сверкающей роскоши и грубого, выкованного как будто специально для ее защиты серебра, выглядит как самая органичная пара во Вселенной.

Юля долго разглядывает свою руку. Хочет что-то сказать, но вместо этого снова кусает губы и плачет.

— Эй, ты чего? — пытаюсь ее обнять, но она мягко упирается ладонью мне в грудь, одними губами просит дать второе кольцо.

Оно более массивное и широкое. Ей нужно приложить немного усилий, чтобы меня окольцевать, но в конечном итоге металл обнимает кожу успокаивающей тяжестью.

— Я тебя люблю, Малинин... — Юля все еще иногда стесняется плакать и сейчас прячет голову у меня на груди. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я... тебя... люблю, муж.

Внутри меня взрывается сумасшедшее ослепительное солнце.

Глава тридцать восьмая: Юля

— Таким образом, господин Майер, мы планируем войти в первые двадцать точек в Берлине и Мюнхене уже к середине марта, — говорю я спокойно, когда один из партнеров моих новых «подопечных» наконец берет паузу чтобы сделать глоток воды.

— Это очень... амбициозно, — говорит один из мужчин за столом. Кажется, уже третий раз за последние полчаса.

Видимо, чтобы я не забыла, что немцы — перестраховщики и педанты. Дан любит шутить, что с таким подходим к жизни, даже странно, что из-под их пера вышли «Порше» и один из лучших гоночных байков.

— Это реально, план на столе, — я еще раз киваю на слайды и презентации, которые они тут же начинают пересматривать по второму кругу.

Я делаю глоток травяного чая и, пользуясь паузой, поворачиваюсь к окну — в конце февраля в Берлине идет настолько плотный ливень, что за стеной дождя почти не рассмотреть строгие геометрические линии фасадов. Мне нравится Берлин, несмотря на занудность, но Берн нравится значительно больше. Возможно, Дан будет не против подумать о том, чтобы перебраться туда. Пару раз он озвучивал предложение о кардинальной смене жительства, но я боялась заглядывать настолько далеко. А теперь...

Украдкой поглядываю на кольца на своем безымянном пальце. Мне очень нравится подаренный Малининым бриллиант — он большой, в красивой прямоугольной огранке и лаконичной оправе, уникального редкого прозрачно-голубого цвета. Не знаю, где Дан раздобыл это кольцо, но уверена, усилий для его поисков было потрачено в разы больше, чем он тратит на поиски уникальных коллекционных автомобилей. Но мое обручальное кольцо для меня — бесценно. Мне нравится гладить пальцами его шероховатую поверхность, нравится, что этот кусочек простого серебра навсегда связал меня с моим ненормальным, бесконечно родным гонщиком.

— Юлия Александровна, а что насчет...?

Я отрываюсь от мыслей и переключаюсь на работу.

Взять отпуск в пару месяцев и вернуться к работе после перерыва — было одним из лучших решений в моей жизни. Раньше я запрещала себе подобные послабления, потому что бабушка вбила в голову, что как только ты останавливаешься — тебя обязательно кто-то обгонит. Победа должна быть любой ценой, даже если к финишу и золотой медали приходишь, выхаркивая собственные легкие. Оказалось — совсем нет. И когда я снова вернулась на дистанцию — меня там уже ждали, только сил и запала для спринта у меня оказалось в разы больше. И прямо сейчас владельцы крупной дистрибьюторской сети слушают меня с тем особенным уважением, которое немецкие бизнесмены питают к идеальной подготовке и безупречным цифрам.

Экран телефона, лежащий рядом с документами, тихо вспыхивает. Я прошу прощения и отвлекаюсь, потому что жду сообщение от мужа и в моей новой системе координат работа больше никогда не будет на первом месте.

Муж:Уже в аэропорту. Посадку открыли. В Берлине буду часа через три. Готовь нос, жена, приеду — буду зацеловывать)

На моих губах на долю секунды вспыхивает мягкая, совсем не кабинетная улыбка.

Мы расстались всего четыре дня назад, но я скучаю так сильно, что сегодня утром моя кожа начала ныть от слишком долгого отсутствия его прикосновений. Я понимаю, что отчасти тоска усилилась еще и буйством гормонов, но... боже, сегодня я буду снова спать в его руках!

Я смахиваю уведомление, возвращаясь к графикам продаж «SÈVE».

Примерно через полчаса прошу маленький перерыв и выхожу на маленький балкончик, потому что приступы токсикоза хоть и стали заметно реже, но все равно никуда не делись. А я изо всех сил держусь за нашу с Малининым маленькую Вселенную, которая растет у меня под блузкой. Ей всего три месяца, но эта крошечная жизнь уже изменила мою физиологию: я быстрее устаю, полюбила дольше валяться утром в кровати, иногда схожу с ума от приступов изжоги... и мне хочется скупать все на свете игрушки, погремушки и крохотные вещички. Единственное, что меня пока останавливает — наше с Даном пока еще слегка зависшее в воздухе решение насчет постоянного места жительства. Малинин хочет много пространства, возможно, купить дом с камином и...

Мой телефон снова вибрирует, но на этот раз там неизвестный номер с немецким кодом.

Я пару секунд гипнотизирую его взглядом, пытаясь угадать, что это может быть, но не придумав ни одного варианта, нажимаю на кнопку приема.

— Я слушаю. — На всякий случай отвечаю на английском — мой немецкий слишком плох, чтобы свободно на нем разговаривать без опасения оскорбить чувства немцев.

После небольшой заминки, мне на ломанном английском отвечает сдержанный женский голос:

— Фрау Татаринова? Вас беспокоят из университетской клиники «Шарите». Экстренное отделение.

Я задерживаю дыхание, за мгновение впав в такой ступор, что даже не приходит в голову поправить — я больше не Татаринова, я — Малинина.

— Я слушаю. — Заставляю свой рот открываться и издавать звуки. Дан еще, наверное, даже не взлетел. С ним же точно все хорошо? А больше в Германии у меня никого нет, не считая партнеров, но почти все они — за столом в переговорной у меня за спиной.

— Полчаса назад к нам доставили герра Андрея... Татаринова. — Она так ломает имя моего бывшего мужа, что мне требуется пауза, чтобы сообразить, о ком речь. — У вашего мужа закрытый перелом голени со смещением и легкое сотрясение мозга. Состояние стабильное, угрозы жизни нет. В его телефоне ваш номер указан, как экстренный контакт. Нам необходимо ваше присутствие для подтверждения страховки и подписи документов перед операцией.

Андрей. В «Шарите». С переломом.

На одну секунду — ровно на один короткий отчаянный вздох — меня накрывает темная волна ужаса. Не знаю почему, но в моей голове эта новость будит страшные фантомные воспоминания — запах паленой резины, талька, который «выплюнула» мне в лицо подушка безопасности и дезинфектора, которым в моей палате пахло слишком оглушительно.

Спокойно, Юля, ты слышала? Угрозы его жизни нет!

Дыши. Вдох-выдох, потихоньку... вот так... вдох-выдох.

— Вы можете продиктовать адрес? — пытаюсь запомнить и зачем-то киваю, хотя моя собеседница не может этого видеть. Я абсолютно не ориентируюсь в этих улицах без навигатора, которого сейчас нет перед глазами, поэтому говорю, что постараюсь добраться максимально быстро.

Отключаю вызов, возвращаюсь в переговорную и, извинившись перед немцами, переношу остаток встречи на завтра. Говорю, что у меня «семейные обстоятельства» и кто-то даже предлагает своего личного водителя. Кажется, в эту минуту я нахожу новые грани слов «облегчение» и «бесконечная благодарность».

Уже в машине набиваю Дану короткое сообщение, в общих чертах объяснив ситуацию. Оно уже не доходит — значит, Малинин уже летит.

Машина мчит по залитому дождем городу, разрезая серые лужи на Франкфуртер Аллее, пока я пытаюсь собрать в кучу воспоминания о нашем с Андреем браке. Почему-то они рванули фонтаном из-под заплатки, которую я нашила на сердце после нашего развода. Они больше не режут и не причиняют боль — и это странно. Теперь картинки нашего с Андреем прошлого похожи на старый фильм с приглушенным звуком: сюжет хорошо знаком, а там где кадры стерлись в пыль, не сквозит, а веет теплом.

Я вдруг понимаю, что тоже не удалила его номер из своих экстренных контактов.

Просто потому что... ну, это не то, о чем думаешь в первую очередь после развода.

В «Шарите» поднимаюсь на третий этаж в хирургию. Каблуки — удобные, невысокие — отбивают четкий ритм, хотя ноги все равно немного дрожат. Медсестра на стойке регистрации сверяет мои документы, сочувственно кивает и указывает на белую ламинированную дверь в конце блока:

— Палата триста четырнадцать. Он только что из перевязочной, отдыхает.

Я останавливаюсь у двери.

Делаю паузу и рука на секунду зависает над металлической ручкой.

Мы с Андреем не виделись лицом к лицу с того дня, как подписали развод.

Вроде бы чуть больше полугода, а ощущается, как будто минимум лет десять.

Я знаю, что Андрей не из тех людей, кто плюнет мне в лицо, потому что до него дошли слухи — ведь дошли? — что я теперь с его лучшим другом. Но все равно не по себе.

Считаю до трех, но уже на «два» плавно толкаю белую дверь.

