Это как так получилось?
Vasabi

Майя привыкла начинать сначала. Третий бизнес сгорел, счёта пустеют, а в тридцать пять одиночество звучит уже не как выбор, а как приговор. Она приехала в космопорт за сестрой, чтобы хоть кого-то встретить в этот день — и сама оказалась найдена. Айк, пилот с планеты Ноара, почувствовал резонанс: редкое, необратимое узнавание, о котором земляне не знают ничего. Для него Майя — единственная возможность, которую нельзя упустить. Для неё он — незнакомец, который смотрит слишком пристально, говорит слишком серьёзно и не делает того, что ожидается после идеального свидания. Айк отменил рейс на неделю, но не может объяснить почему. Майя хочет верить, что красивый мужчина выбрал именно её — но прошлый опыт шепчет, что всё кончится, как всегда. Между двумя мирами, где одно и то же слово значит разное, они пытаются договориться о будущем, которое для одного уже решено, а для другого — ещё не начато.

====================

Это как так получилось?

Это как так получилось? Глава 1. Начало
Майя
Лёжа на верхней полке в бане, я чувствовала только жар от печи, слышала только тяжёлый звук горящих дров и ощущала только странный покой тела, совсем не соответствующий взрыву эмоций в голове. Опять неудача, болезненная неудача, которая вновь превратила меня в маленькую девочку, которая хочет просто свернуться клубком и плакать.
Но слёз опять не было, хотя что, казалось бы, проще: взять и заплакать.
Но не получалось.
Я перевернулась на живот, пряча голову в руках. Ногти уже болели от жара, пот катился по телу. Но мозг никак не хотел сменить ментальные неудобства на физические. В голове всё так же кричала одна и та же мысль: вновь неудача, вновь провалилась. И только небольшая приятная мысль пыталась сопротивляться этому пласту эмоций: зато теперь я плачу в своей бане, в своём доме.
Хоть немного приятнее, чем пять лет назад, когда не было и этого. Свой бизнес опять закончился крахом. И пусть в этот раз на счетах была приятная сумма, которая позволила бы мне прожить и без работы, на проценты. Был свой дом, хоть и далеко за городом, но около реки и леса, была машина. Всё было, но я всё равно не смогла сказать себе, что всё удалось. Ведь мой бизнес опять прогорел. А ещё у меня всё ещё не было ребёнка, даже любовника не было. И странное чувство одиночества сегодня полностью меня одолевало из-за кучи того, чего «не было», но положено было иметь в моём возрасте.
Всё хорошо. У меня ведь всё хорошо, но это странное болезненное чувство внутри никак не переставало истязать меня. Слишком высокие стандарты я поставила себе, когда, по меркам моей семьи, мне уже стало поздно выходить замуж. Я все силы бросила в карьеру, потом в свой первый бизнес, во второй, а теперь и в третий. И всё — просто в бездну. Я была морально истощена.
Я знала, что это чувство пройдёт. Я отдохну — и оно пройдёт. Я всё начну сначала. Просто сегодня мне плохо, больно и одиноко.
Я вышла из парилки и облилась холодной водой. Стало полегче. Взяла заранее заваренный и уже остывший чай и села на крыльце бани, глядя на мерное течение широкой реки. Она выглядела такой спокойной, если не знать, каким сильным бывает здесь течение в паводки. Оно унесло немало жизней.
Я остановила эту мысль сразу.
О нет, я не дам ей развиться.
У меня всё хорошо, и всё будет хорошо. Я это себе обеспечу.
Глотнула холодного травяного чая, и сразу стало полегче. Не первый раз я начинаю всё сначала. А значит, у меня всё получится. Я уверена в этом!
А потом зазвонил телефон. Я не ждала ни от кого звонка. Оставила чашку с чаем на крыльце и вернулась в предбанник. На телефоне высветился контакт сестры. Я подняла трубку:
— Майя, у меня проблемы. Можешь, пожалуйста, забрать меня через два часа из космопорта? Из-за опасности наш рейс посадили на Земле, а следующий вылет только через сутки.
Я посмотрела на часы. Да, ночью сестра точно не возьмёт такси, есть у неё этот странный пункт. Но у меня, что ли, мало тараканов в голове?
А делать всё равно сегодня больше нечего, как и завтра. И в ближайшую неделю тоже. Мне нужно отдохнуть.
— Скинь номер рейса, я подъеду.
Я закрыла поддув в бане, натянула штаны с футболкой и просто крабиком собрала волосы. Встречу её и вернусь: всё равно нет времени наряжаться.
Машина приветственно пиликнула, быстро проложив маршрут к нужной точке. Приеду за час — ну и хорошо, выпью кофе.
Дорога была пустой в два часа ночи, и я быстро добралась до космопорта и села в небольшом кафе, заказав кофе и пирожное. Если честно, глядя на некоторых из прибывших и встречающих в это время, я даже не то чтобы сильно выделялась. Разве что волосы не успела вымыть, что, конечно, не делало мне чести. Ну и пусть. Волноваться по этому поводу точно не собираюсь.
Села в глубине зала, поближе к окошку: пусть ночью из него ничего особо и не разглядишь, кроме ярких фонарей и сигналов. Поэтому взгляд медленно скользил от окна ко входу и обратно.
В кафе вошёл очень крупный инопланетянин. Высокий, широкоплечий, очень похожий на землян — если бы не глаза, такие яркие, такого лазурного цвета просто не могло быть у землян. А после выхода в космос от многих модификаций, которые могли делать человека похожим на представителя другой расы, просто отказались — например, от линз. Он сразу посмотрел на меня. И я почему-то подумала не об интересе, а стала вспоминать особенности разных рас: есть ли среди них людоеды? Да, мой мозг не нашёл ничего лучше, чем заподозрить красавца в столь странных желаниях вместо того, чтобы поверить, что он мог смотреть на меня заинтересованно.
Он уже шагнул ко мне, но, увидев, что я резко отвернулась, подошёл к стойке и попросил кофе.
Мало мне было проблем с работой — теперь ещё и сердце разрывалось от понимания, что такой красивый парень никогда бы не посмотрел на меня.
Вышла встретить сестру — плюс одно расстройство в копилку моральных переживаний.
Но неожиданно рядом прозвучал его голос, и он был каким-то даже неуверенным и тихим:
— Я могу присесть?
Я оглянулась. Он стоял напротив меня с чашкой кофе на вынос, одетый в форму пилота. Вокруг было много мест, и я уже хотела указать на это, чтобы не бередить свои раны, но просто кивнула головой:
— Садитесь.
Он отодвинул стул напротив, положил на соседний небольшую сумку, скорее всего, с вещами, и сел. Его взгляд скользил по мне. Я пыталась не обращать на него внимания. Честно говоря, в сказки я не верила. И образцом женской красоты не была, чтобы мне могло так повезти. Да и после бани… Мне вообще не хотелось, чтобы ко мне кто-то подходил.
— Я — Айк, пилот рейса Земля — Ноара.
— Майя, безработная, — невольно рассмеялась я, так как сейчас, именно в этой беседе, моё нынешнее положение вызывало у меня смех.
Возможно, хотелось, чтобы он поскорее во мне разочаровался и ушёл.
— Это хорошая новость, — вдруг улыбнулся он. — Может, вы ещё и свободны в личных отношениях? Или желать такого — уже слишком полагаться на удачу?
Я была почти уверена, что он издевается.
— Мне уже звать полицию и сообщать о ваших странных вопросах?
— Подождите до озвучивания предложения, а то у вас не примут заявление, — уверенно сказал он.
— У вас такой большой опыт?
Я развеселилась.
— Вообще никакого. Я импровизирую на грани фола.
— Согласна, очень близко. И почему бы вам не закончить... эту импровизацию до предложения?
— Если я сейчас уйду, то буду жалеть всю свою жизнь.
— Хорошо, тогда делайте его поскорее и идите. Не хочу запомниться сожалением на всю чью-то жизнь.
Мужчина долго молчал, а потом сказал:
— Пойдёмте со мной завтра на свидание.
Я отвернулась к окну, раздумывая. Внутренние демоны боролись с реальностью, но в итоге я повернулась и ответила:
— Хорошо, во сколько и где?
Он назвал один из лучших ресторанов в центре города. Я улыбнулась и согласилась.
Айк
Я почувствовал её раньше, чем увидел.
Земной космопорт, не хуже и не лучше десятков других, которые я успел посетить. Я вышел следом за техником из служебной зоны, ещё не до конца сбросив напряжение внеплановой посадки: доклады, пассажиры, земные диспетчеры, временное размещение, новые согласования. Хотелось взять кофе, сесть у стены и хотя бы десять минут ни за что не отвечать. Голова раскалывалась.
На третьем шаге я остановился.
Внутри дрогнула сила.
Это не было похоже на тревогу или чувства опасности после сложного рейса. Что-то тёплое и глубокое поднялось из груди, ранее совершенно незнакомое, но уже какое-то родное что ли. Я слишком резко замер посреди прохода, и навигатор едва не врезался мне в плечо.
— Командир?
— Всё в порядке, — ответил я.
Это было неправдой.
Каждый мужчина Ноары знал, что такое резонанс. О нём говорили осторожно, никто не мог быть уверенным до конца, что когда-нибудь его почувствует. Большинство проживало жизнь, так и не встретив подходящую женщину. Я почти убедил себя, что отношусь к их числу.
Теперь резонанс был здесь, в ночном земном космопорте, среди усталых голосов, ярких табло и очередей. Это отвлекало. Я медленно повернул голову, прислушиваясь не ушами, а всем телом, и увидел её.
Она сидела в глубине кафе у окна. Перед ней стояли кофе и пирожное, пальцы касались блюдца, а взгляд неторопливо скользил от стекла ко входу, будто она ждала кого-то и одновременно не хотела ни с кем встречаться. Волосы были собраны небрежно, одежда простая, совсем не праздничная, и в ней самой не было ни одной попытки понравиться.
Именно это ударило сильнее всего.
Она была уставшей, закрытой, настороженной. На её лице лежала не дорожная усталость, а что-то более глубокое, словно этот день успел разрушить в ней слишком многое, а она всё равно заставила себя приехать сюда, сесть за столик и держаться прямо. Я видел женщин Ноары на приёмах, церемониях, в домах, где за каждым их движением следили внимательные мужья, но ни одна из них никогда не вызывала во мне этого тихого, невозможного узнавания.
Моя сила снова отозвалась на неё. Я сжал ремень дорожной сумки, чтобы не сделать шага слишком быстро, и только тогда заметил, что она подняла глаза.
Наши взгляды встретились.
У неё не было узнавания. В её глазах мелькнули настороженность, недоверие и почти болезненная готовность отвернуться первой, пока ей не успели причинить новую боль. Я сделал один шаг, но она резко отвела взгляд к окну, и этого хватило, чтобы я остановился.
На Ноаре такой взгляд с моей стороны сочли бы признанием высшей серьёзности. На Земле он мог выглядеть как навязчивость, угроза или странность чужака, который слишком долго смотрит на незнакомую женщину. Я был крупнее большинства землян, носил форму пилота чужой планеты и сам не мог бы объяснить ей, почему вдруг забыл о кофе, рейсе и размещении экипажа.
Я заставил себя отвернуться и подошёл к стойке.
— Кофе, пожалуйста.
Бариста что-то уточнил, я кивнул, почти не разобрав вопроса. Смотрел на меню, на свои руки, на отражение огней в стекле — куда угодно, только не к окну. Это не помогало. Её присутствие ощущалось слишком ясно. Сила сама подсказывала, куда надо повернуться.
Хотелось подойти сразу. Назвать своё имя, попросить разрешения увидеть её снова, объяснить хотя бы часть того, что произошло. Но я достаточно знал о Земле, чтобы понимать: для неё это прозвучит безумно. Ещё хуже — может прозвучать как попытка привязать её к чужой судьбе, о которой она не просила.
Я взял стакан с кофе и остался у стойки дольше, чем требовалось. Нужно было решить, как действовать, пока она не ушла. Я не имел права давить, искать её через служебные каналы или пользоваться тем, что форма пилота внушает доверие. Но и уйти, сделав вид, что ничего не случилось, я уже не мог.
Она всё ещё сидела у окна.
Чашка стояла перед ней, пальцы касались блюдца, взгляд снова ушёл к стеклу. Она не поднималась, не звала никого, не пыталась уйти. Я воспринял это как единственный шанс, который у меня есть сейчас, и подошёл, остановившись на расстоянии.
— Я могу присесть?
Она оглянулась. Сначала посмотрела мне в лицо, потом коротко — на свободные столики вокруг, и я понял, насколько нелепо прозвучал вопрос. Мест было много.
— Садитесь.
Я сел напротив и поставил сумку на соседний стул. Руки хотелось занять хоть чем-то, потому что иначе пальцы выдали бы меня раньше слов: напряжением, сдерживаемой радостью, страхом сделать неверное движение. Я, человек, которому доверяли сотни пассажиров, сейчас боялся одного усталого взгляда земной женщины больше, чем аварийной посадки.
Она старалась не смотреть на меня. Я видел, как она чуть поправила чашку, как сильнее сжала пальцы, как закрылась плечами. В этой обороне не было слабости. Скорее привычка заранее держать удар, даже если его ещё никто не наносил. И от этого мне самому становилось больно.
— Я — Айк, пилот рейса Земля — Ноара.
Она посмотрела на меня прямо, но недолго.
— Майя, безработная, — сказала она и вдруг рассмеялась.
Смех был короткий, неровный, почти защитный. Она будто решила обесценить себя раньше, чем это сделаю я. Имя легло в сознание сразу, слишком естественно, словно я знал его до этой встречи.
Майя.
— Это хорошая новость, — сказал я.
Она насторожилась мгновенно, и я понял, что выбрал худшее начало из возможных. Для меня отсутствие работы означало только одно: возможно, у неё не будет непреодолимых обязательств, которые сразу отдалят её от меня. Для неё же мои слова прозвучали как насмешка над свежей раной. Я не хотел становится ещё одной болью для нее в это день, но совершенно не мог подбирать слова. Именно сегодня правильных не находилось.
Нужно было исправиться.
— Может, вы ещё и свободны в личных отношениях? Или желать такого — уже слишком полагаться на удачу?
Её взгляд стал острее.
Да, она решила, что я издеваюсь. Я видел это так ясно, что почти физически почувствовал собственную ошибку. Хотелось немедленно объяснить всё: Ноару, резонанс, редкость такого отклика, то, что я не смеюсь над ней и не ищу случайного развлечения между рейсами. Но обрушить это на неё сейчас значило бы окончательно напугать.
— Мне уже звать полицию и сообщать о ваших странных вопросах?
Я неожиданно почувствовал облегчение. Она не ушла, не позвала охрану, не приказала мне исчезнуть. Она ответила с иронией, а значит, шанс ещё был.
— Подождите до озвучивания предложения, а то у вас не примут заявление.
— У вас такой большой опыт?
— Вообще никакого. Я импровизирую на грани фола.
Это было правдой. Ни один приемлемый вариант для знакомства при резонансе на Ноаре совершенно не подходил для встречи в земном космопорте. Я мог только говорить осторожно и надеяться, что она услышит не только слова.
Она немного развеселилась. В уголках губ появилось что-то живое, колкое, настоящее, и я впервые за эту встречу позволил себе вдохнуть свободнее.
— Согласна, очень близко. И почему бы вам не закончить… эту импровизацию до предложения?
— Если я сейчас уйду, то буду жалеть всю свою жизнь.
Это было меньше правды, но больше, чем стоило говорить при первой встрече. Я бы не просто жалел. Я искал бы законный способ снова оказаться рядом, передать ей объяснение, дать ей возможность узнать, что случилось, и всё равно оставить право выбора за ней. Но Майе сейчас не нужна была вся правда. Ей нужен был ответ, с которым можно решить: уйти или остаться ещё на минуту.
Она отвернулась к окну.
В стекле отражались огни зала, её лицо и часть моего силуэта за столом. Она молчала, а я ждал. На борту я принимал решения быстро, потому что промедление опасно, а все непредвиденные случаи разбирались ещё в учебном центре. Здесь опасной была спешка.
— Хорошо, тогда делайте его поскорее и идите. Не хочу запомниться сожалением на всю чью-то жизнь.
Я не сразу ответил. Простая фраза вдруг стала труднее любого приказа, потому что от неё зависело не расписание рейса и не посадочный коридор, а завтрашний вечер, которого могло не быть.
Я поставил кофе на стол и убрал руку, чтобы она не заметила, как напряжены пальцы.
— Пойдёмте со мной завтра на свидание.
Майя снова посмотрела в окно. Я не торопил её и не пытался заполнить паузу объяснениями. Если она скажет «нет», я приму этот ответ на сегодня. Оставлю контакт, извинюсь за резкость и отойду настолько, насколько ей будет нужно. Резонанс не давал мне права на неё. Он давал только надежду, с которой предстояло обращаться осторожнее, чем с кораблём на повреждённой полосе.
Она повернулась ко мне.
— Хорошо, во сколько и где?
Я едва не выдохнул слишком заметно. Согласие прозвучало спокойно, почти буднично, но для меня в нём было больше, чем в приказе на взлёт. Она не обещала ничего. Не знала о резонансе. Не понимала, что значит для мужчины Ноары её «хорошо». И всё же она дала мне завтрашний вечер.
— В семь. Ресторан «Астер», в центре города. Если вам удобно.
Я назвал лучшее место, которое знал на Земле. Когда-то мы были там с экипажем между рейсами, и ресторан запомнился мне не роскошью, а тишиной, в которой можно говорить не для окружающих. Первое приглашение должно было быть достойным женщины, даже если она ещё не знала, насколько важна.
Майя улыбнулась. Не широко, не доверчиво, не так, как улыбаются женщины, уверенные, что их выбирают всерьёз. В этой улыбке всё ещё были усталость, сомнение и желание не обнадёживаться слишком рано.
— Хорошо. Я согласна.
Я смотрел на неё и понимал, что сегодняшний сбой маршрута, внеплановая посадка, бессонная ночь и раздражение земных служб привели меня к одному столику в кафе. Напротив сидела женщина, которая назвала себя безработной так, будто это должно было сделать её менее ценной.
Для меня её согласие значило больше, чем она могла представить.
Для неё это было всего лишь свидание — возможно, неловкое, возможно, случайное, возможно, последнее.
Завтра мне предстояло сделать так, чтобы оно таковым действительно не стало.
Глава 2. Свидание и недопонимание
Майя
Сестра кинула сообщение, что прилетела и выходит из таможенного контроля. Но сказала не торопиться, так как отменённых рейсов многовато, и тут жуткие очереди: минут двадцать точно простоит. Я ради интереса даже уточнила, где она может так долго простоять после таможки, на что она ответила, что я сама могу догадаться, куда поспешат люди после такого количества времени, проведённого в ожидании разрешения к посадке и без возможности пользоваться удобствами на космолёте.
Я стала не спеша вставать и прощаться с новым знакомым.
— Может быть, я могу вас проводить?
— Не стоит, я иду встречать сестру и хотела бы провести время с ней. Спасибо большое за предложение.
Это было странно, но мужчина будто вообще не хотел меня никуда отпускать. Это настораживало. Но ничего опасного я уже не видела в его действиях. Да и людям его профессии проводят столько тестов, в том числе на стабильность психики, что, если он и может быть чем-то опасен, то только в пределах особенностей своей расы. Надо будет почитать. Или у сестры спросить: кто-кто, а она знает почти всё про расы Содружества.
— Я могу оставить вам свой номер телефона, чтобы, если что-то случится, мы завтра не потерялись?
Удивившись тому, что он не стал просить мой номер, я согласилась. И набрала его сразу — и чтобы проверить правильность записи, и чтобы оставить свой. Не такой уж это секрет.
Мужчина проводил меня до зоны встречающих и нехотя удалился. Почему-то после этого внутри возникло странное ощущение потери, недолгое, но неприятное. Неужели у меня так давно не было любовника, что я готова влюбиться в первого мужчину, который проявил ко мне интерес? Звучит невесело.
Сестра бежала ко мне радостная и счастливая и, к счастью, без багажа. Космопорт обеспечит его хранение до следующего вылета. Зная сестру, в ином случае нам потребовался бы робот-носильщик. Или сразу два.
— Привет, как давно тебя не видела!
Она обняла меня, расцеловала со всех сторон и подверглась ответным действиям, которые стойко и с удовольствием пережила.
Мы добрались до машины. Сестра села на переднее сиденье и сразу стала пересказывать, как муж её уже ждёт на курорте с детьми. И если бы не эта работа и не эта задержка, лежала бы она в море с рыбками и пила бы коктейли. Рассказала и о проблемах на службе, и о новом повышении. А потом, выговорившись, спросила:
— А у тебя что?
А я просто молчала, потому что, в отличие от сестры, не могла ничем похвастаться. И не приедь она сегодня, я переживала бы потерю бизнеса и занималась самокопанием.
— Я опять потерпела неудачу со своим делом.
Аня не перебивала, и я, выдавливая из себя слово за словом, рассказала всю ситуацию.
Первое, что она тут же спросила, было:
— Деньги есть или надо подкинуть?
Я уверила, что всё у меня есть. И никаких проблем с этим не будет в ближайшее время. Тогда она меня просто хлопнула по плечу и предложила не париться.
— Всё будет хорошо, не беспокойся. Не сегодня, так завтра. Ты вообще у нас в семье первая, кто решил рискнуть. Конечно, будут проблемы. Но не мытьём, так катаньем откроешь ты своё дело, и будет оно удачным. Просто не опускай руки.
И сестра стала рассказывать уже о планетах, где побывала по работе. Я слушала её вполуха, но многое было действительно интересным. Я никогда не хотела, как сестра, путешествовать так часто, но она умела преподнести каждую поездку как отдельное приключение. И я наслаждалась каждым её рассказом.
— А что ты знаешь о Ноаре? О его жителях?
— О-о-о… Это интересные ребята. Во-первых, начну с планеты: малозаселённая и с шикарными курортами для женщин. Там есть всё, реально всё, что только взбредёт тебе в голову. Пара подруг там была — восторгов на десятилетия вперёд. По населению ничего не могу сказать из официальной информации, они скрывают, но есть подозрение, что у них просто жуткий гендерный перекос в сторону мужчин. Женщин-ноарок видела очень редко и обычно в окружении нескольких мужчин. Они не особо комментируют устройство своей жизни, но, скорее всего, у них полиандрия. Но это мои предположения. Все, кого я встречала, были очень воспитанными и профессионалами в своём деле.
— А они не могут похищать женщин, раз такой перекос?
— Да кто их знает? Но моя коллега вышла замуж за ноарца, видела её в одной из командировок, и выглядела она как счастливая женщина в браке, а не как заложница обстоятельств. И была уже беременна. Не думаю, что если такое и существует, то поддерживается официально. Службы Ноары не настроены враждебно к инопланетникам, у них большое количество программ по привлечению женщин на планету.
— Меня пригласил на свидание ноарец.
Сестра посмотрела на меня с радостью и удивлением:
— Так это отличная новость! Красавец? Как зовут? Кто по профессии?
— И ты думаешь, я всё это успела спросить за один разговор?
— Уверена, что узнала.
— Очень красивый и мужественный, зовут Айк, пилот рейса Земля — Ноара.
— А звучит неплохо.
— На один вечер вообще замечательно, — усмехнулась грустно я.
— Почему один вечер? Почему сразу ты так к себе относишься?
— А ты думаешь, красавец с его профессией ограничен в более привлекательных женщинах и остановился не для того, чтобы скрасить потерянные из-за опасного излучения рабочие сутки? Ты же сама должна понимать, как это происходит.
— Дура ты.
— Или ты.
Мы с сестрой привычно обменялись детскими упрёками и доехали до дома уже в молчании.
Утром я приготовила завтрак, а Аня убралась. Мы прогулялись по деревне, болтая на более безопасные темы. Я похвасталась своим садом и наградой, полученной, правда, до краха бизнеса, и своей фотографией в журнале «ИнБиз». Это было даже смешно сейчас, но всё равно приятно.
Рассказала и о том, чем собираюсь заняться теперь. Сестра же рассказала о своих будущих обязанностях на новом месте.
А вот после обеда она заставила меня подбирать наряд для свидания. После часовых споров и подбора макияжа я критически рассматривала своё отражение в синем струящемся платье и с убранными наверх волосами. Выглядело нелепо, на мой взгляд. А вот сестре понравилось. Она добавила серьги и кулон, чтобы завершить образ.
— Всё, отлично, вали на свидание. И езжай на такси. Нечего, а то забудешь включить автопилот — прав лишишься. А я тоже возьму такси до космопорта.
Доехала быстро. Я уверенно вошла в ресторан и сообщила о брони. Меня проводили к столику около смотрового окна. Айк уже был на месте. Он сразу привстал и отодвинул стул напротив своего. Он явно слегка волновался. И для меня это было очень странно, мне изначально казалось, что он нередко проводит такие свидания.
Так как в этом ресторане я была уже не раз на деловых встречах, то сразу сделала заказ. Айк практически повторил мой, разве что не добавил алкоголя.
— Я очень рад, что вы пришли, — улыбнулся он.
— Спасибо, я тоже рада, что приехала. Может, мы перейдём на «ты»?
— С удовольствием!
— Айк, а ты успеешь сегодня на рейс?
— Я перенёс его на неделю, так что точно успею, — улыбнулся он.
— Зачем?
— Из-за сложившихся обстоятельств, — уклончиво ответил мужчина.
После этого мы говорили на общие темы: о курортах, экскурсионных планетах и разнообразной кухне. Я умела и любила готовить, так что увлеклась рассказом о некоторых блюдах, рецепты которых привезла из недолгосрочных командировок и пары развлекательных отпусков. Айк же отлично знал множество планет, куда летал в качестве пилота по работе. Рассказывал и о необычных традициях на них. А ещё о природе, различной на каждом кусочке земли во Вселенной. На паре планет мы были оба, так что обсудили впечатления и даже удивились, что могли пересечьмя раньше, стоило ему задержаться на сутки.
Мужчина был очень предусмотрительным и внимательным. Оплатил счёт быстрее, чем я успела даже протянуть к терминалу свой идент-браслет.
— Если что, пусть я и безработная, но у меня нет проблем со средствами, — неуверенно сказала я, уже жалея, что так представилась вначале.
Надо же было познакомиться, когда находилось в таком состоянии. Нет бы, где-нибудь на встрече, в костюме с макияжем и хорошим настроением. Тогда, может быть, я скорее поверила в его увлеченность.
— Я и не сомневался, что ты в состоянии о себе позаботиться. Но позволь, пожалуйста, я сегодня немного о тебе позабочусь?
Я ничего не ответила на его слова и неуверенно предложила:
— Может, прогуляемся?
Центр города ночью ещё жил своей жизнью. Такие же парочки, как мы, целые семьи с детьми или шумные компании проходили по казавшимся широкими, но всё равно тесным проспектам для такой толпы центра города. Пестрели витрины магазинов, кафе и ресторанов. Где-то слышалась музыка от живых инструментов. У фонтанов танцевали несколько человек. Бегали по пешеходным улочкам дети, увлеченно играя в свои придуманные забавы. Недалеко уличные художники вовсю предлагали свои услуги.
Айк вдруг остановился и спросил у меня:
— Позволь мне заказать наш портрет? Я очень хотел бы запомнить эту прогулку.
Зачем? Не сегодня, так завтра мы разбежимся по своим дорогам.
— Ну… если хочешь.
Он подвёл нас к одному из художников и, договорившись, посадил меня на высокий табурет, встав сзади и крепко обняв. Художник работал довольно быстро — минут пятнадцать-двадцать. Но всё это время я ощущала его тёплые, нежные и крепкие руки на своём плече и спине. Порой он поглаживал большим пальцем мою спину, отчего жаркая волна проносилась по всему моему телу. А ещё — его взгляд, который он не отрывал от меня. В какой-то момент я не выдержала и тоже, вместо того чтобы смотреть в сторону художника, посмотрела в его лазурные глаза. Поймав мой взгляд, Айк будто только больше засветился изнутри, таким нежным взглядом он сомтрел на меня. Так долго так пристально и неотрывно. Казалось, будь его воля, он бы коснулся моего лица не только взглядом. Но не мог этого позволить себе сейчас.
— Ты такая красивая, — сказал он.
И я хотела бы сказать ему то же самое, но не могла после его не самого правдивого, по моему мнению, комплимента. Тело сжалось будто от удара. Я бы могла поверить в "интересная", "весёлая" и во многие другие, но не в "красивая". Я не хотела слышать ложь от человека, который мне самой так понравился. Я больше не смотрела в его сторону. Но он слегка наклонился и обнял меня крепче, не давая погрузиться в свои мысли и отстраниться, шепнул на ухо:
— Я не шутил, честно. Пожалуйста, поверь мне.
Он снова смотрел мне в глаза, и я скромно улыбнулась, положила свою руку на его и тихо сказала:
— Спасибо.
И мы продолжили позировать, а я вновь расслабилась в его руках.
Но вот готовый портрет он нагло забрал себе. Я не протестовала. Хотя так хотелось оставить и себе на память что-то об этом свидании.
Мы гуляли до тех пор, пока туфли не стали колодками, а ноги не загудели от нескольких часов ходьбы на каблуках.
Небо уже светлело, город устал шуметь, а я всё ждала момента, когда Айк предложит поехать к нему или ко мне. Это было бы понятно. Красивое свидание, притяжение, ночной город, его руки. Я не была наивной и не собиралась падать в обморок от самой идеи. Я этого даже хотела.
Но он не предлагал.
Мы сидели на набережной, и его пиджак лежал у меня на плечах. Айк обнимал меня осторожно, но крепко, будто мог защитить от прохладного ветра и от меня самой. Я устроилась рядом удобнее и пыталась понять, что происходит. Если он хочет меня, почему не делает следующий шаг? Если не хочет, зачем смотрит так, будто я ему нужна? Если у ноарцев всё иначе, почему я ничего об этом не знаю?
— О чём ты думаешь? — спросил он.
Я могла бы сказать правду. Но правда звучала бы слишком голой для рассвета на набережной на первом свидании.
— О том, что у меня завтра будут болеть ноги.
Айк посмотрел на мои туфли с таким искренним раскаянием, будто лично их изготовил.
— Я должен был предложить такси раньше.
— Должен был. Но я бы отказалась.
— Почему?
— Потому что мне нравилось гулять с тобой.
Он улыбнулся, и я вдруг поняла, что сказала слишком много. Но отступать было поздно.
— Мне тоже нравилось, — ответил он. — Очень.
Мы замолчали. Рассвет медленно поднимался над водой, первые транспортные линии оживали над проспектами, город начинал новый день, а я сидела рядом с мужчиной, который то ли не хотел портить меня спешкой, то ли не хотел меня вовсе так, как я успела представить. И самым неприятным было то, что оба варианта уже имели значение.
Я не понимала Айка.
Но мне хотелось увидеть его снова.
Айк
Она получила сообщение почти сразу после того, как согласилась на свидание. Я увидел, как Майя прочитала его, чуть изменилась в лице и стала подниматься: собранно, без суеты. Усталость будто отступила от неё. Но я понимал, что сложный день не заканчивался с чьим-то прилетом, Майя будто отставляла в сторону свои проблемы, чтобы сделать то, что считала правильным в данный момент.
Я хотел помочь, забрать часть проблем, но, конечно, не мог сейчас себе это позволить. Она не чувствовала того, что ощущал я. И для неё я оставался незнакомцем из космопорта.
Но и уйти так просто тоже не мог. Сидел и смотрел, как она собирается.
Резонанс не исчезал. И первый всплеск силы превратился в тонкую невидимую нить, которую я буду чувствовать теперь всю свою жизнь, независимо от того: согласится Майя принять меня или нет. Теперь каждая её эмоция пока несмело отзывалась у меня в груди.
Она сказала, что идёт встречать сестру, и я понял, что должен отпустить её сразу, хотя именно этого мне отчаянно не хотелось.
— Может быть, я могу вас проводить?
Майя посмотрела на меня внимательно, будто оценивала не предложение, а скрытый смысл за ним. В её взгляде не было страха, но была граница, обозначенная заранее, пока я ещё не успел случайно её нарушить.
— Не стоит, я иду встречать сестру и хотела бы провести время с ней. Спасибо большое за предложение.
— Конечно. Простите, если был слишком настойчив.
Она чуть смягчилась, и это маленькое изменение показалось мне несоразмерно важным. Я боялся испугать её своими действиями, чувствуя, что совершенно не понимаю, как себя вести рядом с девушкой-землянкой. Понимал только, что не должен быть слишком настойчивым и не выглядеть угрозой в её глазах. Поэтому я не попросил её контакт, а предложил свой — так выбор оставался за ней.
Когда мой коммуникатор принял короткий входящий вызов, на экране появилась её отметка: Майя. Я сохранил имя почти слишком поспешно.
И всё же я пошёл рядом до зоны встречающих. Формально она уже отказалась от сопровождения, но путь был коротким, терминал общим, а моё желание побыть рядом ещё несколько десятков шагов оказалось сильнее разумного поведения. У выхода Майя остановилась первой, и этого хватило: дальше не надо.
— До завтра, Майя.
— До завтра, Айк.
Я ушёл, но у поворота всё же оглянулся. К ней бежала женщина — похожая на неё и совсем другая, быстрая, радостная. Она обняла Майю так крепко, будто задержка рейса, космопорт и ночь были мелочами по сравнению с возможностью наконец увидеться. Майя сначала оставалась собранной, а потом расслабилась в этих объятиях, и мне стало легче: её любили, даже если сама она сегодня назвала себя безработной так, словно это могло сделать её меньше.
В служебную зону я вернулся позже, чем должен был. Десять минут для кофе превратились в полчаса. Техник из моего экипажа встретил меня у перехода, начал докладывать о размещении пассажиров и предварительном времени вылета, но замолчал, едва посмотрев мне в лицо. Некоторые вещи ноарцы узнают без объяснений.
— Резонанс, — сказал я тихо, пока он не успел спросить.
Слово прозвучало почти неприлично открыто для служебного коридора. Техник выпрямился и коротко склонил голову как поздравление.
— Пусть сила будет принята, командир.
— Она пока только обнаружена. Женщина землянка, она ничего не знает и ничего мне не обещала.
После этого всё стало делом протокола. Рейс и без того был сорван радиационным коридором, экипаж можно было передать сменному пилоту. Я отвечал на запросы, подтверждал замену и впервые в жизни выбирал не рейс.
В гостиничном номере я долго смотрел на её имя в коммуникаторе. Написать сразу было нельзя. Такое повышенное внимание легко превращается в давление, особенно если женщина уже смотрит так, будто ждёт подвоха. Я положил коммуникатор экраном вниз, но через минуту снова взял и открыл земную сеть.
Правила свиданий на Земле оказались слишком противоречивы. Счёт, цветы, комплименты — по каждому пункту находились противоположные друг другу советы. К утру остался один вывод: смотреть на Майю, слушать Майю и не доверять своей уверенности в том, что Майя согласна на что-то без её словесного подтверждения.
Я уснул ненадолго. Мне снились огни космопорта, её пальцы у блюдца и короткий неровный смех после слов: «Майя, безработная».
К вечеру я приехал в «Астер» слишком рано. Проверил бронь, уточнил столик у окна, просмотрел меню и поймал себя на том, что веду себя как перед сложным вылетом, будто заранее просчитываю, что может пойти не так. Только уже понимал, что это несоизмеримые вещи. Не один сложный вылет не волновал меня так, как предстоящая встреча.
Когда она вошла, я сначала почувствовал её, ещё не увидев. Резонанс поднялся мягко, без прежнего удара, но с такой ясностью, что зал на мгновение потерял значение. Потом я увидел синее платье, убранные волосы, открытую линию шеи и ту самую осторожность в осанке — будто она заранее не позволяла себе поверить, что может быть желанной всерьёз.
Я поднялся слишком быстро и понял, что она это заметила. Отодвинул для неё стул, сел напротив и заставил себя не говорить сразу, как она красива. В космопорте я уже видел, как болезненно она принимает внимание, если не верит ему.
Майя быстро освоилась за столом. Она знала этот ресторан, уверенно сделала заказ и говорила с персоналом без суеты. В ночном кафе я увидел раненую женщину; здесь передо мной сидела другая Майя — привычная к дорогим местам и переговорам. Я почти повторил её заказ, кроме алкоголя.
— Я очень рад, что вы пришли.
— Спасибо, я тоже рада, что приехала. Может, мы перейдём на «ты»?
Для землян это, возможно, было простой условностью. Для меня — нет.
— С удовольствием.
А потом она спросила про рейс. Я знал, что вопрос возникнет, и всё равно оказался не готов. Сказать правду значило слишком рано открыть перед ней Ноару и резонанс, которые для землянки могли прозвучать как ловушка. Не сказать правду — значило начать с недосказанности.
— Я перенёс его на неделю, так что точно успею.
— Зачем?
— Из-за сложившихся обстоятельств.
Майя не стала давить. Только посмотрела внимательнее и отвела взгляд к окну, но этого хватило: она запомнила. Не потребовала объяснений, просто положила мою полуправду туда, где у неё уже хранились причины не доверять слишком быстро.
Весь ужин я старался не исправлять ошибку суетой. Мы говорили о путешествиях, курортных планетах, кухне, земных городах. С ней оказалось легко, когда разговор не касался больного. Майя умела слушать, задавала точные вопросы и иногда смеялась — коротко, неожиданно, будто смех вырывался раньше, чем она успевала его удержать. Мне он нравился.
Когда принесли счёт, я оплатил его быстрее, чем подумал. На Ноаре иначе было бы немыслимо, но Майя потянулась к браслету, потом смутилась, и я понял, что снова перенёс на неё свои правила, не спросив, подходят ли они ей.
— Если что, пусть я и безработная, но у меня нет проблем со средствами.
В её голосе была не обида, а будто оправдание, смешанное с защитой. Я поспешил сгладить свой промах:
— Я и не сомневался, что ты в состоянии о себе позаботиться. Но позволь, пожалуйста, я сегодня немного о тебе позабочусь?
Она посмотрела на меня с внутренней проверкой: нет ли снисходительности, насмешки, желания купить право на следующий шаг. Не нашла или решила пока не спорить.
После ресторана Майя предложила прогуляться. Ночной город оказался шумным и ярким. Я подстраивался под её шаг и быстро понял, что каблуки красивы, но жестоки. Несколько раз хотел предложить остановиться, но Майя говорила живее, чем за ужином, и мне не хотелось прерывать это оживление.
У перехода я заметил художника. На готовых портретах люди выглядели чуть мягче, чем в жизни. Мне внезапно захотелось сохранить этот вечер не только в памяти.
— Позволь мне заказать наш портрет? Я очень хотел бы запомнить эту прогулку.
Майя удивилась, но согласилась. Когда она села на высокий табурет, а я встал за её спиной, близость стала практически испытанием. Весь вечер между нами были стол, дистанция на улице и осторожность, а теперь под моей ладонью оказалось её плечо. Резонанс отозвался так сильно, что пришлось следить за дыханием.
Я держал её осторожно, сначала почти неподвижно. Потом большой палец сам сделал лёгкое движение по её спине, и я тут же остановился, испугавшись, что позволил себе лишнее. Майя не отстранилась; через несколько секунд она повернулась и посмотрела мне в глаза. В этом взгляде были сомнение, напряжение и что-то живое, почти готовое поверить.
— Ты такая красивая.
Я сказал это раньше, чем успел остановиться, и сразу понял, что попал в больное место. Майя не оттолкнула меня и не возразила, но тело под моей рукой стало жёстче, взгляд ушёл в сторону, и между нами снова поднялась стена. Для меня это была очевидная правда; для неё — возможно, вежливость, игра или попытка получить что-то взамен.
Я наклонился ближе, но не настолько, чтобы лишить её пространства.
— Я не шутил, честно. Пожалуйста, поверь мне.
Она посмотрела на меня снова. Не поверила полностью, я это видел, но и не отвергла. Потом положила свою руку на мою и тихо сказала:
— Спасибо.
Этого было достаточно.
Когда художник закончил, я забрал портрет почти автоматически. Уже через несколько шагов понял, что это была ещё одна ошибка: Майя не протестовала, но спросить следовало сначала. На рисунке она была не такой, какой, кажется, видела себя: не уставшей, не слабой. Она была живой, настороженной, красивой — и не одинокой. Художник слишком хорошо передал тот взгляд, который я совершенно не мог от неё отвести. Возможно, именно поэтому я не смог сразу отдать портрет.
Мы гуляли долго, слишком долго для её туфель. К рассвету город стал тише, воздух у воды прохладнее, и на набережной Майя наконец села так, будто больше не собиралась спорить с усталостью. Я устроился рядом, оставив между нами немного пространства, но она сама сократила его через несколько минут.
Я накинул на неё пиджак. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но передумала, а потом позволила обнять себя. Это доверие оказалось труднее выдержать, чем её настороженность. Я хотел её; отрицать это было бы ложью. Но именно поэтому я должен был быть осторожнее.
Майя, кажется, ждала другого. Свидание длилось всю ночь, между нами было притяжение, и по земным правилам я, возможно, уже должен был предложить продолжить свидание иначе. Но я хотел не одной ночи и не имел права просить большего, пока она не знает, что стоит за моим вниманием.
— О чём ты думаешь?
О том, что должен рассказать тебе правду, но боюсь сделать это слишком рано. О том, что ты не понимаешь, насколько важна, и я не знаю, как доказать это так, чтобы не напугать.
— О том, что рад этому утру.
Это было правдой, просто опять не всей. Майя улыбнулась и сказала, что тоже рада сегодняшнему утру. Я крепче прижал её к себе, всё ещё так, чтобы она могла отстраниться, но она не отстранилась. Сидела рядом, сонная, тёплая, укрытая моим пиджаком, и смотрела на светлеющую воду.
Я не знал, что будет дальше. Не знал, позволит ли она объяснить резонанс, не испугается ли Ноары, не решит ли, что моя серьёзность слишком быстрая и потому опасная. Я уже ошибался, но Майя всё равно осталась рядом до рассвета.
Для неё это, возможно, было просто хорошее свидание. Для меня — первый шанс заслужить то, что сила уже выбрала. И мне казалось, она совершенно не ошиблась.
Глава 3. Свидание и время
Майя
Проснулась я ближе к обеду, впервые радуясь, что мне никуда не надо. Ни на встречи, ни в офис, ни за компьютер сразу после открытия глаз после сна. Повернувшись набок, закинула ногу на одеяло и обняла вторую подушку, подтащив к себе под грудь. Как хорошо, когда можно спокойно поспать до полудня. Спать уже не хотелось, и я наслаждалась мягкостью постели, расслабленностью тела и утренними лучами, смело заглядывающими в комнату.
Взяв телефон, увидела сообщение от Айка: «Не хочешь сегодня встретиться?»
А второе было от сестры: «Как всё прошло?»
Понимая, что сестра изнывает от любопытства, а отвечать так скоро Айку я не готова, просто запутавшись в своих чувствах, после утренней рутины набрала сестру. Её радостный голос сразу раздался в трубке. Выведя звук внутрь дома, я оставила телефон в спальне, спускаясь на кухню.
Я говорила о вчерашнем дне и о так заинтересовавшем меня инопланетнике. Сестра только дополняла рассказ своими вопросами, а я всё равно то и дело думала о телефоне, оставленном наверху. Сообщение Айка никуда не исчезло. Оно просто лежало там, короткое и спокойное, а я почему-то боялась открыть его ещё раз, будто буквы могли стать настойчивее.
Только через полчаса мы распрощались, и я, наконец, была готова ответить. Теперь во мне проросла уверенность, что я хочу встретиться с ним ещё раз. Очень хочу. И можно сколько угодно делать вид, что это просто интерес, любопытство или приятное продолжение странного знакомства, но правда была куда проще: я хотела снова увидеть, как он на меня смотрит. О своем желании встретиться и написала.
Он будто ждал, потому что уже через пять минут предложил несколько вариантов, куда мы можем сходить. Такая подготовка меня поразила. Я улыбнулась, перечитала сообщение ещё раз и согласилась на кинотеатр через пару часов.
В этот раз каблуки явно были вне моего выбора: второго такого похода ноги бы не пережили, несмотря на то что я воспользовалась домашней медкабинкой. Выбрала кроссовки, удобные джинсы, топ, выгодно подчеркнувший мои верхние достоинства, и пиджак, скрывший недостатки. Украшений у меня было много, хотя я их не особо любила, но они выгодно подчёркивали рабочие образы. Так что, остановившись на браслете и серьгах, я улыбнулась своему отражению.
Сегодняшний настрой просто кардинально отличался от вчерашнего. Я начинала верить, что этот симпатичный пилот действительно хотел проводить со мной время. Не от скуки. Не потому, что потерял из-за задержки рейса рабочие сутки. А просто потому, что хотел. Мысль была странной, немного пугающей и очень приятной.
Я выехала заранее, боясь встать в пробки. Дом за городом — ещё та палка о двух концах. Но я бы ни за что не променяла свой двухэтажный сруб с огромными окнами и живописным видом на ту самую квартирку, которую снимала для работы, чтобы не ехать полтора часа домой после поздней встречи.
До свидания ещё было больше часа, и каково было моё удивление, когда я увидела Айка уже на скамейке около кинотеатра с огромным букетом маков. Белые и красные цветы были изящно собраны в простую, но отлично смотрящуюся композицию. Не пафосную, не слишком торжественную, а какую-то живую и очень настоящую.
Айк тоже меня заметил, и его лицо озарилось радостью. Я почувствовала не неуверенность, а лёгкое стеснение и счастье, как будто впервые получила от молодого человека тот взгляд, о котором мечтала ещё с подросткового возраста. На меня ещё ни разу не смотрели ТАК.
Он подошёл так быстро, что я невольно сделала несколько шагов навстречу, даже не понимая, что делаю. Мы застыли напротив друг друга, оба сомневаясь, как поступить и как поприветствовать друг друга. И я сократила наше расстояние, приобнимая его и касаясь щекой его плеча. На секунду стало очень спокойно: он был тёплый, высокий, настоящий, и почему-то рядом с ним совершенно не хотелось отступать.
— Спасибо, что позвал, я очень рада вновь тебя увидеть.
Он заулыбался и вручил огромный букет.
— Я тоже безумно рад!
Потом, как только я насладилась букетом, Айк мужественно вызвался его нести, но я не отдала: слишком приятной была эта тяжесть в моих руках. Цветы пахли свежестью и летом, лепестки чуть касались пальцев, и мне хотелось самой держать это доказательство, что он шёл ко мне не с пустыми руками и, похоже, не с пустыми намерениями.
До фильма ещё было много времени, и мы гуляли в близлежащем парке, где я с удовольствием расспрашивала о его работе и рейсах. Он рассказывал увлечённо и с большой любовью к своему делу. Рассказал, что сначала работал в военной сфере, но постепенно перешёл к гражданским космополётам, желая увидеть побольше мест.
Мне нравилось его слушать. Не только из-за голоса, хотя голос у него был такой, что можно было его вызывать для чтения пожарной инструкции персоналу, никто не бы не зевнул. В его рассказах чувствовалась не бравада, а спокойная любовь к небу, космосу, маршрутам, кораблям и всему тому, что для меня было скорее красивыми картинками, а для него — жизнью.
На фильм мы успели вовремя. Взяли билеты в центр зала и весь сеанс держались за ручки, будто старшеклассники. Но это было так здорово! Его ладонь накрыла мою не сразу, а почти вопросительно. Я могла убрать руку, и он будто оставил мне для этого время. И именно поэтому я не убрала.
Фильм шёл полтора часа и был комедией с красивой любовной линией и атмосферой космоса. Я смотрела фильм, но видела, как периодически Айк морщился, глядя на полёты, и в такие моменты он был так похож на моего отца-врача, смотревшего фильмы о медицине. Это веселило меня даже больше самого фильма. Пару раз я едва удержалась, чтобы не рассмеяться прямо на самой романтичной сцене, потому что Айк смотрел на экран с таким страданием профессионала, будто его лично заставляли подписывать все эти манёвры.
— Тебе понравилось? — не смогла я утерпеть, чтобы не задать провокационный вопрос.
— Почти всё, — уклончиво ответил Айк. — Ты не устала? Может, хочешь посидеть?
Он был таким внимательным, что я невольно сокращала расстояние, поддаваясь тому притяжению, что уже было между нами. Всё в нём будто спрашивало разрешения: взгляд, рука, даже этот вопрос об усталости. И от этого хотелось разрешать. Не всё сразу, конечно. Но гораздо больше, чем я планировала.
— Если ты не против, мы могли бы ещё пройтись, мне нравится с тобой гулять.
— Мне тоже.
И уже он задавал вопросы, аккуратно обходя темы, которые могли бы быть мне неприятны: где я училась, что мне нравится, какая у меня семья.
— Нас в семье трое детей. Я — старшая, ещё есть младшая сестра и брат. Брат ещё учится в университете, он поздний ребёнок. Сестра работает, у неё уже своя семья, но живёт она отдельно, на планете Иар. Родители сейчас в путешествии, и я порой приглядываю за братом и котом, оставленным на брата. Чему Костя безумно возмущается. Впрочем, мы всё понимаем, что в его возрасте он способен о себе позаботиться.
— А сколько тебе лет? — спросил Айк.
— Тридцать три.
Тема была для меня слегка неприятной, потому что я слишком о многом мечтала, слишком много представляла себе из того, что у меня должно быть к этому возрасту. А итог? Грустно и невкусно. Тридцать три звучали не старо, нет. Просто в моей голове это число стояло рядом с кучей галочек, которые я так и не поставила: удачный бизнес, семья, ребёнок, устойчивость, уверенность. Всё то, что у других будто само складывалось в жизнь, а у меня всё время рассыпалось и требовало начинать сначала.
— Такая юная, — неожиданно воскликнул Айк.
Я резко к нему повернулась.
— Что?
— Ты такая маленькая ещё. У нас только-только совершеннолетие отмечают в тридцать.
— А тебе сколько?
— Семьдесят пять.
— У нас бы ты считался стариком, — тихо сказала я.
— Мы живём около трёх-четырёх сотен лет.
Я почему-то сразу посмотрела на его лицо. На кожу, на глаза, на сильные руки, в которых не было ни старости, ни усталой прожитости человеческих семидесяти пяти лет. Он выглядел молодым, полным сил, слишком живым. И от этого внутри стало холодно: если для него семьдесят пять — почти молодость, то что для него мои тридцать три? А мои семьдесят? А моя старость?
Значит, мы не сможем быть вместе долго. Это грустно, зато какое-то время мы всё равно проведём вместе, ничего страшного. Я попыталась сказать себе это спокойно, почти разумно. У людей вообще редко бывает «долго», если честно. Иногда и одного хорошего месяца хватает, чтобы потом вспоминать его годами.
Но Айк вдруг повернулся и сам меня обнял, будто боялся, что я исчезну.
— И ты столько же проживёшь, если останешься со мной, обещаю. Это особенность моей расы.
Слова были невозможные. Слишком большие для парка, для букета маков в моих руках, для второго свидания, на которое я пришла в кроссовках, чтобы не мучиться на каблуках. И самое страшное — мне захотелось спросить: правда?
Я грустно улыбнулась:
— Почему ты обещаешь мне такое?
Случайная встреча. Случайный партнёр. Откуда такие обещания? Откуда в его голосе эта уверенность, от которой не хотелось смеяться, хотя стоило бы? Любой нормальный человек на моём месте насторожился бы. А я стояла в его руках и пыталась не поверить слишком быстро.
— Я понимаю, что очень спешу, но просто поверь, что я не хотел бы тебя оставлять ни сейчас, ни когда-либо.
— Ты спешишь, — тихо ответила я, мягко проводя ладонью по его щеке.
Он улыбнулся и, чуть повернув голову, ласково поцеловал мою ладонь. Это было такое простое движение, но у меня всё внутри дрогнуло. Не от страха. От нежности. От того, как бережно его губы коснулись кожи, будто он не просто целовал руку, а благодарил за то, что я позволила это сделать.
— Да, но я уверен в своих словах.
Это всё гормоны. Пройдёт немного времени, и он сам всё поймёт. Влюблённость прекрасна, жаль, что через жизнь можно пронести только воспоминания о ней. Но он смотрел так, будто уже что-то решил, а я не знала, чего боюсь больше: что он ошибается — или что нет.
Мы стояли так близко друг к другу. Его ласковые касания. Его такой отчаянный взгляд. Что ты нашёл во мне, Айк? Чего нет в других женщинах? Почему ты так смотришь на меня? И почему мне так сложно тебе поверить, хотя так хочется?
Очень хочу поверить.
Но я готова к тому, что через неделю ты уедешь, а я запомню тебя как самую прекрасную встречу за многие годы. Только не ври мне, пожалуйста. Не хочу печалиться.
Или ври. Это так приятно, даже если неправда.
Я уже запуталась.
— Ты плачешь?
Я удивлённо подняла на него глаза. Я? Плачу? Я с десяти лет не плакала. Почему сейчас моё сердце стучит так громко, а телу физически больно от одной мысли о расставании?
И я уткнулась лицом в его плечо, понимая, что, видимо, это просто стресс достиг своего пика. Или не просто стресс. Может быть, я плакала из-за всех тех раз, когда надо было улыбнуться, собраться, ответить «всё нормально» и идти дальше. А сейчас меня никто не просил быть нормальной. Меня просто держали.
Айк нежно поглаживал меня по спине, давая выплакаться и аккуратно прижимая к себе. Не торопил, не требовал объяснений, не говорил, что всё будет хорошо так, как говорят люди, которым неловко от чужих слёз. Он просто был рядом, большой, тёплый и невозможный, а я внезапно могла не держаться.
— Я тебя никогда не оставлю, если только ты сама меня не отвергнешь. Я всегда буду рядом.
Слёзы уже шли без остановки.
— Ты только добавляешь, перестань, — прозвучало по-ребячески возмущённо.
Но он только тихо рассмеялся, прижимая меня к себе ближе.
— Никогда не перестану говорить то, что ты для меня значишь.
От этих слов я снова всхлипнула, уже почти сердито, потому что ну нельзя же так. Нельзя быть настолько красивым, внимательным, странным, тёплым и говорить именно то, от чего вся моя защита рассыпается как сухой песок. Но, кажется, он всё равно собирался продолжать.
Проревевшись, я всё же отстранилась, и мы пошли дальше. Айк так и не отобрал у меня букет, вручил купленный кофе и шоколадку, а также всё это время не выпускал мою руку. Кофе был горячий, шоколадка — совершенно обычная, из автомата, но почему-то именно эта обычность почти добила меня окончательно. После обещаний на сотни лет он просто купил мне сладкое, потому что я плакала. И это было так по-человечески, что я снова чуть не расплакалась, но уже удержалась.
Когда солнце уже село и надо было расставаться, он сам вызвал мне такси и очень неохотно отпустил, переплатив за ожидание машины. Но я и сама виновата: мне не хотелось его отпускать. Если бы он только предложил поехать со мной — я бы не смогла отказаться. Я даже почти ждала этих слов и одновременно боялась их, потому что ответ знала заранее.
Но он только обнимал и целовал, так бережно, что я начинала верить ему. Его поцелуи не были похожи на вопрос «можно больше?» — скорее на обещание не торопить. И от этого хотелось как раз больше. Я еле-еле разжала руки, чтобы сесть в такси.
В машине я держала маки на коленях и вдруг поняла, что улыбаюсь. Ничего не стало яснее. Айк был слишком быстрым, слишком серьёзным, слишком невозможным. Но впервые за долгое время мне не хотелось заранее готовиться к плохому.
Хотелось хотя бы до завтра пожить так, будто хорошее тоже бывает правдой.
Айк… Какое красивое имя.
Айк
Я не спал после рассвета.
Точнее, несколько раз проваливался в короткую, беспокойную темноту и тут же просыпался от ощущения, что рядом пусто. Номер при космопорте был тихим, стерильным, слишком правильным: ровный свет у окна, закрытая дверь, аккуратная постель, на которую я так и не лёг по-настоящему. А внутри всё ещё была набережная. Прохладный воздух над водой. Её плечо под моей рукой. Тепло её тела через ткань моего пиджака. Тихий голос: «Я тоже очень рада сегодняшнему утру».
Я сидел на краю кровати и смотрел на свои ладони.
Вчера они держали её. Не по праву. Просто потому, что она позволила. И это «позволила» оказалось важнее всего, чему меня учили на Ноаре.
Коммуникатор лежал рядом, экраном вверх. Я открыл сообщение, закрыл. Снова открыл. Написал: «Ты хорошо добралась?» — и стёр. Слишком тревожно. «Я хочу увидеть тебя» — стёр. Слишком прямо. «Я скучаю» — даже не отправил в строку, только подумал и сразу почувствовал, как это может лечь на неё лишним весом.
В итоге осталось почти будничное:
«Не хочешь сегодня встретиться?»
Я отправил и положил коммуникатор экраном вниз, будто от этого ожидание станет легче или как-то повлияет на её ответ, а, может, просто из страха увидеть сразу отрицательный ответ. Легче не стало. Резонанс тянулся к ней глухо и ровно, уже без ночной остроты, но с такой настойчивостью, что я чувствовал её отсутствие телом.
Ответа не было долго.
Я успел принять душ, переодеться, проверить городские афиши и несколько раз приказать себе не брать коммуникатор в руки. Потом всё равно взял. Пусто. Отложил.
Когда сообщение наконец пришло, я сначала просто увидел её имя. И только потом смог прочитать.
Она хотела встретиться.
Я выдохнул слишком глубоко, почти со звуком, и рассмеялся сам над собой. Командир межпланетного рейса, человек, который проводил корабли через нестабильные коридоры, стоял посреди гостиничного номера и радовался короткому согласию женщины так, будто впервые получил разрешение на посадку после долгого захода.
Майя выбрала кино.
Это было хорошо. Рядом, но не слишком близко. Можно сидеть плечом к плечу, можно молчать, можно после говорить о фильме, а не сразу о резонансе, Ноаре и том, что моя жизнь уже перестала быть только моей.
С цветами я едва не ошибся.
В витрине флористического автомата были строгие букеты, слишком торжественные, почти официальные; нежные, слишком похожие на извинение; дорогие композиции, от которых Майя, скорее всего, снова почувствовала бы необходимость доказать, что способна заплатить за себя сама. А потом я увидел маки — красные и белые, живые, чуть дерзкие, без тяжёлого смысла, который я мог бы случайно навязать.
У кинотеатра я оказался раньше назначенного времени. Сел на скамейку у входа и положил цветы на колени, но тут же поднял: лепестки казались хрупкими, почти тёплыми, и мне хотелось сохранить их такими, какими она увидит их впервые. Люди проходили мимо, транспортные огни скользили по стеклянному фасаду, пахло кофе, дождём, хотя дождя не было, и сладкой выпечкой из соседнего киоска.
А потом я почувствовал её.
Сначала не увидел — почувствовал. Резонанс дрогнул, мягко, радостно, до нелепости узнаваемо, будто тело улыбнулось раньше лица. Я поднял голову.
Майя шла ко мне в кроссовках, джинсах, топе и пиджаке. После вчерашнего синего платья она выглядела иначе — легче, ближе к себе, свободнее. Но я всё равно на мгновение забыл о цветах, кино, времени и о том, что нельзя смотреть слишком пристально. На ней не было той вечерней торжественности, зато было что-то другое: живая женская уверенность, которую она ещё не до конца присвоила себе.
Она заметила меня.
И улыбнулась.
Не вежливо, не осторожно, не чтобы скрыть неловкость. Улыбнулась так, что я встал слишком быстро и едва не смял букет в руках.
Мы остановились друг напротив друга. Я не знал, как правильно приветствовать её сегодня. Вчера она сидела рядом до рассвета, но сегодня всё снова могло оказаться слишком хрупким. Шагнуть ближе? Остаться на месте? Подать руку? Коснуться плеча?
Майя решила за нас обоих. Сама сократила расстояние, обняла меня и прижалась щекой к плечу.
На несколько секунд я просто перестал двигаться.
Она была тёплая. Настоящая. Не воспоминание с набережной, не имя на экране, не образ, который резонанс бережно держал во мне всю ночь. Живая Майя, которая сама подошла ближе.
— Спасибо, что позвал, я очень рада вновь тебя увидеть.
Голос её прозвучал у самой груди, и мне пришлось заставить руки двигаться осторожно, не сжимая её слишком крепко.
— Я тоже безумно рад.
Это вышло почти глупо, слишком открыто, но она не рассмеялась надо мной. Только приняла букет, и в её лице появилось такое простое удовольствие, что все мои сомнения насчёт маков рассыпались. Я предложил понести цветы, но она не отдала. Прижала их к себе, будто эта тяжесть была ей приятна.
Мне нравилось смотреть на неё такой.
До фильма оставалось время, и мы пошли в парк рядом с кинотеатром. Майя расспрашивала о рейсах, о работе, о том, как я перешёл из военной сферы в гражданские полёты. Я рассказывал и слышал собственный голос чуть со стороны: спокойный, ровный, но внутри каждое её внимание отзывалось теплом.
Она слушала не так, как слушают историю о красивой профессии. Не восхищалась пустым блеском формы, не просила опасных подробностей ради впечатления. Спрашивала точно, иногда неожиданно, и я ловил себя на том, что говорю больше, чем собирался. Не секреты — нет. Просто то, что обычно оставалось за фразой «я пилот»: усталость после длинных маршрутов, странное одиночество гостиничных номеров, привычку просыпаться за минуту до сигнала, любовь к первому спокойному участку после выхода из напряжённого коридора.
С ней даже профессия становилась не ролью, а частью меня.
В кинозале было полутемно и пахло сладкой кукурузой, тканью кресел и чужими духами. Майя устроила маки так, чтобы не помять, села рядом, и между нашими подлокотниками осталось узкое пространство, которое вдруг стало важнее всего зала.
Свет погас.
Я смотрел на экран, но чувствовал её руку рядом. Пальцы лежали спокойно, совсем близко. Я мог бы коснуться случайно. Мог бы не коснуться. Несколько минут это было почти мучительно смешным испытанием.
Потом её пальцы слегка сдвинулись.
Не ко мне даже — просто изменили положение. Но мне хватило этого движения, чтобы накрыть её руку своей, медленно, давая время убрать. Она не убрала. Более того, через несколько секунд её пальцы осторожно переплелись с моими.
В груди стало так тихо, будто весь шум фильма ушёл куда-то далеко.
Мы сидели, держась за руки, и я почти не следил за сюжетом. На экране герои спорили, шутили, влюблялись среди неправдоподобного космоса, а мне было достаточно тепла её ладони. Иногда она чуть сжимала мои пальцы, когда смеялась. Иногда я чувствовал, как она поворачивает голову, потому что замечала моё лицо.
Космические сцены были ужасны.
Я старался держаться. Правда старался. Но когда корабль на экране выполнил манёвр, после которого реальный экипаж пришлось бы собирать по частям, я всё-таки поморщился. Майя заметила сразу. Её плечо дрогнуло от сдержанного смеха.
После фильма она спросила:
— Тебе понравилось?
— Почти всё, — ответил я.
Она засмеялась уже открыто, и я решил, что готов терпеть любые кинематографические ляпы, если после них будет звучать её смех.
На улице было светло, шумно и немного ветрено. Майя не отдала маки, хотя держать их стало явно неудобнее. Мы пошли без определённого направления. Я спрашивал о её семье, учёбе, привычных земных вещах, стараясь не наступать на больное. Она рассказывала о родителях, сестре, брате, коте.
Когда Майя говорила о своих, голос у неё менялся. В нём появлялась усталая нежность, тёплая и настоящая. Я слушал и думал, что хочу когда-нибудь услышать такой голос, когда она будет говорить обо мне.
Потом я спросил о возрасте.
Вопрос казался простым. На Ноаре он не был болезненным, особенно для женщины, которой по нашим меркам только-только начиналась взрослая жизнь. Но Майя ответила иначе — с короткой внутренней тенью, будто число заранее несло в себе упрёк.
— Тридцать три.
— Такая юная, — вырвалось у меня.
Она резко повернулась:
— Что?
Я понял ошибку, но было поздно. Для неё это не было комплиментом. Или было слишком странным комплиментом.
— Ты такая маленькая ещё. У нас только-только совершеннолетие отмечают в тридцать.
— А тебе сколько?
— Семьдесят пять.
Её взгляд изменился. Не испугался, не отвернулся — погрустнел. И эта грусть ударила сильнее, чем любой страх. Майя не увидела во мне старика, нет. Она увидела расстояние. Время, которое у меня есть и которого, как ей показалось, нет у неё.
— У нас бы ты считался стариком, — сказала она тихо.
— Мы живём около трёх-четырёх сотен лет.
Она замолчала.
Всего на мгновение, но я почувствовал, как это молчание стало холодным. Не снаружи — внутри неё. Резонанс отозвался болью, и я вдруг понял: она уже отпускает меня. Стоит рядом, держит букет, смотрит мне в лицо — и где-то глубоко уже готовит себя к тому, что всё это ненадолго.
Я обнял её раньше, чем успел подумать.
Майя оказалась у меня в руках, тёплая, напряжённая. Я не прижимал силой, только закрывал от этой мысли, как от ветра, хотя прекрасно понимал: от собственного страха человека нельзя укрыть телом.
— И ты столько же проживёшь, если останешься со мной, обещаю. Это особенность моей расы.
Сказал слишком много.
Понял это сразу, по её взгляду. Не оттолкнула — но насторожилась. Для меня это было обещанием, почти естественным продолжением резонанса. Для неё — слишком большим будущим, произнесённым на втором свидании.
— Почему ты обещаешь мне такое?
Потому что моя сила уже выбрала. Потому что я хочу все твои годы, сколько бы их ни было, и готов подарить свои, если это возможно. Потому что мысль о твоей короткой человеческой жизни на расстоянии от меня невыносима.
Ничего из этого нельзя было говорить так сразу.
— Я понимаю, что очень спешу, но просто поверь, что я не хотел бы тебя оставлять ни сейчас, ни когда-либо.
— Ты спешишь, — тихо ответила она.
Её ладонь легла мне на щёку.
Я повернул голову и поцеловал её в центр ладони. Кожа была тёплой, чуть пахла цветами и чем-то её собственным, слабым, живым. Майя замерла, а мне пришлось отпустить её руку, иначе я мог бы начать целовать пальцы, запястье, тонкую кожу выше браслета — и это уже было бы не просьбой поверить, а просьбой разрешить слишком многое.
— Да, — сказал я. — Но я уверен в своих словах.
Она смотрела на меня так, будто почти хотела поверить. И именно это испугало сильнее всего. Не её недоверие — с ним я мог быть терпеливым. А это хрупкое, растущее «хочу», которое можно было разрушить одним неверным движением.
Потом я увидел слёзы.
Сначала одну — быструю, почти незаметную. Потом вторую. Майя сама будто не поняла, что происходит.
— Ты плачешь?
Она подняла на меня глаза, удивлённая и растерянная, словно я сказал что-то невозможное. А потом уткнулась лицом мне в плечо.
Я обнял её крепче.
Не сказал сразу ничего. Только гладил по спине — медленно, от лопаток ниже, снова вверх, чувствуя, как она вздрагивает от каждого всхлипа. Её пальцы сжали ткань моей одежды. Маки оказались между нами сбоку, несколько лепестков коснулись моей руки, но я не двигался: если она сейчас плачет, значит, здесь, в моих руках, ей можно не держаться.
Эта мысль была такой нежной и такой страшной, что у меня самого сжало горло.
— Я тебя никогда не оставлю, если только ты сама меня не отвергнешь. Я всегда буду рядом.
— Ты только добавляешь, перестань, — прозвучало глухо, почти по-детски возмущённо.
Я тихо рассмеялся — не над ней, а от того, что даже сквозь слёзы она оставалась Майей: упрямой, живой, способной спорить с утешением, если оно слишком хорошо попадает в больное место.
Больше больших слов я не говорил.
Просто держал её. В какой-то момент её дыхание стало ровнее, плечи опустились, пальцы разжались. Она не отстранилась сразу. Ещё несколько секунд стояла, спрятав лицо у меня на груди, и я запоминал этот вес доверия так осторожно, будто мог спугнуть его даже мыслью.
Когда она наконец подняла голову, глаза у неё блестели, нос чуть покраснел, и она выглядела не слабой, а настоящей до боли.
— Пойдём? — спросил я мягко.
Она кивнула.
Я купил ей кофе и шоколадку в ближайшем автомате. Это было, наверное, смешно — после признаний, слёз и обещаний на сотни лет предлагать шоколадку. Но руки у неё чуть дрожали, а сладкое и тепло были понятнее любых новых слов.
Майя посмотрела на шоколадку, потом на меня и тихо рассмеялась.
Этот смех уже был усталым, но светлым. Значит, я сделал хоть что-то правильно.
Мы гуляли ещё долго. Не так легко, как до разговора о возрасте, но ближе. Иногда она сама брала меня за руку. Иногда отпускала, чтобы перехватить букет удобнее. Я рассказывал что-то нейтральное, она отвечала, но между словами теперь жило другое молчание — не пустое, не неловкое, а наполненное тем, что мы оба пока не готовы назвать.
К вечеру город стал мягче. Свет витрин отражался в стекле остановок, в воздухе пахло нагретым камнем и вечерней прохладой. Майя устала, я видел это по шагу, по тому, как она реже поднимала букет, как иногда прикрывала глаза на секунду дольше обычного.
Мне хотелось забрать её с собой.
Не в гостиницу. Не в постель, хотя тело отзывалось на каждое её прикосновение слишком честно. Хотелось забрать её туда, где ей не придётся всё время быть собранной. Где можно поставить маки в воду, снять обувь, завернуться в плед и молчать, пока не станет легче.
Но у меня ещё не было такого места для неё. И права просить тоже не было.
Когда подъехало такси, Майя повернулась ко мне сама. Букет был в одной руке, другой она коснулась моей груди — легко, почти проверяя, можно ли.
Я наклонился.
Первый поцелуй вышел осторожным. Её губы были мягкими, тёплыми, чуть сладкими после шоколада. Она замерла на долю секунды, потом ответила — неуверенно, но сама. И всё во мне потянулось к ней так резко, что пришлось упереться ладонью в дверцу машины за её спиной, чтобы не обнять слишком крепко.
Второй поцелуй был уже глубже. Майя тихо вдохнула, и этот звук прошёл по мне сильнее резонанса. Я чувствовал её пальцы на своей одежде, лёгкое напряжение её тела, запах маков между нами и тонкую грань, за которой осторожность могла стать притворством, а желание — слишком заметным.
Я отстранился первым.
Это было трудно. Почти больно.
Майя смотрела на меня сонно и мягко, с припухшими после поцелуев губами, с цветами в руках, и мне хотелось сказать что-нибудь безрассудное. Попросить остаться. Поехать с ней. Позволить мне быть рядом хотя бы до двери её дома.
Вместо этого я только провёл большим пальцем по её щеке, там, где недавно были слёзы.
— До завтра? — спросила она.
Одно слово — и я снова смог дышать.
— До завтра, если ты захочешь.
— Захочу.
Она сказала это просто. Без торжественности, без обещания большего, чем завтрашний день. Но именно эта простота и была драгоценной.
Я открыл для неё дверцу. Майя села, устроила маки на коленях, посмотрела на меня через опущенное стекло и улыбнулась уже совсем устало.
— До завтра, Айк.
— До завтра, Майя.
Такси тронулось. Я стоял на месте, пока оно не исчезло в потоке, и ещё долго чувствовал на губах вкус шоколада и её дыхания.
Резонанс тянулся за ней тонкой живой нитью, но теперь в нём не было только боли расстояния. В нём было завтра. Её «захочу». Её рука в моей. Её слёзы на моей одежде и поцелуй, после которого я понял: сдерживаться можно не холодом, а любовью.
Сегодня она всё ещё не знала всей правды.
Но сегодня она снова выбрала прийти. Выбрала взять меня за руку. Выбрала плакать у меня на плече и поцеловать на прощание.
Для второго дня знакомства это было чудом.
Глава 4. Неудачное свидание?
Майя
В этот раз спросоня меня вновь ждало сообщение от Айка с предложенными местами для свидания. И, о чудо: там был океанариум, о котором я мечтала втайне долгие годы! Проезжала мимо него в детстве, потом проходила мимо него с подругами из школы, затем - с университетскими, а потом он пролетал в окне машины, когда спешила на работу.
Вот есть такие места, в которые одной ходить не хочется. Не то чтобы будут косо смотреть или не положено. Просто не хочется. А компанией не получается.
Я тут же отписалась Айку о своём желании. Он ответил сразу, спросив о времени. Но сегодня, в отличие от вчерашнего дня, он через минуту, пока я рассчитывала, сколько мне потребуется часов на подготовку и дорогу, успел отправить следом ещё одно сообщение:
«Выспалась?»
Невольно я улыбнулась. Мне это напоминало переписку двух школьников, только познающих первую влюблённость. А может, она такая и есть на самом деле? Глупая и шебушная, так точно описываемая злополучными "бабочками в животе". Когда я смотрела на экран, ожидая от Айка сообщение, за моей спиной действительно будто вырастали крылья. А ощущала я себя даже не на лет десять моложе, о нет, я чувствовала себя вновь ранимым ребенком, который наконец-то переживал подростковую влюбленность, казалось бы прошедшую мимо.
Сев на кухне после душа и перечитав ещё раз шесть сообщение, ответила:
«Я да, а ты как?»
«Не мог заснуть. Очень жду встречи.»
Я рассмеялась. Это было так неразумно, но я ответила, что у него ещё есть несколько часов в запасе, чтобы прийти бодрым и весёлым.
И пока я готовила завтрак, уже мечтая о свидании в океанариуме, раздался звонок в дверь. Подойдя, увидела курьера с огромным букетом маков и коробкой клубники в шоколаде. Сначала удивилась, а потом вспомнила, что Айк вчера заказывал такси, видимо, сохранил адрес. Это должно было насторожить. Но чего мне уже бояться? Я с удовольствием приняла букет и отправила его фото Айку с благодарностями.
Букет же занял самое почетное место на столе в гостиной, а я отправилась читать инструкцию, как его сохранить подольше. Надо будет - законсервирую в лаке.
Время шло неспешно: я выбрала вновь практичный наряд, под музыку наносила макияж и выбирала украшения поярче. Поболтала с сестрой, затем с родителями. Им об Айке я ничего не говорила, но рассказала о проблемах с бизнесом. Родители только уточнили, есть ли у меня средства для жизни, и, убедившись, что всё в порядке, успокоились.
— Дорогая, всё будет хорошо. Мы не можем тебе помочь, мало что смыслим в этом, но все равно поддерживаем.
— Даже папа?
На той стороне коммуникатора раздалось издалека привычное тихое папино "говорил же, пусть идет во врачи". Но потом в коммуникаторе раздалось уверенное маминое:
— Даже папа.
Я рассмеялась. Настроение было отличное.
— Я вас тоже очень люблю.
В этот раз опять вызвала такси вместо машины. Не знаю почему, но я не собиралась отказываться от удобства передвижения и иных развлечений с Айком ради возможности самостоятельно добраться до дома.
И вновь приехала раньше — хорошо, что только минут на двадцать. Только и в этот раз Айк уже стоял с аккуратным букетом ирисов. Он был небольшим, видимо, чтобы я не устала его таскать, если снова заартачусь и решу не отдавать его ношение на аутсорсинг одному инопланетнику. Но цветы выглядили так строго, изящно и красиво, что были ничуть не хуже огромного утреннего букета маков.
В этот раз не было смущения или страха сделать что-то не так во время приветствия. Я нежно поцеловала его губы, получив мгновенный уверенный ответ. Его губы после вчерашнего вечера преследовали и во сне, а теперь я могла их касаться наяву. Поцелуй вышел уж слишком долгим, а рука Айка на моей спине придерживала, не давая отстраниться. Будто я хотела это сделать. Боюсь, если бы не общественное место, мы уже уехали бы на такси, которое даже не успело покинуть парковку.
— Айк…
Его рука напряглась, прижимая ещё ближе к своему торсу на мгновенье, а затем опустилась, и этот взгляд… о нет, он не был нежным или ласковым. Этому взгляду я поверила сразу, он был полон желания. Айк с трудом убрал руку с моей талии, будто вспоминая, где мы находимся и что мы тут делаем.
— Ты выглядишь замечательно, — сказал он.
И после такого приветствия я не могла в этом сомневаться. С трудом сделала шаг назад, разрывая объятие. Это было физически сложно. Я постаралась не смотреть вниз, понимая, что боюсь увидеть и одновременно хочу.
Айк выглядел тоже превосходно. Ему шла и его куртка, чем-то напоминающая форму, и футболка под ней, облегающая крепкие грудные мышцы и плечи, а также тёмные брюки.
— Ты тоже. Ради такого вида я готова встречаться с тобой хоть каждый день.
— Постараюсь это устроить.
Он уже купил билеты и попытался отобрать букет, но я вновь запротестовала и заметила его широкую улыбку, когда он смотрел на цветы в моих руках.
— Почему ирисы? — спросила я зачем-то.
— Такие же нежные, как ты.
— Мои любимые цветы.
— Не забуду.
Он взял меня под локоть, хотя, скорее, это я схватила его за руку, из-за разницы в росте. Впервые я задумалась, что рядом с ним вряд ли кажусь такой уж большой.
Океанариум встретил нас детскими восторженными возгласами и глубокой голубизной воды. Огромные рыбы плавали сверху и сбоку. Я даже не читала описания, просто восторгалась их величиной, красотой и плавностью движений. Мы шли неспешно, подолгу останавливаясь около каждого аквариума. Айк не торопил, но всё чаще я ловила его взгляд на себе, а не на местных обитателях. Да и сама, с жаром восторгаясь акулой, невольно глядела на него, будто ожившая: понравится ему или нет.
А ему нравилось всё, что нравилось мне. Он присматривался к скатам, когда я увлечённо наблюдала за их перемещениями, не отрываясь глядел на кормление рыб аквалангистом и с упоением слушал лекцию экскурсовода для детей, которую мы невольно застали в одном из залов.
— Можно я тебя сфотографирую на фоне рыб? — неуверенно спросила я.
А он просто взял и прижал меня к себе, делая фото и на мой, и на свой коммуникатор. Поцеловал в висок, запечатлив фото с моими круглыми от удивления глазами. Я рассмеялась.
— Перефотографировать не буду, мне очень нравится эта фотография, — заявил он, несмотря на все мои протесты относительно её вида.
Мы провели там часа три, посмотрели выступление с дельфинами и касаткой. Увидели тюленя, с которым также сделали фотографию. Теперь и у меня было его фото в мокрой футболке и с удивлённым лицом, когда его обрызгал водой проплывающий дельфин.
Сидели в местном кафе, ели мороженое, ожидая, когда футболка немного просохнет.
А потом я увидела знакомый бар и спросила, поддерживаямая всеми своими внутренними бесенятами:
— Ты вообще не пьёшь?
— Пью, но только не за три дня до рейса и очень редко.
— А сегодня?
Он улыбнулся и ответил:
— Веди по всем злачным местам.
Я рассмеялась. Раз он не оценил в прошлые поездки местное производство, то можно начать сегодня. У него отличный экскурсовод!
Мы начали с гранатового вина в грузинском ресторане, через час уже дегустировали наливки в небольшом ресторане русской кухни, виски — в ирландском пабе, холодную водку — в сибирском ресторанее, пиво местного производства, текилу - в мексиканском, шотландский эль…
Меня всегда алкоголь брал плохо, а вместе с хорошей закуской и неспешными прогулками между дегустациями это вообще была ерунда, а вот Айку стало плохо. Я это стала замечать, когда с каждым разом лекция о местной кухне проходила со все более потерянным собеседником. А вкус напитков он уже и вовсе разучился различать. Но на все мои аккуратные распросы уверял в полной готовности продолжить. Ну, раз пилот сказал... Должно же быть у него понимание своей меры.
Зря надеялась. Уважаемый пилот всё же уважаемо напился. Но странно, впервые пьяный человек, ну или инопланетянин, вызывал столько желания позаботиться.
Вызвала такси, но Айк заснул раньше, чем смог ответить, где именно остановился. Боясь перепутать отель или оставить его в таком виде в космопорте, перекинула его руку через своё плечо и уволокла свою добычу на заднее сиденье такси, назвав свой адрес.
Вот так и происходит: боишься пить с незнакомцем, чтобы тебя не увезли куда-то в загородный дом, а в итоге сама тащишь мужчину к себе в лес, где потише.
С трудом доковыляла с ним до гостевой комнаты на первом этаже. Оставила таблетку с газировкой на тумбочке, предварительно проверив, что она подействует на него так же, как на человека, и не сделает хуже.
Сняла башмаки и куртку с бессознательного тела несмотря на все его уверения в своих безграничных возможностяз даже в таком состоянии, и накрыла простынёй, чтобы не замёрз.
Айк
Утром я проснулся намного раньше, чем рассчитывал, хотя правильнее было бы сказать, что я почти не спал. После вчерашнего дня сон снова не приносил ни отдыха, ни спокойствия: стоило закрыть глаза, как передо мной возникали то её ладонь в моей, то слёзы на ресницах, то тот момент у такси, когда она сама сказала «захочу». Простое земное слово, но я возвращался к нему снова и снова, будто оно могло исчезнуть, если не удерживать его в памяти.
Я лежал в гостиничном номере при космопорте, смотрел в потолок и пытался убедить себя, что писать ей слишком рано нельзя, хотя рука так и тянулась к телефону. Вчера я уже понял: земные правила ухаживания противоречивы. Слишком много внимания может напугать, слишком мало — обидеть. Слишком прямые слова кажутся давлением, слишком осторожные — неискренностью. И всё же Майя вчера вернула мою руку в свою. Она плакала у меня на плече, смеялась, позволила поцеловать себя у такси и сама попросила «до завтра». Значит, сегодня я имел право предложить встречу. Но волноваться даже после такого самонастроя меньше не стал.
Я открыл список мест, который начал составлять ещё ночью. В нём были прогулка в саду с экзотическими растениями, выставка морских судов, ресторан с панорамой города, театр и океанариум. Последний пункт я добавил почти случайно, хотя теперь уже не верил в случайности. Земляне любили воду иначе, чем ноарцы. У нас были моря, но в моей жизни они всегда оставались чем-то далеким от дома: дикие побережья, курортные зоны, места службы, куда не приезжают просто так ради радости.
Майя, как мне казалось, могла любить такие места. В ней было что-то, что оживало рядом с движением, светом, природой. Вчера на набережной, когда вода светлела на рассвете, она стала мягче. Не полностью спокойной, но тише, как будто в ней наконец нашлось место не только тревоге. Её мягкая улабка, её движения, наполненные не резкостью, а плавностью и доверием...
Я отправил ей несколько вариантов и положил коммуникатор на стол. Прошёлся по комнате и добавил ещё одно:
«Выспалась?»
Это было рискованно. Слишком заботливо? Слишком лично? Слишком похоже на контроль? Я успел пожалеть об отправке, но Майя ответила не сухо и не испуганно.
«Я да, а ты как?»
Я смотрел на эти слова дольше, чем требовалось. Она не просто выбрала место, она спросила обо мне. Небольшой вопрос, обычная вежливость для землян, но для меня он прозвучал как ещё один шаг навстречу. Приходилось вновь себе напоминать о разнице в менталитете.
«Не мог заснуть. Очень жду встречи.»
Отправив, я сразу понял, что написал слишком прямо. Потом решил, что, возможно, пора перестать бояться каждого честного слова. Майя всё равно чувствовала мою серьёзность. Прятать её за земной лёгкостью у меня получалось плохо, а иногда и вовсе ужасно.
Она ответила с насмешливым советом успеть выспаться, чтобы прийти бодрым и весёлым. Я улыбнулся. В её сообщении не было прежней защиты, не было попытки отступить. Она будто позволила себе играть, и мне очень хотелось научиться правилам этой игры, чтобы ещё больше порадовать.
С подарком я снова сомневался долго. После вчерашних маков можно было вообще ничего не дарить, чтобы не перегрузить её вниманием. Но на Ноаре утро после слёз женщины, доверенных мужчине, не оставляли без знака заботы. Это не было обязательством и не считалось покупкой расположения. Это было простым признанием: я помню, что тебе было больно; я рядом, даже если сейчас далеко. Впрочем, сколько разумных слов надо искать, чтобы оправдать себя же в своих глазах. Мной двигали не традиции, просто мне самому вчера была больно от её слёз, и я хотел сделать всё, чтобы они сменились улыбкой. Чтобы утром она не вспоминала, как ей было плохо, а чтобы смотрела на букет, и пвспоминала, когда ей было хорошо.
Адрес у меня был из маршрута такси, которое я вызвал ей вчера. Это почти остановило меня. Майя не давала его как приглашение присылать подарки. Но доставка не была вторжением в дом, и я не собирался появляться там сам или использовать адрес как право. Несколько минут я смотрел на форму заказа, потом всё же выбрал букет маков и клубнику в шоколаде. Маки — потому что вчера она держала их так, будто ей подарили целый праздник. Клубника — потому что земные источники уверяли: сладкое редко бывает ошибкой, если женщина не говорила обратного.
Я добавил короткую подпись без признаний и обещаний: «Хорошего утра. Айк». Потом всё-таки удалил «Айк» — она и так поймёт. Потом вернул. Я вёл себя смешно, но ничего не мог с собой поделать.
К назначенному времени я подготовился лучше, чем к некоторым служебным переговорам. Океанариум не требовал строгой одежды, поэтому форму я снова не надел. Выбрал куртку, похожую по крою на пилотскую, но без знаков экипажа, и простую тёмную футболку. Консультант земного магазина уверял, что такой вид подходит для прогулки и не выглядит так, будто я пытаюсь произвести впечатление.
Я пытался.
Просто не хотел, чтобы это было слишком заметно.
Цветы для встречи я выбирал иначе, чем утренний подарок. Нужен был букет меньше, удобнее, чтобы Майя могла держать его сама, если снова решит не отдавать. В салоне мне предложили ирисы. Я не знал, любит ли она их, но цветы показались мне подходящими: строгие и нежные одновременно, не слишком пышные, не слишком робкие. В них было что-то от самой Майи — умение выглядеть сдержанно и всё равно притягивать взгляд.
У океанариума я оказался заранее. Конечно, заранее. Билеты уже были куплены, маршрут внутри изучен, время кормления крупных рыб отмечено. Я стоял у входа с букетом ирисов и старался выглядеть спокойным мужчиной, ожидающим свидания, а не транслировать ту гамму чувств, что так и рвалась наружу.
Резонанс предупредил о ней первым.
Я повернулся и увидел Майю. Она шла от зоны высадки, и сегодня в её движениях было что-то новое. Не уверенность в себе полностью, нет. Она всё ещё будто ждала, что счастье окажется ошибкой. Но шаг стал легче. Взгляд — теплее. Она увидела меня и улыбнулась не вежливо, не осторожно, а так, будто действительно рада.
Я хотел подойти первым, но она сама сократила последние шаги.
В этот раз мы не застыли в неловкости. Майя поднялась на носки, коснулась ладонью моей груди и поцеловала меня. Не в щёку, не осторожным приветствием, а в губы.
Я ответил сразу.
В этом была моя ошибка и моё счастье. Я собирался быть сдержанным, помнил, что мы находимся у входа в людное место, что вокруг семьи с детьми, туристы, камеры, сотрудники океанариума. Но её губы были тёплыми, её тело — близким, и резонанс вспыхнул такой сильной волной, что на несколько секунд все земные правила превратились в шум.
Я удерживал её за спину, сначала осторожно, потом крепче. Не потому, что хотел не дать ей отстраниться, а потому, что не мог не ответить на её движение. И не было в моей жизни ничего приятнее, чем прижимать её к себе, когда она хочет того же.
— Айк…
Её голос вернул меня к реальности. Ошибся?
Я почувствовал, как напряглась моя рука, и сразу заставил себя ослабить хватку. Слишком много. Я опять почти забыл границу, которую сам обещал уважать. Но когда Майя подняла глаза, я понял, что испугалась она не меня. Скорее того, что почувствовала сама.
Это не успокаивало.
Это только делало удержание труднее.
— Ты выглядишь замечательно, — сказал я.
Слова были слабой заменой тому, что хотелось сказать. Хотелось сказать, что она с каждым днём становится для меня не просто красивее, а ближе. Что в её сегодняшнем взгляде я впервые увидел не только сомнение, но и ожидание. Что если бы это было по ноарским правилам, я уже попросил бы право говорить с её семьёй и объяснить им, что нашёл резонанс. Но Майя жила по земным правилам, а по ним такой разговор на четвёртый день знакомства звучал бы безумием.
Она с трудом отступила, и я тоже сделал шаг назад. Я видел, как она старается не опускать взгляд ниже моей груди, и понял причину. Щёки у неё чуть порозовели, а я впервые за день обрадовался, что выбрал свободную куртку.
— Ты тоже, — сказала она. — Ради такого вида готова встречаться с тобой хоть каждый день.
Я едва не ответил, что именно этого и хочу.
— Постараюсь это устроить.
Она улыбнулась, и я протянул ей ирисы.
Конечно, я попытался забрать букет обратно после любования, но Майя снова отказалась. Не резко, почти игриво. Она держала цветы так, будто они давали ей право на радость, и я не стал спорить.
— Почему ирисы? — спросила она.
— Такие же нежные, как ты.
Я уже приготовился к тому, что она не поверит. Майя всё ещё плохо принимала комплименты, особенно прямые. Но в этот раз она не закрылась. Только посмотрела на цветы и сказала:
— Мои любимые.
Радость оказалась такой острой, что я почти растерялся. В словах уж точно.
— Не забуду.
И правда не забуду. Ни ирисы, ни её выражение лица в этот момент, ни то, как она взяла меня под руку. Из-за разницы в росте это вышло немного смешно: формально я предложил ей локоть, а на деле она просто ухватилась за мою руку. Но она держалась сама, без просьбы, без паузы на сомнение, и я снова отметил это как маленькое чудо. И только надеялся, что ей достаточно удобно, чтобы она не отпустила моей руки.
Океанариум встретил нас шумом детских голосов и синим светом воды. Сначала я смотрел на аквариумы, потому что это было вежливо и потому что там действительно было на что смотреть: огромные земные рыбы, медленные тени над стеклянными тоннелями, серебряные косяки, меняющие направление почти синхронно, странные создания с плавниками, похожими на крылья. Но очень скоро понял, что главное зрелище не там.
Главное было рядом.
Майя ожила.
Я не мог подобрать другого слова. Вчера она улыбалась, смеялась, спорила, плакала, тянулась ко мне, но в океанариуме в ней проснулась девочка, которой когда-то очень хотелось сюда попасть. Она не читала таблички, забывала о маршруте, замирала у стекла с таким восторгом, что дети рядом казались менее удивлёнными. Свет воды ложился на её лицо, и она становилась то синей, то серебристой, то тёплой, когда поворачивалась ко мне, проверяя, вижу ли я то же самое.
Я видел.
Не всегда рыб.
Чаще её.
Она смотрела на акулу с таким восхищением, будто перед ней был след сверхновой. Потом — на скатов, и я заставил себя смотреть вместе с ней, потому что хотел понять, что именно её так захватывает. Скат двигался медленно, плавно, почти невесомо, и Майя, кажется, даже задерживала дыхание, когда он поднимался вдоль стекла. Я подумал, что на Ноаре ей нужно будет показать морских пауков. Если она так реагирует на земных скатов, то рядом с морскими пауками точно забудет обо всём.
Мне хотелось показать ей Ноару.
И тут же пришлось остановить эту мысль.
Сначала рассказать. Потом дать время. Потом принять любой ответ. Не строить в голове дом быстрее, чем она успеет понять, что я зову её не на экскурсию, а в жизнь.
Мы невольно присоединились к детской экскурсии. Экскурсовод рассказывал просто, ярко, с жестами, и Майя слушала не менее увлечённо, чем дети. Я тоже слушал, но больше потому, что это нравилось ей. Оказалось, что земные детские лекции гораздо понятнее большинства информационных блоков для взрослых туристов. И, может быть, честнее.
— Можно я тебя сфотографирую на фоне рыб? — вдруг спросила Майя.
Вопрос прозвучал неуверенно, как будто она боялась, что я откажусь или сочту это глупостью. Я не собирался отказываться, но просто стоять на фоне аквариума не хотел. Фотография только со мной была бы неправильной. Сегодняшний день был нашим.
Я взял её коммуникатор, потом свой, притянул Майю к себе и сделал несколько снимков. Она удивлённо распахнула глаза, когда я поцеловал её в висок, и именно в этот момент устройство поймало кадр. На фотографии она выглядела такой живой, такой настоящей, что я сразу понял: другой не нужно.
Она рассмеялась.
— Перефотографировать не буду, — сказал я. — Мне очень нравится эта фотография.
— У меня там глаза круглые.
— Они красивые.
— Айк…
В её голосе уже не было прежнего болезненного неверия. Скорее смущение, привычная попытка возразить, но без желания закрыться полностью. Я посчитал это победой и не стал добавлять ещё десять слов, хотя хотел.
Мы провели в океанариуме несколько часов. Смотрели выступление с дельфинами и касаткой, и я должен признать: земные морские животные оказались умнее, чем предполагал мой беглый просмотр справочников. Один дельфин обрызгал меня водой так точно, будто заранее выбрал цель. Майя смеялась почти до слёз, а потом потребовала фотографию.
Я стоял в мокрой футболке, с водой на лице и, судя по её реакции, с настолько глупым выражением, что отказаться было невозможно.
— Это будет моя любимая фотография, — заявила она.
— Я думал, твоя любимая — где ты с круглыми глазами.
— О, не надо, та твоя. А эта моя.
Я позволил ей сохранить снимок, хотя уже понимал: в будущем она может использовать его против меня. Почему-то эта мысль была приятной. Чтобы женщина хранила твою смешную фотографию, нужно сначала стать для неё достаточно близким, чтобы она захотела смеяться с тобой, а не над тобой.
Мы ели мороженое, пока моя футболка немного просыхала. Майя рассказывала, что в детстве хотела попасть в океанариум, но всё время не складывалось: то поездка отменялась, то не было компании, то работа, то дела. Я слушал и думал, что иногда счастье женщины может быть удивительно простым — не потому, что она мало хочет, а потому, что слишком долго откладывала себя на потом.
Если она позволит, я больше не дам ей откладывать себя.
Эта мысль была опасно самоуверенной, и я оставил её при себе.
Потом она увидела бар.
Я проследил за её взглядом и не сразу понял, почему в нём появилось озорство.
— Ты вообще не пьёшь? — спросила она.
— Пью, но только не за три дня до рейса и очень редко.
На службе правила строгие, а вне службы я редко видел смысл в алкоголе. Но сегодня рейса не было. Я перенёс обязанности, заменяющий пилот уже вышел по маршруту а следующие дни принадлежали Земле и Майе настолько, насколько она позволит.
— А сегодня?
Я улыбнулся.
— Веди по всем злачным местам.
Она рассмеялась так радостно, что я решил: даже если земной алкоголь окажется не по вкусу, вечер уже того стоит.
Первые полчаса я был уверен, что всё контролирую. Гранатовое вино в грузинском ресторане оказалось терпким, сладким и довольно приятным. Майя объясняла, с какой едой его лучше пить, как отличаются сорта и почему её знакомые спорили о нём на какой-то деловой встрече. Я слушал, пробовал маленькими глотками из глинянной пиалы и видел, что ей нравится быть проводником в земных привычках так же, как мне нравилось рассказывать ей о космосе.
Потом были наливки в ресторане русской кухни. Сладкие, обманчивые, с ягодным вкусом, который почти скрывал крепость. Я заметил, что Майя пьёт их медленно, много ест, смеётся и выглядит совершенно трезвой. Землянки, видимо, не все были хрупкими существами, которых нужно оберегать от каждого бокала.
После ирландского паба я начал сомневаться в себе.
Виски был резче. Тепло от него расходилось по груди быстрее, чем от вина. Майя с интересом наблюдала за мной, но ничего не говорила. Мне следовало остановиться уже тогда, сослаться на ноарскую осторожность и предложить кофе. Но я же хотел казаться нормальным спутником для земной женщины. Не пилотом, который читает инструкции перед каждым шагом, не инопланетником, который боится местной еды и напитков, а мужчиной, способным разделить её вечер.
Глупость.
Красивая, тёплая, самонадеянная глупость.
Холодная водка в заведении с сибирской кухней окончательно нарушила мои представления о земной логике. Напиток почти не имел вкуса, зато бил точно и быстро. Его почему-то полагалось не закусывать первые два раза, и Майя с серьёзным видом объяснила, что без этого «вообще нельзя». Я послушно втянул воздух над хлебом с укропом после первой и второй, потому что она выглядела уверенно, а я уже не был уверен ни в чём, кроме её руки в моей.
Потом было пиво местного производства. Потом шотландский эль. Возможно, ещё что-то между ними. Я помню деревянные столы, смех Майи, золотой свет в бокалах, холодный вечерний воздух между заведениями и то, как она каждый раз спрашивала:
— Точно нормально?
А я каждый раз отвечал:
— Да.
Сначала это было правдой. Потом — вопросом чести. Потом, кажется, просто привычной последовательностью звуков.
Алкоголь на Ноаре действовал совершенно по-другому. Наши напитки обычно раскрывались медленно, тело успевало предупредить о пределе и чем-то напоминали местное вино. Земные же, как выяснилось, были коварны. Они не атаковали сразу, они договаривались между собой внутри организма, а потом внезапно предъявляли результат общим решением.
Я понял, что проиграл, когда попытался подняться из-за стола и пол чуть сместился в сторону.
Майя посмотрела на меня внимательно.
— Айк?
— Всё хорошо.
Фраза вышла слишком медленной.
Она прищурилась.
— Ты пьян?
Я хотел возразить. Очень хотел. Мужчина Ноары, пилот дальних рейсов, человек, отвечавший за жизни пассажиров, не должен был проиграть дегустации земных напитков под присмотром женщины, которую мечтает убедить в собственной надёжности. Но Майя встала, подошла ближе, взяла меня за лицо обеими руками и заглянула в глаза.
— О, всё понятно.
— Что понятно?
— Мой прекрасный инопланетник не просто пьян. Он в дрова. Облокотись на спинку стула, а то упадешь.
— Не упаду. В дрова?
Я действительно не собирался падать. Просто тело почему-то не разделяло прежней уверенности.
Майя рассмеялась, но не зло. В её смехе было столько нежности, что даже стыд стал мягче.
— Завтра, если вспомнишь, объясню это выражение.
Она расплатилась или уже расплатилась — этот момент я помню плохо. Потом попыталась узнать, где я остановился.
Вот здесь началась настоящая проблема.
Я знал название гостиницы. Разумеется, знал. Я мог назвать координаты посадочной площадки на семи языках, мог рассчитать поправку курса в уме, но название земной гостиницы внезапно стало слишком скользким. На коммуникаторе оно было записано, однако экран почему-то расплывался, а пальцы нажимали не туда.
— Айк, где твой отель?
— При космопорте.
— Как называется?
Я сосредоточился.
— Хороший.
Она закатила глаза.
— Это не название, да?
— Возможно, часть названия.
Майя глубоко вдохнула.
— Адрес есть?
— Есть.
— Где?
— В коммуникаторе.
— А разблокировать можешь?
Я посмотрел на экран. Экран посмотрел на меня тремя одинаковыми значками, из которых там не должно быть ни одного.
— Сейчас.
Через несколько попыток Майя забрала устройство.
— Ладно. Не мучай технику.
Я хотел сказать, что техника на моём корабле меня уважает, но фраза застряла где-то между гордостью и желанием положить голову ей на плечо. Плечо было рядом. Очень удобное плечо. Я осторожно опустился на него и, кажется, на несколько секунд закрыл глаза.
Когда снова открыл, мы уже ждали такси.
Или оно уже приехало.
Майя стояла рядом, решительная и сосредоточенная. Она была ниже меня, мягче, земнее, но в этот момент почему-то казалась сильнее всех служб космопорта вместе взятых. Моя земляночка. Она перекинула мою руку через своё плечо, хотя разница в росте превращала это в сомнительный манёвр, и потащила меня к машине.
— Я могу сам, — сказал я.
— Конечно можешь.
— Ты не веришь.
— Верю. Поэтому сейчас сам аккуратно садишься в такси и не споришь.
Я попытался сесть аккуратно.
Получилось, как получилось.
Майя что-то сказала водителю, потом назвала адрес. Не мой. Я понял это не сразу, а когда понял, повернул к ней голову.
— Это не гостиница.
— Верно.
— Куда мы едем?
— Ко мне. Потому что ты не смог назвать адрес гостиницы, а бросать тебя в космопорте в таком состоянии я не собираюсь.
Я должен был возразить.
Должен был сказать, что это неправильно, что я не хочу ставить её в неловкое положение, что мужчина не должен попадать в дом женщины таким образом, особенно мужчина с резонансом, особенно когда она ещё не знает всей правды. Но мысли шли медленно, а Майя сидела рядом и держала букет ирисов на коленях, и от неё пахло цветами, шоколадом, океанариумом и вечером.
— Я не хотел быть обузой.
— Ты не обуза. Ты очень тяжёлая добыча.
Я попытался понять, шутка ли это. Судя по её улыбке — да.
— Добыча?
— Да. Обычно женщины боятся, что их куда-нибудь увезут после алкоголя. А я вот сама везу пьяного инопланетянина к себе домой. Надеюсь, ты достаточно впечатлен и напуган перспективой.
Это должно было меня смутить. Наверное, смутило. Но больше всего меня поразило слово «домой». Даже в земном, бытовом смысле оно прозвучало слишком сильно. Майя везла меня в своё пространство, туда, где она жила, спала, хранила вещи, где не было официантов, прохожих, сотрудников океанариума и барменов. Не потому, что я добился этого, не потому, что просил, а потому что она решила обо мне позаботиться.
Я хотел запомнить это.
Вместо этого, кажется, уснул.
Дальше память стала рваной.
Я помню прохладный воздух у дома. Большие тёмные окна. Запах дерева, реки и леса. Майю, которая сердито сопела, пытаясь довести меня до двери. Её слова о том, что я «вроде пилот, а ходить сейчас совершенно не умею». Мой ответ, что в космосе нет необходимости ходить прямо после дегустации земной водки. Она рассмеялась и сказала, что завтра я об этом пожалею.
В доме было тепло.
Не гостиничное тепло, одинаковое и безличное, а живое. Дерево, ткань, травяной запах, где-то слабый аромат чая. Я хотел рассмотреть всё, но стены двигались чуть медленнее, чем взгляд, и Майя приказала не вертеть головой.
— Сюда. Аккуратно. Нет, Айк, не туда. Вот сюда.
— Я слушаюсь.
— Наконец-то.
Она довела меня до комнаты на первом этаже. Гостевая, понял я не сразу, но понял: аккуратная кровать, тумбочка, светильник, закрытое окно, чистое покрывало. Она не привела меня в свою спальню. И это было правильно. Бережно. Умно. Очень по ней: забота с границей.
Я сел на кровать, и мир на секунду стал устойчивым.
— Башмаки, — сказала она.
Я посмотрел вниз.
— Да.
— Снимай.
Я начал наклоняться, но кровать внезапно оказалась дальше пола, чем ожидалось. Майя вздохнула и сама опустилась передо мной, чтобы снять обувь.
Вот это отрезвило почти полностью.
— Не надо, — сказал я, пытаясь убрать ногу. — Я сам.
— Ты сейчас носом в пол уйдёшь.
— Майя…
Она подняла на меня взгляд.
— Сиди спокойно. Завтра будешь страдать и стыдиться гордо, а сейчас не мешай.
Я подчинился.
Не потому, что не мог спорить. Хотя, возможно, и поэтому тоже. Просто она была такой сосредоточенной, такой заботливо-сердитой, что сопротивляться казалось неблагодарностью. На Ноаре мужчины ухаживали за женщинами, но это не значило, что женщина не могла позаботиться в ответ. Просто я не ожидал, что Майя сделает это так естественно.
Она сняла с меня обувь, потом куртку. С футболкой, к счастью, не стала бороться, только помогла лечь и накрыла простынёй. Я хотел сказать ей, что она прекрасна. Потом вспомнил, что уже говорил это много раз, а она всё ещё учится верить. Значит, нужно сказать другое.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Она поставила на тумбочку стакан с шипучим средством. Перед этим, кажется, что-то проверила в сети: совместимость с ноарцами, состав, противопоказания. Даже в этом она была осторожна. Не просто бросила земную таблетку инопланетянину, а убедилась, что не навредит.
Резонанс внутри меня отозвался тихим теплом.
Сила выбрала правильно.
— Майя.
Она остановилась у двери.
— Что?
Я хотел попросить её остаться. Не в постели, не рядом так, как тело всё ещё хотело, даже сквозь алкоголь и усталость. Просто в комнате, на стуле, в пределах голоса. Но это было бы нечестно. Я и так оказался у неё дома не лучшим образом. Просить большего сейчас нельзя.
— Ирисы твои любимые.
Она улыбнулась.
— Да.
— Я не забуду.
— Ты уже говорил.
— Не забуду.
Она покачала головой, но улыбка стала мягче.
— Спи.
— Завтра я буду извиняться.
— Завтра и послушаю.
Она выключила верхний свет, оставив небольшой ночник. В комнате стало полутемно, и я видел только её силуэт в дверях. Потом она ушла, а дом снова наполнился тихими звуками: шаги, вода где-то вдалеке, шорох ткани, закрывшаяся дверь.
Я лежал в её гостевой комнате, накрытый её простынёй, с лекарством на тумбочке и стыдом за собственную самонадеянность. Это свидание должно было быть идеальным. Я хотел подарить ей океанариум, смех, фотографии, цветы, ещё один день, после которого она поверит мне чуть больше. В итоге она тащила меня из такси и снимала с меня обувь.
Но, странным образом, внутри не было ощущения провала.
Было смущение, да. Было сожаление, что я не рассчитал действие земного алкоголя. Была твёрдая уверенность, что больше никогда не соглашусь на «все злачные места» без предварительного изучения состава напитков и физиологических реакций. Но вместе с этим было другое чувство, гораздо глубже.
Майя не убежала от моей слабости.
Она смеялась, ворчала, командовала, но не отвернулась. Увидела меня не сияющим пилотом, не внимательным спутником, не мужчиной, который старается выглядеть достойно, а пьяным, тяжёлым, неудобным инопланетянином, которого нужно уложить в гостевой комнате. И всё равно позаботилась.
На Ноаре это имело бы значение.
Возможно, на Земле тоже.
Я закрыл глаза и впервые за несколько дней почти спокойно позволил себе уснуть. Не потому, что всё стало ясно. Я по-прежнему не знал, как рассказать ей о резонансе, как объяснить Ноару, как произнести слово «семья» так, чтобы оно не прозвучало ловушкой. Не знал, испугается ли она будущего, где у женщины может быть несколько мужей, и не решит ли, что я скрывал слишком многое.
Но теперь я знал ещё одну вещь.
Майя умеет заботиться так же упрямо, как защищается.
И если она однажды поверит, её любовь будет не слабее её недоверия.
Глава 5. Сырники и утро после пьянки
Я жарила сырники у плиты: круглые, румяные. Если бы кто спросил, что я люблю больше всего на завтрак, это были бы сырники. Главное — приготовленные самостоятельно. Никто не сделает блюдо вкуснее, чем сам человек. За столько лет рецепт был выверен до секунды и грамма, а все ингредиенты с ювелирной точностью отвешивались на глаз. Этим утром я не ограничивала свой кулинарный порыв, и уже целая стопка лежала на большом блюде. Я не знала, сколько нужно Айку для насыщения, но больше — не меньше. Сначала по кухне, а затем и по первому этажу разносился их аромат.