В палате тихо, пахнет свежим постельным бельем и йодом.

Андрей лежит на высокой травматологической койке.

Он кажется огромным, слишком большим для этого стерильного пространства. Правая нога упакована в шину, на левом виске наливается сочный багрово-фиолетовый синяк со ссадиной, а больничная футболка ему явно мала размера на два.

Я замираю, подавляя улыбку, потому что впервые вижу Андрея Татаринова не всесильным железобетонным титаном, а простым, слегка смущенным мужчиной.

— Гутен таг, Гулливер, — обозначаю свое присутствие, и Андрей, на секунду замерев, поворачивает голову.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, словно пытаясь осознать, живая ли я или просто плод его воображения. Такие совпадения можно смело отнести к погрешности, но сейчас как раз тот случай, когда мне, несмотря на жуткую неловкость, кажется, что мы оба не просто так оказались в этой точке. Хотя лучше бы Андрей был в ней без этого ужасного синяка и проблем с ногой.

Я пытаюсь и не могу вспомнить, было ли за шесть лет нашего брака такое, чтобы он загремел в больницу с чем-то серьезным, но максимум, что приходит на ум — пара простуд, каждую из которых Андрей буквально перенес на ногах. Он совсем не относится к тем мужчинам, которые при температуре тридцать семь пишут завещание и лезут в умиральную яму.

Андрей медленно приоткрывает губы, на скулах, «подсвеченных» огромным синяком, мечутся бледные тени немого изумления. И легкого стыда — он терпеть не может слабость.

— Юла...? — Его голос звучит сухо, с треском, как будто он несколько лет не пользовался газовыми связками. — Ты... как здесь оказалась?

Я делаю шаг вглубь палаты. Дверь за моей спиной с мягким кликом закрывается, заставляя зябко повести плечами.

Для паники, а тем более для страха нет ни единого повода — это же Андрей Татаринов, он никогда в жизни не позволил бы себе ни единого плохого взгляда в мою сторону. Просто... нам обоим как будто одинаково не по себе.

— У меня встреча с баварскими дистрибьюторами моих новых подопечных, — я останавливаясь в паре метров от его койки. — Мне позвонили из «Шарите», сказали, что у тебя сложный перелом. Я бы приехала быстрее, но на улице льет как из ведра, и...

Делаю жест рукой, как будто имею ввиду все остальные сложности, даже если не могу больше назвать ни одной.

Андрей морщится от неловкости, закрывает глаза и на секунду прикладывает тыльную сторону ладони к лбу.

— Черт... Черт, прости, Юла, — бормочет сквозь стиснутые зубы и его мощные плечи вздрагивают от досадливого вдоха. — Я просто не переписывал экстренные контакты после нашего развода. Забыл. Извини, что выдернул тебя с переговоров. Не нужно было приезжать, правда. Со мной все в порядке, обычные формальности.

Мои губы сами собой растягиваются в тихую, едва заметную улыбку.

Определенно, сегодня передо мной какая-то другая версия Андрея.

— Все хорошо, Татаринов. Твой номер, между прочим, тоже до сих пор в моем списке экстренных контактов. Мы были вместе шесть лет, некоторые вещи просто... остаются. Как ты себя чувствуешь?

— Фигня, — отмахивается он наконец, позволяя плечам расслабленно опуститься на подушку.

Даже не сомневалась, что именно так он и ответит.

Я расслабляюсь вслед за ним, подхожу ближе и поправляю ему подушку, чтобы сидеть было удобнее. На какую-то секунду или чуть больше наши взгляды оказываются почти на одном уровне: прошу его приподняться, а сама наклоняюсь чуть ниже, потому что проклятая подушка весит словно листовая сталь и приходится выжать максимум из своих рук, чтобы сдвинуть ее с места. Андрей ворчит, но когда ловлю его взгляд — он темный, немного печальный и прикован к моему лицу. Он словно точно так же видит другую версию меня и пока не понимает, как со мной взаимодействовать.

— Что случилось? — киваю на его несчастную ногу, разбивая затянувшуюся паузу. — Не разминулся с экскаватором?

— Просто вышел забрать заказ из ресторана, — фыркает Андрей, — и на меня налетел какой-то долбоёб на скутере.

— Всего-лишь на скутере? — не могу не пошутить.

— Сам в шоке, — подстраивается под мое веселье Андрей.

Вот так. Теперь лучше, да?

Дверь в палату плавно открывается, пропуская внутрь молодую медсестру — ее белая униформа выглядит так, словно она только что забрала ее из химчистки, не видно ни единой складки. Вот он — прославленный немецкий педантизм. Все-таки, Берн лучше.

— Герр Татаринов, через тридцать минут мы забираем вас в операционную для репозиции и фиксации. — Она белозубо улыбается Андрею, но даже ее профессионализм не в силах скрыть оттенок флирта на лице — Андрей слишком хорош. Рядом с ним сбоит даже персонал «Шарите».

— Да, спасибо, — суховато отвечает Андрей и снова поворачивается ко мне.

Я, немного подумав, присаживаюсь на край кровати.

— Тебе что-то нужно? Я привезу, пока ты будешь на операции.

— Я надеюсь, что вечером уже буду в гостинице.

— Ну, подстраховаться не будет лишним.

Он закатывает глаза, одними губами все-таки позволяя себе ругнуться: «нихуя».

Приходится снова спрятать улыбку.

— Ну и... что ты здесь делаешь? Уже скупил парочку немецких заводов, чтобы не размениваться на разовые комбайны и краны?

Простой вопрос, я всего лишь хочу как-то убить время ожидания и окончательно избавиться от натянутости. Но Андрей вдруг... слегка краснеет.

Этот железобетонный Гулливер, который голыми руками может разогнуть батарею и ворочает одним из самых крупных в Европе автопарком тяжелой техники — реально смущается, как будто я спросила что-то неприличное. И даже мажет ладонью по покрывалу, расправляя его до почти идеальной гладкости, пока взгляд скользит мимо меня, через плечо — к окну.

— Я тут... не из-за бизнеса.

В этих словах чувствуется настолько редкая, непривычная мальчишеская неловкость, что до меня мгновенно доходит суть. Ну конечно, с таким лицом он бы точно не говорил об очередном контракте или партии эксклюзивных запчастей.

Тут его кто-то ждет.

Я не лезу дальше, хотя и чувствую укол легкого любопытства.

Просто наслаждаюсь тем, насколько красивой и правильной стала наша новая дистанция, в которой я деликатно оставляю ему право на личную реальность, а он не лупит меня ею в лоб — а просто обозначает, как факт, что не застрял в прошлом и двигается дальше.

— А как дела у Ани? — снова переключаю тему, чтобы не смущать его еще больше. В последний раз его сестра обозначала свое присутствие в моей жизни примерно месяц назад — снова создала новый аккаунт, чтобы гадко откомментировать мою сторис с Даном. Я даже не стала вчитываться, просто сразу заблокировала.

Андрей расслабленно выдыхает, благодарный за эту негласную пощаду.

— Анька взялась за голову. Нашла хорошего психолога, занимается детьми, пытается выстроить душевный покой. Не знаю, насколько надолго все это затянется, но надеюсь, основной кризис уже прошел.

Судя по его интонации — то, что устраивала мне Аня, на самом деле только вершина айсберга. Из всех Татариновых она всегда была самой свободолюбивой, так что вряд ли сдерживалась ради душевного спокойствия Эльвиры Багировны.

Андрей просит воды, но когда протягиваю ему стакан, снова ненадолго подвисает.

И я подвисаю вместе с ним, когда понимаю, что он видит кольца на моем безымянном пальце. И если бриллиант еще можно как-то обтекаемо истолковать, то второе кольцо точно не оставляет разночтений о своем предназначении.

— Вышла замуж? — тихо, без единой капли злости или желчи, спрашивает Андрей.

Наверное, для него это слишком быстро.

Наверное, это действительно так, потому что мы развелись в июле, а в феврале я уже стала женой Малинина. Андрей знает, что то, что между нами закрутилось, родилось не на следующий день после того, как я «упорхнула из семейного гнезда», но мне все равно немного больно из-за того, что для меня это было закономерным развитием, а для него, возможно — слишком быстрым обесцениваем наших шести лет.

Но стыдиться своего нового статуса я тоже не собираюсь — у меня даже мыслей таких нет.

Просто это еще одна сложная грань, которую нужно переступить.

— Да, — я не прячу руку, наоборот — прокручиваю кольцо, впитывая кончиками пальцев его успокаивающую шершавость. — Несколько дней назад. Перед вылетом. Просто расписались и все.

— Поздравляю, Юла, — говорит он после непродолжительного молчания. Без намека на иронию, скорее даже с теплом. И нотками то ли грусти, то ли меланхолии — и то, и другое я так редко видела в нем на протяжении нашей семейной жизни, что сейчас, к стыду своему, не могу нащупать разницу. — Малинин — счастливый придурок.

— Вернемся к этому разговору через год, — делано поднимаю глаза к потолку, — когда он увидит, какой мегерой я бываю из-за следа от зубной пасты на раковине!

Это шутка.

Даже если бы Дан не был чистюлей, я простила бы ему даже пресловутые разбросанные по всему дому носки.

Потому что... Одним мы никак не можем простить то, что у других даже не замечаем.

В этом вся разница.