Пока они жарились, я накрыла на стол, сделала домашний морс, разложила фрукты, овощи и зелень. Последняя — даже со своего огорода, который прорастал вопреки, а не благодаря моей заботе.
Пока накрывала, сделала себе чашечку кофе и похрустела молодым красным перцем.
Я не была уверена, что Айк проснётся так скоро, поэтому тарелку с сырниками накрыла второй и убрала в термостат: пусть дождутся его пробуждения тёплыми. А я пока собиралась сделать быструю зажарку для супа на обед.
Я не видела, когда Айк пришёл: стояла у плиты спиной к проходу на кухню. Но его взгляд почувствовала сразу. Он стоял в арке и смотрел на меня голодным взглядом, останавливаясь на выступающих женских достоинствах. Утром я наряжаться не стала, поэтому готовила в бриджах и футболке на голое тело. Волосы, как при первой встрече, просто убрала крабиком. Я видела, как с трудом он переводит взгляд выше и наконец останавливается на моих глазах. И я не могла бы сказать, что была рада тому, что он не подошёл ближе, что сдержал себя.
Он поступал так правильно, что я раз за разом доверяла ему всё больше и всё больше сама себе напоминала помешанную женщину. Ещё никогда чьё-то присутствие не вводило меня в такое острое состояние. Да и соблазнять поутру инопланетника я не собиралась: пыталась всё сделать по-домашнему. Но одно его присутствие превращало всё в какую-то прелюдию.
— Прости меня, пожалуйста, за вчера, — начал он сразу каяться.
Я выключила плиту, перемешала зажарку, сняла передник и подошла ближе. Лёгкий поцелуй — и вновь его руки прижимают меня к себе. Его мягкие губы, такие ласковые и аккуратные.
— И тебе доброе утро.
Я осталась в его объятиях.
— Считаю извинения излишними, так как вандальский манёвр под названием «споить инопланетянина» был проделан мной.
Его рука огладила спину, спустилась чуть ниже и плавно вернулась назад. Я невольно выгнулась ближе, соприкасаясь с ним и чувствуя, что он тоже хочет продолжения. Но Айк лишь наклонился чуть ниже, уткнувшись в мои волосы. Он явно не собирался торопиться.
— На столе завтрак, — тихо сказала я, сама не желая выходить из этих объятий.
— Да…
Айк всё же оторвался от меня. Его пальцы проскользили по моему боку, и всё же он отстранился.
— Нам надо будет поговорить сегодня, если ты не против, — тихо сказал Айк, и я впервые услышала в его голосе неуверенность.
— Хорошо, если надо — поговорим.
Мысли вновь скользнули от хорошего утра к неуверенности и страху. Что он хочет рассказать? Что не хочет продолжать отношения и это было ошибкой? Или что на десятке планет у него по десятку таких девушек, как я? Впрочем, если я изначально была настроена на короткий роман, должно ли это меня огорчать?
Но в груди всё равно что-то сжалось.
Вроде взрослая женщина, а верю в сказки.
Но Айк молчал, и я положила ему и себе сырники на тарелки. Выставила варенье, закатанное самостоятельно в прошлом году, и сметану, купленную у соседа. Он положил попробовать всего.
Я ела сырники с удовольствием. Пусть жизнь идёт хоть шиворот-навыворот, но завтрак был прекрасен: нежные мягкие сырники с ярким вкусом клубники и сметаны. Айк тоже впечатлился.
— Ты сама готовила? — спросил он восхищённо.
— Понравилось?
— Безумно.
— Я рада.
Убрав за нами тарелки и не дав это сделать Айку, я налила ему кофе и подсунула свежие овощи. Летом надо наслаждаться, пока оно есть.
— Сегодня ты, получается, приехал ко мне лично спросить о планах на день?
Айк явно смутился.
— Прости, я не должен был…
— Но я рада, что ты здесь. И раз это так, то предлагаю уже никуда не ехать. Пройдёмся по деревне, сходим в лес за грибами, приготовим вместе обед, я сделаю тебе баньку. Если надо переодеться и помыться, то душ в твоём распоряжении. А одежда папы будет тебе немного великовата, но для дачной жизни сойдёт.
— Спасибо, — наконец успокоился и выдохнул он.
Вот и прекрасно. Он ушёл мыться, а я подобрала ему футболку и штаны из гардероба папы, который пылился на чердаке, ожидая своего выхода.
Айк в нём смотрелся, конечно, презабавно, но я честно старалась сдержать улыбку и не комментировать. Он явно всё понял по моим глазам.
— Зато чистое и испачкать не жалко.
Айк убито кивнул.
В непривычной обстановке, без предварительного плана, он чувствовал себя явно неуверенно, позволяя уже мне управлять ситуацией.
— Не хочешь отдохнуть? Мы можем никуда не идти.
— Нет, я хочу узнать, как ты проводишь свободное время в месте, которое тебе явно нравится.
И мы отправились на утреннюю прогулку по деревне, сделав небольшой крюк по лесу и собирая грибы к обеду. Айк честно старался и даже увлёкся, пытаясь скрытно задействовать всю мощность своей техники в лесу, но чаще просто подходил и спрашивал:
— А это съедобное?
Грибов у нас было множество, в том числе условно съедобных, так что в итоге я просто сориентировала его на поиск лисичек. С ними сложно ошибиться. В итоге собрали небольшое лукошко. На зажарку хватит.
Дома я стала доделывать борщ с пампушками с чесноком. Зажарила грибы с картошкой, достала соленья, потушила мясо. Айк пытался помочь, и я посадила его нарезать овощной салат. С русской кухней он, скорее всего, знаком не был, но работал на удивление хорошо и споро. Так что в итоге резал яблоки для компота и чистил оставшиеся грибы, которые не пошли в зажарку.
Обед получился очень душевным, особенно оттого, что мы его приготовили вместе. Айку местные блюда понравились, но на моё шутливое предложение холодной водочки, он очень уж скоро отказался.
Следующим пунктом была банька. Я растопила её, прибралась, положила чистые полотенца и простынку.
Айк хотел помочь. Но как гость в чужом доме он испытывал с этим проблемы: объяснять было дольше, чем сделать самой. Так что я оставила его около холодильника и плиты с неуверенной просьбой приготовить ужин. Я не была уверена, что он умеет готовить, но яйца в крайнем случае обычно умели жарить все. Всё же солидный возраст у моей случайной встречи.
Но когда я вернулась из бани, передо мной был ужин из томлёного мяса и овощного рагу. На мой удивлённый взгляд Айк признался, что хорошо готовит, а местная книга рецептов помогла разобраться с ингредиентами. Поцеловав его за отличный результат, я в ответ получила настоящее ухаживание за столом. Он положил мне ужин так изысканно, будто в перерывах между полётами проходил стажировки в лучших ресторанах города.
После ужина я отправилась в баню. В этот раз парилась недолго, чтобы дать насладиться ею и Айку. Помывшись, объяснила ему основы нахождения в бане и, оставила с тремя вениками, пусть выбирает на свой вкус.
Айк
Проснулся я с трудом.
Сначала вернулось ощущение тела: тяжесть в голове, сухость во рту, странная мягкость под щекой и ткань простыни, не гостиничной, а чужой, домашней. Потом — запахи. Дерево, чистое бельё, слабый травяной аромат, где-то далеко вода, а поверх всего этого — что-то тёплое, сладкое, жареное и совершенно незнакомое.
Я открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, вспоминая, где нахожусь.
Комната была не моей. Не гостиничный номер, не служебный отсек, не временное жильё пилота при космопорте. Небольшая гостевая комната в доме Майи: аккуратная, светлая, простая. На тумбочке стоял пустой стакан, в котором ночью было лекарство от земного похмелья. Рядом лежала моя куртка, сложенная не идеально, но заботливо. Обувь стояла у стены.
Майя сняла её с меня сама.
Я закрыл глаза и выдохнул.
Стыд пришёл быстро, но не остро. Вчера он был сильнее, когда я ещё понимал, что не могу вспомнить название гостиницы и что Майя вынуждена решать проблему, которую создал я. Сейчас стыд смешивался с чем-то другим: благодарностью, нежностью и странным спокойствием.
Она не выгнала меня. Не рассердилась по-настоящему. Не оставила на попечение службы космопорта, хотя имела полное право. Она привезла меня к себе, уложила в гостевой комнате, проверила лекарство, оставила воду, свет и границу. Не свою спальню. Не холодное равнодушие. Гостевую комнату.
На Ноаре это поняли бы все.
Женщина, которая впускает мужчину в дом, не обязана ему ничем. Но мужчина, оказавшийся в её доме, обязан понимать вес этого доверия. Дом женщины — не просто место, где она спит. Это её пространство, её безопасность, её запахи, её привычки, её порядок жизни. И сейчас я просыпался внутри мира Майи.
Голова всё ещё была тяжёлой, но мысли уже прояснялись. Я сел на кровати и заставил себя вспомнить вечер по порядку: океанариум, ирисы, её восторг у стекла с рыбами, фотографии, дельфин, который облил меня водой, её смех, потом бары, напитки, её вопрос «точно нормально?», мой уверенный ответ, который к концу уже не имел никакого отношения к реальности.
Больше никаких «злачных мест» без предварительного изучения местной биохимии.
Я поднялся и несколько секунд стоял, проверяя равновесие. Тело слушалось, хоть и с запоздалым недовольством. Ноарская физиология справлялась быстрее земной, и всё же земной алкоголь оказался противником коварным. Он не победил меня окончательно, но заставил признать, что уверенность пилота не заменяет знания состава напитков.
Запах еды стал сильнее.
Я вышел из комнаты тихо, хотя дом явно уже проснулся. Где-то работала вентиляция, за окном шуршали листья, а из кухни доносились лёгкие звуки: посуда, плита, движение человека, который прекрасно знает, где что лежит. Я пошёл на этот звук и остановился в арке.
Майя стояла у плиты спиной ко мне.
Волосы были собраны крабиком, как в первую ночь в космопорте. На ней были бриджи и простая футболка, домашняя, не предназначенная для впечатлений, но именно поэтому ударившая по мне сильнее любого платья. Она стояла босиком или почти босиком, в легких насочках, сосредоточенно перемешивала что-то на сковороде, и весь этот вид — кухня, утренний свет, её плечи, запах еды, мягкая линия тела под тонкой тканью — оказался опаснее любого открытого соблазна.
Я смотрел слишком долго.
Слишком голодно.
Понял это только тогда, когда она едва заметно замерла, будто почувствовала взгляд. Конечно, почувствовала. Майя почти всегда чувствовала внимание, даже когда делала вид, что не замечает. Я заставил себя поднять глаза к её лицу, но было поздно: она уже обернулась и всё поняла.
И, что хуже, не испугалась.
Её взгляд стал внимательным, тёплым и чуть насмешливым. На моей планете женщина, увидевшая такой взгляд мужчины, могла бы принять его как прямое признание желания. Майя, кажется, тоже уже понимала достаточно, чтобы не ошибиться.
Я должен был сказать что-то правильное. Спокойное. Уместное.
— Прости меня, пожалуйста, за вчера, — произнёс я.
Это было не то, что первым рвалось наружу, но именно это следовало сказать.
Майя выключила плиту, перемешала что-то в сковородке, сняла передник и подошла ближе. Я собирался выдержать расстояние, дать ей пространство, не превращать утренние извинения в продолжение вчерашней близости. Но она сама поднялась ко мне и поцеловала.
Лёгкий поцелуй.
Только приветствие.
Только «доброе утро».
Я ответил осторожно, но руки уже легли ей на спину. Майя осталась в моих объятиях, и мир снова стал слишком простым: её тепло, её запах, её мягкое тело рядом, её ладони на мне. Резонанс отозвался глубоко, не рывком, а уверенным тяготением, будто дом, в котором я проснулся, был не случайным местом, а направлением.
— И тебе доброе утро, — сказала она.
Я хотел повторить извинение, объяснить, что не должен был доводить себя до такого состояния, что мужчина, претендующий хотя бы на право ухаживать, не должен становиться проблемой для женщины. Но Майя опередила.
— Считаю извинения излишними, так как вандальский манёвр под названием «споить инопланетянина» был проделан мной.
Я не сразу понял выражение «вандальский манёвр», но общий смысл был ясен. Она шутила. И отпускала мой стыд легче, чем я заслуживал.
— Я сам соглашался, — сказал я.
— Согласие получено в неосведомлённом состоянии. Ты не знал, на что подписываешься.
— Теперь знаю.
— И как впечатления?
— Земля опаснее, чем утверждают туристические справочники.
Она рассмеялась, и я, кажется, окончательно простил себе вчерашний провал. Не потому, что он перестал быть провалом, а потому что Майя не превратила его в оружие. Она смеялась со мной, не надо мной.
Моя рука сама скользнула по её спине ниже, потом вернулась вверх. Я почувствовал, как она выгнулась ближе, и на секунду всё во мне оборвалось. Она не отстранилась. Она не только позволила прикосновение, она ответила телом, и это было опаснее любого слова.
Я наклонился и уткнулся лицом в её волосы.
Нельзя торопить.
Нельзя.
После ночи в её доме, после её заботы, после того, что она ещё не знает правды о резонансе, любое движение вперёд должно быть честным. Я не имел права брать от её нежности больше, чем она может дать, не зная, какой смысл всё это имеет для меня.
— На столе завтрак, — тихо сказала она.
Голос у неё был такой, будто она сама не очень хотела выходить из объятий. Это не облегчало задачу.
— Да, — ответил я и всё-таки отпустил.
Мои пальцы скользнули по её боку, прежде чем я отстранился. Слабость. Небольшая, но слабость. Майя заметила, я видел по её глазам, и не стала делать вид, что ничего не произошло.
Мне нужно было сказать о главном.
Не всё, возможно. Но хотя бы начать.
— Нам надо будет поговорить сегодня, если ты не против, — сказал я.
Слова вышли тише, чем я планировал. В них оказалось больше неуверенности, чем должно быть в голосе мужчины, который привык отдавать команды экипажу и говорить с диспетчерами во время аварийных ситуаций. Но Майя — не экипаж. Ей нельзя приказать доверять. Нельзя передать протокол и ждать подтверждения.
Она насторожилась почти сразу.
Я почувствовал это не только по резонансу, но и по её лицу. Утро, которое секунду назад было тёплым, стало хрупким. Майя ничего не сказала, но внутри неё снова поднялось то самое: ожидание плохого. Она уже искала объяснение, где я ухожу, извиняюсь, признаюсь в обмане, называю её временной земной привязанностью.
Мне захотелось немедленно всё исправить.
Но кухонный стол был накрыт. На нём стояли тарелки, морс, зелень, овощи, сметана, варенье, фрукты и блюдо с круглыми румяными лепёшками, от которых шёл тот самый сладкий аромат. Майя уже приготовила утро. Для себя. Для меня. Для нас. И я вдруг понял: если сейчас начну разговор о резонансе, Ноаре, семье и многомужестве, то разрушу это хрупкое доверие прежде, чем оно успеет закрепиться.
Сначала завтрак.
Сначала её дом без страха.
Я сел за стол, и Майя положила мне еду. Не спросила, сколько нужно, просто дала щедро, а потом поставила рядом сметану и варенье. Я попробовал осторожно.
И замер.
— Ты сама готовила? — спросил я.
Майя посмотрела на меня почти с вызовом, но в глазах уже пряталась надежда.
— Понравилось?
— Безумно.
Это было правдой. Я не знал, как правильно описать сырники. Они были мягкими, сладкими, тёплыми, с лёгкой кислинкой творога и густым вкусом ягодного варенья. Но вкус был только частью. Другая часть — понимание, что Майя стояла утром у плиты и готовила это, не зная, когда я проснусь, не зная, что буду есть, но всё равно приготовила много.
Мужчин Ноары с детства учили не принимать женскую заботу как должное. Особенно бытовую. Она могла выглядеть простой, но именно в простых действиях женщина часто говорила больше, чем словами. Накормить, оставить воду, дать чистую ткань, позволить остаться в доме, не выгонять после слабости — всё это складывалось в знак, который я боялся истолковать слишком смело.
Для Майи это могло быть просто гостеприимством.
Для меня — уже почти обещанием.
И в этом была опасность.
— Я рада, — сказала она.
Она ела с удовольствием, будто сама получала от этого завтрака не меньше радости, чем я. Я попытался убрать тарелки, но Майя не дала. Перехватила движение так уверенно, что я только поднял руки в знак сдачи. Потом налила мне кофе и подвинула свежие овощи.
— Сегодня ты, получается, приехал ко мне лично спросить о планах на день?
Я едва не подавился кофе.
Она сказала это легко, но попала точно. Да, формально я оказался у неё дома случайно, из-за вчерашнего алкоголя. Но если честно, проснувшись здесь, я ни на мгновение не захотел уехать просто так. Хотел извиниться, убедиться, что она не жалеет, провести с ней ещё один день и, если хватит смелости, рассказать часть правды.
— Прости, я не должен был…
— Но я рада, что ты здесь, — перебила она.
Я замолчал.
Майя говорила дальше, будто сама решила не позволить моей вине разрушить день:
— И раз это так, то предлагаю уже никуда не ехать. Пройдёмся по деревне, сходим в лес по грибы, приготовим вместе обед, я сделаю тебе баньку. Если надо переодеться и помыться, то душ в твоём распоряжении. А одежда папы будет тебе немного великовата, но для дачной жизни сойдёт.
Я слушал и старался не показать, что каждое её слово ложится глубже, чем она предполагает: не ехать, прогуляться по деревне, сходить в лес, приготовить вместе обед, баня.
Для землян, возможно, это был обычный план выходного дня. Для меня — слишком много домашнего сразу. Так много, что я на мгновение растерялся, а потом наконец смог выдохнуть.
— Спасибо.
Больше я сказать не смог.
Она улыбнулась так, будто решила: вот и прекрасно.
Душ помог окончательно вернуть ясность. Земная сантехника уже не казалась мне сложной, но дом Майи всё равно постоянно отвлекал. Полки, полотенца, запах мыла, её одежда за дверцей шкафа, домашние мелочи, которые человек не замечает, если живёт среди них, но которые для гостя складываются в портрет. Я старался ничего не рассматривать слишком пристально. Это было её пространство, не музей.
Одежда её отца оказалась действительно великовата.
Не критично, но достаточно, чтобы Майя, увидев меня, едва не улыбнулась слишком открыто. Я видел, как она борется с собой. Штаны сидели странно, футболка была свободной не там, где ожидалось, а цвет, по всей видимости, не имел никакого отношения к моему обычному выбору.
— Зато чистое и запачкать не жалко, — сказала она.
Я посмотрел на себя и кивнул с достоинством, которое, уверен, выглядело убитым.
— Практично.
— Очень.
— Ты смеёшься.
— Я героически сдерживаюсь.
— Это заметно.
Она всё-таки фыркнула, и я понял, что день будет хорошим, даже если половину его проведу в чужой земной одежде, похожий не на пилота Ноары, а на дачного родственника, которого неожиданно достали с чердака вместе со старым гардеробом.
В непривычной обстановке я действительно чувствовал себя иначе. Не командиром, не тем, кто заранее изучил маршрут, забронировал ресторан, купил билеты, проверил правила и подготовил варианты. Здесь распоряжалась Майя. Я оказался в её мире и впервые позволил ей вести.
— Не хочешь отдохнуть? — спросила она. — Мы можем никуда не идти.
— Нет, — ответил я. — Я хочу узнать, как ты проводишь свободное время в месте, которое тебе явно нравится.
Это было больше, чем любопытство. Мне хотелось понять её жизнь не в ресторане, не в городе, не в красиво выстроенном свидании, а здесь: среди деревенских улиц, леса, реки, дома, который она построила или выбрала для себя.
Мы вышли на прогулку.
Деревня оказалась тихой, но не пустой. Где-то работали садовые механизмы, над крышами поднимался запах травы и влажной земли, соседи здоровались с Майей, а на меня смотрели с тем осторожным любопытством, к которому я уже привык на Земле. Майя отвечала спокойно, иногда с улыбкой, иногда коротким кивком. Она не представляла меня никому подробно, и я был благодарен. Не потому, что хотел скрываться, а потому что понимал: пока она сама не знает, кто я для неё, чужим людям тем более не нужно объяснение.
Потом мы свернули к лесу.
С грибами всё оказалось сложнее, чем я ожидал.
На Ноаре в лесах тоже есть съедобные виды, но я никогда их не собирал. Земные грибы, по мнению справочника в коммуникаторе, который я пытался использовать незаметно, делились на съедобные, несъедобные, условно-съедобные и такие, после которых человек больше никогда не задаёт вопросов о съедобности гриба.
— А это съедобное? — спросил я в очередной раз.
Она посмотрела на гриб, потом на меня.
— Давай ты ищешь лисички.
— Почему?
— С ними сложно ошибиться.
Я принял инструкцию как официальный протокол выживания. Лисички действительно оказались узнаваемыми, и через какое-то время я даже увлёкся. Майя шла рядом, иногда наклонялась, иногда указывала мне на пропущенный гриб, а иногда смеялась, когда я с подозрением рассматривал очередной безобидный лист.
Мы собрали небольшое лукошко. По её словам, «на зажарку хватит». Я не знал, что такое зажарка в точном смысле, но уже понимал: если Майя говорит, что хватит, значит, хватит.
Дома началась готовка.
И вот там я снова почувствовал себя увереннее. Не полностью, потому что местные блюда и ингредиенты были мне незнакомы, но работа руками всегда успокаивала. Майя готовила борщ с пампушками с чесноком, жарила грибы с картошкой, доставала соленья, тушила мясо и двигалась по кухне так, будто одновременно держала в голове десяток процессов.
Я хотел помочь.
Сначала мешал.
Она быстро поняла это и посадила меня резать овощной салат. Задача была простой, понятной, с измеримым результатом. Нож оказался удобным, овощи — свежими, а Майя иногда поглядывала на мою работу с таким видом, будто ожидала худшего, но пока готова оставить меня в живых.
— Ты хорошо режешь, — сказала она.
— Я умею пользоваться ножом.
— Звучит многообещающе.
— В бытовом смысле.
Она рассмеялась и дала мне яблоки для компота. Потом грибы, которые не пошли в зажарку. Я постепенно начал понимать её кухню: где ножи, где доски, куда складывать очистки, какой запах означает, что пора убавить огонь, а какой — что нужно срочно звать Майю.
Обед получился душевным.
Это земное слово я знал, но до этого дня понимал приблизительно. Теперь понял точнее. Душевно — это когда еда не просто вкусная, а связана с тем, как её готовили. Когда женщина смеётся над тем, как ты неуверенно чистишь грибы. Когда на столе стоит слишком много блюд, потому что «больше — не меньше». Когда ты ешь в чужом доме, но уже не чувствуешь себя совсем чужим.
Майя предложила холодную водку.
Шутливо.
Я отказался быстрее, чем, наверное, требовала вежливость.
Она смеялась долго.
— Травма? — спросила она.
— Обучающий опыт.
— То есть больше никаких злачных мест?
— Только после письменного протокола и медицинской подготовки.
— Зануда.
— Живой зануда.
После обеда Майя объявила следующим пунктом баню.
Для неё баня была не просто местом для мытья. В её голосе появлялась особая интонация, когда она говорила о ней. Уютная, хозяйская.
Я хотел помочь растопить, прибраться, делать что угодно, лишь бы не стоять рядом бесполезным гостем. Но в чужом доме помощь иногда превращается в помеху, и Майя очень быстро это поняла. Она объяснила пару вещей, потом посмотрела на меня, на печь, на полки, на полотенца и решила, что быстрее справится сама.
— Тогда приготовишь ужин? — спросила она неуверенно.
Вот здесь я почти обрадовался.
— Да.
Она явно не была уверена, что я умею. Это было забавно. На Ноаре мальчиков учили готовить достаточно рано, особенно тех, у кого не было перспективы войти в дом женщины в юном возрасте. Мужчина должен уметь позаботиться о себе, о братьях, о старших, о женщине, если однажды она окажется рядом и захочет отдохнуть.
К тому же я прожил семьдесят пять лет. Даже пилот может научиться готовить за такое время.
Когда Майя ушла в баню, я остался на кухне и открыл местную книгу рецептов. Бумажную. Это меня удивило. На Ноаре бумажные книги чаще были церемониальными или семейными, а здесь она лежала на кухне, с пометками, пятнами, закладками и явно использовалась по назначению.
Я выбрал то, что мог сделать из понятных продуктов: томлёное мясо и овощное рагу. Земные меры объёма снова попытались меня запутать, но кухонные весы, здравый смысл и несколько быстрых запросов в сеть помогли. Мясо нужно было не торопить. Овощи — не переготовить. Специи — не смешивать как топливо для двигателей.
Когда Майя вернулась, ужин уже был почти готов.
Она остановилась на пороге кухни и посмотрела на стол так, будто ожидала увидеть сковороду с испорченными продуктами, а получила маленькую победу чужой цивилизации.
— Ты умеешь готовить?
— Да.
— Хорошо готовить?
— Надеюсь.
Она попробовала. Потом подошла и поцеловала меня.
Я решил, что ужин удался.
За столом я ухаживал за ней так, как привык бы ухаживать на Ноаре, если женщина позволила бы разделить трапезу в доме. Положил ей мясо, овощи, немного соуса, поставил ближе то, к чему она тянулась. Не слишком навязчиво, но достаточно, чтобы показать: я вижу, что тебе нравится. Майя заметила и смотрела на тарелку с таким выражением, будто я внезапно сделал что-то очень торжественное.
Для меня это и было торжественным.
Она впустила меня в свой дом. Накормила. Дала одежду отца. Повела по деревне. Позволила готовить на своей кухне. Поцеловала за ужин. И при этом, возможно, всё ещё думала, что между нами просто красивая земная влюблённость, короткий роман на неделю задержки.
Чем дольше длился этот день, тем тяжелее становилось молчание.
Мне нужно было рассказать.
Не во время завтрака, где она ждала плохого. Не среди деревенской тропы, где было слишком легко спугнуть. Не за готовкой, когда она смеялась. Не за ужином, где впервые за много лет я чувствовал почти домашний покой. Но откладывать бесконечно было нельзя.
Майя ушла в баню первой.
Я остался убирать со стола, хотя она пыталась возразить. В этот раз я настоял. Гость в чужом доме, который уже достаточно создал хлопот, обязан хотя бы убрать тарелки. Кухня постепенно вернулась в порядок, а я всё слушал звуки со двора: потрескивание, движение воды, тихие шаги.
Когда Майя вернулась после бани, разгорячённая, чистая, с влажными волосами и спокойным лицом, у меня снова исчезли все готовые слова.
Она объяснила основы: как заходить, сколько сидеть, когда выйти, как пользоваться веником, как не пытаться доказать бане, что ты сильнее неё. Последнее, кажется, было добавлено специально после вчерашнего алкоголя.
— Не геройствуй, — сказала она. — Если станет тяжело, выходи.
— Я понял.
— Айк.
— Я действительно понял.
— После вчерашнего я не уверена.
— После вчерашнего я стал на один опыт мудрее.
Она посмотрела на меня с сомнением, но всё же оставила с вениками и вышла, чтобы подготовиться ко сну.
Я остался один в горячем деревянном пространстве.
Баня Майи была совсем не похожа на термальные комнаты Ноары. Там тепло было ровным, технологически выверенным, иногда лечебным, иногда церемониальным. Здесь же тепло жило. Печь дышала, дерево пахло смолой, воздух был тяжёлым, влажным, честным. Он не подстраивался под меня. Мне самому нужно было подстроиться.
Я сел, положив веник рядом, и позволил жару медленно войти в тело.
После земного алкоголя, после кухни, леса, грибов, её смеха, её рук, её дома всё казалось слишком насыщенным. Я прожил долгую по земным меркам жизнь, видел десятки планет, аварийные маршруты, военные базы, курорты, города под куполами, океаны с биолюминесцентными приливами. Но сейчас сидел в маленькой бане у дома земной женщины и думал, что никогда ещё не был так близко к мечте о доме.
И никогда так сильно не боялся сказать правду.
Не потому, что сомневался в резонансе. В нём я был уверен больше, чем в собственном имени. Но Майя не обязана верить моей уверенности. Для неё всё это может прозвучать как чужая легенда, удобная попытка объяснить слишком быструю привязанность, способ привязать её к мужчине, который уже решил за двоих.
А я не хотел решать за неё.
Хотел, чтобы она выбрала.
Но как дать выбор, если она не знает, что выбирает?
Жар становился сильнее. Я поднял веник, посмотрел на него, вспомнил инструкции Майи и осторожно повторил движение, которое она показывала. Получилось, вероятно, плохо. Если бы она увидела, смеялась бы. Я бы позволил.
Мне нравилось, когда она смеётся.
Нравилось, когда командует.
Нравилось, когда ворчит, что я «не мучал бы технику» или что «после вчерашнего я не заслужил доверия в бане». Нравилось, как она режет овощи, как прячет смущение за деловитостью, как боится поверить и всё равно готовит завтрак на двоих. Нравилось всё, что я узнавал, даже то, что делало путь сложнее.
Я пробыл в парилке меньше, чем мог бы, но достаточно, чтобы выйти спокойнее. Майя была права: геройствовать не стоило. Я помылся, привёл себя в порядок. День выдался насыщенным.
Теперь моя очередь дать ей правду.
Не всю сразу, возможно. Но достаточно, чтобы она перестала думать, будто я просто задержался на Земле ради случайного увлечения.
Не сейчас, если она устала.
Утром.
Или вечером, если она сама вернётся к разговору.
Я усмехнулся собственному малодушию. На корабле я не откладывал сложные решения. В жизни — оказывается, откладывал, если решение касалось женщины, которая жарит сырники и оставляет тебя в своём доме.
Я всё равно скажу.
Глава 6. Так будет яснее (18+)
Майя
Я стояла у входа в баню, и сердце гулко стучало о грудь. Сама не понимаю, как решилась.
Я уже просто готовилась ко сну, думала об Айке, об этой неделе... И теперь я здесь. Тереблю простынку на своей груди, боясь сделать послений шаг.
Сегодня был самый лучший день в моей жизни. Айк приехал ко мне (ладно, возможно, я его притащила к себе). Но он был в моём доме. Мы вместе завтракали. Надел папину одежду и выглядел не как пилот, которого я запомнила в первый день, а по-домашнему и очень мило. Честно здоровался с соседями. Старался поддержать меня в моем хобби: грибных походах. Сам приготовил ужин лучше, чем мы ели в ресторане. И смотрел на меня так, словно я не просто женщина, а что-то невероятно важное, найденное после долгих лет поисков.
И я больше не могла делать вид, что это не действует. Оно действовало, Я так не могла на себя смотреть, как смотрел он.
Распустила волосы, что тут же закрыли мою шею и спустились до поясницы. Посмотрела на простыню, в которую завернулась, и тихо усмехнулась собственной смелости. Простыня держалась ненадёжно. Именно так, как надо. Ага.
Айк был внутри. Всего пара шагов.
Я слышала, как он ходит, как уже явно готовился выходить. Я открыла дверь.
Жар сразу ударил в лицо, плотный и влажный. Вместе с ним — привычный запах дерева, веника, горячего камня, масла кедра и лимона, которые я сама добавляла, когда парилась. Айк сидел на нижней полке, разгорячённый, с влажными волосами, с каплями после мытья на груди и плечах. Огромный, сильный, слишком красивый, что на секунду мне трусливо захотелось сбежать.
Он повернул голову.
И замер.
Я увидела, как меняется его взгляд. Сначала удивление, потом мгновенное понимание того, зачем я пришла, а следом — голод. Не пугающий. Его взгляд никогда не был таким, чтобы я заподозрила его в чем-то жестоком. Но его желание было таким сильным, что у меня под простынёй тут же заныло внизу живота.
— Майя, — произнёс он хрипло.
Взглянув на термометр в парилке, увидела температуру под восемьдесят. Я закрыла дверь, но не до конца, оставив щель для воздуха. Не хотелось, чтобы он потерял сознание до самого интересного. Будем терять в процессе.
— Ты слишком долго сидишь один, — сказала я.
— Я как раз собирался выходить.
— Может, подождешь с выходом?
Собственный голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. Внутри всё дрожало. Не от страха. От возбуждения, неловкости и той странной смелости, которая ппозволила сделать эти шаги до бани и до него.
Я подошла к Айку и остановилась между его коленей. Полотенце не давало хорошего обзора, но я видела, что Айк не остался равнодушен.
Он сидел, но всё равно казался огромным. Его взгляд скользнул по моему лицу, шее, груди под простынёй, потом он резко поднял глаза обратно, как будто поймал себя на чём-то неприличном.
Это меня окончательно добило.
Я хотела, чтобы он смотрел.
Хотела, чтобы перестал быть таким благородным хотя бы на несколько минут. Хотела увидеть, как он теряет контроль из-за меня.
Я развязала узел и кинула простынку на верхнюю полку парилки.
Горячий воздух коснулся груди, живота, бёдер. Я стояла перед ним голая и впервые за очень долгое время не пыталась прикрыться сразу. Хотя хотелось. Привычка ненавидеть себя за лишний объём, мягкий живот, тяжёлую грудь и неидеальные бёдра никуда не делась. Она была здесь,впитанная за долгие годы под кожу.
Но Айк смотрел на меня так, что у этих мыслей больше не было голоса в моей голове.
Он поднялся медленно, будто боялся сделать резкое движение. Когда оказался совсем рядом, я почувствовала жар его тела сильнее жара бани. Он не сразу прикоснулся ко мне. Просто смотрел, тяжело дыша, и от этого ожидания у меня напряглись соски, а между ног стало влажно.
— Скажи, если я должен остановиться, — сказал он.
Даже сейчас.
Я подняла лицо и посмотрела ему прямо в эти невозможные лазурные глаза.
— Не должен.
— Майя…
— Айк, я пришла не поговорить.
Он резко выдохнул, и через мгновение его руки оказались на моей талии. Наконец-то. Он поцеловал меня сначала осторожно, почти сдержанно, но я не хотела осторожности. Я обвила руками его шею, прижалась грудью к его груди и сама углубила поцелуй.
Айк застонал.
Этот звук прошёл по мне горячей волной. Я почувствовала себя желанной так остро, что чуть не расплакалась от абсурдности момента: стою голая в собственной бане, целую инопланетянина, которого знаю несколько дней, и мне хочется то ли смеяться от ситуации, то ли умолять его не останавливаться.
Но если смех был продолжением моей неуверенности, то Айк заставил быстро о ней забыть.
Он подхватил меня за бёдра и посадил на нижнюю полку в парилке, тут было явное просторнее, чем в помывочной. Дерево было горячим, но не обжигающим. Я хотела притянуть его к себе, но Айк вдруг опустился передо мной на колени.
У меня перехватило дыхание.
— Что ты…
Он поцеловал моё колено.
Потом внутреннюю сторону бедра.
Я мгновенно поняла.
И сразу захотела сдвинуть ноги.
Стыд ударил болезненно. Одно дело — стоять перед ним голой, когда он смотрит на меня целиком. Другое — сидеть вот так, раскрытой, пока он опускается ниже, целует мою кожу и явно собирается видеть меня там, где я сама на себя толком смотреть не люблю.
Я напряглась.
Айк поднял глаза.
— Майя, не закрывайся, пожалуйста.
— Я не закрываюсь.
— Закрываешься.
— Тогда не смотри так.
— Не могу.
И он поцеловал меня между бёдер.
Я резко вдохнула и вцепилась пальцами в край полки. Уже от поцелуя ноги свело судорогой возбуждения.
Первое прикосновение его языка было почти невыносимым. Слишком горячо, слишком нежно, слишком прямо. Я хотела отодвинуться и одновременно податься ближе. Тело было умнее: бёдра дрогнули, ноги сами раскрылись шире, а из горла вырвался звук, который я точно не собиралась издавать.
Айк положил ладони мне на бёдра. Не сжал грубо, не удержал силой, но его руки были такими большими и уверенными, что я почувствовала себя пойманной. И от этого стало только хуже. Возбуждение накатило новой волной.
Он лизнул меня медленно, от входа к клитору, и я зажмурилась.
— Айк…
Он не ответил словами. Только повторил движение, уже увереннее, будто пробовал мой вкус и запоминал, как я реагирую. Его язык скользил по мне, мягко обводил клитор, потом прижимался плотнее, и каждый раз меня будто бросало в жар глубже.
Я пыталась сохранить дыхание, не получалось.
Моё тело жило уже своей жизнью: выгибалось, раскрывалось, искало его рот. Я чувствовала, как становлюсь всё мокрее, как его пальцы чуть сильнее раздвигают мои бёдра, проникая глубже, как он то замедляется, то снова находит именно то место, от которого я почти теряю способность думать.
Он поднял взгляд.
Я посмотрела вниз и едва не застонала снова просто от вида: Айк на коленях передо мной, губы влажные, глаза яркие, совершенно сосредоточенные на мне. Не на собственной страсти. На моём удовольствии.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Да, — выдохнула я. — Пожалуйста.
После этого он перестал быть таким осторожным.
Не грубым. Никогда не грубым. Но уже уверенным. Его рот накрыл меня плотнее, язык стал настойчивее, пальцы легли на бёдра так, что я уже не пыталась закрыться. Я сама запустила руку в его волосы и потянула ближе.
Он тихо застонал прямо у моей кожи.
Вибрация прошла через клитор, и я вскрикнула.
Он коротко рассмеялся, и я почувствовала этот смех всем телом.
Потом он ввёл в меня палец.
Я выгнулась, вцепившись в его волосы сильнее. Палец двигался медленно, осторожно, но внутри меня уже всё было настолько мокрым и чувствительным, что даже это казалось слишком сильным. Он продолжал ласкать меня языком, одновременно двигая пальцем, и я перестала понимать, что именно доводит меня до безумия: его рот, его руки, жар, пар или то, что он делает это так, будто я для него самая желанная женщина во всём мире.
Во всём космосе, как он бы точно сказал.
Когда он добавил второй палец, я не выдержала и застонала громче. Слишком громко. Сразу попыталась прикрыть рот ладонью, но Айк свободной рукой убрал её и поцеловал в середину ладони.
— Я хочу слышать тебя, каждый твой стон.
Он вновь склонился ниже.
Он улыбнулся прямо у моей кожи и снова втянул клитор губами.
Я почти взлетела.
Оргазм подошёл слишком быстро. Сначала как тёплая волна где-то внизу живота, потом как натяжение, от которого дрожат ноги, потом стал неизбежным. Я попыталась сдержаться, потому что всё ещё глупо думала о том, как выгляжу, как звучу, как широко разведены мои бёдра, как жадно я двигаюсь ему навстречу.
Айк словно понял.
Он сильнее прижал мои бёдра к полке и не дал отступить.
— Айк…
— Пожалуйста, Майя.
Голос был низким, хриплым, почти приказом, но в нём не было власти надо мной. Только просьба. Желание. Нетерпение увидеть меня без защиты.
И я сорвалась.
Оргазм накрыл резко, горячо, всем телом. Я выгнулась, сжала его волосы, зажмурилась и вскрикнула, уже не думая ни о чем.
Айк не отстранился сразу. Он продолжал ласкать мягче, осторожнее, пока я не начала почти умолять его остановиться, потому что тело стало слишком чувствительным.
— Всё, — выдохнула я. — Айк… всё.
Он поднялся.
И я увидела, насколько он возбуждён.
Это было написано на всём: на лице, в дыхании, в напряжении плеч, в том, как он смотрел на меня. Он хотел меня так сильно, что у меня снова потянуло внутри, хотя я только что кончила.
Я протянула к нему руки.
Он наклонился, и я поцеловала его. Почувствовала собственный вкус на его губах, языке, и от этого стало неожиданно стыдно и ещё более возбуждающе. Я обняла его за шею, прижалась к нему грудью. Его член встал между нами. И я хотела ощутить его далеко не так, как сейчас. Моя рука опустилась, поглаживая.
— Ты уверена? — спросил он.
Я посмотрела на него почти зло.
— Айк, если ты сейчас опять начнёшь быть благородным…
— Я должен спросить.
— Я хочу тебя, — сказала я, уже без улыбки.
Он закрыл глаза на секунду, будто эти слова физически его ударили. Потом развернул и подвёл к верхней полке, заставив облокотиться на нее руками, а коленями встать на нижнюю. Чуть расставила ноги и прогнулась. Дерево было горячим под руками, пар лип к коже, сердце билось где-то в горле. В таком положении я чувствовала себя особенно открытой. Особенно уязвимой. Он стоял сзади, и я не видела его лица, только ощущала взгляд на спине, талии, бёдрах.
В какой-то момент захотелось выпрямиться, прикрыться.
Но его ладонь легла мне на поясницу.
Тёплая. Тяжёлая. Успокаивающая.
— Скажи, если будет слишком, — произнёс он.
— Скажу.
— Сразу.
— Да, Айк. Сразу.
Он провёл рукой по моей спине, вниз, к бёдрам, сжал мягко, но уверенно. Я почувствовала его член у входа и задержала дыхание.
Он вошёл медленно.
Очень медленно.
Я всё равно застонала.
Ощущение было полным, растягивающим, почти болезненно сладким. Он был большим, горячим, и моё тело, ещё чувствительное после оргазма, принимало его не сразу. Айк остановился, едва войдя глубже, чем наполовину.
— Майя?
— Не останавливайся, — выдохнула я. — Просто медленно, внутрь, глубже.
Он послушался.
Вошёл глубже, потом ещё, пока я не почувствовала его полностью. На секунду мы оба замерли. Я упиралась локтями в полку, тяжело дышала и пыталась привыкнуть к тому, как он заполняет меня. Его руки лежали на моих бёдрах, но не двигались. Ждал.
Я подалась назад сама.
Он глухо застонал.
Этот звук снова ударил по моей самооценке сильнее любых комплиментов. Не словами. Телом. Его тело не умело врать. Оно хотело меня. Мою мягкость, мои бёдра, мой живот, мою грудь, всё то, что я столько раз считала недостатками.
— Двигайся, — сказала я.
Он начал медленно.
Сначала так осторожно, что я почти рассердилась. Каждый толчок был глубоким, но сдержанным, будто он всё ещё боялся причинить мне боль. Я понимала, что он бережёт меня. И любила это. И ненавидела в ту же секунду, потому что хотела не только бережности.
Я хотела его. Настоящего, без его благородства и излишней опеки. Сорвшегося хотя бы немного.
Я повернула голову через плечо.
— Сильнее.
Айк замер.
— Майя…
— Я скажу, если будет больно. Честно.
Его пальцы сжались на моих бёдрах.
И потом он толкнулся глубже.
У меня вырвался новый стон. Не от боли. От удовольствия, слишком плотного, слишком горячего. Он повторил движение, и я сама подалась ему навстречу. Потом ещё. Ритм нашёлся быстро: его бёдра ударялись о мои, полка тихо скрипела, жар обволакивал нас, а я уже не могла думать о том, как выгляжу.
Я только чувствовала внутри его член, ладони, что сжимали мою талию и помогали задавать ритм.
Он наклонился ниже, поцеловал меня между лопаток, потом в плечо. Одной рукой обнял за талию, другой скользнул вверх, к груди. Его ладонь накрыла меня, сжала мягко, большой палец прошёлся по соску, и я почти вскрикнула.
— Вот так, — выдохнула я. — Да… вот так.
Он стал двигаться быстрее.
Я больше не сдерживалась. Не полностью. Стоны всё равно рвались наружу, дыхание сбивалось, пальцы скользили по влажному дереву. Между ног было мокро и горячо, каждый толчок проходил через всё тело, отдавался внизу живота, в груди, в горле.
Потом его рука скользнула ниже.
К животу. Ниже. К клитору.
— Ах …
Он начал ласкать меня пальцами в такт движениям. Не слишком быстро, не грубо, но точно. Так точно, будто за эти несколько минут уже выучил моё тело лучше, чем я сама за многие годы.
Я снова стала приближаться к краю.
Это было почти невозможно. Слишком много ощущений сразу: он внутри, его пальцы снаружи, жар бани, его тяжёлое дыхание, запах пота и дерева, моя собственная мокрая кожа. Я попыталась отстраниться от остроты, но Айк удержал меня у себя на руке.
— Майя, — прошептал он мне на ухо. — Пожалуйста.
От этого «пожалуйста» меня окончательно повело.
Он просил не как мужчина, которому хотелось просто удовлетворить свое эго даже в такой момент. Он просил как мужчина, которому нужно дать мне это удовольствие. Увидеть. Почувствовать. Разделить.
Его бёдра задвигались быстрее, тяжесть внутри усиливалась с каждым пройденным толчком. Сильнее, ярче. Его член растягивал, давая такую необходимую боль удовольствия. С каждым проникновением, с каждым щипком соска, который стал слишком чувствительнее.
— Укуси за плечо, - простонала я, чувствуя, как все тело напрягается от ожидания долгожданного удовольствия.
Боль в плече, яркая, острая, совпала с новым оргазмом. Он был сильнее, глубже, почти болезненно. Тело сжалось вокруг него, ноги задрожали, руки подломились, и если бы Айк не держал меня, я бы точно сползла с полки. Я слышала собственный голос, слышала его стон, чувствовала, как он сбивается с ритма.
Он сделал ещё несколько резких движений и кончил во мне, уткнувшись лицом мне в плечо.
Горячее, глубокое ощущение его оргазма прокатилось по телу странной, почти нежной волной. Я стояла, тяжело дыша, мокрая от пара, пота и нас обоих, чувствуя его внутри и его руки вокруг себя.
Несколько секунд мы не двигались. Я чувствовала его горячее дыхание на моей шее. Почувствовала, как он ласково проводит по ней языком, аккуратно касается им укуса, принося новую волну необычайного удовольствия.
Потом Айк очень осторожно обнял меня крепче, будто боялся, что я сейчас отстранюсь, испугаюсь, пожалею.
Я не пожалела.
Я была слишком опустошённая для сожалений. Слишком довольная. Слишком поражённая тем, что моё тело, которое я столько лет ругала, только что стало для него причиной такого срыва.
Я повернула голову и улыбнулась.
— Вот теперь баня мне нравится ещё больше.
Он тихо рассмеялся мне в плечо.
— Ты невозможная.
— Привыкнешь.
Он провёл ладонью по моему животу.
Я напряглась на долю секунды. Привычно. Глупо. Но он не убрал руку и не сделал вид, что не заметил. Просто погладил мягко, спокойно, будто это место не нужно прятать, будто оно тоже принадлежит его желанию.
Я накрыла его ладонь своей.
— Айк…
— Да?
Он поцеловал меня в плечо.
— Всё хорошо?
Я закрыла глаза и позволила себе честность.
— Да.
Потом чуть помолчала и добавила:
— Очень хорошо.
Он выдохнул так, будто именно этого ответа боялся больше всего.
Я стояла в его руках, облокотившись на верхнюю полку, всё ещё чувствуя его внутри себя, и впервые за долгое время не думала, что выгляжу неправильно. Не думала, что меня выбрали случайно. Не пыталась заранее пережить будущую потерю.
В этот момент была только я и он. И нам было вместе хорошо.
Айк
Я уже собирался выходить.
Жар в бане становился плотным, тяжёлым, а Майя просила не геройствовать. Я уже поднялся, чтобы выйти, когда услышал шаги в предбаннике.
Дверь открылась.
Сначала вошёл прохладный воздух.
Потом — она.
Майя стояла на пороге, завернувшись в простыню. Волосы были распущены. Простыня держалась на груди ненадёжным узлом.
Всё внутри меня остановилось.
Я смотрел на неё и не мог заставить себя отвести взгляд. День был полон её близости. Я и так шёл по лезвию ножа, повторяя себе, что не имею права спешить. Она ещё не знает, что значит резонанс. Не знает, как глубоко я уже связан с ней. Не знает, что каждый её жест для меня тяжелее обычного земного флирта.
А теперь она стояла в дверях бани и смотрела так, что все мои доводы рассыпались.
— Майя, — произнёс я.
Голос вышел хриплым.
— Ты слишком долго сидишь один.
— Я как раз собирался выходить.
— Может, подождешь с выходом?
Она остановилась между моих коленей.
Я сидел на нижней полке и всё равно чувствовал, как между нами меняется воздух. Жар от печки в бани отошел на второй план. Моё тело воспламенялось от её запаха, её кожи, её влажных губ, её груди под тонкой тканью. Мой взгляд скользнул к узлу простыни, к линии плеч, к мягким очертаниям тела, и я резко поднял глаза обратно.
Надо было себя контролировать.
Майя развязала узел.
Я перестал дышать. Глупо было пытаться себя контролировтаь. Не с ней.
Она стояла передо мной голая, разгорячённая и уязвимая, но не отступала. Я видел, как ей хочется прикрыться. Видел это в едва заметном напряжении плеч, в том, как пальцы дрогнули у бедра, в том, как подбородок поднялся чуть выше — упрямо, почти вызывающе.
Моя осторожная Майя, всегда готовая к нападению. Даже всё ещё от меня.
Она боялась моего взгляда.
И хотела его.
Я поднялся медленно. Не потому, что не хотел наброситься на неё. Хотел. Так сильно, что тело уже болело от сдерживания. Но Майя не должна была увидеть во мне угрозу. Даже сейчас. Особенно сейчас, когда сама пришла ко мне без защиты, без ткани, без своей привычной защите из иронии.
Я оказался перед ней и не сразу коснулся.
Смотрел.
Запоминал.
Мягкая тяжесть груди. Влажная кожа. Полный живот, который она наверняка ненавидела и который мне хотелось целовать. Округлые бёдра. Сильные ноги. Всё в ней было живым, тёплым, земным, настоящим. Было настоящим настолько, что хотелось положить ладони на каждую часть её тела и доказать ей: здесь нечего прятать.
— Скажи, если я должен остановиться, — сказал я.
Она посмотрела на меня почти с возмущением.
— Не должен.
— Майя…
— Айк, я пришла не поговорить.
Сила внутри меня вспыхнула.
Я взял её за талию и поцеловал. Сначала осторожно, почти спрашивая, но она не хотела вопросов. Она обвила руками мою шею, прижалась ко мне грудью и сама раскрыла губы. В этом ответе было столько желания, что сдержанность дала первую трещину.
Я застонал ей в рот.
Майя дрогнула от этого звука, будто он прошёл через неё током. Я почувствовал, как она прижимается ближе, как её соски твердеют у моей груди, как её дыхание становится неровным. Она хотела меня. Она пришла сама.
Я подхватил её за бёдра и посадил на нижнюю полку в парилке. Майя потянулась ко мне, явно ожидая, что я сразу встану между её ног, но я опустился на колени.
Она застыла.
— Что ты…
Я поцеловал её колено.
Потом внутреннюю сторону бедра.
Её кожа была влажной, горячей и солоноватой от пара. Она пахла баней, немного лимоном, что остался в парилке и после её ухода, чистотой, возбуждением и чем-то таким личным, что у меня на мгновение закружилась голова сильнее, чем после любого алкоголя.
Майя попыталась сдвинуть ноги.
Я поднял глаза.
— Майя, не закрывайся, пожалуйста.
— Я не закрываюсь.
— Закрываешься.
— Тогда не смотри так.
— Не могу.
Это была правда.
Я не мог смотреть на неё иначе. Не мог делать вид, что её тело для меня просто тело. Не мог притворяться спокойным, когда она сидела передо мной раскрытая, дрожащая, с жаром на щеках и стыдом в глазах, хотя вся она уже тянулась ко мне.
Я поцеловал её между бёдер.
Майя резко вдохнула и вцепилась пальцами в край полки.
Первый вкус ударил по мне почти так же сильно, как резонанс в кафе. Она была влажной, горячей, готовой, и от этого меня самого повело. Я провёл языком медленно, от входа к клитору, чувствуя, как её бёдра вздрагивают под моими ладонями.
Она издала короткий звук и тут же попыталась подавить его.
Я повторил движение.
Увереннее.
Медленнее.
Её тело ответило сразу: ноги раскрылись шире, дыхание сбилось, пальцы вцепились в дерево сильнее. Майя больше не могла полностью управлять собой, и это было самым прекрасным, что я видел. Не её потеря контроля сама по себе, а то, что она позволяла мне быть причиной.
Я обвёл клитор языком, потом прижал губы плотнее. Она вздрогнула всем телом.
— Айк…
Я не ответил. Не смог бы. Все слова стали лишними, когда её вкус был на моём языке, её бёдра — в моих руках, а её дыхание рвалось всё чаще. Я ласкал её, прислушиваясь к каждой реакции: где она замирает, где подаётся ближе, где пытается отстраниться от слишком острого удовольствия.
Когда я поднял глаза, она смотрела на меня сверху вниз. Смущённая, разгорячённая, почти испуганная тем, насколько сильно ей это нравится.
После этого я позволил себе больше.
Не грубость. Никогда с ней. Но уверенность.
Я развёл её бёдра шире и снова накрыл её ртом. Ласкал глубже, настойчивее, то медленно проводя языком по всей влажной складке, то возвращаясь к клитору, то втягивая его губами. Майя запустила пальцы мне в волосы и сама потянула ближе.
Я застонал прямо у её кожи.
Она вскрикнула.
Когда я ввёл в неё палец, Майя выгнулась.
Она была такой влажной, что палец вошёл легко, но я всё равно двигался осторожно. Её тело было чувствительным после моих ласк, и я не хотел причинить боль. Я продолжал целовать её, ласкать языком, одновременно двигая пальцем внутри, изучая, как она принимает меня, где становится мягче, где сжимается, где дыхание превращается в почти беспомощный стон.
Она больше не пыталась быть спокойной.
И от этого я терял голову.
Добавил второй палец, медленно растягивая её. Майя застонала громче и попыталась прикрыть рот ладонью. Я поймал её руку, поцеловал в середину ладони и удержал.
— Я хочу слышать тебя, каждый твой стон.
Она смотрела на меня так, будто эти слова сделали её ещё более голой.
Потом я снова склонился ниже.
Мои пальцы двигались внутри неё, язык ласкал клитор, и я чувствовал, как она приближается к краю. Всё в ней стало напряжённым: живот, бёдра, пальцы в моих волосах, дыхание, которое уже невозможно было выровнять. Она пыталась удержаться — не потому, что не хотела, а потому что привыкла контролировать даже собственное удовольствие.
Я прижал её бёдра к полке, не давая отступить.
— Айк…
— Пожалуйста, Майя.
Это прозвучало почти приказом, но внутри было не требование. Мольба. Нетерпение. Желание увидеть её без защиты, без стыда, без той стены, которую она строила между своим телом и чужим взглядом.
Она сорвалась.
Оргазм прошёл через неё резко и сильно. Майя выгнулась, сжала мои волосы, вскрикнула и задрожала так, что мне пришлось удерживать её крепче. Её тело пульсировало вокруг моих пальцев, влажное, горячее, открытое, и я продолжал ласкать мягче, медленнее, пока она не начала почти просить меня остановиться.
— Всё, — выдохнула она. — Айк… всё.
Я поднялся.
И увидел, как она смотрит на меня.
Её губы были приоткрыты, грудь тяжело поднималась, глаза блестели от пережитого удовольствия и смущения. Она была расплавленной, влажной, прекрасной до боли. И всё же в её взгляде снова появилась тяга. Не исчезла. Только стала глубже.
Она протянула ко мне руки.
Я наклонился, и она поцеловала меня. Тихо застонала. Этот звук почти уничтожил остатки моего самообладания.
— Ты уверена? — спросил я.
Она посмотрела на меня почти зло.
— Айк, если ты сейчас опять начнёшь быть благородным…
— Я должен спросить.
— Я хочу тебя, — сказала она. — Пожалуйста.
Я закрыл глаза на один удар сердца.
Я развернул и подвёл к верхней полки, помогая облокотиться. Она сама расставила ноги, сама прогнулась, сама повернула голову через плечо, и этот вид едва не сломал меня окончательно.
Майя, моя Майя, стояла передо мной влажная, разгорячённая, раскрытая, с мягкой спиной, округлыми бёдрами. И ждала меня.
Я провёл ладонью по её спине, вниз, к пояснице, к бедру.
— Скажи, если будет слишком.
— Скажу.
— Сразу.
— Да, Айк. Сразу.
Я приставил член к её входу и заставил себя войти медленно.
Очень медленно.
Она всё равно застонала.
Её тело было горячим и тесным, всё ещё дрожащим после оргазма. Я вошёл не сразу, останавливаясь, давая ей привыкнуть, хотя всё во мне требовало вжаться глубже. Майя тяжело дышала, локтями упираясь в полку. Я видел, как напряглись её плечи, как она сжала пальцы, как попыталась принять меня без звука и не смогла.
— Майя?
— Не останавливайся, — выдохнула она. — Просто медленно, внутрь, глубже.
Я послушался.
Вошёл глубже. Потом ещё. До конца.
Мы оба замерли.
Жар бани стал невыносимым. Не от камней — от неё. От того, как она сжимала меня внутри, как её тело пыталось привыкнуть и одновременно тянулось за новым движением. Я наклонился и поцеловал её между лопаток.
Она подалась назад сама.
Я застонал.
Слишком громко, но сдержать звук было невозможно. Её тело приняло меня, влажное и тугое, а её движение назад сказало больше любых слов: она не терпит. Она хочет.
— Двигайся, — сказала она.
Я начал осторожно. Глубоко, но медленно. Каждый толчок отдавался в теле почти болезненным удовольствием. Я держал её за бёдра, чувствуя мягкость под пальцами, стараясь не сжимать слишком сильно. Она была такой тёплой, такой живой, такой моей в этот момент, что слово «моя» испугало меня самого.
Я двигался в ней, пока её дыхание становилось всё более рванным, пока она сама не повернула голову через плечо.
— Сильнее.
Я замер.
— Майя…
— Я скажу, если будет больно. Честно.
Мои пальцы сжались на её бёдрах.
И я позволил себе сорваться немного.
Толкнулся глубже, сильнее. Она застонала, но не от боли. Я понял это по тому, как она подалась навстречу. Повторил. Потом ещё. Ритм нашёлся быстро: её тело принимало меня, полка тихо скрипела под её руками, пар обволакивал нас влажным жаром.
Я двигался быстрее.
Сильнее.
Но всё равно слушал её.
Каждый её вдох, каждый стон, каждое напряжение мышц под моими ладонями. Если бы она сказала остановиться, я остановился бы, даже сейчас. Но она не говорила. Она сама толкалась назад, сама искала мой ритм, сама просила меня быть не только нежным.
Я наклонился, поцеловал её между лопаток, потом плечо. Одной рукой обнял за талию, другой скользнул к груди. Она была тяжёлой, мягкой, горячей в моей ладони. Я провёл большим пальцем по соску, и Майя почти вскрикнула.
— Вот так, — выдохнула она. — Да… вот так.
Её голос сорвал с меня ещё один слой контроля.
Я стал двигаться быстрее. Она стонала уже не сдерживаясь полностью, пальцы скользили по влажному дереву, тело выгибалось подо мной. Я чувствовал, как она становится ещё мокрее, как сжимает меня внутри, как её удовольствие растёт с каждым толчком.
Мне хотелось кончить.
Слишком сильно.
Но не хотел быть раньше её.
Я опустил руку ниже, по животу, к клитору. Она сразу вздрогнула.
— О боже…
Я начал ласкать её пальцами в такт движениям. Медленно сначала, потом точнее, сильнее, когда понял, как она отзывается. Майя попыталась уйти от остроты ощущений, но я удержал её у себя на руке.
— Майя, — прошептал ей на ухо. — Пожалуйста.
Это было всё, что я мог сказать. Пожалуйста, не прячься. Пожалуйста, дай мне это. Пожалуйста, позволь увидеть, как тебе хорошо.
Она дрожала сильнее.
Я чувствовал, как близко она снова. Её тело стало напряжённым, почти неуправляемым. Я двигался в ней быстрее, глубже, слышал собственное тяжёлое дыхание, её стоны, влажный звук наших тел, скрип дерева.
— Укуси за плечо, — простонала она.
Я замер на долю секунды.
Но это было её желание. Её просьба. И я исполнил её осторожно настолько, насколько мог, наклонившись к её плечу и сжав кожу зубами.
Майя вскрикнула.
Её тело сжалось вокруг меня так сильно, что я почти потерял ритм. Оргазм накрыл её второй волной, глубже и сильнее первой. Она дрожала, ноги подламывались, и я удерживал её одной рукой за талию, другой продолжая ласкать, пока её удовольствие не потянуло меня за собой.
Я сделал ещё несколько резких движений и кончил в ней, уткнувшись лицом в её плечо.
На несколько секунд мир исчез.
Остались только её тело, сжимающее меня, её жар, её кожа под моими губами и глухой стон, который я не сразу понял как собственный. Я держал её крепко, но не давя, боясь, что она действительно сползёт с полки, если я отпущу.
Потом осторожно провёл языком по месту укуса.
Майя дрогнула.
Не от боли. Я почувствовал это сразу. Скорее от новой волны удовольствия, мягкой, неожиданной, почти ленивой после сильного оргазма. Я поцеловал её плечо, потом шею, обнял крепче и позволил нам обоим просто дышать.
Она не отстранялась.
Это было важнее всего.
Через какое-то время Майя повернула голову и улыбнулась мне через плечо. Усталая, довольная, расплавленная.
— Вот теперь баня мне нравится ещё больше.
Я тихо рассмеялся ей в плечо.
— Ты невозможная.
— Привыкнешь.
Я провёл ладонью по её животу.
Она напряглась на долю секунды. Почти незаметно. Но я заметил. Конечно, заметил. Её старая боль жила именно там: в мягкости, которую она считала недостатком, в теле, которое так долго не видела желанным.
Я не убрал руку.
Просто погладил её живот мягко, спокойно, без жадности, но с тем же желанием, с каким ласкал грудь, бёдра, спину. Это тоже была она. И это тоже было прекрасно.
Майя накрыла мою ладонь своей.
— Айк…
— Да?
Она замолчала.
Я почувствовал, как после страсти в ней поднимается страх. Не паника. Не сожаление. Что-то тоньше. Испуг от того, что всё стало слишком настоящим. Мы очень далеко зашли. И Майя позволила увидеть себя без защиты. И теперь, когда жар страсти начал спадать, к ней возвращались мысли.
Я поцеловал её в плечо.
— Всё хорошо?
Она закрыла глаза.
— Да.
Пауза.
— Очень хорошо.
Я выдохнул, только сейчас поняв, как ждал этого ответа.
Мы стояли в жаркой бане, влажные, уставшие, всё ещё слишком близкие, и я понимал: после этого молчать о резонансе станет почти невозможно. Для неё это могла быть страсть. Прекрасная, сильная, неожиданная. Для меня — не только страсть. И именно поэтому я должен был быть честным.
Но не сейчас.
Сейчас Майя оставалась в моих руках. Не пряталась, не отшучивалась, не пыталась доказать, что случившееся ничего не значит. И я не хотел её отпускать.
Глава 7. Наши взгляды скрестились
Он заснул так быстро. Видимо, действительно недосыпал между нашими свиданиями. А тут свежий воздух, насыщенная всем чем можно и нельзя еда и тёплая банька с таким приятным послевкусием, которое долго не забудешь. Он спал тихо. Лёгкий шелест дыхания был почти не слышен. Его рука покоилась на моём бедре, не отпуская даже во сне. А лицо спокойное и умиротворённое, казалось, даже счастливое. Надеюсь, ему снится только хорошее рядом со мной. Можно же такое приписать к своим заслугам?
Я сидела на кровати, опираясь на спинку, и мягко перебирала его волосы. Такие мягкие и густые. Это ощущение доверия к кому-то было абсолютно новым и даже пугающим. Но сегодня Айк здесь, со мной. И я рядом с ним. Хотелось сказать: «Пожалуйста, не уходи, останься в моей жизни навсегда». Но я давно не могу такого себе позволить. Спасибо уже за то время, что мне подарил, мой прекрасный инопланетник.
Чувствуя его рядом с собой, его терпкий запах на своей кровати, его собственнические прикосновения, хотелось просто на минуту представить, что это надолго. Что и завтра, и послезавтра, и через год я смогу перебирать его волосы, а он будет смотреть на меня так, как сморит сейчас.
И невольно вспоминались слова сестры:
«Но моя коллега вышла замуж за ноарца, видела её в одной из командировок, и выглядела она как счастливая женщина в браке, а не как заложница обстоятельств. И была уже беременна».
Жена… Это, конечно, вряд ли. Даже думать об этом не хочу, чтобы не расстраиваться.
А вот беременна… Я ведь и не подумала о защите во время секса. Дурная, конечно, но не подумала. И контрацептивы не принимала. Зачем? Моя личная жизнь никогда не была столь насыщенной, чтобы не купить презервативы в ближайшем магазине. А сейчас всё случилось без них. Вроде и неожиданно, но так и эдак всё вело к произошедшему, и я не жалела, что рискнула.
Если у меня от него будет ребёнок… То я буду счастлива. Это будет лучшим напоминанием о нашем романе. Сбывшейся мечтой, ещё и такой красивой. Он улетит через пару дней, забудет вскоре и об этом рейсе, и обо мне, а у меня останется частичка проведённого вместе времени. И я бы хотела, чтобы у ребёнка были такие же глаза, как у него. Чтобы смотреть в них и вспоминать эту чудесную неделю.
И фиг с ним с бизнесом, с проблемами… Такая ерунда! Это бы того стоило. Это всё бы стоило этой недели вместе, особенно если она закончится моей беременностью.
Я не скажу о ней ему, если она случится, да и не распознаю так скоро. Три дня — это такой короткий срок. Айк успеет улететь на своём рейсе.
Я опустила руку, перестав перебирать его волосы. Дыхание ноарца прервалось недовольным всхрапом, но потом вновь успокоилось.
Я дотронулась до своего живота впервые с такой заботой и нежностью. Это так эгоистично с моей стороны. Знаю. Но если он родится, я буду любить его за нас двоих. Даже больше. И ради этого ребёнка я сверну горы, у него будет самая хорошая жизнь, какую я только смогу ему дать. Такого стимула жить у меня раньше никогда не было. Мой ребенок от любимого мужчины. Пусть ненадолго, но я украла эти моменты счастья.
Я ласково провела пальцами по лицу инопланетника. Спасибо за эту надежду.
И ты прости меня за мой эгоизм. Но я не выдержу, если ты решишь, что я хочу привязать тебя к себе ребёнком. Не переживу в твоём нежном взгляде ко мне презрения или желания сделать больно. Слишком ты разбаловал меня своей заботой и лаской. Теперь я боюсь тебя куда больше, чем можно бояться одинокого незнакомца в тёмной-тёмной подворотне. Тебе стало так просто сделать мне больно: просто посмотреть не так, сказать что-то не то… И я заплачу, хотя даже не умела этого раньше до тебя. Так разбередил ты мою душу.
Сможешь ли ты меня ненавидеть за обман, о котором даже не узнаешь?
Надеюсь, что нет.
Но если надо будет, то я перееду из этого дома, из этой деревни, в другой город, только бы ты о нём не узнал.
О какой глупости я думаю. Всего пара дней — и мы расстанемся. Ты улетишь на свою Ноару, а я останусь на Земле, мой любимый пилот дальнего следования.
Я спустилась ниже, ложась рядом с ним на подушку. Лицо Айка было так близко, такое беззащитное и спокойное. Здесь. Рядом со мной. Его рука придвинула меня ближе. Он раскрыл сонные глаза, пытаясь, видимо, понять, где находится.
Увидел меня и улыбнулся:
— Спи, моя яркая звезда… Спи, а то твоё волнение догоняет меня даже сквозь сон.
Я послушно повернулась к нему спиной. Он обнял меня за талию и вновь мерно задышал рядом. В этом спокойствии я и уснула.
А утром меня ждали блинчики!
Проснувшись и не обнаружив Айка рядом, я тут же тревожно оглянулась. Его одежды на стуле не было. Но из кухни слышались звуки готовки, и шёл приятный аромат блинов. Неужели он освоил их за утро? Мне потребовалась пара лет, чтобы они выходили идеальными. Так и узнаешь о чье-то идеальности.
Одевшись, я прошла на кухню.
Айк переворачивал на сковороде золотистый блин, а рядом с ним возвышалась целая стопка.
Он повернулся ко мне сразу, как только я вошла, будто ни одно моё появление рядом и не было для него сюрпризом. На его лице была счастливая мягкая улыбка. А весь вид был домашне-соблазнительным. Он переоделся в постиранные вчера мной собственные футболку и штаны. Футболка облегала его торс, не оставляя ни грамма на фантазию, а если вспомнить вчера, то и фантазировать не надо.
— Сегодня за тобой ухаживаю я. Садись, — улыбнулся он, указывая на кухонный диванчик за столом, который уже был накрыт посудой и приборами.
Он поставил на стол огромную стопку блинов, где уже стояли вчерашняя сметана и варенье, заварил в чайнике чай.
Блины ещё пеклись, и я не спешила есть. Он сразу это заметил.
— Не любишь блины?
— Очень люблю, просто жду, когда ты освободишься, чтобы поесть вместе.
Он улыбнулся и выключил плиту, собираясь, видимо, не доготавливать остатки. Но я поднялась и подошла к нему ближе, вставая рядом. Он аккуратно меня поцеловал, тут же получая ответ.
— Но мы сначала всё равно доготовим. Ты же старался, не пропадать же еде.
Я снова включила плиту, ловко переворачивая уже подрумянившийся блин. Так у нас и пошло: он подливал тесто, а я заведовала степенью прожаренности мучных изделий. Сегодня он позволял себе больше случайных и неслучайных прикосновений, будто отпустил себя и дорвался до такого желанного.
Я нежилась в его объятиях. Улыбалась на каждое касание, которое он специально задерживал, и не отказывала себе в том, чтобы прижиматься в ответ.
С блинами вскоре было покончено, и мы сели завтракать.
Блины оказались очень вкусными!
— Ты впервые их готовил?
Айк прожевал и ответил:
— Да, по той книге у тебя на кухне. Правда, треть пропала в первых попытках приготовить их правильно.
— У тебя отлично получилось!
Айку моё замечание явно понравилось.
Но вот после блинчиков он стал серьёзным:
— Майя, мне надо кое-что тебе рассказать… И я даже не знаю, как начать.
Сердце тревожно сжалось, но я этого старалась не показать, поощрительно улыбаясь. Что бы он ни хотел сказать, пусть лучше скажет. Я и так за ночь продумала столько, что от самого ожидания становится страшнее, чем от правды.
— У землян такого понятия нет… Но, может, ты слышала о резонансе?
— Из физики только, но вряд ли ты о чём-то подобном хочешь сказать…
— Да, совсем не о том… Майя, на нашей планете жители могут завести семью… то есть, скорее, именно детей. В семью можно вступить и без него, но вот детей — только с резонансом.
— И ты хочешь сказать, что ты его почувствовал ко мне…
На миг мне стало страшно. Действительно страшно. А если всё, что было, было действительно просто ради ребёнка? Жена ведь может быть и без резонанса, может, она и есть, просто ребёнка ещё нет, а тут такая удача. И я боялась ни того, что меня просто используют как инкубатор. Я отстою своего ребенка хоть с оружием в руке. Но стоило на секунду усомниться в том, что единственная искра тепла, что я испытала за долгие годы – это просто фарс, то мне стало плохо. Больно настолько, что я ощутила это физически.
Меня замутило.
— Майя!
Он хотел коснуться меня, но я невольно отпрянула. Просто испугалась правды. Айк тут же убрал руку и попытался увеличить расстояние между нами, чтобы не пугать. Зачем? Отойди он хоть на километр, то пламя доверия, что разгорелось за несколько дней, просто гасло с невероятной скоростью.
— Ты явно думаешь не о том. А я просто отвратительный рассказчик сегодня. Для нас резонанс — это дар, это подарок, который испытывают далеко не все за всю свою жизнь. Найти женщину, на которую откликаются сила и сердце, — это недостижимая мечта. Я и не надеялся. Ну то есть надеялся, конечно, но только это было чем-то близким к невозможному. А потом я почувствовал тебя. Понимаешь? Для меня больше нет и не может быть никого важнее и ценнее тебя. И не про ребёнка речь, про тебя, только про тебя. Я готов на что угодно, чтобы ты впустила меня в свою жизнь.
И всё равно сердце хотело верить. Как мне было стыдно за себя. Поманили теплом, как дворовую собаку куском еды, и я уже готова также, как бездомный пёс, довериться первому инопланетнику, который показал вместо удара по и так искалеченной нападками душе ласку и принятие. Как вновь возвести ту стену, что помогала выживать до сих пор? И зачем ты это говоришь сейчас, когда, влюбленная, я бы и не задумалась о защите от тебя, ни физической, ни юридической.
— Айк, мне страшно.
— Прости… Я не знал, как сказать, чтобы ты поверила и не испугалась. Я понимаю. И я приму твой отказ, если для тебя так будет лучше. Клянусь. Даже сейчас приму.
— А ты?
Как глупо бояться за него больше, чем за себя.
— Майя, прошу, просто подумай о том, как будет лучше тебе. Все ноарцы готовы к тому, что даже при резонансе есть большая вероятность, что женщина на него не ответит.
— Я действительно хочу обдумать всё? Для меня всё это… слишком ново и страшно.
— Я не буду торопить. Время — это меньшее, что я могу дать.
Айк явно волновался.
Он тихо спросил:
— Мне уйти, чтобы ты могла подумать в одиночестве?
Я лишь покачала головой.
— Нет, оставайся в моём доме, если сам не захочешь уйти.
— Никогда не захочу.
Я сидела на диванчике и тихо попросила:
— Можешь сесть рядом и приобнять?
Даже после всего услышанного в его руках я чувствовала себя спокойнее и защищённее. Как глупо.
Айк
Я засыпал с ней, с моей яркой звездой. Наши силы сплелись в один клубок после всего, что произошло. Ещё был шанс его порвать. Грубо, резко. Иначе бы уже не получилось. Майя сделала слишком много шагов навстречу, чтобы резонанс только усилился.
Не зря существуют традиции. Они дали бы мне небольшой шанс остаться в своем разуме после расставания. Но после того, что я уже испытал, я никогда не смогу улыбаться жизни как сейчас. Если она уйдет, она заберет из моей жизни все ощущения, что были с ней и до неё.
Майя, мне надо тебе завтра всё рассказать. Я уже слишком долго это откладывал.
Проснулся я посреди ночи. Резко почувствовав, что ей плохо. Она была рядом, но её эмоции кричали об испытуемой боли и волнении.
Майя была так близко. Она лежала около меня на подушке и смотрела прямо в глаза. В темноте её лицо казалось мягким, но взгляд был напуганным и беззащитным.
Я не знал, о чём она думала. Резонанс не давал возможности узнать чужие мысли, и это было честно. Но те эмоции, что она испытывала, били и по мне. Я не знал, как её успокоить, так как не ведал источника её страха. Единственное, что я мог предложить – свою поддержку и любовь.
Я улыбнулся.
— Спи, моя яркая звезда… Спи, а то твоё волнение догоняет меня даже сквозь сон.
Она послушно повернулась ко мне спиной. Я обнял её за талию и притянул ближе. Я никогда не оставлю тебя одну, если ты сама этого не захочешь. Только поверь мне завтра, прошу.
Майя прижалась теснее.
Через какое-то время её дыхание стало ровным и глубоким. Её тело постепенно расслабилось в моих руках. А эмоции стали тише и дальше, отпуская её сознание. Вот и хорошо.
Проснулся я раньше Майи.
Утренний свет уже проникал сквозь не до конца зашторенные окна, лился мягким потоком, оставляя ощущение покоя и бодрости. Дома было тихо. Майя лежала рядом, и сейчас никакие плохие мысли или сны не бредили её покой. Я осторожно убрал руку, стараясь не разбудить. Она чуть пошевелилась, но не проснулась, а я замер, боясь и разбудить, и не желая покидать её в такой момент.
Но желание подарить ей особенное утро было сильнее.
Моя одежда лежала на стуле: выстиранная, сухая и даже отглаженная. Не одежда её отца, а моя, хотя я сам даже не подумал попросить её показать мне, где у нее стиральный комплекс, забыв о ней совершенно. Видимо, она занялась ей, пока я был в бане.
Майя...
На Ноаре это бы значило слишком многое. Не выстиранные вещи сами по себе. Конечно, нет. Та забота о мужчине, что она дарила просто походя. Скорее всего, это было просто проявлением земного гостеприимства, но для меня всё равно было и этого много. Она думала обо мне. Каждый раз, когда я будто подходил к границе её внимания и заботы, она умудрялась расширять её дальше.
Я оделся и спустился на кухню.
Разговора сегодня не миновать. Я сам переступил вчера черту, но и не ответить бы не смог, не тогда, когда она вошла в баню в одной простынке. Пришлось впиться ногтями в кожу ладони, чтобы не дать мыслям вновь проскочить к тому моменту, даря совершенно не тот настрой, что должен быть у ноарца, решившего порадовать утром женщину.
Завтрак.
Земной, простой и с ясным рецептом.
Я уже знал, где на кухне находится нужная книга, пережившая явно далеко не один кухонный эксперимент. И там было подразделение на завтрак, обед и ужин, что было удачей в моем случае. Открыл на подходящем разделе и остановился на блинах.
Рецепт выглядел простым. Смешать и пожарить. У меня немалый опыт в кулинарии, а пошаговая инструкция казалась намного проще той, по которой я мог бы приготовить ей завтрак, принятый на Ноаре.
Это было неосмотрительно с моей стороны: верить простоте.
Тесто замесилось быстро, а вот дальше начались сложности. Первый блин вышел толстым и неровным, до конца даже не пропекся. Второй порвался. Третий подгорел. Я отложил неудачные попытки на отдельную тарелку. Хорошо, что теста с избытком. Но второй такой горочки, что вчера была из сырников, не получится. Хорошо, если хоть десяток выйдет так, как на картинке.
С шестой попытки результат стал похож если не на изображение, то хотя бы на еду. Попробовал – оказалось, что даже вкусно.
С десятой попытки наконец-то получился блин, который уже не стыдно положить в тарелку Майи.
Кухня потихоньку заполнялась запахами блинов. Этот запах был не менее подходящим этому дому, чем вчерашний аромат сырников. На планете, где воздух не циркулировал с той же скоростью, что на корабле, запахи пропитывали жилище, одежду и самих людей. Наполняли дом уютом.
Когда наверху послышался шум, я замер. Но и резонанс уже вовсю работал, помогая понять, что Майя не спит.
Я хотел, чтобы она ещё повалялась в кровати, наслаждаясь утром также, как я, когда проснулся и увидел её рядом, в лучах солнечного света. Один взгляд на нее в этот миг оставил приятные воспоминания на целый день. Как молодушно мне хотелось промолчать сегодня, чтобы и завтра проснуться также, рядом с ней.
Когда она вошла, я сразу к ней повернулся, чтобы увидеть её лицо, её улыбку.
Она была чуть сонная, в домашней одежде, волосы слегка растрепанные после сна. И вновь её осторожный и счастливый взгляд на меня. Майя, моя звездочка. Каждый твой взгляд действует на меня сильнее любого перегруза в космосе.
Я улыбнулся.
— Сегодня за тобой ухаживаю я. Садись.
Она посмотрела на стол, потом на сковороду и стопку блинов.
— Ты сам?
Она так удивлялась каждый раз, когда я заботился о ней, что мне самому становилось неловко.
Я поставил на стол тарелку с блинами. Всё остальное было расставлено и засервировано заранее. Мне хотелось, чтобы всё уже было накрыто к тому времени, когда она проснется и захочет позавтракать.
Ещё оставалось тесто, и я хотел дожарить блины, но обратил внимание, что Майя не ест.
— Не любишь блины?
— Очень люблю, просто жду, когда ты освободишься, чтобы поесть вместе.
Я выключил плиту почти сразу. Если она меня ждёт, то приготовление блинов явно не то, на что я готов променять наше время. Но Майя поднялась и подошла ко мне, встав рядом. Я поцеловал её осторожно, хотя после вчерашнего сдерживаться становилось всё труднее. Она ответила сразу, тепло, без отстранения.
— Но мы сначала всё равно доготовим. Ты же старался, не пропадать же еде.
Она снова включила плиту и ловко перевернула уже подрумянившийся блин. Спорить было бессмысленно. Её уверенный вид говорил о готовности завершить начатое.
Делать завтрак вместе оказалось приятно: я подливал тесто, а Майя следила за степенью прожаренности. Её уверенность, с которой она подходила к готовке, завораживала. Она двигалась споро, ловко переворачивала блины, и даже по виду они были куда аппетитнее моих.
Она стояла в считанных сантиметрах, пока готовила. Такая живая в её привычном мире. И я позволил себе сегодня больше прикосновений на этой кухне, чем мог представить ещё вчера.
И нет, у меня не было на них права. Но Майя не отстранялась, поощряя каждое мое касание, каждую нашу близость. Когда моя ладонь задержалась на её талии, она улыбнулась. Её пальцы сжались на моей кисти, а я почувствовал тепло её тела, которое не мог забыть со вчера. Когда я касался её спины, она подавалась назад, прижимаясь ещё ближе. И любой жест превращался таким образом во что-то опасное и далеко не просто романтическое.
Я хотел её снова.
Конечно, хотел.
Когда я обнял её со спины, она подалась назад своими бедрами, вжимаясь в пах, и было сложно не поддаться моменту. Не задержать руку не её животе, вжимая в себя. Не склониться, касаясь изученной вчера шеи. Не поддаться вперед самому больше, давая ощутить телесно все эмоции, что я испытывал рядом с ней.
Но ещё сильнее я хотел, чтобы она не пожалела о том, что позволила мне вчера. Я не имел права использовать её для своего удовольствия, когда она даже не знала, что значит для нас обоих этот резонанс.
С блинами вскоре было покончено, и мы сели завтракать. Я смотрел на неё, когда она ела, желая увидеть: понравилось или нет. Странно, но мне это казалось в этот момент слишком важным.
— Ты впервые их готовил?
Я прожевал и ответил:
— Да, по той книге у тебя на кухне. Правда, треть пропала в первых попытках приготовить их правильно.
— У тебя отлично получилось!
Её слова отзывались во мне слишком глубоко и сильно . Настолько, что пришлось делать вид, что это просто приятный для меня комплимент, а не её слова повторяются по кругу в моей голове, ударяя по всем рецепторам счастья.
Только разговор никуда не исчезал. Он стоял стеной между нами с первой встречи в космопорту.
Чем дольше я молчу, тем больше это молчание становилось похоже на обман.
Я отложил вилку и сделал глоток чая, чувствуя в горле сухость от волнения и все же небольшого страха.
Майя заметила сразу.
Её лицо стало спокойнее, чем мгновение назад, но именно это спокойствие и выдавало напряжение. Она приготовилась услышать что-то явно ей неприятное. Её спина выпрямилась и затвердела, будто она была готова принять удар. Взгляд стал внимательнее, а улыбка превратилась в официально поощрительную и слишком ровную.
Начало уже было плохим.
— Майя, мне надо кое-что тебе рассказать… И я даже не знаю, как начать.
Она не стала торопить. Только смотрела на меня, ожидая.
— У землян такого понятия нет… Но, может, ты слышала о резонансе?
— Из физики только, но вряд ли ты о чём-то подобном хочешь сказать…
— Да, совсем не о том…
Слова, что я так долго изо дня в день проговаривал в голове, совершенно не ложились в предложения.
— Майя, на нашей планете жители могут завести семью… то есть, скорее, именно детей. В семью можно вступить и без него, но вот детей — только с резонансом.
Я понял ошибку почти сразу. По её взгляду, движению, острой боли, отразившейся во всей ей. Я не мог продолжить говорить, понимая, какую глупость только что произнес перед ней.
— И ты хочешь сказать, что ты его почувствовал ко мне…
— Майя!
Я потянулся к ней прежде, чем успел подумать.
Майя, кем ты меня сейчас считаешь? Я не хочу этого знать, но ответ видел в том, как она отпрянула от меня.
Я никогда не сделал бы тебе больно! И всё же ранил словами, неправильно сложив и преподнеся. Какой же я дурак.
Я тут же убрал руку и отодвинулся, давая ей пространство. Даже если я хотел только успокоить, она не будет рада моим прикосновением, как было всего полчаса назад.
Я сам всё испортил первой фразой.
— Ты явно думаешь не о том. А я просто отвратительный рассказчик сегодня.
Это было слишком мягко сказано. Я начал с детей, хотя должен был начать с неё. С того, что важнее всего для меня. Не дети, не официальные статусы, только она.
Я выдохнул и заставил себя говорить спокойнее.
— Для нас резонанс — это дар, это подарок, который испытывают далеко не все за всю свою жизнь. Найти женщину, на которую откликаются сила и сердце, — это недостижимая мечта. Я и не надеялся. Ну то есть надеялся, конечно, но только это было чем-то близким к невозможному. А потом я почувствовал тебя. Понимаешь? Для меня больше нет и не может быть никого важнее и ценнее тебя. И не про ребёнка речь, про тебя, только про тебя. Я готов на что угодно, чтобы ты впустила меня в свою жизнь.
Она слушала. Не перебивала. Не давала больше увидеть на своем лице эмоции, закрывшись в себе. Майя. Такой я видел её впервые. И от этого мне становилось действительно страшно. Страшно и оттого, что её теплые эмоции, постоянно ходившие рядом с её осторожностью, в один момент будто закрылись. Резонанс не исчез, но я еле-еле улавливал её переживания.
— Айк, мне страшно.
Эти слова были лучше молчания. Лучше той ледяной маски, что похоже она невольно надела на себя.
Потому что теперь я хотя бы знал, что именно она испытывает.
— Прости… Я не знал, как сказать, чтобы ты поверила и не испугалась. Я понимаю. И я приму твой отказ, если для тебя так будет лучше. Клянусь. Даже сейчас приму.
Я должен был это сказать. Отпустить, если скажет. Она не должна мне ничего. У неё никогда не было обязанности делиться с посторонним инопланетников ни заботой, ни доверием, ни, конечно, телом. Ничто не давало мне права на нее. И я должен был принять её отказ, до которого, казалось, осталась всего пара слов.
Должен. Но смогу ли отступить так сразу. Наверное, нет. Я сделаю всё, чтобы вернуть пошатнувшееся доверие между нами.
— А ты?
Сначала я не понял вопроса.
Потом понял.
Что будет со мной, если она откажется.
Честность могла повлиять на её выбор. Я не хотел забирать себе то, что зарабатывают своими достоинствами, через жалость. Я мог, да, мог сказать, что мне будет плохо. Что резонанс не исчезнет просто потому, что женщина не ответила. Что вместе с ним я практически потеряю себя и мне потребуется врачебная помощь и реабилитация, чтобы вернуться в строй.
Но даже зная обо всем, я хотел, чтобы она думала о себе, решая оставаться рядом со мной или уйти.
— Майя, прошу, просто подумай о том, как будет лучше тебе. Все ноарцы готовы к тому, что даже при резонансе есть большая вероятность, что женщина на него не ответит.
Она молчала слишком долго.
— Я действительно хочу обдумать всё. Для меня всё это… слишком ново и страшно.
— Я не буду торопить. Время — это меньшее, что я могу дать.
Время — действительно меньшее.
И я знал, что обязан сказать и не мог:
— Мне уйти, чтобы ты могла подумать в одиночестве? — тихо спросил я.
Майя покачала головой.
— Нет, оставайся в моём доме, если сам не захочешь уйти.
Я ответил слишком быстро:
— Никогда не захочу.
Она сидела за обеденным столом, всё ещё бледная, серьёзная, но уже хотя бы не такая отстранённая.
Она спросила тихо:
— Можешь сесть рядом и приобнять?
Я помнил её реакцию на попытку коснуться и боялся подходить сразу. Дал ей время передумать. Но Майя не поменяла решения.
Я сел рядом и обнял её осторожно. Она сама придвинулась ближе. И только тогда я смог выдохнуть.
Не потому, что всё решилось. Ничего не решилось. Между нами всё также находилась пропасть с перерезанным канатным мостом. Но сейчас она не попросила меня уйти. Пока так. Пусть. Я буду рядом, пока она не даст ответа.
Глава 8. Возвести защиту
Майя
И что в итоге? Жизнь та ещё шутница. Утром рассуждала о том, что не рассказала бы о ребёнке, а сейчас надеюсь на то, что не нужна только ради ребёнка.
Айк старался со мной не пересекаться, давая мнимое расстояние, чтобы я могла обдумать его слова. А мне с трудом удавалось не впадать в уныние. Думать не хотелось.
Да ещё и совесть проснулась. Рассуждать о том, что отец никогда не узнает о ребёнке, а ребёнок не будет знать отца, — это одно. Быть, возможно, удачным инкубатором — другое, хотя ребёнок, по сути, в обоих случаях лишался одного из родителей. Забавный выверт судьбы.
Подошла к окну, посмотрела вниз: Айк сидел на лавке в саду и пытался, видимо, найти инструкцию к газонокосилке. Удачи ему, эта доисторическая машина вместе с яблонями ещё осталась от прадедушки. Причём не моего. Про новую газонокосилку принципиально промолчу.
Я и злилась на него, и злиться не могла. А если он действительно не имел в виду ничего такого? Может, зря я себя накручиваю? Но, с другой стороны, какова вероятность того, что есть раса, в которой само тело подсказывает подходящего партнёра? Это что-то из фантастики.
Села на кровать, забираясь на неё с ногами.
Я могла долго обо всём рассуждать, качаясь на эмоциональных качелях. Или же попытаться разобраться. И второй вариант выглядел куда перспективнее.
Никогда не умела страдать долго. Красиво — да, эмоционально — да, а вот со временем всегда была беда.
Я набрала на коммуникаторе сестру. Она не отвечала долго, потом в трубке раздалось её недовольное:
— У нас сейчас тёмное время, помни о разнице биоциклов, — прозевала она.
Я тяжело вздохнула. Не то чтобы я не помнила, но мне нужен был её голос для поддержки и, конечно, официальная помощь.
— Ань, а у тебя есть хороший юрист по семейным делам Ноары?
В трубке раздалось молчание, а потом что-то грохнуло, и сестра тут же отозвалась радостным возгласом:
— Уже не сплю!
— Давай без этого, я серьёзно.
— Да я этому и рада!
— Так есть?
— Запросы у тебя, конечно… Но, может быть, именно его я от тебя и ждала столько лет… Сейчас пробью по рабочей базе.
— А ничего, что по рабочей?
Сестра всё же зевнула в трубку.
— Не-а, информация-то всё равно не секретная, просто иначе искать дольше. О, вот, нашла. Сейчас тебе контакт скину, а ему — твой, уже скинула его секретарю. Перезвонит, как будет свободен. А нет, просто смотри почту, он отвечает в письменном виде.
— Спасибо!
— Поутру жду подробностей, — опять зевнула она.
Я тяжело вздохнула. Подробности… Самой бы разобраться.
Хорошо бы приготовить обед. Айк без просьб нашёл себе работу в саду. Даёт время. Надо тоже было чем-нибудь заняться. А готовка меня успокаивала. Когда готовишь на свой вкус, то с такой едой ни одна ресторанная не сравнится. Да и не особо я любила рестораны: когда постоянно встречаешься в них по работе, хочется чего-то домашнего и попроще.
Я уже стала выходить, когда на коммуникатор пришло письмо. Он ярко мигнул и замер в ожидании. Я открыла сообщение, там было короткое: «Вам удобно созвониться через 15 минут?» И больше ничего. Контакт: Орен Ниат, юрист, специализация: Ноара. Отправила согласие.
Я перешла по ссылке в назначенное время, поставила коммуникатор на стол и вывела виртуальный экран перед собой. Через пару гудков на экране появилось лицо темноволосого мужчины с лазурными глазами. Возраст средний, по земным меркам. Ноарец, что неудивительно. Он посмотрел на меня, мягко поздоровался, улыбнулся.
— Вы просили о консультации. Я выслал вам договор, ознакомьтесь, пожалуйста, и подпишите.
Я пробежала глазами высветившийся текст. Он был короткий, всего на одну страницу крупным шрифтом. Подписала и тут же перевела оплату. Мужчина кивнул.
— Не могли бы вы, пожалуйста, пояснить ситуацию?
Я коротко рассказала о связи с ноарцем и попросила дать более полную сводку о резонансе и построении семейных отношений. Также задала вопросы о статусе ребёнка, если он появится, и его юридическом положении на Земле и Ноаре.
Мужчина задумался и прислал ещё одно соглашение — уже о неразглашении тайн планеты Ноара. Пришлось подписать.
— Так, давайте разберёмся сначала с вашим положением, госпожа Волкова. Резонанс ценится на Ноаре куда сильнее брачных уз. Отказ от резонанса со стороны женщины — редкость, хотя, конечно, случаи бывают разные. Со стороны мужчины… Было зафиксировано только два таких дела, и они довольно спорны, чтобы рассуждать о них. Даже если мужчина находится в браке и вошёл в резонанс, то брак считается недействительным. Нажитое имущество и, кхм, простите, у вас нет такого термина в языке, назовём это «приданым со стороны мужчины», остаётся в доме женщины, так как мужчина считается отчасти стороной, разорвавшей сделку. Если вы согласитесь войти в резонанс, никакие его прошлые узы, если они есть, не будут иметь значения. Если же вашему партнёру меньше ста лет и он не из центральных родов, то вероятность брака крайне мала. Но думаю, он и сам ответит на этот вопрос правдиво, если вы его зададите.
— А если женщина войдёт в резонанс с другим мужчиной, находясь в браке?
— На усмотрение женщины. Но обычно от мужа без резонанса в таком случае не отказываются. Законом закреплена полиандрия.
Для меня это звучало необычно, но пока всё вроде складывалось примерно так, как Айк мне пытался донести.
— Поняла, спасибо. А что собой представляет резонанс?
— Наверное, ближе всего будет слово «заякорение», — мужчина вдруг улыбнулся неожиданно тепло, как и Айк, когда говорил о резонансе. — Любой мужчина на Ноаре ждёт его как чуда.
Я спросила:
— И вы?
Юрист улыбнулся:
— Не исключение. Несмотря на довольно солидный возраст, я тоже надеюсь на чудо. Поверьте, мужчина с резонансом не предаст, не уйдёт, не запрёт вас в четырёх стенах. Это необычное чувство, это как найти свою половинку.
— А законы Ноары распространяются на женщину с другой планеты, вошедшую в резонанс?
— Я понимаю, о чём вы… Вы имеете в виду обязательства гражданина к своей планете. Отчасти как на прибывшую на планету действует законодательство Содружества, но нет, до получения гражданства вас не коснутся обязанности гражданки планеты. Гражданство можно получить через замужество с ноарцем по более быстрой схеме, но это официальная процедура, на которую вы даёте согласие в заверенном виде.
Я немного успокоилась.
— И всё же не получится ли так, что, если я окажусь на Ноаре, партнёр сможет меня в чём-то ограничить, опираясь на законодательство?
— До получения гражданства — нет. Но и после, скорее, действуют соглашения самой Ноары, например неразглашение, семейные договоры и иные процедуры. Это объёмный пласт, лучше его рассмотреть в рамках другой консультации, если вы захотите получить гражданство. Всё же обычно на изучение данного вопроса требуется около недели. Даже в случае заключения вами брака до гражданства будет действовать законодательство Содружества.
— А ребёнок?
— До подачи заявления на отцовство на него будут распространяться законы вашей планеты, а вы будете считаться единственным опекуном.
— При браке?
— Законодательство Ноары, если вы проживаете на ней. Мужчина тогда может настоять на проживании ребёнка частично на планете Ноара.
— Если я окажусь беременной на планете Ноара?
— Есть процедуры на установление отцовства, и далее ребёнок попадает под законы планеты. Но до года любые процедуры с ребёнком женщины вне брака невозможны без её согласия.
— Спасибо.
— Я вышлю вам несколько информационных справочников для инопланетников, чтобы вы смогли изучить этот вопрос подробнее. Также можете запросить консультацию, если появятся темы, которые вы хотели бы обсудить.
Я вдруг на секунду засомневалась и тихо спросила:
— Простите, пожалуйста, последний вопрос.
Мужчина слегка улыбнулся и ободряюще кивнул, показывая, что не против ответить ещё на один вопрос.
— Резонанс — это не любовь, да?
— Сложный вопрос. Но если вы сомневаетесь в любви своего партнёра в резонансе к себе, то зря. Уверен, такую женщину, как вы, он не отпустит.
Я слегка смутилась.
— Спасибо. Хорошего вам дня.
— Спасибо, пишите. С удовольствием расскажу чуть больше о Ноаре и её законах. Хорошего вам дня.
Звонок завершился. Я отложила коммуникатор. Страхи немного утихли. Со двора была слышна работа газонокосилки. Я же, запутавшись в своих чувствах в очередной раз, просто сидела и думала. Могу ли я продолжить эти отношения и вообще могу ли сама отказаться, узнав так много? Вспоминая Айка, мне казалось, что я и так знала ответ.
Так зачем останавливаться на достигнутом?
Не роман на одну неделю?
Так прекрасно!
Я мечтала о таком человеке, понимая, что эта мечта не менее недостижимая, чем для Айка, видимо, резонанс.
Встряхнувшись, пошла готовить. Сегодня будут котлетки и пюре в саду, на свежескошенном газоне.
Айк
Она просила дать время и пространство, но мы сидели за столом, и она не отстранялась, продолжая прижиматься. Её обнимать было прекрасно. Если это последний раз, когда она позволяет мне столько, я бы не хотел завершать его по собственной инициативе. Я старался запомнить её запах, мягкость её тела, касание её волос к моему лицу. Майя… Я ведь не смогу забыть, буду вспоминать каждую нашу встречу до конца жизни. И сохраню даже это воспоминание — как мы сидели, может быть, в последний раз. Позволь мне запомнить как можно больше. И я хотел прижать её к себе сильнее, провести рукой выше, к её груди, приятную тяжесть которой ощущал вчера.
Мне нужно дать ей пространство, и не только на словах. Надо отстраниться. Я явно не могу контролировать свои реакции рядом с ней.
— Я выйду во двор, — сказал я наконец.
Разжать объятия было мукой. Но я поднялся.
Она подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд был немного усталый, как всегда осторожный.
— Зачем?
— Подышать воздухом.
Майя только кивнула. Видимо, ей и правда нужно время. А возможно, и мне, чтобы не совершить новых ошибок.
Выйти из кухни оказалось труднее. Всё во мне сопротивлялось, не давая оставить её одну, когда ей было плохо. Но оставаться рядом только потому, что самому страшно, было бы эгоизмом.
Во дворе было тепло от полуденного солнца, приятно касался кожи ветерок, от реки шла лёгкая прохлада. Я огляделся: работы в саду всегда хватало, был и у меня такой опыт дома. Я осмотрел сарай с кучей инструментов и механизмов, которые здесь явно поселились далеко не десятилетие назад. В углу стояла газонокосилка с прилипшими к ней травинками. Доисторический инструмент.
В саду было тепло, и, вытащив агрегат, я стал искать инструкцию, сверяясь с маркой модели. К моему сожалению, не только газонокосилка этой модели уже не выпускалась, даже фирма закрылась четыре десятка лет назад. Пришлось потратить немало времени, чтобы разобраться.
Нашёл видео. Землянин подробно рассказывал, как ей пользоваться: тут нажать, здесь потянуть, а вот сюда залить бензин и масло. Так не вертеть. Не совать руки туда, куда, по моему личному мнению, ни один человек или инопланетник и так бы не догадался сунуть.
С попытки далеко не первой двигатель вздрогнул и тут же заглох.
Я посмотрел на него с долей недоверия.
— Ты хотя бы жив всё-таки.
Через минут двадцать она всё-таки завелась. Двигатель заработал сначала прерывисто, но замолкать заново не планировал. Я аккуратно толкнул её в сторону проросшей травы.
Шум мотора отрезал все лишние звуки и даже часть мыслей. Только резонанс не исчезал. Я чувствовал Майю. Привычная, но уже дорогая сердцу тревога становилась плотнее, переходя то в раздражение, то в усталость и злость. Хорошо, что она не умела злиться долго.
Я надеялся, что она только не обдумывает способ избавиться от одного слишком расстроившего её инопланетника. Нас учили принимать такой исход, даже учили жить с ним, но надежду никто не запрещал.
Газонокосилка шла вперёд тяжело, трава разлеталась в разные стороны. Я шёл за этой старушкой и перебирал варианты будущего, стараясь то ли успокоить себя, то ли заранее смириться, чтобы не давить и не сказать лишнего.
Первый вариант был самым болезненным, поэтому и приходил сразу в голову. Майя скажет «нет». Слишком много чуждого было в наших культурах и традициях. И резонанс — моя проблема, а не её. Она не могла его почувствовать, как я, иначе бы поверила. И если она мне откажет, тогда мне надо будет уйти.
Надеюсь, не сразу из её жизни. Может, она позволит остаться хотя бы другом, и мне было бы уже легче. Я не хочу от неё улетать или забывать. Но из её дома уйти придётся, чтобы не развивать то, к чему она не готова. Ведь её чувства из любви могут перейти в совершенно другой край, превратившись в ненависть.
Я не стану приходить без приглашения и не буду навязываться в сообщениях или иначе. Не должен. Не имею права. Я смогу вернуться к рейсам. Наверное. Сам не был уверен.
Но во время учёбы нам говорили, что мы сможем продолжить жизнь и после резонанса. Сила может откликнуться, но женщина опять же может её не принять. Это не несправедливость. Просто так устроена жизнь.
Или же она может попросить время. Этот исход был самым вероятным и ожидаемым. Это была надежда на будущее. Только каждый день рядом с ней углублял связь. Расстаться было физически тяжело. Но через несколько дней я улечу в качестве пилота по рейсу Земля — Ноара и вернусь через месяц, чтобы спросить ответа. А если она не сможет его дать тогда, то рейсов Земля — Ноара много. Я готов ждать.
Но она могла поступить по-земному: предложить просто временный роман. На Земле такое было возможно. Быть вместе, пока приятно. Курортный роман, пока чувства землян на пике. Жаль, у ноарцев это так не работает.
Я толкнул газонокосилку чуть сильнее, чем требовалось, и машина пошла левым боком. Самое страшное, что, если бы она этого захотела… Я бы согласился.
Если это единственное, что она готова подарить, то я не смогу отказаться. Но будет ли это честно? Для неё — возможно, она живёт по законам Земли. Никаких обещаний, никаких обязательств. Для меня — нет. Я не могу на неё так смотреть. Каждый её шаг в мою сторону — это оторванная частичка моей души. Каждое прикосновение — надежда на будущее.
А если она захочет остаться на Земле? Маршрут Земля — Ноара не был единственным в моём лётном плане. Но я мог запросить переезд на Землю. Резонанс даёт мужчине право просить передислокацию службы, если это не вредит безопасности. Можно будет попытаться отправить запрос.
Я мог жить на Земле в доме Майи. Или в городе, чтобы ей было спокойнее. Сложно будет объясниться с моей семьёй, но они поймут.
И был вариант, который я боялся даже представить в своей голове: она уедет со мной на Ноару. От этой мысли в груди становилось слишком горячо.
Это было непозволительно. Слишком рано. Я меньше недели в её жизни и уже на что-то надеюсь. Даже в рамках нашей планеты это мгновение, недостаточное для серьёзного шага. И ещё я боялся, как она отреагирует на многомужество. Всё ещё не сказал, а надо.
Для меня оно было естественным. Семьи Ноары держатся на любви к женщине и на уважении между мужчинами. Каждый понимает своё место и не будет тянуть женщину в разные стороны. Но для Майи мысль о нескольких мужьях может быть далеко не счастливой, а пугающей. Угрозой. Делёжкой. Она одна среди нескольких мужчин. Сможет ли она вообще чувствовать себя в безопасности на чужой планете?
Я должен рассказать, что она всегда сможет отказаться. Даже от меня. От любого мужчины, что захочет войти в её семью. Даже если все будут говорить, что это нормально. Для неё — нет.
Она не обязана становиться центром такой семьи только потому, что родилась женщиной, способной вызвать резонанс. Её «нет» должно остаться «нет» на любой планете.
Двигатель газонокосилки вдруг заглох окончательно. Я остановился посреди двора. Тишина стала слишком резкой.
Я проверил машину, как велела инструкция: топливо, положение. Всё вроде бы в порядке, а всё равно не работает. Пришлось сидеть с отвёртками, вспоминая кадетскую молодость. А я понял, зачем в инструкции слова о том, куда нельзя сувать пальцы. А ведь все равно пришлось, чтобы рахобраться. После нескольких попыток двигатель вновь ожил, и я продолжил.
Физическая работа помогала отвлечься всё лучше. А от Майи пошли совсем другие волны: спокойствия, решительности. Они нравились мне намного больше. Я не хотел, чтобы ей было плохо.
Через некоторое время я остановился у яблонь. Тут маневрировать было сложнее. Часть газона уже выглядела аккуратно. Не идеально, но заметно лучше. Я уже вспотел, хорошо бы в баню вечером. Майя позволит мне сегодня остаться? Хотя бы в гостевой комнате?
Резонанс вдруг стал острее, возвращая свою силу. Я замер, прислушиваясь к себе. Внутри стало легче и свободнее. Майя всё ещё волновалась, но в её состоянии появились другие эмоции. Облегчение. Вот самое близкое слово.
Я не знал, что произошло. Но впервые за последние часы позволил себе надежду. Осторожную. Такую же осторожную, как все взгляды, что она сама на меня бросала. Её осторожность уже поселилась во мне приправой к резонансу, вызывая особую нежность в ответ. Я хотел защитить её в такие моменты больше, чем что-либо в своей жизни. Чтобы эта осторожность постепенно её покинула.
Мотор шумел, солнце пекло нещадно. Я докосил участок у дорожки, потом ещё один — уже около бани. У бани задержался дольше. Вчерашний жар, её шаги в простыне и её голос: «Айк, я пришла не поговорить». От воспоминания тело отозвалось мгновенно, и я заставил себя вернуться к газону.
Не время. Сейчас главное — не вспоминать, как она хотела меня. Главное — помнить, что сегодня она боится. И имеет на это право.
К тому моменту, когда двор стал выглядеть почти ухоженно, я напоминал кого-то с водной планеты Нарзар, ещё и в траве, как в тине. Истинный её представитель. Пришлось и газонокосилку оставлять сохнуть, чтобы потом почистить. Она тоже напоминала что-то с Нарзара.
Но, несмотря на усталость и вид, в её доме я всё равно был счастлив. И я бы остался. Освоил бы уход за таким большим домом, просыпался бы и засыпал с Майей. Готовил бы завтраки. Ненадолго расставался бы, уезжая в рейс, но возвращался бы к НЕЙ.
Слишком много хочу.
Я отряхнулся от травы, потратив на это минут пять, и вошёл на веранду, сразу почувствовав запахи мяса и картошки. После работы аппетит только усилился.
Майя готовила.
На пороге кухни я остановился, любуясь ею. Хотелось забыть о сложном разговоре, подойти и прижать к себе. Она уже не была бледной и вновь мягко улыбалась. Как раньше.
— Я покосил траву, — сказал я, стараясь не выдать своих эмоций.
И она подошла сама. Обняла меня за талию и потянулась к губам.
— Почти герой, получается.
Я с Ноары. У нас крепкое здоровье и тела, но ещё пара таких взлётов её настроения — и сердце всё же не выдержит. Я обнял её, углубив поцелуй.
Глава 9. Выбор с Земли
Майя
Я чувствовала, когда попыталась отстраниться после поцелуя, что Айк напрягся, но всё же разжал объятия. Нехотя. Медленно. Давая мне право самой решить, сколько длиться нашему поцелую, нашим объятиям. Он всегда ориентировался на моё желание, и от этого в груди становилось тепло и немного грустно.