— Юла, слушай, я хотел... — Андрей поджимает губы, хмурится, становясь привычно знакомым — с таким же точно выражением лица он и раньше заводил разговоры, в которые вкладывал сложные для себя признания.

Но я, примерно понимая, что именно он собирается сказать, его опережаю.

Говорить об этом должна я.

— Ты не виноват, Татаринов, — возможно, начинаю слишком резко, без подготовки, но именно сейчас совсем не хочется прилизывать слова. Шесть лет форы дают право говорить без купюр и красивых формулировок. — Абсолютно ни в чем не виноват.

— Я каждый день пытаюсь себя в этом убедить, но у меня, если честно, хуево получается, — сознается он. — Думаю, что надо было купить тебе другую машину. Надо было самому возить или может... не знаю, просто... быть на шаг впереди и...

— Машина тут совершенно не при чем. — Я хотела ту «Теслу» как полоумная, я ее обожала, Дан пригнал ее на мой предыдущий День рождения, и я бы скорее отдала весь свой гардероб, чем пересела бы на что-то другое. Не в тот раз, не тогда. — И ты все делал правильно. Боже, я не знаю мужчины, который бы сделал для брака столько, сколько делал ты. Просто... я не твой пазл.

Он сводит брови.

Не от злости или раздражения.

От боли.

Час назад чокнутый «шумахер» на скутере чуть не отправил его на тот свет, но по-настоящему больно ему делаю я.

Андрей открывает рот, пытаясь чем-то возразить — или, может, успокоить — но я упрямо качаю головой, позволяя себе впервые до него дотронуться — накрыть большую горячую ладонь своими прохладными пальцами. Андрей в ответ слегка их сжимает.

— Я любила тебя, клянусь. Искренне, так, как только умела любить в то время. Ты же такой... да как тебя вообще можно не любить? — всхлипываю, чтобы немного разбавить градус драмы. — Просто тебя нужно было любить как-то иначе. Чтобы ты... не знаю, может быть, не только дарил крылья, но и умел летать сам? Мы оказались... красивыми деталями, Татаринов, но от совершенно разных половинок. Наша трещина — не твоя ошибка. Ни разу не была твоей. Заруби себе это на носу.

— Узнаю Юлу — дай только волю покомандовать, — усмехается он, поглаживая большим пальцем кожу возле моего обручального кольца. А потом мягко, но выразительно отпускает ладонь — и я возвращаю ее на край шершавой простыни.

— Я не жалею ни об одном дне, который мы провели вместе, Татаринов. Ни об одной минуте. Ты дал мне невероятно много. Больше, чем я смогла удержать. — Мне хочется, чтобы и он ни о чем не жалел, но просить об этом — слишком большая наглость, поэтому я добавляю, уже шепотом, изображая маленький вредный заговор: — Только не задирай нос, пожалуйста.

— Юлька! — Он смеется, громко и заразительно. Откидывает со лба темные пряди и с улыбкой говорит: — Если бы мне предложили вернуться в прошлое и не брать тебя в жены... да хрен там плавал, Юла. Взял бы. Ничерта не хочу переписывать ни одну минуту нашего прошлого, потому что ты все равно была лучшим, что случилось в моей жизни. Так что...

Нас снова перебивает медсестра — на этот раз уже с транспортировочной кушеткой и парой санитаров.

Что? Полчаса уже прошли?

Они работают быстро и слажено, хотя Андрей чуть ли не зубами скрипит из-за вынужденной беспомощности. Если бы этот момент не был для него таким некомфортным — точно сняла бы на видео и переслала в архив для его потомков, настолько мило ворчливым он сейчас выглядит.

— Я подожду тебя здесь, Андрей, — провожаю их до двери. — Скоро прилетит Дан... ты не будешь против, если он... тоже тебя навестит?

— Неа, — соглашается он. — Выпишу ему братское наставление в семейную жизнь. Профилактическое. И, Юла... тебя уже можно поздравить или ты снова боишься сглазить и шифруешься?

Я замираю в легком замешательстве, не совсем понимая, о чем он говорит.

— Ты все время кладешь ладонь на живот, — Андрей с улыбкой показывает взглядом на мою фигуру и я действительно держу руку на животе, и это произошло — и происходит — неосознанно. Дан тоже обратил на это внимание — сказал, что я, как настоящая тигрица, уже оберегаю нашу крошечную Вселенную. — Я подумал, что, наверное...

— Ты правильно подумал, — вот теперь моя очередь немного краснеть. — У нас случилась... м-м-м... «медицинская аномалия».

Андрей смотрит на меня несколько неестественно длинных секунд.

Смотрит с теплом человека, который искренне рад за ту, которую когда-то очень сильно любил.

Может быть, до сих пор немного любит.

По тихой привычке.

Как и я, по-особенному, с легкой грустью «долюбливаю» его.

Не как свой пазл, а как шесть лет, которые заслуживают только самых теплых воспоминаний.

Глава тридцать девятая: Андрей

Тяжелая, мутная тишина, в которой я плаваю, кажется, бесконечность времени, медленно рассеивается.

Я с трудом размыкаю веки, и первым делом упираюсь взглядом в бежевый стерильно-чистый потолок с длинными матовыми светильниками. Во рту — сухо как в пустыне, язык еле ворочается, а губы словно запечатаны сухой коркой. Ниже пояса тела почти не чувствую: спинальная анестезия все еще держит ноги в плотном ватном неведении, превратив их в две чужие деревянные колоды. Только где-то в глубине правой голени, пробиваясь сквозь наркозный туман, настойчиво и глухо пульсирует тупая, тяжелая боль.

Правая нога в плотном гипсе подвешена на специальном травматологическом блоке.

Забавная конструкция. Никогда не думал, что впервые свои конечности буду выставлять на показ в лучшей клинике Берлина.

Я делаю глубокий вдох, прочищая легкие — а заодно и голову — и слегка поворачиваю голову на подушке.

В глубоком кожаном кресле у окна, развалившись и вытянув ноги, сидит Дан.

Мой лучший друг (бывший или как-то иначе?) и почти брат выглядит взъерошенным и уставшим. На нем слегка помятая серая футболка с надписью на английском, которая сообщает, что он женат, джинсы и кислотно-зеленые кроссовки. Через спинку кресла перевешан кожаная куртка. Он смотрит в окно и задумчиво крутит в руках пластиковый стаканчик с кофе из автомата. На его безымянном пальце точно такое же матовое черненое кольцо как и у Юлы.

Я на несколько секунд подвисаю, привыкая к этой картинке. Я терпеть не могу больницы и болеть, а в «Шарите», несмотря на высокий стандарт качества, все равно стоит типовой для всех клиник запах антисептика. Юла принесла с собой запах своих духов — легкий, с намеком на «послевкусие» выглаженного очень горячим утюгом белья, а Дан — запах дождя. Но не берлинского, идущего за окном, а как будто из дома.

Может быть, он реально недавно прилетел?

Малинин наконец почувствовал мой взгляд, поворачивает голову.

Мы смотрим друг на друга и какое-то время молчим. «Разговариваем» глазами, как два мужика, которые прошли через общий ад, деля одну жизнь, одну женщину и двадцать пять лет прошлого.

— Ожил, гонщик? — с намеком на веселье, выдыхает Дан. Чуть криповато ухмыляется, но в глазах вспыхивает отчетливое глубокое облегчение. — Я думал, ты решил здесь застрять до весны. Немецкие медсестры слишком хорошо за тобой ухаживают?

— Иди ты нахер, Малинин, — из-за остатков обезбола и сухих голосовых связок, с трудом узнаю собственный голос. Сейчас звуки, вырывающие из моего рта, сильно похожи на скрежет ржавых дверных петель. Пытаюсь сглотнуть, но в горле совсем нет слюны. — Дай... воды.

Малинин тут же поднимается с кресла, двигается быстро и уверено, протягивая мне стакан, в который даже заботливо вставил трубочку. Еще и затылок мне придерживает, потому что башка реально как будто весит тонну. Ждет, пока напьюсь и помогает уложить голову обратно на подушку. Влага во рту мгновенно возвращает способность нормально соображать.

— Врач уже был? — провожу языком по губам, смачивая их, чтобы избавиться от противной липкости. — Когда меня выпустят?

— Точно не сегодня, — Дан снова разваливается в кресле. — Врач был, сказал, операция прошла идеально. Кость собрали, спицы поставили, через пару дней заставишь немецкий персонал плясать под свою диктовку.

Пару дней?

Да за что, блядь...

Мысли постепенно раскладываются по полочкам.

Мы с Джи-Джи еле нашли окно, в котором у нас совпали графики, я прилетел в Берлин — и оказалось, что мы разминулись в аэропорту буквально на час, потому что ее срочно вызвали в Мюнхен на однодневную конференцию для машиностроительного холдинга, где она должна будет переводить с английского, французского и даже с китайского. Контракт горел, деньги предложили просто чумовые — отказываться было бы глупо. Мы созвонились примерно через пару часов и я минут тридцать успокаивал ее по телефону: нет, домой я не улечу, да, я ее дождусь и просто погуляю по Берлину, пока она будет рушить языковые барьеры на благо немецкого машиностроения.

Погулял, блядь, на свою голову.

Ей-богу, лучше бы заказал еду в номер и тупо выспался.

Еще и натупил жутко, когда она прислала короткое сообщение с фото своих ног в коротком платье и с краем резинки от чулок, с припиской, что ей категорически не хватает там ощущения моей руки, и что спит и видит, как я снова зажму ее к стене и потрахаю стоя — ей это очень нравится, говорит, что просто улетает от того, какой я большой. Пришлось покаяться, что ебля стоя отменяется, и в ответ на фото ее ног прислать свою — в шине. Вот спрашивается, нахера сказал? Единственное объяснение — на тот момент мне уже сделали пару уколов и, возможно, какой-то из них превратил мои мозги в кисель. Она, естественно, оборвала мне телефон, пообещав прилететь ближайшим же рейсом, как только освободится.

Я перевожу взгляд на Дана.

Хочу спросить, где Юла, но он заговаривает первый:

— Я ее в гостиницу отправил — пусть выспится. Она со своими швейцарцами сейчас зашивается. Так что, — он делает глоток остывшего кофе и морщится, — нянчить тебя буду я. Порнуху привезти?

— Иди нахуй, — еще раз его посылаю. Беззлобно.

В голове снова вспыхивает образ Юльки и отголоски нашего разговора перед тем, как меня забрали в операционную. Даже сейчас, когда наркоз «сожрал» ощущение как минимум половины собственного тела, я до сих пор отчетливо чувствую ее прохладные пальцы в своей ладони. И ровно бьющийся пульс возле самого запястья.

Я иногда представлял, как мы встретимся. Не пытался ничего такого подстроить, просто... время от времени в голову закрадывалась вольная фантазия на тему. И каждый раз, даже воображаемая встреча обжигала мои кишки токсичным ядом ревности.

Но когда она, реальная, оказалась там, где я меньше всего ожидал ее увидеть — оказалось, что в душе штиль. Грустный, болючий, но штиль.

— Поздравляю, Малинин. — Слабо, но почти искренне улыбаюсь. — С женитьбой. И с... ну, ты понял.

Не хочу говорить не потому что болит — болит, конечно — а как-то, черт его знает... боюсь, чтобы с Юлой снова чего-то не случилось. Хотя, где-то за ухом зудит, что теперь с ней все будет хорошо. Что некоторые вещи в жизни случаются, потому что должны. Что, если бы нас с Юлькой связывал общий ребенок — сейчас все было бы намного сложнее. А так...

Дан замирает. Его пальцы сжимаются, продавливая пластик кофейного стаканчика. Во взгляде появляется сначала настороженность защитника, готового, если что, загрызть за свою женщину. И только когда понимает, что я не собираюсь говорить ничего поганого, снова расслабляет плечи. Только теперь лыбится с легким шоком того мелкого пацана, которого я когда-то отбил у старшеклассников и привел к себе домой.

— Ю проговорилась? — переспрашивает, тряхнув головой.

— Я сам заметил. Она все время живот трогает. — Она всегда всех защищает, даже если это неочевидно.

— Ага, — по лицу Малинина растекается широкая, довольная лыба, — постоянно. Даже во сне уже. Такая маленькая тигрица стала и еще, прикинь...

Его слова теряются в грохоте распахнувшейся почти настежь двери.

— Mein Gott, Andrey! — громкий, сорванный от паники женский голос буквально разрезает нашу брутальную мужскую болтовню.

В палату ураганом влетает Гретти — ярко-желтая куртка распахнута, из-под забавно съехавшей на бок забавной вязаной шапки с крупным помпоном выглядывают растрепанные светлые пряди. И она все еще тащит за собой маленький дорожный чемодан на колесиках.

Она даже как будто не замечает сидящего в кресле Дана — сразу впивается в меня рассерженными синими глазами.

Бля, аж яйца чего-то поджались.

Ну все, Татаринов, тебе пизда.

— Du idiot! Ты сказал, что у тебя просто ушиб! — на смеси немецкого и английского кричит Джи-Джи, бросая чемодан прямо посреди палаты, в три шага преодолевая расстояние до моей кровати и запуская пальцы мне в волосы. — Я чуть сердце из-за тебя не потерять, idiot!

Я все-таки немного отвык от того, что женщины набрасываются на меня с такой яркой смесью эмоций — живой, сумасшедшей, которая буквально просачивается мне в мозг через прохладные пальцы Джи-Джи.

А еще нос щекочет ее запах — мороз и персики, которыми она умудряется пахнуть постоянно, даже в феврале. Он мне нравится своей сладостью, хотя раньше ничего подобного за собой не замечал — Юла предпочитала крайне спокойные, почти незаметные ароматы, а мой немецкий «просто секс» иногда пахнет, как фруктовый отдел супермаркета. И меня не воротит, наоборот…

Я пытаюсь сглотнуть слюну — и поэтому жутко торможу, не в силах остановить очередную волну паники, которую она на меня обрушивает.

— Du bist ein сумасшедший! — выкрикивает Гретхен, а я реально плавлюсь, как по-сумасшедшему она мешает слова сразу из трех языков. — Ты обещал мне просто спать и гулять! Какая к черту «маленькая трещина»?! Ты здесь… висишь на… хуйня… веревках!

Господи.

Я отчаянно кусаю губу, чтобы не засмеяться, и не обидеть ее заботу. Но это крайне сложно, потому что ругается она — никогда не думал, что скажу это — крайне мило. Кажется, прямо в эту минуту у меня начинает формироваться новый сексуальный фетиш.

Гретти, воспользовавшись тем, что я замер и не отсвечиваю, склоняется ближе.

Целует — резко и отчаянно впиваясь в губы. И размазывает по моему подбородку влагу со своих щек. Ну блин, а реветь-то зачем? Я же живой, ну подумаешь, побуду чуть-чуть калекой и минус одна поза, и…

Сказать что-то из этого не дает только присутствие в плате третьей пары ушей.

— Warum?! — Джи-Джи снова порывисто отстраняется и с размаху, хоть и очень бережно, шлепает меня ладонью по плечу. — Еда можно заказать в номер! Ты — овца!

— Баран, — поправляю на автомате, и изо всех сил прикусываю щеку.

Не ржи, Татаринов, не дай тебе бог заржать и все испортить!

Я, мягко говоря, не привык, чтобы на меня повышали голос.

Тем более, чтобы надо мной дрожали, словно над мумией.

Но сейчас, впервые за кучу лет, чувствую себя абсолютно безоружно неспособным сказать хоть слово поперек. Я могу быть железной несгибаемой сволочью на переговорах, могу жестко продавливать каждый пункт в контракте, пока он не «заиграет» так, как это нужно мне, но в эту минуту я просто молча принимаю девчоночий гнев и кажется, чертовски довольно лыблюсь в огромные заплаканные голубые глаза.

Кстати, про слезы.

— Гретти… тихо. Все уже собрали, — неловко пытаюсь поймать ее мечущиеся по моему лицу ладони. — Операция прошла хорошо, я — ок. Врачи здесь отличные.

— Я сейчас сама все спросить! — Она упрямо поджимает губы, переводя дыхание и вытирая тыльной стороной ладони мокрую щеку с тонкой дорожкой потекшей туши.

Сзади раздается негромкая возня — и только теперь Гретхен, почувствовав, что мы здесь не одни, замирает и поднимает голову.

Малинин явно сдерживает ржач из последних сил — замечаю это по тому, как трет переносицу и как покраснела его шея. Даже не пытается скрыть, что с откровенным наслаждением наблюдает за тем, как эта маленькая немка устраивает мне взбучку.

Гретхен, оправившись от короткого шока, густо краснеет. Медленно осознает, в какую эмоциональную сцену втянула незнакомого человека и быстро стягивает окончательно съехавшую набок шапку, и выпрямляется, принимая более сдержанную позу.

— Entschuldigung… Простите, — лепечет на английском, смущенно отступая от моей кровати. Недалеко — ровно на шаг. — Я не заметить… А вы…?

Ее вопрос повисает в воздухе, заставляя нас с Даном обменяться взглядами.

Фигня вроде бы, но это ощущается словно внутри меня все это время тарахтела отвалившаяся деталь — организм без нее не сломался и продолжал без сбоев выполнять базовые задачи, но что-то фантомно беспокоило. А теперь это «что-то» становится на место — тихо, спокойно, без долгих исповедей, душных выяснений отношений и натянутых объятий.

— Это мой брат, Джи-Джи, — киваю на Дана и вижу, как его плечи медленно, но окончательно расслабляются на долгом выдохе, — Дан. Дан — это Джи-Джи.

Малинин медленно поднимается с кресла, протягивает Гретхен руку и они обмениваются легким приветственным рукопожатием.

— Привет, ураган Джи-Джи — У Дана отличный английский с почти полным отсутствием акцента, который Гретти тут же начинает нахваливать. А потом спотыкается и благодарит, что он здесь. — Если надо будет надрать ему уши — обращайся.

Гретхен облегченно, но все еще немного подозрительно вздыхает, возвращая взгляд на меня.

— Я все равно идти к доктору Вагнеру, — упрямится, снимает безразмерную куртку и оставляет ее на свободном кресле. — Мужчинам нельзя верить, когда они говорят про свое здоровье. Вы всегда говорить «все нормально»… а потом у вас отваливается нога! Я вернусь через десять минут!

Она еще раз строго тычет в мою сторону пальцем, как будто я могу куда-то сбежать с этой культей вместо конечности, и выходит из палаты в коридор.

Как только дверь за ней закрывается, Дан не выдерживает и от души хохочет, качая головой.