— Айк, ты женат или был женат?
— Нет.
— Это хорошо. Мне не хотелось бы стать причиной развода.
— Это неважно, если…
— Мне важно, Айк. Мне важно, даже если это резонанс.
— Я понимаю.
Он стоял напротив, спокойный и внимательный. И действительно пытался понять меня, нашу культуру. Мне уже было стыдно. Я ведь сама не давала того же, что он делал день изо дня для меня. Просто не думала, что он может нашу связь рассматривать как что-то долговременное.
— Айк…
Он посмотрел мне в глаза с улыбкой.
— Я согласна.
Его взгляд поменялся, вспыхнув радостью и надеждой.
— Ты останешься со мной? — спросил он.
— Если сам не откажешься.
— Майя, я бы не смог. Никогда не смогу от тебя отказаться.
— Тогда почему не обнимешь?
— Я не уверен…
— Айк, мне это приятно. Не сдерживай себя. Пожалуйста.
Он сделал этот шаг, сократил расстояние и поцеловал сам. Впервые сам. Одна его рука притягивала к себе за поясницу, вторая — нежно касалась шеи и лица, направляя.
— Я люблю тебя, Айк, и больше не буду бояться тебе этого говорить.
Его глаза будто вспыхнули. Сдержанность будто стала забыта. Он вжал меня в кухонный гарнитур, забывая, кажется, обо всём. Я впервые почувствовала, насколько велика разница в нашей силе. Я положила свою руку ему на затылок, притягивая ещё ближе к себе.
— Майя, спасибо, спасибо, что приняла меня. Ты не пожалеешь.
Я рассмеялась.
— Айк, сам не пожалей, что так получилось.
— Когда же ты мне поверишь, Майя, что ты мне действительно нравишься? Твой характер, твои привычки и твоё тело тоже. Как мне это доказать тебе это, Майя?
— Прости, — тихо ответила, всё равно в глубине себя сомневаясь.
И даже рядом с ним, я порой продолжала себя сравнивать с другими не в свою пользу.
— Ты хочешь жить здесь? — тихо спросил Айк мне на ушко, в этот раз, видимо, вообще не собираясь меня выпускать из своих рук. — Я могу попросить перевод.
— Нет, пока я планирую уехать через три дня на курорт Ноары и уже взяла места в космолёте. На вас брать, товарищ пилот? Или вам за полёт ещё доплатят?
Айк всё же меня отпустил и смотрел на меня долго.
Мне же было весело. Я всё для себя решила. И пусть есть червячок сомнения, но это же просто комплексы. На меня обратил внимание красавец-пилот. Мало того, он оказался очень внимательным и заботливым мужчиной. Умный, спокойный, ласковый. Что ещё я могу желать?
И пусть я пока опасаюсь, но я надеюсь, что у нас получится хорошая семья. Так чего бояться? Лучше познакомиться с его планетой, семьёй. Увидеть уже его мир и культуру. Я не была уверена, что хочу переехать, но раз работы пока нет, а средства позволяют, то почему бы не уехать на пару месяцев?
Да и курорты Ноары, я почитала, пока жарили котлетки, это рай. Отдохну, приду в себя. А то я уже не помню, когда куда-либо выезжала не по работе.
— Ты не шутишь?
— Когда же ты мне поверишь, Айк, что ты мне действительно нравишься? Твой характер, твои привычки и твоё тело тоже. Как мне это доказать тебе это, Айк? Может, попыткой узнать и тебя поближе? — немного передразнила его же словами.
— Я тебя люблю, Майя.
— Вот и решили.
— Мне надо позвонить по работе.
— Боишься, что этот рейс отдадут другому красивому и привлекательному ноарцу? Тогда тебе действительно стоит поторопиться. Или же поедем как пассажиры. Тоже неплохо, согласись?
Айк вдруг улыбнулся:
— Мне казалось, что ты менее языкастая.
— Я даже представить не могу, что узнаю сама за эту поездку.
— Что я внимательный мужчина, очаровательный пилот и прекрасный любовник.
— О нет, господин пилот, хорошие стороны мы знаем. Теперь предоставьте на суд все остальные.
— У меня таких нет.
— Вот и проверим.
Айк всё же ушёл звонить, видимо, начальству, а я отправилась накрывать в саду, поближе к речке, раз один инопланетянин скосил всю траву.
Достала из сарая стулья и стол для отдыха на природе, протёрла их, нашла отпугиватель насекомых. Заварила чай с живыми ягодами. Даже поставила цветы в вазу. Красота да лепота.
Айк вернулся минут через двадцать. Я как раз дорезала зелень в салат.
— Помочь?
— Разложи, пожалуйста, еду по блюдам и отнеси к столику на улице. Я уже его поставила.
Когда я пришла, всё уже идеально было подано. Я опять удивилась навыкам своего инопланетянина.
Разлила чай.
Мы поели, сев друг к другу поближе. Айк на этот раз не стеснялся меня касаться по своему выбору. И мне это было приятно. Знать, что есть кто-то, кому ты важен.
— Майя…
— Что?
— Ты согласишься стать моей женой?
Айк
Когда Майя сама подошла ко мне и поцеловала, я почти перестал понимать, где я и что происходит. Я чувствовал через резонанс, но никак не ожидал такой любви и нежности к себе.
Я углубил поцелуй, всё же прижимая её к себе крепче. Не настолько сильно, как хотелось, но достаточно, чтобы почувствовать: она не просто позволяет. Она отвечает. Тёплая, мягкая, живая. Резонанс наполнился светом так резко, что на мгновение я забыл и о тревоге, и о газонокосилке, и о том, что ещё час назад готовился к отказу.
Когда Майя попыталась отстраниться, я напрягся. Я слишком многое успел представить, пока ждал ее решения, и теперь любое её движения, чтобы отстраниться, волновало душу.
Я разжал объятия, медленно, нехотя.
Майя посмотрела на меня внимательно. В её взгляде не было прежнего испуга, но оставалась серьёзность. Та самая, с которой она за столом слушала о резонансе.
— Айк, ты женат или был женат?
— Нет.
Майя выдохнула не сразу, но я заметил, как немного изменились её плечи. Будто один внутренний груз перестал давить на неё.
— Это хорошо. Мне не хотелось бы стать причиной развода.
Я покачал головой, не сразу подобрав слова. На Ноаре резонанс действительно менял всё. Даже если бы у меня были обычные брачные обязательства, такой уход не считался бы предательством сам по себе. Но земная женщина имеет право судить земными понятиями.
— Это неважно, если…
— Мне важно, Айк. Мне важно, даже если это резонанс.
Она сказала это твёрдо. Без злости, без попытки спорить с моей культурой, но ясно обозначая границу своей.
— Я понимаю.
И это было правдой. Я пытался понять. Здесь на Земле, не Ноара, и Майя – не ноарка, она с другой планеты и даже генетически отличается от представителей моей расы.
Майя смотрела на меня так, будто проверяла не ответ, а то, как я его принимаю. Я готов был принять её любой ответ. И, кажется, она это поняла.
Она вдруг тихо произнесла:
— Айк…
Я поднял глаза.
Она улыбалась. Осторожно, но уже мягко и нежно, как раньше.
— Я согласна.
Сначала я не понял. Слова дошли до меня не сразу. Резонанс вспыхнул так ярко, что я едва не сделал шаг к ней без разрешения.
— Ты останешься со мной? — спросил я.
Глупый вопрос. Слишком быстрый.
— Если сам не откажешься.
Я почти рассмеялся.
Не от веселья. От невозможности представить такую ситуацию.
— Майя, я бы не смог. Никогда не смогу от тебя отказаться.
Она посмотрела на меня чуть насмешливо и тепло одновременно.
— Тогда почему не обнимешь?
Я замер.
Потому что боялся.
Потому что она только что сказала самое важное, что я мог услышать, а я всё ещё не был уверен, где проходит граница между её согласием и моим желанием немедленно присвоить её к себе. Никогда не думал, что один из самых важных моментов резонанса, а именно согласие его разделить на двоих, будет проходить в такой обстановке.
— Я не уверен…
— Айк, мне это приятно. Не сдерживай себя. Пожалуйста.
Я сделал шаг и обнял её уже не так осторожно, как раньше. Моя ладонь легла ей на поясницу, притягивая ближе, другая поднялась к шее и лицу. Я коснулся её губ сам. Впервые сам.
Майя была тёплой, податливой, живой. Её руки легли мне на плечи, потом одна поднялась к затылку, притягивая ближе. У меня внутри что-то сорвалось. Не контроль — нет, контроль я держал, иначе бы испугал её. Сорвалась та часть, которая всё это время не позволяла себе поверить. Я не окажусь мужчиной, от которого отказалась ему предначертанная.
— Я люблю тебя, Айк, и больше не буду бояться тебе этого говорить.
Мне показалось, что воздух исчез.
Я услышал эти слова, и всё во мне остановилось.
Люблю.
Она сказала это сама.
Не потому, что я требовал. Не потому, что резонанс обязывал. Не из жалости. Сама. На своей кухне. В своём доме. Женщина, которая ещё утром боялась моей правды, теперь смотрела прямо и говорила, что любит.
Я прижал её к кухонному гарнитуру, забыв о собственных попытках выглядеть спокойнее. Она не испугалась. Наоборот, притянула меня ближе за затылок, и я почувствовал, насколько велика разница между «позволяет» и «хочет».
— Майя, спасибо, — выдохнул я. — Спасибо, что приняла меня. Ты не пожалеешь.
Она рассмеялась.
— Айк, сам не пожалей, что так получилось.
Вот опять.
Даже сейчас.
Даже после слов любви она всё ещё оставляла в себе место для сомнения: вдруг я передумаю, вдруг однажды посмотрю иначе, вдруг она окажется не той мечтой, которую я в ней увидел. Это не раздражало. Это болело. Потому что я не знал, как доказать ей то, что чувствую.
— Когда же ты мне поверишь, Майя, что ты мне действительно нравишься? Твой характер, твои привычки и твоё тело тоже. Как мне доказать тебе это, Майя?
Она тихо ответила:
— Прости.
И я понял, что сейчас не нужно продолжать. Не нужно давить даже своей любовью. Её сомнения жили в ней не потому, что я мало сказал. Их не убрать одной фразой, одним поцелуем, одной ночью. Значит, буду доказывать дальше. Столько, сколько потребуется. И когда-нибудь она мне поверит, и я буду самым счастливым мужчиной в космосе.
Я наклонился к её уху, не собираясь выпускать из рук, если она сама не попросит.
— Ты хочешь жить здесь? Я могу попросить перевод.
Я уже успел обдумать это во дворе. Не полностью, не как официальный план, но достаточно ясно: можно запросить передислокацию, маршрут Земля — Ноара, работу с земной базой, временный или постоянный перевод. Если Майя выберет Землю, значит, мой дом будет там, где она сможет дышать свободно.
Она неожиданно сказала:
— Нет, пока я планирую уехать через три дня на курорт Ноары и уже взяла места в космолёте. На вас брать, товарищ пилот? Или вам за полёт ещё доплатят?
Я отпустил её. Просто подумал на секунду, что это не серьезно, слишком неожиданный и смелый шаг был с ее стороны.
— Ты не шутишь?
Майя выглядела почти весёлой. В её глазах всё ещё был тот самый осторожный блеск, но теперь к нему добавилась решимость. Она уже всё решила. Пока я косил газон, перебирал худшие варианты и готовился к отказу, она, похоже, не только думала. Проверяла. Выбирала.
— Когда же ты мне поверишь, Айк, что ты мне действительно нравишься? — спросила она, явно передразнивая мои же слова. — Твой характер, твои привычки и твоё тело тоже. Как мне доказать тебе это, Айк? Может, попыткой узнать и тебя поближе?
Я должен был улыбнуться.
Должен был ответить так же легко.
Но из всех слов осталось только одно главное.
— Я тебя люблю, Майя.
Она сказала:
— Вот и решили.
Так просто.
Так невозможно просто.
Я смотрел на неё и понимал, что мой мир только что изменился во второй раз. Первый — в ночном кафе космопорта, когда резонанс нашёл её. Второй — сейчас, когда она сама решила сделать шаг ко мне. Не навсегда, не без условий, не сразу в дом Ноары, но на мою планету. В мой мир. Достаточно близко, чтобы я мог показать, а не только объяснять.
— Мне надо позвонить по работе, — сказал я, хотя уйти от неё в этот момент было почти физически трудно.
— Боишься, что этот рейс отдадут другому красивому и привлекательному ноарцу? Тогда тебе действительно стоит поторопиться. Или же поедем как пассажиры. Тоже неплохо, согласись?
Я улыбнулся.
Вот такой она была, моя Майя. Только что говорила о любви, о Ноаре, о будущем, и тут же поддевала меня так, будто речь шла о какой-то ерунде.
— Мне казалось, что ты менее языкастая.
— Я даже представить не могу, что узнаю сама за эту поездку о тебе.
— Что я внимательный мужчина, очаровательный пилот и прекрасный любовник.
— О нет, господин пилот, хорошие стороны мы знаем. Теперь предоставьте на суд все остальные.
— У меня таких нет.
— Вот и проверим.
Я ушёл звонить с таким чувством, будто оставляю на кухне не женщину, а часть себя самого. Вышел на веранду, чтобы не мешать ей готовить, и связался сначала с диспетчерской, потом с Ноарой. Формально всё оказалось несложно: мой перенос уже был оформлен, рейс через три дня всё ещё нуждался в подтверждении состава экипажа, а моё возвращение на маршрут не нарушало расписание. Сложнее было объяснить, почему мне нужно место рядом с пассажиркой с Земли.
На Ноаре такие вещи понимали быстро.
Слишком быстро.
Дежурный старший смены помолчал после моего объяснения, а потом спросил:
— Женщина дала согласие лететь на Ноару?
— Да. На курорт. Пока только на курорт.
Я сам подчеркнул это «пока». Не для него. Для себя. Майя не сказала, что переезжает. Не сказала, что согласна на брак. Но она решила узнать. И это уже было больше, чем я смел просить сегодня.
— Поздравляю, командир.
— Рано.
— Всё равно поздравляю.
Я не стал спорить. Только попросил не распространять информацию без необходимости. Резонанс — дело личное, пока женщина сама не готова назвать его своим. Старший смены принял это без вопросов. Хорошо.
Когда я вернулся, Майя уже занималась обедом так, будто ничего невероятного не произошло. Двигалась по кухне уверенно, дорезала зелень в салат, а не улице, по виду из окна, уже стояли стол и стулья. Она успела подготовить место у реки. Цветы. Чай. Посуда. Всё выглядело так, будто она не просто решила покормить меня после работы, а устраивало красивое свидание. Хотя вроде как мне положено ухаживать за ней.
В груди всё равно стало теплее.
— Помочь?
— Разложи, пожалуйста, еду по блюдам и отнеси к столику на улице. Я уже его поставила.
Это я умел в совершенстве. Мама тоже просила соблюдать эстетику за столом, считала это время – временем для семьи, когда все отвлекались от своих дел и ели вместе.
Когда Майя пришла, всё уже было разложено.
Она посмотрела на стол и снова удивилась. Это выражение я уже начал узнавать: будто каждый раз, когда я делал что-то простое и бытовое, она заново проверяла, не случайность ли это. И удивлялась моим навыкам.
Мы сели ближе друг к другу, чем было необходимо.
На этот раз я позволял себе касаться её по собственному выбору. Осторожно, но уже без прежней мучительной неуверенности. Ладонью — её руки, плечом — плеча, пальцами — края её ладони, когда передавал чашку. Майя не отстранялась. Улыбалась. Иногда сама задерживала касание.
Еда была простой и душевной. Земной. Домашней. После газона и тревоги она казалась почти праздником. Я ел и думал, что хочу таких обедов столько, сколько смогу получить. В саду, на кухне, на Ноаре, на Земле — не важно. Лишь бы она была рядом и продолжала так на меня смотреть.
Но мысль о её решении лететь на Ноару уже изменила всё.
Теперь появилась возможность. Шанс.
Я должен был спросить правильно. Не давить. Не требовать ответа сейчас. Просто предложить то, что на Ноаре следовало предложить женщине, если мужчина уже понял, что хочет связать с ней жизнь и готов ждать её решения.
Возможно, момент был неподходящим: это был просто обед в её саду. Никаких церемоний, свидетелей, костюмов. Но, может быть, именно поэтому он казался подходяшим.
Я посмотрел на неё.
— Майя…
Она повернулась ко мне:
— Что?
Голос у неё был спокойный. Домашний. Немного насмешливый, будто она уже ждала от меня чего угодно и готова была поддержать.
Я взял её руку.
Не слишком крепко.
— Ты согласишься стать моей женой?
Слова прозвучали тише, чем я ожидал.
Но внутри они были громче любого иного предложения, которое я когда-либо произносил.
И если она скажет, я приму. Буду ждать. Буду показывать. Буду рядом настолько, насколько она позволит.
Но я должен был спросить, потому что резонанс нашёл её давно. А сегодня Майя сама сделала шаг ко мне. И я больше не мог притворяться, что хочу от неё меньше, чем всю жизнь.
Глава 10. Эти сложности быстрых решений
Майя
Айк торопился, на мой взгляд. В предложении не было ничего удивительного, если знаешь уже хотя бы примерно о резонансе и построении семейных уз на Ноаре. Но я то не была к этому готова. Не понимала, что изменится, если я соглашусь, и мы заключим брак. Сможет ли он меня привязать крепче к своей планете, если у нас будет ребенок? Не то, чтобы я ему не доверяла, но и пара дней знакомства – это не повод принимать такие скоропалительные решения.
— Ты не обидишься, если я дам ответ чуть позже? После поездки?
Айк покачал головой.
— Майя, я просто обозначил свою позицию к нашим отношениям и не буду требовать ничего в ответ.
Я чуть наклонилась в его сторону, целуя в подбородок, он обнял меня за плечи и поцеловал в макушку.
— Я столько лет тебя ждал, что ни в коем разе не стану спешить или торопить.
— Спасибо, Айк.
Говорят, что идеальных мужчин не бывает. И обычно я склонна согласиться и рассматривать чужие недостатки больше с позиции: могу ли с ними сжиться? Обидно, что у Айка я таких пока не нашла. А это невозможно.
— Мне надо будет начать собирать вещи, — сказала я.
— Помочь?
— Если только советом, — улыбнулась я.
Вот только-только мы обсуждали возможность замужества, а теперь я переживаю, что он будет перебирать мою одежду. Возможно, это и говорит отчасти о моем недоверии, но, скорее всего, у нас всё просто слишком быстро развивается.
— Майя…
Позвал Айк.
— Мм?
Он поцеловал коротко меня в губы.
— Просто пользуюсь разрешением.
Я рассмеялась, но когда мы поднялись, чтобы убрать посуду из сада, я ущипнула его за попу. Думаю, его круглые глаза как раз догнали по форме мои, когда он неожиданно меня поцеловал.
— Я тоже пользуюсь разрешением.
Айк сделал очень важное лицо.
— Ты хотела сказать: ситуацией.
— Это не одно и то же? – спросила я, забираясь руками ему под футболку и поднимаясь выше.
Айк застонал.
— Может, не на удице? – спросил он хрипло.
— И что же ты такого хочешь сделать в ответ, что улица тебе помеха?
Его взгляд сказал мне намного больше.
— Можно и не на улице, — согласилась я.
Айк не стал уточнять, шучу ли я. Только посмотрел так, что все мои слова, все эти смелые поддразнивания и руки под его футболкой вдруг перестали казаться игрой. Он сделал шаг ко мне, и я уже сама потянулась навстречу, но он опередил: подхватил меня на руки легко, уверенно, будто только этого и ждал.
— Айк! — я рассмеялась, хватаясь за его плечи. — Как ты вообще это делаешь?
— Зато я теперь знаю, для чего нас столько тренировали, чтобы не упустить свою землянку. Особенно если тебе она очень нравится.
Он пошёл к дому, крепко удерживая меня под бёдрами.
Я хотела возразить. Но вместо этого обняла его за шею и поцеловала в край челюсти. Айк сбился с шага, совсем чуть-чуть, но я заметила и довольно улыбнулась.
— Нравится? — томно уточнила я.
Он повернул голову и поймал мои губы так резко, что я забыла, как дразниться дальше. Поцелуй вышел жадным, горячим, уже без той робкой осторожности, которая была между нами в самом начале. Нет, осторожность никуда не делась — Айк всё равно держал меня так, чтобы я могла отстраниться, всё равно не давил, не забирал больше, чем я давала. Но теперь мы оба знали, что будет дальше. И это знание делало всё только острее.
Он внёс меня в дом, ногой прикрыл дверь и направился к лестнице.
В спальне было светло, немного душно после солнечного дня. И Айк в этом пространстве уже не казался чужим. Это было необычным. Слишком быстро.
Он остановился у кровати и не сразу опустил меня.
— Майя.
— Мм?
— Скажи, если будет слишком быстро.
— Айк, если будет слишком быстро, то, поверь, я обязательно скажу.
Айк уложил меня на постель осторожно, но сам наклонился следом уже совсем не осторожно. Его губы нашли мои, и я сразу потянулась навстречу, чувствуя на себе уже приятную тяжесть его тела. Не было уже прежней неловкости. Мы уже знали друг друга. Может, ещё недостаточно, но тела помнили вкус поцелуев, прикосновение рук, приносимое друг другом удовольствие. И отвечали друг другу быстрее, чем формировались мысли.
Он оторвался и на секунду мы замерли, тяжело дыша. Его глаза смотрели в мои. Лазурные, совсем не поменявшиеся с той встрече в космопорту, но теперь я жаждала их видеть каждый день в своей жизни.
Я вновь ущипнула его за попу:
— Будем лежать?
Он усмехнулся, поцеловал шею и провёл ладонью по моему боку, выше, к груди. Сжал ладонь на ней, начиная мять под футболкой. Жар внизу передался всему телу. Я повторила его действие, сжав уже его сосок.
— Так? Или, может, спуститься ниже?
Я расстегнула его брюки и оттянула трусы, уже оглаживая его плоть. Уже он начал подаваться моим движениям, теряя свою уверенность. Он задрал мою футболку выше груди и прикусил один из сосков, начиная зализывать языком, пока рука спустилась вниз, расстегивая уже и мои брюки и помогая от них избавиться. Пришлось прерваться, вновь отпуская контроль.
Я потянулась к краю его футболки.
— Снимай.
Айк послушался сразу. Стянул ткань через голову, бросил куда-то в сторону, и я снова увидела его тело — уже знакомое, но от этого не менее невозможное. Провела ладонями по груди и уже сама укусила вершинку соска.
Айк тихо зарычал — низко, почти неслышно, но у меня от этого звука по спине прошла волна жара. Он сел на край кровати и потянул меня к себе. Теперь я оказалась между его ног.
Я не прикрылась. Только чуть отвела взгляд, когда он задержался на мне глазами дольше.
Он коротко улыбнулся, и эта улыбка исчезла между моих бёдер. Я потянула его за волосы наверх. Прижалась ближе, давая почувствовать, что эту часть уже можно пропустить. Я его хотела так, что ни языка, ни пальцев уже не было достаточно.
Его пальцы вошли в меня, я подалась вперед.
— Мало, не находишь?
— Майя, где твоё стеснение? — улыбнулся он.
— Оставила в бане. И ты не стесняйся.
Айк выпрямился сразу. Его лицо изменилось — вся эта мучительная сдержанность треснула, и на секунду я увидела, сколько желания он держал в себе. Он быстро избавился от оставшейся одежды, и я невольно улыбнулась, когда он снова оказался надо мной.
— Всё ещё считаю, что ты идеально большой, — сказала я.
В его глазах мелькнуло тёмное веселье.
— В прошлый раз ты жаловалась не очень убедительно.
— Я была вежливой.
— Будешь вежливой и сейчас?
— Да, потому что повторю: он идеально большой.
Я провела ногой по его бедру, притягивая ближе.
Он наклонился и поцеловал меня — уже глубоко, почти грубо, но ровно настолько, чтобы я сама подалась навстречу. Я чувствовала его у входа в себя, горячего, твёрдого, и тело отозвалось сразу, нетерпеливо. Айк вошёл медленно, давая мне привыкнуть, хотя я уже знала это ощущение: наполненности, растяжения, его члена внутри меня. Всё равно каждый раз это было слишком. Я выдохнула ему в губы, ногтями впиваясь в плечи.
— Хорошо? — спросил он хрипло.
— Да.
— Не больно?
— Нет
Он начал двигаться. Сначала осторожно, глубоко, позволяя мне поймать ритм. Но осторожность быстро заканчивалась. Я сама поднималась ему навстречу, в этот раз не сдерживая ни одного стона. И не заметила, как потеряда себя. Мне не хватало воздуха. Сознания. Его тело, удовольствие внутри, развивающееся в ритме наших движений. Он целовал. Я целовала. Куда – не помню. Помню только, что всего было мало. Мы вжимались друг в друга, будто всего было недостаточно.
Мне хотелось его тяжести, жесткости, присвоить и быть присвоенной. Хотелось слышать, как он теряет контроль, как сбивается, когда я шепчу его имя.
Кровать тихо скрипела под нами. И этот скрип был живее любой музыки. В какой-то момент я впилась зубами в его плечо, он вскрикнул, двинулся жестче, и уже я застонала от удовольствия.
— Вот так. Да, — тихо попросила, потому что на громкость не хватало воздуха.
Ритм стал быстрее. Глубже. Я уже не сдерживалась. Тело само знало, что делать. Удовольствие поднималось во мне волнами — от каждого движения, от трения его тела о моё, от его пальцев, которые нашли место между нами и начали ласкать меня в такт его толчкам.
Я вскрикнула.
Айк тут же замедлился.
— Продолжай, — выдохнула я. — Пожалуйста, продолжай.
Он продолжил.
И я рассыпалась.
Оргазм накрыл резко, жарко, почти болезненно. Я выгнулась под ним, сжимаясь вокруг него, слыша собственный сорванный голос и его стон у самого уха. Айк попытался удержаться, я почувствовала это по тому, как напряглось всё его тело, но сама притянула его ближе.
— Не надо, — прошептала я.
Он сделал ещё несколько глубоких движений и замер, прижавшись ко мне всем телом. Его дыхание оборвалось, потом стало тяжёлым, рваным. Я чувствовала, как он кончает внутри меня, как дрожат его руки, как он утыкается лицом мне в шею, будто иначе не выдержит.
И это почему-то оказалось почти нежнее всего.
После он не сразу двинулся. Только осторожно перенёс вес на локоть, чтобы не придавить, и поцеловал меня в плечо. Потом в шею. Потом в губы — уже мягко, лениво.
— Ты жива? — спросил он.
Я открыла глаза.
— А какие предложения?
Айк тихо рассмеялся и перекатился на бок, утягивая меня за собой. Я устроилась рядом, не сразу позволив ему выйти из меня, потому что это ощущение близости внезапно стало важным. Потом он всё же осторожно отстранился, укрыл нас одеялом и притянул меня к груди.
Я лежала, слушала его сердце и постепенно возвращалась в здесь и сейчас.
Укус на его плече выделялся особо.
— Пытаюсь вспомнить: насколько у тебя закрытая форма.
Он улыбнулся:
— Это будет только между нами.
Внизу зазвонил коммуникатор. Первый раз. Второй. Третий.
— Отключить звук, — приказала я через домовую систему.
Наступила тишина, которая прервалась выведенным на экран в спальне сообщением от подруги, где говорилось, что нашёлся клиент, который мог бы решить все проблемы моего бизнеса своим заказом на полгода.
Надо было только забыть о поездке и Айке на какое-то время. Иначе его было бы не вытянуть, слишком много я уже продала и закрыла. Но ещё был шанс все развернуть заново.
Айк молчал, но я чувствовала, как напряглась его рука на моем животе.
Айк
Майя молчала после моего предложения, и это молчание не было пустым. Я видел, как она думает, как смотрит на меня уже без прежнего испуга, но с осторожностью женщины, которой предлагают слишком много и слишком быстро. Для мужчины Ноары мой вопрос был естественным продолжением резонанса, но для неё это были всего несколько дней знакомства, её дом, её жизнь и незнакомая планета, которая могла стать не счастьем, а ловушкой, если я ошибусь хотя бы в одном важном вопросе, не подумав, что он имеет для неё значение.
Мне казалось, что за полеты я уже познакомился с культурой землян, но отношения показали, что я ничего о них не знал.
— Ты не обидишься, если я дам ответ чуть позже? После поездки?
Я покачал головой. Она не сказала «нет», не отстранилась, не попросила оставить её одну. Она попросила время, и я должен был быть благодарен уже за это.
— Майя, я просто обозначил свою позицию к нашим отношениям и не буду требовать ничего в ответ.
Она чуть наклонилась в мою сторону и поцеловала меня в подбородок. Маленькое прикосновение, почти утешающее, но резонанс отозвался на него так сильно, будто она позволила мне намного больше. Я обнял её за плечи и поцеловал в макушку, стараясь удержать в руках и нежность, и желание прижать крепче.
— Я столько лет тебя ждал, что ни в коем разе не стану спешить или торопить.
— Спасибо, Айк.
Я хотел сказать больше, но слова бы ничего не решили. Майя боялась обещаний.
Она сидела рядом, тёплая, близкая, и в ней снова работала та осторожная часть, которая всё проверяла прежде, чем довериться кому-то.
— Мне надо будет начать собирать вещи.
— Помочь?
— Если только советом, — улыбнулась она.
Я сразу понял границу. Для меня помочь со сборами значило бы позаботиться о ней. Для Майи это могло значить, что я слишком быстро вхожу туда, куда меня ещё не позвали: в шкафы, вещи, на личную территорию.
— Майя…
— Мм?
Я поцеловал её коротко в губы и отстранился, пока поцелуй не стал просьбой о большем. Разрешение касаться её всё ещё казалось мне подарком, которым нельзя пользоваться небрежно.
— Просто пользуюсь разрешением.
Она рассмеялась, и на несколько секунд мне стало почти легко. Потом мы поднялись, чтобы убрать посуду из сада, и Майя, проходя рядом, ущипнула меня за зад.
Я замер. Не от возмущения, а от неожиданности, потому что в этом жесте было столько живого, наглого веселья, что моя выдержка не успела даже поднять защиту. Майя смотрела на меня почти невинно, но глаза выдавали её полностью.
Я поставил посуду обратно и поцеловал её. Не коротко, как минуту назад, и не осторожно, как во время разговора о разрешении. Она сама дразнила меня, сама разожгла это между нами, и её губы сразу ответили так жадно, что я едва не забыл о саде, столе и тарелках рядом.
— Я тоже пользуюсь разрешением.
Я постарался сделать важное лицо, хотя дыхание уже сбилось.
— Ты хотела сказать: ситуацией.
— Это не одно и то же? — спросила она, забираясь руками мне под футболку и поднимаясь выше.
Её ладони прошли по животу, по рёбрам, к груди. Она уже знала, как я реагирую на её руки, и пользовалась этим без прежней робости. Пальцы задели сосок, потом вернулись ниже, скользнули по напряжённым мышцам, и я застонал, не успев сдержаться.
— Может, не на улице? — спросил я хрипло.
Майя подняла взгляд, и в нём вспыхнуло озорство.
— И что же ты такого хочешь сделать в ответ, что улица тебе помеха?
Я не ответил. Просто посмотрел на неё, и этого оказалось достаточно: её улыбка стала медленнее, а пальцы под моей футболкой задержались у груди.
— Можно и не на улице, — согласилась она.
Я шагнул к ней, подхватил на руки и почувствовал, как она рассмеялась, хватаясь за мои плечи.
— Айк! Как ты вообще это делаешь?
— Зато я теперь знаю, для чего нас столько тренировали, чтобы не упустить свою землянку. Особенно если тебе она очень нравится.
Я понёс её к дому, крепко удерживая под бёдрами. Майя не возражала. Наоборот, обняла меня за шею и поцеловала в край челюсти так точно, что я сбился с шага и услышал её довольный смешок.
— Нравится? — томно уточнила она.
Я повернул голову и поймал её губы. Поцелуй вышел резким, горячим, уже без той первой осторожной неловкости. Я всё равно держал её так, чтобы она могла отстраниться, но Майя только крепче обвила мою шею руками, и это знание — что она не хочет отстраняться — било сильнее самого поцелуя.
Я внёс её в дом, ногой прикрыл дверь и направился к лестнице. В спальне было светло и немного душно после дня, пахло деревом, её кожей, бельём и домом, который переставал быть для меня чужим. Я остановился у кровати и не сразу опустил её, потому что хотел ещё раз услышать не шутку, не вызов, а уверенность.
— Майя.
— Мм?
— Скажи, если будет слишком быстро.
Она улыбнулась, и я понял, что она услышала это совсем иначе, чем я сказал.
— Айк, если будет слишком быстро, то, поверь, я обязательно скажу.
Я невольно улыбнулся в ответ. Земные женщины умели сбивать с мысли лучше любого аварийного сигнала, а моя землянка делала это с особым удовольствием.
Я уложил её на постель осторожно, но сам наклонился следом уже не так осторожно. Её губы сразу нашли мои, руки легли на плечи, и приятный жар её тела под моим стал началом обоюдного срыва. Мы уже знали друг друга. Может, ещё недостаточно для всех решений, но достаточно, но тела считали иначе.
Я оторвался от её губ, и мы на секунду замерли, тяжело дыша. Майя смотрела мне в глаза уже не так, как в космопорте. Тогда она ждала подвоха, а сейчас сама жаждала видеть, что делает со мной.
Она снова ущипнула меня за зад.
— Будем лежать?
Я усмехнулся, поцеловал её в шею и провёл ладонью по боку, выше, к груди. Под футболкой она была горячей, мягкой, живой. Я сжал грудь осторожно, потом сильнее, когда она выгнулась и тихо выдохнула, и начал мять её под тканью, чувствуя, как напряжение в её теле меняется на отклик.
Майя повторила моё движение. Её пальцы нашли мой сосок и сжали почти так же, как я сжимал её грудь. Удовольствие ударило резко, и я вдохнул сквозь зубы, когда она провела большим пальцем по чувствительной коже.
— Так? Или, может, спуститься ниже?
Она расстегнула мои брюки и оттянула бельё, касаясь меня уже без прежней робости. Её рука была тёплой, уверенной, чуть медленной, будто она хотела увидеть, как быстро я теряю спокойствие. Я подался в её ладонь, чувствуя, как внизу живота всё стягивается в тугой жар.
Я задрал её футболку выше груди и прикусил сосок. Майя вздрогнула, но не оттолкнула, и я сразу смягчил укус языком, зализывая, лаская, слушая, как меняется её дыхание. Она сжала меня рукой сильнее, и я снова застонал у её кожи.
Я улыбнулся прямо у её груди и спустил ладонь к её брюкам. Расстёгивал одной рукой, потому что второй всё ещё держал её грудь, а губы не хотели отрываться от её кожи. Майя помогла мне, приподняв бёдра, потом сама потянулась к краю моей футболки.
— Снимай.
Я стянул футболку через голову и бросил в сторону. Она тут же провела ладонями по моей груди, спустилась к животу, потом снова поднялась и наклонилась, чтобы укусить вершинку соска. Я тихо зарычал, почти не узнав собственный голос, и увидел, как у неё от этого звука темнеют глаза.
Я сел на край кровати и потянул её к себе. Она оказалась между моих ног, растрёпанная, разгорячённая, уже почти полностью открытая мне. Я задержался взглядом, и она на секунду отвела глаза, но не прикрылась. Это был уже не прежний стыд, а последняя привычка, которую её желание быстро побеждало.
Я поцеловал её живот, потом ниже, но Майя потянула меня за волосы наверх. Не резко, не грубо, а так, чтобы я понял: сегодня она не хочет долгого поклонения, сегодня ей нужно другое.
Я всё же вошёл в неё пальцами, проверяя, насколько она готова. Она была горячей, влажной, нетерпеливой, и сразу подалась навстречу, сжав мои плечи.
— Мало, не находишь?
— Майя, где твоё стеснение? — улыбнулся я.
— Оставила в бане. И ты не стесняйся.
После этих слов я уже не стал растягивать. Быстро избавился от оставшейся одежды и снова оказался над ней. Майя провела ногой по моему бедру, притягивая ближе, и посмотрела так, будто именно этого ждала.
— Всё ещё считаю, что ты идеально большой.
— В прошлый раз ты жаловалась не очень убедительно.
— Я была вежливой.
— Будешь вежливой и сейчас?
— Да, потому что повторю: он идеально большой.
Я поцеловал её глубоко, почти грубо, но она сама раскрылась навстречу. У входа в неё я всё равно замедлился. Её тело было готово, я чувствовал это, но входил постепенно, давая ей привыкнуть к размеру и глубине. Майя выдохнула мне в губы, ногти впились в плечи, а бёдра тут же потянулись навстречу.
— Хорошо? — спросил я хрипло.
— Да.
— Не больно?
— Нет.
Я поверил не только словам. Её тело принимало меня, двигалось со мной, сжималось вокруг, и это было честнее любого ответа. Я начал медленно, глубоко, но Майя сама ускоряла ритм: обхватила меня ногами, потянула ближе, приподнималась навстречу каждому движению.
Я целовал её губы, шею, грудь, а она хваталась за меня, как будто ей тоже было мало расстояния, которое всё ещё оставалось между телами. Её ладони скользили по моей спине, ногти царапали кожу, пальцы сжимали плечи. Потом она укусила меня в плечо, и короткая боль тут же смешалась с удовольствием так резко, что я двинулся жёстче, не успев сдержаться.
Майя застонала.
— Вот так. Да.
Я повторил. Потом ещё раз, сохраняя тот же угол, тот же ритм. Она выгибалась подо мной, её грудь прижималась к моей коже, влажное тепло обхватывало меня всё сильнее. Я чувствовал каждую её дрожь: в бёдрах, в животе, в пальцах, которые то царапали спину, то тянули меня ближе.
Я провёл рукой между нами и начал ласкать её в такт движениям. Майя вскрикнула, и я сразу замедлился, но она вцепилась в меня сильнее.
— Продолжай. Пожалуйста, продолжай.
Я продолжил, уже не сбивая ритм. Через несколько движений её тело напряглось, потом резко сжалось вокруг меня. Майя выгнулась, вскрикнула, ногти глубже впились в мою спину, и её удовольствие ударило по мне так сильно, что я почти потерял дыхание.
Я попытался удержаться, но она притянула меня ближе.
— Не надо.
Этого хватило. Я сделал ещё несколько глубоких движений и замер, прижимаясь к ней всем телом. Руки дрожали, дыхание сорвалось, и я кончил внутри неё, уткнувшись лицом в её шею, чтобы не сказать слишком много.
После я не сразу двинулся. Только осторожно перенёс вес на локоть, чтобы не придавить, и поцеловал её в плечо, потом в шею, потом в губы — уже мягко, лениво.
— Ты жива?
Она открыла глаза.
— А какие предложения?
Я тихо рассмеялся и перекатился на бок, утягивая её за собой. Майя устроилась рядом и не сразу позволила мне выйти из неё. Это маленькое удержание оказалось почти нежнее всего, потому что она не спешила вернуть между нами расстояние.
Потом я всё же осторожно отстранился, укрыл нас одеялом и притянул её к груди. Она лежала, слушая моё сердце, а я гладил её спину и чувствовал, как на плече пульсирует след от её укуса.
— Пытаюсь вспомнить: насколько у тебя закрытая форма.
Я улыбнулся.
— Это будет только между нами.
Мне понравилось, как прозвучали эти слова. Между нами. Не между Землёй и Ноарой, не между её страхами и моим предложением, а просто между Майей и мной.
Внизу зазвонил коммуникатор. Первый раз. Второй. Третий.
— Отключить звук, — приказала Майя через домовую систему.
Наступила тишина, но ненадолго: экран в спальне ожил, выводя сообщение прямо перед нами. Я не хотел читать. Правда не хотел. Это был её дом, её сообщение, её жизнь, но текст оказался слишком близко, и взгляд зацепился раньше, чем я успел отвернуться.
Клиент. Заказ на полгода. Возможность решить проблемы бизнеса.
Я почувствовал, как под моей ладонью на её животе меняется дыхание. Вот оно. Я почти сразу понял, что это значит: не во всех земных деталях, но достаточно. Её дело, которое рухнуло. Её боль, с которой я встретил её в космопорте, ещё не зная, как сильно эта потеря ударила по ней. Её чувство неудачи, её попытка снова собрать себя. И теперь — шанс.
Настоящий шанс, но он требовал времени. И, возможно, отказа от поездки. От Ноары. От меня — не навсегда, наверное, но на какое-то время. Моя рука на её животе напряглась раньше, чем я успел приказать себе оставаться спокойным.
Я молчал, потому что любое первое слово могло стать неправильным. Если я скажу: «Не езди», — я стану тем, кого она боялась: мужчиной, который просит выбрать его вместо себя. Если скажу: «Конечно, оставайся», — солгу так плохо, что она услышит. Потому что я хотел увезти её на Ноару.
Если скажу: «Я подожду», — это будет правдой, но слишком быстрой. Такой правдой, за которой можно спрятать боль и сделать вид, что мне не страшно. А мне было страшно. Мне было страшно, что она снова решит: любовь — это то, что мешает ей быть собой. Что моё появление совпало с моментом, когда жизнь предложила ей вернуть прежнюю опору, и теперь я стану не домом, а препятствием.
Она молчала. Я тоже. На экране всё ещё висело сообщение — холодное, деловое, земное. Полгода заказа. Возможность развернуть всё заново. Слова, за которыми для Майи стояло намного больше, чем деньги: доказательство, возвращение, шанс сказать себе, что она не провалилась окончательно.
Я опустил взгляд на её лицо. Она смотрела на экран не так, как смотрела на меня минуту назад: не мягко, не растрёпанно, а собранно. В ней снова просыпалась та женщина из деловых встреч, из прежней жизни, из борьбы, в которой ей слишком долго приходилось полагаться только на себя.
Я любил и её тоже. Не только ту, что смеялась в саду, не только ту, что кусала меня за плечо, не только ту, что лежала сейчас под одеялом и пахла мной. Эту — напряжённую, думающую, уже просчитывающую возможности, последствия, потери.
Моя сила тянулась к ней с прежней уверенностью, но любовь требовала не тянуть. Я медленно расслабил руку на её животе. Не убрал, просто перестал сжимать. Пусть почувствует: я здесь. Не клетка. Не требование. Просто здесь.
— Майя, — сказал я тихо.
Она не сразу посмотрела на меня, и в эту короткую паузу я понял, что следующий шаг нашей жизни может оказаться сложнее предложения, сложнее разговора о резонансе, сложнее любой близости.
Глава 11. Шутка судьбы
Майя
Это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Ещё неделю назад я бы уже ехала в сторону офиса. Дом бы ждал меня привычной тихой крепостью, а я бы боролась на передовой за своё дело, которому выпала удача, на которую не было никаких шансов. Телефон бы разряжался с бешеной скоростью от звонков и постоянных запросов в инфосеть. Я бы наверняка словила пару штрафов по дороге. Уже бы оформляла заказ.
Но между мной тогда и сейчас появился Айк. Мой необычный инопланетник.
Тоже удача, немыслимая для моего возраста и образа жизни. Моя запоздалая влюблённость, ради которой хотелось бросить всё и вести себя не так, как разумно, а так, как хочется самой.
А хотелось забыть обо всём и уехать вместе с ним, чтобы не оставлять эту неделю просто в памяти хорошим воспоминанием. Айк был красив, с хорошей профессией, но не это главное. Рядом с ним я чувствовала себя собой. Той, кем была ещё в детстве, юности, пока не зачерствела под грудой проблем и тяжёлых решений. Пока страхи не влезли в мою жизнь. Пока моя жизнь не превратилась в череду ответственностей не только за своё будущее, но и за будущее своего дела, своей семьи, родителей. Могла ли я теперь так просто забыть обо всём?
Судьба будто решила задать вопрос: оценила ли я её подарок? Или моя прежняя жизнь нравилась мне больше?
Смешно: если бы не Айк, я бы сама спросила: любовь или своё дело, шутите? Романтика всегда может подождать.
Это была отличная шутка судьбы.
Жестокая шутка.
Я лежала в руках Айка, а надо было вставать, идти и перезванивать. Получить данные о клиенте. Времени мало! Надо уже действовать!
А я лежала и переживала: что подумает Айк? Что он уже думает?
Глупые мысли, будто любовь могла поглотить всю ответственность, которая вновь лежала на моих плечах.
Всего-то неделя. И я понимаю, что это просто гормоны, просто первая настоящая влюблённость, только задержавшаяся лет на двадцать.
Почему всё именно так?
А ещё Айк молчал. Не говорил ни слова, не мешал делать мой собственный выбор. Я уже начинала верить, что, даже если сейчас он позволяет мне самой решать, то не ограничит мою свободу и в будущем. Даже после моего согласия на резонанс он не стал для меня четырьмя стенами.
Будь он чуть жёстче, я бы привычно сорвалась, отстаивая свою свободу.
Но это был бы не Айк. Это был просто прототип в моей голове, который мог бы позволить себе решать за меня. И он совершенно не совпадал с Айком в настоящем. Он не заставлял поставить в угол мои обязанности, чтобы они не мешали нашему семейному счастью.
— Я прогуляюсь, — тихо сказал Айк, целуя мою спину.
И, взяв вещи, пошёл в сторону душа.
Я осталась одна.
Надо было взять коммуникатор. Дойти до него и спросить о клиенте у подруги. Просто встать, а не лежать в постели пластом, замерев, как испуганный суслик.
Подняться.
Я услышала шум воды в душе.
Затем, намного позже, я услышала, что он действительно вышел из дома.
А я всё ещё не поднялась.
С трудом отправилась в душ. Это заняло больше времени, чем обычно, но всё равно мало в сравнении с тем, что требовалось, чтобы опять вернуться в реальность. Вода не смыла вместе с запахом Айка необходимость принять решение.
Но его всё равно хотелось отсрочить.
Вышла в сад убрать посуду и вещи после пикника, но Айк уже и здесь успел меня обогнать.
Не оставалось ничего, кроме как пойти к коммуникатору.
Я набрала подругу.
Разговор вышел долгим, но она прислала мне все данные о клиенте.
Я переслала их своим агентам и попросила проверить всё, что можно. Финансы, историю сделок, просрочки, суды, репутацию, поставщиков, партнёров, любые зацепки. Хоть что-нибудь. Одну приличную причину сказать: нет, слишком рискованно.
Ответы начали приходить слишком быстро.
И все были отвратительно хорошими.
Почти нет просрочек. Невыкупленных партий — минимум. Судебные дела картину не портили. Репутация крепкая. Объёмы такие, что месячная прибыль выглядела не как осторожное восстановление, а как издевательская табличка: «Майя, ты серьёзно думала закрыться?»
Я сидела перед экраном и ненавидела эти цифры.
С точки зрения бизнеса это был шанс.
Не просто шанс — подарок.
С точки зрения женщины, которая утром хотела уехать с мужчиной на другую планету, это была подстава вселенского масштаба.
Я стала писать десяти своим бывшим коллегам. Мы прекрасно расстались и даже собирались грустно отметить окончание бизнеса на следующей неделе. Если бы несколько человек уже нашли работу, было бы не потянуть. Но нет, только один ответил отказом. И его можно было заменить. В ближайшее время штат мог справиться.
Основное оборудование тоже ещё не было продано. А то, что успели продать, быстро заменимо. За неделю успели продать только такое. Небольшие потери. Легко компенсируются.
Я сидела перед коммуникатором потерянно.
Неделю назад я уже ехала бы на встречу с представителем клиента. Сейчас же просто тупо всматривалась в буквы на экране.
Айк подошёл ко мне сзади.
— Я приготовил ужин.
— И он, как всегда, идеальный?
— Тебе оценивать, это запеканка из той же книги, — мягко улыбнулся он.
И я была уверена, что она такая же идеальная, как он сам.
— Спасибо, Айк, я сейчас приду.
На душе было тоскливо. Айк ещё не видел меня с другой стороны. Это была та сторона, что я сама в себе воспитала за десять лет. И в ней не было нежности и мягкости. В ней не было той сломленности, что ощущала недавно. И я любила себя такой. Жутко. Но мне нравилось то, что я воспитывала в себе столько лет. Ещё неделю назад я бы и подумать не могла, что откажусь от этой жизни ради семейного счастья. Всё просчитано заранее, все роли заготовлены и распределены. Все, кроме своей, как оказалось.
Айк сидел за столом тихо. Положил запеканку, налил морса.
У меня не находилось слов. У него, видимо, тоже. И проблема была не в том, что нечего было сказать. Нам обоим хотелось рассказать слишком много, но это многое у обоих было прямо противоположным.
Ужин закончился, я хотела помыть посуду, но Айк взялся за дело первым. И мне ничего не оставалось, как просто сидеть за столом, глядя, как он споро со всем справляется.
Утром я бы пошутила про его умения. Утром он бы улыбнулся в ответ.
Сейчас любая шутка звучала бы, скорее, как издевательство или была просто неуместна. Она не могла смягчить конфликт.
— Ты уже всё решила? — тихо спросил Айк.
Я лишь покачала головой.
Возможно, это уже было лучше, чем он мог надумать о сегодняшней ситуации. Но этого было недостаточно для его счастливого будущего. Для моего тоже.
— Я могу подождать, — тихо сказал он.
Я закусила губу, чтобы не расплакаться. Да, опять он позволял мне продолжать свою жизнь, не жертвовать собой ради него. Потому что он это делал за нас обоих. В отличие от меня, он уже всё решил в отношении нашего будущего и не отделял его от меня.
И всё же я расплакалась.
Он подошёл ближе и обнял меня. И нет, это были слёзы не Майи, что не могла делать сложный выбор. Это были слёзы о том, что влюблённость — такая короткая минута, которая в жизни не может длиться вечно. Я не смогу сохранить ту чувственную Майю, что ожила рядом с Айком. Слишком уж она была чувственной для мира, в котором я существовала.
Я плакала о счастье, которого не получалось достигнуть.
Обняв Айка, я просто плакала о тех счастливых минутах, что уже были между нами.
— Прости, пожалуйста, что не могу сделать этот выбор.
— Это глупо, Майя, просить прощения за то, что не ограничиваешь себя. Я больше тебя хочу, чтобы ты была счастлива. И если бы я увидел эти слёзы в космолёте, я бы действительно ненавидел себя, так что не смей просить за них прощения.
— Ты сегодня придёшь ко мне?
— Если позволишь.
— Всегда, Айк, всегда.
Мы легли в одну кровать, и в эту ночь объятия были куда громче слов.
Я не могла предать Айка — не с его жертвенностью и любовью. Но и предать себя, отказаться от мечты всей моей предыдущей жизни, было очень болезненно. И я крала эти минуты нежности в его объятиях, боясь принять решение.
Айк
В душе нарастал страх. Глупый, совершенно несвойственный уже ни моему возрасту, ни положению. Всё было по-взрослому настоящим. У нас были свои жизни, которые не перечеркнутся одной неделей. И это было бы правильным.
Я чувствовал Майю рядом с собой.
Её дыхание изменилось. Только что Майя лежала рядом тёплая, расслабленная, почти сонная после близости, а теперь во всём её теле ощущалось напряжение, такое же, как во мне. Ей было не легче.
Я не стал спрашивать, что она думает. Вопрос был бы лишним, потому что это не упростило бы ситуацию. Моя ладонь на её животе напряглась, и я тут же заставил пальцы расслабиться, но Майя уже почувствовала это. Подумал, что моё присутствие сейчас ей только мешает. Не надо моим страхам мешать принимать её правильное решение. Пусть оно и было известно заранее.
Я поцеловал её в спину, осторожно, без просьбы, без попытки удержать. Просто насладился той нежностью, что могла очень скоро исчезнуть из наших жизней на неопределённое время.
— Я прогуляюсь.
Сказал тихо, чтобы это не прозвучало обидой. И всё же мне самому стало тяжело от произошедшего. Тяжело от собственного желания остаться рядом и смотреть, как она выбирает между мной и своей прежней жизнью. Я не хотел давить, даже если всё во мне тянулось к тому, чтобы попросить: выбери меня.
Майя молчала. Я взял вещи и пошёл в душ, не оглядываясь, потому что, если бы увидел её лицо, уйти было бы сложнее. Я стоял под душем и пытался разложить всё так же спокойно, как раскладывал бы маршрут перед новым рейсом. Жаль, не было учебных пособий для таких ситуаций.
И у меня не получалось.
На Ноаре таких проблем не было бы, но мы повстречались не на ней.
Майя была землянкой, и её жизнь не начиналась с момента моего появления. У неё уже был дом, работа, друзья, команда, мечта. Если бы я любил только ту часть Майи, которая смеялась в саду и засыпала у меня на груди, значит, любил бы слишком мало.
Я вышел из душа, оделся и задержался у двери спальни. Она всё ещё не вставала. Я не видел её, но чувствовал тишину в доме, слишком тяжёлую для простого отдыха. Значит, сообщение не просто вернуло ей работу. Оно задело то место, где жила её гордость, её боль и её упрямое желание не сдаться.
Я вышел во двор.
Сад встретил меня остывающим воздухом и забытым пикником. Посуда всё ещё стояла на столе, ткань развевалась от ветра, чашки были расставлены так, будто мы собирались вернуться через минуту, а не пропасть на несколько часов. Я начал убирать всё медленно, желая дать время и Майе, и себе.
На этот раз в ванной шумела вода, и я выдохнул чуть свободнее: Майя поднялась. Значит, она всё-таки решила не поддаваться ситуации, а действовать. Это было на неё похоже.
Я убрал на кухне и открыл книгу рецептов. Всё ещё прошло слишком мало времени, чтобы настаивать на разговоре. А готовка была понятнее. Мне нравилось, когда Майя готовила мне, и я хотел порадовать её в ответ.
Запеканка показалась простой. Я несколько раз перечитал рецепт, нашёл продукты, один раз ошибся с температурой и тихо выругался на ноарском. Потом всё же справился, посмотрев видео на коммуникаторе. Земляне почти все бытовые сложности умудрились разъяснить в видео. И этот контент собирал немало просмотров, теперь ещё и с Ноары. Пока блюдо готовилось, Майя говорила по коммуникатору.
Я не вслушивался в слова. Это были её переговоры, её дело и её личная территория. Но тон слышал прекрасно: сначала глухой, потом всё более точный. Она задавала вопросы, уточняла, пересылала данные, снова звонила. С каждой минутой в её голос возвращалась та деловая жёсткость, с которой я сталкивался впервые.
И всё же я слышал в ней в такие моменты больше силы и энергии, чем когда мы просто общались. Она жила этим до меня и привычно жила этим сейчас.
Мне было больно, но я не мог ненавидеть то, что возвращало Майе силу. Даже если эта сила могла задержать её на Земле.
Когда я подошёл к ней сзади, она сидела перед коммуникатором совершенно потерянная. Экран был заполнен строками, цифрами, ответами, выводами. Я понимал не всё, но видел достаточно: новости хорошие. Слишком хорошие для той части Майи, которая уже почти позволила себе поехать со мной.
— Я приготовил ужин.
Она будто вернулась издалека и повернулась ко мне.
— И он, как всегда, идеальный?
Я улыбнулся мягко. В другое время я бы ответил шуткой, но сейчас её ирония держалась на усталости.
— Тебе оценивать, это запеканка из той же книги.
— Спасибо, Айк, я сейчас приду.
Я не стал говорить, что она может не торопиться. Не стал предлагать принести тарелку к коммуникатору. Просто вернулся на кухню, разложил еду и налил морса. Хотелось, чтобы она знала: я не стану мешать тому, что и так было весомой частью её жизни, и заставлять её обо всём забыть ради меня.
Она пришла не сразу. Села за стол напротив, посмотрела на запеканку, потом на меня, но слов у неё не находилось. Я тоже молчал, потому что всё, что хотелось сказать, упиралось в одно и то же: я хочу, чтобы ты поехала со мной. И в другое, не менее важное: я не хочу, чтобы ты ненавидела себя за это.
Мы ели тихо. Запеканка, кажется, получилась неплохо, но Майя почти не замечала вкуса. Она была здесь телом, а мыслями — в своей работе. Я видел, как она иногда замирает с вилкой в руке, будто внутри был конфликт намного более острый, чем между нами.
После ужина она хотела встать к посуде, но я опередил. Не из желания показать себя идеальным. Просто ей и так было слишком тяжело, а грязные тарелки не должны были стать ещё одной причиной держаться на ногах. Она осталась за столом и смотрела, как я мою посуду.
Я вытер руки и повернулся к ней.
— Ты уже всё решила?
Майя покачала головой.
Я не понял, стало ли мне легче. «Нет» означало, что она ещё не отказалась от поездки. Но оно же означало, что она всё ещё разрывается, и я не мог помочь ей простым правильным ответом. Хотя отлично его знал. И в нём не было бы меня ближайший месяц. Но мне не хватало сил, чтобы предложить его самостоятельно.
Собственная слабость раздражала.
— Я могу подождать, — сказал я тихо.
Она закусила губу, пытаясь удержаться, и всё равно расплакалась.
Я подошёл сразу и обнял её. Не стал спрашивать, почему она плачет. Не стал уговаривать успокоиться. Просто притянул к себе и почувствовал, как она дрожит в моих руках. Это были не те слёзы, в которых человек не знает, чего хочет. Скорее наоборот: Майя хотела слишком многого, и каждое желание было настоящим. Как и у меня. Передо мной встал тот же выбор, что и перед ней. Просто я тоже оказался к нему не готов.
— Прости, пожалуйста, что не могу сделать этот выбор.
Я сжал её крепче, но голос заставил звучать ровно.
— Это глупо, Майя, просить прощения за то, что не ограничиваешь себя. Я больше тебя хочу, чтобы ты была счастлива. И если бы я увидел эти слёзы в космолёте, я бы действительно ненавидел себя, так что не смей просить за них прощения.
Сказал, может быть, жёстче, чем следовало, но иначе не смог. Она просила прощения за то, что не готова отрезать от себя кусок жизни ради меня. А я не хотел быть мужчиной, рядом с которым женщина учится извиняться за собственные мечты.
Выбор другого человека нельзя забирать, даже если очень его любишь.
— Ты сегодня придёшь ко мне? — спросила она тихо.
— Если позволишь.
— Всегда, Айк, всегда.
От этих слов у меня на мгновение сжалось горло. Это не было согласием на брак, не было решением по поездке, не было обещанием будущего. Но это было разрешением остаться в самой тяжёлой для неё ночи.
И несмотря на все переживания, даже эта ночь имела свою ценность. Проблемы останутся, но сейчас Майя рядом. И я рядом с ней. Если времени осталось меньше, значит, ценность его выше.
Глава 12. Сложные решения
Майя
Я проснулась снова рядом с мужчиной своей мечты. Заботливым, умным, добрым, красивым — и таким, который, кажется, никогда не бросит. И ещё с десятком его положительных качеств. А мне предстояло сообщить ему, что сегодня, возможно, в предпоследний день перед его отъездом, я проведу время не с ним.
— Айк, мне надо уехать сегодня по делам, — тихо сказала я.
— Хорошо. Мне надо выехать из дома?
Я удивилась. Даже не подумала, что он всего-то два дня в доме, а я уже считаю его полноправным жителем. И такой вопрос поставил меня в тупик. Но он был справедлив. Если я сейчас выбираю между ним и работой, кем ему самому считать себя в моём доме? Гостем? Приходящим любовником?
— Нет, конечно. Я уже подключила доступ к дому на тебя. Ты можешь приходить и уходить, когда захочешь.
— Почему?
— А ты бы для меня пожалел доступа в свой дом?
— Нет.
— Вот и не задавай глупых вопросов.
Айк лежал в постели полураздетый, и меньше всего мне действительно хотелось куда-то уезжать. Я провела кончиками пальцев по его животу, груди, шее, огладила лицо.
— Ты просто слишком откровенная реклама Ноары.
— Предпочитаю быть рекламой себя, — ответил Айк.
Он навис надо мной, и я, только посмотрев на часы, ответила:
— Не успеем.
— Во сколько встреча?
— Через три часа.
— Успеем.
И не обманул.
После сна всё не казалось менее сложным, но эмоции поутихли. Остались только решения, которые, если честно, были уже приняты, когда я увидела это сообщение. Иначе не было бы столько сомнений и переживаний. Моя жизнь изменилась неделю назад и, возможно, снова изменится после поездки на Ноару. Но это не отменяло тех желаний, что были у меня до всего этого.
Поэтому, помывшись, я уехала на встречу. Позавтракать решила как раз с представителем клиента, чтобы не тратить на это время дома. Для переговоров был выбран небольшой ресторан в центре города.
Я приехала заранее, поэтому, когда пришёл представитель компании-клиента, уже пила кофе после завтрака.
Клиенту были необходимы сухпайки с особым составом для кораблей, состоящих в основном из представителей их планеты. Мы как раз их и производили. Раньше на Земле останавливались корабли двух планет со схожими потребностями в питании. Да, если рассматривать в разрезе крупной компании, потребность небольшая, к тому же с очень специфичным набором ингредиентов, которые нельзя использовать в других сухпайках. Их делали редко и в ограниченном количестве. Поэтому мы смогли забрать эту нишу.
Но после открытия нового пути количество клиентов и рейсов через Землю снизилось, что превратило бизнес в убыточный. А с тем объёмом закупок, который хотел проводить господин Горренштах, этой проблемы уже не предвиделось. Это действительно был отличный шанс для нашей компании. Да, надо будет искать и других покупателей: полагаться на одного закупщика ненадёжно. Но теперь у нас будет время.
— Ваша компания закрывалась, — заметил он, просматривая документы. — Насколько быстро вы сможете возобновить поставки?
Хорошо, что он не стал ходить вокруг да около. Я тоже не любила.
Посмотрев на цифры, я обвела ближайший месяц.
— У нас есть ещё две нераспроданные партии. От них отказались, но сроки и сертификаты в порядке. Мы можем закрыть ими ближайший месяц. Даты остальных отгрузок сможем назвать завтра.
— Когда вы сможете возобновить производство?
— В течение недели. Обратись вы чуть позже, сроки были бы другими.
— Это хорошая новость.
Мы подписали долгосрочный договор с большими преференциями в нашу пользу. Ситуация была такова, что нескольким членам экипажа уже потребовалась медпомощь, а ближайшая отгрузка была нужна сегодня. Провели мы её не совсем чисто: на остатках, срочных проверках и моём упрямстве. Но и наша, и их сторона остались довольны.
После встречи я приехала на производство.
Коллеги уже были там: производственники отмывали законсервированное оборудование. Елена занималась бумагами, сидя на лестнице, так как мебель должны были привезти только завтра. Прошлую уже распродали. Продажники тоже нашли уголок в кабинете логиста, втроём используя один стол. Женя единственная сразу ответила, что поработает из дома. Самая умная женщина из всех нас, между прочим.
Когда я вошла в цех, стало странно. Ещё вчера это место было доказательством провала. Сегодня тут кто-то ругался у линии, кто-то таскал коробки, кто-то искал работающую розетку, и мне впервые за долгое время стало хорошо от производственного бардака.
Мы подписали новые трудовые договоры. Подали заявку на поиск ещё одного оператора производственной линии. Вместе пообедали заказанной едой — на коробках, подоконнике и той самой лестнице, потому что цивилизация в виде мебели ожидалась только завтра.
Как ни странно, все были рады вернуться. У нас уже был слаженный, неплохой коллектив, а ещё — зачастую большие премиальные за счёт крупных заказов для нашей небольшой компании. Так что, может, странного было не так уж много.
К вечеру довезли новое оборудование, а на линии закончились процедуры очистки. Всё остальное ждало завтра, так как сырьё должны были подвезти только после полудня.
Мы распрощались. Я вызвала такси.
Но не до дома.
Я сняла небольшой кабинет недалеко от производства. Ещё утром договорилась о созвоне с Ореном Ниатом. Мне нужна была консультация. И в этот раз не на пятнадцать минут. Этого мне бы не хватило, даже если бы я говорила вдвое быстрее обычного.
Юрист уже выслал все соглашения для подписания, а также толстые своды законов Ноары. Консультацию он начал с шутки:
— Как юрист могу сказать, что вы принимаете поспешные решения. Но как ноарец спешу заметить, что вы об этом не пожалеете.
— Я бы не согласилась, будь это иначе.
Орен быстро пробежался по основным моментам, чётко подчеркнул риски и возможности. Советы давал только по делу.
Фиксировать сказанноее я бы не успела, поэтому вся встреча шла под запись.
В конце концов мы оба сидели уставшие, но я была довольна. Мои страхи не оправдались.
Я поблагодарила Орена за срочность и подробную сводку. Тот лишь улыбнулся:
— У нас не так много землян переселяется, мне было интересно с вами работать. До новых встреч.
— Думаете, они будут?
— Уверен, госпожа Волкова.
Я вернулась домой около трёх часов ночи. Айк не спал. Он сидел в гостиной. Он не был напряжённым или расстроенным, скорее обеспокоенным и каким-то удивительно торопливым. Раньше я такого за ним не замечала. И даже когда я так поздно пришла, только спросил:
— Тебе сделать чай?
— Айк, нам надо поговорить.
Он ответил сам и слишком поспешно, на мой взгляд.
— Майя, прости меня, пожалуйста, что я так давил и торопил. Я понимаю, что ты хотела бы развивать своё дело, если получила такой шанс. И это хорошо. Я горжусь тобой и рад за тебя.
Я остановилась. Вот именно этого я и боялась. Не скандала, не обиды, не давления. А того, что он будет таким. Что отпустит мои руки, даже если сам хочет держать.
— У тебя завтра рейс?
— Да, ночью.
Я вдохнула. Очень устала, очень хотела спать и совершенно точно понимала, что, если отложу разговор до утра, начну придумывать новые страхи.
— Айк, я согласна стать твоей женой, если предложение ещё в силе.
Глаза Айка зажглись от радости. Он подошёл ближе, но остановился, словно всё ещё боялся неправильно понять.
— Будет наглостью просить повторить?
— Господин инопланетянин, я согласна стать вашей женой хоть завтра. Только вот с поездкой на Ноару надо будет подождать. Пусть она будет нашим свадебным путешествием, просто чуть позже.
— Я подожду.
— Айк, и я также каждый раз буду ждать тебя с каждого рейса. Что бы ни произошло.
Он смотрел на меня так, что стало трудно дышать.
— У меня нет кольца.
— Зато есть ты сам. Но можешь не вставать на одно колено. Считай, что согласие уже получено.
Айк
Я проснулся раньше Майи и некоторое время просто лежал, не двигаясь. Она спала рядом, тёплая, мягкая, всё ещё уставшая после вчерашних слёз. Я аккуратно провёл ладонью по её руке под одеялом. Провёл по бедру, которое она во сне закинула на меня. Было жарко, но я бы ни на что не променял это ощущение.
Она пошевелилась, открыла глаза и несколько секунд смотрела на меня так, будто проверяла, на месте ли я.
— Айк, мне надо уехать сегодня по делам, — тихо сказала она.
— Хорошо. Мне надо выехать из дома?
Майя удивилась так искренне, что я почти пожалел о вопросе. Но для меня он был естественным. Это её дом. Я был здесь всего пару дней, даже если телу уже казалось, что я прожил в нём без малого год. Даже если вчера, приводя в порядок газон, размышлял о перестройке сарая и ревизии запасов. А кухня с земными блюдами полюбилась мне не меньше самой Майи.
— Нет, конечно. Я уже подключила доступ к дому на тебя. Ты можешь приходить и уходить, когда захочешь.
Я посмотрел на неё внимательнее.
— Почему?
— А ты бы для меня пожалел доступа в свой дом?
— Нет.
— Вот и не задавай глупых вопросов.
Она сказала это легко, почти раздражённо, будто я действительно спросил глупость. А я не сразу смог ответить. Доступ к дому. К её дому. У нас на Ноаре такие вещи тоже не были мелочью, даже если технически открывались одним разрешением в системе. Разница между «ты можешь войти» и «ты можешь приходить, когда захочешь» была слишком большой, чтобы не почувствовать её.
А может, это во мне говорила неуверенность? Да, между нами сейчас стояло её решение по поводу собственного дела. Но она сама не отвергла резонанс. Она уже впустила меня в свою жизнь. Почему же я боюсь быть отвергнутым, когда она уже дала мне ответ?
Пусть неофициально, да, регистрации не было. Но ведь стоило учитывать разницу законодательств наших государств. Может, это я слишком неразумен и не рассчитал, какие права и обязанности получаю вместе с женой-землянкой? И Майя была права, не соглашаясь так быстро на все мои решения? Я слишком спешил позаботиться о ней, а она давно привыкла делать это сама. И поступала единственно разумно в данной ситуации. Разумно даже за меня.
Майя провела кончиками пальцев по моему животу, груди, шее, потом огладила лицо. Я закрыл глаза на мгновение. Её прикосновения за эти дни изменились. В них уже не было той осторожности, с которой она словно спрашивала у самой себя, можно ли. Теперь она касалась так, будто имела право. И мне это нравилось до слабости в руках. Я мягко огладил её бедро, останавливаясь на пояснице.
— Ты просто слишком откровенная реклама Ноары.
— Предпочитаю быть рекламой себя, — ответил я.
Она улыбнулась, а я навис над ней, уже понимая, что это опасно. У неё встреча, дела, день, который может вернуть ей то, что она считала потерянным. А я всё равно хотел задержать её хотя бы на час. Или на два. Или на всю жизнь, если быть совсем честным.
Майя посмотрела на часы.
— Не успеем.
— Во сколько встреча?
— Через три часа.
— Успеем.
И я сделал всё, чтобы не обмануть.
Потом она собиралась быстро, уже совсем другая: деловая, собранная, с тем взглядом, который просчитывает время. А я не спешил, наслаждаясь ею и такой. Подал ей коммуникатор, который она почти забыла на столе, убрал чашку.
У двери она задержалась.
— Я буду поздно.
— Я понял. Я подожду.
Она поцеловала меня, спеша, и этого было мало даже после нашего утра.
Дом сразу стал слишком тихим.
Смешно, наверное. Несколько дней назад я вообще не знал этого дома, а теперь стоял в прихожей и чувствовал, как пустеет пространство после её ухода. Я заставил себя заняться делами. Убрал на кухне, сложил вещи, проверил, не оставил ли на виду что-то из своих мелочей. Потом сел в гостиной и открыл коммуникатор.
Сообщений было много. Служебные — о ночном рейсе, маршруте, сменах, подтверждении допуска. Их я разобрал быстро. С семейным каналом было сложнее. Я понимал, что должен написать сам, но каждый раз откладывал. Как только семья узнает о резонансе, просто «я встретил женщину» уже не получится. На Ноаре это не новость. Это событие.
Я не успел написать.
Коммуникатор вывел вызов от второго отца.
Рэн не звонил без причины. Бывший офицер, строгий даже дома, он не любил пустых разговоров и не тратил время на приветствия, если был встревожен. А если он был встревожен, то сначала проверял факты, потом ругал, потом уже заботился. Иногда всё сразу.
Я принял вызов.
— Отец.
— Айк. Я только что узнал, что пять дней назад ты снялся с рейса.
Значит, дошло. Поздно, но дошло.
— Я собирался сообщить.
— Неверный ответ.
Я выдохнул.
— Я должен был сообщить сразу.
— Верно. Жив?
— Да.
— Ранений нет? Экипаж цел? Под арестом не был?
— Нет. Да. Нет.
— Хорошо, — сказал он, и только тогда я услышал, как в его голосе отпустило первое напряжение. — Теперь говори правду.
Я молчал чуть дольше, чем надо.
Отец прищурился.
— Ты молчишь не как пилот, нарушивший расписание. Ты молчишь как мужчина, который нашёл женщину.
Спорить было бессмысленно.
— Резонанс.
Он замолчал. Лицо почти не изменилось, но пальцы на краю стола сжались. Для него, как и для любого ноарца, это слово не было поводом для шуток.
— Подтверждённый?
— Да.
— Женщина с Ноары?
— Землянка.
— Имя?
— Майя Волкова.
— Она знает?
— Частично. Я объяснил резонанс. Не всё о Ноаре. И сделал предложение.
Отец посмотрел на меня так, что я сразу почувствовал себя не командиром корабля, а мальчишкой, вернувшимся домой после строго оговоренного комендантского часа.
— Через несколько дней знакомства?
— Да.
— Айк.
— Айк, — за спиной отца появилась недовольная фигура моей мамы.
Она отодвинула отца и села напротив коммуникатора. Рэн мудро уступил место и встал за её спиной.
— А теперь ещё раз и подробно, — приказала мама командным голосом, хотя, в отличие от отца, никогда не была на военной службе. Но её голос всегда был даже более требовательным, чем голос Рэна в нашей семье.
Я вздохнул и рассказал всё. Не стал скрывать ни того, что касалось Майи, ни собственных поступков и решений. Я был в тупике, и мне очень нужна была поддержка семьи, чтобы разобраться наилучшим образом. Я ни в коем разе не мог потерять Майю.
Мать слушала, не перебивая, хотя рассказ занял немало времени. Когда я замолчал, она коротко спросила:
— Ты увольняешься?
— Нет!
Я даже не понял, с чего она могла сделать такие выводы. Но я уже знал этот прищуренный взгляд мамы и понимал, что разговор перестал быть приятным для меня. Поддержку я, может, и получу, но вообще не в том виде, которого ожидаю.
— То есть ты собирался привезти Майю на Ноару на две недели и пропадать месяц в космосе? А она что должна испытывать на незнакомой планете в одиночестве и, как я полагаю, без знания языка, постоянно пользуясь техникой для перевода? И всё это потому, что ты неделю назад почувствовал резонанс, а она опрометчиво на него согласилась?
Мне стало стыдно. Я ведь действительно не смог бы взять отпуск больше, чем на две стандартные недели между полётами. А Майя осталась бы там.
— Мам, я…
— И не перебивай, у меня есть что сказать!
— Может, ты планировал познакомить её с нами? Думаешь, она обрадуется новости о семье, где пять мужей и четырнадцать детей? Это не вызовет у неё культурного шока? И это ещё после твоего предложения замужества? Дорогой мой, ты совершаешь ошибку за ошибкой. Хочешь её потерять — вези. Я представляю её счастье, когда она со всем познакомится поближе, ещё и в отдалении от тебя.
— Я не подумал.
— Да, ты не подумал. И, по-моему, то, что она сейчас на Земле, — для тебя большая удача. Езди в свои рейсы, перенеси место службы на Землю и знакомь её со всем постепенно. Я очень тебя люблю и не собираюсь терять из-за твоей же глупости. Может, я не права. Может, она перенесёт это более стойко. Но я на твоём месте действительно свозила бы её как-нибудь на курорт, как раз на две недели. А познакомимся мы постепенно через созвоны.
Мама вздохнула и уже сказала более спокойным и размеренным голосом:
—У тебя есть деньги, чтобы купить квартиру на Земле?
— Зачем?
— Чтобы не давить на неё своим присутствием.
— Она дала мне доступ к дому и сказала, что он всегда открыт для меня.
Мама молчала долго, и по её взгляду я уже понял, что слишком на многое смотрел не с той стороны. С очень неправильной стороны, по мнению мамы. По крайней мере, если расценивать, как она вновь недовольно сощурила глаза и сжала губы.
— Пожалуйста, дорогой мой, просто поживи на Земле сам. Не зли меня. У меня для этого есть пять твоих отцов. И если бы так вёл себя Сандр, не было бы ни одного. Тебе безумно повезло встретить женщину, которая приняла тебя за неделю. Просто не спеши.
— Спасибо, мам.
— Отзвонишься с рейса. И если я увижу там её фамилию — пеняй на себя. Рэн?
— Понял, проверю, — подтвердил второй отец.
— Всё, давай, до связи. Мы тебя все очень любим и не хотим видеть, как ты сходишь с ума после потери из-за своей поспешности или просто неразумных решений. Когда она сама захочет — позвоните вместе.
— Спасибо, мам. Пока.
— До связи, дорогой.
Коммуникатор погас.
Я сидел напротив экрана, и впервые за день у меня не было в душе ни тяжести, ни сомнений. Мама всегда была жестковата в словах. Это не поменялось со временем, но она всегда нас очень любила и волновалась за нас больше, чем показывала. В детстве я этого не понимал, а потом видел даже слишком отчётливо.
И она была права. Я не мог остаться с Майей на Ноаре. Улетел бы через две недели. Осталась бы она там? И не было бы для неё культурного шока, если бы я потащил её знакомиться с семьёй, традициями и особенностями моей планеты? Майя казалась понимающей, но ведь всему есть предел. А что было бы, останься она там одна на месяц-другой, как планировала изначально? Хорошо, что она сама брала билеты и рассматривала именно курорт. Я бы повёз её, естественно, в свой дом. Чем, наверное, только навредил бы.
Теперь её шанс для бизнеса казался удачей для меня. Да, разлука будет непростой. Но я не натворил бед, сорвав её с привычной жизни и окунув в совсем незнакомую.
Чувство вины съедало всё сильнее.
А ещё слёзы. Сам виноват в них. Надо было сразу понять цену такой поездки и успокоить.
Дурак.
Она ведь вчера вся извелась из-за переживаний о нас, а я ещё добавлял своим молчанием. И сейчас видел это слишком отчётливо.
Хотел дать время на решение, вместо того чтобы просто поддержать и именно этим показать свою любовь, а не глупым «заберу и покажу, как она может быть счастлива». А вдруг не будет? Вдруг для неё не в этом счастье? Разве я не видел, как вчера горели её глаза, когда она говорила о делах бизнеса? Ей бы не понравилось жить так, как я решил за неё, даже не спросив. Надо быть честным с собой.
К вечеру я приготовил ужин, хотя понимал, что она может вернуться поздно или уже поесть. Потом чай. Потом убрал всё лишнее, сел в гостиной и стал ждать.
Ждать оказалось сложнее, чем вести корабль.
Я несколько раз хотел написать. Каждый раз останавливался. Она не пассажир, не член экипажа и не ребёнок, которого надо проверять. Она обещала, что будет поздно. Значит, будет поздно.
Около трёх часов ночи дверь открылась.
Майя вошла уставшая настолько, что даже дом будто стал говорить тише. На лице у неё был длинный день, и вина за этот день разливалась во мне всё больше. Отчасти я тоже был в нём виноват. Но было в Майе что-то ещё.
— Тебе сделать чай?
Она остановилась у входа в гостиную.
— Айк, нам надо поговорить.
Сердце ударило тяжело. Мне тоже было что сказать. И я надеялся, что это совпадёт с её словами.
— Майя, прости меня, пожалуйста, что я так давил и торопил. Я понимаю, что ты хотела бы развивать своё дело, если получила такой шанс. И это хорошо. Я горжусь тобой и рад за тебя.
Сказал — и понял, что это правда. Я хотел увезти её на Ноару, показать свой мир, быть рядом не только между рейсами, но не мог себе такого позволить. И я действительно гордился ею. Вчера она плакала, а сегодня встала и вернула себе дело.
— У тебя завтра рейс?
— Да, ночью.
Она вдохнула. Очень усталая, очень бледная, но такая собранная, будто решила не откладывать уже ничего.
— Айк, я согласна стать твоей женой, если предложение ещё в силе.
Я услышал слова, но не сразу поверил. Внутри всё стало пустым, светлым и невозможным. Я подошёл ближе, но остановился в шаге от неё. Вдруг я понял неправильно.
— Будет наглостью просить повторить?
Она улыбнулась.
— Господин инопланетянин, я согласна стать вашей женой хоть завтра. Только вот с поездкой на Ноару надо будет подождать. Пусть она будет нашим свадебным путешествием, просто чуть позже.
Я мог бы сказать много. Что подожду. Что помогу. Что оформлю всё правильно. Что не буду требовать от неё отказаться от Земли, бизнеса, дома или привычки решать самой. Но слишком длинные речи уже не раз мешали мне рядом с ней.
Да и в этот раз именно она приняла единственно правильное решение для нас обоих, и это было не решение о браке.
— Я подожду.
Мне надо было сказать о том, что я торопился, что зря вызвал столько переживаний. Но сегодня она говорила быстрее, чем я мог признаться в своей ошибке.
— Айк, и я также каждый раз буду ждать тебя с каждого рейса. Что бы ни произошло.
Вот это ударило сильнее всего. Майя сказала по-земному просто: будет ждать с рейса. Каждый раз. И почему-то именно это прозвучало как предложение дома и семьи.
— У меня нет кольца, — сказал я глупо.
Разум зацепился за первое земное правило, которое вспомнил.
— Зато есть ты сам. Но можешь не вставать на одно колено. Считай, что согласие уже получено.
Я всё равно опустился перед ней. Не потому, что так требовал обычай, а потому что иначе не мог. Взял её руку и прижался губами к пальцам.
— Тогда я принимаю твоё согласие, Майя Волкова. И прости меня, пожалуйста, что я давил. Это было ошибкой.
Она смотрела устало, тепло и немного растерянно.
— Вот опять ты всё переворачиваешь.
— Я извиняюсь.
— Как-то не очень.
— Буду тренироваться. Ты же дашь мне ещё пару попыток?
Она тихо рассмеялась, почти без сил, и я поднялся, чтобы обнять её. Сначала осторожно, потом крепче, когда она сама прижалась ко мне.
И только тогда я позволил себе поверить. Она не выбрала между мной и собой. Она выбрала так, что было лучше для нас обоих. И я буду стараться оправдать её доверие.
Глава 13. Перед вылетом
Майя
Мы проснулись очень поздно. За окном вовсю распевали птицы, шумел ветер, создавая рябь на реке. Где-то с воды вспорхнули испуганные утки, потревоженные шумом. Через открытое окно лесная жизнь была слышна очень отчётливо. Белый тюль колыхался, ограждая нас от чужих проблем, сохраняя уют в доме — нашем маленьком уголке счастья. Надеюсь, по крайней мере, что нашем.
Айк уже не спал. Он мягко спросил:
— Ты сейчас уедешь?
Я видела в его глазах лёгкое опасение, поэтому приобняла его за талию, пододвигаясь поближе.
— Нет, сегодня я только с тобой. Я предупредила, что буду на связи.
Мужчина обрадовался и подгрёб меня к себе. Его губы коснулись моей ключицы, шеи, а я огладила его спину. Я уже сама не замечала, как смело подставляюсь под любые его желания и как легко он сам следует моим. Айк, чёрт бы тебя побрал, буду держаться за тебя до последнего. Ещё одного такого, как ты, мне во всей Вселенной не сыскать!
— Сколько у нас есть времени? — осторожно спросила я.
— В девять вечера надо быть в космопорте, чтобы успеть пройти осмотр. И надо ещё заехать за формой и вещами, но они в отеле там же.
Я подсчитала.
— Так мало.
— Да.
Айк спустил с нас одеяло, разглядывая меня. И в этот раз мне совершенно не хотелось прятаться от его взгляда. Хотелось так же неспешно наслаждаться последней перед отъездом близостью. Но Айк не спешил.
— Ты не передумала?
— По поводу чего? По поводу брака?
— Да.
— Если выйдем через три часа, то успеем зарегистрировать брак.
— Какой сложный выбор при таком ограниченном количестве времени, — заметил Айк.
Он развернул меня к себе спиной и прижался теснее.
— Веришь, что я не хочу никуда ехать?
— Охотно верю. Я ведь тоже совершенно не хочу, чтобы мой капитан куда-то улетал.
Его рука уже скользила по телу, а я просто наслаждалась подаренной лаской. Мне было лень двигаться и даже отвечать. Просто хотелось окунуться в приятные ощущения, чтобы запомнить их надолго: его губы на моём теле, тёплое скольжение руки, его крепкие объятия. Так спокойно мне не было ни в чьих других руках.
Жаль, что ничто не длится вечно.
Через час мы всё же поднялись с кровати. Айк уступил мне право первой принять душ, а сам отправился на кухню. Под тёплой водой было хорошо, но не хотелось терять ни одной лишней минуты, пока он не уехал. Поэтому, быстро закончив, я уступила душ ему, а сама нарезала овощи к уже приготовленному им омлету. Кажется, Айк неплохо справлялся с земными рецептами. А я всё чаще совершенствовалась в нарезании салатиков. Откусив свежий огурец, подумала, что меня всё устраивает.
Мы завтракали быстро, рассчитывая, что можем застрять в службе документооборота. Ладно, так думала я, нагоняя лёгкую панику на инопланетянина, ещё не знакомого с местной бюрократией.
И если все сборы прошли в рекордно быстрые сроки, то вот на крыльце мы застряли. Мы оба понимали, что в ближайшее время вдвоём мы в этот дом уже не вернёмся. Айк смотрел на дом, на участок с покошенной травой с какой-то грустью. Я смотрела с такой же грустью на него.
— Даже не знаю, по чему буду скучать больше: по тебе или по дому…
Я стукнула его локтем в бок. Он улыбнулся.
— Ладно, я умею расставлять приоритеты.
Его губы коснулись моей макушки. Я тяжело вздохнула. Будто не на свадьбу едем, а на похороны.
Дорога днём была не особенно плотной, но машин хватало. Каждый километр удалял нас будто не от дома, а друг от друга. Время бежало с небывалой скоростью. Я будто слышала, как отщёлкиваются минуты. Похоже, Айк тоже. Включила частичный автопилот. Айк сидел рядом и просто смотрел на меня с улыбкой, порой поглаживая руку или колено. В машине стояла густая тишина, оставляя меня с собственными нерадостными мыслями.
Я попросила его подать заявление, пока мы едем, и он уткнулся в экран, разбираясь с местными требованиями к документам.
Доехали быстро.
Очереди в службе документооборота, к счастью, не было. После предварительного заявления было достаточно подтвердить своё желание личным присутствием. Не на всех планетах это было обязательно, но на Земле многие процедуры, касающиеся изменения статуса или крупных экономических решений, до сих пор требовали именно такого порядка.
Тогда впервые мне показалось, что наша свадьба — пусть не фарс, но что-то до странного несерьёзное. Разве можно то, что мы испытывали друг к другу, передать парой подписей и согласий?
У нас проверили документы, сняли биометрику для подтверждения личности и оформили брак.
Это было настолько официально, что я вообще ничего не почувствовала, пока мы всё оформляли. Просто в конце нам сухо сообщили об изменении статуса. Сказали ждать обновления системы, чтобы запись высветилась на идент-картах. И поторопили, чтобы не задерживали очередь.
Мы вышли из высокого здания-небоскрёба, и я уточнила:
— Мы вроде теперь муж и жена?
— Да.
— Тоже пока не можешь осознать?
В голове было пусто. То, о чём мечтала в детстве, о чём переживала в юности и в чём сомневалась с юристом, повзрослев, произошло за какие-то полчаса.
— Совершенно. Майя…
— Мм?
— Пойдём купим кольца и хотя бы отметим тортиком с кофе.
Мысль о кольце была слегка приятной, какой-то по-земному настоящей. Да, не куча родственников, море шампанского и трёхъярусный торт, измазавший белое платье, но что-то в этом было от земных традиций.
— У капитана космолёта жёсткие требования к состоянию или плохие воспоминания о местной этанолсодержащей продукции?
— И первое, и второе.
Я опёрлась на подставленный локоть, но всё равно ощущения размывались. Я жена инопланетника. Даже в идент-карте есть запись о муже. Но будто бы ничего не поменялось. Почему-то мозг отказывался принимать новую реальность. Всё слишком быстро произошло?
Сама не могла ответить себе на этот вопрос.
Айк увидел моё состояние, как всегда.
— Не задумывайся. У нас ещё будет много времени, чтобы понять, что всё это взаправду. Мне самому сложно поверить. Может, кольца помогут?
Но после обмена кольцами ничего не поменялось. Просто появилось напоминание о новом статусе. Видимо, чтобы случайно не забыли. Ощущения всё равно оставались такие, будто стукнули мешком по голове.
Но в душе постепенно зарождался какой-то сложный огонёк тепла, защиты, дома. Странное чувство, прорастающее в груди. Ещё недавно я так мечтала примерить эту роль, стать женой и матерью. Теперь у меня был муж. И он был намного лучше того, кого я могла представить. Ради него не потребовалось менять себя, безумно подстраиваться или закрывать глаза на кучу недостатков. У меня появился мужчина, которого я люблю. И это было безумие по своей сути.
Просто осознать это было почти невозможно.
— У тебя сейчас так вкусно ощущаются эмоции, — вдруг сказал Айк.
— Ты эмпат?
— Это резонанс. Ты не знала?
Я тяжело вздохнула. Теперь-то чего бояться? Зато понятно, почему он так хорошо меня понимал и почему ноарцы так бережно относятся к своим женщинам. Эмпатия — тот ещё подарок: ты делишь чужие эмоции как свои, и зачастую это бывает чрезмерно болезненно. Это как ударить другого по щеке и удивляться, почему от боли горит твоя.
— Скрытность, Айк, вот твой главный недостаток.
— Я не скрывал.
— Конечно. Просто не рассказывал. Ладно, я не хочу сейчас об этом говорить, понятно? Не собираюсь ссориться перед твоим отъездом и сразу после свадьбы. Так что ищи отличное кафе с вкусными пирожными, и пошли отмечать.
Айк привычно поцеловал меня в макушку. Видимо, это уже стало жестом для моего успокоения. Как ни странно, работало. Я не хотела разгонять обиду, чтобы не портить день ни ему, ни себе. Просто приняла как данность. Но это не значит, что забыла.
В паре кварталов было изысканное кафе с дорогими пирожными, приготовленными из свежих ингредиентов. На вид оно всё же больше напоминало фотозону одной тематики — розовую, почти кукольную, — чем тихое место для того, чтобы отметить наше событие. Но тем не менее подходило. Мы заказали по кофе и два пирожных с большим количеством сливок и фруктов. Сели на качающуюся скамейку около окна, которая тоже была частью этого необычного кафе. Её розовый цвет рядом со скульптурами фламинго добавлял месту очарования и сюрреалистичности.
— С праздником, — сказал Айк, чокаясь со мной ложкой о ложку.
— Да, с праздником нас.
Доев пирожные, мы взяли в руки чашки с кофе и медленно раскачивались на качелях, касаясь друг друга руками. Время текло слишком быстро, и я уже сожалела, что стала восстанавливать бизнес. Так хотелось забыть обо всём и улететь с ним на Ноару или куда угодно. Но, что странно, даже после свадьбы у каждого из нас оставалась своя жизнь, которая была и до встречи друг с другом. И никакие бумаги о супружестве этого не меняли.
— Спасибо тебе, Айк, за эту неделю.
Муж посмотрел на меня странно.
— Майя, не говори так, будто мы расстаёмся навсегда. Сегодня я сяду в космолёт и отзвонюсь через двенадцать часов. Я буду ежедневно тебе писать и донимать звонками. Покажу по видео свою планету, соблазнительно выставив только лучшие стороны. А через месяц вернусь и две недели никуда не отлучусь.
— Знаю, но всё равно грустно.
— Мне тоже, Майя. Мне тоже.
Поездка до космопорта не запомнилась. Айк даже хотел повезти сам, но у пилота космолёта не оказалось прав на управление земным транспортом. Систему идентификации водителя ему переспорить не удалось. Ладно, врать не буду, я поржала над своим инопланетянином, когда он предъявлял роботу-оператору десяток корочек на управление всем, что было вообще известно науке, но допуск к транспортному средству ему всё равно не дали.
— Не расстраивайся, я обязательно помогу тебе освоить эту сложную науку, — хриплым от смеха голосом пообещала я.
Айк тоже поржал, но согласился побыть пассажиром ещё какое-то время. Сказал, что так даже приятнее, а водителем он и на работе побудет. Может же супружеская жизнь его баловать.
Заехали в отель, который назывался «Хорошего пути». Возможно, если бы Айк после злачных мест всё же вспомнил название этого отеля полностью, не пришлось бы с таким трудом отпускать его от себя теперь. Впрочем, может, и наоборот: всё произошло бы намного раньше. Я же помню его взгляды ещё с космопорта.
Айк собрал вещи быстро, переоделся, снова став похожим на того пилота, что встретился мне в местном кафе какую-то неделю назад. И теперь отсюда же мне надо было его провожать.
Китель чужой планеты. Лазурные глаза. Военная выправка… Как же быстро из постороннего инопланетника он стал мне настолько близок. Я аккуратно поправила ему воротник, убрала выбившийся волос под пилотку. Мы не спеша шли в сторону зоны служебной посадки. Десятки землян и инопланетников сверялись с рейсами, рассуждали о задачах, прощались со своими семьями. И мы были среди них, естественно вписываясь в эту атмосферу.
Конечно, меня не пропустили дальше зоны провожающих. Мы стояли около получаса, не желая расставаться. На душе становилось тоскливо.
— Я вернусь.
— Я буду ждать.
— Ты злишься?
Я даже сама вначале не почувствовала этого, а Айк заметил.
— Да. Всего неделю назад встретились, а теперь я не могу тебя отпустить, и ты ещё улыбаешься.
— Я просто счастлив.
Я вздохнула, совершенно не собираясь выпускать его из объятий уже минут десять. Но Айка позвали, и я с тяжёлым сердцем опустила руки и сделала этот проклятый шаг назад. Айк поцеловал меня на прощание и пошёл в сторону зоны регистрации. Я провожала его взглядом.
И хоть до вылета оставалось ещё три часа, я сидела и ждала в космопорте, пока космолёт не покинул Землю.
Казалось, что я упустила что-то слишком важное из своей жизни.
Айк
Я проснулся от слабой вибрации коммуникатора под подушкой. Служебный канал прислал очередное напоминание о предполётном осмотре, но я не сразу открыл сообщение. Несколько секунд смотрел на маленький световой индикатор и думал, что у пилотов даже утро перед свадьбой может начинаться с расписания, уведомлений и необходимости прибыть в положенное время. Оглянулся на Майю. Она, к счастью, спала, не проснувшись от моего коммуникатора.
Расслабленная, уставшая после вчерашнего длинного дня. На тумбочке валялся браслет, забытый и снятый только перед сном. Рядом лежал неизменный крабик, мой ремень с тяжелой бляшкой, её телефон.
Я осторожно убрал коммуникатор подальше, чтобы он больше не тревожил её сон. Дисплей успел показать время, и оно ударило неприятнее любого служебного сообщения. День уже начался и пролетел наполовину. До отлета оставались считанные часы.
Майя пошевелилась, нахмурилась и открыла глаза не сразу, сонные, ещё расфокусированные. Сначала провела пальцами по простыне, будто проверяла, рядом ли я, потом только посмотрела на меня. Я загляделся на это движение, забыв сказать о том, что хотел.
Чем ближе была Ноара, тем больше я осознавал, как отличаются наши культуры. Майя тянулась ко мне иначе — не как к одному из тех, кто не может быть не рядом, а как к единственному мужчине, которого она сама решила впустить. Земная любовь была менее защищённой, зато удивительно сосредоточенной. Если Майя касалась меня, то всё её внимание было для меня.
— Ты сейчас уедешь? — спросил я.
Она моргнула, окончательно просыпаясь. Придвинулась ближе, обняла меня за талию и устроилась поуютнее в моих руках.
— Нет, сегодня я только с тобой. Я предупредила, что буду на связи.
Я прижал её к себе. Эти слова были земными до невозможности. Никаких клятв или обещаний, только простое её решение освободить день для меня. Я поцеловал её в плечо, потом ниже, туда, где кожа была тёплой после сна. Майя провела ладонью по моей спине, и я почувствовал, как сверху вниз пронеслись мурашки.
— Сколько у нас есть времени? — осторожно спросила она.
Я всё-таки посмотрел на коммуникатор.
— В девять вечера надо быть в космопорте, чтобы успеть пройти осмотр. И надо ещё заехать за формой и вещами. Они в отеле там же.
Майя считала быстрее, чем многие мои навигаторы строили запасной маршрут. В её мире даже счастье нужно было успеть правильно организовать. И эту организацию она привычно брала на себя. Я не возражал. Лёжа сейчас с ней в постели, мне казалось, что ей это удавалось намного лучше, чем мне. За одну неделю мы уже стали почти женаты.
— Так мало.
— Да.
Я видел, как она пытается не потратить эти часы на грусть заранее, и от этого сам держивался лучше. Хотелось сказать, что я отменю всё, но такая ложь казалась бы честной только до первого служебного вызова. Я мог задержаться на неделю ради резонанса, но не мог бесконечно перекладывать ответственность на других.
Я спустил одеяло ниже и посмотрел на неё. Ещё недавно она могла напрячься от такого взгляда, будто ждала оценки. Теперь не спряталась. Просто лежала рядом, сонная, растрёпанная, моя почти жена, и позволяла мне видеть себя.
— Ты не передумала?
— По поводу чего? По поводу брака?
— Да.
Она не ответила мгновенно, и я заставил себя не торопить её. Хотя ответа боялся, Майя могла передумать. Слишком уж неожиданным казалось её решение вчера.
— Если выйдем через три часа, то успеем зарегистрировать брак.
Я улыбнулся, стараясь не показать, как сильно меня отпустило.
— Какой сложный выбор при таком ограниченном количестве времени.
Майя фыркнула, но не отодвинулась. Я развернул её к себе спиной и прижал ближе.
— Веришь, что я не хочу никуда ехать?
— Охотно верю. Я ведь тоже совершенно не хочу, чтобы мой капитан куда-то улетал.
Мой капитан. Лёгкая, но нежная насмешка в её голосе. Оно звучало по-домашне, будто она не отдавала меня службе, а наоборот забирала себе ту часть, которую обычно видели только экипаж и диспетчеры. Она по-земному правктично дотягивалась до всего, что могла. И мне это нравилось.
Майя ушла в душ, оставив дверь приоткрытой, как человек, который уже не думает каждую секунду о границах. Свои мысли пришлось придержать при себе, чтобы не опоздать на свадьбу. В ванной зашумела вода, а я пошёл на кухню и остановился перед шкафчиками, вспоминая, где она хранит сковороду.
Кухня Майи была устроена не так, как кухни временного жилья. Служебные помещения всегда казались универсальными. Ты никогда не потеряешь в нем ничего из перечисленного согласно описи. Здесь же был наведен её порядок. Ножи — ближе к доске, занимая немало места на рабочей поверхности, специи — в огромной железной банке рядом с печеньем и иными сладостями, чай — в трёх разных местах, потому что, как она сказала вчера, «лень вставать и тянуться». Я уже знал, какая кружка её любимая, хотя она ни разу не называла её так. Просто всегда брала именно ту, с едва заметной трещинкой и каким-то мультипликационным персонажем, стертым до нечитаемости.
Я готовил омлет и прислушивался к шагам наверху. На Ноаре завтрак для женщины редко был делом одного мужчины. В большом доме кто-то готовил, кто-то помогал собираться детям, кто-то накрывал на стол или мыл посуду после. Здесь я стоял у плиты один и неожиданно гордился тем, что могу порадовать её этим утром, не деля её внимание с кем-то ещё.
Ноара казалась всё ближе, в отличие от ставшей уютной для меня Земли. И в такие моменты Земля мне нравилась куда больше.
Она вернулась быстро, с влажными волосами и серьёзным видом человека, который экономит минуты. Я отправился в душ. Вернувшись, заметил, как она ещё нарезала овощи и откусила огурец прямо во время готовки. Тоже захотелось насладиться привычными уже овощами с её небольшого огрода.
Мы ели быстрее, чем мне хотелось. Майя пугала меня службой документооборота, возможными очередями и внезапными требованиями системы.
На крыльце мы застряли не из-за пейзажа, а из-за двери. Майя уже закрыла дом, но не сразу убрала ладонь с ручки. Я заметил это движение, короткое и почти незаметное. Для меня дом был местом, где мы провели неделю. Для неё — доказательством, что она смогла построить жизнь, пусть не такую, как планировала. И сейчас она запирала не просто дом, а совместное утро, в которое мы не скоро вернёмся вдвоём. От этого стало тяжелее на душе.
— Даже не знаю, по чему буду скучать больше: по тебе или по дому…
Она стукнула меня локтем в бок. Не сильно, но с чувством.
— Ладно, я умею расставлять приоритеты.
Я поцеловал её в макушку, чтобы успокоить, а она тяжело вздохнула. Шутка не спасла. Иногда землянки били локтем не потому, что им смешно, а потому что иначе придётся заплакать или сказать слишком много.
В машине я сначала хотел занять себя дорогой, но Майя включила частичный автопилот и всё равно следила за трассой. На панели мигали местные ограничения, предупреждения о дистанции, знаки сервисных зон. Я плохо понимал земную любовь к постоянным визуальным подсказкам, но сегодня был благодарен любой системе, которая забирала у Майи часть нагрузки.
Она попросила меня подать заявление, пока мы едем. Я открыл форму и начал заполнять поля. Земная система говорила сухими словами: статус, гражданство, вид, биометрия, согласие, брачная запись. Слово «любовь» не встретилось ни разу. Слово «переживания» тоже. Бюрократия была слепа ко всему, что делало этот день настоящим.
На пункте о расовых особенностях супруга я задержался. Формально Майя знала достаточно. Она слышала о Ноаре, резонансе, долгой жизни, возможных изменениях тела. Но знала не всё. И дело было не в количестве фактов, а в том, что я слишком часто выбирал момент сам, когда их рассказать. Момента не находилось.
Я посмотрел на неё. Она нахмурилась, объезжая медленно тянущийся грузовик. Землянка, которая решилась связать жизнь с инопланетным мужчиной, имела право знать, что именно он приносит в её жизнь. Не когда мне удобно, не когда я перестану бояться испортить счастье, а хотя бы до того, как её доверие станет слишком большим, чтобы легко отступить. Возможно, это должно было произнестись до свадьбы. Но я так и не решился.
Я отметил пункт и добавил пояснение: дополнительные культурные разъяснения будут предоставлены супруге лично, с правом отказаться от любых необязательных ноарских процедур. Система приняла текст безразлично. Мне же стало немного труднее продолжать молчать.
В службе документооборота нас встретили не торжеством, а номером окна. Светлые панели, ровный голос оператора, сканер биометрии, две подписи, подтверждение согласия. Майя держалась спокойно, но я чувствовал её волнение через резонанс.
На Ноаре такой момент был бы длиннее. Не обязательно красивее, но длиннее. Женщину спрашивали бы не для формы, а чтобы все присутствующие услышали: её воля свободна, её согласие не куплено, не вытребовано и не взято усталостью. Земля справилась с нашим браком за полчаса и отправила нас ждать обновления идент-карт.
Мы вышли на улицу, и Майя первой нарушила молчание:
— Мы вроде теперь муж и жена?
— Да.
— Тоже пока не можешь осознать?
— Совершенно. Майя…
— Мм?
— Пойдём купим кольца и хотя бы отметим тортиком с кофе.
Мне хотелось дать ей нечто более тёплое, чем служебное уведомление. Кольцо было земным знаком, которое не требовало бы от нее не для кого никаких объяснений. В отличие от идент-карты его можно было увидеть и почувствовать. Я не знал, поможет ли, но это было лучше, чем просто «статус обновится после синхронизации».
В ювелирном магазине Майя долго смотрела не на самые дорогие варианты, а на простые кольца. Я заметил, что она выбирает не украшение, а ощущение: чтобы не мешало, не цеплялось, не выглядело чужим на руке. Она вообще редко носила украшения. Только для работы. Когда же я надел ей кольцо, она несколько секунд молчала, разглядывая его так внимательно, будто пыталась договориться с новой реальностью.
И я снова сказал лишнее.
Не потому, что хотел этого. Просто в ней в этот момент поднималось такое сложное эмоция, что я не удержался.
— У тебя сейчас так вкусно ощущаются эмоции.
Майя повернулась ко мне.
— Ты эмпат?
Я понял ошибку сразу.
— Это резонанс. Ты не знала?
Она не отстранилась, но стала собраннее. Я видел, как она вспоминает все моменты, когда я слишком точно угадывал её состояние. Для меня это было заботой. Для неё могло оказаться ещё одной областью, где я знал больше и пользовался ситуацией.
— Скрытность, Айк, вот твой главный недостаток.
— Я не скрывал.
Ответ вышел плохим. Земным женщинам, кажется, не нужно было повышать голос, чтобы поставить мужчину перед фактом его глупости. Майя всегда справлялась взглядом.
— Конечно. Просто не рассказывал. Ладно, я не хочу сейчас об этом говорить, понятно? Не собираюсь ссориться перед твоим отъездом и сразу после свадьбы. Так что ищи отличное кафе с вкусными пирожными, и пошли отмечать.
Я поцеловал её в макушку. Она позволила, но я понял: тему она не закрыла, только отложила. И в этом тоже была особая земная нежность. Майя не простила заранее. Я уже отлично понимал, что мы это обсудим. Таких тем копилось всё больше с каждым днём, для обсуждения... Но не сегодня.
Кафе выбрал почти случайно. Я ориентировался по отзывам, а не по вкусу, и понял ошибку, когда мы вошли внутрь. Там были розовые стены, качающаяся скамейка, слишком много блестящих поверхностей и десерты, выглядевшие как декоративные элементы.
Майя улыбнулась, и я решил, что кафе прекрасно.
Мы заказали кофе и пирожные. Я взял то же, что она. Это казалось правильным. Мы сели на качающуюся скамейку, и она сразу чуть наклонилась ко мне плечом. Я сел так, чтобы ей было удобнее опираться.
— С праздником, — сказал я и коснулся своей ложкой её ложки.
— Да, с праздником нас.
Этот металлический звон оказался теплее регистрации. В нём было что-то смешное и личное, не предназначенное для служебных записей. Только для двоих.
Я смотрел, как Майя ест пирожное, как слизывает сливки с ложки, как периодически касается кольца, пока уж явно непривычного для неё. На Ноаре у женщины было бы много взглядов, ловящих такие детали. Здесь этот взгляд был один — мой. И от этого ответственность становилась не меньше, а больше. Если землянка выбирает одного мужчину, ему достаётся не часть её тепла, а всё, что она готова дать. Но и разочаровать я её боялся больше.
— Спасибо тебе, Айк, за эту неделю.
Я не сразу ответил. В её голосе не было прощания навсегда, но было слишком много грусти для начала брака.
— Майя, не говори так, будто мы расстаёмся навсегда. Сегодня я сяду в космолёт и отзвонюсь через двенадцать часов. Я буду ежедневно тебе писать и донимать звонками. Покажу по видео свою планету, соблазнительно выставив только лучшие стороны. А через месяц вернусь и две недели никуда не отлучусь.
— Знаю, но всё равно грустно.
— Мне тоже, Майя. Мне тоже.
Коммуникатор в кармане снова дрогнул. Я не открыл сообщение при ней, но уже знал: служба не беспокоит без причины.
Поездка до космопорта началась с моего поражения перед земной системой допуска. Я хотел вести сам, чтобы слегка ее порадовать. Но машина оказалась принципиальной.
Я предъявил пилотские лицензии, военные допуски, гражданские сертификаты и документы на управление техникой, которую робот-оператор явно не ожидал встретить в профиле обычного водителя. Допуск к земному транспортному средству мне всё равно не дали. Майя смеялась так, что у неё охрип голос, и я впервые за день был благодарен собственной беспомощности.
— Не расстраивайся, я обязательно помогу тебе освоить эту сложную науку, — пообещала она.
Я улыбался в ответ, ценя каждую нашу последнюю минуту.
В отеле я собрал вещи быстро. Комната была обезличенной. После дома Майи она казалась местом, где человек не живёт, а остается на несколько часов, чтобы покинуть со спокойной душой. Никогда раньше они не казались такими неприятными.
Когда я переоделся в форму, Майя посмотрела на меня иначе. Не испугалась, но будто вспомнила, что я принадлежу не только ей. Она подошла, поправила воротник, убрала выбившийся волос под пилотку. Жест был слишком родным и теплым.
Мы шли к зоне служебной посадки среди пассажиров, сотрудников, семей и спешащих техников. Её не пропустили дальше зоны проважающих. Мы стояли там около получаса, хотя оба понимали, что время уже закончилось. Она держала меня крепко, почти сердито.
— Я вернусь.
— Я буду ждать.
— Ты злишься?
Майя будто только тогда прислушалась к себе.
— Да. Всего неделю назад встретились, а теперь я не могу тебя отпустить, и ты ещё улыбаешься.
Я действительно улыбался. Не потому, что мне было легко. Просто её злость была тёплой. В ней не было отказа, только обида на то, что я стал слишком важен слишком быстро. Женщина, которая выбрала одного мужчину, злилась на этого одного мужчину всем сердцем, и это почему-то делало меня счастливым.
— Я просто счастлив.
Она вздохнула и ещё крепче прижалась ко мне. Первый вызов я проигнорировал. Второй тоже. На третий уже обернулись сотрудники, и Майя сама опустила руки. Этот маленький шаг назад дался ей тяжелее, чем все подписи утром.
Я поцеловал её на прощание. Хотел дольше, но вокруг были люди, служба и её гордость.
— Я напишу, как только смогу.
— Я знаю.
Я хотел сказать ещё многое, но времени не осталось, а это было единственное, что не требовало объяснений:
— Я люблю тебя.
Майя посмотрела так, что я едва не вернулся.
— И я тебя.
Каждый шаг к служебному проходу давался тяжелее, чем вход в аварийный коридор. Резонанс тянул назад. Не приказывал, не ломал волю, но напоминал: она там, она смотрит, она остаётся.
У самого контроля я обернулся.
Майя стояла в зоне провожающих, не уходила. Маленькая среди таких же маленьких издалека людей, слишком земная для стерильного космопорта и слишком моя для любого расстояния. На её руке было кольцо. Моё кольцо тоже ощущалось непривычным весом, хотя металл был лёгким.
Впервые за много лет я не хотел подниматься в небо.
Глава 14. Разлука.
Майя
Мою жизнь будто отмотали на месяц назад.
Дом, небольшая квартирка в городе, постоянные встречи, ноутбук, цех, таблицы, поставки, звонки поставщикам и вечное ощущение, что где-то что-то обязательно рухнет, если я хотя бы на пять минут перестану держать всё в голове.
Ещё месяц назад это составляло ядро моего счастья. И самооценки, чего уж там. Я могла сколько угодно рассказывать, что работаю ради денег, свободы и независимости, но правда была чуть неприятнее: когда бизнес жил, я чувствовала, что живу и я. Когда он рушился, рушилась вместе с ним.
Теперь же между утренним подъёмом и проверкой рабочих писем я первым делом искала сообщение от Айка. Теперь между работой и моим ощущением себя появилась новая опора — муж.
«Мы вышли за пределы Земли. Ты как?»
«Плохо».
Слова дались нелегко, но они были правдивы.
«Мне тоже».
Он отвечал так же моментально, как делал это, когда звал меня на свидания.
«Иди спать, пожалуйста», — попросила я.
«Не заснуть».
Мне тоже плохо спалось без него. Я несколько раз просыпалась за ночь и далеко не с мыслями о бизнесе, а он как раз требовал куда большего внимания, чем то, что я ему давала.
«Пожалуйста, Айк, я волнуюсь».
И это было даже преуменьшением правды. Теперь, когда я думала, что он там, в открытом космосе, за обшивкой корабля, рядом с пространством, которое могло его убить… я чувствовала безумный ужас. Хотя космоперелёты давно стали обыденностью, а катастрофы — редкостью.
«Я позвоню?»
«Да».
Через несколько минут он вышел на видеосвязь. Изображение появилось не сразу: пару раз зависло, пропало и вновь вернулось. Лучше от этого не становилось.
Айк был в форме, собранный, уставший, но улыбающийся так, будто с момента расставания прошло совсем ничего.
— Привет, жена, — сказал он.
Я всматривалась в его лицо, будто не видела несколько месяцев, жадно впиваясь взглядом в лазурные глаза, острый подбородок, мягкую улыбку. Он делал то же самое.
Хотелось уже спросить: «Когда ты вернёшься?»
Но ответ и так был известен. А корабль не станет от этого вопроса двигаться быстрее.
— Майя?
— Ничего, просто мне без тебя очень грустно.
— Мне уже тоже.
Он посмотрел на меня так мягко, что я почти физически почувствовала его ладонь на своей щеке. Только изображение всё так же мигало, напоминая, какое огромное расстояние между нами.
— Покажи мне дом, — попросил он, когда связь восстановилась.
— Ты его видел.
— Я хочу увидеть его сейчас. Как ты там.
Я встала. Прошла с коммуникатором по спальне, показала окно, занавеску, пустую сторону кровати, потом кухню, холодильник и реку за окнами.
— Теперь — себя.
Я послушно развернула камеру.
Мы молча смотрели друг на друга. Слов не находилось. Я поднялась в спальню, легла обратно на кровать и поставила коммуникатор напротив.
— Уже скучаю.
— Всё так же жду.
— Я люблю тебя, Майя.
— Ложись спать, Айк, пожалуйста. Я переживаю.
— Хорошо. Но и ты поспи хотя бы ещё пару часиков.
— Договорились.
Я первая отключила связь, совершенно этого не желая. В глазах опять защипало.
И всё же я сама не заметила, как заснула.
На следующий день работа навалилась так, будто только и ждала, пока в моей личной жизни появится дыра подходящего размера.
Производство набирало прежние обороты. И если раньше я смотрела на цех как на место собственного поражения, теперь он снова напоминал живой организм: шумный, раздражающий, требующий внимания.
Через стекло я наблюдала, как смеси уходят на линию, проходят обработку, прессуются, маркируются и превращаются в сухпайки для организмов, которым человеческая еда в лучшем случае бесполезна, а в худшем — повод для реанимации. В сертификатах всё это называлось строгим перечнем параметров. В реальности пахло антисептиком и нагретым оборудованием.
Нам удалось найти ещё двух покупателей. Не таких крупных, как первый, но достаточно серьёзных, чтобы я впервые за долгое время посмотрела на финансовый прогноз и не думала об убытках и о том, дотянем ли мы до следующего платежа.
Сырьё приходило вовремя. Оборудование после незапланированного простоя и ремонта работало без нареканий. В штате наблюдалось пополнение. Люди шутили, ругались, спорили из-за графиков, требовали печенья к кофе и делали вид, что совсем не рассматривают моё кольцо.
Елена выдержала почти до обеда.
— Майя, — сказала она наконец, положив передо мной пачку документов. — Я, конечно, всё понимаю. У нас поставки, аврал, новый клиент, будущий сменный график, но ты либо сама скажи, либо коллектив взорвётся.
— Что сказать?
Она выразительно посмотрела на мою руку.
Я тоже посмотрела.
Кольцо выглядело спокойно. Так, будто не перевернуло мою жизнь, а просто стало новым украшением к уже имеющимся.
— Я вышла замуж.
В кабинете стало тихо.
Слишком тихо.
Потом из-за перегородки донеслось:
— За инопланетянина?
Я закрыла глаза.
— Работайте.
Но работать после этого, конечно, никто нормально не мог. Меня поздравляли, расспрашивали, ахали, искали в инфосети побольше о ноарцах. Самые тактичные молчали выразительнее всех; их взгляды я чувствовала даже спиной.
Завод — это как большая деревня, и уже через пару часов я слышала нелепые слухи о своих отношениях. Но они не были чем-то неожиданным. Я сама когда-то сплетничала со всеми и обо всех. Знала, что лучшей разгрузки для коллектива и не существовало. Сплетни — вот что превращало завод во что-то сплочённое и, как ни странно, менее токсичное. Запрети — они не прекратятся, а будут расходиться злой молвой. Разреши – и узнаешь о скором пополнении, декрете и отдыхе на Ноаре с коктейлями и тремя парнями сразу.
К концу дня я уставала так, что даже тоска притихала. Не исчезала, просто садилась где-то внутри на табуреточку и ждала, пока у меня закончатся силы.
Любовь на расстоянии оказалась совсем не романтичной. Вместо объятий любимого человека в чате появлялось сухое «обнимаю». Как насмешка над нами обоими. Слово «люблю» дарило вместе с радостью новую волну грусти и ещё один вычеркнутый день в календаре.
Айк звонил всегда, когда мог. И я, извинившись, пару раз запиралась во время встречи в туалете, чтобы только не пропустить звонок.
Он показывал мне обзорное стекло. За ним была темнота, прорезанная редкими светящимися точками и мягким сиянием приборов. Мне она не нравилась. Совершенно. Айк смотрел в неё гордо, летя на своём корабле. Я же видела в этой темноте страшного зверя, который мог украсть Айка у меня.
Айк показывал людей в форме, чью-то руку с кружкой. Его команда меня всегда успокаивала; их вид был будто демонстрацией: он там не один, они справятся.
Они уже знали меня по имени и передавали приветы. Я тоже выучила их по должностям и именам. Они становились мне всё роднее с каждым звонком.
Я выучила пару фраз на ноарском, они смело говорили со мной на общеземном. На капитанском мостике во время наших разговоров становилось очень весело. А я понимала, какой молодой у Айка коллектив. И такой же идейный, как он сам. Бредят космосом, полётами, новыми землями. Мне было хорошо уже оттого, что Айк вписывался в коллектив идеально.
Порой звонки были очень короткие, на пять минут, когда он успевал только сказать, что всё хорошо, показать очередной кусок космоса и спросить о какой-то ерунде. Вот тогда становилось тревожно. Не было смеха на заднем фоне, а космос казался ещё злее и опаснее. Иногда звонки были длинные, с зависаниями, перебоями и такими паузами, в которых мы просто смотрели друг на друга через экран. Они мне нравились куда больше первых. Нет связи — такое бывает. Главное, чтобы он отзвонился позже, когда она появится.
Он присылал фотографии. Вид из обзорного отсека. Свой сухпаёк на завтрак, где был напечатан незнакомый мне производитель. В такие моменты мне хотелось выпустить пару партий для него, чтобы быть уверенной в его питании. И чтобы что-то всегда было от меня рядом с ним. Глупо, но я даже упросила Лену и Костю, нашего технолога, сделать приблизительный расчёт необходимой закупки. Конечно, такое мы пока позволить себе не могли.
Я рассказала родителям. Мама сначала молчала так долго, что я подумала: они тоже где-то в космосе, где связь плохо ловит.
— Ты вышла замуж за пилота с другой планеты, которого знаешь всего неделю?
— Да.
— Майя…
И головой я была с ней согласна. Только ничто во мне давно не сомневалось, что я поступила правильно.
— Мам, знаю, как звучит…
— Нет, ты не знаешь, как это звучит для меня!
— Радостно?
Её молчание было тяжёлым.
— Мам, я счастлива. Впервые в жизни я настолько счастлива. Пожалуйста, просто поверь, что я была готова к тому, что это обман, короткий роман, да что угодно… Но даже если бы это было так, я просто впервые по-настоящему счастлива.
— Ладно, не понравится с одним — попробуешь с другим. Там потом уже всё быстро происходит.
Я не выдержала и рассмеялась. Папа был у мамы третьим мужем и, как показывала практика, по-настоящему удачным.
Мама тоже. Потом, конечно, были вопросы. Много вопросов. Кто он? Сколько ему лет? Почему улетел? Когда вернётся? Где будет жить? Не опасно ли это? Что за Ноара? Почему я не предупредила заранее?
На последнем вопросе я честно сказала:
— Потому что сама узнала почти в процессе.
Папа подключился позже. Выслушал краткую версию, посмотрел на меня через экран, потом спросил:
— Он тебя уважает?
Я почему-то не ожидала именно этого вопроса.
— Да.
— Не давит?
— Нет.
— Разберётесь.
И попросил маму не мешать молодым.
Аня, конечно, отреагировала иначе.
— Я ещё после того вопроса знала, что внесу лепту в семейные хроники сестры! — сказала она так громко, что я отодвинула коммуникатор от уха.
— Случайное совпадение.
— Не помню, чтобы ты спрашивала юриста по «случайному совпадению».
Сестра обещала прилететь, чтобы познакомиться с Айком. Зная её, я могла быть уверена, что очередная командировка удачно совпадёт со временем его прилёта.
После разговора с семьёй стало легче. Не полностью, но будто моя новая жизнь получила какую-то реальность. Будто вышла из игры и стала пробираться в мою жизнь. У меня есть муж. И семья о нём знает и даже жаждет познакомиться. Его имя стало фигурировать в разговорах и переписках. Я осторожно добавила его в семейный чат.
А потом связь пропала на двое суток.
Не полностью. Сначала Айк предупредил, что будет сложный участок маршрута и связь может быть нестабильной. Я, конечно, ответила, что всё понимаю.
Понимание не облегчало жизнь, когда прошли первые сутки. А я настроила на своём коммуникаторе уведомления о ЧП в том секторе. Их оказалось многовато.
На вторые сутки на производстве случилась проблема с оборудованием.
Это заняло меня на какое-то время, потому что пришлось экстренно связываться с производителем: самим изготовить нужную деталь не получалось. А потом ещё пришлось проводить инвентаризацию склада механиков, пока заново отмывали оборудование после простоя, чтобы убедиться в наличии огромного количества деталей, которые должны были быть в запасе.
Не ругалась я только чудом. В итоге один из них вышел в дополнительную смену для наведения порядка.
С чувствами так не работало. В порядок их было не привести. Я не могла спать и забывала поесть. Несколько раз за ночь обходила деревню, пока не вырубалась то ли для короткого сна, то ли для обморока. Организм не справлялся с нагрузкой. Все советы по борьбе со стрессом оказались нерабочими, пока на экране не появилось:
«Вышли из сложного участка. Всё хорошо».
«Я рада, отзвонись, как получится».
Он позвонил почти сразу.
Лицо у него было усталое. По-настоящему усталое. Не с красивой героической усталостью пилота из рекламного ролика, а серое, тяжёлое, с напряжением у глаз.
— Я чувствовал тебя, — сказал он.
— Через такое расстояние?
— Немного. Резонанс слабее. Это не слова и не ясные эмоции. Скорее направление боли. Я понимал, что тебе плохо, но не знал почему.
— И что ты делал?
— Работал.
Вот теперь стало больно.
Потому что я представила его там, за много тысяч километров, на корабле, где от него зависят люди. Представила, как он чувствует мою тревогу и не может ни позвонить, ни объяснить, ни даже позволить себе отвлечься.
— Айк, — сказала я медленно. — А если мне плохо, тебе тоже плохо?
— Да.
— И ты всё равно хочешь, чтобы я не закрывалась?
— Майя, я не хочу, чтобы ты прятала эмоции ради меня.
— Но тебе больно.
— Больно. Но хуже было бы не чувствовать тебя совсем.
Я отвернулась. В съёмной квартире было не на что смотреть. Только на стену, украшенную безликими обоями. Мне самой было тяжело от того, что моя тоска может ранить Айка на другом конце маршрута. И я хотела бы ощущать его так же, как он меня.
— Это нечестно, — сказала я.
— Что именно?
— Что я не могу чувствовать тебя так же.
Он улыбнулся. Слабо, но всё-таки улыбнулся.
— Я люблю тебя, Майя.
И всё. Как с ним спорить после такого?
— Я знаю, Айк. И я тебя очень люблю. Возвращайся уже поскорее.
— Осталось немного. Отосплюсь — и рвану к тебе следующим же рейсом. Я уже договорился.
— Не геройствуй только. Я, если что, подожду.
— А я нет.
Я вытерла щёку и только тогда поняла, что плачу.
— Жду.
На работе дела шли всё лучше. Мы перешли на сменный график. Нашли ещё одного оператора. Я подписала предварительное соглашение с третьим покупателем и впервые за долгое время позволила себе не бояться смотреть на остатки средств.
Бизнес оживал.
И я вместе с ним.
Только теперь отказы и проблемы не становились моими промахами, как и успехи — лихими победами. Они стали какой-то рутиной, которая тянулась изо дня в день. Бизнес оставался частью меня, полновесным, любимым детищем, которое не собиралось разваливаться на части. Раньше мне казалось: забери его у меня — и останется пустота. Теперь пустотой стало отсутствие одного несносного ноарца.
Однажды вечером я всё же растопила баню.
Долго не решалась. Она была напоминанием о нашей встрече и моей неуверенности. Она была ярким воспоминанием о сближении. И она же стала символом расставания, когда я сидела на верхней полке, ощущая знакомый аромат лимона и кедра. Никто не помешал выпить травяного чая на крыльце. Река текла всё так же тихо снаружи, неся грозное течение в себе. Лес продолжал жить звуками. Небо всё так же было усыпано звёздами — совсем не теми, что виднелись во время звонков Айка.
Когда звонок пришёл, я ответила сразу.
— Ты в бане? — спросил он, едва увидев меня.
— На крыльце.
— Покажи реку.
Я показала.
Он долго молчал.
— Я скучаю по этому месту, — сказал он наконец.
— По дому или по мне?
— Я уже ошибался с этим вопросом?
— Да.
— Тогда по тебе в доме.
— И дом, и твоя жена ждут тебя.
Я укуталась в полотенце поплотнее. Ветер к этому времени сезона становился уже прохладным.
— Айк.
— Да?
— Покажи мне Ноару.
Он внимательно посмотрел на меня.
На этот раз он не стал шутить. Камера развернулась. Сначала я увидела обзорное стекло, потом далёкую планету, уже больше, чем на первом снимке. Серебристо-синюю, с широкими туманными полосами атмосферы, с тёмными пятнами материков и провалами океанов.
— Мы ещё не на орбите, — сказал Айк. — Но скоро будем ближе. Я покажу тебе города. Не только курорты. Дом моей семьи, если они не устроят слишком торжественную встречу для видеосвязи.
— Они знают обо мне?
— Уже все знают.
— Все — это кто?
Айк замялся.
— Я вас обязательно познакомлю.
— Ладно.
В ту ночь мне казалось, что всё наладится, ведь уже скоро Айк сможет вылететь обратно на Землю.
Айк
Я чувствовал нутром, как меня уносит вдаль от Земли и от моей землянки.
Всё тянуло назад. Резонанс истончался, но связывал всё равно всё той же необрываемой нитью. Сила просто напоминала: она там. Она твоя жена. Она остаётся. А ты уходишь.
Осмотр, проверка доступа, короткий доклад старшего смены, маршрутные подтверждения — всё это накладывалось друг на друга ровными, привычными слоями. Я отвечал четко по регламенту, подписывал, сверял, принимал решения. Тело помнило порядок. Голова работала.
Но раз за разом всё равно проносились мысли и воспоминания: её голос в машине, её смех в доме, её злость в космопорте и то, как она поцеловала меня перед расставанием, будто тоже боялась, что иначе не отпустит.
— Командир?
Я поднял взгляд. Передо мной стоял Тарн, младший навигатор. Совсем молодой по нашим меркам, хотя на Земле его уже считали бы взрослым мужчиной. Он держался прямо, но глаза выдавали волнение.
— Системы готовы к гиперпрыжку, — сказал он.
— Начинаем.
Он не ушёл сразу. Секунду помолчал, потом всё же спросил:
— Госпожа осталась в зоне провожающих?
Я посмотрел на него.
Тарн мгновенно понял, что вопрос был слишком личным, и опустил голову.
— Простите, командир.
— Осталась.
Он снова поднял взгляд, уже осторожнее.
— Пусть сила выдержит расстояние.
Я хотел ответить привычной формулой благодарности, но слова застряли. На Ноаре эта фраза звучала торжественно, почти красиво. Сейчас же она казалась слишком несерьезной для того, что происходило внутри.
— Пусть, — сказал я.
На капитанском мостике становилось легче. Космолет требовал внимания, и я был благодарен ему за это. Проверка двигателей, настройка маршрута, согласование выхода из земной зоны, обновлённые данные по коридору. Я входил в привычный ритм, где каждый сигнал имел значение, каждый голос в эфире требовал ответа, а каждая задержка могла обернуться проблемой.
Когда мы вышли за пределы земной территории, связь стала нестабильной, но возможной. Я дождался подтверждения от связиста, открыл личный канал и несколько секунд просто смотрел на имя Майи.
Запись в системе уже обновилась. Юридически, официально, бесспорно. Майя стала моей женой так быстро, что я до сих пор боялся: вдруг она однажды проснётся, посмотрит на документы и решит, что всё произошло в каком-то тумане. Что её унесло моим резонансом, чужой культурой, страхом потерять возможность быть счастливой.
Я не хотел, чтобы она жалела.
Пожалуй, это пугало сильнее расстояния.
Я написал:
«Мы вышли за территорию Земли. Ты как?»
Ответ пришёл почти сразу.
«Плохо».
Я закрыл глаза. Слова заставили сердце сжаться. Я чувствовал себя также.
«Мне тоже», — написал я.
Пальцы задержались над экраном. Хотелось написать о своих чувствах, но в то же время мне не хотелось, чтобы она переживала. Пока я думала над сообщением, она написала:
«Иди спать, пожалуйста».
Я усмехнулся, хотя улыбка вышла тяжёлой.
Спать.
На моей планете существовало множество уважительных причин не спать после резонансной регистрации. Разлука с женой в день брака определённо входила бы в этот список, если бы кто-то когда-то додумался его составить.
«Не заснуть».
Ответ Майи пришёл быстро.
«Пожалуйста, Айк, я волнуюсь».
Я почувствовал это и без слов. Её забота доносилась даже через резонанс. Этого было недостаточно, но все равно согревало душу приятным теплом.
«Я позвоню?»
«Да».
Связь открылась не сразу. Изображение дважды рассыпалось, звук пришёл с задержкой, но потом я увидел её лицо.
Майя лежала в кровати. Волосы были растрёпаны, глаза покрасневшие, и она смотрела на меня так жадно, будто пыталась запомнить мои черты, будто они успели затеряться за те часы, что мы провели в разлуке. Я сам смотрел не лучше.
— Привет, жена, — сказал я.
Она замерла.
Всего на секунду, но я заметил. Внутри вспыхнула нежность такая сильная, что стало почти больно. Майя ещё не привыкла к этому слову. Я тоже. Но мне хотелось повторять его снова и снова, пока оно не станет для неё не ударом, а опорой.
— Майя?
— Ничего, просто мне без тебя очень грустно.
Я хотел прикоснуться к ней. Провести пальцами по щеке, убрать прядь волос, прижать к себе, чтобы она перестала держаться только на упрямстве.
Вместо этого передо мной был экран.
— Мне уже тоже.
Её взгляд дрогнул. И я желал в этот момент оказаться около неё.
— Покажи мне дом, — сказал я.
— Ты его видел.
— Я хочу увидеть его сейчас. Как ты там.
Она встала, и камера поплыла по комнате. Спальня ничуть не изменилась и выглядела куда приятнее небольшой капитанской каюты. Окно, за которым виднелся балкон и река.. Занавеска всё также колыхалась от ветра. Пустая сторона кровати.
На ней я задержался взглядом дольше, чем следовало.
Моё место.
Слишком громкое слово для мужчины, который провёл в этом доме так мало дней. Но я уже знал запах в её доме, помнил звук реки за окнами, шорохи леса и далекий лай собак.
Дом не успел стать моим по праву времени.
Но стал по праву желания вернуться.
Майя показала кухню, холодильник. Она ещё не успела ничего приготовить, а я хотел, чтобы у нее был утром полноценный завтрак.
— Теперь только себя, — попросил я.
Она послушно развернула камеру.
Сердце снова сжалось. Она вернулась в спальню, поставила коммуникатор напротив и легла. Мы молчали. Слова вдруг стали ненужными и одновременно невозможными.
— Уже скучаю, — сказал я.
— Всё так же жду.
Я приложил пальцы к кольцу.
— Я люблю тебя, Майя.
— Ложись спать, Айк, пожалуйста. Я переживаю.
— Хорошо. Но и ты поспи хотя бы ещё пару часиков.
— Договорились.
Она отключилась первой.
Я ещё несколько секунд смотрел на погасший экран.
Потом заставил себя подняться.
Спать я, конечно, не смог.
В первые дни маршрут был спокойным, и это оказалось почти хуже. Когда корабль идёт через сложный участок, у разума нет лишнего места. Когда всё штатно, он начинает возвращать тебя туда, откуда тело уже улетело.
Я работал. Проверял отчёты. Обсуждал с навигатарами параметры следующего участка. Отвечал на служебные сообщения Ноары, среди которых уже появились слишком вежливые поздравления от тех, кому официально не сообщали ничего.
Новости о резонансе распространялись быстрее света. Иногда мне казалось, что на Ноаре для них существовал отдельный канал связи.
На второй день второй пилот Нурт поставил передо мной чашку и сел напротив, хотя разрешения я не давал.
— Ты слишком много смотришь на личный коммуникатор, — сказал он.
— Это мешает работе?
— Нет.
— Тогда почему ты всё ещё сидишь?
Он пожал плечами.
— Потому что если я спрошу как друг, ты скажешь, что всё под контролем. Если спрошу как член экипажа, ответ будет тот же. Вот я и сижу, чтобы ты сам решил, кем я сейчас являюсь. И, может, доверился и сказал побольше.
Я посмотрел на него устало.
— Ты являешься человеком, который рискует получить выговор за оставленную смену.
— Значит, как друг.
Я всё же улыбнулся.
Нурт служил со мной давно. Он не был молодым восторженным мальчишкой, как Тарн, и не относился к резонансу как к легенде, которая внезапно ожила на его глазах. У него была семья. Дом. Женщина, которую он делил с двумя побратимами по брачному кругу и которую любил спокойно, без демонстраций. Он знал цену ожидания.
— Она плохо переносит разлуку, — сказал я.
— А ты?
— Я капитан.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть на борту.
Нурт молча отпил из своей чашки.
— Всё наладится.
— Иди работай.
— Ладно, и иди поспи, до смены ещё есть пара часов.
Я посмотрел в обзорное стекло. Там была темнота. Красивая, глубокая, привычная. Раньше я любил её почти безусловно. Космос был дорогой, работой, свободой. Местом, где я понимал себя.
Теперь в нём впервые было слишком много пустоты и расстояния.
Майя звонила, когда могла. Я звонил, когда мог. Иногда наши разговоры длились несколько минут. Иногда — дольше. Она показывала мне куски своей жизни: цех, документы, чашку кофе, вид из окна квартиры в городе, реку у дома.
Экипаж быстро понял, что во время личных звонков капитана лучше не шуметь. Потом понял, что Майя иногда видит мостик. После этого дисциплина приняла странные формы. Люди стали проходить за моей спиной слишком ровно, говорить слишком отчётливо и почему-то решили совершенствоваться в общеземном именно во время звонков.
И я понял, что готов терпеть любые насмешки экипажа, если они будут вызывать у неё такой смех.
Она выучила несколько фраз на ноарском. Произношение было земным, мягким, слегка шипящим, местами неверным, но когда она впервые сказала «сила пусть вернёт» вместо обычного прощания, на мостике стало так тихо, будто кто-то объявил аварийный режим.
Потом Тарн отвернулся.
Я видел, что он прячет улыбку. Или слёзы. У молодых после таких слов часто не было защиты.
— Я неправильно сказала? — спросила Майя.
— Нет, — ответил я. — Очень правильно.
— Тогда почему у вас там все такие лица?
— Потому что ты сказала важную фразу.
— Насколько важную?
— Достаточно, чтобы мой экипаж теперь окончательно лишился слов.
Она фыркнула. И снова улыбнулась.
Потом начался сложный участок.
Я предупредил её заранее. Объяснил спокойно: связь будет нестабильной, возможны долгие паузы, маршрут безопасен, но требует концентрации. Майя ответила, что всё понимает.
Я почти услышал, как она сжимает зубы за этим «понимаю».
Первый день прошёл тяжело, но управляемо. Радиационный коридор оказался нестабильнее прогнозов, пришлось менять угол входа и снижать часть энергопотребления. Ничего критического. Ничего, с чем мой экипаж не справился бы.
Но связь с Землёй просела почти полностью.
А резонанс — нет.
Он стал слабее. Тоньше. Не голос, не ясная эмоция, не то близкое тепло, которое я чувствовал, когда Майя была рядом. Скорее направление боли. Как далёкий сигнал маяка, пробивающийся через помехи.
Ей было плохо. Силв тянула внутри так, что в перерывах между докладами я ловил себя на желании открыть личный канал, хотя знал: сигнала нет.
Нурт всё понял и не стал спрашивать. Просто встал рядом у панели и взял на себя часть переговоров, которые мог вести без меня.
Я был ему благодарен.
В какой-то момент Тарн ошибся в расчёте на втором уровне допуска. Ошибка была мелкой, система всё равно не приняла бы её в основной маршрут, но я резко повернулся к нему.
Слишком резко.
— Исправить.
Он побледнел.
— Да, командир.
Я выдохнул, задержал дыхание, потом сказал уже спокойнее:
— Тарн.
— Да?
— Ошибка не критичная. Но на этом участке мы не позволяем себе даже мелких.
Он кивнул. Всё ещё напряжённый, но уже не испуганный.
Я отвернулся и понял: Майина боль просачивается в мои решения не как слабость, а как лишняя острота. Я не имел права на неё. Не здесь. Не пока корабль шёл через участок, где от моей собранности зависели люди.
Я капитан.
В конце вторых суток мы вышли из сложной зоны. Системы стабилизировались, связь начала возвращаться. Я дождался подтверждения, что корабль в безопасном режиме, передал контроль Нурту на короткий период и открыл личный канал.
Сообщение Майе ушло первым:
«Вышли из сложного участка. Всё хорошо».
Она ответила:
«Я рада, отзвонись как получится».
Я позвонил почти сразу.
Когда увидел её лицо, понял: резонанс не преувеличивал.
Майя выглядела усталой. Не просто невыспавшейся — вымотанной. Будто всё это время она держала себя в напряжении, а теперь, увидев меня живым, могла наконец выдохнуть и успокоиться.
— Я чувствовал тебя, — сказал я.
— Через такое расстояние?
— Немного. Резонанс слабее. Это не слова и не ясные эмоции. Скорее направление боли. Я понимал, что тебе плохо, но не знал почему.
— И что ты делал?
Вопрос был тихим.
— Работал.
Она замерла.
— Айк, — сказала она медленно. — А если мне плохо, тебе тоже плохо?
— Да.
— И ты всё равно хочешь, чтобы я не закрывалась?
— Майя, я не хочу, чтобы ты прятала эмоции ради меня.
— Но тебе больно.
— Больно. Но хуже было бы не чувствовать тебя совсем.
Она отвернулась.
Я дал ей время. Я знал её отношение к резонансу и не хотел, чтобы она лишала меня возможности чувствовать себя.
— Это нечестно, — сказала она.
— Что именно?
— Что я не могу чувствовать тебя так же.
Я не ожидал этого.
Думал, она скажет о моей боли. О своей вине. О том, что резонанс снова вторгается в её свободу. А она сказала — о невозможности чувствовать меня так же.
В груди стало горячо и тесно.
— Я люблю тебя, Майя.
Она посмотрела на меня снова. Глаза блестели.
— Я знаю, Айк. И я тебя очень люблю. Возвращайся уже поскорей.
— Осталось немного. Отоспимся, и я рвану к тебе следующим же рейсом. Я уже договорился.
— Не геройствуй только. Я, если что, подожду.
— А я нет.
Она заплакала.
Тихо. Почти незаметно. Только провела рукой по щеке, будто сама удивилась слезам.
Я хотел быть рядом.
Не говорить через экран. Не смотреть, как она плачет в съёмной квартире с безликими стенами. Не объяснять, что всё хорошо, когда всё было хорошо только технически. Хотел обнять её, закрыть собой, забрать усталость, страх, эти две бессонные ночи.
Но мог только смотреть.
И ждать.
После этого разговора я долго сидел в малом отсеке связи. Нурт не заходил. Никто не заходил. Экипаж умел быть шумным, любопытным, невозможным, но в главном мы всегда друг друга понимали.
Я открыл расписание обратных рейсов ещё раз.
Замена была подтверждена. Передача обязанностей — тоже. Официально я мог вернуться на Землю ближайшим маршрутом после обязательного отдыха и отчётности.
Следующие дни стали мягче.
Не легче, но мягче.
Майя снова работала, и я чувствовал, как в ней меняется напряжение. Боль не исчезала, но рядом с ней появлялась опора. Её бизнес оживал. Она говорила об этом осторожно, будто боялась спугнуть. Рассказывала о новом покупателе, сменном графике, операторах, проблемах с оборудованием, людях.
Я слушал всё.
Даже то, в чём понимал мало.
Особенно то, в чём понимал мало.
Потому что это была её жизнь. Не приложение к нашей связи, не препятствие, не временная занятость до переезда на Ноару. Её дело. Её труд. Та часть Майи, которую она собирала годами, через провалы, злость, усталость и упрямое «я всё равно начну сначала».
Я не имел права любить только женщину в своей постели и не видеть женщину в её цехе.
Однажды она рассказала родителям.
«Мама волнуется. Но вроде не против. Аня собирается познакомиться со свояком».
Я перечитал последнее слово, запросил перевод, получил пояснение и всё равно не до конца понял оттенок.
— Нурт, — позвал я.
Он поднял голову.
— Что означает «свояк»?
На мостике стало подозрительно тихо.
— Это земной термин родства? — уточнил Нурт.
— Да.
Тарн уже открыл справочник. Лаис заглядывал ему через плечо. Через минуту у меня было три определения, два неверных вывода и один спор о том, имею ли я право считаться свояком, если семейные связи Земли и Ноары не совпадают.
Когда Майя впервые снова растопила баню, я понял это по её лицу ещё до того, как она сказала. Кожа была чуть раскрасневшейся, волосы влажными, плечи открыты, а грудь выглядывала через накинутое полотенце.
— Ты в бане? — спросил я.
— На крыльце.
— Покажи реку.
Она показала.
Я молчал дольше, чем собирался.
Этот дом у воды стал для меня опасным образом. Слишком ясным. Я видел себя там: утром на кухне, вечером на крыльце, в саду, где я уже пытался косить траву и не выглядеть беспомощным инопланетянином перед земной техникой. Видел Майю в полотенце после бани, сонную, удовлетворенную, сидящую с чаем, потому что река успокаивает.
— Я скучаю по этому месту, — сказал я наконец.
— По дому или по мне?
Я почти рассмеялся.
— Я уже ошибался с этим вопросом?
— Да.
— Тогда по тебе в доме.
Она улыбнулась. Маленькая победа.
— И дом, и твоя жена ждут тебя.
Моя жена.
Я не знал, привыкну ли когда-нибудь к тому, как она говорит это. Так просто, будто бросает мне спасательный трос через весь космос.
Потом Майя стала серьёзнее.
— Айк.
— Да?
— Покажи мне Ноару.
Я замолчал.
Планета уже была видна через обзорное стекло. Серебристо-синяя, с туманными полосами атмосферы и тёмными пятнами материков. Родная. Сложная. Прекрасная не так, как туристические материалы, где всегда показывали курорты, прозрачную воду, мягкий климат женских зон и счастливых женщин в окружении внимательных мужчин, которые отчаянно стремились поработать именно там, чтобы и им выпал шанс найти свой резонанс. Многим улыбалась удача.
Я развернул камеру.
— Мы ещё не на орбите, — сказал я. — Но скоро будем ближе. Я покажу тебе города. Не только курорты. Дом моей семьи, если они не устроят слишком торжественную встречу для видеосвязи.
— Они знают обо мне?
Вот он. Момент, которого я ждал и боялся.
На Ноаре моё молчание уже сочли бы странным. Скрывать резонансную жену невозможно, да и неправильно. Да и семью от жены тоже, но как сказать о пяти мужьях мамы и четырнадцати детях – не знал.
— Уже все знают, — сказал я.
— Все — это кто?
Я замялся.
— Я вас обязательно познакомлю.
— Ладно.
Она сказала это слишком спокойно.
Я понял: разговор не окончен. Просто отложен. В её «ладно» жило множество будущих вопросов.
Я должен был рассказать больше.
Но не через уставшую связь, не ночью, не когда она сидит на крыльце после бани и впервые за долгое время выглядит почти спокойной.
Скоро я вернусь.
Я скажу ей всё лично.
Ноара приближалась медленно. На экранах уже начали появляться данные орбитального входа, служебные каналы ожили, экипаж вернулся к рабочему ритму. Для них это было возвращение домой.
Для меня — только половина пути.
И всё же эта половина уже казалась почти преодолённой. Оставалось войти в орбитальный коридор, сдать отчёты, пройти обязательный отдых, выслушать слишком много поздравлений, выдержать семейное любопытство и дождаться обратного рейса.
Я мысленно раскладывал это по дням, как маршрут.
Сегодня — стыковка и доклад. Завтра — передача части обязанностей. Потом — несколько часов сна, разговор с Майей, возможно, знакомство с семьёй по связи, если она не испугается количества лиц на экране. А после — Земля.
Дом у реки.
Майя.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь, глядя не на Ноару, а сквозь неё — туда, где меня ждала женщина, для которой эта планета пока была только серебристо-синей точкой на экране.
— Командир, — позвал Нурт.
В его голосе не было ничего тревожного. Просто рабочий тон человека, который увидел новое служебное уведомление раньше меня.
Я повернулся к панели.
На общем канале появился сигнал повышенного приоритета. Не аварийный — ещё нет. Но такой, после которого разговоры на мостике стихали сами собой.
Через несколько секунд открылся закрытый канал командиров.
На экране развернулась карта соседнего сектора. Красная метка дрожала возле небольшой планеты у нестабильной звезды. Рядом одна за другой вспыхивали отметки кораблей: патрульные, грузовые, пассажирские, несколько военных транспортов. Все ближайшие борта, способные принять людей.
Я уже понял, прежде чем диспетчер начал говорить.
— Возможен срыв магнитного щита, — сказал он. — Начата подготовка к эвакуации гражданских поселений. К сектору направляются все корабли в пределах допустимого радиуса. Ваш — в числе ближайших с подготовленным экипажем.
Я молчал.
Только что путь домой был разложен по дням.
Теперь поверх него легла другая линия маршрута.
Чужая планета. Чужие города. Люди, которые ещё, возможно, не знали, что их дома скоро придётся оставить.
— Срок операции? — спросил я.
Диспетчер ответил не сразу.
И этого промедления хватило, чтобы внутри всё оборвалось.
— Предварительно до четырёх месяцев. Зависит от состояния щита, количества эвакуируемых и доступности временных станций.
Четыре.
Слово ударило сильнее перегрузки. Не по телу — по той части, которая уже жила в доме у реки, рядом с Майей, в её кухне, в её постели, в её «жду».
Я открыл личный канал и несколько секунд смотрел на её имя.
Как сказать жене, что возвращение опять откладывается? Что я не один на этой операции, но всё равно должен быть там. Что рядом летят другие корабли, другие капитаны, другие экипажи — и всё же мой тоже нужен.
Глава 15. Эвакуация
Айк
Я смотрел на контакт Майи в коммуникаторе и не мог заставить себя написать. Ещё недавно я обещал, что мы развернём космолёт и вернёмся на Землю, а теперь должен был сообщить о задержке в четыре месяца. Раньше это не имело бы значения, я бы первым рванул туда, где нужна помощь. Теперь в груди тянуло, а разуму требовалось время, чтобы смирить глупые чувства.
Через несколько минут мне предстояло вернуться к расчётам перехода. Сообщение казалось почти жестоким из-за сухости изложения, но промолчать до стабильной связи было бы хуже. Я набрал, стёр, снова набрал и наконец отправил: «Майя, маршрут изменился. Мы идём к Элтаре на эвакуацию. Магнитный щит планеты не справляется, сроки хуже. Операция займёт до четырёх месяцев. Связь нестабильна. Я люблю тебя. Я вернусь, как только смогу».
Писать о «естественных потерях» во время спасательных операций не стал. Если в тебе нет веры, что ты вернешься с нее, лететь туда – самоубийство. Как и не стал писать, что это не только приказ, это была внутренняя необходимость. Я видел глаза команды. Никто бы не мог спать спокойно после того, как оставили умирать целую планету. Но всё равно я испугался и не признался Майе в этом желании. Она боялась быть отвергнутой вначале. Я же, оказывается, боюсь этого до сих пор.
Значок доставки не появился: сеть уже не справлялась от перегрузки. Я всё ещё держал коммуникатор, когда у двери остановился Нурт.
— Командир, расчёт перехода готов.
Он говорил ровно, но взгляд скользнул к моему запястью: он догадался, кому я писал.
— Иду.
Говорят, при отказе от резонанса теряешь себя. С ним, оказалось, тоже. Но кораблю сейчас был нужен спокойный капитан.
К Элтаре мы шли трое суток по ускоренному коридору. Издалека планета выглядела мирной: зелёно-синяя, с океанами и мягким облачным поясом. Но звезда больше не была стабильной. Вспышки перегружали купола городов, энергетики закрывали сектор за сектором, и в сводках всё чаще появлялось слово «пока». Излучение звезды оказалось сильнее всех расчетов и уже стоило не только вышедшей из строя техники, но жизней и здоровье жителей Элтара. Запаса времени, на который полагались, не стало.
На подлёте Нурт вывел карту посадочных узлов: девять крупных площадок, шестнадцать средних и множество малых портов. Девять площадок на планету с многомиллионным населением — это была катастрофа внутри катастрофы. Для курортной планеты этого количества хватило бы, но теперь такого числа посадочных площадок было преступно мало. В очереди висело сто тридцать два крупных корабля. Ожидание посадки — от шести до двадцати часов, и под слабеющим щитом это могло стоить слишком много жизней.
На экране появилась женщина в форме диспетчерской. Ровный голос, хотя уже хриплый, покрасневшие глаза, усталость, будто женщина не спала уже больше суток.
— Борт N-47-Ноара, вас видим. Орбитальный коридор семь, ожидание посадки — восемь часов сорок минут.
— У нас тяжёлый эвакуационный класс и увеличенная пассажировместимость. Готовы работать по ускоренной схеме.
Она закрыла глаза на секунду.
— Все готовы, командир. У нас нет площадок.
— Есть грузовые зоны, промышленные площадки, старые линии? Мне нужна не удобная полоса, а та, с которой я смогу подняться после загрузки.
— Мне не нужен ещё один закрытый сектор из-за спешки, ждите очереди.
— Я бывший военный пилот с более пятидесяти лет опыта. Дайте координаты, а решение по пригодности я приму сам.
После паузы она сбросила три грузовые зоны. Две были повреждены, третья находилась у северного промышленного узла рядом с перегретым куполом.
— Северную, — сказал я. — Сядем пустыми, примем первую группу и уйдём тяжёлыми, если опоры выдержат.
— Там боковой поток и старое покрытие, — проанализировал Нурт.
— Поэтому сядем мягко и на начало полосы. Проверь распределение массы и подготовь аварийную разгрузку.
Посадка оказалась хуже расчётов. Горячие потоки били по корпусу, купол давал помехи в датчики, а за защитным барьером уже стояли люди. Я заставил себя не смотреть на них: до касания пилот должен видеть только полосу. На тридцати метрах нас повело боком. Я сбросил тягу, вернул нос и заставил корабль лечь на полосу. Покрытие застонало, датчики выдали предупреждения, но корпус остался в зелёной зоне.
— Посадка подтверждена, — сказал Нурт.
— Открыть приём эвакуируемых. Медиков к первому шлюзу, багаж только ручной и жизненно необходимый.
На схемах эвакуация проста: корабль садится, люди заходят, корабль взлетает. В реальности у каждого есть сумка, которую нельзя оставить, родственник, который должен подойти «через минуту» и иная причина остановиться на десять секунд, которые потом множатся на тысячи пассажиров. Первая группа входила почти сорок минут вместо двадцати.
Я вышел к шлюзу, когда услышал детский крик. Мальчик лет шести вцепился в поручень и не хотел идти дальше. Его мать уже прошла внутрь с младенцем, а за прозрачным барьером стоял отец в форме службы купола, которая пыталась минимизировать потери населения, удерживая барьеры там, где излучение должно давно все выжжечь. Я посмотрел на нашивку. Эти специалисты работали до последнего пассажира и был приказ: вывести их всех. Всех, кто доживет до конца эвакуации. Не раньше.
— Папа, иди!
— Я на следующем, Лин, слушай маму.
Я присел перед ребёнком. Я не должен был ничего говорить, но детский крик был слишком громким в голове.
— Твой отец помогает другим людям попасть на корабли. Я не могу забрать его сейчас, но могу сделать так, чтобы мы взлетели быстрее и вернулись за следующими. Для этого мне нужна твоя помощь: займи место, пристегнись, держи маму за руку и не задерживай корабль.
Ложь была бы хуже. Лин посмотрел на отца, тот кивнул, и мальчик отпустил поручень.
Потом были второй рейс, третий, четвёртый. Время распалось на окна посадки, дозаправку, загрузку, взлёт, орбитальную разгрузку, проверку корпуса и новый заход. Я знал, сколько людей мы вывезли, но мозг переставал понимать каждую единицу как человека, иначе я не выдержал бы и суток. Хуже всего приходилось диспетчерам: они оставались внизу под слабеющим щитом и ошибались всё чаще, потому что никакая подготовка не позволяет бесконечно удерживать сотни траекторий и голоса капитанов, требующих полосу прямо сейчас.
На третьи сутки диспетчерская перепутала два окна посадки несмотря на все встроенные ограничения и предупреждения. Это и было неизбежным, когда люди работают по несколько суток подряд с короткими перерывами. Даже аварийный сигнал проходит сквозь уставшее сознание. Пилот вёл средний ноарский аварийный транспорт к западной площадке, когда в тот же сектор направили тяжёлый грузовой корабль с медицинскими модулями. Канал взорвался голосами, две траектории пересекались слишком близко, и времени на обычный уход уже не было.
— Дайте мне канал А-17.
Нурт вывел связь раньше, чем я успел повторить приказ. На экране также высветились данные первого пилота – Рахт Теор.
— Рахт, это Айк. Не уходи вверх, у тебя поток грузового под хвостом. Бери правый аварийный коридор и снижайся по дуге.
— У меня перегрев левого контура и потеря тяги.
Голос был ровным, почти сухим. Так ноарские пилоты звучат, когда ситуация уже не просто плохая, а почти безвыходная.
Нурт вывел старую взлётную линию для атмосферников: узкую, короткую, несертифицированную, но единственную. Я дал Рахту курс и приказ не сопротивляться падению, а использовать его. Транспорт дрогнул, пошёл вправо и вниз, ударился о покрытие слишком жёстко, потерял опору, и аварийная пена закрыла изображение белым.
— Рахт, ответь.
Сначала была только тишина. Потом его голос пробился слабым, но живым:
— Жив. Второй пилот без сознания, у меня зажата нога. Пассажирский отсек?
— Вижу спасателей, пассажиров выводят через задний шлюз. Не отключай канал, пока медики не доберутся до кабины.
Рахта вытащили через двадцать минут. На медицинском борту он попросил соединить его со мной. На экране появилось бледное лицо с кровью у виска.
— Людей из моего транспорта вывели?
Нурт проверил сводку и кивнул.
— Всех. Двадцать шесть раненых, двое тяжёлых, погибших нет.
Только тогда Рахт выдохнул так, будто до этого вообще не позволял себе дышать.
После аварии штаб изменил график смен. Диспетчеров выводили из залов под контролем медиков; некоторые сопротивлялись. Я не осуждал их: каждый знал, что пока он будет спать, кто-то может не получить посадочное окно. Пилоты тоже начали ломаться, но очередь у шлюза быстро возвращала их к работе. Усталость была более слабой валютой в сравнении с чьими-то жизнями.
На шестой день я спустился в транзитный лагерь не как пилот, а как человек, хотя разумнее было бы поспать. Корабль проходил проверку, у меня было сорок минут до следующего окна, и мне нужно было увидеть не списки, а тех, кого эти списки пытались спасти.
Лагерь располагался под защитным куполом. Когда-то это был выставочный центр, теперь там стояли койки, медпалатки, пункты регистрации и столы с водой. Людей было слишком много. Сильнее всего меня поразили те, у кого не было ничего. Даже коробка с мелочами доказывала, что ещё вчера у человека была жизнь в его доме, с его вещами, удобствами и мелочами для души. Теперь не оставалось ничего, кроме того, что одето на человеке.
Меня спросили, успеют ли вывезти всех. Я мог сказать, что мы делаем всё возможное, но люди ненавидят эту фразу: она часто означает «нет», только служебным языком.
— Я не знаю. Но мы возвращаемся столько раз, сколько можем, и каждый рейс забирает людей, которые иначе остались бы внизу. Сейчас это всё, что мы можем.
В дальнем углу молодой мужчина говорил по распадающейся связи, улыбался, повторял, что уже в лагере и ел, а потом вдруг спросил: «Мам, где вы?» — и связь оборвалась. Он медленно сел на пол. Никто к нему не подошёл не потому, что всем было всё равно, а потому что каждый сидел рядом со своей такой же пропастью. Кто-то спрашивал о списках и с болью говорил, что такого-то человека нет в списке на эвакуацию, он не в приоритете. А сейчас это означало смерть. С каждым днём ситуация ухудшалась. Многие могли просто не дожить до своей очереди.
Я остановился посреди зала и подумал о Майе. О её доме у реки, бане, саде. Эти люди тоже думали, что у них есть своё: дом, участок, квартира или машина, детские игрушки, любимые чашки... Теперь у них были очереди, браслеты и надежда, что близкие тоже успеют добраться до какого-нибудь корабля.
Коммуникатор дрогнул. Сообщение было от Нурта: проверка закончена, окно через двенадцать минут. Я уже собирался убрать устройство, когда чат с Майей обновился. Её сообщение пришло несколько часов назад, но загрузилось только сейчас: «Я получила. Береги себя. Жду. Люблю».
Я прочитал его трижды и понял, что буквы плывут перед глазами. Среди людей, потерявших всё, её слова стали единственной устойчивой точкой.
«Жив. Работаю. Очень люблю.»
Отправка зависла, потом появился знак доставки, и этого хватило, чтобы я снова смог вдохнуть ровно.
Когда я вернулся к кораблю, у шлюза уже собиралась новая группа эвакуируемых. В их взглядах не было благодарности заранее, только измученная надежда. Я поднялся по трапу, чувствуя за спиной планету, которая не справлялась, и впереди — ещё один рейс.
Мы будем садиться, пока площадки держатся. Будем взлетать, пока корабли слушаются, диспетчеры говорят, а пилоты могут удержать руки на панели. И если слово «пока» ещё не стало последним, значит, у нас оставалось время сделать следующий заход.
Майя
Коммуникатор молчал слишком долго. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Хотя он должен был уже прибыть на Ноару. Мысли были тяжелыми. Я ненавидела космос ярче, чем когда-либо ещё. Но ни крики, ни ненависть не могла помочь справиться с собственными эмоциями. Я стала отслеживать ЧП в этом секторе. Всё было тихо, пока не появились новости об эвакуации и направлении всех ближайших космолетов к умирающей планете.
Когда пришло сообщение от Айка, я уже знала, где он. Правда, не предполагалиа, как долго он там будет. Я не открыла сообщение сразу. Сидела и смотрела на него прежде, чем коснуться иконки пальцем. Слова разбегались.
Маршрут изменился. Элтара, эвакуация, магнитный щит, четыре месяца, нестабильная связь, «я люблю тебя» и «я вернусь, как только смогу» — слова были простыми, страшными и никак не укладывались в голове.
Четыре месяца казалось слишком долгим сроком к уже прошедшим двум неделям. Особенно, когда муж не на Ноаре или в безопасности, а на планете, где может погибнуть. С каждым днём риск смерти или болезни повышался под слишком сильным излучением чужой звезды. Я не хотела думать о страшном, но риски – это то, за что мне платят. И я уже привыкла их учитывать в такие моменты.
Я не заплакала сразу. Просто сидела на кухне, глядя на экран, и думала о том, как ужасно устроена жизнь: чем сильнее ты любишь человека, тем меньше у тебя права просить его поступить неправильно ради твоего спокойствия.
Но на Элтаре были люди. И Айк был одним из тех, кто мог посадить корабль там, где другие не рискнут, вывести его из перегруженного порта и вернуться снова.
«Я получила. Береги себя. Жду. Люблю».
Сообщение мигало, связи опять не было. Я стояла на кухне, уже забыв, чем хотела завтракать. Всё стало каким-то неважным. Мне нужно было время, чтобы привести себя в порядок.
К счастью, мир не был согласен с моей точкой зрения. На коммуникатор падало одно сообщение за другим о задержке упаковки из-за перегруза транспортной линии, о возможном смещении срока поставки сырья. Я подключала Елену с Лизой, и мы убеждались, что пока сроки выпуска не сместятся.
— Елена, перенеси утреннее совещание на час, — сказала я, когда всё-таки основное обговорили. — И пришли мне текущие расчёты по мощностям, свободному сырью и резервной упаковке.
— У нас что-то изменилось по плану? — насторожилась она.
— Пока не знаю. Айк ушёл на эвакуацию Элтары, там плохо с логистикой, и я хочу понять, можем ли мы быть полезны не сочувствием, а делом.
Елена, к счастью, не стала ничего спрашивать. Она сказала, что поднимет данные и подключит Костю с Лизой.
Я открыла новости по Элтаре и почти сразу пожалела. За официальными заявлениями об ухудшении обстановки и приоритетной вывозке все чаще мелькали короткие предложения о переполненных лагерях, задержках на эвакуации, жертвах и ошибках диспетчеров.
Как будто этого было мало, я стала включать видео.
На одном коротком видео люди стояли под огромным навесом и смотрели в небо. Сотни людей без багажа, с раненными родственниками, детьми, с домашними животными на руках… Они просто ждали. Без уверенности, что успеют улететь раньше, чем звезда прорвет и этот купол. Космолет Айка мог вместить до тысячи пассажиров, здесь было больше. Давка, долгое ожидание и нет приемлемых условий даже в транзитных лагерях. Людей свозили с планеты, но дальше начинались ещё большие перебои, так как почти все корабли кружили вокруг Элтары.
Там наверняка голод. Ни один транзитный лагерь не рассчитан на такое количество беженцев из-за задержек с дальнейшим распределением. Страх требовал действий. Он не становился меньше, когда я смотрела на сообщения от Айка и ждала новых. Но вот расчёты нового продукта, реальной помощи помогали. Да, у нас был маленький бизнес в отдалении. Но если мы можем хоть немного помочь, то надо действовать.
Я уже давно забыла, почему начала производить продукты питания, если не учитывать экономическую выгоду. Но сейчас я была благодарна тому, что имею. Мы могли действительно помочь и пилотам, и эвакуированным местным жителям.
Через час мы собрались на видеосвязи. Елена выглядела серьёзной, Костя уже открыл таблицы, Лиза подключилась из машины, а финансовый специалист Сева держал кружку так, будто собирался пережить разговор только с её помощью. Это был плохой признак, особенно когда он ставил её в видимое место камерой. Я смотрела на них и понимала, что сейчас скажу вещь, которая снова может поставить бизнес на край риска, хотя мы едва начали выбираться.
— Мне нужен расчёт экстренного выпуска питания для эвакуируемых с Элтары и для экипажей на маршруте, — сказала я, не давая себе передумать. — Не подарочная благотворительность для новостей, а нормальные порционные наборы: калорийность, безопасность, режимы хранения, срок хранения, удобная упаковка, минимум воды для употребления и совместимость хотя бы с основными расами Содружества.
Костя сразу нахмурился. Для него не было пустых слов. Он уже прикладывал на реальность и новые составы, и главное – возможность их выпуска на имеющихся мощностях и оборудовании.
— У нас базовая линия рассчитана на гражданские пищевые концентраты, а не на аварийные пайки. Можно адаптировать рецептуру, но нужны ограничения по элтарцам, ноарцам, землянам и тем, кто ещё там работает. Универсальный продукт для всех — мечта маркетолога, а не технолога.
— Значит, делаем не мечту маркетолога, а рабочий минимум. Рассчитай три варианта: для детей, для взрослых эвакуируемых и для пилотов с диспетчерами, которым нужно держаться без нормального сна.
Костя потёр лицо ладонью, но во взгляде появилась заинтересованность. Он с самого начала запускал это производство и любой новый вызов для него звучал как что-то интересное, отвлекающее от рутины.
— Для пилотов и диспетчеров можно сделать энергетические порции с мягким высвобождением, без резких стимуляторов. Но мне нужны данные по ноарцам, потому что я не хочу убить твоего мужа придуманным составом.
— Всё будет сегодня.
Сева осторожно поднял руку, будто мы вернулись за школьную скамью. Он выглядел человеком, который очень хотел поддержать идею, но ещё сильнее хотел, чтобы мы не проснулись через неделю благородными банкротами.
— Это будет дорого, Майя. Если отдавать по себестоимости, вытянем ограниченную партию, если бесплатно — можем снова влезть в кассовый разрыв. Если делать качественно, сертифицировать и срочно отправлять, цифры будут неприятные.
— Посчитай оба варианта и третий через фонд помощи Элтаре. Я не собираюсь красиво разоряться, но если мы можем быстро дать продукт, который реально нужен, надо искать схему оплаты, а не причину отказаться.
Лиза подключилась из машины, и связь у неё пару раз треснула. На фоне мелькали грузовые платформы и голос навигации, предупреждавший о перестроении.
— Логистика будет адом. Все маршруты к Элтаре забиты, грузовые окна режут под медицину и эвакуационные модули. Если сунемся как частная компания, нас поставят в очередь после всего, что звучит важнее.
— Тогда ищем не обычный транспорт. Если продукт признают аварийным питанием для транзитных лагерей и экипажей, его можно пристыковать к медицинским поставкам.
— Возможно, но нужен официальный запрос. Лучше от штаба или крупного фонда, иначе будем стоять в очереди заявок до конца эвакуации. Мне нужен вес, объём, температурный режим и подтверждение, что продукт не завернут на первом санитарном контроле.
В этот момент пришло сообщение от Айка: «Жив. Работаю. Люблю».
Я прочитала его прямо во время совещания и на несколько секунд потеряла нить разговора. Никто не перебил меня, только Елена мягко сказала, что мы можем продолжить через пару минуту. Я покачала головой: если остановлюсь сейчас, то уже не соберусь обратно.
— Работаем. К концу дня хочу предварительную таблицу: мощности, рецептуры, сырьё, упаковка, стоимость, ограничения по сертификации и список людей, которым нужно написать, чтобы нас не похоронили в бюрократии.
После совещания я позвонила Ане. Сестра ответила почти сразу, и по шуму на фоне было понятно, что она где-то в дороге или в служебном центре.
— Айк там, — сказала я, и этого оказалось достаточно.
— Жив? — спросила она. В её голосе не было паники, она была чрезмерно эмоциональной, но только тогда, когда ситуация позволяла.
Сейчас обстановка была иная, и Аня сразу это поняла.
— Да, написал недавно. Я хочу запустить выпуск питания для эвакуируемых и экипажей, но мне нужны контакты, ограничения по расам и выход на тех, кто может признать поставку гуманитарной.
Аня коротко присвистнула.
— Ты вообще умеешь просто страдать и есть мороженое с конфетами?
— Плохо получается. От страдания нет практической пользы, а от мороженого уже лет десять только чувство вины.
Она пообещала прислать контакты и узнать данные по биохимии основных рас. Посмотрела на меня и напомнила о том, что самой тоже питаться будет не лишним, и не только кофе. После разговора я достала из холодильника творог, посмотрела на него и убрала обратно. Есть всё ещё не хотелось, но просьба Ани зацепилась за мысль об Айке. Есть ли у него еда? Есть ли на нее время? Спит ли он хотя бы пару часов перед сменами?
Дальше день превратился в таблицы, звонки и сообщения. Костя прислал рецептуры и начал спорить сам с собой в комментариях: элтарцам нельзя было один стабилизатор, а ноарцам в условиях перегруза требовался другой баланс минералов. Сева ругался на стоимость упаковки (это было его самой любимой темой, он всегда считал, что на нее можно и надо скидывать цену), Лиза нашла потенциальный грузовой коридор через медицинский фонд, Елена связалась с юристами и велела мне не подписывать ничего без её прогляда.
К вечеру у нас был черновой план. За трое суток мы могли выпустить первую небольшую партию для тестирования, за неделю — выйти на стабильный объём, если поставщики не сорвут сырьё и нам откроют канал доставки.
Это было мало на фоне планеты, до смешного мало. Но масштаб беды не должен отменять ценность малого действия.
Айк не писал до ночи. Я не знала, жив ли он, отдыхает ли, садится ли на очередную площадку или смотрит с капитанского мостика на людей с пустыми газами, устремленными на космолеты и в небо. Несколько раз открывала чат, но не отправляла ничего. Боялась отвлечь лишним уведомлением.
Написала длинное письмо, но оно не принесло бы облегчения ни ему, ни мне, поэтому я закрыла его и отправила только короткое: «Я здесь. Работаю. Жду тебя».
Утром пришёл ответ, но не от Айка. Лиза сообщила, что один из фондов готов рассмотреть аварийное питание, если мы за день дадим составы, технологические карты, режимы хранения и сроки хранения. Костя прислал ругательное голосовое о том, что нормальные люди такие вещи за день не делают, а через десять минут отправил первую часть документов и добавил, что он не нормальный, если это действительно нужно пилотам, особенно одному конкретному.
Так прошли ещё два дня. Я спала мало, но всё же больше, чем Айк, и это вызывало странную вину. Каждый раз, ложась в постель, я представляла, как он сидит в кресле пилота или стоит у шлюза, глядя на людей, которые потеряли всё, и от этого одеяло казалось слишком мягким, подушка слишком удобной, а мой дом слишком целым. Мне было стыдно за то, что имею.
На третий день первая тестовая партия ушла в лабораторию ускоренной сертификации. Я стояла в цехе и смотрела, как ровные порционные упаковки сходят с линии, ещё без окончательной маркировки, сероватые, невзрачные, совсем не похожие на продукт, которым можно гордиться в журнале. И всё же я гордилась ими сильнее, чем красивыми презентациями прежнего бизнеса.
— Название нужно, — сказала Елена, встав рядом. — Фонд просит рабочее обозначение для заявки.
Я посмотрела на упаковки и поняла, что не хочу красивого слова. Этот продукт должен был соединить три точки: Землю, где его произведут, Ноару, чьи пилоты вытаскивают людей с погибающей планеты, и Элтару, которой нужна помощь.
— З-Н-Э, — сказала я. — Земля, Ноара, Элтара. Просто и по делу.
— Звучит как аварийный код, — сказала Елена.
— Сейчас это почти он и есть. Главное, чтобы работал.
Костя сначала фыркнул на такое название, потом попросил написать расшифровку без тире в технологической карте, потому что «люди и так на нервах, а ты им ещё дефисы в документы пихаешь». Лиза почти сразу написала, что для транспортной заявки название хорошее: короткое, нейтральное, без благотворительной липкости, от которой службы начинают подозревать рекламную кампанию.
В тот же вечер мне стало плохо. Сначала я решила, что это усталость, недосып, нервы и слишком много кофе. Чашки эспрессо шли одна за другой только так. Потом меня замутило от запаха разогретого супа, приготовленного вчера. Когда я понюхала его, поднеся ближе, чуть не стошнило, хотя он хранился в холодильнике и должен был считаться настоявшимся, в никак не порченным
Я съела пару сухарей и злилась на себя. Тело выбрало чертовски неподходящее время для капризов. Хотя когда было время для этих капризов? Сначала бизнес, потом Айк, свадьба, разлука, Элтара, и где-то между всем этим я забыла, что у организма тоже могут быть свои новости.
Мысль пришла тихо, почти осторожно: а если это не кофе и не нервы.
Домашняя медкабинка в удалении от города была почти необходимостью. Я села внутрь нее, чувствуя себя глупо. Что за мысли и подозрения? Мы были не так долго вместе, чтобы ожидать таких сюрпризов.
Система проверила показатели, уточнила совместимость анализа и запросила разрешение на расширенный гормональный и генетический маркер, потому что в профиле уже был внесён ноарский супруг. Я нажала подтверждение дрожащим пальцем и почти сразу пожалела, потому что теперь уже нельзя было сделать вид, что я просто устала.
Результат появился коротким уведомлением: «Беременность раннего срока. Межрасовая совместимость подтверждена. Рекомендована консультация специалиста по ноарско-земной репродуктивной адаптации».
Я смотрела на строки, пока они не начали расплываться. Потом положила ладонь на живот, хотя там ещё невозможно было почувствовать ничего, кроме собственного дыхания, и заплакала так тихо, будто в пустом доме, почти в лесу, могла побеспокоить чей-то покой.
Радость поднялась почти сразу, она была такой яркой и светлой... Потому что я давно потеряла надежду на это чудо. Хотелось дать и Айку это счастье, потому что он имел на него право не меньше меня.
Но следом пришёл страх. Не за себя, даже не за ребёнка, а за него там: среди перегруженных диспетчеров, аварийных посадок, людей и решений, где одна лишняя секунда может стоить чужих жизней. Айк уже любил меня слишком сильно, и я не знала, что сделает с ним новость о ребёнке, когда он не может ни прилететь, ни защитить, ни просто положить руку мне на живот.
Я открыла чат. Его последнее сообщение всё ещё было коротким и живым: «Думаю о тебе». Я набрала: «Айк, я беременна», и эти три слова показались такими значимыми, что могли разрушить слишком многое.
Палец завис над отправкой. Я сидела в тишине и думала о том, что любовь — это не только говорить правду сразу, когда тебе хочется разделить радость. Иногда любовь — это удержать правду, если она может заставить любимого человека дрогнуть в тот момент, когда он держит в руках чужие жизни.
Я стёрла сообщение. Потом написала другое: «Я люблю тебя. Береги себя, пожалуйста. Я справляюсь».
Отправлять его я тоже не стала сразу. Сначала сохранила результат диагностики, поставила напоминание записаться к специалисту, выпила воды и заставила себя глубоко вдохнуть. Потом посмотрела на своё отражение в тёмном экране медкабинки и впервые за эти дни сказала вслух то, что Айку пока нельзя было знать:
— Мы подождём его. Сначала он вернётся живым, а потом уже узнает, как сильно ему нужно было возвращаться.
Глава 16. Ритм.
Айк
К восьмому дню эвакуации Элтара перестала быть планетой, с которой вывозят людей, и стала огромным механизмом, раненым, несовершенным, но уже не хаосом первых дней.
С орбиты больше не было видно прежней мирной красоты: над городами дрожали перегретые купола, несколько секторов закрывала дым пожаров, которые даже не пытались тушить, а вокруг планеты висели корабли, станции, грузовые платформы и аварийные модули.
Самыми страшными оставались всегда очереди: люди уже добрались до посадочных узлов, прошли регистрацию, увидели корабли в небе, но всё ещё стояли под тонкой защитой временных навесов и ждали, пока кто-то сверху решит, в какой отсек их можно поместить. Ожидание разрушало медленно, но почти так же надёжно.
Я видел это с капитанского мостика во время очередного захода к восточному узлу. Под нами машины вытягивали защитные коридоры от регистрационных пунктов к шлюзам, а людей заводили в секции, распределяли по цветовым маршрутам, отсекали детей, раненых и пожилых не от очереди, а от хаоса.
И всё равно люди не становились только единицами в отчётах бортпроводников. Я старался выходить к людям при каждой загрузке, чтобы этого не забывать. Женщина прижимала к себе переноску с животным и держала за маленькую ладошку девочку лет четырех, за её кофту держался мальчик чуть старше сестры, и всё время женщина оглядывалась на дорогу за спиной. За ними шёл отец с младенцем на руках и огромной сумкой через плечо. Через стекло космопорта был виден старик. Он ждал очереди к посадке и держал на коленях внучку и закрывал ей ладонью глаза, когда над куполом вспыхивал перегретый разряд. Мальчик лет десяти шёл рядом с аварийным роботом и держал его за манипулятор, как за руку. Он не оглядывался и не искал никого взглядом. Одинокий молодой парень в кофте с эмблемой какого-то вуза. Мужчина с двумя пожилыми родителями. Каждый раз через шлюз проходили сотни людей, и они уже не были просто цифрами в подаваемой документации. И, наконец, система работала так, чтобы люди не терялись в хаосе перехода от регистрации до шлюза, пополняя совсем другие списки.
— Они наконец поняли, что эвакуация начинается не у трапа, — сказал Нурт у боковой панели, когда я вернулся на капитанский мостик.
— Поздно поняли, — ответил я. — Но если конструкции простоят хотя бы несколько суток, это уже спасёт людей от перегрева, паники и лишних смертей в очереди.
Я не стал добавлять, что несколько суток могли оказаться щедрым сроком. Инженеры на поверхности работали с такой скоростью, с какой обычно не строят, а отступают.
Хуже было только тогда, когда система не справлялась и щит рушился над людьми, до момента эвакуации. Я видел это один раз, но ещё долго просматривал все сводки, чтобы узнать число выживших.
Эвакуация продолжалась.
Главное изменение произошло не на земле, а в координации. Старую систему, где каждый узел сам отбивался от потока кораблей, перевели в аварийную сеть под Элтару. Она учитывала тип корабля, полосу, вместимость, медицинские отсеки и усталость экипажа. Пилоты встретили её почти враждебно, но через несколько циклов стало ясно: сеть считает намного надежнее, чем люди.
Наш N-47 убрали с северной грузовой площадки и перевели на смешанный маршрут между восточным узлом и орбитальной станцией распределения. Я хотел спорить, но система показала расчёт: на востоке мы принимали больше пассажиров за цикл и освобождали полосу для медицинских бортов.
— Неприятно, когда машина права, — сказал Тарн, устало рассматривая новые схемы.
— Машина не права, — ответил я. — Просто она не обижена на то, что её переставили с привычной площадки, и поэтому считает честнее нас.
Тарн хмыкнул, но спорить не стал. Эвакуации нужны были не герои на полюбившей им полосе, а спасенные люди на орбите.
Через сутки после запуска новой координации к Элтаре начали прибывать большие эвакуационные модули. Первый снижался над западным полушарием медленно, тяжело, похожий на город, который решил осторожно опуститься с неба. Модуль унёс тридцать тысяч человек за один цикл. После него оставалась только выжженная пустошь, но никто уже не обращал на это внимание. Элтара и так в нее превращалась.
Новая схема работала. Уже через два дня тяжёлые корабли меньше ждали, медицинские рейсы получили отдельный слой маршрутов, малые суда перестали мешать крупным у основных узлов. И всё же каждый новый успех злил меня: я думал о тех, кто пострадал в первые дни, когда к планете просто прислали всё, что могло летать, не обдумав пропускную способность.
— Командир, не ломай панель взглядом, — сказал Нурт во время одного из коротких перерывов. Он поставил передо мной питательный пакет и слегка подтолкнул его к моей руке. — Она не виновата, что штаб опоздал с нормальной схемой.
— Не виновата, — сказал я, открывая пакет. Вкус был нейтральным, почти никаким, но после нескольких суток работы это уже было лучше, чем ничего. — А вот кто-то виноват.
— Виноват, — согласился Нурт. — Но если ты сейчас начнёшь считать всех пострадавших из-за плохого первого решения, то сам станешь ещё одним пострадавшим, только бесполезным.
Я хотел ответить резко, но вместо этого сделал глоток. Нурт был прав, и я заставил себя вернуться к текущей схеме, потому что прошлые ошибки нужно будет разбирать потом, если у нас у всех будет это «потом».
Первые повреждения N-47 мы получили на десятый день, когда уходили с восточного узла с перегрузом в верхнем допустимом диапазоне. На высоте трёхсот метров нас ударило вторичным потоком от аварийного сброса купола. Корабль качнуло, и правая нижняя секция корпуса приняла напряжение, на которое не была рассчитана после стольких тяжёлых циклов.
Сигнал повреждения прозвучал коротко и неприятно. Тарн вывел диагностику: микротрещины в креплении внешней панели, перегрев одного маневрового контура, деформация защитного слоя у правой опоры. Ничего, что требовало немедленного вывода корабля из работы, но достаточно для расширенной проверки.
— Правая нижняя секция ушла в жёлтую зону, — сказал Тарн. Он говорил спокойно, но руки у него двигались слишком быстро. — Маневровый контур три перегрет, опора держит, но следующая тяжёлая посадка может дать ухудшение.
— Перевести контур три в ограниченный режим, — сказал я. — Опору на ручной контроль при следующем касании, внешнюю панель закрепить ремонтными дронами на орбите, пока идёт разгрузка.
Нурт повернулся ко мне. Его спокойное лицо почти всегда означало несогласие.
— Командир, по протоколу мы можем запросить временный вывод на полную диагностику. После десяти дней работы это не будет выглядеть как отказ.
— Не будет, — согласился я. — И именно поэтому половина кораблей уже стоит на диагностике дольше, чем нужно, потому что каждый капитан понимает, как законно забрать себе лишние шесть часов сна. Мы не выходим за красные параметры. Если внешний слой ухудшится или опора уйдёт ниже допустимого, я сам сниму корабль с маршрута, но сейчас мы можем сделать ещё минимум два цикла до полной проверки.
Нурт смотрел на меня дольше обычного. Он проверял не цифры, а меня, и я это понимал. Командир, которого жена ждёт на другой планете, а корабль получает первые повреждения, может начать путать долг с упрямством.
— Два цикла, — сказал он наконец. — Потом полная диагностика, даже если ты будешь смотреть на меня так, будто я лично украл у Элтары тридцать тысяч мест.
— Два цикла, — согласился я. — И зафиксируй все ограничения, чтобы никто в экипаже не думал, что мы героически закрыли глаза на повреждения.
На орбитальной станции я проконсультировался с инженерами, проходя все повреждения. Мы распределили ремонтных дронов, изменили угол следующего захода и запросили площадку с меньшим боковым потоком. Всё это было решаемо, если не превращать повреждение в тайну для экипажа.
А вот для Майи я решил не говорить ничего. Я открыл чат, увидел её последнее «Я люблю тебя. Береги себя, пожалуйста. Я справляюсь» и долго смотрел на слова, в которых держалось слишком многое. Потом набрал: «У нас стало лучше с координацией. Эвакуация идёт быстрее. Я жив, работаю и думаю о тебе», — и отправил именно это.
Я не написал про повреждённую секцию, перегретый контур и спор с Нуртом. Не написал, что усталость иногда приходит равнодушием, и тогда приходится заставлять себя снова смотреть на лица людей у шлюза, чтобы не превратить их в удобные числа. Не писал и о катастрофах которые было не избежать.
Это было неправильно и правильно сразу. Майя имела право знать, что происходит со мной, но она не могла ничем помочь повреждённой панели с Земли. Зато могла испугаться так, что перестанет спать, есть и заниматься своим делом. Я не хотел этого. То, что здесь происходит, нельзя рассказать по коммуникатору. Только лично, только если спросит, только через какое-то время.
Позже, когда связь снова дала короткое окно, от неё пришло сообщение о продукте. Она писала сдержанно, почти по-деловому, но я чувствовал за каждым словом её попытку не просто ждать, а быть полезной. Земля, Ноара, Элтара — «З-Н-Э», аварийное питание для эвакуируемых, пилотов и диспетчеров, первые партии идут на сертификацию, логисты пытаются включиться в гуманитарный коридор. Я улыбался. Прочитал сообщение дважды, переслал Нурту часть о питании для экипажей, и он впервые за много дней разделил со мной радость.
— Твоя жена решила накормить тебя даже издалека, — сказал он. — Это очень земной подход: если нельзя остановить беду, надо хотя бы всех накормить так, чтобы справиться с ней были силы.
— Она не любит быть бесполезной, — ответил я и почувствовал в груди такую гордость, что на несколько секунд стало трудно говорить. — И она никогда не была бесполезной, просто сама ещё не всегда этому верит.
— Если партия дойдёт, я лично прослежу, чтобы все ели, а не складывали эти пакеты в ящик «на потом». Половина ошибок уже от того, что люди забывают нормально питаться.
Я написал Майе ответ только после следующего рейса, когда убедился, что повреждённая секция не ухудшилась. Поблагодарил её за «З-Н-Э», сказал, что состав передали медикам и координаторам, и добавил, что она помогает не меньше многих, кто сейчас находится у Элтары. Это было правдой, хотя я всё равно не написал главного: её помощь держала не только пилотов и диспетчеров, но и меня.
На двадцатый день эвакуация впервые стала похожа не на попытку закрыть дыру руками, а на тяжёлую, жестокую, но работающую систему. Люди всё ещё теряли дома, семьи всё ещё искали друг друга по рваной связи, но появился ритм.
Ритм не был красивым. Он состоял из команд, цифр, горячего металла, плача в пассажирских отсеках, ругани инженеров, сухих голосов диспетчеров и коротких сообщений тем, кто ждал далеко. Но он работал, и каждый цикл означал, что ещё несколько тысяч людей покинули поверхность раньше, чем слово «пока» закончилось.
Я стоял на мостике перед очередным заходом и смотрел, как система перестраивает маршруты после вспышки звезды. Всё это было страшно, но всё это было лучше, чем раньше. Щиты над людьми держались. Коридоры стали надежными. Космолеты опускались вовремя, не тратя столько времени ни на заход, ни на посадку людей.
— Курс подтверждён, — сказал Тарн. — Восточный узел, защищённый коридор четыре, загрузка смешанная: семьи, пожилые, часть диспетчерской смены на принудительную эвакуацию.
— Принудительную? — переспросил я, хотя уже видел пометку.
— Трое отказались уходить после замены, — сказал Нурт. — Медики внесли истощение, когнитивные сбои и опасность для управления. Их вывозят как эвакуируемых, не как персонал.
— Я слышал, что у диспетчеров несколько медкабинок и самое частое лечение – голосовые связки, — вклинился Тарн — Как будто все остальные проблемы можно игнорировать.
Я кивнул. Теперь система считала не только корабли, но и людей, которые управляли кораблями, а значит, у нас всё-таки появился шанс не повторить первые дни.
Перед снижением я открыл чат с Майей ещё раз. Связи не было, но я всё равно посмотрел на её имя, как на личный ритуал перед заходом. Потом закрыл экран, проверил третий контур и положил руки на панель.
— Снижаемся, — сказал я. — Работаем штатно.
Тарн коротко рассмеялся, Нурт усмехнулся почти незаметно, и корабль начал снижение. Под нами Элтара поднималась навстречу: раненая, перегретая, слишком большая для всех наших планов и всё ещё не сдавшаяся. Мы тоже не собирались.
Майя
Я понимала, что получить деньги из Фонда будет непросто, особенно для небольшой частной компании. Добиться этой встречи стоило уже немалых трудов и времени. Это же подтвердилось на первом разговоре, когда на экране появились три уставших лица, два юридических предупреждения и одна таблица требований, от которой даже Сева тихо присвистнул в рабочем чате.
Фонд помощи Элтаре работал как хорошо выстроенная аварийная распределительная система. Им нужно было знать всё: состав продукта, совместимость с расами, сроки хранения, условия транспортировки, цену одной порции, объём первой партии, гарантии поставок, отсутствие токсичных компонентов для элтарцев, ноарцев, землян и ещё восьми рас, участвующих в эвакуации.
— Мы не можем оплачивать продукт, который не прошёл хотя бы ускоренную сертификацию, — сказала женщина из фонда, рассматривая поданными нами документы. — И мы не можем включить частную компанию в гуманитарный коридор без подтверждения объёма. Вы предлагаете решение, но пока оно выглядит как намерение.
— Через шесть часов у вас будет первая лабораторная карта, через сутки — заключение по базовой безопасности, — ответила я, стараясь говорить так, будто у меня за спиной стоит огромная производственная империя, а не предприятие, которое ещё недавно ходило по лезвию ножа. — Через трое суток мы можем отгрузить тестовую партию, но деньги нужны сейчас, чтобы закупить сырьё и упаковку под объём, а не под тестовую партию для демонстрации.
Сева сидел рядом в переговорной и молчал так напряжённо, что я буквально чувствовала его желание пнуть меня под столом. Он считал эти цифры всю ночь и прекрасно понимал: если фонд откажет, а мы уже начнём закупки под расширение, то мой недавно воскресший бизнес снова окажется в ситуации, где добрый порыв есть, продукт есть, а денег на зарплаты не хватает. Я тоже это понимала, но у меня уже был опыт потери бизнеса, и я не теряла себя в новой идеи, отлично оценивая риски.
— Нам нужно основание для авансового финансирования, — сказал второй представитель фонда. Он выглядел моложе женщины, но голос у него был сухой и усталый. — Эмоциональное основание у всех одинаковое, госпожа Майя, и оно не проходит аудит.
Я неожиданно успокоилась. До этого момента разговор был похож на просьбу, а я ненавидела просить, когда на другой стороне сидели люди, которые могли отказать просто потому, что им удобнее не рисковать. Им надо было доказать, что это действительно рабочий вариант, который облегчит положение на Элтаре.
— Тогда давайте будем говорить на цифрах, — сказала я и вывела на общий экран расчёт Кости. — Вот состав для взрослых эвакуируемых: нейтральный белково-углеводный комплекс, мягкий минерализованный блок, стабилизированная клетчатка, минимум воды для употребления. Вот отдельная формула для экипажа космлёта и диспетчеров: без резких стимуляторов, с поддержкой длительной концентрации и сниженным риском сердечно-сосудистой перегрузки для ноарцев, землян и элтарцев. Также прилагаем уже полученные из сертификационных центров данные.
Женщина из фонда подняла глаза. Наконец-то она смотрела не на заявку, а на меня, и я поняла, что Костя был прав, когда полночи ругался, но всё равно переписывал формулы под нормальный технический язык. Голые эмоции можно отклонить, а вот таблицу, в которой всё разложено по расам, калорийности и рискам, игнорировать уже сложнее. И если Фонд откажет, с ней можно идти дальше.
— Откуда у вас данные по ноарцам? — спросила она. В её голосе послышалась осторожность человека, который уже оценивает идею, а не отказ.
— Через открытые медицинские протоколы и консультацию с ноарским врачом, — ответила я. Это было почти правдой, потому что Аня действительно достала нам контакт врача, а тот, увидев слово «пилоты» и «Элтара», прислал больше, чем я смела надеяться. — Мы не претендуем на лечебный продукт, только на безопасное аварийное питание, которое снижает нагрузку на людей в ожидании и на экипажи в рейсах.
— Для пилотов и экипажа это должен подтвердить штаб, — сказал мужчина из фонда. Он уже делал пометки, и от этого у меня внутри опасно поднялась надежда.
— Тогда дайте нам условное финансирование первой партии для эвакуируемых, а формулу для пилотов отправьте на параллельную проверку, — вмешалась Елена. Она сидела сбоку, спокойная, собранная. Она всегда оставалась лучшей поддержкой с первых дней существования нашего бизнеса. — Мы готовы разделить контракт на два назначения и отчитываться по каждому отдельно.
После этого разговор перестал быть стеной и превратился в торг. Фонд не хотел платить за весь объём сразу, Сева не хотел отпускать продукт без гарантий, Лиза требовала подтверждение транспортного окна до подписания, юристы требовали не называть продукт «универсальным», как с их сторон, так и с нашей. А Костя в рабочем чате писал капсом, что если кто-то ещё раз попросит добавить «чуть больше энергетической ценности без изменения состава», он лично перешлет каждому просящему 3 мегабайта файлов от ассоциации врачей.
К концу второго часа у меня болела голова, пересохло во рту и слегка мутило от запаха кофе Севы. От старых привычек избавиться было сложно, особенно, когда входишь в переговорку на несколько часов. Пила чай и старалась не думать о беременности, потому что в этот момент она была слишком большой внутренней тайной, которая могла разрушить мою деловую собранность одной невовремя промелькнувшей мыслью.
Первое решение фонда пришло ближе к вечеру. Они одобряли авансовое финансирование тестовой и первой серийной партии «З-Н-Э» для эвакуируемых с Элтары при условии ежедневного отчёта, допуска их наблюдателя на производство и передачи формулы нескольким лицензированным производителям, находящимся ближе к гуманитарным коридорам.
— Они хотят, чтобы мы отдали формулы и составы, — сказал Сева так, будто фонд потребовал переписать на них завод вместе со всеми специалистами, а нас отправить в неоплачиваемый отпуск.
— Временно отдаём, — сказала Елена. — Кризисная лицензия на шесть месяцев, только для Элтары и экипажей, без коммерческой продажи после операции.
— Если не отдадим формулы ближним производителям, наши партии будут каплей, — сказала Лиза. — Даже если я выбью коридор, путь с Земли длиннее, чем с двух промышленных станций возле Элтары.
Я понимала. Была и упрямая собственническая реакция, я не могу её отрицать: мы придумали, мы не спали, мы рисковали деньгами, и теперь кто-то другой будет производить наш продукт быстрее нас.
Костя возражал меньше всех. Он только мрачно потребовал передавать составы с ограничениями по сырью, протоколом замены компонентов и запретом на самовольную замену стабилизаторов и минералов.
Я подписала согласие на кризисную передачу формул после десяти минут молчания. Сева смотрел на меня так, будто пытался понять, насколько это решение моё, а не продиктованное страхом за Айка. Но я с самого начала понимала, что это произойдет. У меня не было иллюзий. Что это временная лицензия на полгода – большое одолжение для некрупного бизнеса вроде нас. И знала, что будет непросто занять своё место в этой нише в будущем. Прямые поставки тоже своего рода возможность зацепиться.
— Мне кажется, все и так всё понимают. Я не хочу потом смотреть новости и понимать, что мы берегли коммерческое преимущество, пока люди умирали от истощения и совершали ошибки в своей работе. У нас есть контракт и финансирование. Это уже немало.
Сева тяжело выдохнул и развернул ко мне планшет.
— Тогда подпиши ещё здесь, здесь и здесь. А потом съешь что-нибудь, потому что ты выглядишь как человек, которому требуется «З-Н-Э».
Первые партии «З-Н-Э» пошли на линию на следующий день. Упаковки были серовато-белыми, без красивого дизайна, только с крупными буквами, цветовой меткой назначения и инструкцией на нескольких языках. Детские порции отмечались мягким зелёным, взрослые — синим, а пилотско-диспетчерский состав получил жёлтую маркировку, которая Косте не нравилась, потому что «слишком бодренько».
На производстве пахло новым составом, оборудованием и стерильным воздухом. Раньше это был просто запах работы, а теперь он казался связью с далекой планетой. Каждая порция была маленькой, невзрачной, но таких порций становилось всё больше.
Я стояла у контрольного участка и проверяла первую коробку вместе с Еленой. Костя ходил между линиями, Лиза строила маршрут первой отгрузки через фонд, а Сева сидел в своем кабинете с планшетом и умудрялся выглядеть чуть довольнее, чем обычно. Первая партия уходила ночью, небольшая, но в медицинский груз. Следующая должна была уйти через сорок часов. Ближние производители уже получили все документы для трансфера производства, а Костя успел с ними переругаться из-за желания добавить стимуляторы, которые все просили. Операция не продлится неделю или две, ни один стимулятор не сможет поддерживать функции организма на приемлемом уровне так долго без последствий.
К вечеру первая партия была закрыта, промаркирована и передана фонду. Я смотрела, как коробки уходят в грузовой отсек, и думала, что где-то через пару недель человек на Элтаре откроет такую упаковку, съест её сидя на полу транзитного лагеря или в коридоре корабля и даже не узнает ни имени Кости, который не спал три дня, ни Лизы, что добилась невозможного в логистике, ни Севы с Елены, которые сражались ни за одну партию, а постоянную отгрузку, ни моего. И это было правильно: помощь не обязана помнить своего отправителя, она просто должна дойти.
Айку я написала коротко: фонд дал деньги, «З-Н-Э» пошёл в производство, формулы переданы ближним компаниям, первые партии скоро должны попасть в лагеря и на корабли. Я не написала, что стояла у линии и гладила упаковку пальцем, как дурочка, потому что думала о его руках на панели управления и надеялась, что хотя бы одна жёлтая порция однажды окажется рядом с ним.
Айк отписался, что гордится мной. Я положила коммуникатор экраном вниз, потому что глаза сразу защипало. Вот странный человек: улетел спасать планету, наверняка не спит нормально, а всё равно умудряется написать так, что я стою посреди кабинета и чувствую его рядом с собой. Я не знала, сколько ещё смогу не говорить ему о ребёнке, но после этого сообщения уверенность в своём молчании стала не крепче, а больнее.
К врачу я всё-таки записалась на следующий день. Сначала хотела отложить: сертификация, фонд, формулы и первая отгрузка казались важнее моего личного тайного счастья, но организм довольно ясно намекнул, что у него тоже есть график. Меня мутило от запахов, усталость накатывала резко, и беременность уже перестала быть только результатом теста из домашней медкабинки.
Доктор Екатерина Сорина открыла данные, провела осмотр и говорила спокойно, почти буднично. Рядом с ней будто замирала моя остальная жизнь вне процедурного кабинета. Такое спокойствие создавала она своими неспешными движениями, мягким голосом и общей атмосферой клиники.
По сроку выходило около семи недель, показатели для межрасовой беременности были ранними, но хорошими, ноарская совместимость подтверждалась, серьёзной иммунной реакции не было.
— Сердечная активность есть, — сказала она через несколько минут и повернула экран ко мне. — Развитие по текущим маркерам без тревожных отклонений.
Я смотрела на изображение и почти ничего не понимала. Всё было маленьким, нечётким, невозможным, но где-то там уже существовала жизнь, моя и Айка. Я положила ладонь на живот, и радость поднялась так тихо и совсем нескромно.
— У него есть уже сердечко, — прошептала я. — Или у неё.
— Пока можно просто «ребёнок», — мягко ответила врач. — А вам сейчас нужны режим, питание, наблюдение и снижение стресса.
Я чуть не рассмеялась. Снижение стресса звучало прекрасно на фоне эвакуируемой планеты, мужа-пилота, гуманитарного продукта и моей тревожности даже в спокойной обстановке. Доктор Сорина, кажется, прекрасно это поняла, потому что отдельно спросила, есть ли у меня поддержка рядом.
— Есть, — ответила я после паузы. Перед глазами возникли Аня, Елена, Костя, Лиза, Сева. — Просто не та поддержка, которая должна была сидеть сейчас рядом со мной.
— Радость не отменяет страх, как и он не запрещает радоваться, — сказала она. — Все сюда приходят и со своим счастьем, и с испугом, особенно в первый раз.
Я кивнула, получила рекомендации, защищённый файл с результатами и контакт психолога, который врач предложила почти без нажима. В этот раз я не стала изображать железного человека и сохранила его сразу.
Из клиники я вышла с ощущением, что мир стал одновременно тем же самым и совершенно другим. Машины ехали, люди шли по своим делам, а я стояла на ступенях и знала, что внутри меня есть маленькое сердцебиение. Ребёнок ещё ничего не знал об Элтаре, фондах, маршрутах и моём тяжёлом решении молчать. Но уже его жизнь меняла всё.
В машине я открыла чат с Айком. Хотелось написать правду так сильно, что пальцы сами набрали первые слова: «Я была у врача». Потом я остановилась, потому что дальше правда становилась слишком близкой к тому, что могло заставить его дрогнуть там, где ему нельзя дрогнуть.
Я стёрла сообщение и написала другое: «З-Н-Э ушёл первой партией. Фонд дал аванс, формулы переданы ближним производителям. Я была у врача, всё в норме. Люблю тебя. Очень жду.». Я смотрела на эту полуправду почти минуту, потом всё-таки отправила, потому что она не была ложью целиком, а пока я держалась именно на таких хрупких компромиссах со своей совестью.
Дома я долго стояла у окна и смотрела на сад. Раньше этот дом был доказательством, что я хоть что-то смогла, потом стал местом, где я встретила свою новую жизнь, а теперь вдруг превратился в пространство ожидания сразу для двоих. Мне стало страшно от этой мысли и одновременно так тепло, что я обняла себя руками.
— Ты только вернись, — сказала я тихо. — И я подарю тебе ещё шанс испытать те эмоции, что пока переживаю сама.
Айк был далеко, ребёнок ещё совсем маленький, впереди оставалось слишком много неизвестного. И всё же я была счастлива: упрямо, сквозь страх, потому что у меня был муж, чьё возвращение ждала, и ребёнок, ради которого это ожидание вдруг стало не чем-то пустым.
Глава 17. Рутина
Айк
На втором месяце эвакуации катастрофа обернулась работой. Далеко не лёгкой и не безопасной, но появились графики, маршруты, смены, отчёты, ремонтные окна и обученные специалисты. Мы тоже вошли в их число. Встроились в график, знали в совершенстве посадочный коридор и орбитальные лагеря.Теперь корабль выходил на маршрут в положенное время, принимал людей, уходил на орбитальную станцию, проходил обслуживание, дозаправку и снова возвращался вниз. Рутина не отменяла плача в пассажирских отсеках, пустых взглядов тех, кто не знал, вывезли ли их родных, и обожжённых секторов планеты под нами. Но она давала возможность выполнять свою работу наиболее эффективным образом.
Изменения коснулись и людей. Нурт больше не стоял за моей спиной по двадцать часов подряд, делая вид, что ему достаточно одного питательного пакета и бутылки воды. Тарн перестал засыпать с открытыми глазами над вспомогательной панелью. А из взгляда парня за два месяца пропали юношеская наивность и мечта полетами. Теперь они стали для него привычной работой, как и для всех нас здесь.
Один из наших бортпроводников Сайра, которая раньше была всегда не прочь поболтать и посмеяться, вновь начала шутить. Ещё несмело и редко, но она уже не ограничивалась заученными фразами при встрече пассажиров.
Мы наконец работали по нормальным сменам. Не идеально, не как на регулярных рейсах, но уже достаточно, чтобы пилот после двух тяжёлых циклов уходил отдыхать, а не принимали стимуляторы горстями. Нурт особенно следил за тем, чтобы я сам выполнял правила, которые подписал для экипажа.
— Ты снова выходишь за рабочий график, — сказал Нурт.
— Я вижу. Закончу проверку нового маршрута и уйду.
— Нет. Маршрут уже проверен дважды. Третий раз ты смотришь на него не как командир, а как человек, который не хочет оставаться один в каюте, или считает, что без него всё рузнет.
Я промолчал.
— Айк, — тише сказал он. — Два часа сна. Не потому что регламент требует, а потому что иначе ты начнёшь ошибаться.
— Хорошо, — ответил я после паузы. — Два часа.
— Я разбужу тебя, если что-то изменится.
Нурт был прав. Я и сам не замечал, когда перестал уходить вовремя. Вся ситуация вокруг давила, и я чувствовал ответственность за каждого члена экипажа и пассажира. Тот нервный узел, что образовался в начале операции и позволял действовать с перегрузками теперь вылился в непроходящую тревогу и страх ошибки, хотя ситуация стала намного лучше. Я понимал, что нужна помощь специалиста по коррекции поведения, но надеялся, что два месяца ещё продержусь до лечения. Мне повезло, что вторым пилотом на этом рейсе был именно Нурт, который вовремя замечал моё состояние и мог, если что, не стесняться в словах.
В каюте после принудительной отправки на отдых сначала лежал с открытыми глазами, слушал далёкую вибрацию корабля и не мог думать ни о чём, кроме маршрута и новой посадки. В груди давило от тревоги и страха, голова болела от недосыпа. Мысли не оставляли. Я начал думать о Майе. Эти мысли успокаивали и заставляли отвлечься от капитанского мостика, расчетов и горящей планеты хотя бы на несколько минут. Через какое-то время я уже мог спокойно вдохнуть и выдохнуть, будто нервный узел в груди немного расплелся, давая пожить ещё немного без постоянного представления худших исходов. Потом всё-таки уснул, а проснувшись через несколько часов, почувствовал не бодрость, но хотя бы способность снова видеть всю картину, а не только следующую тревожную отметку.
Связь с Майей оставалась нестабильной, но уже не такой редкой. Иногда сообщения доходили через час, иногда через сутки, иногда приходили пачкой, и я читал их по порядку, как будто восстанавливал пропущенные куски её жизни. Она писала о производстве, фонде, формуле «З-Н-Э», первых партиях и компаниях, которым передала расчёты ближе к Элтаре. И чаще всего эти письма становились лучшими минутами за сутки.
Я гордился ей так сильно, что это становилось сложно описать в отправляемых ответных сообщениях. Майя умела писать деловым тоном даже о том, что по сути было спасением людей, и в этих сообщениях я узнавал её всю: тревожную, упрямую, не способную сидеть сложа руки, если где-то можно посчитать, договориться, накормить и заставить систему работать хоть немного лучше. Она называла это продуктом и контрактом, а я видел в этом её способ быть рядом со мной там, куда она не могла прилететь.
Первую поставку «З-Н-Э» мы получили на орбитальной станции в начале второго месяца. Я узнал о ней случайно: мы стояли на плановом обслуживании после цикла рейсов, инженеры проверяли правую нижнюю секцию, а я подписывал очередной пакет отчётов, когда Нурт открыл грузовую сводку.
— Командир, у нас прибыл груз с Земли, — сказал он слишком нейтральным тоном. — Маркировка «З-Н-Э».
Я поднял голову так быстро, что чуть не задел виском край открытой панели. Нурт, конечно, заметил это, но сделал вид, что смотрит только на экран.
— Где груз?
— Складовой отсек станции, сектор три. Если ты сейчас побежишь туда лично, я запишу это как внеплановую проверку снабжения, чтобы сохранить остатки твоего командирского достоинства.
— Записывай, — сказал я и уже шёл к выходу. Иногда достоинство пилота должно уступать месту мужу, который впервые увидит результат работы своей жены не на экране, а в руках.
Складовой отсек станции был шумным, тесным и пах сразу всем: горячим металлом, упаковкой, медицинскими реагентами и перегретым пластиком. Между рядами контейнеров двигались роботы-погрузчики, люди и представители ещё пяти рас, каждый со своим списком срочности и потребности.
Контейнеры «З-Н-Э» стояли в третьем ряду. На них была простая маркировка: Земля — Ноара — Элтара, назначение, состав, ограничения, температурный режим и цветовые полосы по группам. Я положил ладонь на верхний контейнер и неожиданно почувствовал то, чего не чувствовал уже много недель, — связь с домом не через сообщение или воспоминание, а через вещь, которая прошла путь от Майи до этой станции.
— Это она сделала, — сказал я, хотя рядом стоял только Нурт. Он и так знал, но мне нужно было произнести это вслух.
— Не одна, — заметил он. — Судя по документам, там целая команда, фонд, несколько производителей и ещё десятки людей, которые смогли доставить продукт сюда.
— Но начала она, — ответил я. Я провёл пальцем по маркировке и впервые за долгое время улыбнулся так, что это не было служебной вежливостью. — Она боялась и всё равно рискнула, чтобы помочь.
Нурт взял одну из упаковок с жёлтой маркировкой, предназначенных для экипажа и диспетчеров, прочитал состав и одобрительно кивнул.
— Мягкое высвобождение, минералы, нет грубых стимуляторов, адаптация под ноарцев есть. Передай своей жене, что она, возможно, спасла часть наших пилотов от их собственного идиотизма, потому что это удобнее, чем забывать есть.
Я открыл коммуникатор и сделал снимок контейнеров. Потом сделал ещё один, потому что на первом моя рука закрывала часть маркировки, а мне хотелось, чтобы Майя увидела всё: знак фонда, название, назначение, цветовые полосы и мою ладонь на крышке.
«Майя, первая поставка З-Н-Э дошла до нашего узла. Держу контейнер рукой и горжусь тобой так, что Нурт уже делает вид, будто это обычная проверка снабжения. Твой продукт пойдёт экипажу, диспетчерам и эвакуируемым. Ты рядом больше, чем думаешь. Люблю тебя».
Ответ пришёл не сразу. К тому моменту я уже вернулся на корабль, инженеры закончили первый этап обслуживания, а Сайра успела выпросить несколько упаковок для экипажа под предлогом дегустации перед раздачей пассажирам.
— Если это сделала твоя жена, командир, передай ей, что это отличная вещь и мою отдельную благодарность, — сказала она после первой порции.
— Очень высокая похвала от тебя, особенно среди твоего ворчания последние дни, — сказал Тарн. Он тоже ел, стараясь делать вид, что просто выполняет медицинскую рекомендацию, хотя вторую порцию взял первым.
— Для аварийного питания — высшая, — ответила Сайра. — Вкус, конечно, не как у ресторана, в котором я всё ещё надеюсь повторно побывать, а вот способность не ненавидеть всех через пару часов после еды — бесценна.
Я слушал их и чувствовал, как внутри теплеет от их слов в адрес моей жены. Майя помогла моим людям. Не морально, а конкретной вещью, которую они держали в руках и ели между рейсами.
Когда сообщение от Майи наконец загрузилось, я открыл его в коридоре перед техническим отсеком. Она написала, что рада, что партия дошла, что Костя будет невыносимо гордиться составом, если узнает отзыв Нурта, и что очень просит меня беречь себя.
Я перечитал последнюю фразу несколько раз. В её сообщениях всё чаще появлялось это «береги себя» с какой-то особой осторожностью, будто она вкладывала туда больше, чем могла написать.
Про повреждения корабля я снова не написал. К тому времени они уже перестали быть острыми: секцию обслужили, контур частично заменили, опору вывели из жёлтой зоны. Но я всё равно не рассказал ей о худших посадках, о сорванном щите над очередью и о диспетчере, который дал нам другую полосу так, будто лично отказывал людям в спасении внизу. Просто я не знал, как вложить эту картину в сообщение и не передать ей вместе со словами чужую боль и свою.
Полноценный сервисный цикл на шесть часов стал почти роскошью. Инженеры выгнали с борта всех, кроме необходимой смены, а Нурт молча указал мне на выход раньше, чем я успел придумать повод остаться. Ему явно нравилось, что теперь люди работали не на износ.
— Ты очень доволен собой, — сказал я ему, когда мы шли к каютам станции. — Даже не пытаешься скрыть.
— Я доволен системой, которая наконец позволяет мне не спорить с тобой возле каждой задержки, а прижать регламентом и выгнать спать. Рутина — это когда люди выживают не потому, что кто-то сегодня совершил невозможное, а потому что тысяча человек сделали возможное вовремя.
Рутина действительно оказалась не врагом героизма, а его взрослением: если первые дни держались на отчаянных решениях, то второй месяц держался на сменах, графиках, запасах, ремонте, питании, отдыхе и честном признании, что усталый пилот опасен не меньше местной звезды.
После сна я вышел на обзорную галерею станции. Отсюда Элтара занимала почти всё окно: всё ещё красивая издалека, всё ещё раненая в деталях. На поверхности горели новые защитные зоны, большие модули садились уже по расписанию, транспортные цепочки двигались от регионов к узлам, а вокруг планеты больше не было прежней бессмысленной толпы кораблей.
Я думал о первом месяце и не мог избавиться от злости. Теперь, когда всё стало работать лучше, особенно ясно было видно, сколько боли принесла первая неэффективная команда.
Коммуникатор дрогнул. На экране появилось сообщение от Майи: «Я показала твои сообщения ребятам. Они повесили фотографию вскрываемой транспортной упаковки в кабинете Кости. Тот доволен.».
Я рассмеялся. Смех получился тихим, немного хриплым, но настоящим. Потом сделал снимок обзорной галереи и себя, откусывающего её батончик. Отправил Майе, на этот раз ответ пришёл сразу:
«Эту фотографию я оставлю для себя».
На сердце стало теплее. Я сел на пол в галереи и смотрел на планету, доедая батончик. Резонанс был слабым, но всё равно я будто чувствовал присутствии Майи рядом с собой.
Внизу очередной эвакуационный модуль начинал подъём, унося тысячи людей с поверхности, которая уже не могла быть домом. И я ценил всё больше то, что произошло за неделю до вылета на Ноару.
«Люблю тебя»
На фоне горящей планеты и тысячи чужих голосов, которые уже не могли сказать эти слова любимым людям, я не мог их не написать.
Я закрыл коммуникатор и вернулся к кораблю. Через час N-47 должен был выйти из обслуживания и снова встать в маршрут уже не как истощённый корабль, а как часть большой работающей системы. Это не делало Элтару спасённой, не возвращало людям дома и не отменяло опасность, но теперь у нас были порядок, смены, ремонт, питание и время, которого раньше почти не было.
Иногда именно из таких скучных вещей и складывается шанс выжить.
Майя
Лиза пришла в мой кабинет почти в конце рабочего дня с двумя кусочками торта. Я сверилась со своим организмом, который стал слишком принципиален с беременностью, тот посчитал еду приемлемой и отказываться не собирался. Я дотянулась до кулера. Налила воды себе и Лизе. Вручила чайный пакетик.
— Спасибо. Это Сева заказал, чтобы тебя порадовать. Первая партия «З-Н-Э» придёт на Элтар сегодня ночью, —сказала Лиза, садясь напротив.
— А ближние производители?
— Две станции подтвердили получение документов, одна компания на Иаре уже запускает пробную партию, ещё одна рядом с Ноарой просит уточнение по минералам. Если Костя их не проклянёт в процессе согласования, через пару дней они дадут объёмы больше наших.
— Я прокляну только тех, кто заменит стабилизатор на местный аналог и потом будет удивляться, почему сертификацию продукт не проходит, — сказал Костя, появившись в кабинете без стука. — А нормальным людям я даже выдал документы по нашему внутреннему трансферу, чтобы было с чем сравнивать.
В руках у Кости тоже было две тарелки с тортиком. Махнула рукой, приглашая к столу.
— Ты чего здесь делаешь в это время? — удивилась Лиза. — Ты же ночью выходил.
— Ага, и ночью выйду. Сегодня вторая смена впервые детскую партию выпускает, хочу проконтролировать.
Я рассмеялась, и смех вышел неожиданно лёгким. Наверное, слишком лёгким для последних дней, но я не стала его прятать. Впервые с момента отлёта Айка я почувствовала не просто тревогу, а поддержку, которую мне давали мои коллеги, ставшие очень близкими людьми. Последний месяц выдался нелёгким для каждого, но сейчас мы сидели с тортиком в моём кабинете. И я верила, что всё получится, а Айк вернется.
Ответ от Айка пришёл через три дня. Когда сообщение загрузилось, я прочитала: «Майя, первая поставка З-Н-Э дошла до нашего узла. Держу контейнер рукой и горжусь тобой так, что Нурт уже делает вид, будто это обычная проверка снабжения. Твой продукт пойдёт экипажу, диспетчерам и эвакуируемым. Ты рядом больше, чем думаешь. Люблю тебя».
Загрузилась фотография. Я скинула её в общий чат. Она стала гордостью нашего завода. Почти все дошли до кабинета Кости, чтобы посмотреть. Труды команды были не напрасны.
О беременности на заводе догадались быстро. У Елены уже было двое детей, так что признаки пополнения она отметила моментально. Не думаю, что она кому-то рассказала, но вскоре на заводе уже эта новость разлетелась.
После этого стало немного легче. Не потому, что страх исчез, а потому что вокруг появились люди, которые знали, почему я отказываюсь от совместного кофе и порой задерживаюсь утром перед работой. Врач говорила, что всё идёт хорошо. Анализы показывали результаты в пределах нормы, адаптационные маркеры вели себя прилично, а маленькое сердце на экране стучало уверенно.
Ради этого сердечка я отставила свои эмоции и записалась на консультацию к ноарскому юристу. Хотя развитие событий, которое я пыталась просчитать, пугали меня даже просто мыслью о них. Но не просчитать их было слишком наивно, что я не могла больше себе позволить.