— Ну ты, блядь, даешь, Татаринов… — Он становится в ногах моей койки, опираясь на спинку руками, глядя на меня, как на музейный экспонат. — Трясешь стариной на немецких курортах? Где ты ее нашел? Она же из тебя уже веревки вьет.

— Тебя, что ли, в третий раз послать? — ворчу исключительно для вида.

— Ладно, — Дан поднимает руки, капитулируя. Он никогда не лез в душу, если я давал понять, что не намерен обсуждать какую-то тему. — Ну, я так понимаю, ты под надежным конвоем. Проверку ураганом твой доктор Вагнер вряд ли пройдет без потерь, так что я, пожалуй, на всякий случай отвалю.

— Давай, вали, — киваю на дверь.

— Ты, кстати, домой когда планируешь? — Малинин натягивает куртку, но прежде, чем уйти, подходит на расстояние вытянутой руки.

— Недели через две, наверное. Когда кости немного схватятся и с меня снимут эту херню. Дан?

— М-м-м?

— Хоть раз обидишь Юлю — я тебя убью. — И чуть с нажимом добавляю: — Я нихуя не фигурально выражаюсь, Малинин.

— Если так случится, что у меня поедет крыша и я сделаю ей больно — очень, блядь, надеюсь, что ты меня закопаешь без суда и следствия, — так же с нажимом отвечает он. И осторожно уточняет: — Спишемся, Татаринов?

— Спишемся, Малинин, — дергаю уголком рта, типа, улыбаясь.

Дан тянет ладонь — я в ответ обхватываю его своей клешней. Крепко, до хруста суставов.

То, что мы не сказали друг друга словами — договорило рукопожатие.

Возможно, до «как раньше» слишком далеко — или «как раньше» больше никогда не случится — но я хочу поставить здесь точку.

Разрешаю прошлому занять правильное уважительное место в музее памяти.

А освободившееся место, пожалуй, можно начать заполнять чем-то…

Мою мысль гармонично продолжает стук двери и Гретти, которая снова вносится в палату и правда как ураган. В глазах больше нет паники, зато в руках у нее два стаканчика с чаем — и я даже отсюда слышу, что она где-то раздобыла дольки лимона.

— Доктор Вагнер сказать, ты будешь ходить где-то через месяц.

— Да блядь… — Я искренне трублю как раненый слон.

Она хихикает, присаживается на край кровати и дает сделать пару глотков.

Потом ставит стаканчики на тумбу и долго пристально изучает взглядом мою ногу, мой живот, грудь, лицо — и обратно. Что-то мне подсказывает, что несмотря на все еще взволнованное выражение лица, она уже планирует что-то из разряда тех «веревок», про которые пошутил Дан.

— Я тебя не пустить домой, — выдает так, словно одного ее желания для этого достаточно.

— Зачем тебе инвалид? — чуть приподнимаю бровь.

— Ты точно овца… — Она прикусывает губу.

— Баран, но не суть.

— Я отменила все свои переводы на следующих две недели, — Гретти мягко, по-кошачьи, забирается на кровать мне под бок, стараясь не задеть и не потревожить проклятую ногу. Хорошо, что мои руки в полном порядке и я могу ее обнять. — Когда доктор разрешит — я забирать тебя к себе — взять тебя в заложники, мой ББ.

— Отличный план, — не могу не пошутить.

— Где Банни? — это она так называет Шлагбаума.

Я не планировал задерживаться в Берлине надолго, поэтому нанял для него котоняню.

Гретти категорически против и быстро озвучивает план, как можно перевезти кота сюда. Честно говоря, я уверен, что мое отсутствие, даже месячное, Шлагбаум или вообще не заметит, или отнесется к нему примерно как «слава богу, этот кожаный больше не мельтешит у меня перед глазами», но… кто я такой, чтобы становиться на пути у грандиозных планов Гретхен?

— Джи-Джи, слушай… я не маленький, серьезно. — Сжимаю ее плечо чуть крепче, пытаясь удержать на месте, но она уже переворачивается и снова хмурится мне в лицо. Я, блин, аж сглатываю — может, ну его… изображать непотопляемый «Титаник», раз она так злится? — Ты не обязана рисковать карьерой, если…

— Du idiot… — снова повторяет она и закатывает глаза. — Ты серьезно?

— Эм-м-м… — Мне нужна минута, чтобы положить на вторую чашу весов перспективу провести этот месяц в компании гипса, но без Гретти. — Нет, если честно, просто хочу быть хорошим парнем.

— Ба-ран, — на этот раз правильно говорит она, снова выкручивается, и на этот раз усаживается передо мной на колени, подогнув одну ногу под бедро. — Я хотеть новый договор, ББ.

— Я тоже, — охотно соглашаюсь.

— Никаких свободных отношений, — она звонко щелкает пальцами в воздухе, и я почти чувствую запах тлеющей бумаги с надписью «секс без обязательств». — Я хотеть тебя… насовсем. Только я — у тебя, — тычет пальцем сначала в меня, потом — в себя. — Только ты — у меня. Я согласна подумать про переезд примерно через полгода. Но я католичка, так что…

— Без проблем. — Забрасываю одну руку за голову, чуть прищуриваясь. — Обсудим все пункты, Гретти?

Блядь, петь охота.

I just died in your arms tonight…

Глава сороковая: Оля

Год спустя

Солнечный луч пробивает тяжелые льняные шторы люкса в пятизвездочном «Гранд-Мираж» и разрезает полумрак номера ослепительной золотой полосой.

Просыпаться официально не хочется, потому что я в раю.

Подо мной — прохладные, максимально приятные к телу белоснежные простыни, а на мне — крепкие горячие руки. В ответ на легкое шевеление они тут же сильнее обвивают мою талию и с пацанским напором притягивают к крепкому раскаленному телу своего хозяина. Назар — двадцатипятилетний нападающий «Нибаса», известный своей беспощадностью к соперникам на поле, сейчас тычется носом мне в шею и сонно, требовательно порыкивает, отказываясь выпускать меня из постели.

— Оля… ну куда ты? — Его губы мажут по моей шее, находят лопатку, целуют, прикусывают сверхчувствительную после ночного марафона кожу. — Спи еще, время только семь…

Господи, он идеальный.

Я прикрываю глаза. Мысленно отсчитывая еще минуту.

Назар — один из самых подающих надежды форвардов отечественного футбола. Его уже хотят англичане и французы, счет голов, забитых Назаром на его дебютном Чемпионате мира превысил суммарное количество забытых голов в свои дебютные «чемпионаты» Рональдо и Месси. И, если честно, для меня до сих пор загадка, каким образом Катя уговорила его стать лицом новой мужской коллекции ювелирных украшений «KOZA» — она отказывается делиться секретом.

Мы познакомились пару месяцев назад. Ну как познакомились — просто пересеклись по работе, если так можно сказать. И с тех пор — цветы, билеты, конфеты, подарки, бесконечные попытки выманить меня на свидание. Никто, клянусь, не проявлял столько настойчивости, сколько этот привыкший забивать «золотые» голы босяк. Я долго не поддавалась — мой новый статус в команде Кати все-таки требовал соблюдать определенную субординацию.

Но… вчера я не устояла. Да и кто бы устоял, если бы к нему подкатили с билетами в оперу, в видовую ложу. Когда оказалось, что он еще и обалденно целуется — я сдалась.

Ну и бонусом — сухое, мощное, выносливое и татуированное тело, которое, буквально, трахало меня как машина с короткими перерывами на душ и «Вдову Клико».

— Неа, — упрямится Назар, когда я, запустив пальцы в его взъерошенные темные волосы, мягко, но недвусмысленно отстраняю его голову от своей шеи.

— У тебя тренировка через два часа, — позволяю еще раз поцеловать себя в плечо и выскальзываю из-под шелкового одеяла. — Мне не простят, если я разбалую главную надежду страны.

Мой футболист недовольно стонет, падая лицом в подушку. А я, подхватив с кресла его огромную белоснежную рубашку, накидываю ее прямо на голое тело, и по-хозяйски наматываю на запястья свободные рукава.

После безумной ночи кожа отзывается сладким, приятным гулом.

Никакой вины. Никакого липкого стыда за то, что мы переспали на первом свидании. Никаких комплексов на тему того, что он на три года младше меня.

И тем более — никаких судорожных мыслей в духе «а перезвонит ли он и что будет дальше?». Этот босяк невероятно, просто адски хорош, но по большому счету, мне плевать, перезвонит он или нет. Мне было хорошо с ним ночью, ему было кайфово от восторга со мной, и мы честно отдали друг другу эту вспышку.

Я делаю глоток остывшего кофе и украдкой, прежде чем проверить сообщения, фотографирую своего нападающего как есть — почти голого, прикрытого куском тонкой ткани поперек мускулистых ягодиц. Они, как и его спина и плечи, исполосованы моими новенькими «стилетами» — в последнее время, я чувствую острую, почти первобытную потребность носить такую длину и форму, но все еще обожаю нюдовое некричащее покрытие.

Сообщение от Гороховской чувствуется раскаленным даже через экран:«Модели на площадке тупят, инвесторы из Вены через час будут в аэропорту и Сабин только что позвонил и сказал, что у него понос и он не сможет встретить их в аэропорту! Боже! Если ты меня не спасешь, я пойду на сегодняшнюю премию в том ужасном зеленом платье!»