Меня интересовали плохие варианты: если Айк погибнет, если он пропадёт без вести, если Ноара заявит права на ребёнка, если его семья вмешается, если мой статус беременной от ноарца изменит юридические границы быстрее, чем я успею выстроить юридическую защиту.
От этих мыслей хотелось плакать. Настолько сильно, что я дважды включала в машине охлаждение воздуха сильнее обычного, будто холод мог удержать слёзы внутри.
Офис Орена Ниата находился в деловом квартале, в высоком здании с панорамным холлом и слишком спокойной охраной. Всё вокруг было светлым, дорогим, сдержанным и таким уверенным, что я сразу почувствовала себя женщиной с проблемами, оказавшись внутри. Администратор проверила запись, предложила воду, а я всё это время думала, что врач, наверное, не одобрила бы мой пульс. Стук сердца я ощущала уже будто в голове. Переволновалась.
Кабинет Орена оказался просторным, но не холодным. Я заметила, что на широком столе лежало несколько тонких бумажных папок, которые выглядели почти старомодно. Орен поднялся, когда я вошла, и я успела отметить, что вживую он казался выше и старше, чем по видеосвязи.
— Майя, рад видеть вас лично, — сказал он и сделал шаг из-за стола. Голос был спокойным, профессиональным, с той самой ровной интонацией, из-за которой раньше мне было легче обсуждать вещи, от которых хотелось спрятаться.
А потом он остановился.
Это было почти незаметно. Просто шаг не закончился, пальцы на секунду сжались на краю папки, а взгляд изменился так резко, будто в комнате погас один свет и включился другой. Я уже видела подобное у Айка в первые дни, пусть тогда не понимала, что именно вижу.
У меня внутри всё похолодело.
Орен Ниат смотрел на меня не как юрист на клиентку. Он смотрел слишком тихо, слишком бережно и слишком потрясённо, словно в одно мгновение потерял право быть просто специалистом. Несколько секунд мы молчали, и за эти секунды я успела испугаться сильнее, чем за всю дорогу сюда.
— Нет, — сказала я, сама не понимая, кому это адресовано. — Пожалуйста, только не это.
Орен резко опустил взгляд, будто моё слово вернуло его в кабинет, к столу, закону и профессиональным границам. Он сделал шаг назад, и это движение немного спасло меня от паники. Айк тоже всегда отступал, если чувствовал, что мне нужно пространство.
— Майя, я вынужден немедленно прекратить консультацию и передать ваше дело другому специалисту, — сказал он. Голос у него остался ровным, но эта ровность явно давалась с усилием. — Возникло столкновение интересов, которое делает невозможным моё дальнейшее участие как вашего юриста.
В груди росла злость. Я пришла сюда узнать, что делать, если мой муж погибнет, а вместо этого вселенная решила подбросить мне ещё один резонанс, как будто одного было мало. Я очень надеялась, что это не ответ на мой вопрос.
— Вы срезонировали? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
Хотелось ошибиться. Этот резонанс мог разорвать мой брак, сердце и весь тщательно удерживаемый порядок, который только-только начал выстраиваться вокруг.
Орен закрыл глаза на короткое мгновение. Когда открыл, смотрел уже не прямо на меня, а чуть в сторону, чтобы, видимо, не давить взглядом.
— Да, — сказал он. — И именно поэтому я не имею права консультировать вас по вопросам брака, беременности, статуса ребёнка и ноарского семейного права.
Я медленно села в кресло. Ноги вдруг стали ватными, тошнота подступила к горлу, и я не была уверена, что это только беременность. В голове крутилась одна совершенно глупая мысль: так не бывает, резонанс же уже был, Айк и я.
— Я думала, это бывает один раз, — сказала я, хотя слова бежали быстрее, чем я успевала их сформулировать. — Со мной. Я думала, если Айк на меня срезонировал, то всё, точка.
Орен очень осторожно обошёл стол и сел напротив, сохранив между нами больше расстояния, чем было принято в обычной беседе.
— У мужчин резонанс действительно редок, единственный за всю жизнь, — сказал он. — Но у женщины, особенно совместимой с ноарской силовой линией, резонанс может возникнуть с несколькими мужчинами. Это основа многих ноарских домов, где женщина состоит в полиандрическом браке с двумя, тремя или большим числом мужей.
Я знала это слово. Аня говорила о Ноаре ещё в машине, когда всё было почти смешным и далёким: мало женщин, несколько мужчин вокруг одной, скорее всего полиандрия. Я тогда слушала, как слушают о чужой экзотике, не имеющую отношения к тебе самой. Орен тоже рассказывал об этом на консультации, но и тогда это оставалось чем-то чуждым. Я не ноарка, я с Земли, это не должно было меня коснуться.
— Айк мне говорил о Ноаре, — сказала я медленно. — Но не так. Не как о том, что это может коснуться меня.
— Возможно, он не хотел давить на вас тем, что ещё не имело значения, — ответил Орен и тут же добавил, будто сам себя останавливая: — Простите, я не должен интерпретировать его мотивы. Это уже выходит за пределы допустимого.
— Вы очень удачно вспомнили о пределах допустимого, — сказала я, и голос сорвался на злую дрожь.
Орен принял это без возражений. Он не стал оправдываться.
— Я могу дать вам только нейтральную процедурную информацию, не касаясь вашей стратегии, — сказал он после паузы. — Второй резонанс не аннулирует первый брак и не создаёт автоматического обязательства с вашей стороны. На Ноаре он рассматривается как возможное основание для расширения дома, но только с согласием женщины и с юридическим оформлением. В вашем случае, учитывая земное гражданство, беременность, действующий брак с Айком и то, что я был вашим консультантом, ситуация требует независимого специалиста.
Я вцепилась пальцами в край сумки. Слово «беременность» в его устах прозвучало так буднично, что я вздрогнула, хотя сама пришла говорить именно об этом.
— Я хотела сегодня понять, как защитить ребёнка, если с Айком что-то случится, — сказала я тихо. — Я ехала сюда и думала, что хуже этого разговора уже ничего не будет.
Лицо Орена изменилось. Совсем немного, но теперь в нём было не только потрясение резонанса, а ещё и боль человека, который понял, в какой момент оказался лишним ударом. Он открыл папку, достал карточку и положил её на край стола, не приближаясь ко мне.
— Я передам вас Лие Варт, она специализируется на межпланетном семейном праве и не связана ни со мной, ни с домом Айка, насколько мне известно, — сказал он. — Я также направлю ей уведомление, что не могу продолжать дело из-за личного конфликта интересов, без раскрытия лишних подробностей сверх необходимого.
— Личного конфликта интересов, — повторила я. Эти слова звучали так чисто и юридически аккуратно, что хотелось рассмеяться.
— Да, — сказал Орен. Он смотрел на свои руки, а не на меня. — Я не буду использовать ваше положение, не буду связываться с вами вне передачи дела и не буду предпринимать никаких действий, пока вы сами не решите, нужно ли вам что-то знать. Я понимаю, что для вас это не предложение, а удар.
Мне стало немного легче от того, что он назвал суть вещей. Сейчас резонанс не был не подарком судьбы, не шансом, а являлся ударом. С Айком резонанс был началом надежды, а резонанс сегодня стал угрозой всему, что я пыталась удержать.
— Айк знает, что такое возможно? — спросила я.
— Любой ноарец знает, что полиандрические дома существуют, — сказал он очень осторожно. — Но знание традиции и готовность столкнуться с ней в собственной жизни — разные вещи. Особенно когда мужчина далеко, в опасной операции, а его жена беременна.
Я закрыла глаза. Именно это я и чувствовала, только не могла так сформулировать. Если я напишу Айку сейчас, что беременна, он будет счастлив и испуган. Если добавлю, что на меня резонировал бывший юрист, я даже не представляю, что это сделает с ним там, среди кораблей, диспетчеров, повреждений и людей, которых он должен вывозить.
— Я собиралась сказать ему о ребёнке, — призналась я почти шёпотом. — Уже почти решилась. Он писал, что стало спокойнее. Писал, что у них появились часы отдыха и адекватное снабжение. Писал о своей команде. Думала, что нельзя тянуть, что он имеет право знать, даже если далеко. А теперь я не понимаю, что делать, потому что ребёнок — это радость, а вы… простите, вы сейчас стали чем-то, что может всё испортить.
Орен побледнел, но не от обиды. Кажется, он был слишком честным человеком, чтобы не понимать: для меня он действительно стал проблемой, хотя не выбирал этого. Он медленно кивнул.
— Вы не обязаны щадить мои чувства, Майя, — сказал он. — Сейчас важны вы, ребёнок, ваша безопасность и способность Айка выполнять свою работу без ошибки. Я не вправе советовать вам, что сообщать мужу и когда, но новый юрист поможет оценить юридические риски без моего влияния.
Я открыла глаза и посмотрела на карточку Лии Варт. Имя расплывалось, потому что слёзы всё-таки подступили, и я ненавидела себя за это. Ненавидела не потому, что плакать нельзя, а потому что кабинет юриста был частью выстраиваемой защиты, сохранением моего мира, а стал будто настоящей клеткой.
— Простите...— сказал Орен, оставаясь на расстоянии.
Мы больше не обсуждали детали. Орен оформил передачу дела при мне, отправил уведомление, показал подтверждение, что все мои файлы будут направлены Лии Варт в зашифрованном виде. Всё это было правильно и профессионально, но совершенно не делало легче то положение, в котором мы оказались.
Перед уходом я остановилась у двери. Мне хотелось сказать что-то человеческое, потому что Орен не был виноват, но слов не находилось. Он тоже встал, но остался за столом, не подходя ближе.
— Я не знаю, что буду делать, — сказала я наконец. — И не хочу, чтобы вы ждали от меня решения.
— Я не буду ждать от вас ничего, на что вы не дали согласия, — ответил он. — И если вы решите никогда не возвращаться к этому вопросу, это тоже будет решением.
Я кивнула и вышла, пока снова не расплакалась. В коридоре было тихо, в холле всё так же спокойно работала охрана, администратор всё так же вежливо улыбнулась мне на прощание, и только я шла к выходу с ощущением, что внутри меня теперь две тайны вместо одной. Ребёнок и второй резонанс.
В машине я долго не могла выбрать маршрут. Сидела, положив руки на руль, и смотрела на город перед собой, где люди шли по своим делам, покупали кофе, смеялись и не знали, что у меня в голове рушится целый мир. Потом открыла чат с Айком и увидела его последнее сообщение с его фотографией, жующим батончик.
Он хвастался мной. Писал, что мой продукт идёт пилотам, диспетчерам и эвакуируемым. Я перечитала его слова, и от любви к нему стало больно так сильно, что пришлось прижать ладонь ко рту.
Как сказать ему теперь? «Айк, я беременна, у нас будет ребёнок, я счастлива, но сегодня на меня резонировал другой ноарец, и это бывший юрист, который передал дело из-за конфликта интересов». Даже в мыслях это звучало как фраза, после которой пилот может забыть, как вести корабль.
Я не считала Айка слабым. Никогда не считала. Он был тем, на кого можно равняться. И именно потому, что он был сильным, я понимала, как много он удерживает каждый день на своих плечах. Но сильные люди тоже ошибаются, если ударить их в самое сердце в момент, когда они ведут корабль с тысячами людей.
Я набрала сообщение: «Айк, мне нужно сказать тебе кое-что важное». Потом стёрла, потому что такая фраза заставила бы его волноваться ещё до того, как связь позволит мне объяснить. Набрала: «Я была у юриста, появились сложности». Снова стёрла, потому что это звучало ещё хуже.
В итоге я написала только: «Эту фотографию я оставлю для себя».
Я не отправила сообщение сразу. Сначала положила ладонь на живот, закрыла глаза и попыталась представить не кабинет Орена, не салон машины, а Айка дома. Айка, который узнаёт о ребёнке не через рваную связь на краю эвакуации, а рядом со мной, в нашем доме.
Но жизнь никогда не обещала нам правильных картинок. Она идет так, как идет.
Я отправила сообщение и включила маршрут домой. Ехала медленно, строго по правилам. Туда, где ещё было ощущение дома и призрачного присутствия Айка. Себя я сильной уже не считала.
Дома я первым делом ушла в сторону бани. Села на пол крыльца и прижалась спиной к толстой двери входа. Я смотрела на реку. В руках сжимала коммуникатор и не могла перестать плакать. Я чувствовала, что этого для меня слишком много. Я чувствовала себя предательницей и винила за всё, что произошло. Слёзы не переставали течь, хотя тело уже бил озноб.
Я понимала, что это глупо, но раз за разом просчитывала, что я сделала не так. Почему другой мужчина срезанировал на меня? Чувство вины было неподконтрольно. И оно обвалакивало меня, погружая только в липкое чувство одиночества и желания себя наказать. Всё осложнялось ещё тем, что я должна была молчать. Дождаться, когда Айк вернется, целым и здоровым, и только потом рассказать. Чтобы ни одно моё слово не было на весах его жизни.
Когда слёзы закончились, я поднялась и пошла на кухню. В голове уже не было ни одной мысли, только болезненный звон и пустота. Разогрела себе еду. Сейчас я просто ела маленькими глотками суп, не потому что хотела. Это надо было ребенку. Теперь у меня появились много дел, которые даже после всего случившегося нельзя было отложить в сторону.
Всё уже произошло. Этого не исправить. И я понимала, что моё молчание даже из добрых побуждений приведет к проблемам. Но решение о нем оставалось неизменным. Никаких истерик. Никаких громких эмоций. Работа и отдых, чтобы не повредить своим состоянием ещё и ребёнку.
Глава 18. Три недели
Айк
Эвакуация завершилась без торжества. Никто не дал сигнала победы. Никто не вышел по общему каналу связи ни с благодарностью, ни с красивой речью. Просто однажды на общей схеме Элтары осталось слишком мало активных точек, потом последние красные зоны сменились серыми, а центральная координационная сеть выдала сухое: «Приоритетная эвакуация населения завершена. Переход к финальному выводу служебного персонала».
Я смотрел на эти слова и не чувствовал радости. Только пустоту и дикую моральную усталость.
Элтара больше не выглядела мирной даже издалека. Над океанами висели рваные облачные пояса, несколько городских куполов погасли окончательно, часть промышленных зон провалилась после подъёмов тяжёлых модулей, а вокруг бывших посадочных узлов темнели выжженные круги.
— Финальная служба купола, северо-западный сектор, — сказал Нурт, выводя список на главный экран. Его голос был более хриплым, чем обычно, хотя последние недели мы уже работали по нормальным сменам и проходили лечение между рейсами. — Сто сорок восемь человек, часть с лёгким облучением, двое на носилках.
Я проверил маршрут к северо-западному сектору. Площадка была не оборудована под космолет, а являлась остатком грузовой зоны рядом с купольным узлом, но теперь нам уже не нужно было принимать тысячи людей и уходить тяжёлыми. Мы забирали последних, и от этого заход почему-то казался не легче, а значительнее. Последняя посадка на Элтару. Последний взлёт с неё.
Приземление прошло спокойно. Поверхность под опорами дрогнула, датчики выдали предупреждение по старому покрытию, ветер от разрушенного купола ударил в левый борт, но корабль выдержал. Защитный коридор уже был почти разобран, временные панели местами провисли, и люди шли к нам не плотной очередью, как раньше, а редкой усталой цепочкой.
Служба купола отличалась от других эвакуируемых сразу. Они не оглядывались, почти ничего не несли с собой и смотрели на погасшие конструкции так, как смотрят на брошенное поле боя. Их работа закончилась только потому, что больше некого было прикрывать. Они не могли спасти планету, только дать людям время. И они справились.
Отца Лина я узнал ещё до проверки документов. Он стал худее, под глазами залегли тени, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок от долгого пребывания в аварийных зонах, но улыбка была та же сама, уверенная и спокойная. Я помнил, как ребёнок вцепился в поручень, как кричал отцу, чтобы тот шёл с ним, и как мужчина за барьером улыбался, будто служба купола не уходила последней. И вот, они всё же здесь.
— Вы пилот того первого корабля, — сказал мужчина, когда подошёл после регистрации. Голос у него был сорван, но взгляд оставался ясным.
— А вы отец Лина, — ответил я и принял его браслет у бортпроводника, чтобы самому подтвердить посадку. — Ваша семья эвакуирована, последнее подтверждение — транзитная станция Земли, сектор временного размещения семь.
— Откуда Вы знаете?
— Есть пассажиры, которых очень сложно забыть.
Он закрыл глаза. Ненадолго, всего на пару секунд, но за эти секунды его лицо изменилось сильнее, чем у многих менялось за весь путь от планеты до орбиты. Казалось, он три месяца держал себя на чувстве долга, а теперь впервые позволил мысли, что его семья спаслась и ждёт его.
— Мне говорили, но связь рвалась, — сказал он тихо. — Я боялся поверить, пока не услышу от того, кто видел жену и детей уже за пределами планеты.
— Наш корабль успешно тогда приземлился. Я видел списки, вы скоро встретитесь.
Он провёл ладонью по лицу, потом выпрямился, будто снова вспомнил, что вокруг стоят ещё люди. Только пальцы у него дрожали, когда он убирал браслет.
— Спасибо, командир, — сказал он.
— Проходите на борт, — сказал я. — Через три недели, если маршрут не изменится, вы будете на Земле.
Он посмотрел на меня так, будто я дал ему больше, чем место на корабле. Может быть, для человека, который три месяца оставался без надежды на умирающей планете, слова «через три недели» звучали почти как чудо.
Финальный взлёт с Элтары был тихим. В пассажирских отсеках никто в этот раз не плакал, но многие смотрели вниз, пока облака и серые зоны не закрыли планету от взглядов навсегда.
Когда мы вышли на орбиту, координационная сеть отметила наш рейс как один из последних гражданских эвакуационных выходов. На главном экране появилась новая директива, которую мы и так ждали: N-47 следовать на Ноару для смены экипажа, медицинского осмотра и подготовки к прямому рейсу Ноара — Земля с группой эвакуированных.
Ближайшие принимающие планеты были уже переполнены, временные станции работали на пределе, и Земля одобрила расширенный приём тех, чьи семьи уже находились в земных секторах размещения, как почти у всех работников купола.
Я перечитал директиву дважды. Земля. Не промежуточная станция, не база отдыха, не Ноара с последующим распределением, а прямой рейс на Землю после смены и подготовки. Старый состав должен был сойти на Ноаре, пройти медицинское обследование, лечение и получить полтора месяца обязательного отпуска, но мне разрешили проходить восстановление на Земле после передачи командования новому экипажу.
Нурт стоял рядом и смотрел на директиву. Потом он чуть наклонил голову к экрану и сказал:
— Тебе одобрили Землю. И не делай вид, что для тебя это просто удобный медицинский маршрут.
— Я и не делаю, — ответил я, перечитывая уже какой раз. — Через три недели я буду у Майи.
Сказать это вслух оказалось тяжело. За три месяца я научился не думать о встрече слишком долго, потому что подробности делали расстояние невыносимым. Стоило представить её в доме, распаренной, счастливой, как звучал очередной тревожный сигнал, а ты вспоминал, кто ты и где ты. Теперь у ожидания появилась дата и время.
На Ноару мы пришли через несколько суток. Планета встретила нас не праздником, а строгим порядком: медицинские шлюзы, технические бригады, новый экипаж, комиссии, списки на лечение, отдельные коридоры для эвакуированных и тихие зоны для тех, кто впервые за месяцы оказался не в аварийном режиме. Но даже этот порядок казался почти роскошью после Элтары.
Мой экипаж сходил с корабля медленно. Сайра держала в руках сумку и ругалась на медиков ещё до того, как они успели что-то сказать. Тарн выглядел так, будто не верит, что его действительно отправят отдыхать. Нурт молча проверял, чтобы никто не задержался на борту. Мы все знали, что полтора месяца отпуска и лечения были не наградой, а необходимостью, потому что люди после таких операций ломаются не всегда там, где это видно. И я точно не был исключением.
— Командир, — сказал Тарн, когда мы остановились у выхода из служебного коридора.
Он явно хотел произнести что-то правильное, но после трёх месяцев на одном капитанском мостике правильные слова часто казались лишними.
— Ты хорошо работал, — сказал я раньше, чем он успел запутаться в благодарностях. — И теперь твоя следующая задача — лечиться и спать.
— Спасибо, командир, — глаза Тарна сияли какой-то детской радостью, а я подумал, что зря считал, что Элтара может сжечь в нем весь задор, с которым он стремился в космос.
Нурт проводил наш удаляющий по служебному коридору экипаж взглядом, потом посмотрел на меня.
— Тебе тоже придётся выполнять приказы врачей, — сказал он. — На Земле нет меня, чтобы стоять над тобой.
— Там есть Майя, — ответил я. — Думаю, она справится лучше тебя.
Он впервые за день улыбнулся открыто.
— И то правда. Отдыхай, командир. Ещё полетаем.
Рахта я увидел у медицинского коридора, когда уже собирался идти на собственный осмотр. Он стоял с опорной тростью, слишком прямой для человека, которому врачи наверняка велели меньше нагружать ногу. И спорил с сотрудником транспортной службы.
— Рахт, — позвал я, подходя ближе. — Что случилось?
Он повернулся и улыбнулся так, будто мы встретились не после аварии, зажатой ноги и трёх месяцев эвакуации, а в обычном порту между рейсами. На лице ещё оставалась бледность, движения были осторожными, но взгляд был живым и немного упрямым.
— Командир, я всего лишь объясняю, что мне нужен билет на Землю, — сказал он. — А транспортная служба почему-то считает, что человек с медицинским ограничением должен спокойно лечиться на Ноаре.
— Удивительно разумная мысль, — заметил я, и сотрудник транспортной службы посмотрел на меня с надеждой.
Рахт посмотрел укоризненно.
— Я все месяцы отлетал на своём аварийнике даже со сломанной ногой. И сейчас я хочу лететь пассажиром, пройти часть лечения на Земле и поговорить о рейсовой службой. После Элтары я не вернусь в аварийные пилоты, если смогу перейти на регулярные маршруты.
Я замолчал. В его голосе не было слабости или бегства, только усталая определённость человека, который слишком близко видел, как легко профессия превращает тебя в расходный ресурс.
— Почему Земля? — спросил я.
Он посмотрел в сторону шлюзов, где оформляли эвакуированных на дальние рейсы.
— Там сейчас много маршрутов, связанных с переселением, гуманитарными поставками и регулярными линиями. А ещё мне сказали, что на Земле пилоты после таких операций чаще проходят адаптацию не как пережёванные герои, а как специалисты, которым нужно вернуться к нормальной работе.
Сотрудник транспортной службы тихо кашлянул.
— Ему нужен допуск медицинской комиссии и подтверждение сопровождающего рейс. Прямой рейс N-47 до Земли уже перегружен по заявкам, но формально место для ноарского пилота на восстановлении можно открыть, если командование сочтёт его полезным сопровождающим пассажиром.
Рахт посмотрел на меня слишком невинно. Я почти услышал, как Нурт сказал бы, что все пилоты одинаково невыносимы, когда хотят обойти правила законным способом.
— Ты хочешь лететь на моём корабле, — сказал я.
— Уже не на твоём, командир, — поправил он. — Ты сдал управление новой смене. Значит, мы оба будем пассажирами, только ты — важным и уставшим, а я — хромым и перспективным.
Я не удержался и усмехнулся. После Элтары такие разговоры казались роскошью: два пилота спорят не о посадочном окне или повреждённой опоре, а о том, кому разрешат лечиться на Земле и менять специализацию внутри своей же профессии.
— Я поговорю с комиссией, — сказал я. — Но если врачи запретят тебе длительный перелёт, я не буду спорить с ними.
— Врачи не запретят, если ты скажешь, что я полезен как консультант по эвакуационным протоколам для земных служб, — сказал Рахт и сразу стал серьёзнее. — Я действительно могу быть полезен. После аварии, пока ногу не закрепили как следует, я работал в штабе разбора посадочных ошибок. Земле пригодится пилот, который видел эту систему изнутри.
Он был прав, это вполне могло сойти за причину. Я посмотрел на сотрудника транспортной службы, тот уже открывал нужную форму, явно радуясь, что ответственность теперь можно передать на медицинскую комиссию и командование рейса.
— Оформляйте запрос, — сказал я. — Рахт летит при условии медицинского допуска и с обязательным лечением на Земле.
Рахт засмеялся, но смех быстро перешёл в усталый выдох. Я сделал вид, что не заметил, как он сильнее опёрся на трость. Пусть его и допустили к полётам, но мобильность явно восстановится ещё не скоро, если не смогли ему вернуть ногу сразу.
У меня был один день на Ноаре. Формально он предназначался для медицинского обследования, передачи дел и подготовки к рейсу, но семья получила разрешение на короткую встречу, и я не мог отказать им после трёх месяцев молчаливого ожидания с их стороны. Я думал, что приедут мать, один-два отца и кто-нибудь из братьев, но, когда вышел в больничный холл, понял, что недооценил собственную семью.
Приехали все пять моих отцов вместе с матерью. За ними стояли восемь моих братьев и сестра, а ещё несколько племянников, которых, кажется, привезли не столько ради встречи, сколько за предотвращением бунта, который бы они устроили, оставь их дома. Остальные, как мне сказали, просто находились вне Ноары и не успели бы прилететь.
Мать обняла меня первой. Она не плакала, но держала слишком крепко. И я понял, что все официальные сводки, где моё имя числилось в списках действующих пилотов, не заменяли ей возможности увидеть меня вживую. Когда она отстранилась, меня по очереди обняли отцы, и каждый сделал это по-своему: кто-то молча, кто-то слишком крепко, а кто-то и с тяжелым вздохом.
— Какое счастье, что ты вернулся, — сказала мать, разглядывая моё исхудавшее лицо после. — Тень себя.
Она смотрела на меня как в детстве, нежно и строго одновременно. И под этим взглядом, действительно как в детстве, будто меня могли удержать или что-то запретить, просыпался давно забытый юношеский бунтарских дух:
— Но со мной всё достаточно хорошо, чтобы долететь до Земли, — ответил я, и отцы, и братья, и сестра одновременно отреагировали так, будто я сказал очевидную смешную глупость. Рен, сталкивающийся всё моё взросление с моим упрямым характером чаще других, даже весело усмехнулся.
— До Майи, — поправила сестра, появляясь сбоку с ребёнком на руках. — Не делай вид, что тебя поразила предложенная Землей программа восстановления здоровья.
Братья засмеялись. Племянники заговорили все разом, спрашивая про Элтару, модули, повреждения корабля, новую координационную систему и выдадут ли мне медаль. Сестра же интересовалась резонансом.
Они все знали о резонансе. Я сообщил семье ещё в первые дни после встречи с Майей, а потом операция на Элтаре превратила это знание в передаваемую семейную легенду: их сын и брат нашёл женщину на Земле, женился, почти сразу ушёл на эвакуацию и теперь возвращается к ней через полгалактики с кораблём, полным людей, которым тоже нужно на Землю к своим родным.
Первый отец Сандр мягко сказал:
— Мы тобой гордимся. За Элтару, за твою команду и за то, что ты нашёл свой резонанс, пусть и на другой планете.
Я опустил взгляд, потому что принять гордость семьи оказалось труднее, чем принять благодарность эвакуированных. На Элтаре всё было просто: есть маршрут, есть люди, есть задача, есть риск. Дома же были те, кто мог потерять меня, и кого я всё равно оставлял ждать и надеяться.
И теперь, когда мы встретились, обычный семейный шум казался невероятным подарком. Даже если этот шум включал в себя всю мою немаленькую семью и общее твёрдое убеждение, что выгляжу я значительно хуже, чем пытаюсь доказать.
Вечером я прошёл медицинский осмотр. Врачи нашли то, что я и так знал: истощение, следы перегрузки, микротравмы от длительной работы в кресле, нарушение сна, повышенную реакцию на тревожные сигналы, остаточные последствия нескольких тяжёлых посадок. Они составили план лечения на полтора месяца и отдельно отметили, что его можно пройти на Земле при подключении ноарского удалённого наблюдения. Я подписал все рекомендации и соглашения.
И на следующий день я снова поднялся на N-47 уже не как командир, а как пассажир. Новый экипаж принял корабль, технические службы подтвердили готовность, эвакуированных разместили по секторам, а служба купола, включая отца Лина, заняла отдельный блок ближе к медицинскому отсеку. Рахт появился у шлюза позже, с медицинским допуском, тростью и выражением лица человека, который победил бюрократию исключительно силой занудства.
— Меня внесли как консультанта по эвакуационным протоколам, — сообщил он, показывая браслет допуска. — И как пассажира на восстановлении. Обе формулировки прекрасны, но вторая обиднее.
— Главное, что выписали, — ответил я. — Ты умудрился влезть в последнюю свободную каюту.
— Я буду её ценить на протяжении всего своего перелета в качестве пассажира, — пообещал Рахт.
Я не стал смеяться. Для пилота, пережившего аварию и решившего изменить дальнейшую службу, перелёт пассажиром мог оказаться тяжелее, чем казалось со стороны. Рахт шёл на Землю не просто лечиться; он летел посмотреть на другую жизнь, где корабль не каждый день садится на край разрушенной площадки, а пилот отвечает не за число спасённых, а за маршрут.
Перед стартом я наконец написал Майе. Долго подбирал слова, потому что хотел сказать всё и сразу. Но для письма этого было многовато, написал проще:
«Эвакуационная операция завершена. Мы вышли с Элтары, смена прошла на Ноаре, старый экипаж отправляют на лечение и отдых на полтора месяца. Мне одобрили восстановление на Земле. Я лечу прямым рейсом с эвакуированными, потому что ближайшие планеты переполнены. Если маршрут удержат, через две недели я буду у тебя. Я люблю тебя и очень жду встречи».
Я подумал и добавил ещё несколько строк, потому что Майя знала о Рахте и спрашивала, удалось ли ему восстановиться после аварии. «С нами летит Рахт, тот пилот, которого мы вытаскивали после ошибки диспетчера. Он идёт на Землю лечиться и хочет перейти в рейсовые пилоты. Сказал, что после Элтары ему хочется маршрутов, где люди летят жить и отдыхать, а не спасаться».
Сообщение ушло через ноарскую сеть без задержки. Потом я сидел в кресле, пока новый пилот выводил N-47 из космопорта, и впервые за три месяца не контролировал каждое движение корабля. Это было странно, почти болезненно, но я заставил руки лежать спокойно.
Ноара уходила под нами. Где-то там оставалась семья: мать, отцы, четырнадцать братьев и сестер, которые гордились мной, тревожились за меня и уже мысленно готовились когда-нибудь встретить Майю. Рядом, в пассажирском секторе, летел Рахт и готовился к мирной жизни после наших трёх месяцев на Элтаре. Впереди была Земля, две недели пути, лечение, отпуск и любимая женщина.
Я закрыл глаза и представил её у двери нашего дома. Не в срывающейся видеосвязи и не в рабочих сообщениях о «З-Н-Э», а живую, близкую, настоящую. Я представил, как обниму её и впервые за месяцы не буду думать о посадочных окнах, щитах, очередях и аварийной сирене.
Через две недели я буду на Земле. Через две недели, если все маршруты удержатся, я снова услышу её голос не через помехи, а рядом.
И впервые за долгое время ожидание стало не болью, а предвкушением.
Майя
К концу третьего месяца беременности я уже привыкла к мысли, что внутри меня живёт ребёнок. Живот всё ещё не особо привлекал внимания, но я иногда специально выпячивала его сильнее, радуясь своему состоянию. Скажете — глупость, а я была счастлива и горда своим положением. Горда тем, что скоро стану матерью ребёнка, которому помогу появиться на свет.
Тошнота начала отступать, хотя не сдалась окончательно. Запахи уже перестали конкурировать со зрением за право определять степень пригодности продуктов, и я вернулась к привычному рациону. Усталость держалась сильнее, чем мне хотелось признавать, и иногда я засыпала в кресле с планшетом в руках. Чаще ближе к полудню, так что мне нередко приходилось задерживаться на работе, чтобы доделать то, что я умудрялась проспать.
Утром перед работой я часто заезжала в клинику. Врач говорила, что всё идёт хорошо. Анализы подтверждали её слова, и я сохраняла записи УЗИ, чтобы показать Айку, если ему будет интересно, когда он вернётся. Екатерина советовала поменьше переживать и спокойнее ко всему относиться.
Это было сложно сделать.
Страх никуда не делся. Просто научился вести себя прилично днём — молчал при людях, не мешал на совещаниях, не лез под руку у врача. Зато вечером садился рядом, приобнимал, и начинал нашёптывать, пока я пыталась заснуть в кровати: Айк всё ещё в пути и ты не знаешь, цел ли он, здоров или решил умолчать? Орен Ниат ждёт ответа, а можешь ли ты его вообще ему дать, счастливо замужняя женщина, а? Второй резонанс никуда не исчез и что теперь ты будешь делать со своим браком? А Айку, думаешь, это понравится? Ребёнок растёт, скоро уже задвигается, а правда-то всё ещё не сказана.
Я не могла заставить страх замолчать, но могла хотя бы проверить, где он врёт, а где действительно имеет основания. Поэтому консультации с Лией Варт стали для меня не столько юридической необходимостью, сколько попыткой разложить этот шёпот по пунктам: что реально угрожает мне, ребёнку и браку, а что только звучит страшно в темноте.
Лия подтвердила то, что Орен успел сказать в общих словах: второй резонанс ничего не требовал от меня автоматически, не разрушал мой брак с Айком, не создавал обязательств перед Ореном и не лишал меня прав на ребёнка.
На бумаге всё выглядело красиво. В жизни это напоминало бомбу замедленного действия, чей отсчёт я уже слышала. Я не представляла, как сказать мужу, что за время его отсутствия произошло два события, которые могут перевернуть нашу жизнь. Как и не представляла, как встречать его с такими новостями.
Айк летел ко мне. Уже не над Элтарой, уже не в постоянных посадках и взлётах, но всё ещё на корабле с эвакуированными, с уставшими людьми. Я не хотела, чтобы он получил моё сообщение посреди полёта, закрыл глаза от счастья, потом прочитал следующую строку о втором резонансе и начал искать смысл там, где его пока не было даже у меня.
Поэтому я решила молчать до его приезда. Это решение было некрасивым и, скорее всего, неправильным, но оно стало единственным, с которым я могла спать по ночам. Я скажу ему всё рядом, в доме, где можно будет сесть и спокойно всё обсудить. Где я хотя бы успею сказать хоть что-то в своё оправдание.
На заводе тем временем жизнь тоже перестраивалась. Объём производства «З-Н-Э» начал снижаться, потому что эвакуация Элтары завершилась, большие транзитные лагеря постепенно разгружались, а ближайшие производители, которым мы передали формулы, закрывали остаточные потребности быстрее нас.
Сначала это испугало меня. За эти месяцы «З-Н-Э» стал не просто продуктом, а способом держаться, и, когда необходимость в нём начала уменьшаться, внутри появилось странное чувство незавершенности.
Но это чувство не успело разрастись. Почти сразу начали приходить новые запросы: от служб временного размещения, от перевозчиков, от медицинских экспедиций, от гражданских космолиний, от компаний, которые раньше отвечали на наши предложения вежливым молчанием, а теперь вдруг вспоминали, что давно хотели обсудить сотрудничество. Оказалось, что за время Элтары мы заявили о себе громче, чем любая рекламная кампания могла бы это сделать за тот же период.
Нас называли добросовестным производителем. И это слово почему-то трогало меня сильнее любых иных комплиментов. Мы не сорвали ни одной критической поставки, честно передали составы ближним производителям, не пытались удержать монополию на беде и не сделали из чужой катастрофы красивую рекламу.
— У нас три новых крупных запроса и пять средних, — сказала Елена на утреннем совещании, выводя список на экран. Она выглядела почти довольной, хотя по привычке пыталась скрыть это за деловым спокойствием. — Два клиента хотят адаптацию «З-Н-Э» под длительные рейсы, один — аварийное питание для станций, ещё один просит линейку для восстановительных центров.
Костя тут же нахмурился, потому что слово «адаптация» действовало на него как красная тряпка. Он открыл свои технологические заметки и заявил, что уже сегодня прикинет, как это можно сделать. Он всегда скучал среди отвалидированных технологий и за новое дело брался моментально.
Я слушала и впервые за долгое время не чувствовала, что всё держится только на мне. Завод работал как часы, сотрудники знали своё дело, Елена уверенно держала процессы, Костя работал над новым продуктом, Лиза строила логистику уже без ежедневных угроз, а Сева больше не выглядел так, будто каждое моё решение приближает его к ранней седине. Мой бизнес больше не был хрупкой попыткой доказать семье и себе, что я чего-то стою; он становился делом, которое пережило кризис и стало сильнее.
— Мы будем брать новые заказы, но давайте прикидывать честно: новый продукт в такой спешке уже выпускать не будем, — сказала я, когда обсуждение перешло к срокам. — У нас есть старые клиенты, есть обязательства, люди тоже устали за эти три месяца. Элтара закончилась, и мы не будем создавать себе искусственную Элтару ради роста.
Сева посмотрел на меня с таким облегчением, что я почти рассмеялась. Елена удовлетворённо кивнула, Костя пробормотал, что всё равно над составом подумает, а Лиза сказала, что наконец-то выспится ночью.
Новое сообщение от Айка пришло в тот же день ближе к вечеру. Я сидела в кабинете, проверяла договор с новым заказчиком и пыталась не думать о том, что в груди опять странно ноет от ожидания. Коммуникатор тихо дрогнул на столе. Сообщение было длиннее обычных, отправленное уже не через рваную эвакуационную сеть, а через личный канал. Айк писал, что рейс идёт по графику, что ему прописали десятки процедур и что он хочет послать всё лесом и восстанавливаться в домике на берегу реки.
И в конце было главное: «Если не будет задержек, уже скоро я буду на Земле».
Я перечитала эту строку несколько раз. Сначала мозг просто отметил информацию: скоро, значит, рейс не задержали, значит, надо подготовить дом, подстроить рабочий график, подготовиться к разговору. А потом смысл дошёл не до головы, а до тела.
Через две недели Айк будет здесь. Не в сообщениях, не на изображении с задержкой, не в моих попытках представить его голос перед сном, а здесь, на Земле, в городе, в нашем доме. Я смогу увидеть его лицо, коснуться его руки, обнять и наконец сказать мужу всё, что три месяца лежало между нами.
Я засмеялась. Просто сидела одна в кабинете и смеялась так тихо и счастливо, что сама себя не узнавала. Потом заплакала, конечно, потому что беременность, ожидание и три месяца страха решили не выбирать один способ реакции, но это были совсем другие слёзы.
Пусть будут эти две недели. Сейчас всё отодвинулось на второй план. Не исчезло, не решилось, не стало легче по-настоящему, но впервые за три месяца проблемы перестали занимать все мысли. Перед ними встал Айк, который летел ко мне, и это было намного важнее.
Глава 19. Встреча.
Майя
Я приехала в космопорт слишком рано, хотя прекрасно знала, что так и будет. Нет человека, приходящего более вовремя, чем тот, который упорно пытается опоздать. Вот и я, как ни пыталась приехать хотя бы ко времени приземления космолёта или позже, вошла в космопорт почти за час.
В космопорте почти сразу почувствовала, как настоящее и прошлое пересклись. Те же высокие потолки, то же холодное сияние табло, те же потоки пассажиров и работников. Только я изменилась. Теперь я была женой, беременной и почти счастливой.
Кафе оказалось открыто. То самое, в глубине зала, с окнами на посадочное поле и стойкой, где когда-то Айк взял кофе, прежде чем подойти. Я остановилась у входа на несколько секунд, потому что вдруг увидела нас прежних: себя усталую и уверенную, что красивый ноарец просто решил развлечься, и его — слишком серьёзного, слишком внимательного, уже знающего то, чего я ещё не понимала. И, возможно, не понимаю до сих пор.
Я заказала кофе. Взяла маленькую чашку, почти символическую, больше ради запаха и воспоминания, чем ради напитка, и села у окна на то же место. За стеклом ночь была полна движений: посадочные огни вспыхивали и гасли, по дальним полосам медленно взлетали тяжёлые корабли, служебные платформы скользили между секторами, а в небе появлялись новые точки космолётов.
Я открыла табло рейса. Прямой корабль Ноара — Земля, эвакуационный маршрут, ожидаемое прибытие через сорок семь минут. Я стала ждать. Кофе остыл почти сразу. Мысли стали тревожными.
Я думала, что подготовилась. Две недели я репетировала разговор в голове, подбирая слова, поясняя причины... Но теперь, сидя в том самом кафе, я понимала, что ни один подготовленный разговор не выдержит момента, когда его увижу и надо будет что-то сказать.
На табло статус изменился: «Заход на посадку». Я почти не почувствовала, как встала. Чашка осталась на столе, рядом с нетронутым десертом, который я зачем-то купила вместе с кофе, и я вышла из кафе, не оглядываясь.
Зона встречающих постепенно наполнялась людьми. Кто-то держал таблички, кто-то цветы, кто-то просто стоял с таким лицом, будто последние недели или месяцы жили только ради этого момента. Среди встречающих было много семей эвакуированных: я слышала элтарскую речь, земную, несколько ноарских фраз, детский плач и нервные голоса взрослых, которые ещё не знали, можно ли им радоваться.
Я встала ближе к ограждению, но не у самого прохода. Не хотела мешать семьям, которые ждали своих родных после потери планеты, и одновременно боялась, что Айк не сразу увидит меня. Глупость, конечно. Какая разница увидимся мы сразу или через минуту?
Первые пассажиры вышли группой: усталые, с небольшими сумками, с медицинскими браслетами, с детьми на руках. Потом пошли служебные специалисты, несколько ноарцев, экипаж, люди в форме сопровождения. Айк появился одним из последних. Он был худее, чем в моих воспоминаниях, жестче, с тенью усталости под глазами, но живой, и это главное. Он тоже увидел меня сразу.
Мы оба двинулись навстречу одновременно. Я, кажется, почти побежала. Айк успел подхватить меня раньше, чем я врезалась в него своим весом, и его руки сомкнулись вокруг меня так осторожно и крепко одновременно, что я сразу заплакала. Боже мой, когда же я теперь разучусь плакать, ну хотя бы от счастья!
— Майя, — сказал он мне в волосы. Голос был низким, сорванным, хриплым, и от этого голоса у меня окончательно исчезли последние остатки самообладания.
— Ты вернулся, — выдохнула я, цепляясь за него руками. — Ты правда вернулся.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и я увидела, как в его глазах одновременно вспыхнули радость, боль, усталость и то самое узнавание, с которого когда-то всё началось. Потом он поцеловал меня, и это долгое ожидание почти в четыре месяца наконец завершилось.
Поцелуй был не красивым, не спокойным и слишком жадным. Я прижималась к нему, чувствуя его дыхание, его ладони на спине. Вцепилась в него как клещ и совершенно не собиралась отпускать. Я закрыла глаза, проваливаясь в глубину ощущений его губ, его прикосновений, его ответного нежелания выпускать меня из своих рук.
И именно в этот момент Айк вдруг замер.
Я почувствовала это сразу: его руки не отпустили меня, даже наоборот — на мгновение прижали крепче, но тело стало настороженным, а дыхание изменилось. Он уже не был только со мной. Его внимание ушло куда-то за моё плечо, и вместе с этим в воздухе будто появилось новое напряжение: не опасное, не грубое, но слишком плотное, чтобы его не заметить.
Я обернулась.
В нескольких шагах от нас стоял ноарец с тростью.
Он смотрел на меня так, как когда-то смотрел Айк в кафе. Слишком бережно и слишком жадно одновременно.
— Нет, — сказала я почти беззвучно. Это слово стало у меня дурной привычкой при резонансах.
Айк медленно повернулся к нему. Его лицо изменилось, и я вдруг увидела в нём не только мужа, который только что обнимал меня, но и ноарца, воспитанного в мире, где такое возможно. Сначала в его взгляде мелькнуло замешательство, потом резкая боль, почти собственническая и такая честная, что у меня сжалось сердце.
Он хотел быть единственным. Я поняла это не потому, что он сказал, а потому что на секунду увидела в нём мужчину, который четыре месяца возвращался к своей женщине и мечтал, что весь её дом будет построен только вокруг их двоих.
— Рахт? — спросил Айк тихо.
— Я не хотел, — сразу сказал тот. Голос у него был хриплый, и в нём было столько радости и ужаса одновременно, что я почти пожалела его, хотя в этот момент мне хотелось, чтобы он исчез, а резонанс оказался ошибкой. — Командир, я клянусь, я просто вышел в пассажирскую зону.
— Резонанс нельзя захотеть по расписанию, — ответил Айк. Его голос был ровным, но я чувствовала, как трудно ему даётся эта ровность. — И нельзя отменить тем, что он неудобен.
Рахт посмотрел на меня. Радость в нём была настоящей, внезапной и почти болезненной, но он держал её так же крепко, как трость.
— Майя, — сказал он осторожно. — Я понимаю, что вы меня не знаете. И понимаю, что сейчас это прозвучит внезапно...
Я отступила ближе к Айку, и тот тут же чуть сильнее обнял меня за талию. Его рука легла почти там, где я сама всё время прижимала ладонь к животу, и от этого у меня перехватило дыхание.
— Это не второй раз, — сказала я.
Айк посмотрел на меня сразу. Рахт тоже, но я видела только Айка, его лазурные глаза и внезапную тревогу, которая поднялась в нём быстрее любой ревности. Мне было неважно, что подумает Рахт. Я боялась, что подумает Айк. И только в его глазах я искал если не прощения, то хотя бы понимания.
— Майя? — спросил он.
Я сглотнула. Говорить не хотелось. Хотелось увезти Айка домой. Как следует накормить. Помыть. И спать уложить. И только потом разговаривать, с трезвой и спокойной головой. А приходилось общаться в переполненном космолёте рядом с ещё одним пилотом, который стал частью этих сложных взаимосвязей.
— Был ещё Орен Ниат, — сказала я. — Это юрист. Я пришла к нему на консультацию по поводу беременности и рисков в связи с Элтарой, а он на меня срезонировал. Он сразу передал дело другому специалисту из-за конфликта интересов, ничего не требовал, не давил, но это уже произошло. Айк, и я не знаю, как с этим быть.
Он застыл. Мой любимый ноарец открыл рот, потом закрыл, и я поняла, что слово «беременность» всё-таки настигло его раньше, чем «Орен».
— Беременности? — спросил он почти шёпотом.
Я лишь тяжело кивнула.
— Я беременна, — сказала я. — Четыре месяца. Я хотела рассказать сегодня дома. Прости, что не смогла раньше. Я боялась, что могу повредить тебе, если скажу, пока ты будешь на эвакуации.
Айк смотрел на меня так, будто всё внутри него разом изменило форму. В его лице было всё! И счастье, и потрясение, и боль от моего молчания, и нежность, и почти детское неверие, от которого у меня защипало глаза. Потом он медленно обнял меня.
— У нас ребёнок, — сказал он тихо, будто проверял эти слова на реальность. — Майя… у нас ребёнок.
Я положила руку ему на волосы и впервые за долгое время почувствовала, что правда, какой бы страшной она ни была, всё равно легче молчания. Он положил свою руку на мой живот, аккуратно погладил. Я улыбнулась и положила свою руку на его, сжимая.
Айк отстранился не сразу. Только посмотрел на Рахта — уже не с первой резкой ревностью, а с тяжёлым пониманием.
— Ты не виноват, — сказал он. — Никто из вас не виноват. Но это много для одного разговора.
Рахт медленно кивнул. Мне было тяжело смотреть на то, как хороший мужчина вынужден искать внимание уже занятой женщины, потому что ему что-то сказал его резонанс. Но я не была готова жертвовать своим браком только ради счастья впервые увиденного сегодня ноарца.
Айк тяжело выдохнул. Его пальцы крепче сжали мою ладонь. Казалось, в нём одновременно жили две правды: желание быть единственным для женщины, к которой он возвращался четыре месяца, и ноарское знание, что резонанс сам по себе не делает человека врагом.
— Нам нужно уйти отсюда, — сказал он наконец. — Не решать всё в зоне прибытия.
— Да, — прошептала я. — Пожалуйста.
Я посмотрела на Рахта и попыталась быть человеком, который ещё способен говорить спокойно.
— Рахт, дайте нам время. Я не отрицаю, что это произошло, но сейчас не могу думать о вас как о будущем. У меня муж только что вернулся. Я беременна. Мне нужно сначала поговорить с Айком — без людей, в тишине.
— Конечно, — ответил он. — Айк знает, как меня найти.
Айк коротко кивнул. В этом кивке не было ни согласия, ни отказа — только временная граница, за которую мы все трое не должны были переходить прямо сейчас.
Мы пошли к выходу медленно. Айк держал меня за руку и время от времени смотрел на мой живот, будто не мог удержаться. А я не знала, смеяться от этой нежности или плакать от того, сколько всего ещё предстоит объяснить.
У дверей он остановился, повернул меня к себе и осторожно коснулся губами моего лба. Этот поцелуй был совсем другим: не голодным и не отчаянным, как первый у ограждения, а тихим, почти обещающим. В нём было всё, вся та нежность, которую мы ощущали друг другу и пока огромное расстояние не превратило любой контакт в сухие слова на экране.
— Домой? — спросил он.
— Домой, — сказала я и сжала его руку.
Айк
Мы с Рахтом сидели на обзорной палубе, когда корабль приближался к Земле. Космолёт уже снизил свою скорость и медленно облетал планету. Она выглядела после Элтары такой живой и спокойной: синее сияние атмосферы, тягучие облака, глубокие океаны и пестреющие зеленью просторы.
Когда корабль вошёл в посадочный коридор, связь с терминалом стала устойчивой. На экране коммуникатора мелькнули уведомления земных служб: погодные показатели, код космопорта, разрешение на посадку и куча иных показателей летели в мой коммуникатор автоматически, как резервному пилоту. Я просто отключил экран. Сидел и слушал работу двигателей, пытаясь не замечать, как несчастные полчаса до приземления тянутся дольше, чем вся дорога от Ноары до Земли.
Посадка прошла штатно. Корабль коснулся полосы мягко. Почти обидно мягко после Элтары, где каждое касание поверхности нередко предвещало час-два ремонта на орбитальной станции. В пассажирских отсеках стало шумно. Слышались громкие голоса, радостные выкрики. Все уже ждали встречи со своими родственниками и близкими людьми. И между мной и Майей был также всего лишь шлюз, коридор и стойка регистрации на планете.
В зоне выхода нас задержали дольше, чем мне хотелось. Эвакуированных выводили группами, медицинские службы сверяли списки, служба Земли задавала вопросы, которые были привычными, необходимыми, но тратили слишком много моего времени. Я помог отцу Лина подтвердить сектор размещения семьи, проследил, чтобы Рахта направили в медицинский коридор без лишней суеты, подписал несколько документов как резервный пилот, сопровождающий рейс, и только после этого получил разрешение выйти.
Я почувствовал Майю за несколько десятков шагов до того, как увидел. Резонанс поднялся во мне тёплой волной, такой сильной, что на мгновение исчезли шум терминала, голоса служб, шаги пассажиров. Я поднял взгляд и увидел её у ограждения.
Майя стояла чуть в стороне от плотной толпы, словно одновременно хотела быть ближе и боялась мешать чужим встречам. Она была в свободной одежде, волосы собраны небрежно, лицо бледнее, чем в моих воспоминаниях, но глаза живые, огромные, полные такого ожидания, что у меня внутри что-то оборвалось и сразу встало на место. Я понял, как долго ждал, чтобы увидеть именно её глаза, её улыбку.
Она почти побежала ко мне. Я шагнул навстречу быстрее, чем позволяли рекомендации врачей, и успел подхватить её в тот момент, когда она врезалась в мои руки. Она была тёплой, дрожащей, пахла домом, земным воздухом и чем-то едва знакомым, что я не смог сразу назвать.
Я обнял её осторожнее, чем хотел. Хотелось сжать так крепко, чтобы все три месяца расстояния исчезли одним движением, но я чувствовал её хрупкое напряжение, её слёзы, её дыхание, и вместо этого просто закрыл её собой, как мог.
— Майя, — сказал я тихо, будто всё ещё боялся поверить, что мы снова вместе.
Она плакала мне в грудь, повторяла, что я вернулся, и я не мог ответить ничего, что могло бы её успокоить или облегчить слёзы. Я тоже не был уверен, что вернулся полностью. Какая-то часть меня всё ещё стояла у шлюза на Элтаре, смотрела на людей, потерявших всё, и слушала аварийные каналы, но самая нужная часть уже была здесь, в её руках.
Я наклонился и поцеловал её. Я поцеловал её не как человек, которому хватит одного прикосновения после разлуки, а как муж, который слишком долго возвращался домой.
Всё исчезло в тот миг, когда Майя ответила сразу, без сомнений и осторожности. Её пальцы вцепились в мою куртку, она подалась навстречу всем телом, выдохнула мне в губы с таким болезненным облегчением, что вся выдержка, собранная за месяцы, рассыпалась окончательно. Она ждала меня.
Я прижал её ближе, уже не думая, где мы стоим. Майя была слишком настоящей после всего времени, когда я мог только помнить её рядом. Я целовал её и чувствовал в ответе тяжесть нашей разлуки: её страх, мою дорогу назад, одиночество ночей, в которых между нами оставалась только связь, и то упрямое ожидание, за которое я любил её ещё сильнее. Мне хотелось быть с ней. Сейчас. Увести её отсюда, закрыть за нами дверь, прижать к себе и не отпускать больше никогда.
На несколько секунд мне даже показалось, что мир действительно сжался до нас двоих. До её дыхания, её рук, до простой и невозможной мысли: я вернулся, и она дождалась. Всё остальное — Элтара, дорога, усталость, шум космопорта — отступило так далеко, будто больше не имело права нас отвлекать.
И именно тогда сила во мне дрогнула иначе.
Сначала я не понял. Резонанс, и так поднятый Майей, вдруг отозвался чужой нотой — резкой, неуместной, слишком близкой. Будто в нашу связь, ещё дрожащую от встречи, внезапно легло другое напряжение, не моё и не её. Я замер, не отпуская Майю, и посмотрел поверх её плеча.
Рахт стоял в нескольких шагах от нас, опираясь на трость. Я встретился с ним взглядом и на миг увидел не соперника, а Рахта, которому уже успел доверять: упрямого, честного, весёлого, прошедшего через Элтару без попытки переложить свою трагедию на других. А в следующую секунду это доверие столкнулось с другой правдой — передо мной стоял мужчина, чей резонанс потянулся к моей жене и кто теперь, сам того не выбирая, мог ждать её внимания.
Я увидел это сразу. Невозможно перепутать взгляд мужчины, который только что почувствовал резонанс. В нём всегда есть потрясение, радость, страх и мгновенное понимание, что прежняя жизнь закончилась, хотя женщина напротив ещё ничего тебе не обещала.
Первым чувством была боль. Она пришла резко, почти постыдно, потому что я считал себя готовым к ноарской реальности лучше землян.
Я вырос в доме, где у меня было пять отцов, где мать была центром семьи, где любовь нескольких мужчин к одной женщине не считалась поражением. Мне нравилось устройство моей семьи, общая забота, чувство, что ни женщина, ни дети, ни мужчины не остаются никогда в одиночестве, один на один с проблемами.
Но Майя была моей.
Эта мысль вспыхнула во мне не как закон, а как отчаянное желание. Я три месяца возвращался к ней, представлял её руки, её дом, её голос, думал, как снова буду рядом и смогу наконец стать для неё не сообщением с задержкой, а мужем. В этом воображаемом возвращении никогда рядом не было другого мужчины с таким взглядом.
Следующим чувством было стыдное понимание, что моя боль не делает Рахта виноватым. Резонанс не просит разрешения, не сверяет расписание и не спрашивает, какую женщину выбрать. Но я всё равно не хотел, чтобы хоть кто-то ещё разглядел в Майе то, что видел сам.
— Рахт? — спросил я, хотя имя прозвучало почти как предупреждение.
Он сразу отступил. Он сказал, что не хотел. Но только в его голосе была понятная мне радость обретения, которую он пытался не показать, чтобы не напугать Майю и, видимо, не поссориться со мной. Я обнял Майю чуть крепче и почувствовал, как она почти вжалась в меня.
— Резонанс нельзя захотеть по расписанию, — сказал я, больше себе, чем ему. — И нельзя отменить тем, что он неудобен.
Эти слова были правильными. Они были ноарскими, разумными, честными, но от этого не стали легче. Я хотел быть благородным, хотел сразу принять возможное расширение круга так, как принял бы это мой отец или один из братьев, но внутри меня всё ещё жил мужчина, который хотел закрыть Майю от всего мира и сказать: нет, сначала она моя жена, мы встретили друг друга после долгой разлуки, сначала дайте нам хотя бы один вечер.
Но Майя вдруг сказала, что это не второй резонанс.
Я посмотрел на неё и почувствовал, как радость встречи за секунду стала тревогой. Не ревностью даже, а страхом: что ещё она переживала одна, пока я был на Элтаре, что ещё не писала, чтобы я не переживал. И вспоминая много из того, что не писал сам, начинал переживать. Её лицо было слишком бледным, а в эмоциях было столько чего-то остро болезненного, что даже ревность отошла на второй план. Я видел и чувствовал, что для Майи не было никого, кроме меня. И сейчас она переживала за меня. Будто я не мог справиться с тем, что случилось в космопорте или было до него. Майя…
Она говорила слишком быстро… Орен Ниат. Юрист. Второй резонанс до Рахта. Передача дела из-за конфликта интересов. Я слышал слова, понимал их смысл и одновременно не мог сразу почувствовать всё, что должен был почувствовать, потому что одно слово опередило остальные.
Беременность.
Сначала оно прозвучало внутри меня как ошибка перевода. Общеземной был мне привычен, но не был родным языком. Майя говорила о консультации по поводу беременности, а я, кажется, перестал слушать. У меня был опыт аварий, потерь, перегрузок, но ничто из этого за последние четыре месяца не подготовило меня к тому, что моя жена будет стоять передо мной, держать в себе нашего ребёнка и говорить это так, будто просит прощения.
— Беременности? — спросил я, и голос вышел тише, чем я хотел.
Она прикоснулась ко мне и посмотрела прямо в глаза.
Я перестал думать.
Все сложные чувства, вся ревность, Орен, Рахт, Ноара, Земля, страхи — всё отступило. Майя была беременна. У нас будет ребёнок.
Было больно, что она молчала. Эта боль пришла не сразу, но пришла: маленькая, острая, неприятная. Я хотел знать с первой секунды, хотел пройти с ней каждое обследование, каждое изменение тела, каждый страх. Хотел быть мужем, а не мужчиной, которого берегли от правды ради чьей-то безопасности.
И всё же я понимал её. Слишком хорошо понимал.
Если бы сообщение пришло во время посадки на Элтару, если бы между двумя рейсами я прочитал: «Я беременна, и на меня резонировал другой мужчина», — я не знаю, сколько секунд потерял бы. Может быть, ни одной. Может быть, достаточно, чтобы потом ненавидеть себя всю жизнь.
Я снова посмотрел на неё. Она ждала решения, гнева, хотя бы вопроса. А я вдруг понял: не хочу начинать возвращение с обвинения. Она молчала, потому что пыталась уберечь нас всех. И когда-то она тоже не начала нашу разлуку с обвинения — хотя я скрыл, что через резонанс чувствую её эмоции.
— У нас ребёнок, — сказал я, и эти слова всё ещё казались невозможными. — Майя, у нас ребёнок.
Она кивнула, и я увидел на её лице такую смесь счастья и облегчения, что сердце сжалось. Я хотел увезти её домой немедленно, посадить рядом, попросить рассказать всё с самого начала и одновременно просто смотреть на неё, пока не поверю окончательно. Но рядом всё ещё стоял Рахт, а имя Орена уже лежало между нами чужой тенью.
Я повернулся к Рахту. Он всё ещё выглядел потрясённым, но держался. Радость резонанса в нём никуда не исчезла. Но поверх неё уже легло понимание: он вошёл не в пустое пространство, а в семью, которая только что снова соединилась после долгой разлуки и в которой уже рос ребёнок.
На Ноаре мой дом держали пять мужчин, и никто из них не становился менее значим от того, что был не один. Я знал силу таких семей не понаслышке, а из собственной жизни. Но Майя была землянкой. Там, где я мог увидеть возможность большого дома, она могла увидеть только чужие традиции и власть чужого порядка, который входит в её жизнь без спроса и слишком рано требует места рядом с тем, что она едва успела назвать своим счастьем.
Если я сейчас приму всё слишком легко, она решит, что мне не важно быть для неё единственным. Если оттолкну слишком резко, предам часть себя и причиню боль тем, кто не виноват. Поэтому я ухватился за единственное решение, которое не требовало ответа на всё сразу.
— Нам нужно уйти отсюда, — сказал я. — Не решать это в зоне прибытия.
Майя согласилась сразу, и только тогда я понял, как сильно она держится на остатках сил. Она попросила Рахта дать нам время, и я был благодарен ей за эти слова. Не за отказ ему и не за подтверждение моего права, а за честность: она не стала изображать ясность там, где её не было.
Рахт принял это достойно. Сказал, что останется на Земле на лечении и консультациях по рейсовой службе. В его голосе была радость, которую он не мог погасить, и боль, которую он не позволял себе показать полностью. Я уважал его за это, даже если часть меня всё ещё хотела, чтобы сегодня он оказался в другом терминале и на другой планете.
Я кивнул ему. Не как муж, принимающий нового мужчину в дом, и не как соперник, закрывающий дверь. Просто как ноарец и пилот, который понимает: иногда главное — не сделать следующий шаг раньше времени.
Когда мы пошли к выходу, я держал Майю за руку и не мог перестать смотреть на неё. На лицо, ставшее чуть мягче за эти месяцы. На свободную одежду, под которой скрывалась тайна, уже открытая мне. На её тёплую дрожащую ладонь и на живот, где рос наш ребёнок.
Радость приходила волнами. Она не была чистой: слишком много было ещё нерешенного. Но она была огромной. Я стану отцом. У Майи будет ребёнок. У нас будет ребёнок.
У дверей терминала я остановил Майю и коснулся губами её лба. Мне хотелось сказать слишком многое: что я счастлив, что мне больно, что я понимаю не всё, но хочу понять; что не знаю, как быть с Ореном и Рахтом, но хочу быть достойным её и ребёнка; что боюсь не меньше неё. Но эти слова должны были прозвучать дома, не в шуме космопорта.
— Домой? — спросил я.
Она кивнула. В её глазах всё ещё был страх, но теперь она не была одна с ним, и это уже что-то меняло. Я сжал её руку и впервые за много месяцев позволил себе поверить, что долгий рей закончился.
— Домой, — сказала Майя.
Глава 20. Время для двоих
Майя
Мы приехали домой довольно рано: осенние рассветные сумерки окутывали берег, дом, баню и сарай. От воды вверх поднимался туман, осветлённый восходящим солнцем. Айк стоял на замощённой парковке и не шёл дальше, рассматривая дом как что-то родное, куда явно хотел вернуться.
— Встань на дорожку, — вдруг попросил он.
Я послушно отошла вперёд на пару шагов. Айк сразу сделал фото. Я рассмеялась.
— Айк, зачем?
— Ты не представляешь, как мне порой этого не хватало.
— Хорошо.
Я взяла коммуникатор и тоже сделала его фото рядом с машиной.
— Мне тоже не хватало, наверное, именно этого: ощущения тебя в доме.
Он подошёл ближе и поцеловал. Откинул сумку, висевшую у него на плече, за спину и умудрился поднять меня, унося в дом.
— Надорвёшься!
— Вылечишь.
Вылечу. Всегда дождусь и вылечу, сколько бы рейсов у него ещё ни было. Айк всё же дал мне открыть дверь, после чего под мой смех утащил на второй этаж. Опустил на пол и огляделся. В спальне почти ничего не изменилось: та же кровать, комод, тумбочка, закрытое балконное окно и вид на утреннюю реку.
Он остановился. Просто стоял посреди комнаты. Я дотронулась до его плеча:
— Айк, я сейчас подогрею запоздалый ужин. А ты, пожалуйста, помойся, переоденься в домашнее и спускайся.
Он улыбался.
— Мне не во что переодеться, я ещё не успел купить новые вещи.
— Новые вещи в комоде. Я успела. Ты всё же женатый человек, так что на правах твоей жены я купила тебе домашнюю одежду, тапочки и твою собственную кружку пилота.
— Зачем?
— А как мне ещё тебе показать, как я тебя ждала? Айк, ты чего?
Я была в шоке. Дотронулась до его щеки, когда увидела в уголках его глаз слёзы. Это было настолько непривычно, что я чуть не пошутила: «На двоих будем плакать?» Но это было бы слишком жестоко. И Айк, конечно, не заслуживал моего удара, рождающегося от незнания, что делать.
Он обнял и прижал меня к себе, не отпуская. Долго. Крепко. Пока я могла лишь поглаживать его спину в ответ. В конце он привычно поцеловал в макушку.
— Я тебя очень люблю, Майя.
— С тобой ещё постоять? — мягко спросила я.
— Да.
В итоге мы всё же сели на кровать. Айк прижимал меня к себе, не отпуская. Я положила голову ему на плечо и прикрыла глаза. Было хорошо. И я сама уже забыла, что хотела сделать. Было уютно прижиматься к нему, чувствовать его руки на своём животе, ощущать его дыхание, биение его сердца. Он наконец-то был рядом, живой и почти здоровый.
— И всё же тебе надо поесть, — тихо сказала я.
— Да. Спасибо.
Мы встали, и Айк отправился в душ. На часах уже было почти девять. Я всё же отнесла в ванную так и позабытую Айком домашнюю одежду. На кухне разогрела рататуй и порезала запечённую свинину, разложив по тарелкам. Налила немного вина. И на всякий случай поставила рядом домашний морс из замороженной малины, росшей дикими кустами прямо на участке.
Он вышел минут через двадцать, с мокрыми волосами, но чистый и пахнущий моим гелем для душа. Айк сразу попробовал еду, и на его лице появилась улыбка. Он ел с большим аппетитом, и я встала, чтобы сразу положить добавки.
— Как я скучал по нормальной еде!
— По очень тонкой грани ходишь, — рассмеялась я.
— Твои батончики у меня в сумке, вывез контрабандой.
— Реабилитирован.
Айк убрал тарелки, и я начала рассказывать всё, что случилось за четыре месяца. Он слушал внимательно и каждый раз с нежностью смотрел на сохранённые снимки и даже справки о ходе беременности. Разглядывал их с аккуратностью человека, который прикоснулся к какому-то чуду, которого никак не ждал застать дома. Сжимал пальцы на чашке, когда я рассказывала о втором резонансе и Орене. Для него всё явно не было просто, но он продолжал внимательно слушать, не перебивая. Я видела, как в нём борются чувство собственничества и традиции его планеты. Но я не хотела развивать эту тему. Для меня продолжал быть важен только Айк. И он не говорил, что всё хорошо, он просто сел поближе и обнял. Этого было достаточно на сегодня.
— Злишься?
— На тебя точно нет. Я понимаю, почему ты промолчала. Мне немного обидно. И больше всего обидно от того, что это было правильным решением.
— Правильные решения не всегда приятны?
— Да. Они безумно неприятны. Но от этого они не становятся хуже.
— Пойдём спать, — мягко предложила я.
Перед сном мне тоже нужно было умыться, поэтому в спальню я пришла чуть позже. Айк же успел вымыть чашки и убрать остатки ужина.
Мы легли рядом неловко, как люди, которые слишком хорошо помнят друг друга и одновременно будто встречаются заново. Айк устроился на боку, лицом ко мне, оставив между нами несколько сантиметров пространства. Я почти физически почувствовала его усилие не забрать меня в объятия сразу, поэтому сама придвинулась ближе, положила его руку себе на талию и выдохнула, когда он осторожно обнял меня.
Усталости будто не было, сна — ни в одном глазу.
Сначала просто лежали, прислушиваясь друг к другу, потом шептались о глупостях: о домашних делах, Нурте и его опеке, о котах и уже золотой осени. Потом снова замолкали, потому что каждое молчание тоже было разговором.
— Мне кажется, я проснусь на корабле, — сказал Айк.
— А мне кажется, что ты исчезнешь, если я отвернусь, — призналась я. Мне стало немного стыдно за эту фразу, но после всего сказанного скрывать такие мелкие страхи уже не имело смысла.
Он подтянул меня ближе и поцеловал в затылок. Его рука снова легла на мой живот, и от этого простого движения я вдруг перестала чувствовать себя женщиной, которая три месяца что-то скрывала. На несколько секунд я стала просто женой, которую держат, и матерью ребёнка, которого уже любят.
— Я не исчезну, — сказал он. — Я здесь. Вы оба здесь.
От этого «вы оба» меня накрыло так сильно, что несколько минут я не могла говорить. Просто держала его руку на себе и думала, что счастье иногда не похоже на праздник. Иногда оно похоже на бессонное утро, где два человека лежат рядом и боятся уснуть, потому что реальность слишком долгожданная.
Когда я проснулась, его не было рядом. Но на первом этаже слышались звуки готовки. Я оделась и спустилась.
Айк обернулся, почувствовав меня раньше, чем услышал. В домашней одежде, босой, он выглядел так непривычно мирно, что у меня перехватило дыхание. Не пилот Элтары, не герой эвакуации, а мой муж на моей кухне.
— Я хотел приготовить поесть, пока ты спишь, — сказал он.
— И у тебя, как всегда, отлично получилось.
Я посмотрела на тарелку с омлетом, на фрукты, нарезанные слишком аккуратно, и вдруг почувствовала такой приступ нежности, что завтрак перестал иметь значение. Айк заметил перемену сразу, потому что его улыбка исчезла, а взгляд стал внимательным.
— Тебе плохо? — спросил он, уже отставляя лопатку.
— Нет, — ответила я и подошла вплотную. — Мне слишком хорошо.
Он не сразу понял. Я поднялась на носки и поцеловала его сама — мягко, медленно, с той голодной нежностью, которая копилась во мне три месяца. Айк замер только на мгновение, а потом ответил так, будто всё утро тоже думал не о завтраке.
Его руки легли мне на спину осторожно, почти вопросительно. Я почувствовала, как он снова сдерживает себя, помнит о беременности.
— Айк, — сказала я, отрываясь от его губ. — Врач сказала, что если нет боли и противопоказаний, близость безопасна. И если ты сейчас начнёшь обращаться со мной как с хрустальной вазой, я, возможно, обижусь уже по-настоящему.
Он закрыл глаза и тихо выдохнул. Когда открыл, в них было столько желания, что у меня по коже прошла горячая волна. Но вместе с желанием там всё равно оставалась нежность, и именно она сделала меня смелее.
— Я боюсь сделать тебе больно, — признался он.
— Не сделаешь, — сказала я и положила руку ему на грудь. — Я скажу, если что-то будет не так.
Эти слова что-то изменили. Айк поцеловал меня глубже, и в этом поцелуе уже не было только осторожности. Он всё ещё держал себя, но теперь не прятался за страхом, а позволял желанию стать частью нашей близости.
Мы не дошли до завтрака. Кажется, он успел выключить плиту, хотя я не помню, как именно, потому что была занята тем, как его губы скользят по моему виску, щеке, шее, как его пальцы находят пуговицу джинсов, ожидая моего кивка. Я кивнула и почувствовала его пальцы.
Айк смотрел на меня долго. Слишком долго для моей прежней неуверенности, но теперь я уже не хотела отворачиваться. Моё тело изменилось: грудь стала полнее и чувствительнее, живот ещё не был явно беременным для чужих глаз, но для меня уже не принадлежал только мне.
— Ты прекрасна, — сказал он.
— Я изменилась, — прошептала я. Это было не возражение, скорее просьба подтвердить, что он видит правду, а не придуманный образ.
— Да, — ответил он и опустился передо мной на колени, осторожно касаясь губами ткани футболки там, где под ней был живот. — И я счастлив видеть каждое изменение.
У меня задрожали руки. Я провела пальцами по его волосам, чувствуя, как всё внутри плавится от этой простой сцены: мой муж на кухне, дневной свет, запах чая, его губы у моего живота и ребёнок, о котором он узнал только вчера. Когда он поднялся, я сама потянула его к себе, потому что больше не могла стоять на расстоянии.
Мы вернулись в спальню медленно. На лестнице он несколько раз останавливался, чтобы поцеловать меня, и каждый раз я чувствовала, как осторожность борется в нём с нетерпением. В комнате свет уже лежал на простынях, и от этого всё казалось ещё интимнее.
Айк снимал с меня одежду так бережно, будто изучал заново. Футболка скользнула вверх, его ладони прошли по бокам, задержались на талии, потом осторожно легли на грудь, и я резко вдохнула от чувствительности. Он сразу остановился, но я накрыла его руку своей и покачала головой.
— Не больно, — сказала я. — Просто чувствительнее, чем раньше.
Он понял. В следующем прикосновении было меньше тревоги и больше внимания, будто он учился моему изменившемуся телу не по медицинским рекомендациям, а по каждому моему вдоху. Его губы двигались по плечам, ключицам, груди, животу.
Я тоже раздевала его медленно. Под домашней одеждой он оказался худее, чем до отлёта, жёстче в мышцах, с новыми следами усталости, которые не были шрамами, но всё равно читались телом: напряжённые плечи, лёгкая осторожность в движениях, синяк у ребра, который он явно не собирался показывать. Я коснулась его там, и он едва заметно поморщился.
— Айк, — сказала я с предупреждением.
— Уже проходит, — ответил он слишком быстро. Потом увидел мой взгляд и добавил: — Я расскажу, но не сейчас.
Я хотела возмутиться, но он поцеловал меня, и возмущение растворилось не потому, что я забыла, а потому что сейчас у нас было другое лечение. Я провела ладонями по его спине, почувствовала, как он дрожит от сдерживаемого желания, и впервые за месяцы позволила себе роскошь не думать, что будет потом.
Он поцеловал меня медленно, ладонь скользнула по бедру, задержалась на колене, поднялась выше, и я почувствовала, как внутри просыпается то самое горячее ожидание, которое четыре месяца жило только в воспоминаниях.
Когда он вошёл в меня, я слегка выдохнула, и мы оба замерли. Ощущение было приятным, но тело слишком отвыкло от такой близости. Я обняла его плечи, почувствовала, как он дрожит, уткнувшись лицом в мою шею.
— Хорошо? — спросил он хрипло, почти не двигаясь. Его контроль был таким полным, что мне захотелось одновременно поцеловать его и просить не сдерживаться.
— Хорошо, — ответила я и сама чуть подалась ему навстречу. — Айк, пожалуйста, не останавливайся.
Он тихо рассмеялся мне в шею, и это короткое смешливое дыхание окончательно сняло последнюю неловкость. Потом начал двигаться медленно, бережно, прислушиваясь ко мне. Каждый ритм находился заново, каждое движение требовало узнавания. Каждое его движение приносило удовольствие, и вскоре я уже не сдерживала стоны, прерываемые поцелуями и новыми стонами.
Когда удовольствие накрыло меня, я прижалась к нему крепче, позволила телу выгнуться, позволила голосу сорваться. Айк удержал меня, замедлился, поцеловал в висок и только потом позволил себе потерять контроль рядом со мной — тихо, глубоко, с таким облегчением, будто вернулся окончательно именно в этот момент.
Потом мы долго лежали, не двигаясь. Его голова покоилась у меня на плече, рука лежала на животе, а я гладила его волосы и слушала его дыхание.
— Я люблю тебя, — сказал Айк после долгого молчания. Голос у него был уставший и счастливый.
— Я тоже люблю тебя, — ответила я. Потом накрыла его руку своей и добавила тише: — И он или она тоже.
Айк улыбнулся, не поднимая головы.
Айк
От космопорта меня везла Майя. Я хотел сесть за руль, чтобы ей помочь, сделать то, что умел лучше всего по своей сути: возить людей. Но водительских прав на Земле всё так же не было, поэтому пришлось садиться на пассажирское сиденье. Майя мягко тронулась.
Дорога от космопорта до её дома уже казалась знакомой. Мы ехали по трассе мимо городских небоскрёбов, проезжали коттеджные посёлки, леса, деревни, поля. Осенним утром в это время всё ещё было погружено в лёгкую полудрёму. Но огромный поток машин уже ехал в сторону города. Мы же ехали свободно.
Знакомый поворот в лес и ещё немного по просёлочной дороге, прежде чем перед нами появилась небольшая деревня. Её дом было сразу не увидеть, но я с нетерпением ждал, когда он появится.
Выйдя из машины, я сразу почувствовал свежий воздух, который непримиримо забился в лёгкие. Пение птиц и запах свежескошенной травы. Видимо, газонокосилка меня не дождалась. На секунду мелькнула маленькая надежда, что Майя не сама беременная косила траву этой доисторической ценностью.
Майя уже вышла из машины. Беременная.
Я всё ещё не умел думать об этом спокойно. Она носила нашего ребёнка, пока я был так далеко, что не мог ни коснуться её, ни защитить, ни даже узнать вовремя. Я смотрел на неё и чувствовал сразу всё: радость, вину, нежность, почти болезненное желание прижать её к себе.
— Встань на дорожку, — попросил я, сам не до конца понимая, почему голос вдруг стал тише.
Майя удивилась, но послушалась. Отошла на пару шагов, остановилась на светлеющей дорожке, ведущей к дому, и я поднял коммуникатор. На экране она сразу стала частью того, что я боялся потерять: женщина в утреннем тумане, дом за её спиной, река где-то ниже, холодный свет осени на волосах. Не портрет для памяти. Доказательство.
Я сделал снимок и не сразу опустил руку.
Майя рассмеялась, и этот смех прошёл по мне глубже, чем должен был обычный звук. Я слишком долго слышал чужие крики, чужие приказы, чужие просьбы. Её смех был домашним. Немного сонным, немного смущённым, живым.
— Айк, зачем?
Как объяснить, что мне не хватало не только её лица в сообщениях. Не только голоса, записанного наспех между делами. Мне не хватало её здесь. В её мире. В месте, которое успело стать для меня точкой возвращения раньше, чем я получил право назвать его домом.
— Ты не представляешь, как мне порой этого не хватало.
Она перестала смеяться. Улыбка ещё оставалась на губах, но взгляд смягчился, стал внимательнее, нежным. Потом Майя взяла свой коммуникатор и сфотографировала меня рядом с машиной. Я не успел подготовиться, не выпрямился, не стал командиром на снимке. Просто стоял перед её домом с сумкой на плече.
— Мне тоже не хватало, наверное, именно этого, — сказала она. — Ощущения тебя в доме.
Эта фраза задела что-то глубоко в душе. То, что было понятно, но так сложно выразить словами.
Когда космопорт остался позади, когда мы приехали в этот дом, где не было ни расставания, ни Элтары, ни двух новых резонансов, больше не было необходимости сдерживаться. Я занёс Майю в наш дом на руках. Свою любимую землянку. После четырёх месяцев я не мог не касаться её, не чувствовать её запах, не слышать её смех. Мне нужны были доказательства, что это не сон, что это не закончится утром. Что сейчас и она, и я на Земле. Рядом друг с другом.
Я остановился в комнате.
Я не ожидал, что именно эта комната ударит сильнее всего. Не кухня, где она кормила меня когда-то почти сердито. Не баня, где я впервые понял, что земное тепло бывает живым. Именно спальня.
Майя говорила о еде, душе, одежде. Обычные слова, простые, домашние. Я слушал их как что-то чуждое миру, в котором провёл четыре месяца. Слёзы пассажиров, крики, хрип диспетчеров, имена тех, кого не успели спасти. Всё это было. Всё это закончилось. Закончился ещё и тот страх в космопорте, когда на секунду я засомневался в Майе, в её выборе.
Она сказала, что в комоде лежат мои вещи. Домашняя одежда. Тапочки. Собственная кружка пилота.
Это стало будто конечной точкой.
Ужас эвакуации закончился. Майя меня ждала, без сомнений в своём выборе. Я впервые окончательно почувствовал, что она не уйдёт. Что у меня есть дом. Есть семья. Моя семья, жена и ребёнок, а не посадки и взлёты с умирающей планеты в никуда.
Моя осторожная, упрямая Майя, которая боялась верить в хорошее, всё равно готовила мне место в своём доме. Пока я не мог пообещать срок возвращения. Пока каждый мой выход на связь мог стать последним. Пока она носила нашего ребёнка одна.
Всё закончилось.
Я отвернулся бы, если бы успел. Но слёзы уже выступили, горячие, неожиданно земные в этой тихой комнате.
Майя коснулась моей щеки, и я увидел её растерянность. Она не знала, что делать с моими слезами. Я почти почувствовал это по резонансу, по короткому всплеску её привычной защиты. Но не ударила. Не закрылась. Только смотрела так бережно, что мне стало ещё труднее удержаться.
Я обнял её.
Не как в космопорте, где вокруг были люди, шум, чужие взгляды и слишком много потрясения. Я прижал её к себе и впервые за долгое время позволил себе быть не командиром, не пилотом, не тем, кто держится ради других.
Просто мужчиной, которого ждали и которому рады.
Майя гладила меня по спине осторожно. Её ладонь двигалась медленно, и от каждого касания внутри что-то отпускало. Я чувствовал её живот между нами, нашу будущую жизнь, её тепло, её дыхание. Слишком много всего. Слишком много счастья для тела, привыкшего к усталости.
— Я тебя очень люблю, Майя, — сказал я, когда смог говорить.
Эти слова были меньше того, что происходило внутри. Но других у меня не было.
Потом был ужин, который Майя приготовила для меня. Был тяжёлый разговор. И была одна кровать для двоих, в которой мы лежали и не могли уснуть. Но могли говорить, касаться друг друга и надеяться, что это не закончится как сон.
Когда она уснула, я вышел к реке.
Холод ударил сразу, но я не вернулся за другой одеждой. Стоял в её тапочках у берега, накинув куртку поверх домашней одежды, и смотрел, как туман медленно расползается над водой. Река текла спокойно.
Я думал о Майе. О ребёнке. О Рахте и Орене. О том, что резонанс, который я считал даром, теперь стал ещё и испытанием. Он привёл меня к женщине, но не дал права на неё. Он открыл Рахту и Орену ту же правду, но не дал им права войти в её жизнь без её слова.
И мне тоже не дал права закрыть дверь перед её выбором.
Я ревновал. Боялся. Злился. Был благодарен. Хотел смеяться от счастья и чувствовал бессилие. Всё это жило во мне одновременно, но я сел на мокрую траву и просто смотрел на лес и реку.
Когда я вернулся, Майя ещё спала. Я решил приготовить завтрак, потому что руки требовали простого дела: найти яйца, нарезать фрукты, поставить чай.
А потом она спустилась.
Сонная, растрёпанная, живая. Посмотрела на меня так, что все сложные мысли отступили. Не исчезли. Просто стали дальше, чем её босые шаги по кухне.
Когда Майя поцеловала меня сама, я понял: сегодня не нужно быть идеальным. Не нужно прямо сейчас решать судьбу дома, резонансов и будущего. Ей нужен был не герой, а муж, который наконец вернулся.
И я вернулся.
Позже, когда завтрак остыл окончательно, а дневной свет лежал на её коже и простынях, я держал руку на её животе и слушал тишину дома. Майя гладила мои волосы, уставшая и счастливая, а я думал, что не знаю, каким станет наше будущее. Не знаю, сколько в нём будет боли, ревности, разговоров, решений и чужих имён.
Но в комоде лежала моя одежда. На кухне стояла моя кружка. За окном текла река.
А под моей ладонью начиналась жизнь, ради которой я был готов учиться возвращаться снова и снова.
Глава 21. Первая ссора.
Майя
К сожалению, день не был согласен с нашим полным отсутствием в нём. Коммуникатор уже несколько раз вибрировал, и я осторожно стала вставать, хотя лежать на руке Айка и чувствовать его рядом было куда приятнее.
— Мне надо ответить. Хочешь, ещё полежи?
Айк потянулся и тоже сел.
— Без тебя не хочу.
Я мягко поцеловала его в губы и тут же получила ответ. На минуту наш мир опять пропал, но коммуникатор упрямо напоминал о новых сообщениях.
— Всё, встаю.
Мне потребовалось около получаса на дела и столько же, чтобы привести себя в порядок. Когда я спустилась, Айк на кухне делал новый омлет для меня, а себе положил разогретый. Я хотела возмутиться, но поняла, что сама поступила бы так же. Пришлось благодарить и доказывать, что жест оценён по достоинству. Пока он доготавливал, я быстренько порезала помидоры с перцем и заварила чай. Мелочь, но чай из чайника мне нравился больше, чем заваренный как-то иначе.
Мы ели на кухне, и Айк рассказывал о том, что я хотела бы знать с самого начала. О матери, пяти отцах, четырнадцати братьях и сёстрах, о племянниках, о том, как все приехали его встречать. Он говорил тепло, устало, с улыбкой. И мне было за него приятно, но каждый раз, когда он поднимал взгляд мне в глаза, я чувствовала, как чужая модель семьи подступает слишком близко.
Айк явно считал это образцово-показательной семьёй. А я вообще нет. Четырнадцать детей я не могла даже представить. А были ещё пять мужчин в одном доме, с которыми нужно строить тёплые отношения и которые тоже были пропитаны этой ноарской идеей.
— У тебя было счастливое детство? — спросила я, хотя уже прочла ответ по его лицу.
— Да. Не идеальное, но счастливое. Отцы чему-то учили и очень нас всех любили, как и мама. А с братьями мы облазали всю округу.
Я попыталась улыбнуться, но получилось, наверное, плохо. Для него семья из нескольких мужчин вокруг одной женщины не выглядела пугающе. А я этот страх ощутила. Потому что теперь речь шла уже не об абстрактной большой семье. И не о его родителях, к которым я могла приезжать, временно делать вид, что всё в порядке, и продолжать жить на Земле. Были Рахт. Орен. Второй и третий резонанс. И я не хотела такой жизни. Я вообще не уверена, что на месте мамы Айка испытывала бы что-то, кроме усталости и чувства, что тебя раздирают на маленькие кусочки кучей рук.
Айк заметил мою перемену сразу. Он вообще замечал слишком много из-за этой ноарской особенности. Он накрыл мою руку своей.
— Ты думаешь о Рахте и Орене? — спросил он тихо.
— Да. Ты рассказываешь про мать, пятерых отцов, счастливое детство, шумный дом, где все друг друга подхватывают… А у меня перед глазами не счастливая семья, Айк. У меня перед глазами я. Одна. И, кроме тебя, ещё двое посторонних мужчин.
Я посмотрела на своё кольцо. Маленькое, земное, купленное за пару часов до его отлёта. Вчера оно казалось доказательством, что всё настоящее. Сейчас казалось, что оно слишком туго обвивает палец.
— Я не хочу, — сказала я наконец. — Не хочу думать о Рахте и Орене как о возможной семье.
Лицо Айка изменилось. Не сильно, но я уже умела замечать: он стал внимательнее, осторожнее, будто уже обдумывал будущее возражение.
— Тебе не нужно решать сейчас.
Но был, как всегда, корректен.
— Это не решит проблемы. Ты просто считаешь, что мое мнение поменяется. Но я не хочу впускать в свой дом кого-то ещё, мне не нужно такое внимание. Да, я знаю, что им будет нелегко, но все ноарцы могут пережить резонанс, не ты ли говорил?
— Им будет больно, — ответил Айк после паузы.
— Я не виновата ни в одном из ваших резонансов, не надо переносить на меня вину.
— Я не делаю этого, Майя. Просто сказал. И согласен, даже эти последствия не делают тебя обязанной.
— Я знаю. Знаю. Лия Варт объяснила мне уже это, что я никому ничего не должна. Но в то же время я помню лицо Орена после резонанса. Я видела Рахта в космопорте. И я не хочу быть чьим-то достойно пережитым отказом.
— Это неизбежно.
— Так не будь же так спокоен, если понимаешь о чём я. Я сама не понимаю. Не понимаю ничего в вашей культуре, в ваших традициях и в последствиях. И я не понимаю, как ты можешь так спокойно рассуждать, если на любимого тобой человека претендуют другие! Не понимаю, Айк... Не пойму никогда.
В лице Айка мелькнуло что-то жёсткое, не на меня — внутрь.
— Я не спокоен, — сказал он. — Вчера в космопорте я хотел быть единственным мужчиной, которого ты ждала. Я до сих пор этого хочу. Но моё желание не делает Рахта и Орена виноватыми.
— А ты хочешь? Не теоретически, не как мужчина Ноары, а ты. Ты хочешь, чтобы они когда-нибудь стали частью нашей семьи?
Айк отвёл взгляд. Крошечное движение, но я почувствовала его почти как предательство. Я явно задала вопрос, на который ответ услышать не хотела.
— Я не знаю, — сказал он после паузы. — Часть меня хочет закрыть дверь и оставить только нас. Часть меня помнит мой дом на Ноаре и знает, что семья может стать больше, не перестав быть семьёй. А ещё я вижу, что ты боишься, и мне вообще хочется, чтобы никто никогда к тебе не приближался.
Я резко встала. Стул тихо скользнул по полу.
— Даже ты не знаешь. А я должна жить с тем, что мой муж не исключает возможности пустить в нашу семью ещё двух мужчин, хотя я только вчера сказала ему о ребёнке.
Айк тоже поднялся, но не подошёл. И это расстояние злило меня ещё сильнее, хотя если бы он попытался обнять, я бы, наверное, не обрадовалась. Не сейчас. Когда мы впервые ссорились по-настоящему.
— Я не прошу тебя пустить их в семью сейчас. Я прошу не принимать решение из страха в первую же ночь после моего возвращения.
— А когда мне принимать решение? Когда Рахт привыкнет надеяться? Когда Орен окончательно решит, что передача дела была только паузой? Когда ты сам начнёшь представлять, как это могло бы быть красиво по-ноарски?
Айк побледнел, и я сразу поняла, что задела его за живое. Но страх слишком долго копился внутри, чтобы теперь выходить аккуратно.
— Ты ведь знал, что такое возможно. Знал, что у женщины может быть несколько резонансов, что дома на Ноаре строятся не так, как на Земле, что твоя мать живёт с пятью мужьями. И не сказал мне. Ты говорил о резонансе, о любви, о доме, о том, что не будешь давить, но не сказал, что однажды ещё один мужчина может посмотреть на меня так же, как ты. Сколько ещё их может быть, Айк?
Он молчал. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому что явно выбирал между защитой и признанием вины.
— Я должен был сказать раньше, — произнёс он наконец. — Не в первые дни, но должен был. Когда мы заговорили о Ноаре, о будущем, о возможной семье, я должен был объяснить, что резонанс у женщины не всегда заканчивается одним мужчиной.
От признания стало только больнее.
— Почему не сказал? Ты думал, если я узнаю, то сбегу?
Он посмотрел на меня прямо. В его глазах не было злости, только усталость и тяжёлая правда.
— Да. Я боялся, что ты услышишь про полиандрию, про возможность нескольких резонансов, про дома Ноары и решишь, что я не люблю тебя, а аккуратно затягиваю на свою планету. Как в закрытую общину с красивыми словами, мягкими правилами и обещанием, что «там тебе будет лучше». Что моя забота, дом, долгая жизнь, семья — всё это не любовь, а способ сделать так, чтобы ты сама вошла в систему, из которой потом не захочешь или не сможешь выйти. Ты и так сомневалась, что я могу любить тебя всерьёз. Я боялся добавить ещё одну причину не верить мне.
Я обняла себя руками. Его слова попали туда, где жили мои старые страхи.
— Ты решил за меня, что я не выдержу правду. А потом я три месяца решала за тебя, что ты не выдержишь мою. Мы прекрасная пара, правда?
Айк грустно улыбнулся, но тут же стал серьёзным.
— Да. Два человека, которые пытались защитить друг друга молчанием и почти утонули в нём.
Глаза защипало. Я не хотела плакать, но за последние дни, кажется, слёзы окончательно перестали спрашивать моего разрешения. Айк сделал шаг ко мне.
— Не надо, — сказала я, сама не понимая, чего именно не надо: подходить, жалеть, успокаивать или быть именно таким в момент, когда я хочу злиться.
Он остановился. И это добило сильнее, чем если бы он спорил. Он всегда прислушивался и никогда не давил.
— Я боюсь, — сказала я, и голос сорвался. — Не только Рахта и Орена. Я боюсь, что если соглашусь хотя бы думать об этом, то наша семья перестанет быть нашей. Что ребёнок вырастет в чём-то, чего я сама не понимаю. Что однажды я проснусь и пойму: Ноара забрала мою жизнь красивыми словами о доме. А в реальности… Даже говорить не хочу, чем это может оказаться.
Айк подошёл медленнее, чем раньше. Теперь я не остановила его. Он обнял меня осторожно, почти не касаясь, пока я сама не уткнулась лбом ему в грудь.
— Никто не заберет твою жизнь, даже я, особенно я, — сказал он мне в волосы. — Если мы когда-нибудь построим что-то большее, это должно быть потому, что ты сама этого захотела. Не потому, что Рахту больно. Не потому, что Орен резонировал. Не потому, что я вырос в таком доме и знаю, что это может быть хорошим.
— А если я никогда не захочу? Если скажу «нет» окончательно?
— Тогда будет «нет». Я не стану любить тебя меньше. Рахту и Орену будет больно, но они должны будут принять. А мой дом будет там, где ты и ребёнок.
Я хотела поверить сразу, но не получалось.
— Тогда почему ты просишь попробовать? Если моего «нет» правда достаточно?
Айк провёл ладонью по моей спине.
— Потому что я чувствую, что сейчас ты хочешь отказаться не только от них, но и от самого вопроса, чтобы он перестал пугать. Я не прошу принять Рахта или Орена. Я прошу попробовать не отказываться в панике, пока мы оба ничего не поняли.
Оба не поняли? В отличие от меня Айк, как я считала, отлично во всём разобрался ещё в космопорте. Я хотела возразить, но он продолжил:
— Попробовать — это не значит пригласить кого-то в дом или что-то пообещать. Это может значить поговорить с Лией Варт вместе. Потом, когда ты будешь готова. Узнать Орена и Рахта получше. Или поставим срок: месяц мы вообще ничего не решаем, только живём, лечимся, наблюдаем беременность.
Я слушала и злилась всё сильнее. Он не тащил меня в чужую традицию силой — нет, всё было мягче, умнее, бережнее. Не отказывайся сразу. Сначала пойми. Дай себе время. Дай этому шанс. Но за всеми правильными словами я всё равно слышала одно: попробуй пойти туда, куда хочу я.
— А ты? Ты сам-то сможешь это выдержать? Если я начну приглашать их в наш дом, а потом всё равно скажу нет?
Айк коснулся моего лица, и я едва не отстранилась. Сейчас любое его тепло казалось ещё одним аргументом.
— Смогу. Мне будет легче, если я буду знать, что ты сказала «нет» не потому, что испугалась, а потому что действительно не хочешь.
— То есть даже моё «нет» должно исходить из правильной для тебя мотивации? Если мотивация не та, мы его не засчитываем?
Он замер.
— Нет, Майя. Любое твоё «нет» будет «нет». Даже если ты скажешь его сегодня из страха, злости или желания, чтобы всё это просто исчезло. Я останусь. Я просто хотел бы, чтобы ты не боялась так сильно.
— А мне кажется, ты хочешь, чтобы я боялась меньше ровно настолько, чтобы согласиться думать в нужную тебе сторону.
Айк выдохнул и опустил руку.
— Да. Наверное, со стороны это так и звучит.
— И это всё?
— Нет. Я правда хочу понять, может ли наш дом стать больше и не разрушиться. Я могу представить, что Рахт однажды будет не соперником, а человеком, который защитит тебя и ребёнка. С Ореном сложнее, там слишком много неясного, но сам факт резонанса не делает его плохим. И да, всё это во мне есть. Вместе с тем, что я всё ещё хочу быть единственным.
— У тебя внутри всё умещается... Ревность, благородство, Рахт, Орен, дом, Ноара, я, ребёнок. А у меня ничего не умещается. И ты продолжаешь говорить так, будто я должна им всем дать шанс. Сколько он нам будет стоить? Ты готов пожертвовать ради своей попытки тем, что есть у нас сейчас?
Айк побледнел.
— Нет. Не готов.
Я замерла. Ожидала объяснений, возражений, очередного спокойного «давай разберёмся». Но не этого.
— Тогда почему ты говоришь так, будто готов?
— Потому что я запутался, — сказал он тихо. — Во мне правда есть желание попробовать. И есть страх потерять тебя, если я буду молчать о том, что для меня не выглядит невозможным. Но это не значит, что я хочу поставить под удар нас.
— А сейчас разве не ставишь?
Он вздрогнул.
— Возможно, ставлю. И если так, я остановлюсь.
От этой честности стало не легче. Если бы он начал оправдываться, я могла бы злиться. А так не получалось, но и принять тоже не получалось.
— Тогда не делай вид, что это просто про мой страх. Это ещё и про твоё желание.
Айк кивнул.
— Да. Про моё тоже. Прости. Я не хотел прятать его за заботой.
Я отвернулась к окну. За стеклом блестела река, спокойная, равнодушная. Я смотрела на неё и пыталась дышать ровнее. Но разум всё равно не мог успокоиться. Потому что ни я, ни Айк не поменяли взглядов, оставаясь при своих. Он просто, как всегда, отступил, дал мне пространство, но это ничего не обещало в будущем.
— Вот это и бесит, — сказала я. — Ты всё понимаешь. Их, меня, себя. А мне сейчас хочется, чтобы ты просто был на моей стороне.
— Я на твоей.
— Тогда почему мне всё равно кажется, что ты не оставил своей идеи и уговариваешь?
Он помолчал.
— Тогда я остановлюсь. Не потому что перестал хотеть. А потому что если продолжу, ты уже не будешь слушать слова, воспринимая как давление с моей стороны.
Я закрыла глаза.
— И что теперь? Мы делаем вид, что этого разговора не было?
— Нет. Он просто был слишком рано.
— Слишком рано разговора у нас как раз и не произошло, и к чему это привело?
— К свадьбе и ребенку? — тихо спросил Айк.
И я успокоилась.
— К свадьбе и ребёнку.
Он мягко посмотрел мне в глаза.
— Но я виноват, что попытался сделать разговор аккуратным, вместо того чтобы сначала сказать честно: я хочу попробовать, но не имею права просить тебя об этом.
— Почему?
— Потому что боюсь, Майя, улетать, оставляя тебя одну. Я боюсь.
— Серьёзно?
— Да.
— А если я никогда не захочу? Даже несмотря на твои страхи?
Айк долго смотрел на меня. В его глазах было столько боли, что я почти захотела взять свои слова обратно. Почти.
— Тогда я буду жить с этим. Не так спокойно, как хотелось бы. Но буду. И не стану превращать твоё «нет» в семейную войну.
— И даже если Рахту и Орену будет больно?
— Даже тогда.
— Даже если тебе самому будет казаться, что мы могли бы стать больше, лучше, правильнее по-ноарски? И ты был бы уверен в семье больше, чем оставляя меня одну?
Он болезненно улыбнулся.
— Ты не обязана волноваться о моих необоснованных страхах. Ты справлялась до меня и без меня. Я не могу заботой прикрывать свои переживания. И тебе не надо становиться правильной по-ноарски.
— А ты?
— А я уже твой муж. И если между Ноарой и тобой мне придётся выбирать, с какой стороны стоять, я встану с твоей.
Эти слова должны были успокоить. Наверное. Но я была слишком заведена и слишком не готова благодарить его за правильный ответ.
— Только не становись сейчас идеальным. Я злюсь и мне это мешает.
Айк тихо выдохнул.
— У меня не особо получается им быть. Хотя очень хочу. Честно.
Я посмотрела на него — усталого, серьёзного, всё ещё бледного после разговора, который мы оба начали не вовремя и не так. Он не выглядел идеальным. Он выглядел мужчиной, который тоже боялся, просто очень старался не сделать своим страхом мне больнее. И от этого злость не прошла, но потеряла направление.
— Не стоит, я в идеальную жену превращаться не планирую.
— А ты уже она.
— Умеешь ты играть словами...
Он слегка улыбнулся. И я вдруг поняла, что он действительно остановился. Не подбирал новый аргумент, не возвращался к Рахту, Орену, Ноаре, не пытался аккуратно подвести меня к мысли, которую я пока не могла выдержать. Просто ждал, пока я сама решу, можно ли к нему приблизиться.
Наверное, именно это и стало последней каплей.
Я выдохнула и наконец позволила себе прижаться к нему всем телом. Его сердце билось ровно, сильнее моего, и я почему-то вспомнила, как ночью он лежал рядом и не мог заснуть, потому что боялся проснуться на корабле. И я тоже боялась проснуться без него.
— Я не хочу видеть Рахта сейчас, — сказала я после долгой паузы. — И Орена тоже. Я не готова. Не хочу сообщений, случайных встреч, попыток поговорить, ничего. Мне нужно время с тобой и ребёнком.
— Хорошо, — ответил Айк сразу. — Я сам напишу Рахту. Скажу, что мы взяли паузу и что он не должен искать контакта без твоего согласия. С Ореном пусть общается только Лия Варт, если вообще будет необходимость.
— И ты не будешь злиться?
— Буду, если кто-то нарушит твой покой. На тебя — нет. На себя немного буду, потому что должен был рассказать раньше.
Я подняла на него глаза.
— А если я злюсь на тебя?
— Значит, злись. Только не молчи, ладно?
Эта фраза попала слишком точно. Я спрятала лицо у него на груди и несколько секунд просто дышала. Наверное, именно это и было нашим первым настоящим решением после его возвращения: не Рахт, не Орен, не полиандрия, не окончательное «да» или «нет», а отказ снова защищать друг друга молчанием.
— Я попробую, — сказала я наконец. — Не принять их. Не обещать. Просто попробую не отказываться. Но сейчас мне нужно, чтобы их как будто не было, хотя бы несколько недель.
Айк поцеловал меня в макушку. Его руки на моей спине стали спокойнее, и я почувствовала, что он тоже отпускает часть напряжения, хотя далеко не всё.
— Спасибо. Несколько недель — значит несколько недель. Мы будем жить, ходить к врачу, я буду лечиться, ты будешь отдыхать, а потом вместе посмотрим на всё остальное.
— Но если я захочу закончить это общение, то мы его заканчиваем?
— Да.
Радостно от этой идеи всё равно не стало. Я почти была уверена в своём ответе уже сейчас. Но если Айку будет легче услышать моё «нет» не сегодня, а через месяц или два — пусть будет так.
Айк
Когда Майя прижалась ко мне, я не сразу поверил, что ссора действительно закончилась.
Не разрешилась — нет. Между этими словами была огромная разница. Ничего из сказанного не исчезло: ни Рахт, ни Орен, ни её страх перед Ноарой, ни моя вина за молчание, ни то желание, которое я слишком долго пытался назвать заботой. Всё осталось в нашем доме. Но Майя уже не отстранялась. Она сидела рядом, уставшая, заплаканная, сердитая, но не отстранялась от моих касаний.
Этого было больше, чем могло бы быть. Этот нарыв образовывался давно. И рано или поздно кто-нибудь из нас его вскрыл. Просто два резонанса ускорили этот момент.
Я говорил то, что должен был сказать давно. Майя слушала меня, и я видел, как каждое моё слово ложится не туда, куда я хотел. Я говорил: «попробовать не отказываться сразу», а она слышала: «прими модель нашей семьи». Я говорил: «это не значит принять», а она слышала: «сделай первый шаг». Я говорил о сроках, Лие Варт, знакомствах, паузах, будто всё это могло превратить живой страх в список действий.
А потом она посмотрела на меня так, словно я стал частью той самой системы, от которой обещал её защитить.
Майя защищалась уже не от Рахта и не от Орена. От меня.
Я видел, как она обнимает себя руками. Видел, как злится всё сильнее, потому что злость была единственным способом не заплакать сразу.
Когда Майя спросила, готов ли я пожертвовать тем, что есть у нас сейчас, ради своей попытки, у меня на миг пропал голос.
Нет.
Ответ был настолько мгновенным, что почти ранил изнутри.
Нет, я не готов. Я не готов потерять её. Не готов увидеть, как она снова перестаёт верить мне. Не готов проснуться в этом доме и понять, что стал для неё не мужем, а проблемой в жизни, которую надо решить.
И вопрос был правильным. Она видела то желание, которое никак не удавалось скрыть. Я хотел быть единственным. Действительно хотел.
Эта правда жила во мне так просто и грубо, что никакая ноарская воспитанность её не смягчала. Хотел, чтобы Майя просыпалась только со мной. Чтобы её рука искала только мою. Чтобы ребёнок рос, слыша мой голос первым. Чтобы в её доме были моя одежда в комоде, моя кружка на кухне, мой запах на подушке. Чтобы Рахт оставался хорошим пилотом где-то далеко, а Орен — достойным юристом за закрытой дверью своего кабинета.
Я хотел закрыть наш дом от всех.
И одновременно не мог солгать себе: я верил в устройство семьи на Ноаре.
Я верил потому, что вырос в таком доме. Я знал, как это бывает, когда у матери есть не один мужчина, который пытается выдержать всё, а несколько взрослых рядом. Кто-то всегда забирал детей, когда она уставала. Кто-то готовил, кто-то вставал раньше, чтобы развести детей, а другой ложился позже, потому что помогал с уроками. Рабочие графики и походы к врачу, семейные поездки, и у взрослых всегда были дни, в которые им никто не мешал, потому что было кому подстраховать. Для меня это не было толпой вокруг женщины. Это было семьёй, где женщину не оставляли одну.
И именно поэтому я говорил.
Не только из-за Рахта. Не только из-за Орена. Не только потому, что резонанс редок и отказ от него тяжёл. Я говорил ещё и потому, что боялся: однажды я снова окажусь далеко. Снова будет рейс, служба, долг, катастрофа, чужие жизни, и Майя опять останется одна с врачами, страхом, ребёнком и решениями, которые не должна принимать в одиночку.
Я ненавидел эту мысль.
Ненавидел себя за то, что она вообще возникла сейчас, когда Майя стояла передо мной испуганная, сердитая, с руками, обнявшими себя, будто ей нужно было защищаться от меня. Я будто говорил ей: «Посмотри, в моей культуре тебе было бы легче». А она слышала совершенно другое.
От этого внутри всё сжалось.
Я не хотел использовать её прошлое одиночество как довод в пользу Рахта или Орена. Не хотел сказать: «Видишь, если бы ты приняла ноарскую модель, тебе было бы легче». Это было бы жестоко. Но какая-то часть меня всё равно смотрела на её страх и думала: ты боишься потерять себя среди нескольких мужчин, а я боюсь, что однажды снова окажусь далеко, и ты опять останешься одна, потому что я не сумел построить вокруг тебя достаточно надёжный дом.
Вот где была моя вина.
Я не просто заботился о ней. Не просто просил не принимать решение в панике. Я надеялся. А надежда рядом с чужим страхом иногда становится похожа на уговор, даже если в ней нет злого намерения.
Майя это почувствовала раньше меня.
Чувствовала, что я вёл её туда, куда хотел сам, хотя даже не осознавал. Мне просто казалось, что я смогу немного снизить её страх.
Я убрал руку от неё и впервые за весь разговор действительно остановился.
Не сделал паузу, чтобы подобрать новые слова. Не стал искать более мягкую формулировку. Просто остановился.
И понял, как сильно дрожу внутри.
Снаружи, наверное, этого почти не было видно. Но в груди всё сжималось так, будто я снова входил в аварийный коридор на Элтаре без права на ошибку. Неосторожные слова почти разрушили то доверие, что было между нами.