Бросаю еще один взгляд на своего футболиста — он перевернулся на живот и тоже что-то выразительно строчит в телефоне. Правда, лицо у него при этом такое, что можно абсолютно не переживать — это вряд ли восторженные поклонницы, предлагающие все на свете за доступ к благословенному телу. Если бы вдруг меня это волновало, но… нет.

Я переключаюсь на Катю и, прекрасно зная, что ее успокоит, набиваю в ответ:«Кать, отставить драму. Чек-лист у стилистов на фотосессию только к десяти. Делегацию встречу я и сама отвезу их в отель. А зеленое платье давно нужно было сжечь — одно его существование оскорбляет этот мир.»

С тех пор, как Гороховская поняла, что я могу гораздо больше, чем планировать ее расписание, а моя холодная, собранная системность всегда оказывается кстати, я стала кем-то вроде партнера, правой рукой. Во всем, что касается крупных мероприятий, встреч и любой публичности, я вольна сама принимать решения — и это максимально идеальный симбиоз, который у нас с ней получился. Катя — творец, и терпеть не может околобогемную шелуху, я же, наоборот, обожаю эту беспокойную суету.

— Ты точно не останешься на завтрак? — Назар приподнимается на локтях, разглядывая меня голодными карими глазами.

Рельефный пресс, загорелые плечи, ямочка на подбородке — он чертовски красив, но я выразительно качаю головой, застегивая пуговицы его рубашки. Она мне страшно велика — ну и что? Мой сексуальный нападающий вздергивает бровь, выразительно спрашивая взглядом, реально ли я собираюсь ее присвоить.

Да, ты угадал, красавчик.

— Завтрак — это привилегия свободных вечеров, а у меня сегодня расписана каждая минута. — Все-таки возвращаюсь к постели, не в силах отказать себе в удовольствии поцеловать его еще раз, перед этим потребовав держать руки при себе. Нежно, долго и сладко его целую, наслаждаясь отзывчивостью собственного тела. Найти хорошего красивого щедрого любовника, от которого туман в голове — это, между прочим, тот еще квест!

— Поужинаем…? — не сдается Назар. — Любой ресторан на твой выбор или…

Сейчас мне нечего на это ответить, поэтому я просто подхватываю сумку и, оставив его предложение без ответа, выхожу из номера.

Я еще успеваю заехать домой, привести себя в порядок и отправиться встречать важную делегацию.

Насчет вечера, кстати, абсолютно не преувеличивала — сегодня, в «InterContinental»проходит главная ювелирная премия страны и бренд «KOZA» номинирован сразу в трех ключевых категориях. Зал утопает в свете и бликах громадных люстр из чистого хрусталя, и мы с Катей шутим, что было большой ошибкой не захватить солнцезащитные очки.

— Имей в виду, что катаракту я буду лечить за твой счет, — делано шучу, чтобы чуть-чуть разбавить нервозность Кати. Она страшно переживает, что будет выглядеть смешной, если из трех номинаций не получит ни одной. Хотя лично я уверена, что как минимум две — за оригинальный дизайн и продвижение бренда — она точно возьмет.

Чуть позже, когда ее окружают журналисты, я потихоньку прячусь в темноте за колонной, позволяя себе первый бокал игристого розе за вечер. Отсюда — хороший вид на какую-то начищенную до зеркального блеска панель, в которой видно, насколько великолепно на мне сидит платье из новой коллекции «Живанши», которое в фирменном бутике подгоняли специально по моей фигуре. Похожая на жидкое серебро, струящаяся по бедрам ткань, полностью открытая спина — и маленькое украшение на копчике.

Сейчас сложно представить, что когда-то я смотрела на что-то подобное с паникой и ужасом, а сейчас эта провокационная вещь притягивает десятки мужских взглядов: оценивающих, восхищенных, голодных. И я пью это внимание, как дорогой, абсолютно заслуженный коктейль.

Поддавшись приятной острой волне азарта, достаю телефон, делаю пару кадров, стараясь, чтобы блики от люстр на серебре платья выглядели не хуже, чем правильно поставленный студийный свет. Закидываю фото в сторис с короткой подписью: «Silver night… и немного шампанского».

Первым успевает лайкнуть какой-то турок — ну как же без них?

Потом прилетает «сердечко» от Назара и его откровенное: «Моя ебабельная королева — сжалься!»

Я глотаю розе и восторг, прикидывая, насколько безопасно держать его без ответа — он достаточно чокнутый, чтобы заявиться даже на закрытое мероприятие. Для звезд такого уровня все двери открываются просто потому что… открываются.

И еще чуть позже, прилетает реакция от Андрея:«Надеюсь, в радиусе пяти метров нет ни одного вегетарианца? Шикарно выглядишь!))))))»

Я невольно тихо хохочу с полным ртом пузырьков, чуть не испачкав платье стоимостью в несколько тысяч евро. Пишу ему, что меня как раз беспокоит слишком большое количество хищников вокруг. Спрашиваю, как он — в последний раз мы списывались примерно месяц назад, а после переезда в новую квартиру с видом на реку и ботанический сад, мне пришлось сменить зал, так что оффлайн в последний раз мы виделись… давно. Но когда удается пересечься в сообщениях — я всегда от души рада с ним поболтать.

Ответ прилетает мгновенно — в виде фотографии. На снимке — уютная видовая терраса с видом на океан и белоснежный песчаный берег, два бокала с кислотно-яркими коктейлями и смуглая рука Андрея, которую крепко сжимает маленькая ладонь с маникюром в цветах немецкого флага.

Я:Передай Гретти, что у нее охуенный маникюр!

Андрей:Передал. Она просит сказать, что… dass du in dem kleid verdammt gut aussiehst )))(от авт. — ты чертовски охуенная в этом платье)

Я смеюсь — мне сложно представить более гармоничную пару, чем эта, серьезно.

Когда час спустя Катя отпускает меня домой — все же ночной марафон не прошел зря и я начинаю безобразно зевать — я забираю у хостес палантин и иду к выходу, на ходу заказывая машину.

Вечер удался и я… вероятно, хочу продолжить его в своей постели.

В расслабляющем одиночестве.

Хотя горячий нападающий делает все, чтобы заманить меня на еще один круг: после фото клубники в шоколаде, горячей пенной ванной, в ход пошла «тяжелая артиллерия» — его голое фото в кровати, с выразительной эрекцией, которую он игриво прикрыл сверху снятыми боксерами.

Я прикусываю губу, проскальзываю в дверь, и сомневаюсь, сомневаюсь…

— Уже уходите? — догоняет меня в спину восхитительный бархатный баритон.

Боже, блядь!

Мурашки по телу бросаются врассыпную — настолько это невозможно неземной, вызывающий овуляцию звук. Я не знаю, как выглядит его владелец, но на удачу скрещиваю пальцы, потому что, возможно, он принадлежит Эдуарду Крутихину — тридцатисемилетней «девятой строчке Форбс», который выглядит как помесь Джареда Батлера и Генри Кавилла в их лучшие прайм-годы. Серьезно. В те редкие моменты, когда от него отлипали журналисты и парад невест, он… не сводил с меня глаз.

Я осторожно поворачиваюсь — и… слишком громко выдыхаю через нос.

Привет, один из самых завидных холостяков страны. — Официальная часть окончена, — пытаюсь скрыть этот нелепый звук улыбкой и чуточку приподнимаю подбородок, хотя нашу разницу в росте это абсолютно не нивелирует. — Не люблю задерживаться там, где самое интересное уже сказано.

— А я искренне верю, что все самое интересное обычно начинается после титров. — Он делает шаг ближе, не нарушая моих границ, но четко обозначая свой интерес. — Ольга, да? Я перерыл весь буклет премии, чтобы узнать ваше имя.

— А ваше здесь знают даже бокалы, — не могу не пошутить.

Он восхитительно пахнет табаком, можжевельником и тем особенным ароматом успешного мужчины, от которого у женщины совершенно естественно открывается рожательная чакра.

— Разрешите угостить вас нормальным ужином? — Крутихин явно из тех, кто сразу берет быка за рога.

Телефон снова коротко вибрирует.

Я прошу прощения, открываю сообщение от своего форварда — и прикусываю щеку изнутри, чтобы не издать слишком громкий и, очевидно, неприличный звук, потому что на этот раз боксеры улетели к черту, а Назар точно знает, как максимально аппетитно сфоткать свой выдающийся член, на который льет шампанское.

Поднимаю взгляд на терпеливо ждущую вердикт «девятую строчку Форбс».

Как же чертовски приятно быть женщиной, которая больше ничего не боится, никому ничего не должна и имеет полное право выбрать любой маршрут карте.

Глава сорок первая: Андрей

Год спустя

Я, широко раздувая ноздри, втягиваю обалденно аппетитный аромат жаренного чеснока, сливочного розмарина и выдержанного сухого вина, который заполнил каждый уголок кухни. Точнее, раз сегодня пятница, она официально превратилась в алхимическую лабораторию, на которой мы с Гретти готовим новое блюдо — такая у нас теперь традиция.

Сегодня мы замахнулись на оссобуко с гремолатой, ради которой пришлось купить новенькую чугунную жаровню — она как раз занимает добрую половину поверхности плиты. Процесс кропотливый, требующий точной нарезки, правильной деглазировки и терпения, но мне максимально кайфово просто стоять у плиты и легонько отбивать пяткой ритм в такт старой попсе.