И когда она всё-таки прижалась ко мне, облегчение оказалось слишком сильным. Я обнял её осторожно, но внутри хотел прижать крепче, до боли, до уверенности, что она не исчезнет, не отодвинется и не скажет: теперь я поняла тебя, Айк, и больше не верю. Я всё же испугался нашей первой ссоры.
Когда она попросила несколько недель без Рахта и Орена, без сообщений, без случайных встреч, без чужого ожидания у двери, то я сразу сказал «хорошо».
Слишком быстро, возможно. Но оно было единственным правильным. Я должен был уважать её желание, как и она уважала моё, потому что решила не отказывать, а дать всё же время нам всем.
А потом рядом с облегчением поднялось другое чувство.
Рахт.
Я знал, что ему будет плохо. Не «неприятно», не «обидно», не «сложно». Плохо. По-настоящему. После резонанса пауза без срока не ощущается как отдых. Она ощущается как закрытая дверь, за которой всё ещё горит свет. Ты не можешь войти. Не имеешь права стучать. Но и перестать видеть этот свет не можешь.
Рахт не был моим врагом. Как бы проще ни было сделать его врагом. Он был пилотом, который держался до последнего, человеком, который выжил там, где многие не выжили, и всё равно первым спросил не о себе. Я видел его в деле. Знал цену его смеху. Знал, что за лёгкостью у таких мужчин часто стоит боль, которую они просто не позволяют другим носить за них.
И Орен тоже не был врагом.
С ним было ещё сложнее, потому что он поступил правильно там, где другой мог бы ошибиться очень красиво и очень убедительно. Он увидел резонанс с женщиной, которая пришла к нему за защитой, и не сделал ни одного лишнего шага. Передал дело. Признал конфликт. Отступил. В этом было достоинство, которое я не мог не уважать, даже если ревность во мне искала повод для злости.
Они оба ничего не отняли у меня.
И всё равно их существование ранило.
Потому что я слишком легко мог представить себя на их месте.
Если бы в тот первый вечер в космопорте Майя встала из-за столика и отказала. Если бы она испугалась моего взгляда, моей быстроты, моей чужой планеты. Если бы решила, что красивый пилот-ноарец не может любить её всерьёз, а значит, безопаснее уйти. Это было бы её право. Я бы отступил. Может не сразу, но отступил.
А потом жил бы с этим.
Летал бы, говорил с экипажем, отвечал семье, выполнял работу, улыбался в нужных местах. Может быть, однажды научился бы не вспоминать нашу встречу слишком часто. Но будущему такому не позавидуешь. Длинная жизнь, в которой где-то внутри всегда остаётся одно воспоминание, которое напоминает, что всё могло быть иначе.
Рахт и Орен могли оказаться именно там.
Я понимал это слишком хорошо, чтобы быть к ним жестоким. И любил Майю слишком сильно, чтобы из этого понимания делать для неё обязанность.
Вот в этом и была ловушка. Самая настоящая.
Я хотел защитить её от одиночества — и почти стал тем, от кого ей нужно защищаться. Хотел дать ей больше опоры — и прозвучал так, будто предлагаю впустить в её дом чужих мужчин ради моей уверенности в правильности ноарской модели. Хотел быть честным — но прятал своё желание за заботой, пока она не заставила меня назвать его вслух.
Мне стало стыдно.
Стыдно было за то, что я забыл: Майя не выросла с этим знанием. Для неё мой большой дом не был воспоминанием о детстве, заботливых взрослых и весёлых баталиях с братьями. Для неё он был чем-то чуждым и, возможно, казался даже опасным.
Я смотрел на Майю и пытался удержать в себе противоречивую правду. И не одну.
Я хочу быть единственным. Но я верю, что несколько мужчин рядом с ней могут однажды сделать её жизнь не хуже, а безопаснее.
Я ревную Рахта и Орена. Но я уважаю их.
Я боюсь, что их боль станет для Майи испытанием. Но я боюсь, что без них однажды она снова останется одна.
И ни одна из этих правд не отменяла другую.
Наверное, именно это она и не могла вынести. Во мне всё это действительно как-то умещалось. Неровно, больно, с ревностью, стыдом и страхом, но умещалось. А у неё рушилось само основание: муж, дом, ребёнок.
Я не имел права требовать, чтобы она вместила это только потому, что я умею так жить. Даже если я уверен, что однажды ноарский дом мог бы сделать нас счастливее. Даже если часть меня всё ещё хочет попробовать.
Надо было восстановить доверие и показать, что её «нет» не станет для меня временным препятствием. Что я не буду вести её к Ноаре под видом заботы, даже если считаю эту дорогу правильной.
Поэтому, когда Майя отстранилась и сказала, что ей нужно умыться, я отпустил её сразу. Не удержал, не стал договаривать, не попытался ещё раз объяснить. Хотя хотелось. Очень.
Она оглянулась на меня так, будто боялась, что я сейчас снова продолжу, и я остался стоять на месте, пока она не ушла.
Коммуникатор лежал на столе.
Писать Рахту было почти физически трудно. Не из-за содержания — оно было ясным. Майя просит паузу. Контакта быть не должно. Всё через меня.
Трудно было потому, что я знал, как он прочтёт между строк.
«Она не хочет тебя видеть».
Даже если это не окончательное нет. Даже если это пауза. Даже если она имеет на неё полное право.
Я несколько раз начал сообщение и стирал. Сухие фразы звучали как приказ. Слишком мягкие — как попытка утешить там, где утешение могло оскорбить. В конце концов я написал так честно, как смог:
«Рахт, Майя просит паузу. Несколько недель без сообщений, встреч и попыток контакта. Это её условие, и я прошу тебя уважать его полностью. Если будут вопросы — через меня, но без упоминаний, которые могут лечь на неё ожиданием. Я знаю, что тебе будет тяжело. Мне жаль. Правда».
Я перечитал.
И добавил:
«Ты не сделал ничего плохого. Но сейчас лучший способ быть рядом — не приближаться».
Палец завис над отправкой.
На секунду во мне поднялось злое, постыдное: не отправляй. Пусть будет проще. Пусть Рахт сам поймёт, сам отойдёт, сам исчезнет из нашего утра. Пусть мне не придётся быть человеком, который одновременно и отказывает, и сочувствует ему.
Я отправил.
Потому что Майя попросила. Потому что её покой сейчас важнее моей неловкости перед Рахтом. Потому что уважать другого мужчину не значит оставлять ему возможность, которой Майя не будет рада.
С Ореном всё было и тяжелее, и проще.
Я не хотел писать ему напрямую. Не потому, что боялся. Потому что он сам сделал почти невозможное: увидел резонанс и не взял ни одной лишней минуты. Орен мог ошибиться. Мог задержать дело у себя, мог убедить себя, что контроль важнее, что он лучше защитит Майю, что имеет право хотя бы быть рядом через документы. Но он отступил. Передал дело. Поставил закон выше собственного желания.
Я уважал это, понимая, насколько ему нелегко.
Я написал Лие Варт.
Коротко. Официально. Все вопросы, касающиеся Орена Ниата, только через неё. Никаких личных сообщений, пояснений, инициативных контактов. Если есть служебная необходимость — установленным каналом.
Потом добавил:
«Прошу, если возможно, донести до него, что Майя попросила паузу».
Я знал, что он поймёт. Возможно, слишком хорошо. И от этого стало ещё тяжелее.
Положив коммуникатор экраном вниз, я несколько секунд просто стоял и смотрел на свои руки. Они оставались напряжёнными, пальцы чуть дрожали. На корабле после сложного манёвра такое проходило быстро: тело понимало, что опасность миновала. Сейчас не понимало. Потому что опасность никуда не ушла. Она просто стала тише и домашнее: остывший чай, шум леса за окном, жена в ванной, которую я только что напугал.
Майя вернулась с влажным лицом и покрасневшими глазами. Остановилась у порога, увидела коммуникатор экраном вниз и сразу всё поняла.
— Уже написал?
— Да.
Она кивнула. Не спросила, что именно. Я почувствовал, как сильно она устала даже от возможности чужого ответа.
Майя сама шагнула ко мне. Я обнял её.
— Рахт ответит? — спросила она глухо.
— Думаю, да.
— И что он скажет?
Я представил его лицо, эту невыносимую улыбку поверх настоящих эмоций, и сердце сжалось.
— Скорее всего, пошутит, — ответил я. — А потом сделает так, как ты просишь.
— А Орен?
— Через Лию. Без прямого контакта.
Майя спрятала лицо у меня на груди, и я почувствовал, как её плечи чуть опустились. Не расслабились полностью, нет. Но хотя бы перестали ждать удара.
Через несколько минут коммуникатор коротко дрогнул на столе.
Она напряглась мгновенно.
И я тоже.
— Не смотри, — сказал я. — Потом.
— Это Рахт?
— Скорее всего.
Коммуникатор больше не вибрировал.
— Я пока не хочу ничего знать.
— Хорошо.
Глава 22. Орен Ниат, конфликт интересов
Я понял, что день пошёл неправильно, ещё до того, как назначенный на это время клиент вошёл в кабинет. Расписание фиксировало сухую запись: консультация по ноарско-земному браку, беременности, статусу ребёнка и рискам в случае гибели или пропажи супруга на эвакуационной операции. Тяжёлый набор вопросов, но для моей практики не редкий по своей сути.
Вопросы женской безопасности возникали слишком часто в моей работе. Особенно, если касались не ноарок. Вхождение в Содружество дало мужчинам Ноары возможность найти пару, но и оно же статистически увеличивало частоту отказа. Инопланетницы часто были не готовы к предлагаемым отношениям.
В это утро уже было короткое заседание по защитному ордеру. Землянка, лет тридцати пяти по земным меркам, бледная, с неподвижной спиной и взглядом, который всё время возвращался к двери или столу на собственные руки. Мужчина на противоположной стороне не выглядел опасным или безумным, он был уставшим и даже отчасти растерянным. Он сам до последнего не понимал, как его действия превратились в обвинение.
Он говорил спокойно. Иногда сбивался и смотрел не на судью, а на женщину — так, будто всё ещё ждал, что она сейчас поднимет глаза и подтвердит: да, он просто хотел как лучше.
— Я видел, как ей тяжело, — сказал он. — Она была одна. Всё время одна. Она отказывалась от помощи, потому что привыкла никому не доверять. Я не хотел её пугать. Я просто… думал, если буду рядом достаточно долго, она поймёт, что я не причиню ей вреда.
Женщина рядом со мной едва заметно вздрогнула.
Я молчал и не перебивал. Я знал эту интонацию, тяжёлую убежденность человека в своей правоте, ложащуюся проблемами на чужие плечи.
— Я не покупал билет, чтобы похитить её, — продолжил мужчина уже тише. — Я оформил приглашение на консультацию. Там хорошие врачи, хороший центр. Она сама говорила, что устала бояться. Я хотел показать ей место, где ей было бы спокойно.
— Без её согласия, — сказал я.
Мужчина посмотрел на меня взглядом, в котором я до сих пор видел непонимание.
— Она бы не согласилась сразу. Она всего боится.
В зале стало очень тихо.
Я открыл переписку, запросы к её маршрутам, записи с камер у дома, попытку оформить сопровождающего на рейс и три обращения в службу космопорта, где её отказ назывался эмоциональной нестабильностью со слов противоположной стороны. Я говорил ровно, без нажима, почти сухо. Её страх не был эмоциональной нестабильностью. Её отказ не был преждевременным решением. А чувства мужчины не должны были в суде звучать громче её слов.
— Моя доверительница сказала «нет» четырнадцать раз, — сверился я с документами. — Ни один из этих отказов не требовал иных пояснений.
Мужчина побледнел.
— Я люблю её, у нас резонанс, вы же ноарец, вы понимаете...
— Возможно, вы её любите, — смотрел я на мужчину, всё ещё не понимающего, почему мы здесь собрались. — Но согласие не выводится из вашей любви. Оно либо дано свободно, либо его нет.
Защитный ордер вынесли сразу: запрет приближаться, запрет на связь, блокировка доступа к данным, отдельное уведомление службам космопорта. Мужчина на другой стороне зала сидел неподвижно, будто впервые понял, что его чувство не является оправданием.
Когда всё закончилось, женщина ещё долго не вставала. Она посмотрела на меня коротко и тихо сказала:
— Спасибо.
Я кивнул и начал собирать документы.
— Любое нарушение фиксируйте сразу. Не отвечайте ему, не спорьте, не объясняйте. Даже одно сообщение с вашей стороны он попытается назвать диалогом.
Она слабо улыбнулась, но улыбка тут же дрогнула.
— Я не за это. Спасибо, что не сказали, что я должна была раньше быть жёстче.
Я остановился, потому что слышал эти слова слишком часто. Женщины благодарили меня не за подготовленное дело, не за выигранное заседание и даже не за защитный ордер. Они благодарили за то, что их «нет» наконец приняли как законченную фразу.
— Вы были достаточно жёсткой, — сказал я спокойно. — Просто вас не слушали.
Она опустила голову, и плечи её впервые за всё заседание дрогнули. Я отвёл взгляд, давая ей необходимое пространство. Я не стал утешать, не произнёс ничего лишнего. Моя работа была не в том, чтобы обезопасить человека, для этой роли я не подходил. Моя работа заключалась в том, чтобы государство признало право клиента не чувствовать чужое присутствие за закрытой дверью дома.
Первый шаг через личную границу редко выглядит как насилие. Чаще он выглядит как забота, в которую мужчина поверил сильнее, чем в женское «нет».
После заседания я сидел в кабинете и изучал дело Майи Волковой, читая в сохранённых записях также заметки о прошлых консультациях. За несколько минут до встречи поймал себя на том, что перечитываю её имя в карточке дела чаще, чем нужно. После окончания университета мне не надо было смотреть на имя клиента чаще одного раза, я хорошо их запоминал. Но её имя не отпускало.
Отложил планшет и заставил себя посмотреть в окно. Делать выводы из предчувствий было непрофессионально, а я слишком долго строил свою жизнь на том, что факты важнее внутреннего шума. Но ощущение не исчезало, наоборот, становилось настойчивее. Надо было уже взять несколько дней отпуска, например, после дела на следующей неделе и улететь на Роттон отдохнуть хотя бы на два дня. Два дня выкроить точно получится, если перенести три встречи на более ранний срок и сказать ассистенту не назначать новые.
Когда администратор сообщила, что госпожа Волкова пришла, я поднялся из-за стола и успел сделать два шага навстречу, произнести обычное приветствие и увидеть её вживую: бледную, собранную, с уставшими глазами и рукой, которая почти незаметно задержалась у живота. Такая красивая.
Потом резонанс ударил.
Это не было похоже на то, что я представлял себе в юности. Тогда, как и все ноарские мальчики, я слушал рассказы о резонансе с благоговением и тайной завистью: однажды сила узнает женщину, мир станет яснее, а всё прежнее окажется только дорогой к этому моменту. В реальности ясности не было. Было ощущение счастья, притяжения, узнавания силой той, кого я уже и не думая встретить, не тогда, когда жизнь уже прожита наполовину.
И почти сразу за этим пришёл ужас. Не восторг и не благодарность судьбе, а холодное юридическое осознание: она моя клиентка. Беременная жена другого мужчины, находящегося на опасной операции. Она пришла за защитой себя и ребёнка от худших вариантов будущего, а не за тем, чтобы выслушивать чужие чувства.
Я остановился. Не сделать шаг вперёд было сложно.
Майя увидела, как изменился мой взгляд и моё движение тоже не осталось незамеченным. И в её лице мгновенно появилось узнавание, хотя она, возможно, сама не хотела верить в то, что поняла.
— Нет, — сказала она почти без звука. — Пожалуйста, только не это.
Мне захотелось извиниться. Но это было бессмысленно и почти оскорбительно, потому что никто из нас не выбирал резонанс.
— Майя, я вынужден немедленно прекратить консультацию и передать ваше дело другому специалисту, — сказал я ровно, пока ещё был способен так говорить. Я был благодарен многолетней практике за то, что она держала моё лицо и речь там, где внутри всё уже изменилось. — Возникло столкновение интересов, которое делает невозможным моё дальнейшее участие как вашего юриста.
Я видел, как она села в кресло, потому что ноги перестали держать. Видел, как пальцы сжались на сумке, как она пытается сохранить спокойствие, когда мир вновь нанёс ей удар. И впервые за много лет я пожалел, что знаю закон слишком хорошо: я мог объяснить ей процедуру, но не мог отменить боль, которую принёс своим существованием.
Встреча продлилась недолго. Я сообщил только нейтральное: второй резонанс не аннулирует первый брак, не создаёт обязательств, не даёт мужчине прав без согласия женщины, особенно в случае земного гражданства и уже существующей беременности. Потом передал ей имя Лии Варт, специалиста, не связанного ни со мной, ни с домом Айка, и при ней оформил передачу дела.
Слово «беременность» я произнёс только потому, что оно было в теме консультации и в присланных заранее документах. Но когда Майя вздрогнула, понял, что даже нейтральные слова могут ранить, если произносит их человек, внезапно ставший не юристом, а человеком, связанным резонансом. Мне следовало быть ещё осторожнее, но абсолютной осторожности не существовало, когда сама реальность уже нарушила границу.
Когда она ушла, кабинет стал слишком тихим. Я стоял за столом и смотрел на закрытую дверь, пока система не напомнила о следующей встрече. Я отменил её, потом следующую тоже, а после короткой паузы освободил весь остаток дня под формулировкой «конфликт интересов и утрата профессиональной дистанции».
Формулировка была сухой и смешной. Если бы кто-то из коллег спросил, я мог бы объяснить её профессионально: возник личный фактор, способный повлиять на независимость суждений. За столько лет я научился складывать слова, чтобы они звучали безэмоционально и только передавали факты. И они не могли сказать главного: я впервые в жизни срезонировал, и женщина, на которую откликнулась моя сила, вышла из моего кабинета с таким лицом, будто я стал очередной угрозой её покою.
Я сел только через несколько минут. Не за рабочее место, а в кресло у окна, где обычно разговаривал с клиентами, которым требовалось меньше стола и больше человеческого пространства. Сейчас это кресло казалось почти обвинением. Я всю жизнь объяснял другим, что согласие женщины — основа ноарского дома, что резонанс не является правом собственности, что достойный мужчина умеет ждать, отступать и принимать отказ. Теперь эти принципы перестали быть отвлечёнными нормами и стали единственной стеной между мной и желанием немедленно узнать о Майе больше.
Желание было унизительно простым. Открыть файл, перечитать её историю, посмотреть медицинские приложения, проверить, каков срок беременности, где она живёт, перечитать прошлые дела... Всё это было бы удобно прикрыть заботой: я ведь уже видел документы, я ведь мог лучше подготовить Лию, я ведь обязан убедиться, что передача прошла корректно.
Я закрыл доступ к делу раньше, чем позволил себе встать. Система запросила подтверждение, потом второе, потом предложила оставить временный административный доступ до завершения переноса. Я отказался. Если для Лии потребуются уточнения, она запросит их официально, через моего ассистента и только по процедурной части.
После этого я написал Лие Варт. Не длинно, не эмоционально, без единой детали сверх необходимого: клиентка Майя, земное гражданство, брак с ноарцем Айком, беременность раннего срока, запрос по статусу ребёнка и рискам, конфликт интересов со стороны Орена Ниата вследствие резонанса, дело передаётся немедленно, доступ блокируется. Отдельной строкой я добавил, что клиентка находится в эмоционально уязвимом положении и не должна получать никаких сообщений от меня лично.
Лия ответила через двенадцать минут. Я не знал, прочла ли она между строк больше, чем было написано, но её ответ был безупречен: дело принято, границы соблюдены, клиентке будет предложена встреча без упоминания лишних обстоятельств, все дальнейшие вопросы через защищённый канал. В конце она добавила только одну фразу: «Ты поступил правильно, теперь не натвори дел».
Я перечитал эту фразу несколько раз. Лия знала ноарцев слишком хорошо. И была права. Мужчина, столкнувшийся с резонансом, легко мог принять собственное желание быть замеченным за необходимость объясниться, извиниться или доказать уважение. Но Майе не нужны были доказательства моего благородства. Ей нужно было, чтобы я перестал занимать место в её жизни.
В тот вечер я не поехал домой сразу. Слишком хорошо знал себя, чтобы садиться в транспорт в состоянии, когда каждый маршрут кажется ведущим к одному имени и адресу, который уже не забуду. Вместо этого остался в кабинете, открыл этический кодекс, который знал почти наизусть, и стал перечитывать раздел о личной заинтересованности, конфликте статусов и недопустимости влияния на клиента, находящегося в зависимости от экспертного знания.
Юридический текст помогал. В нём не было тепла, боли, её глаз и руки у живота. В нём были пункты, обязанности, запреты и формулировки, за которые можно держаться, когда собственная сила предлагает забыть о расстоянии. Я всегда уважал закон, но в ту ночь впервые почувствовал к нему почти благодарность: закон был внешней опорой там, где внутренняя дала трещину.
Дома ждала тишина. Я жил один, и до этого дня одиночество было не пустотой, а способом отойти от забот дня. В ней было спокойно, не было случайных голосов и можно было думать без вмешательства чужих желаний. После встречи с Майей эта тишина перестала казаться порядком. В ней вдруг стало слышно, насколько аккуратной и пустой была моя жизнь до резонанса.
Я снял верхнюю одежду, поставил чайник и долго стоял у кухонного окна. Город внизу жил обычной вечерней жизнью, но я видел не огни, а лицо Майи в момент, когда она сказала: «Пожалуйста, только не это». В этой фразе было всё, что мне нужно было знать о своих правах. Их не было.
Следующие дни прошли почти нормально снаружи и совершенно иначе внутри. Я работал, принимал клиентов, выступал на двух закрытых консультациях по межпланетному семейному праву, подписывал документы, спорил с коллегой о прецеденте в доме Тасстер и отвечал на запросы так точно, что никто не мог бы заподозрить во мне внутренний срыв. Я поставил напоминания, когда стоит обратиться к врачу. Резонанс без подтверждения больше трёх месяцев — это отказ, и тело об этом напомнит. Без лечения я не смогу выполнять работу, а мои решения станут необъективными и ошибочными.
Я стал осторожнее в деталях. Попросил ассистента убрать из моего расписания любые дела, связанные с Майей, Айком, домом Айка и гуманитарным продуктом «З-Н-Э», который уже начал появляться в юридических новостях как пример кризисной лицензии. Не потому, что эти дела обязательно привели бы к нарушению, а потому что я не доверял себе в мелочах. Большие принципы обычно выдерживают удар, а вот мелочи незаметно сдвигают границы.
О «З-Н-Э» я всё равно услышал. Сначала в новостной сводке, потом от коллег, которые обсуждали интересную модель передачи формул и состава производителям ближе к Элтаре. Земная компания, владелица которой была женой ноарского пилота, добилась финансирования от фонда, запустила аварийное питание и отказалась удерживать монополию, чтобы увеличить объёмы помощи.
Имя Майи в новостях почти не называли, но я знал достаточно. Я слушал обсуждение коллег и молчал, хотя мне хотелось сказать, что это действительно так, не маркетинг, не уловка земного пиара. Не потому, что я хорошо её знал, а потому что успел увидеть в ней именно это — страх, превращённый не в неподвижность, а в действие.
Однажды вечером я почти написал ей. Пустое сообщение без адресата: «Я не стану приближаться. Я не считаю ваш страх слабостью. Я не прошу решения». Потом удалил всё. Если я правда хотел отойти, мне нельзя было даже мысленно искать для себя место рядом с ней.
Вместо этого я написал официальный запрос в этическую палату Ноары о самонаблюдении после резонанса с бывшей клиенткой. Это было формально необязательно, но правильно. Пусть в системе останется запись: Орен Ниат признал конфликт, передал дело, заблокировал доступ и добровольно поставил себя под ограничение контакта.
Ответ пришёл сухой и одобрительный. Ограничение контакта рекомендовано сохранить до явного запроса со стороны женщины через независимого посредника. Любые консультации, даже неформальные, запрещены. Личные сообщения не рекомендуются. Встречи допустимы только в присутствии её супруга или назначенного представителя, если она сама изъявит желание.
Я почувствовал облегчение. Не потому, что хотел, чтобы кто-то извне удержал меня, а потому что теперь моё молчание было не слабостью, а решением, подтверждённым нормой. Сила Ноары могла тянуть, но закон и уважение к женщине оставались сильнее.
Айк сначала существовал для меня как имя в документах. Муж, пилот, ноарец, мужчина резонанса, командир эвакуационного корабля. Потом — как лицо в новостях об Элтаре, когда начали публиковать списки экипажей, участвовавших в сложных посадках и финальном выводе служб купола. Я не искал эти материалы специально, но после резонанса трудно было отличить «не искал» от «не закрыл страницу достаточно быстро».
Я увидел Айка на коротком видео с орбитальной станции. Тот говорил с представителем штаба, усталый, осунувшийся, в форме с отметками операции. В его голосе не было желания выглядеть героем, только сдержанная точность человека, который ещё находился на службе. Я смотрел на него и чувствовал сложное, но настоящее уважение.
Это тоже было неудобно. Легче было бы ревновать к недостойному мужчине. Легче было бы думать, что Майя попала в чужую систему, где её нужно защитить от давления, и я мог бы когда-нибудь занять его место, защитить. Но Айк не выглядел угрозой для Майи. Он выглядел мужчиной, который вернётся к ней измученным, счастливым и, скорее всего, готовым встать между ней и всем, что её пугает.
Я выключил видео до конца репортажа. Не из неприязни, а потому что уважение к Айку делало собственную надежду почти неприличной. Резонанс говорил: эта женщина может быть частью твоего дома. Реальность отвечала: у неё уже есть дом, муж, ребёнок и страх, что такие, как ты, разрушат всё это самим фактом существования.
Про беременность я думал осторожно. Не о ребёнке как о возможной части какого-то будущего, это было бы недопустимо и почти жестоко. Я думал о юридических рисках, потому что именно так мой разум пытался оставаться полезным, не нарушая границ. Беременность от мужчины резонанса, земное гражданство матери, возможные ноарские семейные права, эвакуационная служба отца, потенциальные повторные резонансы — всё это действительно требовало грамотной защиты.
Но каждый раз, когда мысль становилась слишком конкретной, я останавливал себя. Это теперь дело Лии. Не моё. Если Майя когда-нибудь попросит моего мнения как мужчину, а не как юриста, это будет другой разговор, но пока такой просьбы не существует.
Через несколько недель резонанс изменился. Первые дни он был острым, почти болезненным, как непривычный свет после темноты. Потом стал глубже и спокойнее, но не слабее. Я просыпался с мыслью о Майе не каждый день, а только в те дни, когда позволял себе устать настолько, что контролировать мысли становилось сложнее.
Я научился жить рядом с этим чувством, не называя его правом. Оно могло обещать многое. Но если женщина не дала своего согласия, я не должен был превращать его в действие.
Иногда мне звонили родственники. Старший брат, узнавший о добровольном этическом ограничении, спросил прямо, случился ли резонанс. Я не стал лгать.
— Ты держишь дистанцию? — спросил брат, и в его голосе было больше заботы, чем любопытства.
— Полную, — ответил. — Она беременна, замужем, муж на Элтаре. Я был её юристом. Ситуация хуже учебного примера по конфликту интересов.
Брат помолчал, потом тяжело вздохнул.
— Хуже только если на неё резонирует ещё кто-нибудь из пилотов при муже прямо в космопорте, — сказал он мрачно, явно пытаясь пошутить.
Я не рассмеялся. Тогда это прозвучало слишком абсурдно, чтобы быть смешным. А неподтверждённый резонанс к этому времени уже действовал на нервную систему, сокращая чувство радости от привычной жизни.
Новости о завершении эвакуации Элтары вышли утром. Я увидел их на рабочей панели между двумя заседаниями. Операция продолжалась три месяца, приоритетная эвакуация завершена, последние службы купола выведены, часть эвакуированных направлена на Землю из-за переполнения ближайших принимающих планет. В числе кораблей сопровождения назывался N-47, прибывший на Ноару для смены экипажа и подготовки прямого рейса на Землю.
Имя Айка прозвучало не сразу, но я уже ожидал его. Командир старой смены, участник эвакуации, направлен на восстановление, получил разрешение проходить лечение на Земле. Рейс с эвакуированными и частью персонала поддержки должен прибыть в земной космопорт через несколько недель.
Я перечитал новость несколько раз. Потом открыл официальный канал космопорта, где появились предварительные данные о рейсе: Ноара — Земля, эвакуационный маршрут, сопровождение, медицинские сектора, прибывающие специалисты. Это была открытая информация, не нарушение, не доступ к личному делу. И всё равно я чувствовал, что стою слишком близко к границе.
Айк возвращался к Майе.
Первая эмоция была облегчением. Я не ожидал её такой сильной, но она пришла сразу: муж Майи жив, операция завершена, ребёнок не останется только с фотографией отца, женщина, которая вышла из моего кабинета с ужасом в глазах, наконец получит того, кого ждала. Это было правильно, и часть меня искренне радовалась.
Вторая эмоция была болью. Более тихой, чем в день резонанса, но глубокой. Возвращение Айка означало, что Майя перестанет быть одна с тайнами, а значит, возможно, расскажет ему всё. О беременности. Обо мне. О страхе. И тогда моё имя будет звучать в их доме не как человека, а как проблема, которую нужно обсудить после трёх месяцев разлуки.
Я не хотел быть проблемой. Но уже был ею.
Я закрыл новостную страницу и несколько минут сидел неподвижно. До следующей встречи оставалось двенадцать минут, достаточно, чтобы вернуть лицу профессиональное выражение и убрать из голоса всё лишнее. Я умел это делать, но сегодня впервые не был уверен, что хочу уметь.
Перед глазами была картина их встречи, их объятия, их радость, их будущее, которое у них было и будет. Я же уже не чувствовал даже надежды.
Закрыл глаза. Картина причиняла боль, но в ней было что-то правильное. Если моя любовь, или то, что могло стать любовью, имеет хоть какую-то ценность, она должна начинаться не с желания оказаться там третьим, а с согласия не мешать этому возвращению.
В дверь постучал ассистент, напомнив о клиенте. Я открыл глаза, выпрямился и взял планшет. На экране всё ещё горело уведомление о рейсе N-47, и я погасил его одним движением.
Сегодня я не напишу. Завтра тоже. Если Майя когда-нибудь захочет говорить, она найдёт путь через Лию, Айка или иначе. А до тех пор я буду делать единственное, что имеет право делать мужчина, ставший резонансом не вовремя: держать расстояние и не ставить свою боль выше её покоя.
Глава 23. Почти семейная
Неделя после возвращения Айка пролетела тихо и почти незаметно. На следующий день после ссоры мы оба стали как будто тише. Не могу сказать за Айка, но мне не хотелось вновь ссориться. Ему, похоже, тоже. Хотелось вернуться к прошлому общению, но после первого конфликта сделать это было и сложно, и как будто не надо. Казалось, что после него что-то изменилось, но не в худшую сторону. Просто будто мы открылись чуть больше друг другу. Странные ощущения. Я не хотела ранить Айка словами во время ссоры, но делала это. За некоторые слова было даже стыдно. Но это позволило прорвать тот барьер, что выстраивался до сих пор из-за страха обидеть или сказать лишнее.
На удивление, Айк встроился в быт дома довольно легко. Я всегда с трудом представляла жизнь с кем-то и думала, что распределение обязанностей пойдёт с трудом. Но этого не было. Не знаю, по привычке ли рано вставать или ещё из-за чего, но завтраки взял на себя именно он. Я на радостях заказала ещё одну кулинарную книгу, чтобы их слегка разнообразить. Айк же заказал новую газонокосилку. Видимо, моя, современная, лежащая в углу в сарае, так и не была им найдена. Но хозяин-барин. Он занялся садом, я больше делала по дому, хотя от всего, где надо нагибаться, меня уже отстранили. Не то чтобы я была прямо против. Такая забота казалась с непривычки излишней, но слишком приятной, чтобы спорить. Хотелось где-то внутри возразить, что я с этим и до него как-то справлялась, но разум быстро погасил не самый умный порыв. Бабушка говорила, что ухаживание — это пока он хочет понравиться. Забота — это когда уже можно не стараться, но человек всё равно старается. Кажется, мне повезло. Ну, или я не особо требовательной оказалась.
И всё же кое-что я хотела сделать.
В одно утро я мягко обняла его со спины, когда он пил чай именно из кружки пилота, что было прописано на её стенке чётко и броско. Айк чуть отклонил голову и поцеловал меня в щёку. На лице невольно расплылась улыбка.
— Ты заметил, что за неделю мы так и никуда не выбрались, кроме моих поездок на работу? — спросила я.
Айк почувствовал моё игривое настроение и был явно не против подыграть.
— Придётся это упущение заглаживать. К вечеру у моей жены будет лучшее свидание из всех возможных.
— Поздно, Айк, поздно. Это у моего мужа будет лучшее свидание, причём уже днём. Так что собирайся, через час твоя жена отвезёт тебя в место, которое ты не забудешь.
— Уже интригует. Хочу заметить, что я при подготовке наших свиданий просмотрел сотни мест…
— Это ты точно упустил, его нет в справочниках.
Айк мягко притянул меня ближе, устраивая на своих коленях.
— Я хочу реабилитироваться. Мне стало стыдно.
— Придётся это сделать позже. Я уже нас записала.
— Что-то особенное? Надо надеть что-то парадное или спортивное?
— Боюсь, вашу форму, капитан, оставим дома. Повседневного и удобного достаточно.
— Так точно, мой капитан.
Он ласково ещё раз поцеловал меня и провёл по спине, пока я вставала с его колен.
В машине он хотел занять водительское сиденье, но под моим насмешливым взглядом спохватился и занял пассажирское. Я уже была почти уверена, чем он займётся во время реабилитационного отпуска, уж больно недовольный взгляд он бросал на бортовой компьютер, который и в прошлый раз не позволил заняться таксованием в личных целях.
— Ты обязательно научишься, не переживай. Не всё даётся сразу, — еле сдерживая смех, серьёзно сказала я. — Это только чуть сложнее вождения всяких космолётов, межгалактических платформ, аварийного спецтранспорта и что ты ещё перечислял системе в прошлый раз?
— Майя… — протянул с улыбкой Айк.
— Я что-то не так сказала?
— Верно с первого до последнего слова.
Дороги были свободными, и мы добрались быстро. Айк явно наслаждался сюрпризом, поэтому не расспрашивал, наслаждаясь лёгкой музыкой, осенним пейзажем и хорошей дорогой. В городе уже пришлось прокрутиться, но я уверенно припарковала машину у небольшого здания. Правда, Айк смотрел в противоположную сторону на небольшое уютное кафе.
— О, его действительно не было в справочниках, — с мягкой улыбкой заметил Айк.
— Левее голову, мой капитан, — улыбнулась я.
Он повернулся и увидел частный медицинский центр. Он явно заволновался. Но я положила руку ему на колено и тихо сказала:
— Всё в порядке. Помнишь? Это свидание и сюрприз.
— Майя, ты не умеешь успокаивать.
— Я только учусь, не суди строго.
Мы выбрались из машины и вошли в здание. Я попросила Айка подождать, а сама взяла направление в регистратуре. Вскоре мы были около необходимого кабинета. Кажется, он начал что-то понимать. Но если я при волнении говорила больше, то Айк явно предпочитал наблюдать молча. Пришлось взять его за руку, пока мы сидели в коридоре. Его пальцы были тёплыми, но сжали мои чуть сильнее обычного, и я вдруг поняла, что сюрприз всё-таки удался. Не как шутка или интрига, а как подарок, к которому он оказался совершенно не готов. Его собранность дала трещину, и из-под неё проступило что-то такое беззащитное, что мне самой пришлось глубоко вдохнуть.
Когда нас пригласили, он поднялся слишком быстро, но тут же замедлился, подстраиваясь под мой шаг. В кабинете было прохладно. Аппарат у стены выглядел для меня обычной медицинской техникой, для Айка — нет. Я заметила это по тому, как его взгляд задержался на экране, ещё тёмном и пустом.
Врач была спокойной женщиной с тёмными убранными под медицинскую шапку волосами. Мне задали несколько вопросов, на которые я подробно, насколько могла, ответила. Мне помогли лечь, я приподняла кофту, и прохладный гель на коже заставил вздрогнуть. Айк тут же сделал полшага ближе, но остановился, будто испугался помешать.
Меня вдруг накрыла неловкость. Странная, оттого почти смешная. Айк видел меня без одежды и не в самые приятные моменты, да и в приятные тоже, но именно сейчас я почувствовала себя особенно открытой.
На экране сначала была только серая рябь. Бессмысленная, тревожная, похожая на шум старой связи. Я смотрела на неё и пыталась не ждать слишком жадно. В прошлый раз я уже видела эти тени, знала, что через несколько секунд они сложатся в форму, но всё равно сердце забилось быстрее.
Айк стоял рядом.
— Знаешь, немного похоже на то, когда у нас не было связи во время полёта, только шум и…
Он замолчал. А я поддерживающе сжала его ладонь на пару секунд. Он вообще видел всё впервые.
Врач медленно повела датчиком, что-то изменила на панели, и серый хаос стал глубже, объёмнее. Появился изгиб. Потом округлость головы. Линия спины. Крошечное движение, будто кто-то там, внутри, недовольно отвернулся от нашего внимания.
Я услышала, как Айк вдохнул.
Не глубоко, не громко. Почти незаметно. Но я уже знала его дыхание настолько хорошо, что этот сбой прозвучал для меня сильнее любого вскрика. Он увидел.
И в ту же секунду всё вокруг стало другим.
Кабинет, врач, аппарат, белая простыня подо мной, холодный гель на животе — всё отступило. Остался только экран и серый маленький силуэт, который был слишком неясным, но уже живым.
Врач что-то спокойно объясняла: вот голова, вот ручка, вот ножки, вот сердце. Я слушала её голос как через воду. Сердце на экране билось быстро-быстро, отдельным маленьким ритмом, не моим и уже не совсем чужим.
Айк опустился на стул рядом с кушеткой, хотя до этого стоял слишком прямо, почти навытяжку. Он не отрывал взгляда от экрана. Его лицо изменилось до неузнаваемости. С него будто сняли все слои, которые делали его командиром, пилотом, ноарцем, мужчиной, привыкшим отвечать за других. Остался только будущий отец, который впервые увидел ребёнка и не знал, как вместить это в себя.
Я хотела посмотреть на него дольше, но не могла отвести глаз от экрана.
Врач повернула датчик чуть иначе, изображение сместилось, и малыш — ещё странно было думать иначе — будто вытянулся, показывая профиль. Нос, лоб, маленькая грудная клетка. Рука поднялась к лицу, и это движение было таким человеческим, что у меня перехватило горло.
Врач на секунду замолчала и внимательнее посмотрела на экран:
— Девочка.
Айк тихо повторил:
— Девочка.
Слово ударило мягко и тревожно. Я ещё не знала, правда ли. Не успела обрадоваться или испугаться. Только почувствовала, как его пальцы нашли мою руку и сжали её так бережно, будто он боялся причинить боль даже своей радостью.
Для меня мальчик, девочка — всё равно мой, наш, всё равно маленькое чудо. Но я знала о Ноаре достаточно, чтобы понять: для Айка это слово должно значить больше, чем для меня. Там, где женщин мало, где дочери редкость, где вокруг женского рождения строится целый пласт культуры, девочка не могла быть просто записью в медицинской карте.
Вдруг наша дочь станет для него не только ребёнком? Вдруг в его глазах она сразу окажется будущей женщиной Ноары, редкостью? А моё земное гражданство окажется ненадёжной защитой, хотя я уже не раз убеждалась в обратном у юриста?
Айк не смотрел на меня, но, кажется, всё равно почувствовал перемену моего настроения. Его ладонь на моей руке дрогнула. Он наконец оторвался от экрана и повернулся ко мне.
В его глазах было потрясение. Радость. Страх. И что-то ещё — такое глубокое, что я не сразу смогла назвать. Не торжество или гордость мужчины, которому «повезло» с дочерью. Это была любовь к ребёнку, хотя он видел только силуэт.
Врач тем временем подтвердила ещё раз спокойно и профессионально:
— Да, похоже, у вас девочка.
Эти слова прозвучали почти обыденно. Как будто она просто сообщила размер, срок, положение плода.
А до меня только дошло, когда страхи отступили. С каждой неделей беременность становилась будто «реальнее», более осязаемой. И сегодня это уже был не просто ребёнок. Девочка. Дочка.
Я положила свободную ладонь на живот, поверх прохладного геля, забыв, что он пачкается. Там, под моей рукой, жила маленькая девочка. Двигалась в своём тёмном тёплом мире, отворачивалась от датчика и заставляла сердце своего огромного ноарского отца биться так, будто он впервые растерял всю свою собранность и уверенность.
Айк медленно склонился ближе. Он не тронул мой живот сразу, хотя я видела, как ему хочется. Дождался, пока я сама чуть сдвинула руку, оставляя место рядом. У него дрожали пальцы. Это было почти незаметно. Любой другой, наверное, не увидел бы. Но я увидела. И от этого что-то во мне растаяло окончательно.
Айк, который три месяца провёл на Элтаре, был военным пилотом, чьему спокойствию я всегда поражалась, сейчас сидел рядом с моей кушеткой и едва справлялся с тем, что на экране была наша дочь.
Айк закрыл глаза. Его ладонь нашла мою и ласково сжала. Он выглядел таким счастливым и каким-то потерянным, будто только сейчас окончательно осознал свою новую роль.
— Я… Мы… Это… Майя… Наша дочь.
Он ничего не сказал про Ноару или особенность для своего народа. Он просто смотрел на меня и экран. И называл просто «нашей дочкой».
Я отвернулась к экрану, потому что глаза снова защипало.
Врач, кажется, всё понимала или просто была хорошим специалистом, привыкшим к чужим слезам. Она не вмешивалась в это маленькое пространство между нами. Только спокойно закончила измерения и сказала, что всё выглядит хорошо. Размеры соответствуют сроку. Сердцебиение ровное. Развитие без тревожных признаков. Запись и изображения нам отправят.
Обычные медицинские слова. Самые прекрасные из возможных.
Когда процедура закончилась, я вытирала живот салфетками и почему-то неловко улыбалась. Всё проходилось уже не раз, но рядом с Айком всё равно непривычно: салфетки липли к гелю, кофта задиралась, волосы падали на лицо, муж пытался помочь и явно не понимал, можно ли ему касаться меня сейчас или он будет мешать.
— Тише, будущий папаша. Не рассыплюсь.
Он хотел улыбнуться, но улыбка вышла слишком мягкой.
— Я знаю.
Нет, не знает, подумала я с улыбкой. Я и сама-то в это верила с трудом и перечитывала десятки советов будущим матерям.
В коридор мы вышли другими. Формально ничего не произошло: мы вошли вдвоём, вышли вдвоём, ребёнок остался там же, где был. Но теперь между нами будто появилась ещё одна незримая ладонь. Ещё совсем крошечная.
Айк остановился у окна, открыл полученное изображение на коммуникаторе и долго смотрел. Серая тень на экране была смешной и почти непонятной, но он смотрел так, будто уже видел будущие черты.
Я встала рядом и положила голову ему на плечо.
— На Ноаре это правда так важно? — спросила я тихо.
Он будто меня не сразу понял.
— На Ноаре? Майя, это неважно. Мы на Земле, и у нас будет дочка. Ты веришь в это?
Я смотрела на него округлившимися глазами. А он не отрывал взгляда от коммуникатора. Счастливый и довольный.
Он наклонился и поцеловал меня в макушку. Просто, тепло, совсем не торжественно. Кажется, сегодня мой муж был потерян для этого мира. Пришлось везти своё сокровище в кафе, чтобы поесть, так как Айк явно забыл уже обо всём, что не касалось последнего часа.
Дома мы оказались поздно. Айк ушёл доделывать оставленные дела. А я просто наслаждалась в ванне, вспоминая сегодняшний день. Было хорошо забыться в тишине и покое. Звонок был неожиданным. На экране высветилось «Костя». Брат вообще редко звонил, наслаждаясь своей беззаботной молодостью, а чтобы так поздно…
— Майя, привет! У меня тут проблема, можно мы с Басей у тебя недельку поживём? Тут с канализацией проблемы, будут ремонтировать, а туалетом пользоваться нельзя.
Я тяжело вздохнула.
— Приезжай, чудо моё.
— Мы с Басиком приедем днём сразу после учёбы.
— А ночь ты где проведёшь?
— У Стёпы переночую, чтобы в ночи не ехать.
— Хорошо, ждём.
Айк
После первой ссоры мы не отдалились друг от друга, как я очень боялся. Первые дни были осторожнее, пока не поняли, что конфликт не поставил заградительную линию между нами, а сделал в ней дыру. До ссоры я боялся сказать лишнее, причинить этим боль. После понял, что молчание делает это не менее точно. И Майю ссора тоже изменила. Она явно стала свободнее шутить. Я помнил её аккуратность вначале, стеснительность рядом со мной, теперь это будто исчезло. Она перестала бояться проявлять себя рядом со мной, а я этому был только рад. Рад был чаще видеть её улыбку и чаще слышать её смех.
Единственное, за что мне было стыдно после ссоры, это за мою самоуверенность. Не за любовь к Майе и не за желание защитить её. С этим я ничего не мог сделать, да и не хотел бы. Я всё равно продолжал считать, что, когда я уеду в очередной рейс, кто-то должен остаться рядом с ней, чтобы помочь, защитить. Стыдно было за то, что в какой-то момент я почти решил: раз так будет лучше, я имею право настаивать. Но Майя не была женщиной Ноары, и она сама могла решить: нужны ли ей для этого ещё мужья или она сама справится с проблемами своими способами. Да и если бы была с Ноары… это ведь ничего не меняло бы. Она имела право испугаться. Имела право не захотеть. Каки любая ноарка могла отказать мужчине даже с резонансом. Майя имела право смотреть на мой способ её сберечь и выбирать, подходит ли ей вообще такой вариант. Мы вдвоём строили наши отношения, и впустить кого-то ещё в наш дом — это совместный выбор, не только мой. А на Ноаре бы сказали, что вообще не мой.
Первая неделя после возвращения стала для меня странным обучением простым вещам, которые мы делили теперь на двоих. Я вставал раньше, готовил завтрак, постепенно понимал, какой чай Майя пьёт по утрам, а когда хочет кофе. Я нашёл и заказал кофе без кофеина. Майя была довольна, хотя одну чашку нормального кофе всегда выпивала в середине дня. Она позволяла мне заботиться, но не всегда сразу. Смотрела с подозрением, если я что-то переставлял в доме, даже если для её удобства. Мы чуть вновь не поссорились, но тут уже находили компромиссы быстрее, и здесь было легче выслушивать доводы друг друга. Зато потом были оба довольны, потому что дом приобретал наши общие черты, становясь местом для нас двоих.
Сад я взял на себя. Я заказал новую газонокосилку. Майя посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но потом просто махнула рукой и рассмеялась. Я же на газоне не остановился и уже присматривал место под зону для мангала, заметив, с каким аппетитом Майя съедает мясо. Мне нравилось его готовить всё больше, особенно когда я смотрел, как она не оставляет на тарелке ни кусочка. Но и еда Майи мне нравилась. Нравилось, когда она заботилась обо мне, хотя я понял, что сам с трудом принимаю чужую заботу. Майя призналась мне в том же, она тоже неуютно себя чувствовала, когда я о ней заботился. Желание доказать, что я только начал это делать, от этого только укрепилось.
Возможно, я немного погряз в домашних делах, так как за полтора месяца хотелось обустроить пространство. Когда она напомнила о свидании, стало немного стыдно. Мы же действительно всего неделю встречались до брака, а затем рейс, Элтара и куча проблем, свалившихся после моего возвращения.
Когда она подошла ко мне утром и обняла со спины, я сразу понял: что-то задумала. Резонанс подсказывал это слишком отчётливо. И так хотелось поддаться её настроению, поддержать, раствориться в её тёплых эмоциях, которые согревали меня будто изнутри. Когда нам иногда рассказывали, что мужчина может утонуть в эмоциях своей жены, если брак удачный, то я не понимал. Теперь понял, но не хотел отстраняться от этого, даже понимая все риски. Майя не умела скрывать удовольствие от собственного намерения. Она прижалась щекой к моему плечу, а я пил чай из кружки с надписью «пилот» и чувствовал себя до смешного счастливым. Она сказала, что у меня будет лучшее свидание. Днём. И что уже всё забронировала. Я почувствовал себя ребёнком в тот момент, которому пообещали секретную поездку, о которой он давно мечтал.
Свидания на Земле всё ещё оставались для меня областью, где уверенности быть не могло. Ресторан, прогулка, кафе, выставка, какой-нибудь парк, где люди смотрят на золотой листопад, или место с водой, которое Майя могла считать особенным. Я давно понял любовь землян к воде, как мне казалось. Я начал мысленно перебирать варианты, пока она смотрела на меня слишком довольным взглядом.
В машине я сначала хотел занять водительское место, но Майя только посмотрела на меня, и я вспомнил, что прав на управление земным транспортом у меня по-прежнему нет. Пришлось сесть рядом и довериться ей и местным системам. Последнее удавалось хуже всего, так как мои водительские навыки система считала недостаточными для управления обычным автомобилем, даже с автопилотом.
Майя была взволнована. В ней была скрытая радость, которую она старательно не выпускала наружу. Я чувствовал это и не хотел разрушить вопросами. Хотелось угадать, но ещё больше — позволить ей довести сюрприз до конца.
Когда мы подъехали, я сначала увидел кафе.
Небольшое, такое земное, с неприметной вывеской и живыми деревцами, которые, кажется, не имели никакой практической функции, даже эстетической в почти спальном районе, но всё равно уверенно занимали пространство. Это было настолько земным, что я почти решил: вот оно. Майя привезла меня в место, которое не попало бы ни в один справочник свиданий, но, возможно, что-то значило для неё.
Я уже собирался сказать, что место неожиданное, когда понял: мы идём не туда.
Рядом было здание клиники.
Светлое, аккуратное, с людьми у входа и спокойной вывеской. Я остановился не сразу. Сначала мысль не сложилась. Кафе всё ещё стояло перед глазами, как объяснение. Потом я увидел женщину с округлившимся животом у входа, мужчину рядом с ней, и только тогда понял.
Майя привезла меня не на свидание. Или на свидание, но к нашему ребёнку.
Она сразу сказала, что всё планово. Ничего плохого. Просто осмотр. Возможность увидеть то, что до этого я мог наблюдать только на оставленных снимках после приёмов. Я слышал её слова, кивал, держал её руку, но внутри всё стало слишком большим. До этого ребёнок существовал для меня через Майю: через её тело, усталость и незаметные касания живота. Я знал, что он есть. Чувствовал это уже как состоявшуюся часть нашей жизни.
Но увидеть — значило совсем другое.
В кабинете было прохладно и спокойно. Врач говорила с Майей привычно, профессионально, не задерживая на мне лишнего взгляда, хотя мои глаза привлекли внимание к моей инопланетности. Я был благодарен ей за это. Сейчас главное событие было для нас с Майей под рукой врача, в серой тени на экране, который пока ещё ничего мне не показывал.
Сначала изображение казалось шумом. Серые пятна, дрожание, линии, в которых я ничего не видел. Хотя очень старался. Врач повела датчиком, что-то изменила, и хаос вдруг стал формой: голова, спина, маленькая ножка. И движения, настоящие. Я перестал дышать.
Там был наш ребёнок. Такой маленький, что разум не успевал принять, как в нём уже есть жизнь, как он уже может двигаться, как он уже имеет своё маленькое сердечко, которое уже стучит. Майя лежала рядом, чуть напряжённая. Сколько раз она уже видела эту серую тень одна и сохраняла записи, чтобы показать мне потом, если мне будет интересно.
Если мне будет интересно. От этой мысли сжало грудь. Мне было не просто интересно. Я чувствовал, что мир стал намного шире, чем был до этого, и ни один вид космоса не мог сравнить с нечёткой картинкой на экране аппарата УЗИ.
Врач объясняла спокойно. Показывала, где что. Измеряла. Я слушал, но все слова проходили через одно ощущение: он живой. Наш ребёнок живой, настоящий, уже не только будущий, а существующий здесь, сейчас.
Потом врач сказала, что пол уже можно определить.
Я не успел ни о чём подумать, когда нам сказали, что будет девочка. Дочка. Моя и Майи.
Эта мысль оказалась такой ясной, что на несколько секунд исчезло всё остальное. Остались только Майя, экран и маленькая девочка, которая ещё не знала меня и того, что я уже готов был любить её до невозможности.
Я смотрел и не мог отвести взгляд.
Наверное, я улыбался. Возможно, выглядел глупо. Мне было всё равно. Я видел только серую непонятную тень, и она уже была прекрасной. Не потому, что я различал черты. Их почти не было. Просто теперь у будущего появилось новое имя внутри меня. Дочка.
Майя рядом пошевелилась, и только тогда я посмотрел на неё.
В её глазах была тревога, отдававшаяся и в резонансе. Она смотрела на меня так, будто пыталась понять, что именно я сейчас чувствую. И я понял: вот теперь Ноара появилась в этой комнате. Не во мне — в её страхе. Майя знала достаточно, чтобы испугаться не девочки, а того, что девочка может значить для моей планеты. Ещё одна причина, по которой чужая культура может прийти в нашу жизнь и заявить права на то, что должно быть только нашим. А я об этом вспомнил только тогда, когда почувствовал её тревогу.
Мне стало больно от того, что её радость успела столкнуться с этим страхом. И отчасти в нём был виноват я сам. Даже не отчасти.
Я погладил её пальцы, чтобы успокоить, чтобы показать, что всё это для НАС было неважно.
И когда я произнёс это после осмотра, больше на эмоциях, сам понял, насколько это правда. В этот миг мне были не важны ни планета, ни традиции, ни статистика, ни признание семьи или гордость за дочь. Мне нужна была Майя, чтобы она поверила: я рад не тому, что это девочка. Я рад ребёнку. Нашему ребёнку.
Майя смотрела на меня округлившимися глазами, словно я ответил не так, как она боялась. Потом её лицо стало мягче, и я снова смог дышать.
Врач сказала, что всё хорошо. Простая фраза, но я запомнил её почти как разрешение жить дальше. Всё хорошо. Сердце ровное. Развитие соответствует сроку. Изображения будут отправлены.
Я открыл запись на коммуникаторе ещё у окна и долго смотрел. Серая тень была почти непонятной, но я уже видел в ней всё. Будущую ладонь в моей руке. Голос, который однажды назовёт меня отцом. Слышал её смех, так похожий на смех Майи. Или представлял завитки её волос, как у Майи. Они же вроде доминантны? Значит, должны быть. Обязательно будут. И мои глаза. Почти всегда в таких парах наследовались наши глаза.
Майя положила голову мне на плечо. Я поцеловал её в макушку и, кажется, окончательно потерял способность думать о чём-то ещё.
Она повела меня в кафе.
То самое, которое я сначала ошибочно принял за цель нашего свидания. Теперь оно стало продолжением. Но я всё возвращался взглядом к коммуникатору, хотя изображение уже знал почти наизусть.
Майя смеялась надо мной. Нежно, немного устало. Я хотел отвечать, хотел быть внимательным, хотел поддерживать разговор, но мысли всё время возвращались к одному.
Дочка. У нас будет дочка.
Домой мы вернулись поздно. Майя ушла в ванную, а я занялся делами, которые отложил утром. Хотел замариновать мясо, да и полы в коридоре хорошо бы помыть. Не хотел, чтобы Майя заметила грязь раньше меня и стала нагибаться.
Дом уже казался другим. Теперь в нём будто появилось место для меня и ещё одного человека. И я старательно поддерживал эти изменения.
Я не слышал звонка. Я разбирался с сообщениями и заказами, стараясь не открыть снова запись УЗИ каждые три минуты.
Когда Майя спустилась позже, расслабленная после ванны, чуть сонная, с тем особым выражением лица, которое появлялось у неё после тёплой воды, она сказала, что звонил Костя.
Я сразу поднял взгляд.
Костя. Её младший брат. Первый из её семьи, кто должен был появиться не по связи, а по-настоящему. С вещами. С котом. На Ноаре знакомство с братьями жены обычно дело непростое, но на Земле, насколько я понял, было проще. Редко кто лез в дела молодой семьи.
Но почему-то я заволновался. Мне предстояло встретить человека, который знал её до меня и был ей близок. И я хотел войти в ту жизнь Майи, что была до меня, познакомиться с её семьёй, увидеть, какая она с ними.
— Он приедет завтра? — спросил я.
Майя кивнула и улыбнулась, явно заметив моё лицо.
— С Басей. И с проблемами канализации.
— Мне нужно что-то подготовить?
Майя посмотрела на меня с той самой нежностью, от которой я чувствовал себя одновременно сильнее и беспомощнее.
— Я приготовлю ужин, а ты можешь растопить баню. Костя её тоже любит.
Волнение, конечно, не ушло, но у меня хотя бы появилось дело для завтра. Всегда легче сосредоточиться на работе.
Глава 24. Семейная.
Мы ждали Костю, и я работала из дома в этот день. После обеда мы с Айком сидели на веранде с чаем и наслаждались ничегонеделанием. Было тихо и хорошо. Айк мягко притянул меня к себе, и я уже привычно на него облокотилась.
— Майя, как мы её назовём?
— Я ещё не знаю, — честно сказала я.
Мы только узнали пол ребёнка, а уже надо было думать об имени. Я мягко спросила:
— Ты хочешь назвать её ноарским именем?
На секунду вспомнив свои мысли в ночь после первой близости, даже улыбнулась. Будь это коротким романом на неделю и улети Айк на Ноару без обязательств, назвала бы я её сама как-нибудь по-ноарски. В честь красивого романа, который столько после себя оставил. Но без обязательств улетать кто-то отказался.
— Нет, — удивил меня Айк. — Я хотел бы, если ты согласишься, выбрать ей земное имя.
— Почему?
Айк вдруг мягко коснулся моих волос, проведя по ним пальцами. Обнял меня обеими руками сзади и положил свою голову на моё плечо.
— Потому что когда я думаю о ней, то вижу тебя. Маленькую копию. С твоими волосами, чертами лица…
— Это необязательно так будет…
— Может, и нет. Но я вижу её именно такой. Ты против?
— Нет, конечно, придумаем земное. Но ты же хотел, чтобы мы рано или поздно уехали на Ноару…
Айк тихо сказал:
— Не хочу. Майя, я не хочу возвращаться на Ноару. Когда я летел с Элтары, уже тогда чувствовал, что мой дом здесь. Не знаю, как так получилось, но я не хочу отсюда уезжать.
— Я бы тоже. Прости, если мои слова были для тебя грубыми.
— Нет, не были. Тебе помочь с ужином?
— Не надо, я не буду готовить что-то торжественное, просто любимые Костины макароны по-флотски.
— Хорошо, если что — зови.
Айк ушёл продолжать обустраивать зону для мангала. А я вернулась к работе и только после СМС Кости, что он будет через час, пошла готовить.
Часа не прошло. Уже через полчаса во двор въехала первая машина. Потом вторая. Разумеется, я вышла. Маловероятно, что Басе заказали отдельное такси.
Но когда я увидела, кто приехал, не смогла сдержать радости и тут же ускорилась, чуть ли не пробегая всю дорожку от дома до парковки.
Мама первой выбралась из машины, одетая в светлый походный костюм и с пакетом в руке, явно с едой. За ней — папа, который сразу стал оглядывать двор так, будто проверял, насколько всё покосилось без настоящей мужской руки, потом кивнул мне издалека. Аня вышла из второй машины, хлопнула дверью и посмотрела на меня таким взглядом, в котором было всё, а потом подбежала, обнимая и расцеловывая.
Костя появился последним, виноватый и довольный одновременно. В руках у него была переноска со злющим Басей, на плече — спортивная сумка. Кот орал громко и возмущённо. Ему на воссоединение семьи без твёрдой поверхности под лапами явно было плевать.
Мама подошла к нам с сестрой и мягко обняла без ненужных слов. Я обняла в ответ, только сейчас понимая, как я по всем им скучала.
— Какая ты красивая стала, — сказала она мне в волосы. — И усталая. Что неудивительно с твоим положением.
Я уткнулась ей в плечо и неожиданно поняла, что очень хочу быть не сильной Майей, не женой, а просто любимой дочкой. Мама пахла своими любимыми духами, которые я помнила с самого детства и распознала бы всегда.
— Я нормально, мам.
— Врёшь, ты выглядишь не нормально, а счастливо, — сказала Аня за маминой спиной. — С причиной своего блестящего взгляда, но бледного лица знакомить будешь? Или он простоит ещё пару минут статуей?
Я обняла подошедшего Костю, который нагло скрыл сюрприз, а затем повернулась к Айку. Вся моя семья смотрела на него выжидательно.
Он стоял на дорожке, очень прямой, очень собранный и, кажется, совершенно не представляющий, что делать с четырьмя землянами вместо одного обещанного.
— Это Айк, — сказала я. — Мой муж.
Слово всё ещё звучало для меня странно, особенно когда я говорила его своим родителям. Которые явно надеялись побывать в ЗАГСе, после которого статус и меняется, но тогда всё вышло немного спонтанно. Поэтому пришлось знакомить так, постфактум.
Мама подошла первой и мягко обняла его.
— Здравствуйте, Айк, — сказала она. — Спасибо, что заботитесь о Майе.
— Это честь для меня, — ответил он слишком серьёзно.
— Сергей, — вторым подошёл папа и протянул руку.
— Айк, рад с вами познакомиться.
Он пожал протянутую руку отца, потом Кости. Аня, как и мама, просто заключила его в объятия.
А потом началась обычная семейная неразбериха. Все разом потащили пакеты в дом. Костя зашёл на кухню, открыл холодильник, сказал: «О, место есть», и тут же получил полотенцем уже от меня, когда попытался всё из пакетов впихнуть на все свободные места, не разобравшись. Мама начала доставать контейнеры с едой из ресторана, комментируя, что она взяла немного, чтобы не готовить, а это «немного» могло накормить небольшую деревню вроде нашей. Я уже стала рассматривать открытие погреба как необходимость.
Аня, естественно, тоже принесла поесть, четыре коробки с пирогами, которые великолепно пахли и никуда не влезали, так что их оставили на столе. Папа приехал со своими настойками.
Ужин получился таким шумным, что дом будто резко вспомнил, зачем в нём большая кухня и огромный стол из массива в примыкающей столовой зоне, который я покупала только из-за таких моментов. Точнее, в расчёте на них. Я давно жила одна, и стол давно превратился в рабочую зону, но только когда за него садилась вся семья, я чувствовала настоящее счастье. Говорили все и сразу: мама спрашивала, как я себя чувствую, папа интересовался ноарской медициной и обращался, в основном, к Айку, Аня рассказывала, как отпрашивалась с работы и у мужа, вновь оставленного один на один с отпрысками, Костя скромно описывал учёбу, явно боясь, что папа спросит что-нибудь, и переводил разговор на Айка. Всё же он был единственным, кого папа уговорил учиться на врача, и пока во многих вопросах «плавал», так как до окончания университета ему ещё далеко.
Айк сидел рядом со мной, сначала немного скованный, потом всё спокойнее. Он отвечал на вопросы, но сам спрашивал мало. Папе рассказал о медицинском сопровождении на Ноаре, маме рассказал о нашем посещении клиники, Косте — что кораблём нельзя управлять как в старых симуляторах.
— Жаль, — сказал брат. — Я был в них хорошим пилотом.
— Может, если получится, пролетим вместе на чём-нибудь орбитальном, — пообещал Айк.
Я смеялась почти весь ужин. Иногда смех обрывался внутри, потому что я ловила на себе мамин взгляд: внимательный, тревожный, мягкий. Она не задавала главных вопросов при всех. Не спрашивала, насколько всё серьёзно, страшно, сложно, хотя всегда отлично всё понимала. И я чувствовала, что этот разговор сегодня состоится. Очень его ждала. Мне столько надо было рассказать и ещё больше — спросить.
После ужина папа торжественно достал бутылку из тёмного стекла.
— Это на хрене, — объявил он с таким видом, будто все должны сразу проникнуться.
Прониклись я, Костя и Аня. Но мне было нельзя.
— Ага, жаль только, что не единственная, — сказала мама. — Ладно, давай, разливай. Аня, принеси всем стопки, а Костя тебе поможет.
Мне налили травяной чай. Айк настойку попробовал осторожно, но не отказывался, чувствуя взгляд папы и Кости. Сначала понюхал, потом посмотрел на папу, потом на маленькую рюмку так, будто она вмещала намного больше 50 миллилитров. Костя наблюдал за ним с живым интересом.
— Ну как? — спросил брат, когда Айк сделал первый глоток.
Айк несколько секунд молчал. Потом очень аккуратно поставил рюмку на стол.
— Крепко.
Папа поставил на стол свою уже пустую.
— Хороший получился.
— Ага, — сказала Аня, тоже отставляя свою. — Только, пап, не забудь, что Айк непривычен.
— Я не против, — сказал Айк и посмотрел на меня. — Но буду осторожен.
Я мягко погладила его ногу под столом.
Баня оказалась лучшей идеей вечера. После двух рюмок сначала пошли париться мужчины. Мы же пока прибрались за столом и разобрались с комнатами и кроватями. Постелили бельё, слегка пропылесосили и вытерли пыль в гостевых комнатах, которые редко открывались. Обустроили Басика, который совершенно не был рад новым апартаментам. Его вещи поставили в комнате Кости, они уже успели сжиться, так что там коту должно быть спокойнее.
Мы с мамой и Аней пошли в баню часа через два, когда мужчины передислоцировались опять за стол с настойкой. Мне, конечно, сразу велели сидеть ниже, не геройствовать, не перегреваться и вообще помнить, что я теперь девушка беременная. Я собиралась возмутиться, но мама посмотрела на меня так, что я послушно села на нижнюю полку и решила не спорить с человеком, который когда-то пережил моё подростковое упрямство и был готов столкнуться с ним вновь.
В парилке было тихо иначе, чем в доме. Там тишина давила, заставляя разбавлять её разговорами, а здесь укрывала. Дерево нагрелось, воздух пах вениками и можжевеловым маслом. Аня сидела выше, раскрасневшаяся и довольная, мама рядом со мной, спокойная, расслабленная.
— Ты счастлива? — спросила мама наконец.
Я посмотрела на термометр, обдумывая ответ. Вопрос был простой только на вид. Раньше я бы ответила быстро, бодро, правильно. Сейчас не хотелось врать ни ей, ни себе.
— Иногда очень, — сказала я. — Иногда страшно так, что не знаю, что делать.
— Рассказывай, — сказала мама.
Я закрыла глаза. Пар согревал, и мне казалось, что всё лишнее медленно выходит через кожу: страх, обида, тревога. Здесь говорить было легче. И я начала рассказ с нашего знакомства с Айком и вплоть до этого дня. Ни мама, ни Аня ни разу меня не перебили и не задали во время моего рассказа ни одного вопроса.
Я говорила долго. Сначала даже спокойно, почти как пересказывают чужую историю: космопорт, Айк, первое свидание, его невозможная серьёзность, Ноара, резонанс. Потом голос стал сбиваться, когда дошла до брака, до его отлёта, до Элтары и этих недель, когда я то боялась за него, то злилась, то убеждала себя, что всё выдержу, потому что других вариантов у меня всё равно нет. А дальше уже было совсем трудно: Рахт, Орен, ссора.
Мама молчала. Аня молчала тоже, хотя это само по себе было почти чудом. Я несколько раз смотрела на них, ожидая увидеть осуждение, испуг или хотя бы то самое выражение, с которым люди готовятся произнести: «Майя, ты о них подумала?» Но мама только смотрела на меня спокойно и внимательно, а Аня сидела выше, опершись спиной о тёплую стену, и больше не выглядела довольной баней. Она выглядела злой, но не на меня.
Когда я дошла до вчерашнего УЗИ и сказала, что у нас будет девочка, у меня всё-таки дрогнул голос. Просто за этот день слово «дочка» ещё не успело стать обычным.
— У меня будет внучка, — сказала мама наконец.
Аня резко выдохнула, как будто всё это время сдерживалась.
— А у меня племянница. Господи, Май, у тебя будет дочь. Ты понимаешь вообще? Дочь! Маленькая, вредная, красивая, в тебя упрямая.
Я засмеялась. Мама тоже улыбнулась и осторожно взяла меня за руку. Её пальцы были влажные от пара и тёплые, почти горячие. Она сжала мою ладонь так, как сжимала в детстве, когда я болела и очень нуждалась именно в такой поддержке, нежной и надёжной.
— Майя, — сказала она, — я не всё понимаю. Про резонанс, про Ноару, про их семьи, про то, как у них устроена жизнь. Честно, многое звучит так, что мне хочется забрать тебя домой, закрыть дверь и послать всех подальше.
— Мам…
— Тише, я просто сказала, что думаю. Но я услышала главное: тебе страшно, и ты всё равно пытаешься никого не ранить. Только, Майя, ты не обязана беречь всех ценой себя.
Я опустила взгляд на свои колени. В парилке было жарко, но меня всё равно будто слегка знобило от этих слов. Потому что именно это я и делала, кажется. Пыталась быть справедливой к Айку, потому что он любит. К Рахту, потому что он не виноват в резонансе. К Орену, потому что он поступил правильно и отступил. К Ноаре, потому что у них другая культура. И где-то между всеми этими «они не виноваты» я теряла простое: я тоже не виновата.
— Я не хочу быть жестокой, — сказала я. — Они же правда неплохие. Ни Айк, ни Рахт, ни Орен. И от этого сложнее. Если бы кто-то из них иначе действовал, было бы легче просто отказать.
— Ничего подобного, — сказала Аня. — Просто у тебя появилась бы одна понятная проблема вместо трёх благородных. Но это всё равно проблема, Май.
Мама чуть строже посмотрела на неё, но спорить не стала. Видимо, думала так же.
— Ты можешь им сочувствовать, — сказала мама. — Можешь уважать их чувства и, скажем так, культуру. Но сочувствие не означает, что ты им что-то должна. Если мужчина страдает, это не значит, что женщина обязана взять и всё решить.
Я молчала. Волосы прилипали к шее, сердце стучало слишком громко. Хотелось возразить, что всё не так просто. Но мама и не говорила о простых решениях. Она говорила то, что я сама никак не могла произнести без чувства вины.
Аня спустилась ниже, села рядом со мной с другой стороны и легонько обняла.
— И вообще, ты как-то слишком быстро назначила себя ответственной за эмоциональное состояние всех взрослых мужиков вокруг. Один твой муж — ладно, допустим, вы женаты, там можно договариваться, ссориться, мириться. Но остальные? Май, они взрослые инопланетники. Один вообще юрист, другой пилот. Разберутся как-нибудь со своими чувствами без того, чтобы ты, беременная, ночами думала, как бы им всем не сделать больно.
— Айк замечательный, — сказала я.
— Кто спорит? Он же стал твоим мужем, значит, того достоин, — фыркнула Аня. — А остальные… Майя, в браке с несколькими мужчинами нет чего-то прямо страшного, со слов моих знакомых, но если сердце не лежит, то хорошего из этого тоже не выйдет. Айк, ты права, прекрасно тебе подходит. И он смотрел на тебя весь вечер как на чудо и пытался нам понравиться. Это о многом говорит.
Я рассмеялась уже честнее. Мама подхватила тон сестры:
— Постепенно у вас всё сложится, не переживай.
От этих слов внутри стало легче. Она явно одобрила Айка. Для меня это почему-то оказалось очень важным, хотя я до этой минуты не понимала, насколько.
— Он вчера очень радовался дочке, — сказала я тихо. — Просто как отец. А я испугалась. Сразу подумала про Ноару, про их редкость, про то, что она для них может значить. И мне стало так страшно, будто её уже кто-то отнимает.
Мама погладила большим пальцем мою ладонь.
— Это нормальный страх.
— Нормальный? — переспросила я с сомнением.
— Конечно. Ты только узнала, что у тебя будет дочь. Любая мать в эту секунду начинает бояться за неё. Просто у тебя ещё и межпланетный брак с резонансами и странными законами, поэтому фантазия получила широкий простор.
Аня кивнула с самым серьёзным видом.
— Да, обычная беременная тревожность, просто в космической комплектации. Мой муж тоже ведь с другой планеты, мы долго уживались вместе на одной территории.
— А внучка, — мама вдруг улыбнулась совсем по-другому, — будет любимой. Неважно где. Будет маленькой девочкой, которую надо будет кормить, купать, укачивать и просто любить. Посмотри на сыновей Ани, живут сразу на трёх планетах и не жалуются.
Мне стало легче от этих слов, от поддержки, от ощущения себя тоже просто ребёнком рядом с мамой, которая готова была помочь и беречь именно меня. В парилке стало слишком жарко, и я почувствовала, что пора выходить, но не хотела первой прерывать разговор. Здесь страхи как будто перестали быть огромными. Они всё ещё были. Но рядом сидели мама и сестра, и впервые за долгое время мне не казалось, что я должна прямо сейчас выбрать правильный ответ на всю оставшуюся жизнь.
— Май, — сказала Аня уже мягче, без привычной насмешки, — можно я скажу честно?
— Ты когда-нибудь говорила иначе?
— Постоянно. Я иногда очень дипломатичная.
— Говори.
Она несколько секунд смотрела на раскалённые камни, потом перевела взгляд на меня.
— Я рада за тебя. Правда. Не потому что у тебя наконец муж, ребёнок и всё такое, будто ты выполнила все свои пунктики по жизни. А потому что ты впервые за долгое время говоришь «мне страшно», а не «я справлюсь». Это здоровее, чем всё твоё постоянное «нормально».
Я не нашлась, что ответить. Аня редко говорила такие вещи прямо. Обычно прятала заботу в шутки, подколы и практичные действия вроде «деньги есть или подкинуть?». Сейчас она сидела рядом раскрасневшаяся, взъерошенная, и смотрела так серьёзно, что это было очень ценно для меня.
— Я всё равно справлюсь, — сказала я упрямо.
— Конечно, — ответила она. — Но теперь не одна. Привыкай, это отвратительно удобно.
Мама тихо рассмеялась и наконец поднялась.
— Всё, девочки. Майе хватит париться.
Мы вышли в предбанник, завернулись в простыни и сели пить тёплый травяной чай. После жара воздух казался прохладным, кожа дышала, голова была лёгкой. Аня отпила чай, посмотрела на меня поверх кружки и вдруг хитро прищурилась.
— Кстати, раз уж мы о жизни, ребёнке и том, что ты теперь не одна, вам с Айком надо съездить куда-нибудь отдохнуть.
— Мы только начали жить спокойно.
— Вот именно. Пока начали. Потом у вас родится эта прекрасная девочка, и спокойно будет только в редкие минуты, когда она спит, а вы боитесь дышать, чтобы не разбудить.
Мама согласно кивнула.
— Отдых вам правда не помешает. До ребёнка ещё есть время, а после всё станет иначе.
— Куда мы поедем? — спросила я, заранее чувствуя подвох.
Аня улыбнулась шире.
— На курорт. На нормальный, красивый, тёплый курорт. Посмотрите море, полежите без дел, погуляете, пока никто не требует есть каждые три часа, не плачет и не считает ночь подходящим временем для философских криков.
Я хотела сразу возразить: работа, производство, врач, дом. Но слова почему-то не вышли. Перед глазами вдруг возникла тёплая вода, песок, Айк рядом без тревожного напряжения в плечах, я сама — не между делами и страхами, а просто женщина, которой разрешили отдохнуть до того, как жизнь снова потребует кучу сил.
— Курорт, значит? — сказала я осторожно.
— Курорт, — подтвердила Аня. — Пока ребёнок не занял всё ваше время. Потом тоже можно будет, конечно, но это уже будет не тот отдых, поверь.
Мама улыбнулась и накрыла мою ладонь своей.
— Подумай. Иногда хороший отдых — это не побег от проблем, а способ набраться сил.
Я посмотрела на них обеих и впервые не стала сразу объяснять, почему это невозможно. Просто кивнула.
— Я подумаю.
Аня довольно откинулась на спинку диванчика.
— Отлично. Считай, первый шаг к здравомыслию сделан.
Я сидела в предбаннике и думала, что, возможно, Аня права. Может быть, до того как становиться окончательно ответственными родителями, нам с Айком действительно нужно немного побыть просто счастливыми людьми на каком-нибудь тёплом берегу. Хотя бы несколько дней. Хотя бы до тех пор, пока наша девочка не решит, что теперь всё время в мире принадлежит ей.
Когда мы вернулись в дом, поняли, что зря оставили сильный пол человечества без присмотра.
Айк поднялся из-за стола с трудом, глядя на меня. Хотел что-то сказать, но его словарный запас явно стал слишком ограниченным, чтобы выдать какую-то цельную мысль. Внутри хотелось одновременно смеяться и ругаться. Айк, мой высокий, сильный, невероятно собранный ноарский пилот, стоял-то еле-еле. При этом держался он изо всех сил. Даже слишком.
— Кость…
— Я готов.
— Всё, — сказала я. — Командира межпланетного рейса — в постель.
— Я могу идти сам, — сразу сказал Айк.
Он сделал шаг и действительно пошёл сам. Почти. Папа подхватил его с одной стороны, Костя — с другой.
— Сам, — подтвердил брат. — Мы просто поможем.
Я шла следом и пыталась не смеяться слишком громко. Мама несла стакан воды с таблетками и смотрела на всех троих с выражением женщины, которая давно смирилась с тем, что мужчины — это отдельный вид бытовых проблем, несмотря на то что с ними бывает хорошо.
На лестнице стало сложнее. Не потому что Айк не мог подняться, а потому что он всё время пытался быть вежливым. Благодарил папу за помощь, извинялся перед Костей, уверял меня, что я не должна волноваться, и один раз остановился, чтобы сообщить:
— Майя, твоя семья очень тёплая.
— Я вижу.
— Нет, — сказал он, слегка повернувшись ко мне. — Не только из-за бани.
Папа заржал. Костя мягко, но очень серьёзно улыбнулся. А у меня на сердце потеплело, потому что даже пьяный Айк умудрялся говорить так, что хотелось простить ему даже его состояние.
— Потом дорасскажешь, — сказала я мягко. — Сейчас — спать.
До спальни мы всё-таки добрались. Папа с Костей помогли Айку сесть на край кровати. Он сел очень прямо, посмотрел на них обоих и с такой серьёзностью произнёс «спасибо», что Костя фыркнул и тут же получил от меня взглядом предупреждение.
— Держи и запей, — сказала мама, ставя стакан на тумбочку. — И спать. Всем.
Они вышли, прикрыв за собой дверь. В комнате стало тихо. Айк всё ещё сидел на краю кровати и смотрел перед собой с выражением человека, который пытается вспомнить, что надо делать. Я подошла ближе, осторожно сняла с него рубашку, помогла лечь и накрыла одеялом. Он не спорил.
— Майя, — сказал он. — Я произвёл плохое впечатление?
— Ты произвёл прекрасное впечатление.
Он медленно моргнул. Потом, кажется, попытался улыбнуться.
— Хорошо.
— Очень хорошо.
Я легла рядом, погасила свет и повернулась к нему. Айк уже почти спал, но всё равно нащупал мою руку и осторожно сжал. Даже в таком состоянии — осторожно. Даже споенный папиной настойкой, донесённый до комнаты моим отцом и братом, побеждённый земным застольем и баней, он всё равно был Айком.
Моим Айком.
За стеной что-то глухо уронил Костя, а затем прозвучало Анино пожелание из соседней комнаты ему умирать потише. Я засмеялась в подушку.
Я думала, что после такого дня уснуть будет трудно. Слишком много людей, голосов, разговоров, воспоминаний… Но тело расслабилось почти сразу. В соседних комнатах ложились спать мои родные, а рядом ровно и глубоко дышал Айк.
От этого будущее впервые за долгое время не казалось таким одиноким и нерешаемым.
Айк
Я думал, что готов к приезду брата Майи. Эта встреча мне казалась непростой, потому что Костя был первым родственником Майи, которого я должен был встретить вживую. Но всё же понятной. Я даже успел внутренне настроиться: быть спокойным, не слишком официальным, не пытаться понравиться слишком заметно, но попытаться расположить к себе. На Ноаре встреча с братьями жены вообще никогда не была бы простой.
А потом во двор въехали две машины.
Сначала я решил, что кто-то ошибся. Потом увидел лицо Майи, когда она разглядела через стекло, кто приехал, и понял, что это её семья устроила сюрприз. Сразу вся, без предупреждения, с пакетами, голосами, котом и тем особым правом входить в дом так, будто их ждали даже тогда, когда не ждали. Майя на мгновение застыла, а потом в ней что-то изменилось. Напряжение, с которым она жила последние дни, не исчезло полностью, но отступило. Она стала другой, будто расслабилась в один момент и повеселела.
Это задело меня сильнее, чем я ожидал.
Я слишком часто думал о том, как защитить Майю и помочь ей. Но сейчас во двор вошли люди, которые берегли её иначе и явно справлялись лучше, если поза Майи могла об этом что-то говорить.
Мать Майи обняла меня первой.
Я не успел подготовиться к этому. На Ноаре это было бы чрезмерным, но здесь это оказалось простым объятием. Просто человеческим жестом, показывающим, что тебя уже готовы рассматривать как часть семьи. Отец Майи пожал мне руку. Он смотрел на меня спокойно, но я всё равно почувствовал себя как на экзамене на выпускном курсе.
Аня улыбалась так, словно уже решила, что будет наблюдать за мной без жалости и снисхождения к инопланетному происхождению. Костя почти сразу заинтересовался не мной как мужем сестры, а мной как пилотом, и это немного спасло. На вопросы о кораблях я мог отвечать. На вопрос, достоин ли я быть в этом доме, ответа у меня не было.
Дом изменился за несколько минут.
До этого я привык к его тишине. К шагам Майи по лестнице, к утреннему чайнику, к саду, который я пытался привести в порядок. Теперь в доме было тесно от жизни. Пакеты на столе, чужая обувь у входа, кот, который осматривал территорию с явным неодобрением, Костя у холодильника, мать Майи у плиты, отец у крыльца, уже нашедший то, что можно было бы исправить. Они чувствовали себя здесь явно как дома.
И Майя среди всего этого казалась цельной.
Я смотрел на неё и понимал, что не хочу отнимать у неё этот шум. Раньше я боялся, что её земная жизнь останется чем-то, куда я не войду. Теперь впервые подумал: может быть, и не нужно входить туда как хозяин. Достаточно быть тем, кому позволят поставить тарелки, принести стул, сесть рядом и не мешать ей быть своей среди своих.
За столом я быстро понял, что семья Майи любящая и заботливая. На Ноаре забота часто выглядела как система правил, если её так можно назвать. Здесь она выглядела совсем иначе, порой выражаясь даже в строгих приказах «ешь», «я сделаю, сиди». Я не сразу понял, почему это так важно. Потом понял: рядом с ними Майя не должна была объяснять, почему имеет право быть уставшей. Они уже знали и заботились, как могли.
Сергей налил мне настойку за знакомство.
Я видел предупреждение в глазах Майи и действительно собирался быть осторожным. Первый глоток оказался крепким, горьким и неожиданно слишком уж согревающим. Напиток не просто жёг горло, а будто медленно раскрывался в груди.
Сергей и Костя смотрели одобрительно, будто я прошёл какое-то испытание. Аня и Майя явно ждали, когда я переоценю собственные силы. Я решил, что не дам им такого удовольствия.
Разумеется, дал.
Но до этого была баня.
Мужчины пошли первыми, и я решил воспринимать это как ещё один земной ритуал. Мне казалось, что я к ней уже привык, но, оказывается, мои прошлые походы даже нельзя было назвать парением.
Сергей плеснул воды на камни раз, второй, третий, и жар поднялся так резко, что я на секунду перестал понимать, зачем я вообще на всё согласился.
Костя выдохнул рядом:
— Всё. Хорошо. Но долго не просижу.
— Ты ещё даже не прогрелся, — спокойно сказал Сергей.
— Пап, я давно не парился.
— Сиди ровно и грейся.
Я не удержался и улыбнулся. Сергей заметил это и посмотрел на меня с удовлетворением.
— Ну, как тебе?
Я честно прислушался к ощущениям. Было очень жарко.
— Необычно.
— А у вас есть что-то похожее? — спросил Костя. — На Ноаре.
— Есть горячие минеральные источники. Паровые комнаты тоже есть, но обычно мягче.
— Слабовато, — сказал Костя.
Сергей усмехнулся.
— Сначала переживи третий заход, потом будешь сравнивать межпланетные традиции.
Костя замолчал, видимо, решив не спорить с угрозой: тут бы первую пережить.
Сергей снова плеснул немного воды, но уже мягче. Потом спросил, не глядя прямо на меня:
— После Элтары нормально восстановился?
Вопрос прозвучал спокойно. Не как попытка вытащить подробности. Не как любопытство. Скорее как врачебная привычка подмечать состояние окружающих.
— Физически — да, — ответил я.
— А спишь?
Костя перестал махать веником и притих.
Я мог бы ответить привычно. Что режим восстанавливается. Что показатели в норме. Что серьёзных нарушений нет. Всё это было бы почти правдой. Но Элтара не оставила меня до сих пор.
— Лучше, когда Майя рядом, — сказал я вместо этого.
Сергей кивнул, будто именно такого ответа и ждал.
— Это хорошо. Но не всё лечение должно держаться на беременной жене.
Я посмотрел на него. В жаре его лицо казалось спокойным, почти суровым, но в голосе не было упрёка.
— Я внимательно отношусь к выданным рекомендациям.
— Молодец, — сказал он. — Значит, быстро восстановишься.
И всё же третьего захода я не выдержал. Сергей с Костей посмеялись, но оставили меня охлаждаться на крыльце. Это было прекрасно после жара парилки.
После бани мы вернулись к столу. Тело казалось чище и как-то легче, воздух казался прохладным, а настойка после пара почему-то пилась как водичка. Это было ошибочное ощущение. Я понял это позже, но в тот момент всё казалось очень правильным. Сергей рядом сидел и разливал, Костя рассказывал о своих проблемах в университете, как о катастрофах.
Сергей поднял рюмку.
— За знакомство. Теперь уже настоящее.
Мы выпили. Я снова почувствовал, как тепло расходится по груди.
— Всё такая же крепкая, — сказал я.
Сергей довольно кивнул.
— Правильная настойка должна согревать изнутри.
Я понял, что улыбаюсь. Не вежливо, не чтобы поддержать разговор, а потому что мне было легко. Впервые за долгое время вокруг не было ни тревоги, ни протоколов, ни необходимости решать, что будет завтра. Был общий стол, отец Майи, её брат, запах веников после бани и звуки женских голосов, когда они изредка выходили на крыльцо остыть.
Костя наклонился ко мне через стол.
— Слушай, а вручную посадить корабль реально? Не как в кино, где все кричат, а пилот такой красивый и вообще герой.
— Реально, — сказал я. — Но если все кричат, значит, до этого кто-то очень плохо выполнял свою работу.
Сергей хмыкнул одобрительно и ещё разлил настойку уже из новой бутылки.
Я посмотрел на свою рюмку. Она казалась маленькой. Это было в тот момент разумным аргументом, чтобы не отказываться.
Мы выпили ещё. А потом ещё. Я вроде и участвовал в разговорах, но как-то уже не улавливал, в каких.
Когда Майя вышла после бани, я забыл, что хотел сказать. Хотя Костя явно о чём-то спрашивал.
Она была в пижаме, с влажными волосами, раскрасневшаяся. Она положила на диван занесённый с улицы плед, что-то сказала Ане, потом улыбнулась матери, потом посмотрела на меня — и я почувствовал, что не получается отвести взгляд.
Она была прекрасна именно так. И я не мог описать даже себе, насколько я её люблю.
Настойка, вероятно, помешала мне оставить эту мысль внутри.
— Майя прекрасна, — сказал я.
Костя замолчал. Сергей повернулся ко мне.
— Что? — спросил Костя.
Я посмотрел на него и повторил, потому что мысль была ясная и не требовала уточнений:
— Майя прекрасна.
Сергей усмехнулся.
— За мою дочь, — сказал он.
Я взял рюмку осторожно.
— За Майю, — повторил я.
Я выпил и поставил рюмку на стол очень аккуратно. Стол, кажется, стал дальше, чем был до этого. Или я сам слегка изменил положение. В любом случае всё ещё было под контролем.
Почти.
— Айк, — сказал Сергей, глядя на меня с врачебным вниманием. — Как самочувствие?
— Хорошее.
Костя радостно оживился.
— Это стадия отрицания.
— Я в порядке, — уточнил я.
— Это всё ещё отрицание, а нужно принятие.
Сергей усмехнулся, но бутылку всё-таки закрыл.
— Достаточно. А то Майя выгонит его спать в баню. А Марина и меня заодно.
Я хотел сказать, что могу идти сам, но когда встал, понял: мысль была преждевременной.
Я посмотрел в сторону, где была Майя. Она смеялась. И почему-то именно это убедило меня, что всё хорошо.
Меня вели спать отец и брат моей жены.
В другой день мне было бы стыдно. Возможно, даже мучительно. Муж не должен в первый вечер знакомства с семьёй жены становиться человеком, которого ведут под руки отец и брат этой самой жены. Но Сергей держал меня спокойно. Костя шутил. Никто не делал из моего состояния провал.
Меня просто вели спать, потому что я оказался своим достаточно, чтобы со мной можно было так поступить.
Это было странное принятие.
Не торжественное. Не произнесённое вслух. Меня не называли частью семьи, не давали обещаний и не устраивали серьёзных разговоров. Довели до комнаты, помогли сесть, ушли, оставив меня Майе.
И в этом было больше доверия, чем в любом официальном жесте.
В спальне пуговицы на рубашке внезапно стали испытанием. Майя помогла мне раздеться, не раздражённо, не снисходительно. С усталой нежностью, от которой хотелось закрыть глаза и больше никуда не уходить. Я спросил, произвёл ли плохое впечатление, потому что вопрос всё ещё держался где-то внутри с момента появления двух машин во дворе.
Её ответ я запомнил смутно, но смысл понял. Всё было хорошо.
Когда она легла рядом, я нашёл её руку и осторожно сжал. Она придвинулась ближе сама, и я окончательно перестал бороться со сном.
Сегодня я точно не показал себя идеальным мужем. Я был мужем, которого споили, довели до спальни и уложили спать.
И, возможно, именно поэтому впервые за долгое время у меня не было ощущения, что надо весь мир держать на своих плечах.
Мир продолжал жить своей жизнью в разных комнатах дома даже без моего вмешательства.
А я понял и другое: чтобы стать для неё хорошим мужем, мне не нужно становиться всем её миром. Мне нужно научиться быть частью того тёплого и шумного мира, который уже умел любить её до меня. И в котором она была такой спокойной и счастливой.
Глава 25. Решение не париться
Майя
— Сиди, давай, — приказала мама, убирая после завтрака посуду, а до этого они с Аней ещё и наготовили на шесть человек.
Меня же в моей семье сажали на диванчик и приказывали не высовываться, а лучше — прогуляться.
— Мам, я в состоянии помыть посуду.
Мама как раз вытирала руки о полотенце и разворачивалась ко мне.
— Можешь. И убраться можешь, и приготовить, и всё ты можешь. Знаешь, Май, когда мы приехали на Землю с отцом, то были студентами. Денег почти не было, твой папа работал на двух работах и учился, я сидела с вами дома и писала другим студентам работы, чтобы тоже хоть немного заработать. Мы уставали жутко. И я очень хотела, чтобы мне кто-нибудь помог, просто мечтала об этом, чтобы отдохнуть и хоть немного поспать.
— И никого не было?
— Был, конечно, твой отец, который даже после бессонной ночи на работе приходил, брал коляску и уходил с вами в парк, пока я доделывала дела по дому или просто могла поспать.
Я слушала эту историю не в первый раз. Мама и папа были вместе больше тридцати лет, и даже их жесты, слова будто были продолжением друг у друга. Но только сейчас я ощущала эту историю на себе. Вспоминала Айка, который заботился обо мне и старался помочь, что бы я ни делала.
— И мне нравится Айк, Майя, как раз за то, что он очень похож на твоего отца, когда рядом с тобой.
Я мягко улыбнулась. Но насладиться трогательным моментом не успела, так как в комнату ворвался Костя:
— Там папа всё же заглючил систему Майиной машины, и теперь Айк сможет её возить.
Мама просто посмотрела в потолок, тяжело вздохнула и резко бросила полотенце на стол.
— Забудь, что я тебе говорила, Майя, проблем они всё равно создают больше. Пошли разбираться, что они натворили и не грозит ли это нам теперь штрафом. И тебе я, кстати, сразу сказала: выдай им крыльцо бани. Пусть бы разобрали его и занялись чем-то полезным, всё равно скрипит жутко.
— Я им выдам корзины. Пусть в лесу грибы собирают, а потом весь вечер чистят.
— Тоже дело.
Я только успела надеть тапки, когда услышала шаги мамы, уже спускающейся с крыльца. Нет, не шаги, а вот этот её недовольный топот, который всегда обещал слишком многое. А потом её голос из сада:
— Серёжа, что ты там опять сделал?!
Когда я дошла до машины, всё уже подуспокоилось. Мама смотрела на папу так же недовольно, но уже спокойнее. Папа спокойно показывал:
— Вот видишь, эта его категория в ноарских правах соответствует нашей для вождения легковых автомобилей при наличии вот этой пометки в его правах. А она теперь есть.
Айк стоял молча и пытался явно не лезть в разборку. Увидев меня, подошёл поближе.
— Ты стратегически отступил?
— Ну, не буду же я стоять между твоими родителями, они сами разберутся. А я тебя теперь могу возить. У твоего папы огромный опыт путешествий по разным планетам, так что он умудрился засчитать мой опыт и полученные документы вне Земли, чтобы они здесь котировались.
Он мягко взял меня за руку, и я тут же сжала его ладонь. Когда я видела рядом счастливых родителей, то и собственное счастье ощущалось как-то острее.
— Мы собираемся вас выгнать за добычей в лес, за грибами.
— Так всё плохо?
— Папе с Костей нравится, так что они будут рады. Ты не хочешь?
— Ну, мне же надо познакомиться с твоей семьёй, так что, думаю, это хорошая идея.
Я нежно поцеловала его в висок.
— Не бойся спрашивать у папы, он с нами часто ходил в лес, всё объяснит и будет рад.
— Хорошо, но пока все разговоры строятся вокруг вопросов Кости о полётах. Я на экзаменах рассказывал меньше, — тихо выдохнул Айк.
— Замучил? — хитро улыбнулась я.
— Нет, но втихаря приходится кое-что перечитывать.
Я рассмеялась.
И всё же в лес их отправили. А мы с Аней и мамой ушли устраивать пикник на берегу. Там было ещё нехолодно, так что мы расстелили плед и сидели с термокружками и печеньем, слушая истории Ани. Она как раз перешла к тысяче и одному рассказу о курортах, на которых была и чем они друг от друга отличаются. Поддержать я могла изредка, но мне было что добавить. А вот мама могла и переплюнуть свою младшую дочь по количеству посещённых планет.
Не знаю, как, но в итоге Аня залипла в свой коммуникатор, а через час отправила мне сообщение с билетами и бронью отеля на ближайшей планете-курорте Аттес.
— Это наш подарок с мужем на вашу свадьбу. Две недели на золотых песках, в голубом океане и в отеле, где всё включено. Считай, что у вас будет почти медовый месяц.
Мама одобрительно кивнула.
— Мы с Серёжей тоже подумаем, что вам подарить. А то неправильно как-то без подарка на свадьбу дочери.
— Мам, не надо, мы же так расписались…
— Ну, расписались же. Всё, сказала, что подумаю, значит, подумаю.
Я открыла буклет и стала читать. Аттес обещал золотые пляжи, голубой океан, отель «МоРо» с видом на воду, питание «всё включено», врачебную консультацию по прибытии и отдельную программу для пар, ожидающих ребёнка. В разделе безопасности были медицинский пункт, специалист по межрасовым беременностям и связь с орбитальной клиникой — Айк бы точно начал читать отсюда. А потом я наткнулась на строку о том, что курорт принимает семьи любых зарегистрированных форм и подбирает размещение не по «стандартному составу», а по пожеланиям гостей. Это странно успокоило: не как давление, а как обещание, что нам не станут навязывать лишнего. На последней странице говорилось, что отдых до рождения ребёнка — шанс побыть не только будущими родителями, но и просто парой. Реклама, конечно. Но мне вдруг очень захотелось туда.
— Аня, спасибо вам большое!
— Жду фотоотчёта, — заявила сестра.
Я, конечно, пообещала.
Наши добытчики пришли как раз к шашлыку, который курировали мы с Аней. Больше Аня, стоявшая с пивом около мангала под шумную музыку. Увидев три огромных короба с грибами, мы поняли, что мужская часть населения ещё будет занята часа три вечером. И это было хорошо. Они явно находили общий язык.
Пока Айк переодевался после леса, я рассказала ему о курорте. Он вначале заволновался, а потом начал читать.
Айк, разумеется, сначала открыл раздел безопасности. Я даже не удивилась. Он быстро пробежал глазами медицинский пункт, орбитальную клинику, специалиста по межрасовым беременностям, только потом поднял на меня взгляд.
— Ты хочешь?
Я посмотрела на реку, на дым от мангала, на маму с Аней, на папу и Костю, спорящих над корзиной грибов, и вдруг поняла, что впервые ответ не надо выстрадать.
— Хочу. Просто отдохнуть. С тобой.
Айк улыбнулся так, будто ему только что подарили не бронь отеля, а две недели моей безоговорочной радости.
— Тогда поедем.
Прочитанное ему явно нравилось, и он полностью его одобрил. Ура, через неделю мы уедем на пляж.
Айк
Я проснулся не сразу. Внизу слышались приглушённые голоса, шаги, звон посуды, чей-то смех, недовольное мяуканье Басика. Потом почувствовал Майю рядом и только после этого позволил себе открыть глаза. Голова была тяжёлой, но не болела. Зажмурился на яркий свет и просто лежал несколько секунд, вспоминая вчерашний вечер.
Я напился. В первую же встречу с семьёй Майи. Кем они меня теперь считают? Было неловко и стыдно. Очень. Отец и брат моей жены чуть ли не несли меня на себе до комнаты. Какой позор.
Я сел и медленно оделся, стараясь не разбудить Майю. Спустился вниз.
На кухне было шумно. Мама Майи и Аня успели приготовить сразу на всю семью, пока я спал. Я ушёл помыться и привести себя в порядок. Вернувшись, заметил и Майю, которая сонная, непричёсанная, но довольная, завтракала со всеми. Я сел около неё.
Я хотел помочь с посудой, но меня остановили: сначала взглядом, потом словами. Оказалось, после вчерашнего я тоже попал в категорию тех, кого временно «не трогать, пусть придёт в себя».
Костя наслаждался этим слишком открыто. И смотрел он на меня вполне дружелюбно, будто вчерашний вечер не закончился моим провалом. Да и Сергей тоже глядел вполне приветливо и даже как-то по-родному.
— Ну как, командир, маршрут до спальни помнишь? — спросил Костя, подкладывая себе ещё еды.
— Не полностью, — честно ответил я.
Сергей поставил кружку на стол и, не поднимая глаз, сказал:
— Зато дошёл без лишних повреждений.
— Я не уверен, что это моя заслуга.
— Это было совместное творчество, — сказал Костя. — Мы вообще отлично справляемся, когда надо кого-то донести. У папы ещё с юности, когда он работал на скорой, большой опыт. Я его пока только постигаю.
Майя посмотрела на него так, что он сразу занялся завтраком. Я заметил это и снова почувствовал странное тепло. Она не защищала меня от шуток так, будто я не мог ответить сам. Просто не давала брату перейти границу. Легко, привычно, почти не думая.
После завтрака Сергей позвал меня к машине.
Формально он сказал, что «надо посмотреть одну мелочь, о которой Майя говорила». По лицу Кости я понял, что мелочь уже перестала быть мелочью. Мы втроём вышли во двор. Утро было ясное, воздух казался особенно чистым. Машина Майи стояла у дома мирно и привычно, но Сергей смотрел на неё явно как на проблему, которую надо решать.
— У неё ограничения по доступу к управлению? — спросил он.
— Да, — ответил я. — У меня пока нет земного водительского допуска. Система не пускает меня за руль.
— Не должна, — согласился Сергей. — Но иногда система слишком буквально понимает правила.
Костя оживился. Сергей же вывел на бортовой компьютер настройки, вошёл в разрешения и стал быстро пробегаться по тексту, явно что-то подмечая.
— Так, я вижу, что в экстренном режиме супруг беременной владелицы транспортного средства может получить временный доступ при подтверждении врача и семейного доверенного лица.
Я посмотрел на него.
— Это законно?
— Не запрещено, — сказал Сергей.
Костя хмыкнул.
— В нашей семье это почти одно и то же.
Я не сразу понял, почему это было важно. Машина, доступ, земные правила — всё это казалось технической задачей. Я уже записался на экзамен, так что проблема была временная. Но Сергей попросил мой идентификационный браслет для подтверждения и спокойно объяснил, как именно система будет допускать меня к управлению рядом с Майей.
В этот момент я почувствовал доверие, которое мне оказали. Не как к хорошему пилоту, а как к мужу, который должен был помочь жене, если это потребуется, даже если для этого надо немного обойти правила.
Система машины, правда, не сразу согласилась с семейной логикой. Она долго выводила предупреждения, требовала подтверждения, один раз зависла на пункте «дополнительная ответственность водителя», а потом вообще выдала сообщение, которое Костя назвал предсмертным. Сергей нахмурился. Костя засмеялся. Я стоял рядом и впервые за долгое время чувствовал себя не специалистом, а младшим участником в компании старшеклассников, взламывающих электронную систему школы.
Но вроде что-то заработало.
Когда Костя убежал в дом, я остался у крыльца. Сергей только вздохнул и сказал, что термин «заглючил» не отражает глубины процесса, а то, что не запрещено, грех не использовать. Он отдал мне идентификационный браслет и сказал проверить.
Машина завелась и дала доступ к управлению при присутствии жены. И это было уже немало. Один я ездить всё равно не собирался в ближайшее время.
Позже нас отправили в лес.
Именно отправили. Без обсуждения маршрута, с корзинами, ножами, термосом и указанием не потерять друг друга, особенно Костю. Я уже начал понимать: в семье Майи мужчинам могли дать дело не потому, что без них не справятся, а потому что так всем будет спокойнее. Женщины хотели поговорить. Нам выдали на разграбление местную чащобу.
Костя шёл первым и рассказывал о грибных местах, Сергей советовал ему не верить. Я шёл чуть позади, стараясь запомнить земные правила сбора. Некоторые грибы были хорошими, некоторые опасными, некоторые ергей и Костя просто не замечали. Майя уже водила меня раньше, но, кроме лисичек, я всё равно ничего не помнил. Меня приставили сразу к Косте, чтобы тот смотрел, что я беру.
— А на Ноаре грибы есть? — спросил он, срезая, кажется, подосиновик.
— Есть. Но я не специалист.
— То есть оставлять тебя одного опасно?
— Я тогда вообще не рискну собирать, — честно ответил я.
— Отличный подход.
Сергей посмотрел на сына поверх очков.
— Костя.
— Что? Я хвалю.
Они спорили легко. Так, как спорят люди, уверенные, что спор ничего не испортит. Я слушал их и думал о Майе. О том, как она, наверное, сидит сейчас с матерью и Аней. Я не знал, о чём они говорят. Но чувствовал даже здесь, что ей хорошо. И это радовало. Если ей нужно было пространство без меня, значит, оно должно у неё быть.
Я хотел быть для Майи тем, кто защищает, находится рядом и поддерживает.
Но сегодня всё чаще понимал: иногда защитить — значит не вмешиваться туда, где уже всё и так хорошо.
Сергей остановился у поваленного дерева и вдруг сказал, заметив, что я смотрю назад:
— Не думай сейчас о них. Им хорошо. Нам хорошо. Никто никогда не заменит собой всех остальных.
Костя, к его чести, промолчал.
— Я вижу, как ты относишься к Майе, — продолжил Сергей. — И рад. Но никому не нужна чрезмерная забота, о которой не просят. Да и тебе будет тяжело, если у тебя, кроме моей дочери, не будет ничего другого.
Я смотрел на мох под ногами и думал, что, наверное, он прав. Нельзя человеку закрывать собой весь остальной мир, даже когда очень хочется, чтобы она смотрела только на тебя. Я это понимал. Просто мы всё ещё не были вместе достаточно долго, и я боялся того часа, когда вновь придётся разлучаться.
Мы вернулись не с огромной добычей, но достаточно гордыми, чтобы Костя называл поход успешным. Сергей нёс корзину в руке и железный короб за спиной. Я нёс вторую и думал, что поход был не ради грибов, и всё это казалось ещё одной формой принятия в семью.
Майя с Аней жарили шашлык, о чём-то болтая. Майя была укутана, рядом стояла термокружка на скамейке, Аня что-то показывала на коммуникаторе. Я не слышал слов, но видел выражение Майиного лица. Сначала осторожность. Потом сомнение.
Я не стал подходить сразу. Пусть договорят.
После обеда Майя показала мне бронь.
Аттес. Курортная планета. Две недели. Отель на берегу, медицинская поддержка, условия для беременных, безопасность, перелёт, трансфер. Я начал читать с раздела о клинике, конечно. Майя даже не удивилась. Только смотрела на меня с такой мягкой улыбкой, будто заранее знала, в каком порядке я буду изучать буклет.
Медицинский пункт был достойным. Связь с орбитальной клиникой — постоянная. Специалист по межрасовым беременностям — на территории. Пляжная зона защищена. Температурная нагрузка ограничена. Экстренная эвакуация прописана.
Только после этого я понял, что всё ещё читаю как пилот и будущий отец, а не как муж, которому только что предложили почти медовый месяц.
Я поднял взгляд на Майю. Она не выглядела вынужденной принять подарок. В её взгляде явно горело желание слетать.
— Ты хочешь? — спросил я, понимая, что словесное подтверждение не менее важно.
Майя посмотрела на буклет, потом на меня.
— Хочу.
Я кивнул. Это было хорошее решение. Просто две недели, где Майя сможет быть не центром резонанса, не только будущей матерью, а собой. Она сможет отдохнуть, повеселиться и развеяться. Да и идея медового отпуска была отличной.
Я закрыл буклет и взял её руку.
— Тогда поедем, — сказал я.
Когда ещё выпадет такой шанс?
Глава 26. Рейс на Аттес
Майя
Неделя с семьёй пролетела весело и почти незаметно. Папа с Костей и Айком всё же довели до ума зону для мангала и обновили дорожки. Мне показалось, что они нашли общий язык, хотя, кроме обустройства сада и меня, их вообще изначально ничего не объединяло. Но они по утрам вместе работали в саду, днём мы все проводили вместе время в доме, вечером смотрели фильмы или топили баню. Было спокойно и хорошо. И Айк уже вполне уверенно отшучивался от Костиных замечаний и мог поддержать разговор папы, не стесняясь и не обдумывая каждое слово.
Мама с Аней забрали почти все дела по дому. И выгоняли меня на улицу погулять быстрее, чем я могла придумать, чем стоит заняться. Хорошо, что, кроме дома, хотя бы работа оставалась, но в основном все встречи и совещания проводились онлайн. Только один раз надо было обязательно доехать до производства, и меня нехотя отпустили, согласившись с обстоятельствами.