— Андрей, ты неправильно режешь цедру! — со смехом кричит Гретхен, протискиваясь между мной и кухонным островом.

На ней моя белая рубашка — ту, которую я снял и бросил в корзину для стирки — Гретти находит особый прикол в том, чтобы доставать их оттуда. У нее еще немного влажные после душа волосы, а кожа как обычно пахнет сладким сочным персиком, вызывая у меня рефлекторное слюноотделение. Реакция на эту девчонку даже спустя год не притупилась, я бы даже сказал — наоборот.

Пока я переключаю свои обонятельные рецепторы на немецкую девчонку, она отбирает у меня нож и игриво отталкивает голым бедром.

Я не сопротивляюсь. Перехватываю ее за талию со спины, притягивая к себе и зарываюсь носом в теплую, пахнущую чистой кожей ямку у основания шеи.

— Я успешный бизнесмен, Гретти, — целую и трогаю языком чувствительную точку у нее под ухом — Джиджи мгновенно расслабляется, и слегка подает бедра назад, совершая один, как будто бы случайный, но очень провокационный круг бедрами в предельной близости от моего паха. Не девчонка — а зажигалка. Заводится с пол-оборота. — Мой допуск погрешности — пару миллиметров…

— Хвастун… — сладко вздыхает она, откидывая голову на мое плечо.

Я поднимаю ладони вверх по ее животу, предельно откровенно обозначая их маршрут на ближайших пару минут… но в наш раскаленный флирт грозно вторгается предупреждающее шипение из-под стола.

Опускаю взгляд вниз, хотя и так знаю, кого там увижу.

Шлагбаум сидит у ноги Гретти, зло прижав плоские уши, из-за чего его голова похожа на почти ровный шар, щурится и продолжает шипеть до тех пор, пока я, прикола ради, не отвожу руки. Кошак мгновенно успокаивается — но Гретти требует вернуть ладони обратно и он снова шипит.

Эта толстая вредная морда за год превратился в откровенного саботажника. Он караулит каждый шаг Гретти, спит исключительно на ее стороне кровати и мурчит как заведенный, как только она появляется в поле его зрения. Но стоит мне только попытаться обнять мою женщину — и этот шерстяной комок моментально выпускает когти и закатывает сцену ревности, достойную театральных подмостков, защищая свою хозяйку.

— Видишь? — Гретхен хихикает, поворачиваясь в моих руках и гладя кота босой ногой по пушистому боку. — Банни говорит, что ты слишком наглый ББ.

— Шлагбаум завтра отправится на подножный корм за такое поведение, — усмехаюсь я, но кот в ответ лупит меня лапой по ноге, прекрасно зная, что конкретно в этом случае мои слова всегда расходятся с действием.

За этот год… столько всего случилось. Не пафосных шекспировских трагедий, а простых бытовых вещей, но пиздец каких важных.

Мы с Гретти уже полгода официально живем вместе — она переехала ко мне и отжала не только кота, но и ванную, и гардеробную. Вдохнула жизнь в стены, которые я мысленно давно был готов продать. И совершила настоящий подвиг — открыла несостоявшуюся детскую, комод передала куда-то в детский дом семейного типа, и теперь в той комнате у нас маленькая игровая. Большая плазма на всю стену, пара игровых приставок и мягкий пол вместо дивана. Там мы иногда вместе смотрим порно и отрываемся — и это то, что я в принципе впервые попробовал с женщиной.

А вот с матерью к общему знаменателю мы так и не пришли.

Я их, конечно, познакомил. Мать ожидаемо отказалась принимать «иностранку без корней». То, что Гретти на одиннадцать лет младше меня, добило ее окончательно. К счастью, моя маленькая немка просто пожала плечами и сказала, что она любит меня, а моя мать для нее — и дальше был довольно честный поток отборной немецкой ругани. Я очень люблю свою мать, но… бля, какого хрена?! Так что теперь у нас жестко зафиксированные границы — никаких наставлений, никаких гостей и попыток подсунуть мне очередной «выглаженный традиционный платок». Наши контакты свелись к пятиминутным звонкам по праздникам и сухим визитам вежливости дважды в год. Мне жаль, что все получилось именно так, но выжигать собственную жизнь в угоду ее амбициям я больше не собираюсь.

Пока Гретти задабривает не на шутку разозлившегося Шлагбаума порцией обнимашек, я заканчиваю с лимоном и отвлекаюсь на телефон — пару минут в мессенджер прилетело сообщение от Дана. Гретхен снова подныривает мне под руку, заглядывая в экран и довольно урча, когда снова притягиваю ее к своему боку.

Дан и Юля окончательно перебрались в Берн — Юля рожала там.

Насколько я знаю, оттуда Дан так же успешно торгует тачками, Юля вроде бы закрыла свой швейцарский проект снова на пять звезд, у них большой двухэтажный дом и дочка.

С Малининым мы списываемся редко, раз-два в месяц, в основном просто, чтобы перекинуться «какделами?» Старая дружба переплавилась в спокойное, дистанционное уважение двух взрослых мужчин, у каждого из которых теперь своя орбита.

Я смахиваю блокировку. На фото — мелкая девчонка в забавном розовом комбинезоне с ушами. Огромные серые глаза, наглый прищур и взъерошенный темный хохолок — это настолько Дан, что даже тест ДНК не мог бы быть точнее. Малышка сидит у Дана на руках в его очередном коллекционном «Порше», уверенно держится за руль и весело пускает пузыри. «Мелкая мафиози отжала у меня тачку — памагите!» — приписка к фото, и я в ответ быстро пишу, что очень надеюсь дожить до времен, когда она разденет его до трусов.

Боли нет давно. Тоски — тоже.

Есть только четкое осознание, что так, как сейчас — правильно.

Не всегда же в точку счастья нужно приходить строго через громкие грязные разводы и многолетнюю дележку имущества.

— Она красавица, — мурлычет Гретти, заглядывая в телефон — у нас с этим ноль проблем. Она в любой момент может взять мой, я — ее, но мы строим свои отношения таким образом, чтобы в этом в принципе не было необходимости. — Такой… berliner pfannkuchen [берлинский пончик ]!

— Ага, — я убираю телефон обратно на столешницу, чуть внимательнее изучая лицо Гретти, на котором секунду назад мелькнуло то, что я называю «она меня сейчас прикончит».

Гретхен на секунду зависает. Синие глаза становятся очень внимательными.

Она медленно поворачивается ко мне всем корпусом, опираясь поясницей о край кухонного острова.

— Я… тоже... — намеренно растягивает слова своим очаровательным ломаным языком, — хотеть…

Приподнимаю бровь, сдерживая улыбку.

— Что именно «хотеть», Гретти? Спортивный «Порше» из Швейцарии?

— Нет, я… хотеть baby. — И, немного запнувшись, показывает два тонких пальца. — Я хотеть два! Сначала мальчик. Через три-пять года — девочка.

Тему детей до этого дня мы не поднимали — Гретти пьет таблетки и я решил не форсировать и дать ей прижиться рядом со мной еще хотя бы год. Но ее слова превращают воздух в моей груди в раскаленный густой пар.

Не знаю, как это работает, но сейчас к острому желанию добавляется что-то… первобытное. То, как Гретти поджимает губы, как слегка трется друг об друга коленями, и как из-под длинных пушистых ресниц в меня стреляет решительный, но уже слегка поплывший взгляд — все это превращает мое желание в неудержимый инстинкт размножения. Вот его не было — и вот он, блядь, в полный рост и в полной боевой готовности.

— Ты сейчас серьезно, Гретти? — Голос мгновенно теряет строгость, сипнет и опускается до полушепота.

— Абсолютно серьезно, ББ, — моя маленькая немка невинно хлопает ресницами, но ее ладони уже скользят по моим бедрам вверх, забираясь под футболку. — Я немецкая женщина, я любить… четкое планирование и…

Не даю ей договорить — просто подхватываю под ягодицы и с ходу усаживаю на полированный гранит кухонного острова. Сковорода с оссобуко протестующе звякает крышкой, когда выключаю нагрев, нож с тихим стуком падает на пол. Шлагбаум в ворчанием на полусогнутых уползает их кухни, понимая, что его мнение здесь больше не учитывается.

Гретхен восторженно ахает, мгновенно обвивая мои бедра длинными ногами, пока пальцы тянут футболку вверх, срывая ее с нетерпением, словно с желанного подарка.

— Гретти… но раз у нас теперь новый амбициозный проект… — От моего глубокого поцелуя у нас обоих сбивается дыхание. — Придется что-то решать с твоими таблетками.

Она отстраняется ровно на миллиметр, распаляя мое желание сочным румянцем на щеках и диким, настоящим теплом, которое ощущается как мой личный вечный двигатель.

— Вчера как раз закончились, — шепчет мне в губы с хитрой ухмылкой. — Нам нужен новый контракт, ББ. С кольцом не меньше одного карата.

— Лучше не меньше двух, — безоговорочно соглашаюсь.

Глава сорок вторая: Юля

Год спустя

Мы живем в Берне уже около восьми месяцев, но я до сих пор не могу надышаться его прохладным альпийским воздухом с нотками подсохшей хвои и чего-то, что существует только здесь и никак не хочет раскладываться на ароматические атомы.