К концу недели Аня решила разобрать мой гардероб, чтобы выбрать одежду для отпуска. Перебрала всё. На мои робкие попытки заметить, что можно докупить там, если чего нет, не реагировала. За пару часов она собрала целый чемодан, в котором хватило бы одежды переодеваться хоть каждый день. Я пожалела Айка и втихаря половину вытащила, так как нести его всё равно пришлось бы ему. Я бы его даже поднять не решилась.
Костя уже мог съехать с Басей, так как канализацию починили. Но, естественно, он этого делать не собирался. Они с котом уже привычно третировали окружающих: брат своими шутками, кот непрекращающимися требованиями свободы. Мы всё же выпустили его на улицу, за что были отблагодарены тремя мышами. Отец смотрел на это дело философски, а мама выдала коту лучшие обрезки со стола. После начала прогулок Бася наконец-то перестал петь серенады и уходил прямо с утра на кошачью службу, возвращаясь к обеду.
Родители с Аней тоже собирались. Все уже взяли билеты, ориентируясь на сроки нашего вылета с Айком. Сестра улетала к мужу с детьми, с которыми постоянно общалась по галосвязи. Родители улетали в какую-то даль, названия их новой планеты я даже не слышала, так что объясняли они долго, где она находится.
Но в любом случае, это была отличная неделя.
В день вылета все суетились. Стояли рядком чемоданы. Звучали напутствия всем и про всё. Костю с Басей посадили в такси первыми, чтобы не мешали, и отправили в квартиру, наобнимавшись и наплакавшись. Горше всего переживал кот, лишённый вольной кошачьей жизни.
Потом попрощались с родителями. Айк с отцом пожали руки, мама обняла его напоследок. Было видно, что за эту неделю они приняли моего мужа в нашу дружную семью. Про Аню и говорить не стоило: она всё поняла ещё с моей просьбы узнать побольше о ноарцах. И её любовь выражалась в том, что она просто видела, что я счастлива, и больше ей ничего знать не надо было.
В конце мы закрыли дом и тоже вызвали такси. И выдохнули мы с Айком только тогда, когда наконец прошли контроль и оказались в зоне вылета. Космопорт в этот раз вызывал только положительные впечатления, так как казался дверью к голубому океану, золотому песку и настоящему отпуску, которого у меня слишком давно не было. На табло горел наш рейс до Аттеса. Рядом с названием планеты значился мягкий значок курортной зоны, будто даже электронная система обещала: всё будет хорошо, не напрягайтесь.
Айк нёс наши вещи. Я шла рядом, держала его под руку и пыталась не думать ни о чём сложном. Не о резонансе, не о том, как странно стало после всех этих событий в моей жизни садиться на обычный рейс и лететь отдыхать. Просто отдыхать. Почти медовый месяц.
Эта мысль всё ещё казалась мне немного неприличной.
— Ты улыбаешься, — заметил Айк.
— Я пытаюсь поверить, что мы действительно летим к океану, а не по работе или из-за каких-то проблем.
— Это будет отдых, — сказал он так серьёзно, будто давал обещание, не меньше. — Никаких переговоров, если ты сама не сорвёшься и не откроешь ноутбук, который я заметил в твоей сумке.
— Пока я хочу только песок, воду, еду и спать.
— Принято.
Он сказал это таким тоном, что я рассмеялась. Айк посмотрел на меня с явным удовлетворением, будто именно этого и добивался. Мы подошли к выходу на посадку, и я уже потянулась к коммуникатору, чтобы проверить время, когда голос системы объявил начало посадки на рейс до Аттеса. Открылся шлюз коридора. Мы с Айком подтвердили свои места в космолёте и прошли вглубь по трапу.
В конце стояли бортпроводники. А рядом с ними я увидела пилота.
Сначала не поняла. Точнее, мозг понял раньше меня и попытался сделать вид, что ошибся. Высокая фигура в форме, тёмные волосы, спокойный разворот плеч, знакомый профиль. Бортпроводник из экипажа рядом с пилотом что-то уточняла по планшету, пассажиры проходили мимо, кто-то улыбался, кто-то зевал, у всех проверяли допуск. Всё было обычным. Совершенно обычным.
Кроме того, что пилотом был Рахт.
Я остановилась. Не резко, но Айк почувствовал сразу. Его рука на моей спине стала чуть более ощутима. Рахт поднял взгляд почти в тот же миг, будто тоже почувствовал наше приближение раньше, чем увидел. На его лице ничего не изменилось. Или почти ничего. Он был в форме пилота, собранный, спокойный. Не тот мужчина, с которым были связаны мои страхи о резонансе, не больная вероятность будущего. Сейчас он был командиром рейса, отвечающим за пассажиров и маршрут до Аттеса. Я попыталась напомнить себе об этом, но сердце всё равно глупо стучало где-то в горле.
Рахт шагнул навстречу ровно настолько, насколько требовала вежливость.
— Майя, Айк, — сказал он спокойно. — Добрый день.
Айк чуть кивнул.
— Рахт.
Одно слово. Произнесённое излишне спокойно. Но я почувствовала, как между ними на секунду легло что-то неосязаемое. Оба понимали слишком много, чтобы делать вид, что это обычная встреча, и оба были достаточно взрослыми, чтобы не превращать её в сцену при посадке.
Я заставила себя улыбнуться. Кажется, получилось не очень.
— Добрый день.
Рахт посмотрел на меня. Недолго. Быстрее, чем того даже требовала вежливость. Но в этом коротком взгляде всё равно было слишком много невысказанного. Бережность, сожаление, сдержанность. И ещё усталость человека, который научился отступать, но не научился не чувствовать.
— Рейс займёт чуть меньше тридцати часов, — сказал он уже официальнее. — Маршрут спокойный. Турбулентность маловероятна, посадка на Аттесе обычно мягкая. Для вас подготовлены места в первой секции, экипаж предупреждён о медицинских ограничениях. Добро пожаловать.
Айк ответил раньше меня:
— Благодарю.
Рахт снова кивнул.
— Хорошего полёта.
Я хотела тоже что-то добавить, чтобы просто заполнить тишину, но слов не находилось.
Айк чуть наклонился ко мне.
— Идём, — сказал он тихо.
Я кивнула и позволила ему увести меня внутрь корабля. Позади снова зашумела посадка, Рахт приветствовал следующих пассажиров тем же спокойным голосом, и от этого стало хуже. Мир не остановился. Ничего страшного не произошло. Просто мы встретили его. Просто он оказался нашим пилотом. Просто я почему-то дрожала внутри, хотя внешне, наверное, держалась.
В первой секции действительно было спокойно. В общей зоне стояли широкие кресла, мягкий свет, перегородки, приглушающие шум, удобная панель вызова экипажа. Мы прошли к своей каюте. Айк помог мне устроиться у окна, снял сумку с плеча, положил её наверх, проверил ремень, но не стал затягивать сам, только посмотрел вопросительно. Я застегнула его своими руками, потому что мне вдруг понадобилось сделать хоть что-то самостоятельно.
Он сел рядом, но не сразу заговорил.
И за это я была ему благодарна.
Я смотрела в иллюминатор на светлую линию терминала, на людей в форме у трапа, на далёкие рекламные панели с изображениями разных планет. Сердце всё ещё билось слишком быстро. Я злилась на себя за это. Рахт ничего не сделал. Айк ничего не сделал. Ситуация была неловкая, но не катастрофическая. А я снова чувствовала себя так, будто стою на перекрёстке чужих ожиданий.
Айк накрыл мою руку своей ладонью.
— Майя. Всё хорошо. Мы вряд ли пересечёмся с ним ещё раз на космолёте.
Он просто держал мою руку и ждал, пока я приведу мысли в порядок.
— Я не хочу, чтобы ему было больно, — призналась я совсем тихо. — И тебе тоже это даётся нелегко, я вижу.
Айк посмотрел на меня так, будто каждое слово положил куда-то очень осторожно.
— Рахт взрослый мужчина. Он пилот этого рейса и справится со своей частью. Я тоже взрослый мужчина и справлюсь со своей. А ты сейчас пассажирка, моя жена и беременная женщина, которую семья отправила на отдых. Из всего перечисленного ты отвечаешь только за последнее: отдыхать.
Я невольно фыркнула сквозь напряжение.
— То есть теперь отдых — моя обязанность?
— На ближайшие две недели — да. Вопросы?
— Никак нет, мой командир.
— Вот и хорошо.
Я посмотрела на него внимательнее. Он говорил спокойно, даже чуть мягко, но я знала его достаточно, чтобы увидеть: ему тоже непросто. Встреча с Рахтом не прошла мимо. Просто Айк не перекладывал ответственность за свои чувства на меня. И мне тоже стоило разобраться со своими, чтобы не волновать его.
За окном убрали трап. Система мягко объявила подготовку к взлёту, экипаж попросил пассажиров занять места и проверить ремни. Айк проверил мой ремень взглядом, потом свой.
Когда космолёт начал отходить от терминала, я всё ещё держала его руку. Где-то впереди, на капитанском мостике, Рахт готовил корабль к взлёту. И это было странно. Больно. Неловко. Но уже не невыносимо.
Потому что рядом был Айк.
Корабль плавно ушёл вверх. Земля за окном дрогнула, огни космопорта потянулись линиями, потом стали ниже, меньше, дальше. Я смотрела, как планета отпускает нас к Аттесу, и впервые позволила себе подумать на космолёте не о Рахте у штурвала, а об океане, который ждёт впереди.
Айк
Отдыхать вместе с семьёй Майи было легко и хорошо. Сергей принял меня довольно быстро, поддержал идею зоны для мангала, а затем ещё и объяснил, как выложить дорожки, чем мы и занимались оставшееся время. У Кости вопросы так и не закончились, и я вынужденно повторил курс по навигации, чтобы ответить на некоторые из них. Неделя пролетела шумно, но радостно, да и Майя явно повеселела.
Но самое приятное было другое. То доверие, которое мне оказали. Меня приняли в семью и доверили Майю. Я видел это и слышал в словах, которыми её семья провожала нас в отпуск. Они не сомневались, что если что-то случится, то я справлюсь. Впрочем, лично я не сомневался, что Майя сама справится со всем, что будет важно. А я поддержу, если потребуется. Кажется, её родители до сих пор не верили в то, какая Майя на самом деле.
Но тем не менее в отпуск нас вдвоем отпустили с радостью.
В космопорте возникло странное ощущение. Впервые я сюда приходил не с сумкой через плечо и пилотской форме, а с огромным чемоданом, женой под рукой и поиском рейса по табло, а не по полученной заранее информационной справке. Я проверил маршрут, посадочный выход, секцию. Майя явно надо мной посмеивалась, видя во мне не уверенного пилота, а сомневающегося во всём пассажира. Но всё же направление я выбрал правильно, так что вскоре мы были в зоне посадки.
Неприятность ждала нас при проверке допусков на космолёт. Я не сразу обратил внимание на экипаж, пока не заметил реакцию Майи и не увидел Рахта.
Он стоял у трапа, собранный, спокойный, с лёгкой улыбкой. Наверное, это был его первый рейс после перерыва, поэтому он вышел встречать, что было не обязательно. Рядом проходили пассажиры, экипаж принимал отметки, система всё записывала. Всё было штатно.
Его взгляд слегка поменялся, когда он увидел Майю. Встреча была неожиданной для нас всех. И Рахт проходил её куда достойнее меня. Он не позволил себе ничего, кроме вежливости и приглашения на борт. Не лишнего взгляда, не лишнего слова — ничего. Он не превращал свою боль в просьбу. А тридцатичасовой полёт совсем не то место, где можно об этом забыть, особенно при близком нахождении объекта резонанса.
Я посмотрел ему в глаза и сделал жест, который означал снятие с борта пассажира. Я не хотел рисковать другими туристами, которые едут на курорт. Легче взять курьерский космолёт и долететь с Майей раза в три быстрее. Но Рахт тоже жестами показал, что этого не требуется. Мы вошли на борт.
Позади Рахт уже приветствовал следующих пассажиров тем же спокойным голосом. Это было правильно. Профессионально. Но на душе было тоскливо. Мир не остановился. Ничего страшного не произошло. Просто человек, который мог бы стать частью нашей семьи, оказался нашим пилотом.
Мы расположились в своей каюте. Я тоже сел, понимая, что должен был что-то сказать, но не получалось.
Иногда моя забота становилась лишней именно тогда, когда мне казалось, что она нужнее всего. Я уже начал понимать это. Возможно, я просто не умел подбирать слова.
Она смотрела в иллюминатор. Сердце у неё всё ещё билось слишком быстро, она всё ещё беспокоилась о встрече. Я понимал, что отказ человеку, которому он может стоить практически жизни, — не то, что принимаешь легко. Даже если он правильный с твоей точки зрения.
Я накрыл её руку ладонью.
— Майя. Всё хорошо. Мы вряд ли пересечёмся с ним ещё раз на космолёте.
Это было не обещанием, а попыткой вернуть её из размышлений. Мы не оказались в ловушке. Ей не надо сейчас ничего решать. Мы просто встретили его у трапа. Он просто был пилотом этого рейса.
Я держал её руку и ждал. Майе нужно было время, чтобы вернуться к себе. Не к моей версии спокойствия. К своей. Когда она заговорила, стало больно именно потому, что я уже знал, что она скажет. Не дословно. По сути. Она не хотела, чтобы Рахту было больно. Не хотела, чтобы мне было больно. Не хотела делать больно себе. Не хотела снова чувствовать себя виноватой за то, что просто стояла рядом. И чувствовала свою слабость в том вопросе, который не могла контролировать.
У меня опять не получалось объяснить, что даже её отказ не делает её ответственной ни за мои чувства, ни за чувства Рахта. Единственным человеком, за которого она отвечала, была она сама. И если согласие принять ещё Рахта причиняло ей боль, она отвечала только за то, что испытывает сама. Как это объяснить человеку, который видит последствия непринятого резонанса и всё равно считает причиной боли себя? Но это жизнь. Так бывает. И в отличие от любого ноарского мужчины, она уж точно никогда не мечтала его испытать. Мы хотим ещё с детства и знаем о возможных последствиях.
— Рахт взрослый мужчина. Он пилот этого рейса и справится со своей частью. Я тоже взрослый мужчина и справлюсь со своей. А ты сейчас пассажирка, моя жена и беременная женщина, которую семья отправила на отдых. Из всего перечисленного ты отвечаешь только за последнее: отдыхать.
Она фыркнула сквозь напряжение, и я увидел, что к её лицу вновь приливают краски. И Майя улыбнулась. Слабо, почти против воли, но улыбнулась. Сейчас этого было достаточно.
Когда космолёт начало отходить от терминала, она всё ещё держала мою руку. Где-то впереди Рахт готовил корабль ко взлёту. Я знал его как пилота достаточно, чтобы доверить корабль его рукам. Как мужчине рядом с Майей — пока нет. Может быть, когда-нибудь. Может быть, никогда так, как хотела бы Ноара.
Но сегодня мне не нужно было решать это. Сегодня нужно было одно: не сделать этот перелёт для Майи проверкой. Не на верность. Не на правильную реакцию. Не на способность быть бережной ко всем нам сразу. Хватит с неё оправданий.
Мы должны просто долететь до океана без лишних потрясений.
Глава 27. Командир
Майя
Я думала, что тридцатичасовой перелёт будет тянуться как резина. И во время взлёта, пока мы сидели пристегнутые, ожидание оправдывалось. Но уже через полчаса прозвучало разрешение расстегнуть ремни и разрешение на передвижение. И тут реальность превзошла любые ожидания окончательно.
Космолёт оказался не обычным рейсовым кораблём, а туристическим межпланетным лайнером: мягкий свет, широкие проходы, отдельные тихие секции, обзорная галерея, кафе, медблок. По моим ощущениям — это санаторий, который по какой-то неведомой причине заставили лететь по космосу. Особенно впечатляли виды из иллюминаторов с непривычки.
И нашей каюте тоже надо было отдать должное. Она была небольшой, но очень уютной. Две широкие спальные капсулы, которые можно было соединить в одну кровать, откидной столик, шкаф для вещей, панель связи, иллюминатор и кресло, в котором я сразу решила жить ближайшие два дня. Айк милостиво уступил.
Первый день прошёл почти мирно. Мы ели в секции ресторана, где Айк умудрился заказать мне сразу несколько видов фруктов на выбор. И это при отсутствии такого пункта в общедоступном меню. Я попыталась объяснить, что мой организм отлично выбирает булочки, что в меню как раз присутствовали. Но почему-то моё интуитивное питание моего мужа не впечатлило.
Потом мы гуляли по обзорной галерее. За прозрачной стеной рассыпалось звёздное поле, корабль мягко уходил от планет. Я попросила Айка остановиться и, наверное, около часа стояла и смотрела на тёмный космос, посыпанный тысячами звёзд. Это было очень красиво и дарило странное чувство свободы. Как будто ни одна земная проблема не смогла вместе со мной оторваться от земной поверхности. И теперь они были всё дальше и дальше от меня.
Вечером мы лежали в соединённых капсулах, и Айк читал вслух правила отеля на Аттесе. Я подозревала, что он выбрал именно правила потому, что раздел безопасности уже выучил почти наизусть. Он вообще любил все инструкции, похоже.
— «Гости могут отказаться от любой активности без объяснения причин», — прочитал он.
— Было бы странно, если бы не могли. Прямо навязчивый сервис под дверью.
— Ты намерена использовать это право часто?
— Я намерена жить в соответствии с ним.
— Что же, так и запишем.
Он сказал это так серьёзно, что я повернулась к нему.
— Ты смеёшься?
— Да. Тут ещё много забавных формулировок.
Я перебралась к нему поближе, и мы стали изучать их вместе. Как я заснула, даже не поняла.
На второй день я уже почти привыкла к кораблю.
Утром мы позавтракали, сходили в медблок по настоянию Айка, где спокойная женщина-врач проверила мои показатели, сказала, что всё в порядке, и сдержанно улыбнулась, когда Айк уточнил, не вреден ли мне переход между гравитационными режимами лайнера. А потом он задал ещё несколько вопросов. Страшно было то, что о болезнях в космосе он знал значительно больше меня. И до его вопросов я вообще об этом не волновалась. А теперь находила тысячу и один признак, отлично понимая, что это всего лишь эффект ноцебо. После этого я официально запретила Айку задавать дополнительные вопросы без согласования со мной. Он принял запрет к исполнению до следующего осмотра, на который я с ним точно не пойду.
Потом мы сидели в обзорной галерее. Там было тихо, почти пусто. Несколько пассажиров дремали в креслах, пожилая пара играла во что-то на планшете, ребёнок лет пяти прижимал нос к стеклу и требовал у отца показать «настоящую большую-большую планету».
Я устроилась в кресле у иллюминатора, поджав ноги, насколько позволял живот, и смотрела на далёкое мерцание. Айк сидел рядом, одной рукой держал мою ладонь, второй листал что-то на коммуникаторе. По его лицу было понятно: либо маршрут, либо мероприятия на Аттесе, либо медицинские рекомендации, либо всё сразу.
— Ты опять проверяешь?
— Нет.
— Айк.
— Я сравниваю.
— В следующий раз полечу только на космолёте, где ты пилот, чтобы твоя голова постоянно была забита маршрутом и не было лишнего времени на сравнения.
Айк улыбнулся и уже хотел что-то ответить, но в этот момент корабль едва заметно дрогнул.
Не сильно. Так, будто под полом прошла короткая волна. Свет не погас, люди не закричали, ничего не упало. Но Айк изменился мгновенно. Его пальцы на моей руке сжались чуть крепче, взгляд ушёл к потолочной панели, потом к ближайшему выходу, потом к иллюминатору.
Я даже испугалась не толчка, а его реакции.
Через секунду прозвучал спокойный сигнал уведомления.
— Уважаемые пассажиры, — раздался голос бортпроводника. — Просим занять ближайшие места и пристегнуть ремни. Корабль переходит на корректировку маршрута. Опасности нет.
Фраза «опасности нет» почему-то всегда звучит так, будто она ближе, чем мы считали до этого момента. Айк помог мне выпрямиться и пристегнуть ремень в кресле.
— Что это было? — спросила я тихо.
Он не ответил сразу. Смотрел на панель, где уже загорелись мягкие линии предупреждения.
— Похоже на внешнее возмущение поля. Не авария.
— Это должно меня успокоить?
— Да.
— Хорошо, значит, я спокойна.
Он повернулся ко мне, и в его глазах стало мягче.
— Майя, корабль цел. Гравитация стабильна. Давление не меняется. Если бы было серьёзно, сигнал был бы другим.
— Айк, пока ты спокоен, я тоже не собираюсь волноваться.
Лайнер снова дрогнул. На этот раз чуть сильнее. В дальнем конце галереи ребёнок заплакал, пожилая женщина схватилась за руку мужа, кто-то уронил стакан. Свет на секунду стал бледнее и тут же восстановился.
А потом наконец прозвучал голос Рахта. Спокойный. Очень спокойный.
— Говорит командир рейса. Пассажиров прошу оставаться на местах и выполнять инструкции экипажа. Мы вошли в участок с нестабильным остаточным следом после грузового перехода. Ситуация штатно неприятная, но не опасная. Я перевожу корабль на обходной вектор. Возможны два-три коротких толчка. Системы работают в норме, медицинская секция предупреждена. Через несколько минут выйдем в спокойную зону.
Я не знала, что именно значит «остаточный след после грузового перехода». Звучало оно не так страшно, как могло бы, но приятного в этом тоже было мало. Зато голос Рахта действовал неожиданно. Он просто объяснял. Чётко. Коротко. По делу. И от этого действительно становилось спокойнее.
Айк слушал очень внимательно.
— Хорошо говорит, — сказал он тихо.
Я повернулась к нему, удивившись.
— Что?
— Он не врёт пассажирам, но и не перегружает деталями. Это правильно.
Мне стало странно от этого. Не неприятно, нет. Просто я вдруг поняла, что Айк сейчас оценивает Рахта не как мужчину, а как пилота. И оценивает честно.
Корабль снова тряхнуло. В этот раз я невольно сжала руку Айка. Он накрыл мои пальцы второй ладонью.
— Всё нормально.
Я попыталась успокоить дыхание.
За прозрачной стеной галереи звёзды едва заметно сместились. Или мне показалось. Лайнер начал поворот, мягкий, плавный, но совсем не похожий на обычное движение. В кресле появилась странная тяжесть, потом лёгкость, потом снова привычное ощущение тела. Несколько пассажиров зашептались. Бортпроводник прошёл по ряду, проверяя ремни, наклонился к испуганному ребёнку, что-то сказал ему и достал из кармана маленькую светящуюся фигурку корабля.
Рахт снова вышел на связь.
— Первый толчок пройден. Коррекция выполнена на сорок процентов. Второй участок будет мягче. Экипаж контролирует ситуацию.
Меня поразило это «на сорок процентов». Почему-то конкретная цифра успокаивала сильнее общих обещаний. Сразу появлялось ощущение, что происходящее не хаос, а процесс, который доведут до конца.
Айк заметил, как я чуть расслабилась.
— Видишь? — сказал он. — Он держит пассажиров в курсе.
— Ты бы тоже так делал?
— Да. Паника чаще рождается там, где люди не понимают, сколько ещё терпеть.
Я снова посмотрела в сторону потолочной панели, откуда звучал голос Рахта. До этой минуты я думала о нём в первую очередь как о проблеме. Как о человеке, чьё появление рядом с нами неизбежно делает больно кому-то из троих. Но сейчас он был не проблемой. Он был командиром корабля, на котором летели я, Айк, ребёнок внутри меня, испуганный мальчик, пожилая пара, сотни других людей, мечтавших попасть к океану.
И он делал свою работу хорошо.
Второй толчок действительно оказался мягче. Лайнер будто скользнул по невидимой волне и вышел из неё с лёгким наклоном. Где-то щёлкнула система стабилизации, на панели сменился цвет индикатора, бортпроводник кивнул другому сотруднику. Никто больше не плакал.
Через несколько минут Рахт сказал:
— Обходной вектор завершён. Корабль вышел в спокойную зону. Задержка прибытия составит около двадцати минут. Благодарю пассажиров за спокойствие и экипаж за работу. Медицинская секция остаётся доступна для тех, кому стало нехорошо.
И всё. Просто проблема, решение, результат.
Галерея постепенно ожила. Пассажиры начали расстёгивать ремни, кто-то нервно смеялся, ребёнок уже показывал светящуюся фигурку корабля отцу, пожилая пара снова взялась за планшет, хотя женщина всё ещё держала мужа за рукав. Я осталась сидеть.
— Хочешь в каюту? — спросил Айк.
— Пока нет.
Он не стал торопить.
Я смотрела в иллюминатор и пыталась разобраться в себе. Мне не хотелось восхищаться Рахтом. Сама мысль казалась опасной, будто любое признание его достоинств может стать чем-то лишним, неправильным, болезненным. Но отрицать очевидное было глупо.
Он был достойным мужчиной.
Не потому что связан со мной резонансом. Не потому что красивый, сильный и имел ещё немало достоинств, которые я заметила при первой встрече. А потому что в трудный момент был собранным, честным и профессионалом в своём деле.
Это было неожиданно важно увидеть.
Рахт перестал быть только тревожной фигурой в моей голове. Не исчез как проблема, не стал близким и не перестал причинять сложности. Но я увидела его с другой стороны, которая никак не была связана со мной лично. Я вдруг поняла, что мне стало легче.
— Ты думаешь о нём, — сказал Айк.
Я вздрогнула и повернулась к нему. В его голосе не было обвинения. Только тихое наблюдение.
— Да, — призналась я. — Но не так.
Айк ждал.
Я подбирала слова осторожно. Мне очень не хотелось снова наступить на тонкое место между нами.
— Я всё время воспринимала Рахта как… как часть проблемы. Как чьё-то чувство, которое может разрушить нам жизнь. А сейчас увидела его за работой. И он… — Я замолчала, потом всё же сказала: — Он хороший пилот.
Айк кивнул.
— Да.
— Тебе неприятно это слышать?
Он посмотрел в иллюминатор, потом снова на меня.
— Нет. Мне было бы неприятнее, если бы он был плохим пилотом.
Я невольно фыркнула. Смех вышел нервным, но настоящим.
— Ты сейчас ревнуешь профессионально?
— Немного.
— Айк.
— Я пилот. Ладно бы жена хвалила его как мужчину, но как пилота…
Он демонстративно покачал головой, я рассмеялась и положила голову ему на плечо.
— Я люблю тебя, — сказала тихо.
Айк замер на короткую секунду, а потом поцеловал меня в волосы.
— Я знаю.
— Самоуверенно.
— Просто ноарская особенность.
Я улыбнулась. Потом всё-таки позволила ему увести меня в каюту, потому что после всех толчков, волнений и разговоров тело напомнило, что я беременная женщина и мне нужен покой.
В каюте Айк уложил меня на кровать, принёс воды и связался с медблоком, чтобы уточнить, нужно ли мне пройти повторную проверку после коррекции маршрута. Я не спорила. Иногда легче было дать ему проверить, чем тратить силы на доказательство, что со мной всё в порядке. Да и перечисленный им раньше список болячек впечатлял. Через несколько минут пришла та же врач, измерила давление, послушала меня, задала пару вопросов и сказала, что всё в порядке, но лучше отдохнуть.
— Вот видишь, — сказал Айк, когда она ушла.
— Если ты сейчас скажешь «я был прав», я попрошу заменить мужа на менее самоуверенного.
— О, ты уже шутишь на эту тему.
— Я не это имела в виду.
— Ну, не знаю, мне шутка понравилась.
Он сел рядом, осторожно положил ладонь мне на живот. Я закрыла глаза. Неужели я правда стала шутить на эти темы?
К вечеру лайнер окончательно вернулся к курортному настроению. В ресторане пассажирам даже подали бесплатный десерт «за неудобство», хотя я подозревала, что он был предусмотрен программой заранее. Ребёнок из галереи бегал с фигуркой корабля. Пара молодожёнов попросила сфотографироваться у иллюминатора. Люди быстро умеют превращать небольшой страх в историю для будущего рассказа, если всё заканчивается хорошо.
Я почти не удивилась, когда ближе к ночи на наш коммуникатор пришло короткое сообщение от службы экипажа:
«Командир рейса приносит извинения за временный дискомфорт и желает вам спокойного отдыха до прибытия».
Без имени. Официально. Вежливо. Но я знала, от кого. Айк тоже знал. Прочитал, отложил коммуникатор и ничего не сказал. Потом лёг рядом и притянул меня к себе.
— Спи, — сказал он.
— А если снова будет волна?
— Тогда Рахт её снова обойдёт.
Я открыла глаза и посмотрела на него.
— Ты правда так спокойно это говоришь?
Айк чуть улыбнулся.
— Да, я уверен в нём.
Я провела пальцами по его руке.
— Спасибо.
Он не спросил, за что. Наверное, понял.
Я уснула под ровный гул корабля. Где-то впереди был Аттес, золотые пляжи, голубой океан и две недели, которые мы всё ещё могли провести просто как муж и жена. А где-то ближе, за стенами кают и несколькими закрытыми перегородками, был Рахт. Просто достойный мужчина за штурвалом. И этого на сегодня было достаточно.
Рахт
Две недели назад
После резонанса и ухода Майи и Айка я смотрел им вслед до тех пор, пока двери зоны прибытия не закрылись.
Потом ещё несколько секунд стоял на месте, опираясь на трость, хотя давно должен был отойти в сторону и не мешать потоку пассажиров. Люди обходили меня, кто-то недовольно шептал, кто-то толкнул плечом сумку, но всё это проходило мимо. Никаких мыслей и слишком много чувств.
Я не хотел этого.
Слова, сказанные Айку, были правдой. Я действительно просто вышел в пассажирскую зону, потому что врач велел ходить после перелёта, а я не выносил медицинский отсек дольше десяти минут подряд. Я хотел пройтись, проверить ногу, убедиться, что Земля под нами настоящая, а не очередная картинка на экране после трёх месяцев Элтары.
А потом увидел её.
Сначала — не глазами. Сила ударила раньше, чем я успел понять, куда смотрю. Не болью даже, а резким узнаванием, будто кто-то вынул из меня все барьеры, которыми я держал себя последние месяцы, и показал: вот она.
Майя стояла в руках Айка.
И это было правильно. Настолько правильно, что от этого хотелось отвернуться. Командир вернулся к своей женщине, она ждала его, плакала, цеплялась за него так, будто боялась до этого момента больше никогда его не увидеть. Я видел это за секунду до того, как резонанс окончательно поднялся во мне, и, наверное, именно поэтому не сделал ни шага вперёд.
Нельзя было.
Я знал Айка как пилота и как командира. Знал его в такие моменты, когда люди либо остаются собой, либо потом всю жизнь избегают собственного отражения. Он держал маршруты Элтары, принимал решения, от которых у других тряслись руки, и однажды вывел мой повреждённый транспорт туда, где я вообще не должен был выжить. Если бы не он, меня бы не было в этом космопорте, не было бы боли в ноге, не было бы трости, не было бы этой женщины в нескольких шагах.
И всё равно сила выбрала её.
Я дошёл до стены и только там позволил себе остановиться по-настоящему. Нога болела сильнее. Я сжал рукоять трости, закрыл глаза и попытался дышать так, как учили врачи: медленно, ровно. Это помогало.
С резонансом это не работало.
Он не был болью тела. Не был раной, которую можно перевязать, не был ночным приступом, когда снова слышишь скрежет опоры по покрытию и чужой голос в канале: «Рахт, ответь». Резонанс жил иначе. Он тянулся туда, куда мне нельзя было тянуться. Он помнил лицо Майи после одной встречи лучше, чем я помнил многие важные события своей жизни.
Её испуг. Её попытку быть честной, хотя она явно хотела только одного — забрать Айка домой и больше ни разу не видеть меня. Её ладонь на животе. Её голос, когда она сказала: «Дайте нам время».
Я должен был дать хотя бы это.
До медицинского крыла я добрался медленнее, чем рассчитывал. Врач встретила меня таким взглядом, каким обычно смотрят на пилотов, которые знают инструкции, умеют их цитировать и всё равно считают, что конкретно на них ограничения распространяются условно. К сожалению, всё, что не касалось полёта, было мне близко в этом постулате.
— Вы перегрузили ногу, — сказала она, даже не спросив, что произошло. Она провела сканером вдоль бедра и колена, нахмурилась и добавила: — И нервную систему тоже, но это я могу списать на перелёт, если вы не заставите меня уточнять.
— Списывайте, — ответил я и сел на край диагностической кушетки. Голос прозвучал почти нормально, чему я был даже благодарен. — Сегодня был длинный день.
Она посмотрела на меня внимательнее, но вопросов не задала.
Первую ночь на Земле я почти не спал.
Мне выделили временное жильё при реабилитационном центре для пилотов, и оно было правильным до раздражения: регулируемая гравитация после всех полётов, медицинская капсула, панель наблюдения, мягкий свет, удобная кровать. Только мысли всё равно не давали заснуть.
Утром позвонила мать.
Я не ответил сразу. Сначала встал, прошёл положенные двадцать шагов вдоль стены, вернулся, сел, дождался, пока дыхание перестанет сбиваться от боли в ноге, и только потом принял вызов. На экране появилось её лицо, за плечом виднелся один из отцов, а значит, разговор уже не был просто материнским беспокойством.
— Рахт, ты на Земле? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.
— На Земле. В реабилитационном центре, как и обещал.
— Ты выглядишь хуже, чем вчера, — сказал отец из-за её плеча. Он никогда не тратил время на мягкие заходы. — Это нога или что-то ещё?
Я молчал слишком долго.
Мать поняла первой. Я видел, как меняется её лицо: тревога не исчезла, но в ней появилось другое, более глубокое знание. Она сама прожила жизнь в доме, где резонанс был началом семьи. Она знала, как выглядит мужчина, которого ударило силой.
— Кто она?
— Землянка, — ответил я после паузы. — Замужем за Айком. Беременна. И она меня не выбрала.
В комнате стало очень тихо.
Один из отцов отошёл куда-то в сторону, наверное, чтобы позвать остальных, и я впервые за утро почувствовал настоящую злость. Не на них даже. На порядок вещей, в котором моя семья сейчас начнёт радоваться тому, что я нашёл женщину, и горевать о том, что она не свободна, и думать, как помочь, как не упустить шанс, который многим ноарцам не выпадает никогда.
— Не надо, — сказал я раньше, чем мать успела что-то сказать. — Никаких запросов. Никаких сообщений. Она попросила время.
— Рахт, мы не враги этой женщине, — осторожно произнесла мать. — Если есть резонанс, ей понадобится поддержка. Землянки часто не понимают наших законов и возможностей. Мы можем хотя бы передать…
— Нет.
Я сказал это слишком резко, и лицо матери дрогнуло. Мне стало стыдно сразу, но я не забрал слово обратно. Впервые за всё время после Элтары мне пришлось защищать не пассажиров и не себя, а женщину от самой правильной, самой заботливой и самой опасной части Ноары — от семьи, которая хотела помочь.
— Она не обязана знакомиться с моей семьёй, пока сама этого не захочет. Если вообще захочет.
Отец вернулся в кадр, посмотрел на меня долго и внимательно. Потом кивнул, и этот короткий жест неожиданно помог мне удержаться.
Мать закрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них уже была не только тревога, но и печаль.
— Сообщи, если что-то поменяется.
Я пообещал.
Реабилитация по земным протоколам была мягче ноарской, но почему-то от этого унизительнее. Тебя не загоняли до потери сознания, не требовали доказать, что нервная система снова слушается, не ставили рядом других пилотов, чтобы упрямство включилось быстрее боли. Здесь врач просто смотрела на показатели и говорила: «Сегодня достаточно». А мне хотелось услышать другое — то, что заставило бы сделать ещё шаг и ещё.
Я доказывал без просьбы.
Сначала ходил больше положенного. Потом начал тренировки в повышенной гравитации на два дня раньше, чем разрешили бы. Потом спорил с физиотерапевтом о допуске к симулятору. Врач долго смотрел на меня как на идиота, потом сообщил, что только благодаря молодости организма я не добиваю себя окончательно.
Айк написал на третий день.
Сообщение пришло вечером, когда я как раз пытался пройти контрольную дорожку без трости и без заметной хромоты. Панель пискнула, я отвлёкся, потерял ритм и едва не упал, но успел схватиться за поручень. Медсистема тут же недовольно сообщила о нарушении баланса. Я выругался, сел на пол прямо рядом с дорожкой и открыл сообщение.
«Рахт, Майя просит паузу. Несколько недель без сообщений, встреч и попыток контакта. Это её условие, и я прошу тебя уважать его полностью. Если будут вопросы — через меня, но без упоминаний, которые могут лечь на неё ожиданием. Я знаю, что тебе будет тяжело. Мне жаль. Правда».
Я перечитал.
Потом ниже появилось второе.
«Ты не сделал ничего плохого. Но сейчас лучший способ быть рядом — не приближаться».
Странно, но первое чувство было облегчением. Не потому что мне стало легче. Стало хуже. Просто граница наконец получила форму, а это всегда честнее расплывчатой надежды. Я больше не должен был гадать: допустимо ли узнать что-то о ней или её жизни. Нельзя. Значит, нельзя.
Я набрал ответ не сразу.
Сначала хотел написать Айку, что понимаю. Потом — что благодарен за честность. Потом — что он не обязан меня жалеть. Потом стёр всё, потому что каждое слово будто просилось дальше.
В итоге отправил короткое: «Принял. Пауза будет полной. Передай ей только в том случае, если она спросит: я уважаю её решение».
После этого реабилитация стала проще и тяжелее одновременно.
Проще — потому что исчезло ожидание. Тяжелее — потому что больше нельзя было обманывать себя, будто завтра, послезавтра или через неделю появится законная причина увидеть Майю. Я работал с телом, потому что с резонансом работать не умел. Ходил. Падал. Поднимался. Делал упражнения. Врачи говорили, что восстановление идёт быстрее плана. Я слышал в этом не похвалу, а разрешение двигаться дальше.
Через две недели я подал запрос на переход в регулярные земные рейсы.
Комиссия смотрела на меня подозрительно. В их понимании пилот после Элтары, после аварийной посадки, после травмы и после медицинского восстановления должен был хотеть домой, в тишину, к семье, на Ноару. Я же просил остаться на Земле. Регулярные линии. Туристические и гуманитарные маршруты. Это всё-таки был способ остаться рядом с ней.
Я не сказал этого комиссии.
Я говорил о другом: о знании эвакуационных протоколов, опыте в нестабильных коридорах, недоборе пилотов на регулярных рейсах. Говорил ровно, спокойно, по делу. Это была правда. Не вся, но правда.
Разрешение подписали.
Первый рейс на Аттес назначили раньше, чем я ожидал. Туристический лайнер, мягкий маршрут, дорогая курортная линия, пассажиры, которые летят отдыхать, а не спасаться. Как я и хотел ещё после окончания операции на Элтаре. Это должно было стать идеальным возвращением к нормальной работе.
Именно поэтому, когда я увидел в списке пассажиров имя Айка, а рядом — Майю, я сначала решил, что система ошиблась. Потом проверил ещё раз. Ошибки не было.
Я мог отказаться от рейса. Формально — по медицинской причине. Нога ещё не восстановилась до той степени, чтобы никто не задал вопросов. Достаточно было сообщить о повышенной нагрузке, попросить замену, и другой командир увёл бы лайнер к Аттесу. Это было бы разумно.
Но я слишком хорошо знал, как выглядит бегство, и не мог себе его позволить.
Майя просила паузу, а не чтобы я исчез из профессии. Айк просил не приближаться, а не ломать расписание корабля. Пассажиры не были виноваты в том, что их командир однажды срезонировал на женщину, которая летела этим же рейсом. Значит, я должен был сделать свою работу.
Я вышел встречать пассажиров у трапа.
Когда они подошли, резонанс поднялся сразу. Не так, как в первую встречу, но тяжёлой волной, идущей изнутри. Я почувствовал её раньше, чем увидел. Сердце сделало глупое, почти радостное движение, а потом разум резко поставил его на место.
Майя шла рядом с Айком.
Живот уже был заметен сильнее, лицо — спокойнее, хотя взгляд насторожился, как только она узнала меня. Она испугалась не меня, я понял это сразу. Она испугалась последствий. Того, что одно моё присутствие снова сделает перелёт не дорогой к океану, а испытанием.
Я не имел права срывать чужой отпуск.
— Майя, Айк, — сказал я спокойно. Голос не дрогнул, и за это маленькое чудо я был благодарен всем годам, когда нас учили говорить ровно, даже если корабль под руками теряет тягу. — Добрый день.
Айк кивнул. В его взгляде была настороженность и что-то ещё — профессиональная оценка. Он смотрел не только на мужчину, но и на пилота, которому сейчас доверял жену и ребёнка. Это оказалось тяжелее любой враждебности.
Я дал им информацию о рейсе, медицинских ограничениях и местах в их секции. Говорил только то, что должен был сказать командир.
Когда они прошли внутрь, Айк сделал жест.
Снять пассажира с борта.
Я понял его мгновенно. И почти захотел согласиться, потому что часть меня тоже испугалась. Тридцать часов на одном корабле с Майей, за закрытыми перегородками, достаточно близко, чтобы резонанс чувствовал её присутствие, и достаточно далеко, чтобы не иметь права на одно лишнее слово или касание.
Но я ответил жестом: не требуется.
Не из упрямства. Не из гордости. Если бы я не был уверен в себе как командир, я бы ушёл с рейса сам. Но я был уверен. А ещё понимал: если сейчас меня снимут с борта из-за Майи, она узнает или догадается. И тогда её отдых начнётся не с океана, а с вины.
Первый день прошёл штатно.
Я почти не выходил из командной зоны, передав объявления второму пилоту и старшему бортпроводнику. Лайнер шёл мягко, сроки соблюдались, происшествий серьёзных не было. Обычная работа. Нормальная. Та, ради которой я и переходил на регулярные рейсы.
Только резонанс не становился обычным.
Он жил где-то на границе внимания. Когда Майя перемещалась по кораблю, я иногда чувствовал это изменение. Не знал, где она конкретно, не пытался узнать, но сила всё равно отмечала: ближе. Дальше. Спокойнее. Испугалась. Рассмеялась. Устала.
Я заставлял себя смотреть на маршрут.
На второй день пришло предупреждение о нестабильном остаточном следе после грузового перехода.
Сначала оно было слабым, почти расчётным риском, который спокойно обходится корректировкой. Потом дальний датчик дал запаздывание по краю следа, и лайнер слегка дрогнул раньше, чем должен был. Второй пилот поднял взгляд на меня.
— Пассажиров посадить и пристегнуть, — сказал я. — Без аварийного сигнала. Медицинскую секцию предупредить. Обходной вектор через нижний край, с ограничением по гравитационному сдвигу.
— Подтверждаю, командир, — ответил второй пилот, и его голос был ровным.
Я вывел схему на главный экран. Остаточный след после грузового перехода был неприятной вещью не потому, что обязательно опасен, а потому что пассажирский лайнер не любит чужие волны. Он создан для комфорта, мягких траекторий и людей с бокалами в обзорной галерее, а не для того, чтобы прыгать через невидимые складки пространства.
В первую секунду я подумал о корабле.
Во вторую — о Майе.
О том, что она беременна. О том, что может испугаться. Я не имел права думать о ней дольше одной секунды.
— Вывожу сообщение пассажирам сам, — сказал я.
Нужно было сказать правду. Не всю техническую схему, не расчёты, не то, как след мог сместиться, если грузовой переход был выполнен с ошибкой. Пассажирам не нужны были чужие страхи под видом подробностей. Им нужно было понимать, что происходит, сколько продлится и кто отвечает за решение проблемы.
Я включил связь.
— Говорит командир рейса. Пассажиров прошу оставаться на местах и выполнять инструкции экипажа. Мы вошли в участок с нестабильным остаточным следом после грузового перехода. Ситуация штатно неприятная, но не опасная. Я перевожу корабль на обходной вектор. Возможны два-три коротких толчка. Системы работают в норме, медицинская секция предупреждена. Через несколько минут выйдем в спокойную зону.
Первый толчок прошёл жёстче расчёта, но в пределах допуска. Лайнер качнуло, стабилизаторы коротко просели, затем вернули гравитацию почти без рывка. Второй пилот тихо сообщил проценты коррекции, инженер подтвердил давление и целостность внешнего контура.
Я снова вышел на связь, назвал цифру, подтвердил контроль. Где-то далеко Майя это слышала. Я не позволил себе представить её лицо. Не позволил подумать, успокаивает ли её мой голос или делает тяжелее. Я был командиром рейса, а не мужчиной, которому очень хотелось, чтобы одна конкретная женщина не боялась.
Второй участок действительно прошёл мягче.
Лайнер скользнул по краю волны, стабилизаторы взяли нагрузку красиво, почти чисто. Я почувствовал то редкое профессиональное удовольствие, которое приходит не от риска, а от правильно решённой задачи. Корабль слушался. Экипаж работал. Пассажиры оставались на местах. Мы вышли в спокойную зону с задержкой всего на двадцать минут.
Когда я объявил завершение обходного вектора, у меня слегка дрожали пальцы. Не от страха. От сброса напряжения. Я вновь был в строю. Вновь пилот. Даже после реабилитации.
После вахты я долго сидел один в командной комнате и смотрел на маршрут до Аттеса. Отправил через службу экипажа официальное сообщение с извинениями за дискомфорт и пожеланием спокойного отдыха. Без имени. Без личного обращения. Но я знал, кому оно написано в первую очередь. Майя должна была долететь до океана спокойно.
Я посмотрел на свои руки, лежавшие на панели, и впервые за долгие недели подумал не только о том, чего не получил.
Я подумал о том, что она жива. Что она летит отдыхать. Что её муж рядом. Что ребёнок под её сердцем выдержал короткую волну и, наверное, даже не понял, сколько мужчин на этом корабле в одну и ту же минуту хотели его защитить.
От этой мысли стало больно.
И почему-то легче.
Глава 28. Первый вечер
Майя
Аттес встретил нас светом, который исходил отовсюду: от неба, отражений зданий, голубого океана. Он заливал собою всё. Лился сквозь огромные окна орбитального терминала, скользил по лицам пассажиров, багажу, полу и настенным плакатам, вещающим на общесоюзном языке о радости приветствовать гостей на планете Аттес.
Мы не спешили, пока терминал заполнялся такими же новоприбывшими, как мы. Слишком много людей выходили одновременно с нами. Не хотелось тесниться в толпе, и мы стояли около панорамного окна, разглядывая новую планету, а рядом Айк положил ладонь мне на поясницу.
— Такая красота, — сказала я, глядя на блики солнца на воде.
— Безумная, — согласился он мне в волосы.
Минут через десять люди потихоньку разошлись, и дорога стала свободнее. Уже никто не налетит, не толкнёт, чего я стала бояться в связи со своим положением.
Айк подхватил наш багаж, направляясь в сторону выхода. Где-то должен быть трансфер до отеля.
Когда мы вышли из терминала, увидели океан совсем рядом. Вода была действительно голубой, реклама ничуть не обманывала: такая прозрачная и будто светилась изнутри.
— Я начинаю понимать, почему Аня выглядела настолько довольной, когда вручала подарок, — сказала я.
— Потому что сама здесь была, приятные воспоминания?
— Да, и потому что знала, что с хорошестью подарка спорить будет невозможно после прилёта.
Трансфер до отеля занял меньше часа. Маленький атмосферный шаттл поднялся через тонкий слой облаков, а затем спустился ниже, давая разглядеть планету. Сначала показалась вода, потом полоска берега, потом отели — низкие, светлые, утопающие в зелени. Никаких высоких зданий, никаких толп людей. Всё будто специально было построено так, чтобы создавалось ощущение отдыха на двоих.
Когда мы вышли из шаттла, нас сразу окутал тёплый влажный воздух. Не опалил жаром, не заставил задыхаться, а просто мягко и нежно коснулся кожи, пахнущий солью, цветами и настоящей свежестью. Где-то недалеко шумел прибой. И я уже не помнила, когда слышала его в последний раз.
Айк посмотрел на меня внимательнее, чем на окружающую красоту.
— Нормально?
— Шутишь? Это же волшебно!
Он улыбнулся и кивнул, пытаясь сориентироваться параллельно, куда идти. Я потянула первой. Указатели были повсюду, сложно заблудиться.
У входа в отель нас встретила девушка в светлой форме с тонким бейджиком администратора. Она назвала нас по именам, уточнила самочувствие после перелёта и сразу сообщила, что врачебная консультация назначена на завтра после завтрака, если мы не захотим перенести.
— Завтра после завтрака будет отлично, — сказала я.
— Хорошо, госпожа Волкова, — улыбнулась администратор. — Сегодня у вас тогда только размещение, ужин и отдых. Любые организационные вопросы, кроме заселения, можно отложить до утра.
Отель «МоРо» оказался ещё красивее, чем в буклете. Светлый камень, деревья со свисающими лианами, широкие обустроенные зоны отдыха с видом на океан, подвесные сады с южными цветами, играющие самыми экзотическими расцветками. Внутри не было суеты. Люди двигались медленно, персонал говорил тихо, где-то играла живая музыка — всего несколько мягких нот, растворяющихся в шуме воды.
Нас провели не в общий корпус, а по дорожке через сад. В конце дорожки стоял наш номер — небольшой двухуровневый домик с террасой, почти спрятанный среди зелени.
Я остановилась на пороге.
— Это всё наше?
— На две недели, — сказал Айк.
— А потом можно будет притвориться, что мы потерялись?
— Думаю, администрация будет против.
— Слабый сервис.
Он тихо рассмеялся, а я впервые за всё время почувствовала, что начинаю отпускать плечи.
Внутри было светло. Белые шторы двигались от лёгкого ветерка, широкая кровать под тонким пологом занимала почти всю спальню, в гостиной стояли низкий диван и столик с фруктами, на втором уровне виднелась небольшая зона отдыха с креслами и панорамным окном. Ванная выходила окном в сад. А главное — за стеклянными дверями террасы был океан.
Достаточно близко, чтобы слышать.
Я прошла туда, предварительно разувшись. Двери мягко разъехались, и шум прибоя стал громче. Терраса была деревянной, тёплой под ступнями. Два лежака, низкий столик, а дальше — дорожка через зелень к пляжу. Песок действительно был золотым, даже здесь не обманули.
Я стояла и молчала. Айк подошёл сзади. Я сама взяла его руку и положила себе на живот.
— Кажется, дочке тоже нравится, — сказала я.
— Ты что-то почувствовала?
— Да.
Я положила руку туда, где только что ощущала толчок. Айк замер, пытаясь поверить, что наша дочь уже сообщает о себе даже в движениях. Его лицо было непередаваемо удивленным и вдохновлённым одновременно.
— Она двигается, — прошептал он.
— Причём очень активно.
На минут десять мой муж был окончательно потерян. А мне просто нравилось на него смотреть в такие моменты.
Вещи вскоре доставили. Пока я рассматривала ванную и вид из неё, Айк успел проверить всё остальное. Я не вмешивалась. У каждого из нас был свой способ организоваться на новом месте.
Потом я открыла чемодан и поняла, что Аня всё-таки победила. Часть вещей я точно не брала. По крайней мере, такого количества платьев точно. Что же, раз Айк смог дотащить его сюда, грех уже не наряжаться. Пока мой муж уточнял по ужину, я не спеша разложила наши вещи.
К вечеру я выбрала лёгкое белое платье. Оно было простым: тонкие бретели, свободная ткань, мягкий вырез, юбка, которая двигалась от каждого шага. Живот оно не скрывало, наоборот — делало его частью силуэта, и я долго смотрела на себя в зеркало и в жизни не любила себя больше, чем сейчас. Состояние беременности было столь долгожданным, что я только чуть больше выпячивала живот, чтобы даже на этом сроке он становился более видимым. Глупо, конечно. Но я несла свою беременность с гордостью и любовью. А кто считает иначе — просто дураки. Сейчас мне не хотелось ничего в себе исправлять.
Айк вышел из ванной в светлых брюках и тонкой рубашке с расстёгнутым воротом. Мой командир, видимо, всё же решил оставить все свои пилотские замашки за пределами Аттеса. Его волосы ещё были чуть влажными после душа, кожа казалась темнее на фоне светлой ткани, и я поймала себя на совершенно глупой мысли: как хорошо, что я замужем именно за ним, потому что иначе смотреть так долго было бы очень неприлично.
Он тоже замер, увидев меня.
Я улыбнулась.
— Что?
Айк не ответил быстро. Просто смотрел. Медленно, открыто, без попытки сделать взгляд легче. И от этого взгляда становилось тяжелее внизу живота.
— Тебе очень идёт.
— Платье?
— Всё.
— Айк, если бы ты уже не был моим мужем, я бы получила судебный иск за преследование.
Айк улыбнулся в ответ на комплимент невозможно радостно, подошёл ближе, остановился, взял мою руку и только тогда поцеловал мои пальцы. Я не знала почему, но каждый раз этот жест почему-то попадал прямо в сердце. На секунду даже захотелось забыть обо всех планах и остаться в номере...
Но мы пошли к океану.
Первый вечер на курорте оказался похож на сон. Никакой спешки. Никакой громкой музыки. Только дорожка между цветущими кустами, мягкий свет фонарей, тёплый воздух и шум прибоя впереди.
На пляже уже расставили низкие столики. Часть гостей ужинала ближе к ресторану, кто-то сидел на лежаках, кто-то медленно гулял у воды. Персонал приносил напитки в высоких бокалах, и они светились в вечернем свете: розовые, золотистые, голубые, зелёные. С кучей экзотических украшений и в бокалах всевозможных форм. Я на всякий случай уточнила, есть ли безалкогольные.
Оказалось, тут почти половина коктейльной карты была рассчитана на беременных, кормящих, несовместимых с земным алкоголем, несовместимых с местным алкоголем и просто осторожных. Я решила, что попала в правильное место.
Мне принесли высокий бокал с чем-то персиково-розовым, украшенным тонким ломтиком прозрачного фрукта. Айку — тёмно-синий коктейль с серебристой пеной, который выглядел подозрительно ядовито, на мой взгляд.
— У тебя напиток похож на кожу ящерицы, — сказала я.
— А у тебя — на закат.
— Я умею выбирать красивые вещи.
— Ты выбрала меня.
— И в чём я была не права?
Он улыбнулся так довольно, что я только могла порадоваться. Кажется, на Аттесе у меня появляется новое развлечение: флирт со своим мужем. Жаль, что опыта пока не хватало, но у нас есть время потренировтаься.
Мы сели почти у воды. Песок был мягкий, тёплый, рассыпчатый. Волны подкатывались медленно, оставляя на берегу тонкие сияющие линии. Солнце опускалось к горизонту, большое, золотое, и весь океан постепенно менял цвет: голубой становился лиловым, потом розовым.
Я сделала первый глоток коктейля и закрыла глаза.
Сладкий. Прохладный. С лёгкой кислинкой и чем-то цветочным в конце. Никакой пользы, никакой задачи, никакого смысла, кроме удовольствия.
— Кажется, я начинаю отдыхать, — сказала я.
Айк сидел рядом, вытянув ноги, одной рукой держа бокал, другой касаясь моих пальцев на столике.
— Ради этой фразы я и ехал.
Я рассмеялась так легко, что сама удивилась. Смех растворился в шуме волн, и никто не посмотрел на нас слишком внимательно. Здесь вообще люди не спешили смотреть друг на друга. Каждый будто был занят своим маленьким счастьем.
Айк поднял свой бокал и осторожно чокнулся.
— За первый вечер?
— За то, что мы всё-таки добрались.
— Ура.
Мы выпили. Потом долго молчали. Это было удивительно приятное молчание. Оно могло просто быть между нами и совершенно не портить вечер.
Позже нам принесли ужин: маленькие тарелки с местной рыбой, зеленью, фруктами и соусами. Всё было лёгкое, красивое и настолько вкусное, что я на третьем укусе перестала делать вид, будто ем только «попробовать». Айк наблюдал за мной с тихим удовлетворением. И я невольно старалась угостить его из своей тарелки, чтобы он тоже разделил со мной это удовольствие.
Когда солнце почти ушло, на пляже зажглись огни. Они не портили тёмную ночь, а только обозначали дорожки и столики. Музыка стала чуть слышнее: мягкие струнные, незнакомый ритм.
Я сняла сандалии и поставила ноги на песок.
— Пойдём к воде?
Айк сразу поднялся. И я взяла его за руку, чтобы неспешно идти в сторону завораживающей чёрной глубины. Она манила, особенно ночью, под странный музыкальный ритм. Мы подошли к кромке прибоя. Первая волна коснулась пальцев ног, прохладная после тёплого песка, но я сделала шаг вперёд. Как давно я не бывала в таких местах.
— Тебе хорошо? — спросила я у мужа, шагая по воде.
— Кажется, я ни разу не испытывал такого удовольствия от курорта. Видимо, потому что обычно ездил один.
— Я тоже.
Мы пошли вдоль воды. Медленно. Очень медленно, потому что не хотелось никуда уходить. Подол платья шевелился от ветра, волосы липли к губам, а океан шумел под ногами. Айк шёл рядом босиком, с закатанными штанинами, и это почему-то выглядело почти неприлично домашним. Огромный ноарский пилот, мужчина, который когда-то вошёл в мою жизнь в форме и с невозможным взглядом, теперь шёл со мной по кромке воды.
— Айк?
— Да?
— Я не верю словам о любви, но почему-то совершенно не могу перестать их тебе повторять.
Он остановился, медленно выдохнул. Потом наклонился и поцеловал меня. Очень мягко, без спешки, солоновато от морского воздуха и сладко после коктейля. Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя ровный сильный стук сердца, переместила на голову и прижалась. И я уже второй раз за сегодня жалела, что мы так и не остались в номере.
Когда мы вернулись к столику, мой коктейль уже забрали, зато принесли новый — на этот раз светло-зелёный, по барной карте тоже безопасный.
Я взяла бокал и откинулась на мягкую спинку пляжного кресла. Над океаном уже светились первые звёзды. Они были другие, не земные, расположенные иначе, и от этого мир снова становился огромным.
Мы сидели долго. Говорили о глупостях: что завтра попробовать на завтрак, стоит ли идти кататься на лодках, можно ли считать лежание у бассейна активной деятельностью во время отпуска. И вот так, без объявления, без решений, без тяжёлого разговора, вечер стал тем самым медовым месяцем, которого у нас почти не было.
Глава 29. Чужая семья у океана (18+)
Майя
Утро на Аттесе началось так, как утро после потери бизнеса. Без планов, тревог и экрана ноутбука перед глазами. Всё остальное, правда, было значительно лучше: шум прибоя, мягкий свет за белыми шторами и Айк, который лежал рядом уже с открытыми глазами.
— Ты давно не спишь?
— Только проснулся.
Я зевнула. Айк зевнул в ответ, уже не сонный, но растрёпанный и с отпечатком подушки на щеке.
— Аттес тебя явно расслабляет больше, чем наш дом, — сказала я, подтягиваясь.
— Почему?
— Потому что я тебя вижу утром в кровати, а не на кухне со сковородкой.
— Мне исправиться?
— Думаю, твой вид в кровати мне нравится больше.
— Мне твой тоже. Надо практиковать почаще.
Его рука скользнула под простынку на бедро. Я тихо возмутилась:
— Погоди немного.
И вернувшись через минут десять, заняла точно такое же положение, как до этого.
— Всё, продолжай.
Айк усмехнулся, и его рука действительно продолжила ровно с того места, где пришлось прерваться. Он слегка сместился, и его пальцы стали аккуратно избавлять меня от лишней одежды. Я одобрительно развела бёдра, наконец получая то, о чём уже не раз задумывалась вчера.
Он не торопился. Его ладони прошли по внутренней стороне бёдер, медленно, с нажимом, от которого кожа сразу стала слишком чувствительной, и я невольно глубже утонула в подушке.
Айк целовал меня сначала не там, где я уже ждала. В колено, выше, во внутреннюю сторону бедра, потом ещё выше, останавливаясь каждый раз на несколько мучительных секунд. Я чувствовала его дыхание кожей, тёплое и слишком близкое, и с каждым этим коротким ожиданием становилось всё труднее сохранять хотя бы видимость терпения.
Я уже хотела сказать что-нибудь, чтобы наконец его поторопить, но он коснулся меня губами, и все слова исчезли. Первое касание было мягким, почти осторожным. Я сильнее сжала пальцы и сама подалась ему навстречу. Его язык прошёл по мне медленно, горячо. Дыхание сразу сбилось. Айк держал меня за бёдра уверенно, но без грубости, не позволяя случайно закрыться или отстраниться от слишком сильного удовольствия.
Потом к губам добавились пальцы.
Сначала он провёл ими по мне снаружи, осторожно, почти дразняще, собирая влагу и распределяя её медленным движением. Я зажмурилась, потому что смотреть на него было невозможно — только не в такой момент. И Айк стал мягче, не отпуская, но давая привыкнуть к тому, как его рот и рука вместе лишают меня способности думать о чём-то ещё.
Один палец медленно вошёл в меняо. Я резко вдохнула, и Айк сразу замер, давая мне время. В этом было что-то невыносимо нежное: он мог продолжить, я бы не остановила, но всё равно ждал, пока моё тело само примет его. Я расслабилась не сразу, но когда это получилось, он двинулся глубже, осторожно, уверенно, и снова коснулся языком самого чувствительного места.
Вот тогда я перестала изображать спокойствие окончательно.
Пальцы скользили внутри мягко и ритмично, сначала одним движением, потом чуть глубже, чуть точнее, находя угол, от которого у меня слабели ноги. Его язык работал снаружи — то медленно, то настойчивее, то едва касаясь, то прижимаясь так, что я выгибалась навстречу и тут же пыталась вернуть себе хоть немного контроля. Ничего не получалось.
Айк добавил второй палец, и я не смогла сдержать стон. Тело приняло его слишком легко, слишком жадно, и это смутило бы меня, если бы не было так хорошо. Он двигался теперь увереннее, чувствуя, что я уже не сопротивляюсь ни ему, ни себе. Пальцы входили в меня медленно, глубоко, затем отступали почти полностью и снова возвращались, чуть сгибаясь внутри так, что удовольствие становилось только острее.
Я сжала бёдра, но он не дал мне закрыться. Одной рукой он продолжал ласкать меня внутри, другой удерживал бедро, большим палец рассеянно поглаживая кожу, будто успокаивая там, где сам же доводил до дрожи. От этого сочетания из горла выходили только сбившиеся звуки.
Я чувствовала его язык, его губы, влажное скольжение пальцев внутри, и всё это складывалось в одну медленно приближающуюся волну удовольствия.
Сначала она собиралась где-то внизу живота, тёплая и тяжёлая. Потом стало подниматься выше, заставляя кожу гореть, грудь — вздрагивать от каждого вдоха, а мысли — рваться на бессмысленные обрывки. Я прошептала его имя и почувствовала, что ему это явно понравилось.
Он ускорился не сразу. Сначала изменил угол пальцев, нашёл то место, от которого меня будто пронзило изнутри, и только потом прибавил ритм. Я выгнулась, прижимая ладонь к животу, хотя хотелось скользнуть рукой ещё ниже, чувствуя, что уже нахожусь на грани. Айк на мгновение стал мягче, но не остановился. Его губы сомкнулись на мне, язык сделал несколько точных движений, пальцы внутри снова согнулись — и всё сорвалось.
Оргазм накрыл резко и горячо. Я уже не сдерживала крика. Только сжала подушку одной рукой, второй вцепилась в его плечо и дрожала, пока волна проходила через тело снова и снова. Айк не отстранился сразу. Он оставался между моих бёдер, смягчая каждую судорогу, медленно выводя пальцы только тогда, когда я уже почти не могла дышать от усталости.
Потом он поднялся выше и лёг рядом, осторожно, не наваливаясь, но сразу давая ощутить себя рядом. Его губы коснулись моего виска, потом щеки, потом края губ. Я лежала с закрытыми глазами, раскрасневшаяся, растрёпанная и совершенно лишённая желания что-либо делать.
Айк смотрел на меня с такой тихой, невозможной нежностью, что я смутилась окончательно. Я только повернулась к нему, спрятала лицо у него на груди и попыталась восстановить дыхание.
Его ладонь легла мне на живот уже совсем иначе: не с желанием, а с нежностью. Я накрыла её своей, чувствуя под пальцами его тепло и собственное всё ещё не успокоившееся тело.
— Полежим, — тихо сказал он мне на ушко.
И я только могла согласиться. Завтрак мы пропустили: сначала просто лежали, потом я всё-таки заставила Айка встать, потому что врачебный приём никто не отменял, а перед ним желательно было и помыться. Он выглядел подозрительно довольным для мужчины, которого лишили завтрака, а я — подозрительно расслабленной для женщины, которая собиралась попробовать все местные закуски. Но, видимо, начало дня примирило нас с любым его продолжением.
Врач, к счастью, не нашла поводов портить нам день. Проверила показатели, сказала пить больше воды, не перегреваться и побольше отдыхать. Видя сосредоточенное лицо Айка, я впервые подумала, что действительно мужа лучше не брать на такие приёмы. Как-то уж больно ответственно ноарцы подходили к своим семейным обязательствам.
Зато после приёма мы пошли гулять по берегу.
Пляж утром был другим, чем вечером. Не таким романтичным, зато живым. Дети строили что-то из песка, взрослые дремали под навесами, кто-то плавал у самой кромки защищённой лагуны, персонал неспешно приносил напитки, полотенца и фрукты.
Мы устроились под широким тканевым навесом. Мне принесли ледяной напиток с местными ягодами, Айку — что-то светлое, правда, после первого глотка он посмотрел на напиток так, что я сразу поняла: мне пробовать не стоит. Я вытянула ноги на лежаке, положила ладонь на живот и попыталась выполнить задачу дня: ничего не делать.
Это оказалось сложно. Мысли никуда не делись, даже усилились на берегу около океана, когда остальных забот не осталось.
Первые десять минут я думала о доме. Потом о производстве. Потом о том, долетели ли родители. Потом о Косте. Потом о Рахте, что было уже совсем лишним.
Я повернулась к Айку. Он сидел рядом в лёгкой рубашке и светлых штанах, босой, с чуть прищуренными от солнца глазами. Вот с таким видом мыслить о чём-то лишнем становилось уже сложно. Он умел направить мои думы лишь в одном всем ведомом направлении.
Но тут я увидела их.
Сначала женщину. Она шла по песку в лёгком длинном платье, наброшенном поверх купального костюма, с широкополой шляпой в руке. Красивая, ухоженная, никуда не спешащая. Рядом с ней бежала девочка лет пяти, держа в руках яркий совочек и резиновый круг на плече. Чуть позади шли трое мужчин.
Я бы, наверное, не обратила такого внимания, если бы не естественность их движения. Не было ощущения процессии или демонстрации. Один мужчина нёс сумку и складной навес, второй держал на руках младшего ребёнка, совсем маленького, сонного, с кудрявыми белёсыми волосиками на голове, а третий держал целую стопку полотенец.
Женщина выбрала место неподалёку от нас. Мужчины развернули навес слаженно, почти без слов. Один поставил детскую бутылочку охлаждаться, второй намазал девочку защитным кремом, третий расстелил полотенца и тут же поймал младшего, который решил, что песок — это хорошая закуска.
Я смотрела дольше, чем было вежливо.
Айк заметил, конечно. Но не стал ничего говорить. Просто повернул голову в ту же сторону и потом снова посмотрел на океан, будто оставлял мне право самой решить, что я вижу.
Женщина что-то сказала мужчинам. Один из мужчин улыбнулся, второй кивнул, третий поднял младшего ребёнка выше, чтобы тот не утащил в рот очередную горсть песка. Девочка подбежала к женщине, мама повосхищалась принесённой ракушкой, поправила ей бандану и спокойно пошла к воде.
Одна. Свободная от огромного семейства.
Она вошла в океан, поплыла медленно, уверенно, потом перевернулась на спину и просто легла на воду, раскинув руки. Солнце скользило по её мокрой коже, волны чуть покачивали тело, а на берегу трое мужчин занимались детьми так естественно, будто их не оставили присмотреть за ними на неопределенное время, а это всегда просто входило в их распорядок дня.
И никто не выглядел недовольным. Никто не спорил, чья очередь. Никто не перекладывал ребёнка с видом, что это не его ребёнок или не его время. Один мужчина выдавал малышке кучу игрушек для песка, пока второй нянчил мальчика, а третий в это время достал фрукты и воду. Потом они что-то сказали друг другу, коротко рассмеялись, и один пошёл за напитками, оставив двоих с детьми.
— Это ноарская семья? — спросила я тихо.
Айк посмотрел туда ещё раз.
— Похоже. Но я не знаю их.
— А мужчины?
— Вероятно, мужья. Или двое мужей и близкий родственник, но по тому, как они держатся, скорее мужья.
Я кивнула и снова посмотрела на женщину в воде. Она не оглядывалась каждые десять секунд. Она плавала. Потом доплыла до буйка, вернулась, вышла из воды и не побежала сразу к детям. Сначала взяла полотенце, вытерлась, выпила что-то из одного из бокалов, которые один из мужчин принёс на всех, и только потом села рядом с семьёй.
Младший тут же потянулся к ней, но мужчина, державший его, что-то сказал мягко, покачал ребёнка, и тот успокоился у него на руках. Женщина улыбнулась им обоим и откинулась на спинку лежака.
Я не знала, почему именно это меня зацепило.
Может быть, потому что в моей голове полиандрия всё ещё не выглядела так естественно. Чуждая семейная модель. Мне всегда казалось, что в ней женщина то ли в центре культа, то ли в центре давления, но в обоих вариантах ей всё равно не оставалось времени на спокойствие. А тут передо мной была просто семья на пляже. Мужчины, дети и женщина, которая могла лечь на лежак, пока трое взрослых рядом считали заботу о детях нормой и не нуждались в постоянном разруливании каких-то проблем.
Я повернулась к Айку. Он просто смотрел на меня.
— Ты хочешь, чтобы я сказала, что это выглядит хорошо? — спросила я.
— Нет.
Ответ был слишком быстрым и слишком спокойным.
— Нет?
— Нет. Я не хочу, чтобы ты говорила что-то такое.
— И ты не будешь ничего добавлять?
— Ничего.
— Не о том, что Ноара вся такая?
— Нет, — сказал он мягко. — Сегодня ты увидела одну семью, которой, возможно, хорошо. Я рад, что ты просто смогла увидеть это без длинных путешествий до Ноары.
Я долго молчала.
Если бы Айк сейчас попытался развить эту тему, я бы тут же начала искать возражения. Слишком легко было бы сказать: одна картинка ничего не значит, на пляже все выглядят счастливыми, дети могут капризничать позже, мужчины могут спорить дома, женщина может устать от того, что всегда в центре внимания. Всё это могло быть правдой. Но он ничего больше не добавил. Спора не получилось.
И я позволила себе смотреть.
Позже та семья оказалась ещё ближе к нам у кафе. Девочка ела фруктовый десерт, младший ребёнок таскал кусочки фруктов из тарелки одного из отцов, один из мужчин просто пил пиво, второй обсуждал с третьим расписание какой-то экскурсии. Женщина слушала их вполуха, ела мороженое и иногда смеялась. В какой-то момент младший всё же перебрался к ней на колени. Она поцеловала его, дала кусочек мягкого фрукта, а через несколько минут без всякого драматизма передала обратно одному из мужчин и вернулась к своему мороженому.
Я вдруг подумала, что никто из них не выглядит лишним. Они разговаривали между собой так же естественно, как с ней. Один поправил ворот рубашки другому, второй забрал у третьего пустой стакан, третий, уходя к воде со старшей девочкой, на ходу коснулся плеча того, кто держал младшего. Маленькие жесты, бытовые, не выставленные напоказ.
Не соперники. Просто семья.
Я вздохнула.
— Это выглядит лучше, чем я представляла.
Айк посмотрел на меня вопросительно, но не стал уточнять.
— Я думала, что между мужчинами обязательно будет напряжение. Не всегда явное, но где-то внутри. Кто главный, кто ближе, кого она больше любит, кто важнее детям.
— Иногда бывает, — честно сказал Айк. — Люди остаются людьми. Но в хорошей семье это решают не спорами или соперничеством.
— А чем?
Он задумался.
— Договорённостью. Уважением. И тем, что женщина не становится наградой.
Я посмотрела на него. Фраза была сказана очень спокойно, но во мне почему-то отозвалась сильнее, чем хотелось.
Женщина не становится наградой.
Странное сочетание само по себе. И как трудно, наверное, когда в семье вас трое, и эта фраза действительно может стать применима к твоим отношениям.
— А если она сама не выдерживает быть центром? — спросила я.
— Тогда семья должна сделать так, чтобы она не была центром каждую минуту.
Я снова посмотрела на ту женщину. Она уже сидела одна у воды с коктейлем, пока мужчины вместе с детьми вновь строили огромную песчаную конструкцию, больше похожую на крепость, чем на замок. Точнее, двое строили, прямо очень увлёкшись и, кажется, забыв, что изначально они просто помогали дочке. Девочка бегала между двумя огромными стенами как прораб. А третий мужчина спокойно сидел с мальчиком на коленях и что-то читал в коммуникаторе.
И правда, не центр внимания. Просто любимая женщина. Даже без её присутствия ничего не разваливалось, кроме песочного замка, а сама она явно наслаждалась отдыхом.
От этой мысли в груди стало тепло и страшно одновременно. Я не хотела примерять это на себя. Пока не хотела. Но впервые мне и не захотелось отмахнуться сразу.
Днём мы всё-таки поплавали в океане.
Я полюбовалась, как мой муж плыл кролем до буйков и обратно. Потом мы пообедали, поспали почти два часа в прохладной комнате, снова вышли к океану и до вечера жили так медленно, что время как будто растянулось. Я даже нашла пару часов на книгу, чтение которой откладывала уже больше двух месяцев.
Перед ужином я выбрала другое платье — мягкое, летнее, цвета спелого персика. Аня, конечно, предусмотрительно положила к нему серьги и браслет. Я сначала хотела проигнорировать украшения, потом надела. Просто потому, что захотелось.
Вечером на площадке у пляжа играла музыка. Не громкая, не навязчивая, но достаточно живая, чтобы люди постепенно начали танцевать. Сначала несколько пар у самой воды, потом кто-то постарше, потом девушка в серебристом платье, смеющаяся так громко, что было слышно даже нам. Лампы под навесами светились тёплым золотом, океан за спиной темнел.
Мы сидели за столиком после ужина. У меня был безалкогольный коктейль с мятой и местными ягодами, у Айка — снова что-то синее, потому что он, кажется, решил изучить всю подозрительную часть меню. Я смотрела на танцующих и пыталась вспомнить, когда в последний раз танцевала не на чьей-то свадьбе и не для поддержания атмосферы.
Айк заметил.
— Хочешь?
— Что?
— Танцевать.
Я сразу хотела сказать «нет». Не потому что не хотела, а потому что первое «нет» у меня иногда включалось быстрее честного ответа. Танцы казались чем-то уже забытым, особенно танец вдвоём.
— Не знаю.
Айк поднялся и протянул мне руку.
— Тогда, может, один медленный танец?
— Как я могу отказать супругу в такой мелочи?
Я вложила руку в его ладонь.
Танцевальная площадка была прямо на песке, и я сняла босоножки. Музыка сменилась на медленную. Айк положил руку мне на спину и медленно повёл. Я отдалась его движениям, вливаясь в ритм.
Мы двигались медленно. Очень просто, без сложных фигур. Айк вёл уверенно, но не давил, подстраиваясь под мой шаг. Вокруг танцевали другие пары, где-то смеялись, кто-то не переставал болтать, но для меня мир постепенно сузился до его рук, музыки и океана за спиной.
Я положила щёку ему на грудь.
Он наклонился и коснулся губами моего виска.
Мы танцевали дальше. Медленно. Чувствуя друг друга лучше, чем когда-либо ещё. Танцевали, пока ноги, непривычные к нагрузкам на песке, не попросили пощады.
Когда мы вернулись к столику, официант принёс воду с кусочками льда и опять с листьями местной мяты.
Я выпила половину и посмотрела на океан, чувствуя приятную усталость в ногах после танца, и думала, что, возможно, страхи не всегда исчезают от объяснений. Иногда они просто смотрят на чужое спокойствие и впервые не находят, за что зацепиться. Потому что та ноарская семья тоже была здесь. И женщина так же танцевала, смеялась, а мужчины давали друг другу время, чтобы никто не оставался обделённым в этот вечер.
Я прислонилась к Айку и закрыла глаза. Музыка, океан, его рука на моём плече, чужой смех, мягкий вечерний воздух — всё смешалось в одно ощущение. Отдых, кажется, продолжался. И где-то внутри, очень осторожно, я начала понимать: счастье может быть не только таким, каким я когда-то его себе придумала.
Иногда оно приходит в другом виде. И сначала ты просто смотришь на него издалека, чтобы перестать бояться.
Глава 30. Протокол.
Майя
Утром я проснулась от холода.
Это было странно, потому что на Аттесе не было холодно. Даже ночью воздух оставался мягким, тёплым, чуть влажным, а в нашем домике система климата работала так хорошо, что я ни разу не вспомнила о ней. Но я лежала под лёгким одеялом и дрожала так, будто меня вынесли зимой на улицу после бани.
Сначала я решила, что это просто продолжение вчерашнего недомогания. Мы с Айком всё-таки решились на пешее путешествие вдоль берега, а в конце я чувствовала лёгкое недомогание. Давление, усталость, акклиматизация, беременность, слишком много солнца, слишком много впечатлений — прекрасный список, на который можно было списать вчерашний недуг, проскочивший в новый день. Я даже попыталась повернуться на другой бок и уснуть снова, пока Айк не увидил в моём ознобе какую-нибудь страшную болезнь.
Не получилось.
Тело ломило. В горле пересохло. Под кожей бегали мурашки, но руки всё равно оставались ледяными. Я увидела, что Айк уже не спит.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Мне просто холодно.
Это, конечно, ничего не объясняло. Айк сел, коснулся моего лба и сразу изменился в лице. Никакой паники, никакого резкого движения, но вся мягкость исчезла. Он стал собранным так быстро, будто внутри него щёлкнул переключатель.
— У тебя жар.
— Айк…
— Я вызываю врача.
Я хотела возразить. Правда хотела. Сказать, что не надо, что вчера уже смотрели после прогулки, что это курорт, а не больница, что я сейчас выпью воды и всё пройдёт. Но язык будто стал слишком тяжёлым. Мысли отчего-то тоже приобрели тяжесть. Я только закрыла глаза на секунду, чтобы переждать накатившую дурноту.
Когда открыла, Айк уже говорил с администратором через коммуникатор.
Врач пришла очень быстро. Та самая спокойная и улыбчивая женщина, которая вчера проверяла меня после прогулки. Только если вчера она спокойно меня осматривала и говорила просто полежать в номере, то теперь её спокойствие было другим. Не расслабленным, как положено врачу на курорте, а рабочим. Она села рядом, приложила к моей шее один из диагностических датчиков, остальные пошли на грудь и спину. Что-то посмотрела на планшете, потом попросила меня назвать имя, срок беременности.
Я ответила.
Она набрала что-то на планшете и повернулась ко мне, улыбаясь. И всё бы ничего, только в её глазах эта улыбка совсем не отражалась.
— Хорошо. Сейчас мы перевезём вас в медицинский сектор отеля.
— Зачем? — спросила я.
Айк взял меня за руку. Его пальцы были тёплые, крепкие, и я сжала их в ответ.
— Майя, пожалуйста, прошу тебя, не спорь.
Сил на спор и не было. Я просто не понимала, что со мной и насколько всё плохо. А молчание врача мне и вовсе не нравилось. Голова снова поплыла. Стены домика чуть сдвинулись, океан за дверьми стал дальше, шум волн — глуше. Врач что-то сказала в браслет. В комнату через какое-то время вошли ещё двое сотрудников с носилками.
— Я могу идти, — сказала я.
Айк наклонился ближе.
— Не надо.
И вот тут мне впервые стало страшно. Не от носилок и не от врача. От его голоса. Он звучал очень ровно, но я уже выучила, когда тон Айка совершенно не передавал его настоящих эмоций.
Меня переложили осторожно. Я хотела сказать Айку что-нибудь лёгкое. Пошутить. Успокоить. Но губы не слушались.
Последнее, что я запомнила в домике, — его обеспокоенные глаза и белый потолок. Темнота подступила слишком быстро.
Очнулась я уже в больнице.
Не сразу поняла, что это больница. Здесь не пахло лекарствами в привычном земном смысле, даже сюда проникал свежий воздух с океана. Надо мной был мягкий свет, сбоку — прозрачная панель с показателями, на запястье — медицинский браслет, уже не курортный, а настоящий, плотный, с красной пометкой и в постоянном режиме диагностики.
Айк сидел рядом. Он смотрел на монитор так, будто тот лично был виноват во всём случившемся. Лично мне цифры на дисплее и ритмы вообще ни о чём не говорили. Но он явно успел узнать основное, пока я была без сознания.
— Привет, — сказала я.
Голос вышел хриплым.
Айк повернулся ко мне так резко, что чуть не сшиб с тумбочки бутылку воды, уже выпитую наполовину.
— Майя.
Он произнёс моё имя почти беззвучно. Потом осторожно наклонился и поцеловал мои пальцы. Лицо у него было бледным. Он явно был напуган. Очень.
— Что случилось? — спросила я.
Он открыл рот, но ответила врач.
Я не заметила, что она стояла у панели справа. Женщина была уже не одна: рядом с ней находился мужчина в форме медицинского центра и ещё один специалист, явно подключённый по голографической связи. Над их головами на экранах висели строчки показателей, схемы, какие-то непонятные мне карты распространения.
— У вас инфекция, — сказала врач.
Слово было простое. Почти бытовое. Инфекция. Люди болеют инфекциями, пьют лекарства, ругаются, что отпуск испорчен, потом выздоравливают. Но по лицам врачей я сразу поняла: здесь не тот случай.
— Какая?
— Мы ещё уточняем штамм. Предварительно — местная бактериальная форма, которая обычно не опасна для большинства гостей и не проходит дальше слизистых барьеров. Но у вас межрасовая беременность, изменённая иммунная реакция и, возможно, повышенная чувствительность после недавней нагрузки. Инфекция распространяется слишком быстро.
Я посмотрела на Айка.
— С ребёнком?
Его пальцы сжались на моей руке.
Врач сделала короткую паузу. Плохую паузу. Я всегда ненавидела такие паузы у врачей. Папа тоже иногда так молчал, когда подбирал слова для пациентов.
— Сердцебиение плода сохранено.
Я ненмого успокоилась, главное, что дочка жива. С остальным справимся.
— Показатели нестабильны, но пока контролируемы.
Пока. Это уже звучало совсем иначе, чем первая фраза..
Я попыталась подняться, но тело сразу отказало. Перед глазами вспыхнули тёмные точки, и Айк мягко, но уверенно удержал меня на месте.
— Лежи.
— Что значит “пока”?
Врач подошла ближе.
— Мы начали терапию. Но инфекция реагирует необычно. Она быстро проникает в ткани. Есть препараты, которые могут остановить процесс у вас, но часть из них критически опасна для плода на вашем сроке. Есть более мягкие схемы, но они могут оказаться недостаточны для вас.
Я будто перестала слышать.
— То есть выбор между мной и ребёнком?
В комнате стало слишком тихо.
Айк поднял голову. Слишком резко. Что-то сказал, но я не разобрала. Врач посмотрела на него. Не строго, а с сочувствием, от которого мне стало ещё хуже.
— Сейчас мы делаем всё, чтобы сохранить обоих. Но если динамика не изменится, протокол экстренной помощи требует приоритета жизни матери. Выбор не между Вами и ребёнком. Выбор между Вами и потерей обоих.
Я перевела взгляд на Айка. Он сидел неподвижно. Так неподвижно, что это было страшнее любой дрожи.
— Нет, — повторила я.
Врач снова посмотрела на меня.
— Майя…
— Нет. Если два метода лечения, то я выбираю мягкий.
Айк закрыл глаза. Всего на секунду. Но я увидела. И не хотела слышать того, что он скажет. Потому что мы оба знали друг друга достаточно, чтобы даже в молчании находить ответы, и его ответ мне не нравился заранее.
— Майя, — сказал он тихо.
— Нет, Айк. Послушай меня.
— Я слушаю.
Но по его лицу было видно, что он не может. Не сейчас. Не эти слова. Я повернулась к врачу.
— Я взрослая. Я в сознании. Я понимаю, что говорю. Если будет выбор, спасайте нас обеих.
— По действующим протоколам Аттеса и межпланетной медицинской зоны, — осторожно сказала врач, — плод до самостоятельной жизнеспособности не может иметь приоритет перед жизнью матери, если нет заранее оформленного директивного согласия, подтверждённого юридическим представителем и профильным советом.
— Значит, оформите.
— В вашем состоянии…
— Я в сознании.
— Сознание нестабильно. У вас лихорадка, признаки интоксикации, возможны нарушения восприятия из-за инфекции. Любое согласие сейчас будет оспоримо.
Я почувствовала, как внутри поднимается паника. Не та, которая шумит. Та, которая покрывает эмоции и сознание ледяной корочкой, заставляя замереть от ужаса.
— То есть вы просто не дадите мне выбрать?
— Мы обязаны спасать вас, — сказала врач мягко. — Это не наказание. Это протокол.
— А она?
Рука сама легла на живот. Под ладонью ничего не изменилось. Ни толчка, ни ответа. Только мой горячий живот, датчики и ужас.
— А она? — повторила я.
Айк встал.
— Достаточно.
Я испугалась, что он сейчас начнёт спорить со мной. Но он не спорил. Он подошёл ко мне, наклонился и заговорил так быстро и тихо, что остальной мир на мгновение исчез.
— Майя, сейчас задача — выиграть время. Не решить всё в одну секунду. Выиграть время. Мы решим, что делать.
— Я не позволю им просто…
— Я не позволю им решить за тебя, — перебил он. — Но ты должна понимать последствия. Пожалуйста.
Я посмотрела в его глаза и увидела в них то, чего боялась больше всего. Он хотел спасти меня. Не ребёнка с риском для меня. Именно меня. Хотел видеть живой, дышашей, не ушедшей. И я любила его за это так сильно, что стало почти невозможно продолжать.
— Айк, — сказала я. — Если я отключусь, они выберут меня.
Он молчал.
— Они выберут меня, а я потом… я потом не знаю, как с этим жить.
— Не говори так.
— Я должна сказать.
Мне становилось хуже. Слова давались тяжелее, но именно поэтому я спешила. Пока могу. Пока они не назвали меня недостаточно в ясном сознании для решений.
— Я справлюсь, — сказала я. — Слышишь? Я справлюсь. Я сильная. Упрямая. Невыносимая. Ты сам знаешь. Но она маленькая. Она вообще ничего не может выбрать. Если нужно будет рискнуть мной, рискуйте мной. Спасите её.
Айк наклонился ниже, прижимая мой лоб к своим губам.
— Не проси меня об этом.
— Я не прошу тебя выбирать. Я прошу, чтобы ты услышал мой выбор.
Он дрожал. Не руками. Не телом. Где-то внутри, но я чувствовала.
Врач тихо сказала:
— Нам нужно продолжать терапию. Время критично.
И тут я поняла: Айк не справится один.
Он был сильный. Собранный. Лучший мужчина, которого я знала. Но сейчас его любовь ко мне мешала ему быть моим голосом. Я с трудом сжала его пальцы.
— Позвони Лии.
Он поднял голову.
— Лии Верт?
— Да. Она понимает протоколы. И… она не ты.
Эти слова прозвучали жестоко. Я не хотела. Но он понял. Айк побледнел ещё сильнее.
— Хорошо.
Он поцеловал мою руку, потом отошёл к стене и вызвал связь.
Я смотрела, как появляется голографический контур Лии Верт. Строгая, собранная, с тёмными волосами, убранными назад, и лицом женщины, которую трудно застать врасплох. Но когда она увидела Айка, палату, меня на кровати и медицинские панели, её выражение изменилось.
— Что произошло?
Айк ответил коротко. Очень коротко. Инфекция. Беременность. Быстрое распространение. Риск для плода. Протокол матери. Майя просит защитить ребёнка.
Лия слушала, не перебивая. Потом запросила документы, медсводку, протокол Аттеса, срок, брачный статус, регистрацию межрасовой беременности, подтверждение дееспособности, показания врачей. Её голос стал деловым, быстрым, сухим. И от этого мне неожиданно стало легче.
Айк сочувствовал, а Лия просто работала, и это было намного лучше.
— Майя, — сказала Лия, повернувшись ко мне. — Ты понимаешь, что просишь?
— Да.
— Ты понимаешь, что твой выбор может привести к твоей смерти?
Айк отвернулся. Я видела.
— Да.
— Ты понимаешь, что ребёнок всё равно может не выжить?
Вот это ударило сильнее. Ребёнок мог действительно не дожить до момента, когда терапия даст результаты. Я закрыла глаза. На секунду. Потом открыла. Но мой выбор даст ему это время, нам обеим.
— Да.
Лия смотрела на меня очень внимательно.
— Я могу зафиксировать твою волю как предварительное заявление. Но моей компетенции недостаточно, чтобы остановить медицинский протокол Аттеса в случае немедленной угрозы твоей жизни. Нужен профильный юрист по конфликту интересов межрасовой беременности, представитель с правом срочного вмешательства и, желательно, специалист по ноарскому семейному праву.
Она замолчала.
И я поняла раньше, чем она сказала имя. Потому что знала только одного такого специалиста на Земле. Айк тоже понял.
— Не он, — произнёс он тихо, но, скорее, только для себя.
Лия посмотрела на него.
— Нужен Орен Ниат.
От одного имени у меня сердце болезненно дёрнулось. Орен. Мужчина, который прислушался к моему выбору. Мужчина, который понял больше, чем должен был. Мужчина, для которого любое приближение ко мне было болью и опасностью.
Юрист, который лучше всех мог защитить мои границы — даже от тех, кто действовал из любви.
— Он не сможет работать… — начала я.
Голос сорвался.
Лия посмотрела на меня:
— Сейчас не время беречь Орена от его работы.
Айк молчал. Я видела, как ему больно. Не от ревности даже. От того, что в самую страшную минуту ему приходится звать другого мужчину, чтобы тот помог мне и нашему ребёнку.
Но он сам сказал:
— Связывайся.
Лия кивнула и ушла в параллельный вызов.
Айк
Я стоял посреди палаты и не знал, куда деть себя. Если подойти к Майе, то я начну просить её не выбирать ребёнка вместо себя. Если отойти, то покажется, что я оставил её одну. Если говорить, то скажу не то. Если молчать, то она поймёт мой страх, который вцепился стальными когтями в моё сердце.
Медики двигались быстро. Слишком быстро. Подключали новые растворы, меняли режимы, переговаривались короткими фразами. Каждая фраза была как удар: динамика, барьер, распространение, реакция плода, материнский приоритет.
Материнский приоритет.
Майя лежала на кровати, горячая, бледная, с влажными волосами у висков, и всё равно пыталась спорить с протоколами. Моя Майя могла быть на грани потери сознания и всё равно требовать, чтобы её дочь спасли.
Я же хотел спасти её.
Только её, если выбор создавал угрозу для них обеих.
Эта правда была такой страшной, что я почти не мог сам себе в ней признаться. Наша дочь была реальна. Я видел её на УЗИ. Слышал сердцебиение и чувствовал её движения. Привык думать о ней как о нашем будущем. Но если мир сейчас поставит передо мной выбор, я выберу женщину, которая лежит передо мной и смотрит так, будто просит не предавать её.
И, возможно, мысленно именно это я уже делал. Я не мог выбрать нерождённого ребёнка вместо неё. Не мог её потерять.
Лия появилась снова. Рядом с ней возникла вторая голографическая линия — сначала нестабильная, потом резкая, ясная.
Орен Ниат выглядел плохо.
Я заметил это сразу. Потому что не мог не заметить. Осунувшееся лицо, слишком собранный взгляд, тень усталости под глазами, рука, на секунду сжавшая край стола перед ним. Он был не в рабочем кабинете, а, судя по фону, дома или в какой-то комнате отдыха. Без костюма, без официального вида. Но когда его взгляд упал на медицинские данные, он стал юристом быстрее, чем я успел возненавидеть необходимость его присутствия.
— Сводку, — сказал он.
Лия передала. Орен читал быстро. Очень быстро. Глаза двигались по строкам, лицо становилось всё жёстче. Потом он посмотрел на Майю. Недолго. Но я всё равно увидел, как ему больно. Он отвёл взгляд первым.
— Майя в сознании? — спросил он.
— Переменно, — ответила Лия. — Но сейчас да.
— Фиксация воли была?
— Предварительная. Оспорима из-за лихорадки.
— Медицинский совет?
— Готовят.
— Срок?
Лия назвала. Орен коротко закрыл глаза. На долю секунды. Потом сказал:
— Плод не достиг стандартной самостоятельной жизнеспособности по земным и аттесским протоколам, но по ноарской линии ребёнок резонансной пары и межрасовой беременности получает расширенную защиту с момента подтверждения сердцебиения, если мать заявляет волю на сохранение беременности. Особенно при зарегистрированном браке.
Врач напротив него нахмурилась.
— Мы находимся в медицинской зоне Аттеса. Здесь действует приоритет сохранения жизни матери.
— Приоритет не означает автоматическое игнорирование информированной воли матери, — сухо ответил Орен. — Особенно если существуют альтернативные схемы лечения, пусть и более рискованные для неё, но не признанные безнадёжными.
— Вы не врач.
— Именно поэтому я не назначаю лечение. Я требую, чтобы совет рассмотрел не один протокол «мать любой ценой», а весь спектр допустимых вариантов с учётом заявленной воли пациентки и прав ребёнка.
Слова «прав ребёнка» ударили по палате.
Майя повернула голову. С трудом. Но повернула.
— Орен…
Он посмотрел на неё. И я впервые увидел, как человек может сделать шаг назад, оставаясь на месте. Во взгляде Орена было всё: резонанс, боль, запрет, профессиональная дисциплина, невозможное желание подойти и такая же невозможная решимость не требовать от неё ни одного лишнего взгляда.
— Я слышу вас, Майя Сергеевна, — сказал он официально. Слишком официально. — Я буду представлять ваши интересы и интересы ребёнка в рамках заявленной вами воли.
Она слабо улыбнулась.
— Спасибо.
Орен побледнел. Лия заметила. Я тоже.
— Орен, — сказала Лия тихо, — твоё состояние?
— Достаточное для работы.
— Это не ответ.
— Другого не будет.
Он снова повернулся к врачу.
— Я вылетаю на Аттес. До моего прибытия требую оформить временный юридический запрет на необратимые медицинские решения, направленные на прекращение беременности или применение препаратов с доказанным летальным риском для плода, если состояние матери не перейдёт в немедленную терминальную угрозу.
— Вы не можете…
— Могу, — перебил Орен. — Лия, поднимай Ноарское консульское представительство, регистр брака, подтверждение беременности, протокол резонансной семьи и экстренный канал правового наблюдения. Айк, мне нужно твоё согласие как мужа на представление интересов Майи мной в конфликтной части.
Я застыл. Согласие. Ему. На представление интересов моей жены. Мир сузился до одной невозможной точки. Майя смотрела на меня. С трудом, сквозь жар, но смотрела. И я понял: если сейчас откажусь из ревности, из страха, я выберу себя. Это ничего не решит.
— Да, — сказал я.
Голос прозвучал чужим.
— Подтверждаю согласие.
Орен коротко кивнул. Ни благодарности, ни торжества. Только работа.
— Запись сохранена. Лия, дублируй. Медицинскому центру Аттеса: с этого момента все решения по линии конфликта материнского и фетального приоритета должны проходить через правовое наблюдение. Я буду на месте максимально быстро.
— Орен, — сказала Лия, — тебе нельзя лететь одному.
— Я не один. Со мной будет медицинский сопровождающий.
— Из-за резонанса?
Он замолчал.
Я не хотел слышать ответ. Но услышал.
— В том числе.
Майя закрыла глаза. По её лицу прошла волна боли, и я понял: даже сейчас она винит себя. Даже сейчас, когда инфекция ест все её силы, она нашла место для сочувствия.
Я наклонился к ней.
— Не надо, — сказал тихо.
— Что?
— Винить себя. Не надо.
Она едва заметно сжала мои пальцы.
— Я стараюсь.
Голограмма Орена дрогнула: он уже двигался, отдавал кому-то распоряжения за пределами связи.
— Майя, — сказал он.
Она открыла глаза.
— До моего прибытия ваша задача — жить. Не спорить с врачами там, где спор отнимает силы. Не пытаться формулировать всё идеально. Ваша воля зафиксирована. Я буду спорить за вас.
Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.
— За неё, — прошептала Майя.
Орен не сразу ответил.
— За вас обеих, — сказал он наконец.
И отключился.
Орен
Связь погасла, а боль осталась.
Не та, к которой я уже успел привыкнуть за эти недели. Не ровное тянущее напряжение резонанса, не болезненная пустота после отступления, не привычная дисциплина: не приближаться, не писать, не становиться частью её пространства — ни физического, ни информационного. Сейчас боль стала острой, почти телесно ощутимой.
Майя лежала в больничной палате на Аттесе. Беременная. С инфекцией. С риском для жизни. И попросила спасти ребёнка. Я должен был думать только как юрист. Я и думал как юрист. Именно это спасало.
Пока я видел статьи, протоколы, регистрационные нормы, конфликт юрисдикций, права плода в резонансной беременности и границы информированного согласия, я мог дышать. Стоило увидеть её лицо — бледное, горячее, упрямое, испуганное за дочь больше, чем за себя, — и внутри всё рушилось.
Лия была права. Мне нельзя было лететь одному.
Мне, возможно, вообще нельзя было лететь.
Затянувшийся резонанс уже сделал со мной то, о чём предупреждали учебники и старшие юристы, но всегда осторожно, будто речь шла о чужой слабости, не о моей. Сон стал коротким. Концентрация держалась только на работе. Любой звук, похожий на её имя, отзывался в груди. Я научился жить рядом с этим чувством, не прикасаясь к нему.
Теперь расстояние сокращалось не по моему желанию. По необходимости.
Я разблокировал коммуникатор, вызвал ассистента, медицинское сопровождение, транспорт, консульский канал и архив.
Ассистент отзвонилась через пару минут. Мой голос звучал ровно. Хорошо. Значит, ещё держусь.
— Срочный вылет на Аттес. Правовое представительство по делу Волковой Майи Сергеевны, межрасовая беременность, конфликт медицинского протокола и заявленной воли пациентки. Подготовить пакет полномочий, уведомить консульство, запросить коридор.
Секретарь не задала ни одного лишнего вопроса. За это я был ей благодарен.
Пока собирались документы, я открыл медицинскую сводку ещё раз. Инфекция распространялась слишком быстро. Быстрее, чем должна была. Аттесские врачи не были некомпетентны, наоборот, действовали грамотно. Именно поэтому ситуация была страшной. Если бы это была ошибка, её можно было бы исправить. Но это был настоящий конфликт: лучший шанс для матери мог стать худшим для ребёнка.
Протоколы всегда казались человечными, пока не сталкивались с живым человеком.
«Приоритет жизни матери».
Правильная фраза. Нужная. Спасшая тысячи женщин от чужого давления, от семей, готовых пожертвовать ими ради наследника, от мужей, традиций, религий, государств и любых систем, где женщина становилась сосудом.
Но Майя не была сосудом.
И именно поэтому её нельзя было лишать выбора, прикрываясь защитой от тех, кто когда-то лишал выбора других. Я закрыл файл. Руки дрожали. Недопустимо. Я сжал пальцы до боли и заставил дыхание выровняться.
Сейчас я не мужчина, столкнувшийся с резонансом. Не тот, кто однажды уже отступил, потому что у Майи уже была сложенная жизнь. Не тот, кому её «спасибо» через связь почти разорвало сердце напополам.
Сейчас я её юрист. Только в этом качестве.
Лия снова вышла на связь.
— Коридор согласовали. Медик будет через четыре минуты. Орен, посмотри на меня.
— Некогда.
— Посмотри.
Я поднял взгляд.
Она смотрела не как коллега. Как человек, который давно знает меня.
— Если почувствуешь, что резонанс мешает решению, передашь дело мне и консульскому представителю.
— Твоих компетенций недостаточно для представления её позиции.
— Я сказала «если мешает».
— Не помешает.
— Орен.
— Лия, — сказал я жёстче, чем хотел. — Если я не полечу, решение могут принять до прибытия другого специалиста. Если я полечу и сломаюсь, ты снимешь меня на месте. Но пока я держусь, я полезнее там.
Она молчала несколько секунд.
— Хорошо. Но ты летишь не спасать её ценой себя. Ты летишь работать.
Я усмехнулся. Без радости.
— Именно это я себе и повторяю.
Перед выходом я на секунду остановился у зеркала. Мужчина в отражении выглядел собранным. Усталость можно было принять за рабочую. Боль — за сосредоточенность. Хорошо. Никто не должен увидеть больше. Особенно Майя.
Я взял папку, хотя все документы давно были в контуре. Бумага успокаивала. В старых жестах иногда больше порядка, чем в самых точных современных системах.
На посадочной платформе уже ждал малый курьерский корабль. Медицинский сопровождающий поднялся за мной следом, проверил мои показатели и ничего не сказал. Умный человек.
Когда корабль оторвался от Земли, я смотрел в темноту за иллюминатором и думал только об одном: успеть. Не потому что я нужен ей как мужчина. Не потому что резонанс даёт мне право. Не потому что это судьба или любая красивая ложь. А потому что Майя сказала: «Спасите её».
И кто-то должен был сделать так, чтобы в комнате, полной протоколов, это не прозвучало как просьба больной женщины в лихорадке.
А как воля матери.
Глава 31. До конца
Айк
Орен прилетел через десять часов после первого вызова. Это было очень рискованно, когда даже курьерский космолёт справлялся за четырнадцать-пятнадцать.
Я почти не помнил эти часы. Они распались на короткие отрезки: врачебные голоса, новые анализы, смена капельниц, Майина горячая ладонь в моей руке, биение сердца ребёнка на мониторе, Лия в голографическом окне, которая не давала никому говорить расплывчатыми формулировками и выигрывала время. Всё, что происходило, было слишком быстрым и слишком медленным одновременно.
Инфекция распространялась.
Врачи не говорили этого прямо каждый раз, но я видел по их лицам, по тому, как они стали чаще переглядываться, по тому, как рядом с Майей появлялись новые специалисты. Сначала говорили про нетипичную реакцию. Потом — о неожиданной динамике. Потом — о нестабильном ответе на терапию. На языке немедиков это значило: мы делаем всё, но организм не слушается.
Майя приходился в себя всё реже. Когда была в сознании, первым делом спрашивала про дочь.
— Сердце? — шептала она.
И врач отвечала:
— Есть.
Иногда этого хватало, чтобы Майя закрыла глаза и снова провалилась в сон. Иногда она пыталась улыбнуться. Иногда плакала без слёз, потому что сил не было даже на них. Тогда мне становилось особенно страшно.
Когда Орен вошёл в палату, я впервые за эти часы почувствовал не облегчение, а злость.
Не на него. Нет. На то, что мы оказались в месте, где его присутствие стало необходимым. На то, что я, муж Майи, не мог защитить её волю сам, потому что я не мог любить её меньше, чем нашего ребёнка. На то, что мужчина, которому уже было больно из-за резонанса, теперь стоял на пороге её палаты с лицом человека, который пришёл не ради себя, а чтобы работать. И на то, что его работа могла убить Майю.
Он выглядел хуже, чем по связи.
Слишком бледный. Слишком собранный. Слишком отстранённый для того, у кого внутри, я знал, всё должно было рваться к ней. Медик, прилетевший с ним, остался у двери и не сводил с Орена взгляда.
Орен кивнул мне.
— Состояние?
Я передал ему последние данные. Не потому, что хотел. Потому что иначе он всё равно запросил бы у врачей. Он слушал, глядя не на Майю, а на панели. И только когда она слабо пошевелилась на кровати, его взгляд сорвался к ней. На секунду. Потом снова вернулся к документам.
— Медицинский совет собран? — спросил он.
— Через десять минут, — ответила Лия из голографического окна.
— Хорошо.
Майя открыла глаза.
— Орен?
Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии. Не у кровати, где мог бы коснуться. Профессиональная дистанция даже в мелочах.
— Я здесь, Майя Сергеевна.
— Она жива? — спросила Майя.
— Да, — сказал он. — И я сделаю всё, чтобы её продолжали учитывать как пациентку, а не как обстоятельство вашего состояния.
Майя закрыла глаза. По её лицу прошло такое облегчение, что мне стало больно. Не потому, что она поверила ему. А потому что я тоже начал надеяться на что-то.
Первая ночь стала худшей.
Температура поднялась, давление упало, инфекционные маркеры продолжили расти. Врачи всё ещё держали обеих, но слово «обеих» произносили всё осторожнее. Мягкая схема лечения, выбранная с учётом ребёнка, работала недостаточно быстро. Более жёсткая могла ударить по плоду так, что потом уже нечего было бы защищать.
Медицинский совет требовал права перейти на материнский протокол.
Орен требовал доказательств, что все альтернативы исчерпаны.
Они спорили негромко. Никто не кричал. В стерильной комнате для совещаний голоса оставались ровными, почти сухими, и от этого спор становился страшнее. На одном экране были показатели Майи, на другом — сердцебиение ребёнка, на третьем — протоколы Аттеса, Ноары, Земли и нейтральной медицинской зоны.
— Вы требуете рискнуть жизнью матери, — сказал один из врачей.
Орен посмотрел на него без выражения.
— Я требую не подменять её волю вашим страхом юридической ответственности.
— Она не в состоянии принимать решения.
— Она приняла решение до ухудшения состояния. При свидетелях. С фиксацией Лии Верт, мужа и медицинского персонала.
— На фоне лихорадки.
— В состоянии, достаточном для принятия решения относительно своего здоровья.
— Это может убить её.
Орен на секунду замолчал. И я увидел, чего ему стоило продолжить.
— Да. Поэтому я не требую бездействия. Я требую схему, которая даёт шанс обеим, пока этот шанс не признан медицински ничтожным.
— Шанс минимален.
— Минимальный шанс не равен отсутствующему.
— Вы защищаете плод ценой матери.
Тут я не выдержал и поднял голову. Но Орен ответил раньше.
— Я защищаю право матери не быть спасённой способом, который она сама назвала для себя неприемлемым.
После этого в комнате стало тихо. Я молчал тоже.
Я понял, почему Майя попросила помощи именно его. Я бы так не смог. Я бы встал между врачами и её кроватью и сказал: спасайте её. Пусть ненавидит меня потом, обвиняет, не прощает, но спасайте её. Я бы выбрал её дыхание сейчас, её сердце сейчас, её руку в моей ладони сейчас. И, может быть, именно поэтому не мог быть её голосом до конца.
Орен мог. Не потому, что ему было легче. Потому что его боль не имела права стать главным аргументом в споре за неё.
На второй день Майе стало хуже.
Она почти не приходила в себя. Кожа стала слишком горячей, губы сухими, дыхание неровным. Иногда она шептала что-то непонятное: обрывки фраз, моё имя, имя Ани, мамы, потом вдруг «сердце?», и каждый раз я отвечал, даже если не был уверен, слышит ли она.
— Сердце есть. Она держится.
Я говорил «она», потому что Майя так хотела. Не «плод». Не «беременность». Не «показатели». Она.
Орен почти не выходил из медицинского центра. Спал урывками в отдельной комнате, если Лия или его медицинский сопровождающий буквально заставляли. Ел стоя. Пил стимуляторы, от которых у него дрожали пальцы. На третьем совещании я заметил, что он уже не всегда сразу фокусирует взгляд. Лия заметила тоже.