Наверное, так пахнет дом, куда бежишь со всех ног.

Я быстро, почти вприпрыжку, поднимаюсь по широким светлым ступеням нашего дома, прижимая к груди плотный крафтовый пакет из любимого французского бистро на Марктгассе. Пальцы до сих пор ощущают тепло запеченного утиного окорочка с брусничным соусом и хрустящего багета. А еще там, кажется, целое ведро салата и нарезка сыров, половину их которых я готова есть только с прищепкой на носу. Но Дан их обожает, а я люблю его радовать — даже в мелочах, которые может организовать себе за пять минуть и один телефонный звонок. Я все так же не чувствую в себе ни малейшего призвания к кулинарным подвигам, а Дан только смеется, глядя на мои судорожные попытки отрезать ровный кусок хлеба, и говорит, что готовить в нашем доме будут либо рестораны, либо он сам.

Сегодня особенное событие — мой первый полноценный рабочий день после декрета.

Я взяла локальный проект здесь же, в Берне — консультации для небольшого европейского IT-стартапа. Никаких командировок, перелетов через океан и безумных ночных графиков. Я стала слишком зависима от дома и двух своих самых главных людей в своей жизни, чтобы расставаться с ними надолго. По крайней мере, не в ближайшее время.

Да и зачем куда-то бежать, если сегодняшняя встреча прошла максимально результативно, я готова работать и думаю, в ближайшее время точно смогу брать дочку с собой — она у нас вся в отца и очень коммуникабельная, обожает новые знакомства и улыбается миру всеми своими, пока еще беззубыми деснами.

Я мягко поворачиваю ключ в замке, осторожно толкая тяжелую дубовую дверь.

В прихожей тихо и светло. Серые шторы чуть колышутся от легкого сквозняка, на стойке для обуви — кроссовки Дана всех цветов радуги. Последняя его любимая пара выглядит как то, что должно было украшать выставку авангардного искусства, но Малинин из них не вылезает. Дочку, кстати, наряжает тоже он — кажется, даже у меня в гардеробе нет такого количества брендовых вещей, сколько их уже есть у Маруси. Я не вмешиваюсь, только потихоньку дурею, выставляя в сторис их очередное совместное фото в шизанутых образах.

Снимаю ботильоны и прислушиваюсь, стараясь не шуметь — из глубины нашей видовой кухни-гостиной доносится воркующий голос моего мужа, перемежаемый тихими, невероятно милыми младенческими писком и пузырящимся смехом.

Я замираю у дверного проема, прижимая пакет к груди, и боюсь сделать лишний вдох, чтобы не спугнуть их идиллию.

Дан стоит у кухонного острова в одних черных домашних штанах, и свет от точечных светильников подчеркивает его как всегда безупречный рельеф. Он немного похудел и бросил курить, хотя иногда, когда у нас обоих случается особенное настроение, позволяет себе одну или две сигареты.

На левом бедре отца, вальяжно, как принцесса, сидит наша полугодовалая Маруся.

Официально она Мария Даниловна, но с первого дня ее появления на свет Дан наотрез отказался от строгих имен и называет ее либо Марусей, либо Маняшей, либо — когда они оба в ударе — мелкой мафиози.

Маруся настолько копия своего отца, что я, шутки ради, иногда называю его «ксероксом». У нее такие же глаза, такая же широкая улыбка и такие же волосы, которых пока настолько мало, что мы с Даном радуемся каждом миллиметру длины. Я иногда огорчаюсь, что не могу даже заколку ей прицепить, на что Малинин с серьезным видом начинает описывать все преимущества двухстороннего скотча.

Яжемать из меня, к счастью, не получилась.

Дан, одной рукой удерживая нашего колобка, второй пытается перемять вилкой отварные брокколи и кабачки. Маруся в это время размахивает пластиковой ложкой, как дирижерской палочкой.

— Так, Маруся, слушай сюда, — серьезно, но с вибрирующей нежностью говорит Дан, наклоняясь к дочке так близко, что они трутся носами. — Моторное масло марки «Брокколи» почти готово к заправке. Если ты сейчас снова на меня его выплюнешь — я пожалуюсь маме, что ты нарушаешь регламент сервисного обслуживания. Поняла?

Маруся в ответ издает радостный визг, размахивая ложкой и привычно цепляется пальчиками в тяжелую серебряную цепочку у него на шее. Раньше там был крест из гвоздей, теперь — тонкая полоска шлифованного серебра, на одной стороне которого выбита дата нашей свадьбы, а на другой — дата рождения Маруси.

Иногда я так оглушительно счастлива, что приходится зажимать грудь руками, чтобы не выскочило сердце.

Я бы сильно лукавила, если бы сказала, что беременность прошла под радугой и с единорогами. Нет. Я боялась, ловила панические атаки перед каждым УЗИ и после каждого визита к врачу, когда казалось, что он слишком долго и подозрительно пристально изучает результаты моих анализов. Но Дан все время был рядом — шаг в шаг: делал мне базиликовую воду, водил на плавание, отходил на все курсы для будущих родителей без единого пропуска. И стоически терпел мои редкие слезы и глухие ночные тревоги.

Потом были роды. Сложные, затянувшиеся, закончившиеся экстренным кесаревым сечением.

Я помню холодный свет операционной, писк приборов и то, как Дан стоял в стерильном халате у моего изголовья, сжимая мою ладонь в своих согревающих пальцах. Подбадривал, целовал, вытирал лоб.

И когда детский плач, наконец, разрезал тишину операционной, прижался лбом к моему лбу и сказала, что весь мир врет, что чудес не существует. Потому что он только что своими глазами увидел одно из них — самое расчудесное.

Сейчас на моем, когда-то идеальном животе покоится тонкий, аккуратный след от операции — небольшая белесая ниточка шрама. Несколько лет назад я бы переживала из-за этого несовершенства, а сейчас я его просто обожаю, потому что Дан целует его каждый день. Делает это с таким трепетом и любовью, словно этот след — самое дорогое ювелирное украшение на свете. И говорит, что это свидетельство того, как в этот мир пришла наша маленькая «медицинская аномалия».

— А вот нечего на маму пенять, Малинин, — тихо смеюсь, делаю шаг в кухню и ставлю пакет на столешницу.

Дан оборачивается.

На его красивом загорелом лице моментально расцветает мальчишеская улыбка, от которой у меня по-прежнему, как и много лет назад, сладко ухает сердце.

— Марусь, смотри, кто пришел! — Дан поворачивает дочку ко мне, дурачась и подбрасывая ее на руках. — Главный добытчик нашей семьи вернулся с полей! Хочешь увидеть, как выглядит хобот мамонта?

Маруся радостно пищит и тянет ко мне ручки, по-прежнему размахивая грязной ложкой.

Я подхожу к ним вплотную. Вдыхаю животворящий коктейль запахов — детской присыпки, вареного брокколи, кокакольной дерзости Дана и его особенного запахасамого лучшего мужчины на свете.

— Привет, Маняша, — целую дочь в мягкую бархатную щечку, забирая ее на руки.

Она конечно же моментально пачкает мой пиджак, но мне вообще все равно.

Главное — надышаться ими обоими прямо сейчас. Заполнить опустошенный за день внутренний резервуар тепла.

Потискав дочку, поднимаю взгляд на мужа — Дан тоже жадно и глубоко дышит.

Со стороны мы, наверное, похожи на две взаимоопыляющиеся батарейки.

Я приподнимаюсь на цыпочках, обвиваю его шею свободной рукой и целую — просто притрагиваюсь губами к его губам, но Дан отвечает с сумасшедшей отдачей, аккуратно прижимая меня вместе с дочкой.

— Скучал? — шепчу ему в губы, немного подразнивая.

— До судороги, Ю, — очень честно отвечает он. — Весь день смотрел на часы. Маруся свидетель: мы тут без тебя почти придумали новую квантовую физику.

Я бросаю взгляд на пиалу с зеленым месивом на кухонном острове и не удерживаюсь от смеха.

— Малинин, скажи честно, этот «шедевр от шефа» точно съедобен? Выглядит, как краска для заборов.

— Эй, жена, попрошу без оскорблений кулинарного гения! — Дан делает возмущенное лицо, но его глаза смеются. — Это органический брокколи-мусс. Местная элита за такое в ресторанах сотни франков отдает.

— Тогда предлагаю бартер, — улыбаюсь и достаю из пакета наш ужин из ресторана. — Маруся ест это богическое блюдо, а мы с тобой едим приземленную утку и сыр. И… может откроем вино?

— Договорились, — Дан целует меня в губы еще раз — коротко, но так горячо, что по спине пробегают щекочущие мурашки.

Пока разбираюсь с бокалами и тарелками, Дан усаживает Марусю в детский стул и со всей брутальной серьезностью пытается скормить первую ложку пюре, сам открывая рот вместе с ней.

Я не могу на них не смотреть — сажусь за кухонный остров, подпираю щеки кулаками и просто таю. Почти до самого хвостика — и мне не стыдно, что в эту минуту во мне нет ни силы, ни хватки, а желание нагибать мир спокойно спит на коврике в прихожей.

Моя Вселенная больше не похожа на бункер, но именно сейчас я абсолютно уверена, что она никогда не рухнет.

Потому что теперь у нее правильная орбита.

Здесь. В этом доме. В его руках. Навсегда.

Конец