— Орен, перерыв.
— Через двадцать минут заседание.
Голос Орена был глухим и хриплым.
— Сейчас.
— Нет.
— Ты не поможешь Майе, если упадёшь рядом с её палатой.
Он посмотрел на неё так, будто хотел возразить резко, но сил на резкость уже не было.
— Если я отойду, они перейдут на протокол.
— Я здесь.
— Тебя недостаточно.
Лия сжала губы. Он сказал правду, и оба это знали. Я стоял у стены и впервые за всё время сказал ему:
— Я останусь на совещании.
Орен повернулся ко мне.
— Вам будет тяжело.
— Мне уже тяжело.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом коротко кивнул.
— Тогда слушайте формулировки. Если они скажут «необратимое ухудшение» — требуйте численных критериев. Если скажут «угроза жизни матери» — спрашивайте, непосредственная она или потенциальная. Если скажут «протокол предписывает» — просите указать, исключает ли протокол альтернативы при заявленной воле пациентки.
Я запоминал. Как команды перед сложным манёвром. Только теперь кораблём была не техника, а жизнь моей жены и нашей дочери.
— А вы? — спросил я.
Орен ответил не сразу.
— Я вернусь через пятнадцать минут. Он вернулся через двенадцать.
На третий день у ребёнка ухудшились показатели.
Тогда Майя пришла в себя как будто от этого. Не полностью, не ясно, но достаточно, чтобы понять по лицам вокруг: что-то случилось.
— Не чувствую, — прошептала она.
Я наклонился к ней.
— Майя…
— Нет. Что с ней?
Врач пыталась объяснить мягко. Гипоксия. Реакция на инфекционный процесс. Нестабильность. Контроль. Поддержка. Слова обступали палату, но Майя слушала только монитор. Там была линия сердцебиения, которую я уже ненавидел и любил одновременно.
— Сделайте что-нибудь, — сказала она.
— Мы делаем, — ответила врач.
— Больше.
Орен в этот момент стоял у двери. Я видел, как его рука сжалась на краю планшета.
Врачи предложили усилить терапию. Рискованно. Для Майи — нагрузка на сердце, почки, дыхание. Для ребёнка — тоже риск, но меньше, чем при полной материнской схеме. Это была середина между двумя ужасами.
Медицинский совет сомневался.
Орен не дал сомнениям стать отказом.
— Пациентка заявила волю на сохранение беременности. Муж согласие на расширенную схему подтверждает. Правовое наблюдение Ноары подтверждает допустимость риска при наличии шанса для обеих. Фиксируйте.
Я подписал. Рука не дрожала, потому что внутри уже нечему было дрожать.
Лечение усилили. Ночь после этого стала ещё хуже.
Майю подключили к дыхательной поддержке. Не полностью. Но я уже не слышал её голоса. Маска на её лице стала для меня самым страшным предметом в мире. Она больше не спрашивала про дочь. Не могла. Я сидел рядом и отвечал всё равно.
— Она держится. Ты держишься. Мы здесь.
Орен вошёл ближе к утру. Не к Майе — к панели. Посмотрел показатели, потом ребёнка, потом тихо спросил врача:
— Динамика?
— Пока без ухудшения.
Он закрыл глаза. Только на секунду. Я понял: для него «без ухудшения» прозвучало почти как победа.
На четвёртый день появилась Аня.
Не физически — не успела бы так быстро. Но её голограмма появилась в отдельном семейном канале, и я впервые увидел, как женщина, которая всегда шутила первой, молчит несколько секунд, увидев сестру.
Потом Аня сказала:
— Майка, я запрещаю тебе устраивать трагедию без меня.
Майя была без сознания.
Но я почему-то увеличил громкость звука.
— Слышишь? — продолжила Аня. Голос у неё дрожал, но она держалась. — Ты обещала мне фото с океана, а не вот это всё. Так что давай, пожалуйста, прекращай. Я не умею быть старшей сестрой, и мне это не подходит.
Сергей вышел на связь позже. Он говорил с врачами долго. Как врач. Потом со мной — как отец.
— Айк, ты сам ешь, спишь?
Я посмотрел на него.
— Сергей…
— Это вопрос.
— Немного.
— Ты нужен ей живым и здоровым, не геройствуй там, где этого не требуется.
Я только кивнул.
Мать Майи не сказала почти ничего. Только смотрела на дочь, потом тихо попросила включить звук палаты. Сидела так долго, будто через расстояние могла держать Майю за другую руку.
В тот день я впервые отошёл от кровати на десять минут и поел. Не потому, что хотел. Потому что семья Майи сказала, что так надо. Они заботились даже обо мне. И я уже был достаточно частью этой семьи, чтобы подчиниться.
На пятый день Орен почти упал.
Это случилось после очередного совещания, где врачи снова подняли вопрос о материнском приоритете. Её показатели стали опаснее. Инфекция замедлилась, но не остановилась. Организм истощался. Сердце работало с перегрузкой. Одна из систем — кажется, почки, если я правильно понял врачей, — начала давать сбой.
Орен стоял за столом, держась слишком прямо. Говорил без единой лишней эмоции. Требовал повторную оценку, консилиум с ноарским специалистом, промежуточный протокол поддержки. Врачи спорили. Потом он замолчал на середине фразы. Лия резко подняла голову.
— Орен.
Он опёрся рукой на стол. Пальцы побелели. Медицинский сопровождающий оказался рядом мгновенно, но Орен жестом остановил его.
— Продолжайте запись, — сказал он.
— Ты не в состоянии, — сказала Лия.
— Я в состоянии закончить пункт.
— Нет.
В этот раз её голос не оставил выбора.
Орен посмотрел на меня. В глазах у него была ярость — не на нас, не на врачей, на собственное тело, которое посмело подвести его раньше окончания дела.
— Айк, пункт третий. Не соглашайтесь на формулировку «нерезультативность лечения» без временного интервала и сравнительной динамики за последние шесть часов.
— Понял.
Его увели. Я остался. И спорил.
Плохо, наверное. Не так точно, как он. Не так остро. Но я повторял его слова, требовал цифры, просил расшифровать каждую формулировку, не позволял «срочно» превратиться в «без выбора». Лия поддерживала меня. Сергей подключился из семейного канала как врач-консультант. Орен вернулся через час, бледный до серости, но уже снова собранный.
— Я продолжу, — сказал он.
Лия посмотрела так, будто готова была его прибить ради его же пользы.
— Ты продолжишь сидя.
Орен сел. И продолжил.
На шестой день стало тихо.
Не хорошо. Нет. Просто после нескольких суток падения любое отсутствие резкого ухудшения казалось тишиной. Температура Майи всё ещё была высокой, но уже не поднималась так стремительно. Давление держали препаратами. Сердцебиение ребёнка оставалось нестабильным, но не уходило в те страшные провалы, от которых у меня темнело в глазах.
Врачи перестали бегать. Начали просто быстро ходить.
К вечеру главный инфекционист впервые сказал:
— Возможно, распространение замедляется.
Я возненавидел слово «возможно» почти так же, как раньше слово «пока». Но всё равно ухватился за него.
Орен тоже услышал.
— На основании чего?
Врач показал графики. Маркеры. Снимки. Динамику. Я понимал меньше половины, но видел главное: линия, которая всё время ползла вверх, впервые стала почти ровной. Почти.
— Это не остановка, — сказал врач.
— Но уже не прежняя скорость, — ответил Орен.
— Да.
Он закрыл глаза. На этот раз дольше, чем на секунду. Потом открыл и сказал:
— Фиксируйте в протоколе: лечение демонстрирует предварительный эффект. Оснований признавать выбранную схему нерезультативной на текущий момент нет. Врач не стал спорить. И я впервые за неделю почувствовал, что пол под ногами существует.
На седьмой день Майя открыла глаза.
Не на несколько секунд. Не в бреду. Не только чтобы спросить про дочь и снова провалиться. Она проснулась медленно, тяжело, но взгляд стал другим. Мутным от лекарств, слабым, измученным — но здесь. Ей сняли маску, и она дышала сама. Я сидел рядом и сначала не поверил.
— Айк, — сказала она едва слышно.
Я наклонился так быстро, что чуть не задел капельницу.
— Я здесь.
— Она?
Горло сжалось.
— Сердце есть. Показатели лучше, чем вчера.
Майя закрыла глаза, и по её виску скользнула слеза. Я вытер её очень осторожно.
— А я?
Я попытался улыбнуться. Не получилось.
— Ты тоже упрямая.
Она чуть заметно выдохнула. Возможно, это был смех.
Врач пришла почти сразу. Проверка длилась долго. Вопросы, свет в глаза, показатели, реакция, боль, дыхание. Майя отвечала коротко, иногда только кивком. Но отвечала. Потом в палату вошёл инфекционист, за ним ещё двое специалистов, Лия появилась голограммой, Сергей подключился с Земли, и все вокруг снова стали говорить словами, которые я боялся понимать.
Но в этот раз среди них появились другие: выравнивание, остановка распространения, предварительная результативность, осторожный положительный ответ.
Майя слушала, не всё понимая. Потом устало повернула голову.
— Орен где?
В палате стало странно тихо.
Он был у окна.
Не близко. Всегда на расстоянии. Сидел в кресле, потому что стоять ему уже запретили все, включая медицинского сопровождающего. На коленях лежал планшет, пальцы держали его слишком крепко. Его трясло.
Не сильно. Не так, чтобы это сразу бросалось в глаза тем, кто не знал. Но я видел. Руки, плечи, уголки рта, дыхание. Затянувшийся резонанс, неделя почти без сна, постоянное нахождение рядом с Майей и невозможность приблизиться так, как требовало всё его тело, сделали своё.
Майя тоже увидела. Её лицо изменилось: это была не жалость и не вина — что-то тише и глубже.
— Орен, — позвала она.
Он поднял голову.
— Да, Майя Сергеевна.
— Не надо так.
Он не понял. Или сделал вид, что не понял.
— Вам нужно отдыхать, Майя Сергеевна. Я выйду, если моё присутствие мешает.
— Нет.
Слово прозвучало слабым, но в палате все его услышали.
Я почувствовал, как внутри всё остановилось. Майя посмотрела на меня. Долго. Слишком долго для человека после недели борьбы за жизнь. В её взгляде был вопрос. Не о разрешении, нет. Она и не просила меня решить за неё. Но она давала мне место в этом моменте. Я взял её руку и наклонился ближе.
— Всё в порядке, — сказал я тихо.
Она едва заметно кивнула. Потом снова посмотрела на Орена.
— Орен, ложитесь рядом.
Он побледнел так резко, что Лия в голографическом окне тихо выругалась.
— Майя Сергеевна…
— Ложитесь рядом, — повторила она. — Вас трясёт.
— Это не имеет значения.
— Имеет. Я понимаю, что с вами происходит.
Он попытался встать. Не подойти — отступить.
— Ваше состояние сейчас не позволяет принимать решения такого уровня.
Майя закрыла глаза на секунду, будто собирала силы. Потом открыла.
— Моё состояние впервые за неделю позволяет мне говорить самой. И я говорю.
Врач осторожно шагнула вперёд.
— Госпожа Волкова, вы понимаете…
— Понимаю, — сказала Майя тихо. — Я понимаю, что слаба. Понимаю, что больна. Понимаю, что юридически всё нужно будет оформить позже, когда я восстановлюсь. Сейчас я не подписываю документы. Я говорю человеку, который неделю защищал мою волю, что больше не хочу, чтобы он умирал в трёх метрах от моей кровати.
Орен стоял неподвижно. Только дрожь стала заметнее. Майя с трудом подняла руку. Не к нему — сил не хватило бы. Просто чуть сдвинула ладонь на простыне.
— Я помню достаточно. Помню, что просила спасти её. Помню, кто спорил, когда я уже не могла. Я не хочу, чтобы вы снова уходили за дверь. Я принимаю вас в качестве второго мужа, — сказала она. — Спасибо, что защищали меня до конца.
Лия закрыла глаза. Врач молчала. Медицинский сопровождающий Орена сделал шаг, но остановился, ожидая.
Я смотрел на Орена и впервые не чувствовал в нём угрозу. Видел мужчину на пределе. Юриста, который держался, пока было нужно. Ноарца, которого резонанс ломал за то, что он слишком правильно отступал. Человека, который защищал Майин выбор, хотя этот выбор приносил боль каждому из нас. Человека, который спас не только Майю, но и нашу дочь.
И я сказал:
— Орен.
Он посмотрел на меня.
— Идите.
Одно слово. Наверное, самое трудное, которое я произносил за эту неделю.
Орен покачал головой.
— Айк, я не…
— Она попросила.
Он закрыл глаза.
Когда открыл, в них уже не было профессиональной защиты. Только боль, страх и невозможная надежда, которую он, кажется, запрещал себе даже назвать.
— Я не прикоснусь без разрешения, — сказал он. Не мне. Ей.
Майя почти улыбнулась.
— Я вас поэтому и зову.
Он подошёл медленно. Так, будто каждый шаг мог оказаться ошибкой. Медицинский сопровождающий помог снять с него внешний датчик, врач быстро проверила линии растворов у Майи, я отодвинул кресло и придвинул вторую пустующую койку.
Орен лёг рядом не сразу. Сначала сел, напряжённый до невозможности. Потом, когда Майя чуть повернула к нему голову, осторожно опустился рядом поверх одеяла на соседнюю кровать, оставляя между ними расстояние, пока Майя сама не нашла его руку пальцами.
Его трясло сильнее. Потом дрожь уменьшилась. Не сразу. Просто напряжение, державшее его неделю на грани, наконец получило выход. Он закрыл глаза, и по его лицу прошла такая волна облегчения, что я отвернулся. Не потому, что не мог смотреть. Потому что это было слишком личным.
Майя лежала между нами — бледная, слабая, живая. Наша дочь всё ещё держалась внутри неё. На мониторе линии впервые за неделю не выглядели как приговор, и я смотрел на них с любовью и виной. В палате было слишком много людей, слишком много датчиков, слишком много будущих разговоров.
Но Майя дышала. Ребёнок жил. Орен чувствовал себя лучше.
А я держал Майину руку и понимал: семья, которую мы получаем, не всегда приходит в мир красиво и сразу. Иногда она рождается из страха, протоколов, боли, выбора, который никто не должен делать, и благодарности человеку, сумевшему защитить твою жену даже от тебя самого.
Майя чуть сжала мои пальцы. Потом — Орена. И впервые за неделю в палате стало тихо не от ужаса. А от того, что хоть на какое-то время эта гонка за жизнь замедлилась.
Глава 32. Невременное решение
Орен
На второй день после того, как показатели Майи впервые выровнялись, врачи перестали говорить шёпотом.
Не сразу. Медики вообще редко позволяют себе резкие переходы от “критически” к “всё хорошо”, особенно когда речь идёт о пациентке, которую неделю удерживали на грани. Но в палате изменилось главное: люди перестали входить так, будто каждая секунда может стать последней. Дверь открывалась спокойнее, шаги стали тише, лица врачей мягче, я уже не ловил на себе взгляды, осуждающие за то, что я подвожу человека к гибели, по их мнению.
Майя спала.
Теперь это был не сон на грани жизни и смерти, куда сознание уплывает ради спасения. Просто спала. Тревожно, иногда резко просыпаясь, но уже не как человек, который борется за жизнь каждую секунду.
Я сидел у окна с планшетом на коленях и смотрел не на неё. Смотрел на графики. На заключения. На обновлённую терапевтическую схему. На протокол сохранения беременности, который теперь уже никто не пытался обойти.
В палате стало светлее. Наверное, просто утро. Или мне показалось. Может, я только сейчас заметил, что на Аттесе, даже в медицинском корпусе, слишком много света. Раньше обращать на это внимание даже не было времени.
Айк сидел рядом с Майей и держал её руку. За эту неделю я привык видеть его именно так: большой, неподвижный, почти каменный. Только пальцы иногда выдавали, что внутри всё ещё идёт бой. Он наконец-то спокойно спал на соседней койке, но просыпался в любое время суток, стоило Майе только пошевелиться.
Я понимал его. Слишком хорошо понимал.
И между нами больше не было прежней обоюдоострой границы. Проще от этого не стало. Но после недели, когда мы вместе спорили с врачами, подписывали согласования, слушали падение показателей и ждали каждого удара маленького сердца, ревность стала казаться не главным чувством. Не исчезла, нет. Но отступила туда, где ей и место: в глубину, не к решениям.
Дверь палаты открылась, и вошла курирующий врач.
Я поднялся раньше, чем она успела произнести приветствие. Айк тоже сразу посмотрел на неё, но руку Майи не отпустил.
— Есть результаты ночных анализов, — сказала она.
Я открыл протокол.
— Я слушаю.
Врач посмотрела на меня с усталой, почти доброй иронией.
— Господин Ниат, вы можете хотя бы одно утро начать не как судебное заседание?
— Могу, если показатели стабильны.
— Они стабильны.
Я всё равно не сел.
Врач подошла к панели и вывела данные. Инфекционные маркеры снизились второй раз подряд. Температурная кривая стала ровнее. Давление держалось уже на меньшей поддержке. Показатели ребёнка оставались под наблюдением, но без ночных провалов, которые ещё три дня назад заставляли врачей созывать экстренный совет.
— Мы считаем, что распространение инфекции остановлено, — сказала врач. — Речь пока не о полном выздоровлении, но активного продвижения нет. Организм отвечает на лечение, и на данный момент высокого риска для жизни матери мы не видим.
Айк закрыл глаза, явно отодвигая от себя ещё часть страхов.
— Для ребёнка? — спросил он.
— Риск сохраняется как медицинский фактор до полного завершения терапии, — ответила врач. — Но по текущим данным угрозы немедленной потери беременности нет. Сердечный ритм выровнялся, реакция на терапию приемлемая. Мы будем осторожны с прогнозами, но сейчас можно сказать: выбранная схема сработала.
Я перечитал строку дважды. Выбранная схема сработала. Слова были сухие, медицинские, почти скучные. Именно поэтому они показались прекрасными.
— Зафиксируйте, пожалуйста, — сказал я. — “Высокого риска для матери и ребёнка на текущий момент нет”. С указанием времени и состава консилиума.
Врач вздохнула.
— Уже фиксируем.
— И отсутствие оснований для перехода на материнский приоритет?
— Господин Ниат.
— Это важно.
— Да, — сказала она уже мягче. — И это тоже будет зафиксировано.
Я кивнул и только после этого сел. Ноги внезапно оказались слишком слабыми, но я сделал вид, что просто решил быть разумным и не рисковать уже своим здоровьем. Айк посмотрел на меня не как на соперника, а как на человека, который тоже почти не спал неделю и сейчас впервые позволил себе сесть.
Майя шевельнулась.
Айк сразу переключился на неё.
— Майя?
Она открыла глаза не сразу. Сначала нахмурилась, будто возвращение в палату было неприятной работой, потом перевела взгляд на Айка, на врача, на меня.
— Опять совещание? — хрипло спросила она.
Врач улыбнулась.
— Нет. Хорошие новости.
— Хорошие — это мне можно домой? – пошутила она.
— Хорошие — это вы можете начать спорить с нами немного бодрее. Даже самостоятельно.
Майя слабо улыбнулась.
— Заманчиво. Но Орен явно справляется лучше.
Айк поднёс к её губам трубочку с водой. Она сделала несколько маленьких глотков, поморщилась, но не отказалась. Это тоже было прогрессом. Ещё два дня назад воду приходилось считать дозировками, почти как лекарство.
— Что с дочкой? — спросила она.
— Лучше, — сказал Айк. — Сердце ровнее. Врачи говорят, высокого риска сейчас нет.
Майя закрыла глаза. По её лицу прошла такая усталость, что я невольно сжал планшет. Она была жива. Ребёнок был жив. А я всё равно не мог избавиться от ощущения, что всё ещё не закончилось.
— Орен? — позвала она.
Я поднял взгляд.
— Да, Майя Сергеевна.
Она медленно повернула голову ко мне.
— Вы опять собираетесь спорить?
— Только если потребуется.
— Значит, собираетесь.
Айк тихо усмехнулся, а врач отвернулась к панели с видом человека, который впервые за неделю позволяет себе не сдерживать улыбку. Я не сразу понял, что Майя пошутила. Или почти пошутила. И что в палате от этого стало теплее.
— Я обязан оставаться внимательным, — сказал я.
— Я знаю. Спасибо.
Это “спасибо” всё ещё било слишком сильно. Резонанс стал тише после той ночи, когда она позволила мне лечь рядом, когда её пальцы нашли мою руку, а тело впервые за недели перестало дрожать от невозможности приблизиться. Но тише не значило легко. Теперь боль была не острой, а глубокой, почти постоянной.
Я боялся доверять облегчению. Боялся доверять тому, что Майя сказала тогда, про принятие вторым мужем. Слишком страшная фраза для палаты, лихорадки и недели на границе смерти. Слишком желанная, чтобы позволить себе поверить сразу.
Я, юрист, прекрасно знал, как часто слова, сказанные в кризисе, потом требуют пересмотра. Не потому, что человек солгал. Потому что страх заставляет хвататься за то, что спасло, и только позже становится ясно, было ли это выбором или отчаянной благодарностью.
Через час врачей стало меньше. Это было лучше любого прогноза. Майе оставили мониторы, терапию, рекомендации и одну медсестру на ближайшем посту, но палата перестала быть центром постоянного движения. Лия впервые за долгое время завершила звонок с рекомендациями всем отдохнуть и набраться сил. Сергей подтвердил из семейного канала, что текущая схема разумна. Мать Майи плакала тихо, не прячась, а Анна вновь начала шутить.
Майя слушала их с закрытыми глазами. Иногда улыбалась. Иногда морщилась. Уставала быстро, но уже не исчезала от каждого слова.
Когда связь с семьёй отключили, в палате стало почти тихо. Айк помог Майе устроиться удобнее, поправил подушку, проверил, не тянет ли линию капельницы, потом посмотрел на меня.
— Вам нужно поспать.
Я хотел привычно отказаться, но Майя вмешалась:
— Орен, пожалуйста.
Голос был слабый, но интонация — вполне узнаваемая. В ней уже возвращалась та земная упрямость, ради которой, кажется, несколько мужчин на разных планетах были готовы спорить с протоколами, врачами и здравым смыслом.
— Мне нужно просмотреть обновлённые документы, — сказал я.
— Их можно просмотреть после сна.
— Не все.
— Айк, — сказала Майя, не глядя на него. — Он всегда такой?
Айк посмотрел на меня почти сочувственно.
— В работе — да.
— Ужасно.
— Согласен.
Я перевёл взгляд с одного на другую. Они говорили обо мне так, будто я уже был частью комнаты. Не приглашённым специалистом. Не временным защитником. Не человеком, которого терпят из-за необходимости. Частью разговора, которую можно мягко ругать. Это оказалось опаснее благодарности.
— Я могу выйти в соседнюю комнату, — сказал я. — Там есть кресло.
Майя медленно повернула ко мне голову.
— Вы можете лечь здесь.
Я застыл. Айк тоже замолчал, но не возразил. Только посмотрел на Майю, потом на меня.
— Майя Сергеевна, — начал я осторожно, — ваше вчерашнее решение требует повторного подтверждения в стабильном состоянии. Я не буду пользоваться словами, сказанными в палате после критической недели.
Она долго смотрела на меня. Взгляд был усталым, больным, но ясным. Я искал в нём спутанность, лихорадку, следы того, что она не понимает значения сказанного. Не нашёл.
— Хорошо, — сказала она. — Подтверждаю.
Я не смог ответить сразу.
— Сейчас всё ещё не лучший момент для решений такого уровня.
— Орен, — сказала она тихо. — Лучшего момента, наверное, вообще не бывает. Всегда будет что-то, и последние события это доказали. И я не хочу, чтобы вы думали, будто это было только из жалости или из благодарности.
Айк сел рядом с ней, не отпуская её руки.
— Майя, тебе не нужно сейчас ничего доказывать, — сказал он.
— Я не доказываю. Я говорю, пока могу.
После этих слов в палате стало слишком тихо.
Я заставил себя дышать ровно. Медицинский браслет на запястье тут же выдал короткий предупредительный сигнал.
— Вот, — сказала Майя очень слабо. — И после этого вы будете спорить, что вам не надо отдыхать?
Айк встал. На мгновение я напрягся. Не от страха. От того, что не знал, что именно он сделает. Он подошёл к свободной койке, освобождая её от оставленных вещей, посмотрел на меня и сказал:
— Ложитесь. Я позову медсестру, чтобы она перепроверила ваши датчики.
Это было не разрешение. Больше. Айк уже заботился и обо мне как о части семьи. Разбирая столько случаев с резонансом, я не мог этого не заметить.
Я хотел отказаться. Внутри сразу поднялись все правильные слова: неуместно, рано, юридически не оформлено, Майя слаба, Айк имеет право на пространство рядом с ней, я должен держать дистанцию. Каждое слово было разумным. Каждое — уже не главным.
— Только если врач разрешит и моё присутствие не будет мешать отдыху Майи, — сказал я наконец.
Майя закрыла глаза.
— Юристы даже сдаться нормально не могут.
Айк впервые за утро улыбнулся почти открыто.
Медсестра пришла, проверила всё с таким профессиональным спокойствием, будто размещение второго ноарца рядом с пациенткой после резонансного истощения входило в стандартный перечень процедур. Возможно, на Аттесе и правда видели всё. Она переставила мой датчик, попросила меня не задевать линии капельницы, уточнила, не усиливается ли у Майи боль, и разрешила “ограниченный контакт при наблюдении”.
Я чуть не рассмеялся. Не потому, что было смешно. Потому что мой мир сжался до официально разрешённого места на соседней кровати рядом с женщиной, которую я запрещал себе даже мысленно приближать слишком близко.
Я лёг поверх одеяла. Майя недовольно пошевелила пальцами.
— Руку.
Я посмотрел на Айка. Он спокойно кивнул.
Только тогда я вложил свою ладонь в её. Она была тёплой, слабой, сухой после недели, проведённой в жаре. Её пальцы легли на мои без силы, но с намерением. Браслет на моём запястье перестал мигать почти сразу. Дрожь, которую я держал уже не знаю сколько часов, начала уходить медленно, мучительно, будто тело не верило, что ему больше не нужно стоять на краю.
Майя выдохнула.
— Вот. Лучше.
— Вам?
— Всем, кажется, если вы всё ещё не заметили.
Айк сел с другой стороны и снова взял её вторую руку.
Несколько минут мы молчали. В палате звучали только приборы, далёкий шум вентиляции и дыхание Майи. Я смотрел на потолок и пытался принять невозможное: меня не выгнали после того, как я стал не нужен как срочный юрист. Меня не отодвинули, когда риск снизился. Меня не оставили на пороге с благодарностью и правильной формулировкой “мы вам очень обязаны”.
К вечеру палата стала почти жилой.
Это было странно, но семья Майи умела заселять собой даже медицинское пространство через экран. Анна болтала о том, что ещё можно успеть сделать на Аттесе, и делилась впечатлениями о своей прошлой поездке. Потом привела детей, которые тоже переживали за тётю и прислали рисунки, чтобы поддержать. Мать Майи попросила Айка включить камеру так, чтобы видеть лицо дочери, потом заметила меня на краю кровати и сказала только:
— Орен, вы тоже ешьте.
Я не сразу понял, что она обращается ко мне.
— Простите?
— Ешьте, говорю. У вас вид человека, которого забыли кормить, а у нас в семье так не принято.
Майя с закрытыми глазами улыбнулась. У неё тоже первым делом возникало желание о всех заботиться, даже обо мне, когда она только-только пришла в сознание. Видимо, это было семейным.
Айк посмотрел на меня почти с сочувствием.
— Просто не спорь.
Я не спорил.
Через полчаса мне принесли суп. Кто именно заказал, я так и не понял. Возможно, Айк. Возможно, мать Майи через администрацию. Но я бы даже не удивился, если бы это оказалась Анна. Их семья обладала странной способностью принимать под своё крыло любого человека, сблизившегося с кем-то из их близкого круга.
Сергей вышел на связь позже. Он поговорил с врачами, просмотрел показатели, задал несколько вопросов и впервые сказал:
— Теперь похоже на лечение, а не на удержание фронта.
Майя открыла глаза.
— Пап, это звучит пугающе.
— Пугающе, поверь, звучат совсем другие слова. Мы их уже наслышались в этой палате и за её пределами.
— Утешь меня как-нибудь менее угрожающе.
Сергей помолчал.
— Ты молодец.
Эти два слова сделали с ней больше, чем длинная речь. Майя отвернулась, но я увидел, как дрогнули её губы. Айк сжал её руку. Я свою не сжал, боясь сделать больно, но она сама чуть подвинула пальцы, словно напоминая: я тоже здесь.
Потом Сергей посмотрел на меня.
— Орен.
— Да, Сергей?
— Спасибо.
Я не успел ответить. Он всё же отключился.
Встретив её семью, я постепенно понимал, почему Майя так долго боялась потерять свой мир. Он был невозможный. Шумный даже через связь, прямой до грубости, нежный без подготовки. Они могли шутить в больничной палате, где неделю назад решали, кого спасать первым, и от этого становилось не хуже, а легче. Они не отрицали ужас. Просто не позволяли ему остаться единственным присутствующим.
И теперь почему-то говорили так, будто я уже внутри их семьи. Без разбора чужой культуры и правильности построения ячейки общества по другим правилам. Впускали не на правах гостя или юриста, отстаивающего интересы их дочери, а просто на правах кого-то близкого.
Ночью Майя проснулась от боли.
Не сильной, но достаточной, чтобы Айк мгновенно поднялся. Я тоже сел, хотя двигаться быстро после нескольких часов настоящего сна оказалось почти странно легко. Медсестра пришла через минуту, проверила показатели, добавила обезболивание, сказала, что это ожидаемая реакция на восстановление тканей и изменение терапии. Ничего критического. Ничего нового.
Я всё равно запросил фиксацию.
Медсестра посмотрела на меня.
— Господин Ниат, это стандартная запись.
— Я знаю.
— Она уже вносится автоматически.
— Хорошо.
Майя лежала с закрытыми глазами и вдруг тихо сказала:
— Орен.
— Да?
— Отпустите уже хоть одну медсестру без желания запросить доплату за работу в психологически агрессивной обстановке.
Медсестра прикрыла рот рукой. Айк отвернулся к окну. Я посмотрел на Майю и впервые за много дней почувствовал не боль, а что-то почти тёплое.
— Я постараюсь.
— Нет, вы пообещайте.
— Не могу, Майя Сергеевна. Это будет юридически необоснованное обязательство.
Майя слабо рассмеялась.
Смех вышел коротким, усталым, но от него у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого резонансного приступа. Она была живой и уверенно шла к выздоровлению.
Медсестра ушла, Айк снова устроился рядом, а я остался сидеть. Майя открыла глаза и посмотрела на меня.
— Можно просто Майя, — сказала она. — Формальности выглядят уже немного странно.
Айк тихо сказал:
— Согласен.
Я посмотрел на него. Он был усталым, измученным, но в глазах уже не было той тёмной безысходности, что в первые дни. Там оставалась боль, ревность, осторожность, но рядом с ними появилось что-то ещё. Признание общей правды, от которой никто из нас теперь не мог отвернуться.
— Майя, — сказал я впервые без отчества.
Она закрыла глаза.
— Вот. Уже лучше.
Я понял, что запомню этот момент абсурдно ясно. Ночь. Медицинская палата. Женщина после тяжёлой инфекции, её муж у другой стороны кровати, приборы, слабый запах озона и лекарств. И моё первое “Майя”, сказанное не в качестве ошибки, не в мыслях, не как то, что нужно немедленно запретить себе. А вслух.
Утром врачи подтвердили улучшение повторно.
Не полное восстановление. Но уже устойчивая положительная динамика. Высокий риск для жизни снят. Риск для ребёнка снижен до наблюдаемого. Терапию продолжают, госпитализация минимум ещё несколько дней, потом — реабилитационный режим, никакого пляжа, никаких долгих прогулок и излишней самостоятельности.
Майя слушала внимательно.
— То есть мы всё ещё на курорте, но мне нельзя на курорт?
— Пока вы в медицинском корпусе с видом на сад, — сказала врач. — Считайте это элитной версией отдыха.
— Очень спорная реклама. Я бы на неё не повелась, если бы она была в буклете.
— Зато эффективное лечение.
Айк спросил о каждом пункте. Я проверил рекомендации по протоколам. Майя устала уже на середине, но не стала нас останавливать. У всех нас был свой выход из стресса.
Когда врачи ушли, Майя посмотрела на нас и сказала:
— У меня будет просьба.
Мы оба повернулись к ней слишком быстро.
Она устало вздохнула.
— Вот именно поэтому просьба. Сейчас вы оба поедите. Потом поспите. Потом вернётесь и будете по очереди смотреть на мониторы, раз они так сильно притягивают взгляд.
— Я не хочу уходить, — сказал Айк.
— Я знаю. Поэтому прошу.
Она посмотрела на меня.
— И вы тоже. Мне не нужен второй муж, который умрёт раньше, чем мы оформим отношения.
Второй муж.
Она сказала это спокойно. Без трагедии. Без торжественности. Почти с раздражением больной женщины, которой мешают восстановиться чужие подвиги. И именно в этой обычности я наконец поверил. Не полностью, с долей осторожности. Но меня приняли не в момент слабости. Меня не собирались отпускать после облегчения. Майя могла быть больной, измученной, но её решение не исчезло вместе с лихорадкой. Айк не забрал своё согласие, когда угроза отступила. Её семья не вычеркнула меня из круга, когда моя срочная полезность стала меньше.
Я опустил голову, потому что в глазах внезапно стало горячо.
— Хорошо, — сказал я.
Майя закрыла глаза, и на её лице появилась слабая, почти невидимая улыбка.
— Вот и отлично. Наконец-то хоть кто-то в этой палате начал заботиться о себе.
Текст...
Глава 33. Сад при медицинском корпусе
На пятый день после того, как появились первые улучшения и перестали звучать сотни оговорок, почему показатели могут врать, меня выпустили на прогулку.
Не из медицинского корпуса, конечно. До такой свободы мне ещё было далеко, да и мне самой было страшно вновь почувствовать возвращение болезни. Думаю, этот страх ещё не скоро меня отпустит. Меня выпустили только во внутренний сад, под присмотром и с включённым браслетом, отслеживающим состояние.
Я сидела на краю кровати, пока Айк помогал мне надеть лёгкую накидку. Орен стоял чуть поодаль с планшетом и делал вид, что просто проверяет выписку по прогулочному режиму. На самом деле он следил за мной не хуже Айка, просто пока это умело прятал, но я уже замечала эти тревожные признаки. Надеюсь, когда мне станет лучше, эти двое успокоятся хотя бы через время. Я понимала, что они пережили, поэтому не собиралась своим упрямством обострять их чувства и переживания.
Пусть страх за себя оказался меньше, чем страх за дочь в эти дни, но оттого я только лучше могла представить их чувства.
Я посмотрела на свой живот. Неосознанно. Просто ладонь сама легла туда, где всё ещё жила наша дочь. Жила. Это слово внутри меня было таким большим, что иногда я боялась его проговаривать даже себе самой. Она жила. После всего.
После температуры, провалов на мониторе, страшных слов, чужих протоколов, споров и ощущения, что меня пытаются удержать в этом мире, пока я из последних сил тянусь за ней. И неважно, в какую сторону. Страшно то, что в какой-то момент жара и бреда эта граница смылась. И только сейчас, когда болезнь отступила, я понимала тот ужас, что посмела думать. То равнодушие к своей жизни, которое будто смыло в какой-то момент границу между жизнью и смертью, убрав страх. Я не могу точно сказать, когда именно это было, скорее всего, когда само тело уже сомневалось в способности выдержать всё до конца в момент пика. Оно милосердно подарило облегчение взамен ужасу. Короткий миг и как будто выбор, который встал передо мной. И слава Богу, даже тогда было желание не провалиться, а всплыть и вытащить.
И она жива. Её сердце бьётся ровно и уверенно. Мы обе выжили.
— Майя? — тихо позвал Айк.
Я подняла глаза и поняла, что стою неподвижно, держась за край кровати.
— Она правда в порядке? — спросила я, хотя уже слышала ответ утром. И ночью. И вчера. И позавчера. Но мне всё равно нужно было услышать снова.
Айк не стал говорить, что я уже задаю этот вопрос десятый раз. Не стал успокаивать слишком быстро. Он накрыл мою ладонь на животе своей и ответил вновь, помогая мне справиться со всеми страхами:
— Её показатели стабильные. Сердце ровное. Врачи говорят, что угрозы немедленной потери нет.
Звучало всё равно страшно, но уже с большой долей уверенной надежды на лучшее.
— Мы справились.
Айк осторожно поцеловал меня в висок.
— Да.
Орен ничего не сказал, но я почувствовала, как изменилось его молчание. Оно стало тише. Мягче. Не юридическим, не рабочим. Человеческим.
Сад оказался прекрасным именно потому, что был обычным.
Не пляж, не золотой песок, не идеальная курортная картинка, а небольшой сад при медицинском корпусе. Мягкие дорожки, лавки в тени, тонкий ручей, белые цветы на высоких стеблях и невысокий забор, за которым вдалеке виднелась синяя полоска океана. Всё было устроено для тех, кто ещё не мог по-настоящему вернуться к жизни, но уже начинал пробовать.
Я шла медленно. Очень медленно. Сначала это раздражало, потом перестало. Каждый шаг был не просто шагом. Он был доказательством: моё тело ещё слабое, но оно возвращается.
Айк шёл справа. Орен — слева. Оба делали вид, что просто гуляют, хотя на самом деле были готовы подхватить меня в любую секунду. Оценив процессию, я мягко пошутила:
— Всё же есть свои удобства в ноарских семьях.
Айк посмотрел на Орена, потом на меня. Не резко, не болезненно, но внимательно. И я вдруг поняла, что мы все трое всё ещё ходим вокруг этого понимания, боясь обжечься. У всех нас были свои страхи перед тем, как всё изменится. Хотя мы все уже будто были готовы к следующему шагу.
Я пока не стала трогать эту тему. Сначала нужно было дойти до лавки. Иногда большие разговоры лучше вести сидя, особенно если твой организм недавно решил доказать, что без врачей ему скучно.
Мы сели под деревом с серебристыми листьями. Я опустилась на лавку с облегчением, которого даже не стала скрывать. Айк сразу подал воду. Орен устроился с другой стороны, всё ещё слишком прямо, будто даже на лавке при медицинском корпусе оставался на заседании.
— Расслабься, пожалуйста, — попросила я его.
— Я расслаблен.
— Нет.
Айк тихо добавил:
— Нет.
Орен посмотрел на него, и они оба вдруг почти улыбнулись. Вот это было странно. Хорошо странно. Они не стали друзьями, конечно. Между ними было слишком много боли, ревности, благодарности, страха и той самой недели, когда один держал меня за руку, а другой держал врачей и протоколы на расстоянии от моего выбора. Но они уже не стояли по разные стороны. Иногда даже звучали как люди, которые вместе пережили один ужас и теперь вынуждены признать: выжили все трое.
Все четверо.
Я снова положила руку на живот.
— Я всё время боюсь, что если перестану спрашивать, с ней что-то случится, — призналась я.
Айк сразу стал серьёзным.
— Ты можешь спрашивать сколько угодно.
— Я знаю. Но это глупо.
— Нет, — сказал Орен.
Я посмотрела на него.
— Нет?
— Нет. Вы пережили неделю, в течение которой состояние ребёнка несколько раз становилось критическим фактором в медицинских решениях. Ваше желание подтверждать её состояние не глупость, а нормальная реакция на угрозу утраты.
Я моргнула.
— Иногда вы говорите так сухо, что это почему-то успокаивает.
— Я могу попробовать теплее, — предложил он осторожно.
— Не надо. У вас пока хорошо получается быть собой.
Орен опустил взгляд, а Айк вдруг взял мою руку и поднёс к губам. В этом жесте было столько тихого облегчения, что мне снова захотелось плакать. За эти дни я плакала чаще, чем за последние двадцать лет. Не всегда от страха. Иногда от того, что страх начал отступать, а за ним оказалась такая усталость, которую невозможно держать внутри.
— Я думала, что потеряю её и себя, — сказала я очень тихо.
Оба мужчины замерли.
— Не сразу. Сначала я просто боялась. Потом спорила. Потом, кажется, уже плохо понимала, где я. Но где-то внутри всё время была одна мысль: только бы она осталась. Только бы её сердце не замолчало. Я могла не слышать врачей, могла не понимать слов, но это слышала. Сердце. Есть или нет.
Айк закрыл глаза. Орен отвернулся к ручью, но я увидела, как он сжал пальцы.
— И когда мне сегодня сказали, что высокого риска нет, — продолжила я, — я почему-то сначала не поверила. Потом испугалась поверить. А потом… потом мне стало так легко, что даже больно. Она жива. Понимаете? Не “беременность продолжается”, не “показатели удовлетворительные”. Она жива.
— Мы понимаем, — сказал Айк хрипло.
— Не до конца, — честно ответила я. — Наверное, никто не может понять до конца. Даже я сама. Но мне нужно говорить это вслух. Она жива. Наша дочь жива.
Орен повернулся ко мне.
— Говорите, сколько нужно.
Вот за это я и решила.
Не в эту секунду, конечно. Решение родилось раньше. В ту ночь, когда его трясло у окна. В тот момент, когда он сказал врачам, что моя дочь не обстоятельство. Когда он спорил за мою волю так, как Айк не мог, потому что любил меня слишком отчаянно. Когда я поняла, что Орен защищает не идею, не закон, не себя и не собственный резонанс. Он защищает нас. Меня и её.
Но именно сейчас, в саду, когда я впервые могла дышать почти спокойно и говорить не из горячки, я почувствовала: если я отложу, он снова найдёт способ отступить. Не потому что не хочет остаться. Потому что слишком честный. Слишком правильный. Слишком готовый считать себя временной мерой. Поступать так, как будет лучше именно мне, забыв, что он тоже точно так же достоин любви.
— Орен, — сказала я.
Он сразу насторожился.
— Да?
— Вы всё ещё думаете, что я приняла вас из-за болезни?
Айк не вмешался. Только его ладонь на моей руке стала неподвижнее.
Орен долго молчал.
— Я думаю, что болезнь, страх, угроза жизни ребёнка и благодарность могли повлиять на ваше решение.
— Могли, — согласилась я. — И повлияли.
Он поднял взгляд. В нём мелькнула боль, но я продолжила раньше, чем он успел закрыться.
— Только не так, как вы думаете. Я не решила принять вас, потому что была напугана и хотела за что-то ухватиться. Я решила принять вас, потому что в самый страшный момент увидела, кто вы. Не в красивой ситуации, не на расстоянии, не в теории. А там, где было грязно, страшно, больно и все могли выбрать простое решение.
Орен сидел неподвижно.
— Вы защищали мою дочь, — сказала я. Голос дрогнул, но я не остановилась. — Не “плод”. Не “медицинский фактор”. Не “риск”. Мою дочь. Вы дали ей место в комнате, где её могли списать как часть меня. И вы защитили моё право любить её настолько, чтобы бороться за неё.
Айк медленно выдохнул. Я почувствовала, как его пальцы сжались вокруг моих.
— Я не могла забыть это после того, как температура снизилась, — сказала я. — Не могла проснуться и решить, что это была просто благодарность. Благодарность есть. Большая. На всю жизнь, наверное. Но если бы была только она, я бы сказала спасибо. Подарила бы вам что-нибудь слишком дорогое. Но я не просила бы вас остаться.
Орен попытался что-то сказать, но я подняла руку.
— Нет. Дайте я договорю, пока не устала.
Он замолчал.
— Я хочу оформить брак дистанционно. Сейчас или настолько сейчас, насколько позволяют врачи и ваши ужасные юридические правила. Не потому что я боюсь, что вы уйдёте прямо сегодня. А потому что вы всё ещё не верите до конца, что я вас не отпущу, когда окрепну. Я хочу, чтобы вы поверили.
Айк смотрел на меня очень серьёзно.
— Майя, ты уверена?
Я повернулась к нему.
— Да. Я уверена.
— Тогда я согласен, — сказал он.
Орен резко посмотрел на него.
— Вы не обязаны.
— Я знаю.
— Это меняет вашу семью.
— Она уже изменилась, — ответил Айк. — Раньше. И я с самого начала не мог бы сказать, что против вашей кандидатуры в нашей семье. Да, чувства всегда неоднозначные, когда статус семьи меняется, но любое изменение проходит через неприятие. И, думаю, этот период давно позади.
Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Опять. Наверное, моё тело решило наверстать все годы сухой выдержки за одну болезнь.
Орен встал и отошёл к ручью. Несколько секунд он стоял спиной к нам. Его плечи были напряжены, руки сжаты. Я видела, как трудно ему не отступить даже сейчас. Как в нём спорят надежда и страх ошибиться. Как он всё ещё пытается найти формулировку, где сможет защитить меня от собственного желания быть рядом.
— Орен, — позвала я мягче.
Он повернулся.
— Я не хочу, чтобы однажды вы решили, будто были нужны только как юрист на критическую неделю. Вы нужны не только там. Вы нужны дальше. Не вместо Айка. Не вместо моего выбора. Не как плата за спасение. А как человек, которого я хочу впустить в семью.
Он закрыл глаза.
— Майя…
Он сказал моё имя без отчества, и в этом было столько обнажённой боли, что я сама едва не попросила его не продолжать.
— Вы можете передумать, — сказал он.
— Не передумаю.
— Вам будет страшно.
— Уже страшно.
— Вы будете злиться.
— Наверняка. И не раз. Семейная жизнь — она такая. Даже резонанс, как показала жизнь, от этого не уберегает.
— Вам понадобится время.
— Значит, вы дадите мне время. Вы же умеете отступать, когда это нужно. Только теперь не исчезнете.
Айк тихо сказал:
— Мы научимся.
Это “мы” стало решающим.
Орен посмотрел на него так, будто впервые позволил себе услышать не согласие из необходимости, а настоящее место рядом. Не лёгкое. Не безболезненное. Но место.
— Дистанционная регистрация возможна через ноарское консульское представительство, — сказал он после долгой паузы. Голос снова стал рабочим, но теперь я слышала под ним дрожь. — Потребуется медицинское подтверждение дееспособности, ваше согласие, согласие Айка как действующего мужа и моё подтверждение принятия статуса второго мужа.
— Отлично, — сказала я. — Зовём врача, Лию и кого там ещё нужно.
Айк впервые за день рассмеялся по-настоящему.
Орен тоже улыбнулся. Почти незаметно. Но улыбнулся.
Оформление прошло в палате, потому что врач, выслушав нашу просьбу, сказала, что сад — прекрасное место для романтических решений, но совершенно неподходящее для медицински наблюдаемого юридического действия. Меня вернули в кровать, дали воды, проверили давление, показатели дочери и только после этого разрешили “ограниченное эмоциональное мероприятие”.
Я сказала, что это лучшее название свадьбы в истории. Мне кажется, что даже врачи за эти две недели научились выражаться языком юриспруденции. Что будет со мной через пару лет — представить страшно.
Айк сел рядом справа. Орен стоял слева, слишком прямой и слишком бледный. Лия появилась в голографическом окне и посмотрела на всех нас так, будто хотела одновременно поздравить, отругать и назначить каждому по психологу. Но промолчала. Это было мудро. Семья подключилась шумно, но после моих объяснений тоже прониклись моментом.
Потом подключился ноарский регистратор, врач подтвердила, что я в сознании, ориентирована, понимаю последствия решения и не нахожусь под влиянием препаратов, исключающих волеизъявление. Я слушала и думала, как это странно. Ещё недавно мою волю пытались отодвинуть из-за болезни. Теперь та же система фиксировала, что я могу выбирать.
— Госпожа Волкова, — сказал регистратор, — вы подтверждаете добровольное согласие на вступление в расширенный брак с Ореном Ниатом в качестве второго мужа при сохранении действующего брака с Айком Рошем?
Я посмотрела сначала на Айка. Он был напряжён, но не отступал. Потом на Орена. Он смотрел так, будто всё ещё не позволял себе поверить раньше последнего слова.
— Подтверждаю.
— Вы осознаёте правовые, семейные и резонансные последствия данного решения?
— Да, — сказала я.
— Айк Рош, вы подтверждаете согласие на расширение брака и принятие Орена Ниата вторым мужем вашей жены с полными семейными правами и обязанностями?
Айк посмотрел на Орена.
Между ними была пауза. Не враждебная. Тяжёлая. Честная. В ней было всё: ревность, благодарность, страх, уважение, недосказанные разговоры и неделя, после которой ни один из нас уже не мог вернуться к прежней простоте.
— Подтверждаю, — сказал Айк.
— Орен Ниат, — продолжил регистратор, — вы подтверждаете добровольное согласие вступить в расширенный брак с Майей Волковой в качестве второго мужа, принять действующий первичный брачный статус Айка Роша и все связанные с этим обязательства?
Орен поднял взгляд.
Сначала на меня. Потом на Айка. Потом почему-то на монитор, где ровно билась маленькая линия сердечного ритма нашей дочери.
Я увидела это и снова почти заплакала. Он тоже смотрел на неё. На ребёнка, которого защищал.
— Подтверждаю, — сказал он.
Голос у него был ровный, но руки дрожали.
Регистратор зачитал ещё несколько формулировок. О правах. Об обязанностях. О последующем подтверждении в земном контуре при необходимости. Я слушала уже вполуха, потому что всё важное случилось раньше: Айк сказал «да». Орен сказал «да». А на мониторе рядом спокойно билось сердце моей дочери.
Когда процедура завершилась, регистратор произнёс:
— Брак зарегистрирован в ноарском консульском контуре. Поздравляю вашу семью.
Я повернулась к Орену и попросила его наклониться. Это было странно, жутко необычно и для меня слишком эмоционально внутри, но я аккуратно коснулась его губ своими. Я видела его расширенные в удивлении глаза. И не могла, смешно, закрыть свои: настолько это было непривычно. Вот и первый наш поцелуй в присутствии врачей, юриста, семьи и официального мужа. И, кажется, под Анино растянутое «Ого». Повернувшись к Айку, я поцеловала и его, сжав на секунду его ладонь.
— Вот, — сказала я, выдыхая. — Теперь можно выздоравливать официально.
Глава 34. Последний день на Аттесе
Майя
После больницы гостиничные апартаменты казались почти роскошью. В принципе, уже любое пространство без мониторов, силиконовых трубок, кроватей на колёсиках и людей в форме воспринималось как значительное продвижение комфорта и уюта в моей жизни. Особенно если на наслаждение ими отводилось всего лишь чуть больше суток. Тут захочешь или не захочешь, а расслабишься. Уплачено, так сказать, значит, надо наслаждаться.
Проснулась я наконец-то от обещанного в буклете: пения птиц, шума океана и звяканья чашки с дополняющим этот звук ароматом кофе. Айк сидел у открытой двери на террасу с чашкой в руке — тоже расслабленный последним днём. Орен устроился за столом с планшетом, но я сразу поняла, что читает он невнимательно. Слишком неподвижно держал руку, слишком долго смотрел в одну точку.
Они оба были здесь. И от этого на душе было тихо и спокойно.
— Вы давно не спите? — спросила я.
Айк повернулся первым.
— Не очень.
Орен глянул на экран планшета и ответил:
— Около получаса.
— Понятно. Может, закажем завтрак в номер и никуда не пойдём?
— Я этим займусь, — спокойно вызвался Орен.
Я села медленно и аккуратно, уже привыкнув, что даже обычные движения могут даваться не так легко. Но голова не кружилась, а лёгкая слабость лишь намекала на то, что организм усиленно тратит силы на восстановление и ему мешать не стоит.
Айк заметил и спросил:
— Помочь?
— Если несложно, принеси, пожалуйста, халат из ванной.
Айк только кивнул и отправился на поиски. Халат оказался мягким, тёплым, как раз тем, что хотелось носить дома, не вспоминая о больничной одежде. Айк помог мне его надеть, даже завязал пояс, поправил воротник, нежно проведя пальцами по шее, и я сама накрыла его руку своей.
Орен отвёл взгляд.
Не демонстративно и не обиженно. Скорее так, как человек отводит взгляд от чужой близости, когда ещё не уверен, имеет ли право оставаться её свидетелем.
Я заметила. И, наверное, не меньше Орена не знала, что теперь можно показывать друг при друге. Где проходит граница между нежностью, неловкостью и тем моментом, когда кто-то начинает чувствовать себя лишним?
Завтрак принесли на террасу. Фрукты, бутерброды, несколько маленьких тарелок с местной едой, мой отвоеванный кофе, чай для Айка и травяной напиток для Орена. Мы ели медленно. Наслаждались каждым кусочком блюд, особенно вкусных после диетических супов, недосоленных круп и большого количества совершенно безвкусного белка, полученного из разных продуктов.
Айк рассказывал о новопостроенном маршруте через Джудс и о том, что это изменит в логистике. Орен слушал внимательно и даже уточнял несколько моментов, которые его действительно заинтересовали. Я же приобрела необычное понимание, что мне нравится этот звук: два мужских голоса рядом, разные, не соревнующиеся за каждую фразу. Это было непривычно. Но уже не чуждо.
После завтрака мы спустились к берегу. Не к самой воде сразу, а к навесам. На берегу было тихо. Большинство отдыхающих ушли к лагуне или на экскурсии, и океан казался почти нашим. Солнце мягко светило.
Я устроилась на полотенце на песке, он был тёплым и приятно согревал. Айк сел рядом, прислонившись плечом. Орен сначала выбрал кресло чуть дальше, но я предложила сесть так же рядом с нами.
— Пожалуйста, Орен, садитесь ближе.
— Мне всё ещё это кажется не вполне уместным.
— Из-за вас или из-за меня? — спросила я. — Потому что мне будет спокойнее, если вы сядете ближе. И приятнее тоже.
Орен посмотрел на меня, потом на свободное место рядом.
— Кажется, вы разрушаете мои аргументы ещё до того, как они будут произнесены вслух.
— Просто вы сами чувствуете слабость своей позиции. Ваша профессиональная чуйка играет против вас, — пошутила я.
— Вполне возможно.
Орен всё-таки пересел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я могла коснуться его пальцев, если захочу. Я это сделала. Орен не вздрогнул, но всё в нём на секунду стало неподвижным. Потом он очень осторожно повернул ладонь и позволил моим пальцам лечь поверх его. Не сжал. Не потянул к себе. Не сделал большего, чем я могла выдержать.
И именно поэтому я переплела наши пальцы сама.
Айк ничего не сказал. Только его плечи чуть расслабились. Он видел всё. И не вмешивался. Может, это и было правильным решением с его стороны.
Мы просидели так долго.
Без больших разговоров. Тем для них хватало, но зачем усложнять последний курортный день? Поэтому Айк иногда рассказывал что-то короткое о курортных маршрутах, Орен поделился забавными случаями на таких планетах, закончившимися даже судами. А я говорила о прекрасных зимних курортах в горах, которые под солнечным пеклом вспоминались особенно нежно и любимо.
Потом мы всё-таки дошли до воды. Айк шёл чуть позади и сбоку, Орен рядом. Песок у кромки воды был прохладнее. Волна добежала до моих ступней, отступила, пощекотав и оставив на коже мелкие капли.
Я тихо пошла по берегу, всё так же чувствуя, как вода неспешно набегала и отступала.
— Вы не против чуть пройтись?
Оба галантно согласились. Я была очень рада.
К обеду я устала, и мы вернулись в номер. Под солнцем гулять было сложно, тело быстро выбивалось из сил, а завтра впереди нас ждали тридцать часов перелёта. До болезни я бы восприняла это как небольшое приключение, где можно немного и забыть о потребностях тела. Теперь же мне казалось это кощунством. Чувствуется, что надо отдохнуть, значит, надо сесть и отдохнуть.
Я легла на диван в гостиной, пока Айк заказывал еду, а Орен уточнял время вылета и правила посадки после медицинского наблюдения. Они говорили негромко, спокойно. И мне в какой-то момент тоже хотелось встать, начать помогать, разбираться, а потом я поняла, что сегодня мне этого делать не надо. Есть два мужа, которые вполне в состоянии позаботиться и обо мне, когда это надо. И они такие же взрослые и сознательные люди, даже куда более взрослые в некоторых вопросах, чем я. На них можно положиться, не пытаясь успеть везде, только-только отойдя от болезни.
Я задремала. Проснулась от того, что Айк сидел у моих ног, а Орен читал в кресле. На столе уже стояли тарелки, но меня не будили, а спокойно ждали. Это было приятно. Мы спокойно пообедали и остались в номере, потому что утро уже было достаточно активным.
К вечеру ветер стал прохладнее. Мы решили сыграть в преферанс при мягком свете местных фонарей на террасе. Игра шла осторожно, но весело. Айк сидел ближе ко мне, Орен напротив, но уже без прежней дистанции. Так проводить время было действительно хорошо. Мы болтали, пили местные безалкогольные коктейли, ели ягоды. Шутили и постоянно высчитывали в голове взятки. И выиграл, кстати, Орен.
После игры Айк ушёл в спальню собрать наши вещи. Я хотела помочь, но меня усадили обратно, оставив на попечение победителя.
Некоторое время мы просто слушали океан.
— Завтра будет длинный день, — сказал он.
— Да, будет непросто. Получилось взять билеты рядом с нами?
— Совсем рядом, к сожалению, нет, но хотя бы на том же этаже.
— Это тоже хорошо. Будем побольше времени проводить вне каюты.
Я хотела продолжить разговор ещё одним важным моментом, который стоило обсудить. И Айк, и Орен во многих моментах были приятно принципиальны. И я почти уверена, что мой второй муж не заявится на порог нашего дома со своими вещами. А такая возможность у него должна быть.
Я повернулась к нему.
— Орен.
— Да?
— Когда мы вернёмся… не ждите отдельного приглашения каждый раз.
Он замер.
— Не совсем понял.
— Если захотите приехать с вещами — приезжайте. Если захотите оставить у нас рубашку, документы, свой ужасный чай — оставляйте.
Я смутилась и всё же закончила:
— Дом теперь и ваш тоже. Но я понимаю, что, возможно, вам будет неудобно ездить из него до работы, поэтому просто говорю, не настаивая на переезде.
Он замер.
— Мне будет удобно.
— Я этому очень рада.
Я протянула руку и коснулась его щеки. Он закрыл глаза не сразу, будто сначала хотел убедиться, что это действительно происходит. Под пальцами была тёплая кожа и едва заметное напряжение.
— Я не знаю, как быстро смогу быть вам женой полноценно, — сказала я тихо. — Но я не отказываюсь. Просто мне нужно немного времени.
Орен тихо сказал:
— Майя, не надо. Я понял.
Он осёкся.
— То есть я никогда не стал бы считать, что вы мне что-то должны.
— Речь ведь не о долге.
Я смутилась, но руку не убрала. Договорить оказалось сложнее, чем начать.
— Я просто хочу, чтобы вы знали: я вижу в вас привлекательного мужчину. Вы мне нравитесь. Но мне надо немного времени.
Орен промолчал, но я увидела радость в его глазах. Я сама наклонилась к нему. Поцелуй вышел коротким, осторожным, новым: вкус, дыхание, то, как он замер на долю секунды, прежде чем ответить. Но когда ответил, я не испугалась. Наоборот, внутри стало тихо, будто ещё один пазл сложной новой жизни нашёл своё место.
Я отстранилась первой. Орен не попытался удержать. И именно поэтому мне захотелось повторить.
Айк вернулся на террасу через несколько минут с видом человека, который всё видел, но решил не заострять на этом внимание. Я оценила. Он сел на свободное кресло.
— Собрал почти всё. Завтра утром останутся мелочи.
— Ты идеальный муж, — сказала я.
Орен тихо кашлянул, и я посмотрела на него.
— Да, прошу у всех прощения, поправка: один из.
Айк рассмеялся первым. Орен — тише, но тоже.
Ночью я долго не могла уснуть. Завтра мы улетим домой. Впереди были тридцать часов перелёта, земной космопорт, мой дом, работа, которую никто не мог сделать за меня, и жизнь, в которую мы возвращались уже втроём.
Я думала о рейсе и поймала себя на странном ожидании: не будет ли Рахт снова командиром, как тогда, когда мы летели на Аттес. Но утром, когда Айк открыл данные рейса, стало ясно: командиром был другой пилот. Не Рахт.
Я не знала, что почувствовала. Облегчение — потому что не придётся выдерживать ещё одну встречу на борту, когда сил и так немного. Или разочарование — потому что где-то внутри я уже ожидала его присутствия там, где мы встретились второй раз в жизни. Наверное, и то и другое.
Айк ничего не сказал, только убрал маршрут с экрана и спросил, хочу ли я чай перед трансфером. Я кивнула. Орен тоже промолчал. Мы все трое сделали вид, что имя Рахта не прозвучало в нашей общей тишине, хотя на самом деле оно уже давно было там. После Орена в его болезненном состоянии я не могла уже избавиться от этого имени так просто.
Тридцать часов перелёта оказались длиннее, чем я помнила. Космолёт шёл спокойно. Командир говорил ровно, без знакомой интонации Рахта. Это тоже было странно: прошлый полёт на Аттес я теперь помнила не только океаном и ожиданием отдыха, но и его голосом, короткими сообщениями пассажирам, уверенностью, с которой он провёл корабль через волну. В этот раз всё было проще. Другой пилот, другой экипаж, обычный маршрут, никаких лишних совпадений.
Айк почти весь перелёт был рядом. Иногда читал, иногда дремал, иногда уходил поговорить с экипажем — не по необходимости, скорее потому, что пилоты плохо умеют быть пассажирами. Орен же большую часть пути работал.
Сначала пытался делать вид, что открыл документы только от скуки, потом перестал притворяться. Я даже была рада. Он не обязан был сидеть рядом со мной неподвижно, как приложение. У него была своя работа, свои дела, своя жизнь, которую он сорвал ради меня и теперь должен был нагонять упущенное.
Я тоже несколько раз тянулась к коммуникатору. Рабочие сообщения ждали там, за выключенным экраном, терпеливые и недовольные. Я знала, что их много. Аня наверняка предупредила Елену о моём состоянии, но выйти на работу после отпуска всё равно будет непросто, работы наверняка скопилось достаточно. И всё же я не открыла. Не на корабле.
В остальном полёт прошёл тихо, как и возвращение.
В космопорте было шумно, светло, и он казался странно домашним после такого долгого отсутствия. Наша кофейня уверенно держалась на плаву. Из окон всё так же открывались прекрасные виды на космолёты и их взлёты с посадками. А среди землян уже привычно мелькали и инопланетники. Я вызвала такси и уточнила планы Орена. Он решил ехать с нами, чему я была рада.
Такси приехало быстро. Айк посадил меня с Ореном на заднее сиденье. Я уже была почти уверена, что он расчётливо даёт нам время и место для сближения. Хотелось бы мне почитать что-нибудь из ноарской семейной психологии. Интересно, там есть книги наподобие «Я и муж моей жены», «Первый, второй, третий», «Как не выглядеть благородным идиотом у двери семейной спальни». Было бы здорово хотя бы почитать о правилах, по которым мы строим нашу семью, даже в таком варианте.
Дом встретил нас тишиной и свежим, прохладным после Аттеса воздухом. Я сняла обувь, прошла на кухню и остановилась у стола. Наконец-то дома. Айк поставил чемодан у стены. Орен остановился чуть в стороне, будто всё ещё не до конца понимал, где его место в этом доме.
Я зевнула и посмотрела на него.
— Орен.
— Да?
— Не стойте так. Вы теперь тоже дома. Пользуйтесь всем, чем захотите. Наверху можете выбрать любую комнату. Мы спим в правой дальней.
Он не ответил сразу. Айк тихо прошёл мимо нас на кухню, будто решил дать и этому моменту пространство.
— Хорошо, Майя.
Почему-то именно после этих двух слов я наконец почувствовала, что мы действительно вернулись. Рабочий экран призывно пиликнул уведомлениями из соседней комнаты. Я повернула голову на звук.
Айк заметил и сказал:
— Завтра.
Я хотела возмутиться из принципа. Потом вспомнила, что уже устала, и согласилась.
— Завтра.
Сегодня надо было разобрать вещи, помыться и посмотреть, что вообще есть в холодильнике и не надо ли срочно утром ехать за продуктами, чтобы просто позавтракать. И вроде небольшие задачи, но их выполнение заняло не меньше часа.
И несмотря на усталость, мы всё равно все вместе умудрились заболтаться, сидя в нашей с Айком комнате. После каждого разговора следующий давался всё легче и интереснее, даже Айку и Орену между собой.
Глава 35. Первый день на Земле
Майя
В этот раз утро началось не с океана и, к счастью, не с больничной палаты. Вчера — коктейли, пляж, голубая вода; сегодня — голые деревья за окном, ледяная река и ранние земные закаты. И всё же именно это было куда ближе. Отдохнули — и хватит. Нет ничего приятнее дома, особенно когда ещё недавно не была уверена, что вернёшься сюда целой.
Несколько минут я просто валялась в кровати, наслаждаясь жёсткостью своего матраса, мягкостью подушки и свежим прохладным воздухом. За окном уже было светло, значит, время позднее. Надо потихоньку вставать, чтобы успеть за день сделать хоть что-то. Рядом лежал Айк, что было привычным. Но в кресле у окна полусидя дремал во вчерашней слегка мятой рубашке и классических брюках Орен, что уже было новым.
Сначала я хотела разбудить его и отправить нормально спать, несмотря на время. Потом вспомнила, что вчера вечером уже пыталась намекнуть: в доме есть ещё одна спальня. Но я заснула раньше, чем добилась своего. Айк с Ореном ещё о чём-то говорили, и я совсем не думала, что в итоге Орен останется в такой неудобной позе вместо того, чтобы уйти к себе.
Я осторожно села. Айк проснулся почти сразу, будто всё ещё спал не полностью, а только позволял себе короткие провалы в темноту.
— Всё хорошо?
Я посмотрела на него и мягко пошутила, чтобы отвлечь от Аттеса и больницы, которые явно ещё преследовали его даже здесь, в нашей спальне.
— Тебе надо переучиваться после Аттеса. Приветствие звучит так: доброе утро.
Он моргнул, потом улыбнулся, но тревога из взгляда ушла не сразу.
— Доброе утро. Всё хорошо?
— Уже лучше.
Орен тоже открыл глаза. Не резко, но ему потребовалось куда меньше времени на осознание ситуации, чем мне.
— Доброе утро, — сказала я первой.
Орен лишь кивнул и зевнул. Он медленно поднялся из кресла, а по тому, как на секунду замер, я поняла: спина явно не одобрила ночёвку в таком положении. О чём они вообще могли разговаривать столько времени, чтобы оба щеголяли недосыпом и синяками под глазами, было отдельным вопросом.
— Орен, — сказала я, — сегодня вы спите в кровати.
— Да, этот опыт я уже не повторю. Простите, что так получилось.
— Это мне стоит извиниться. И возникает вопрос: на Ноаре в таких браках спят вместе?
— Чаще отдельно, — улыбнулся Айк. — Но бывает и иначе. Нет какого-то обязательного регламента.
Спать одновременно и с Айком, и с Ореном пока не входило в мои планы. Не то чтобы я стеснялась сама по себе. Скорее меня пугало, что любое движение к одному мужу тут же окажется на глазах у другого, а я пока не умела быть естественной там, где за моей нежностью могли увидеть выбор.
— Айк, как ты отреагируешь, если Орен будет спать вместе с нами?
Айк молчал несколько секунд. Не потому что не хотел отвечать, а потому что, кажется, действительно взвешивал каждое слово.
— Я не могу сказать, что мне будет легко это принять, — сказал он наконец. — Но, с другой стороны, мне кажется это правильным и справедливым. Я бы сам не хотел в другие ночи спать один, если бы ты выбирала только одного из нас. Общая постель, наверное, была бы для меня честнее.
Орен внимательно смотрел на Айка. Я тоже. Поднимать такие вопросы было непросто, но лучше пусть они прозвучат сейчас, чем останутся висеть между нами невысказанными.
— Орен, вы бы тоже предпочли этот вариант? Или для вас спокойнее иметь свою спальню?
— Майя, Айк, спасибо вам за такое доверие. Я разделяю мнение Айка, но вижу, что пока мы слишком настороженно относимся друг к другу. Мне кажется, мы спешим, а спешка может создать всем неудобства. Не беспокойтесь, я не буду чувствовать себя отвергнутым только потому, что буду спать в соседней комнате. Всему своё время.
Айк рассматривал его очень внимательно, потом кивнул — то ли с благодарностью, то ли принимая решение Орена. Он встал и начал одеваться. Орен вышел из комнаты, оставив нас вдвоём, а я осталась сидеть на кровати с неприятным ощущением, что опасения нашей первой большой ссоры с Айком никуда не исчезли. Я всё ещё плохо понимала, как мне действовать, чтобы никого не ранить.
Айк подошёл ко мне, поцеловал в макушку и тихо сказал:
— Не волнуйся, мы сами разберёмся. Главное, что ты не против. А как нам взаимодействовать друг с другом — это уже наша задача, и мы договоримся. Орен хороший мужчина. Мне повезло, что именно он стал вторым мужем.
Я кивнула, встала, накинула халат и ушла мыться. Тёплая вода не смывала напряжение сразу. Мне было неуютно, когда приходилось лавировать между Айком и Ореном, а ещё хуже — когда я понимала, что Орен мне приятен. Из-за этого перед Айком поднималась глупая, но очень настойчивая вина. Я постояла под душем подольше, пока дыхание наконец не стало ровнее, и только потом закончила мыться.
Когда я спустилась, на столе уже был завтрак. Айк успел приготовить яичницу на нас всех. Орен тоже был на кухне и заваривал себе свой травяной напиток, который по виду мне всё ещё не нравился, как и раньше, но к его запаху я уже начала привыкать.
Еда пахла вкусно, по-домашнему. Кажется, я соскучилась по такой простой пище. Орен тоже рассматривал яичницу с аппетитом. Что ни говори, а Айк умел готовить. Правда, набор продуктов удручал, так что разнообразием завтрак не пестрел. Даже хлеба пока не было. Надо будет съездить в магазин или заказать доставку.
После завтрака Орен первым потянулся к посуде, и я тут же вызвалась помыть тарелки сама. Хотелось тоже поучаствовать в общем быте, а не чувствовать на себе чрезмерную заботу. И уж точно не хотелось, чтобы забота превратилась в соревнование между Айком и Ореном.
Потом ноги сами понесли меня в кабинет. Рабочий экран встретил красной меткой уведомлений, и сама цифра на ней пугала.
— Может, сначала отдохнёшь? — спросил Айк за моей спиной.
Я не обернулась.
— Нет.
— Майя.
— Я не буду работать целый день. Но мне надо уже сегодня начать разгребать завалы.
Орен тоже стоял здесь, чуть дальше, с собственной папкой в руке, и очень хотел что-то сказать. Я чувствовала это почти физически, пока он спокойно и оценивающе разглядывал мой рабочий экран.
— Айк, Орен, мне приятна ваша забота, но сейчас её слишком много.
В кабинете стало тихо. Я всё-таки повернулась к ним.
— Я серьёзно. Это моя работа. Я знаю, что надо делать. Вы не можете ответить за меня партнёрам, не можете принять решения по производству, не можете понять, где действительно срочно. Мне не нужен консилиум над рабочим столом.
Айк нехотя кивнул первым.
— Хорошо.
Орен ответил чуть медленнее.
— Я понял.
— Спасибо.
Они ушли. Когда дверь закрылась, я выдохнула. Ругаться было неприятно, даже если я была права.
Первые четыре часа оказались сложными. Партнёры, поставщики, сообщения от людей, которым я не успела ответить, автоматические уведомления — всё навалилось сразу. Кое-где без меня приняли решения, и теперь их надо было проверить. Кое-где, наоборот, всё замерло, ожидая моего слова. На одной из линий вышло из строя оборудование; пока это не было критичным, часть процесса уже отвалидировали на похожем, но мы теряли время на очистку и подготовку, причём время терялось сразу для двух продуктов. Нужно было звонить, согласовывать покупку нового блока и смотреть, как это скажется на балансе. Ещё один партнёр отказался сотрудничать дальше, найдя нового поставщика, и теперь предстояло решить, чем заполнить освободившиеся окна в плане. Елена уже прислала информацию о поступивших заказах.
Пальцы быстро возвращали привычный ритм: открыть, прочитать, проанализировать, уточнить, ответить. Многие вопросы решить сразу не получалось. Приходилось созваниваться и запрашивать больше информации, а наушники я уже не снимала после третьего разговора. Возвращаться в рабочий ритм оказалось сложнее, чем я думала. Но это была моя работа. Моя — и любимая.
Когда со срочными вопросами было покончено и я спокойно поговорила с Еленой, можно было сделать небольшой перерыв. Дойдя до столовой, я увидела Айка: он что-то заинтересованно читал на планшете. Орен тоже сидел за столом со своим планшетом, но на этот раз действительно работал. Перед ним были открыты документы, в ухе — маленький наушник, лицо собрано, голос спокойный и такой сухой, что даже я по интонации поняла: кому-то на другом конце связи сейчас очень не повезло. Он кивнул мне, не прерывая разговора, и вернулся к работе. То, что Орен выбрал для работы огромный массивный стол в столовой, было неудивительно. Кажется, в будущем ему потребуется отдельное рабочее пространство.
Со стороны плиты тянулись приятные ароматы, и я спросила у Айка:
— Уже обед?
— Да, минут через двадцать можно садиться. Сильно устала?
— Не особо. Видимо, отдых, даже такой экстремальный, всё-таки освежил голову.
Я подошла к Айку, который ко мне поднялся, и уткнулась носом в его плечо. Он приобнял меня, поглаживая по спине, дал постоять так подольше и мягко поцеловал.
— Всё будет хорошо. Ты со всем справишься.
Я только угукнула, не желая отпускать его из своих рук.
Подождав Орена, мы пообедали вместе. Орен явно был чем-то обеспокоен: бросал взгляды в мою сторону и выглядел слишком задумчивым. Когда я спросила о причинах, он не стал скрывать.
— У меня через два часа очная встреча.
Я подняла глаза.
— И вы собирались её отменить?
Пауза оказалась слишком длинной.
— Рассматривал такую возможность.
— Не рассматривайте.
— Майя…
— Нет. Я не хочу быть причиной, по которой вы перестанете работать. Мы не можем вечно подстраивать всю вашу жизнь под меня. У нас у всех есть работа и другая жизнь за пределами этого дома.
Он молчал. Айк делал вид, что очень занят чашками.
— Если мне станет плохо, — продолжила я, — я напишу. Во всех остальных случаях Айк и так настороже.
Орен не согласился сразу. Сначала посмотрел на меня внимательно, будто проверял, насколько я действительно в порядке. Потом всё-таки кивнул.
— Хорошо. Я поеду.
— Спасибо.
Когда он собирался, я вышла в прихожую. Орен стоял у зеркала и выглядел почти так же, как в первые наши встречи: строгий, собранный, безупречный. Только теперь я знала, каким он бывает после недели без сна; знала, как он молчит, когда боится поверить в хорошее. И это делало меня частью его жизни, которая раньше была мне совершенно не знакома.
Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Орен закрыл глаза на секунду, и у меня внутри что-то осторожно дрогнуло. Мне захотелось поцеловать его ещё раз, особенно когда он так же осторожно приобнял меня. Мы смотрели друг другу в глаза, оба не решаясь сделать первый шаг, и всё же я чуть потянулась вперёд, чувствуя его тёплые губы на своих и его ладонь у себя на спине.
— До вечера, Майя.
— До вечера.
Когда дверь за ним закрылась, я осталась в прихожей ещё на несколько секунд. Айк подошёл сзади и не обнял сразу. Сначала остановился рядом, оставляя мне пространство.
— Нормально? — спросил он.
— Да.
— Ты улыбаешься. Я рад.
Что странно, Айк тоже улыбался. И от этого становилось легче дышать.
После обеда день пошёл кусками: час — экран, двадцать минут — отдых, потом снова экран. Это раздражало. Но ещё сильнее раздражало то, что так действительно получалось лучше. Голова меньше гудела, ошибки не расползались по тексту, а к вечеру я успела больше, чем ожидала. После восьми пришлось прерваться: всему есть предел, и у моего неокрепшего тела тоже.
Я дошла до спальни, где Айк сидел с коммуникатором и явно о чём-то думал.
— Что-то важное? — спросила я, садясь рядом.
Айк перевёл взгляд на меня.
— Подтвердили мой перевод.
— Ты о чём?
— Я попросил перевод на курортные и ближние маршруты. Короткие рейсы, стабильное расписание, без дальних участков. Первое время — Земля, Аттес, Иар и несколько близких направлений.
— Из-за меня? — всё-таки спросила я.
— Из-за нас.
— Айк.
— Я не ухожу из профессии. Не бросаю космос. Не становлюсь человеком, который сидит дома и смотрит, как ты работаешь.
— Звучит ужасно.
— Именно. Я просто меняю маршрут. Пока нам так лучше.
Пока нам так лучше. Это было честно. Не «навсегда», не «теперь моя жизнь только вокруг тебя», не «ты причина всех изменений». Просто семья изменилась, обстоятельства изменились, и Айк вместе с ними менял курс. Мне тоже предстояло этому научиться. Но жизнь перестраивалась так быстро, что чувство вины всё равно поднималось: Айку тоже приходилось чем-то жертвовать ради нашей семьи. А я слишком хорошо помнила, с какими эмоциями он говорил о космосе, далёких просторах и спокойствии, которое они ему дарили.
— Ты уверен?
— Да.
— Тебе будет не тесно на коротких линиях?
Он чуть улыбнулся.
— После некоторых событий мне кажется, что короткий маршрут — недооценённое счастье.
Я не стала спорить. Возражать было бы глупо: он не отказывался от себя, он выбирал безопасный курс для нас всех. Наверное, именно так и выглядит взрослая семейная перемена — не громкой жертвой, а новым расписанием, которое всё равно немного болит.
— Там Рахт, — сказала я после паузы.
Айк посмотрел на меня спокойно.
— Да. Он уже работает на курортных линиях.
Имя прозвучало негромко, но в комнате будто изменился воздух. Не резко. Не драматично. Просто появилась ещё одна тема, которую мы оба чувствовали, даже когда не называли.
— Вы будете часто пересекаться?
— Возможно. Расписание ещё не выстроено, но линии близкие.
Я кивнула.
— Он знает?
— О моём переводе? Скорее всего, уже да. Служба обновляет списки быстро.
— И?
— Пока ничего.
Пока это никак не влияло на нас, но позже могло создать проблемы. Я смотрела на свои руки. Вроде бы разговор был о работе Айка, о расписании, о маршрутах, но Рахт сразу сделал его сложнее. Он не был здесь, не писал мне, не просил встречи, не стоял в дверях моего дома. И всё равно его отсутствие ощущалось.
— Он… спрашивал обо мне?
Айк ответил не сразу.
— Не напрямую. Передал через общего координатора, что рад твоей выписке и желает спокойного восстановления.
Я почему-то усмехнулась.
— Очень официально.
— Он соблюдает условия. Он не хочет давить.
Я кивнула. Пожалуй, именно это и делало его присутствие таким странным: Рахт не давил — и всё равно занимал место в разговоре.
Орен вернулся к ужину. Я слышала, как он вошёл, снял обувь и задержался в прихожей на секунду — всё ещё привыкая к дому, в котором теперь имел право не спрашивать разрешения на каждый шаг. Айк в это время ставил тарелки. Я заканчивала жарить блинчики, по которым, оказывается, тоже успела соскучиться. Хорошо, что Айк успел заказать продукты.
— Как встреча? — спросила я, когда Орен вошёл на кухню.
— Продуктивно.
Айк поставил перед ним тарелку. Орен снял пиджак, повесил на спинку стула и уже выглядел не юристом, а просто усталым мужчиной, вернувшимся домой.
Я заварила его любимый напиток, и он с удивлением посмотрел на меня, когда я поставила чашку перед ним. Это было странно. Он удивлялся мелочам с моей стороны, хотя больше недели заботился обо мне на пределе сил. Разве после этого такие мелочи могли быть неуместными?
— Спасибо.
— Приятного аппетита.
Айк тихо рассмеялся.
— Да, приятного аппетита, — пожелал и он.
Орен посмотрел на нас обоих, и в его взгляде что-то смягчилось. Почему-то именно этот взгляд примирил меня с непростым днём, который я полностью провела на нервах с самого утра. Нелегко. Непривычно. Но впервые за день мне показалось, что этот дом, возможно, выдержит нас троих.
Глава 36. Просто ужин.
Айк
Первый рейс на новой линии должен был быть простым. Это не Элтара, где каждый день вылет был сопряжён с риском. И не Ноара, где за две недели полёта могла выйти из строя система или приходилось несколько раз проходить сложный коридор. Пассажиры на курортных линиях летели отдыхать, пить коктейли и наслаждаться солнцем, а не спасались с разрушенной планеты. Но всё равно после Элтары было тяжело вновь выйти в рейс.
Я не думал, что эта планета будет давить на меня до сих пор. Но она давила. Та ответственность, что преследовала меня в течение трёх месяцев, будто вновь оказалась на моих плечах. Несколько раз я перечитывал все протоколы и информационные справки, проверял расписание и изучал людей, работающих на этом рейсе. Все они были мне незнакомы, так как были, в основном, землянами. Это тоже могло создать сложности.
Перед уходом я посмотрел на Майю. Она сидела на кухне с чаем и рабочим планшетом, делала вид, что полностью занята, но я уже знал это лицо. После Аттеса в ней всё ещё оставалась усталость. Не больничная, не страшная, но такая, которую нельзя было не замечать, если видел её неделю под постоянным мониторингом показателей, с бледными губами и упрямым взглядом.
Я мог бы остаться дома ещё на несколько дней. Эта мысль была соблазнительной и неправильной. Майя должна была возвращаться к своей работе, Орен — к своей, я — к своей. Нельзя было давать выхода своим страхам и опасениям, которые съедали меня до сих пор. Майя уже оправилась и не нуждалась в постоянной помощи. Орен оставался на Земле и мог в случае осложнения её состояния прибыть довольно быстро. Мне тоже надо было уже пережить свои страхи и выйти из дома.
— Айк.
Я поднял взгляд.
— Что?
— Ты уже двадцать минут собираешься выйти из дома на рейс, который короче нашего перелёта с Аттеса в пятнадцать раз.
Я застегнул куртку формы.
— Новый маршрут.
— Ты пилот с огромным опытом.
— Новая линия.
— Курортная.
— Всё равно новая.
— Ты волнуешься?
Я хотел сказать «нет». Привычно, быстро, почти автоматически. Потом увидел её взгляд и решил не тратить силы на ложь, которую она всё равно распознает раньше, чем я закончу фразу.
— Немного.
Майя отложила планшет и поднялась. Двигалась уже увереннее, чем в первые дни после возвращения, но всё ещё медленнее, чем раньше. Она привычно подошла и мягко обняла меня. От этого сразу стало как-то спокойнее и за неё, и за предстоящий рейс.
— Всё будет хорошо.
Я улыбнулся.
— Обычно это я говорю.
— У нас теперь семейный обмен опытом.
— Тогда я скажу: не работай слишком долго.
— А вот это уже не обмен, а нападение.
Я поцеловал её осторожно, и она также мягко ответила. Хотел взять с собой ощущение дома: её тепло, вкус чая, упрямую живость, которая возвращалась к ней быстрее, чем силы. Мне её как раз сейчас не хватало. Я любил Майю и за это: умение не сдаваться, вновь и вновь берясь за дело, каким бы оно ни было. Если она что-то решила, мало что могло её остановить.
Орен вышел из гостиной уже собранный, с вечной папкой в руке и лицом человека, обремененного знанием юридического права. Когда-то его появление в таком утреннем моменте задело бы меня сильнее. Теперь я только отметил, что он тоже не выспался, и что Майя наверняка заметила это ещё до меня.
— Удачного рейса, — сказал он.
— Удачной встречи.
— У меня их три.
— Посмотрим тогда, кто вернётся раньше, — улыбнулся я.
Орен посмотрел на меня с лёгким неодобрением, но уголки губ всё же дрогнули. Это было странно приятно: говорить с ним не о врачебных протоколах, правах Майи и угрозе чужих решений, а просто обменяться короткой репликой в прихожей. Мы ещё не были близкими людьми, но уже перестали быть двумя мужчинами, которых связала только больничная неделя.
Я ушёл первым. Такси уже выставило ожидание десять минут назад.
Когда дверь закрылась за мной, я на секунду остановился. Впервые я оставлял Майю дома не одну и уже не только моей. Орен тоже должен был уйти на работу, но его вещи уже были в доме, его чашка юриста стояла на кухне, его бумаги в огромном количестве лежали на втором столе в кабинете Майи так, будто уже имели право там лежать. Это было правильно, и всё равно сердце не перестраивалось с той же скоростью, с какой система меняла семейный статус. Это уже не был дом только Майи и меня.
Я вырос в полиандрической семье и знал: любовь женщины не делится, как пайки на борту. У матери было несколько мужей, и никто из нас не считал отцов меньшими друг для друга. Знать это оказалось проще, чем жить.
Новый маршрут встретил меня слишком чистым расписанием и слишком расслабленными пассажирами. После дальних линий и военных лет всё это должно было казаться отдыхом, но работа оставалась работой. Небо не становилось безопасным только потому, что люди летели к морю, а не от катастрофы.
Я проверил корабль тщательно, почти придирчиво. Второй пилот смотрел на меня с терпением человека, уже предупреждённого, что новый командир пришёл с дальних линий и пока не доверяет словам «рядовой спокойный рейс». Я не стал оправдываться. Пассажиры могут считать полёт обычным только потому, что экипаж не позволяет себе так считать.
Первый участок прошёл ровно. Мы взлетели и вышли из-под контрольного контура Земли. Я отправил Майе сообщение: «Всё спокойно. Первый участок без задержек». Несколько секунд смотрел на экран, прежде чем убрать коммуникатор. Хотел дописать кучу слов, которые непременно бы сказал дома: про обед, отдых, чрезмерную работу. Не стал. Майя ясно дала понять, что её работа — её территория, и это надо было уважать. Как она уважала мой выбор перехода на курортные линии.
Рахта я увидел на служебном узле, когда шёл сдавать отчёты по рейсу, вернувшись на Землю. Он стоял у окна с чашкой кофе, в форме курортной линии, ровный, собранный, почти безупречный. Почти — потому что я уже знал, куда смотреть. На слишком прямую спину. На паузу перед движением. На то, как пальцы на секунду сжимались на чашке и тут же расслаблялись, будто слабость успели заметить и вовремя пресечь.
С ним всё было сложнее, чем я ожидал. Если бы это была только ревность, мне было бы проще. Я мог бы честно сказать себе: вот мужчина, связанный резонансом с моей женой, и мне больно. Но Рахт ощущался иначе. Он был пилотом, которого я уважал. Ноарцем, разделившим со мной всю трагедию Элтары. Мужчиной, который на Аттесе показал себя достойно. Он был из тех, кто держится до последнего не ради красивого жеста, а потому что иначе не умеет.
Таких мужчин я знал. В моей семье их хватало: воспитанных не превращать своё состояние в чужую проблему, не просить, если можно выдержать, не заходить туда, где не прозвучало ясного приглашения. Рахт раздражал меня меньше, чем должен был бы раздражать мужчина, связанный с Майей резонансом.
Почти наоборот. Он вызывал у меня симпатию. Неудобную, сложную, но настоящую.
— Айк, — сказал он, повернувшись первым.
— Рахт.
Мы не были друзьями. Пока. Но уже не могли позволить себе быть чужими.
— Первый рейс на новой линии?
— Первый. Пассажиры живы, экипаж тоже. Считаю успехом.
— Для курортной линии это высокий результат.
Я усмехнулся, оценив юмор, и у него тоже дрогнули губы. Рахт улыбался так, будто иначе и не умел относиться к жизни. Теперь, после резонанса, я видел, как улыбка давалась ему с трудом.
Некоторое время мы говорили о маршрутах. О служебном узле, новом расписании, диспетчере, который считал сорок минут достаточным интервалом между пересадочными потоками, хотя любой пилот после первого рейса понял бы обратное. Это был безопасный разговор. Профессиональный. Нужный нам обоим, чтобы не начать сразу с Майи.
Но Майя всё равно была между нами.
— Она дома? — спросил Рахт наконец.
Очень осторожно, почти так, чтобы вопрос можно было считать бытовым.
— Дома. Работает.
— Значит, восстанавливается.
— Скорее привычно упрямится.
Рахт опустил взгляд к чашке.
— Это хорошо. Значит, у неё есть на это силы.
Я смотрел на него и думал о том, как легко было бы сделать вид, что не вижу его усталости, его страха. Его попытки не произнести имя Майи так, чтобы оно прозвучало слишком личным. Ревность была, конечно, но шла вторым слоем, под более тяжёлым и честным чувством: мне не хотелось оставлять Рахта за дверью только потому, что так удобнее было удобнее.
— Ты можешь передать привет, — сказал я.
Он поднял глаза.
— Через тебя?
— Пока да.
В этом «пока» оказалось больше, чем я планировал. Рахт услышал. Не мог не услышать.
— Тогда передай, пожалуйста. Без давления. Просто привет.
Я чуть усмехнулся.
— Ты даже привет умудряешься оформить слишком официально.
— Так будет лучше.
Я отправил Майе второе сообщение: «Пересёкся с Рахтом на служебном узле. Он передал привет. Без давления, просто привет».
Ответ пришёл не сразу.
«Рада, что у вас всё спокойно».
Она не передала «привет» в ответ, не уточнила о его делах. Я почти видел, как она написала что-то другое и стерла. Майя была осторожнее, чем хотела казаться, и честнее — не давая ложных надежд.
— Она рада, что всё спокойно.
Он кивнул. Не обиделся — или не показал. Просто принял те слова, которые я озвучил. И мне вдруг стало тяжело от того, что сейчас происходило.
С отчётами пришлось задержаться. Рейс я закрыл быстро. Но на Земле потребовалось подписать ещё немало документации, касающейся личных данных, что задержало почти на два часа.
После рейса я собирался уже ехать домой. Заказал такси, привычно пообещав себе подтвердить права на Земле: это уже слишком часто создавало сложности.
Потом снова увидел Рахта у служебного выхода. Он стоял чуть в стороне от потока экипажей, уже без той безупречной собранности, которую держал на линии. Не искал опоры, не показывал слабости, не пытался привлечь внимание. Просто стоял слишком прямо, слишком спокойно, слишком точно контролируя каждое движение.
И именно это задело сильнее, чем если бы он пожаловался. Когда-то я сам оказался перед Майей почти без права на ошибку. Мне повезло: она позволила мне подойти, пусть не сразу поверила, не сразу приняла и долго ждала подвоха. Рахт теперь стоял у служебного выхода так, будто заранее согласился остаться за пределами её жизни, если так будет правильнее для всех.
А я не был уверен, что это правильно. Майя уже делала выбор, и он не должен был стать выбором из страха или жалости. Рахт не должен был оставаться тенью на краю сознания, а его срок — работать как внутренний таймер, отсчитывающий дни до решения. Если Рахт мог стать частью нашей семьи, она должна была увидеть его не только на борту, не только в воспоминании о сложном рейсе и не только как резонансную проблему. Она должна была увидеть его в обычном месте: за столом, с чашкой, рядом со мной и Ореном. Не как угрозу нашей семье, а как мужчину, рядом с которым можно сесть за один стол.
Я остановился.
— Поехали со мной, поужинаешь у нас.
Рахт посмотрел так, будто я предложил ему не ужин, а совершить что-то противозаконное.
— К вам?
— Домой. Просто на ужин.
— Айк… Сам понимаешь…
— Ты сейчас начнёшь объяснять, почему это неудобно для Майи, для Орена, для меня?
Он молчал.
— Я сначала спрошу у неё, — сказал я. — Если она откажет, мы не поедем.
Рахт отвёл взгляд.
— Я не хочу, чтобы она чувствовала какие-то обязательства. Мне кажется, она уже дала ответ.
Вот за это я и не мог относиться к нему как к врагу. Враг пришёл бы за своим. Рахт же стоял на расстоянии и прежде всего думал, не станет ли его присутствие проблемой для Майи. Это не отменяло моей ревности, но делало её почти постыдной.
— Она не почувствует их только потому, что я задам вопрос. Я знаю свою жену.
Сказал — и сам услышал, как во мне отозвалось это «свою». Как правда, которая теперь должна была вмещать больше, чем раньше.
Я написал Майе:
«Рейс завершён. Вернусь через час. Можно привести Рахта? Только на ужин. Если нет — скажи прямо».
Ждать ответа оказалось тяжелее, чем ждать разрешения на посадку в плохую погоду. Рахт стоял рядом и не смотрел на экран. Правильный до невозможности. Я почти злился на него за это: за то, что не спрашивает, не надеется вслух, не выдаёт слабости, хотя весь его резонанс, наверное, тянется к моему дому так, как мой когда-то тянулся к Майе в земном космопорте.
Ответ пришёл:
«Можно. Только не превращай вечер в продолжение давней ссоры».
Я передал ему о её согласии и пожелании не превращать вечер во что-то серьёзное. Рахт кивнул, закрыл глаза на короткую секунду и сразу взял себя в руки.
— Я понял.
Я ответил Майе и почти сразу отправил второе: «Спасибо».
Потому что не знал, как иначе выразить всё сразу. Спасибо за доверие. За смелость. За то, что не сказала «нет» только из страха. За то, что не сказала «да» из жалости, а поставила границу так ясно, как умела.
Доехали мы на машине Рахта после того, как я отменил такси. Перед домом он отстранённо попросил уточнить, не изменилось ли её решение. Я посмотрел на него и почти разозлился. Не на него даже — на эту готовность исчезнуть первым. В нём было столько правильной осторожности, что хотелось не оттолкнуть, а подтолкнуть к двери. Не к Майе. Пока нет. Просто в тепло дома. Человек, который слишком долго спрашивает разрешения у каждого шага, однажды может вообще разучиться ходить.
— Ты понимаешь, что это не судебная тяжба?
Лексикон Орена оказался слишком прилипчив.
— Понимаю.
— Тогда почему у тебя лицо человека, который готов принять любой приговор?
— Потому что я готов.
Вот тут я не нашёлся, что ответить.
Я вошёл первым. Майя была на кухне с Ореном. Усталая, собранная, чуть напряжённая. Орен стоял рядом.
— Всё нормально? — спросил я.
— Всё нормально, — сказала она прежде, чем я успел закончить мысль.
Иногда она знала меня слишком хорошо.
— Рахт выйдет через минуту. Он предложил подождать в машине, если ты передумала.
— Очень предусмотрительно.
— Да.
Я сказал спокойно, но внутри было не спокойно. Рахт ждал за дверью, Майя решала, впустить ли его, а Орен стоял рядом как второй муж, уже занявший место в доме, но ещё осторожный в каждом движении. Я вдруг почувствовал себя не первым мужем, который контролирует ситуацию, а человеком, стоящим посередине между тремя жизнями, которые уже начали тянуться друг к другу.
— Заходите уже, не на пороге же болтаться, — сказала Майя.
Я кивнул и вышел, чтобы позвать.
И всё равно Рахт остановился в коридоре, когда мы вошли. Я понимал его. Ненавидел, что понимаю, и одновременно чувствовал к нему почти болезненную симпатию. В первый раз подойти к Майе было физически невозможно и необходимо одновременно. Мне было легче: при нашем знакомстве у неё не было двух мужей рядом.
Рахт вошёл на кухню. Без формы он казался меньше командиром и больше мужчиной, которому слишком много пришлось удерживать внутри. Он был бледнее, чем на службе, и, кажется, похудел. В руках держал небольшую коробку, которую купил ещё в космопорте.
— Майя Сергеевна, — сказал он.
Я почти поморщился. Майя тоже.
— Майя, — поправила она.
Рахт замер на долю секунды.
Я отвёл взгляд, чтобы не смотреть на него слишком внимательно. Это было личное мгновение: первый раз, когда женщина разрешает мужчине назвать её проще. Я помнил, как сам когда-то произносил её имя и как оно сразу стало больше, чем слово.
— Если вам удобно, — добавила Майя.
— Майя, — повторил он.
У него получилось произнести её имя слишком осторожно.
Коробка оказалась с карамелизированными орехами с Аттеса. Я действительно говорил ему, что Майе они понравились, но не думал, что он запомнит. Хотя, конечно, думал. Рахт запоминал всё, что касалось Майи, как когда-то запоминал и я.
— Это не подарок, если вам так спокойнее, — сказал он.
Майя улыбнулась, поддерживая его:
— Гостинец к чаю. Спасибо.
Я тихо улыбнулся, потому что после её слов стало легче. Майя не оттолкнула.
— Раздевайтесь, — сказала она. — Ужин почти готов.
Рахт посмотрел на меня.
— Сам слышал, — спокойно произнёс я.
— Мы не кусаемся, проходите уже, — добавила она.
Орен улыбнулся открыто — впервые за вечер. Рахт снял куртку, обувь и наконец прошёл внутрь.
Ужин был неловким. Я говорил больше обычного и понимал это. О пассажирах, споривших о курортах. О первом участке маршрута. О диспетчере, который перепутал обозначение окна. О любых безопасных вещах, которые могли удержать паузы от превращения в пропасть.
Рахт отвечал коротко, но не сухо. Иногда добавлял детали, по которым было видно: он тоже пытается не провалиться в главное. Орен слушал, вмешивался редко и слишком точно. Когда он спросил про регламент обмена сменами на курортных линиях, Рахт ответил подробно, без раздражения, и между ними вдруг возник нормальный разговор. О правилах, ответственности и том, как люди умудряются усложнять даже простой маршрут. Я смотрел на них и чувствовал, как во мне медленно оседает что-то тяжёлое. Два других мужчины спокойно разговаривали на территории, которая когда-то была только моей и Майи. Но она не становилась от этого меньше моей, если рядом появлялись те, кому Майя могла доверять.
Всё это я знал. Но увидеть оказалось совсем другим. Майя сидела за столом и наблюдала. Сначала напряжённо, потом мягче. Когда Рахт слишком старательно отводил взгляд, она не выдержала:
— Рахт.
Он сразу повернулся.
— Да?
— Вы можете смотреть на меня, если разговариваете со мной.
Я уткнулся в стакан. Не потому что смеялся над ним, а потому что иначе улыбнулся бы слишком заметно. Майя злилась, значит, ей было не всё равно. Она не отступала от его взгляда, она требовала, чтобы он перестал вести себя так, будто каждое движение рядом с ней — это что-то недозволительное.
— Я не хотел доставить вам дискомфорт, — сказал Рахт.
— Доставляет скорее то, что вы ведёте себя так, будто сидите в зале суда.
Я всё-таки кашлянул. Майя перевела взгляд на Орена, который как раз и сидел обычно с таким видом. Тот уткнулся взглядом в тарелку, стараясь не рассмеяться. Рахт извинился, Майя тут же уколола его и за это. И когда он наконец улыбнулся — слабо, коротко, но по-настоящему, — я впервые за весь вечер понял, что привёз его правильно.
После ужина Майя устала. Я заметил сразу, как она откинулась на спинку стула. Орен тоже заметил. Рахт — тоже, но быстрее всех отвёл взгляд, будто не имел права реагировать.
Она встала сама.
— Я посижу в гостиной.
Я поднялся.
— Я помогу.
— Я дойду. Разговаривайте спокойно. Хочу побыть в тишине.
Я кивнул, но пошёл рядом. Когда Майя устроилась на диване под пледом, я вернулся на кухню, где Орен убирал тарелки, а Рахт стоял у стола, будто решал, что ему стоит делать. Я молча подвинул к нему чашку. Он взял.
Мы говорили ещё около часа. Орен сухо уточнил что-то по графику медицинского контроля пилотов после резонансной нагрузки. Рахт ответил слишком нейтрально. Я услышал, что ответа он дал меньше, чем знает. Орен тоже услышал.
Границы. Они оба были людьми границ. Только Орен ставил их словами и законом, а Рахт — молчанием и шагом назад. Я вдруг подумал, что эти двое могут однажды понять друг друга лучше, чем я ожидал, если не заставлять их сразу быть тем, чем они ещё не стали.
Когда Рахт пошёл прощаться, я не сразу последовал за ним. Дал несколько минут. Не из великодушия, а из необходимости. Если Майя должна была сама понять, может ли видеть его в доме, я не имел права стоять между ними каждый раз.
Но тишина стала слишком плотной. Я вышел почти одновременно с Ореном. Рахт стоял в дверях гостиной. Майя сидела на диване с пледом на коленях. Лицо у неё было усталое, но не напряженное. И это уже было хорошо.
— Можете приходить ещё, — сказала она. — Я не против. Было приятно снова вас увидеть.
Рахт застыл. Я тоже. Эта фраза была не согласием и не обещанием. Но я знал Майю. Для неё «можете приходить ещё» иногда значило больше, чем для других — почти признание.
— Я понял, — сказал Рахт.
— Вы в чём-то с Ореном как братья-близнецы, — улыбнулась она.
Улыбка у него стала заметнее.
— Звучит как комплимент.
И Майя встала, чтобы его проводить. Рахт попрощался со мной, потом с Ореном. Они обменялись коротким взглядом, и я ясно понял: им ещё предстоит отдельный разговор, возможно, много разговоров. Орен не отдаст Майю так просто, не выяснив больше о Рахте. Рахт же не станет просить больше, чем ему дали. И где-то между этим может появиться уважение. Майя кивнула ему с улыбкой на прощание, Рахт коротко склонил голову.
Потом он ушёл. Дверь закрылась. После его ухода в комнате будто стало видно пустое пространство, которого раньше никто не замечал. Место, куда он мог бы однажды вернуться.
Я сел рядом с Майей в гостиной.
— Ты как?
Она подумала.
— Нормально.
Потом добавила:
— Он очень старается не давить.
Орен сел напротив.
— Да. Даже слишком.
— Ему непросто, — тихо ответил я.
Майя посмотрела на меня, и я понял: она услышала не только про Рахта. Она услышала и про меня. Мне тоже было непросто. Но я не хотел превращать это в препятствие, особенно сегодня.
Она подтянула плед выше.
— Сегодня я ничего не решаю.
— Никто об этом не просит, — сказал Орен слишком спокойно. — Айк просто организовал сегодня ужин.
Я заметил взгляд Орена, направленный в мою сторону, слишком внимательный. Кажется, мне тоже предстоял сегодня разговор с ним. Я накрыл руку Майи своей.
— Просто ужин.
Майя усмехнулась.
— Между вами искрит, ребята.
Я поцеловал её пальцы.
— Просто сложный день выдался в итоге.
Орен кивнул.
Я сидел рядом с женой, напротив второго мужа, а из этого дома только что ушёл мужчина, связанный с ней резонансом. От всего этого жизнь казалась сложнее, чем была раньше, но в ней стало намного боьше чего-то настоящего и знакомого с детства.
Рахт пока не вошёл в семью. Но вошла возможность. А значит, следующий разговор должен был быть с Ореном, взгляд которого был довольно красноречивым.
Глава 37. Быть ближе
Орен
Я понял, что разговор с Айком понадобится, ещё в гостиной. Не после того, как за Рахтом закрылась дверь. Раньше. В тот момент, когда Майя, усталая, укрытая пледом и уже почти готовая выгнать нас всех из поля зрения, вдруг сказала:
— Можете приходить ещё.
Рахт тогда застыл. Он не бросился благодарить, не сделал шага ближе, не попытался закрепить за собой это право. Просто замер так, будто Майя предложила ему не возможность ещё одного ужина, а место, к которому он боялся даже повернуться. Айк тоже на секунду остановился, хотя быстрее взял себя в руки. А я смотрел на них троих и понимал: это не её согласие или окончательное решение. Но дверь в наш дом уже открылась. И открылась достаточно, чтобы дальше молчать стало опаснее, чем говорить.
После ухода Рахта Майя поднялась наверх. Айк проводил её взглядом и начал убирать чашки со стола. Полилась вода, давая нам обоим паузу перед началом разговора. Я не хотел обсуждать Рахта без Майи. В этом было что-то неприятно знакомое: мужчины остаются внизу и решают, как лучше защитить женщину от последствий её же выбора. Но ещё меньше я хотел, чтобы каждый из нас дальше действовал молча — из своей ревности, осторожности, жалости или страха.
Движения Айка были резкими и более поспешными, чем обычно. Я понимал, что сегодняшний вечер дался ему тяжелее, чем он хотел показать. Весь вечер он держал на себе собственное напряжение, Майины опасения и Рахта, который будто заранее извинялся за само своё присутствие. Теперь это проявлялось не раздражением, а простой усталостью.
Айк выключил воду, вытер руки о полотенце и повернулся ко мне.
— Я привёл его не потому, что решил за Майю.
— Я понял, — ответил я. — Именно поэтому не попросил его уйти.
Он задержал на мне взгляд и сел за стол напротив. Не расслабился, но перестал двигаться, будто пытался убрать со стола не чашки, а остатки вечера. В этом было что-то очень человеческое: Айк умел принимать решения сердцем быстрее, чем я успевал выстроить для них безопасную конструкцию, но после этого всё равно оставался один на один с последствиями.
— Ты против него? — спросил он.
— Нет.
— Тогда что?
Вопрос был простой, почти прямой. И именно поэтому ответить на него сразу не получилось. С человеком, который давит, всё было бы легче. С наглым, уверенным в своём праве, требующим места рядом с Майей, я знал бы, что делать. Но Рахт не давил. Он сидел за столом осторожно, говорил осторожно, смотрел осторожно и даже подарок принёс так, будто заранее готов был объяснить, что это не подарок, если от него станет неудобно.
— Он слишком хорошо умеет не мешать, — сказал я наконец.
Айк нахмурился.
— Это плохо?
— Само по себе — нет. Но может стать плохо, если он начнёт уходить раньше, чем Майя поймёт, хочет ли, чтобы он остался.
Айк отвёл взгляд к столу. Я видел, что фраза попала точно, но не стал развивать её сразу. В этом разговоре было слишком легко перейти к длинным объяснениям, а длинные объяснения часто дают ложное ощущение контроля. На самом деле мы оба контролировали куда меньше, чем нам хотелось.
— Я не мог оставить его там, — сказал Айк.
— Знаю. И не считаю, что ты ошибся.
— Но?
— Но после сегодняшнего ужина он уже не просто человек за дверью. Приведя его домой, ты уже сдвинул ситуацию с места.
Айк усмехнулся, но улыбки в этом почти не было.
— Звучит как обвинение.
— Это факт.
— Я спросил Майю.
— И правильно сделал.
Он посмотрел на меня уже резче. Не зло, скорее раздражённо: его поступок дался ему непросто, и сейчас он не хотел услышать, что сделал всё неправильно. Я и не собирался этого говорить. Проблема была не в том, что Айк привёл Рахта, а в том, что теперь никто из нас не мог притвориться, будто Рахт остаётся внешним обстоятельством.
— Тогда в чём проблема? — спросил Айк.
— В том, что дальше всё может начать происходить не потому, что кто-то действительно готов, а потому, что все боятся последствий. Рахт может исчезнуть, чтобы не давить. Ты можешь начать удерживать его ближе, чтобы он не исчез. Майя может решить, что должна успеть понять себя быстрее, чем может.
Айк молчал. И хорошо, что молчал. Спорить сейчас было бы проще, чем признать: речь не о чьей-то ошибке, а о цепочке правильных поступков, которые всё равно могут привести не туда, если каждый будет действовать из страха и называть это заботой.
— А ты? — спросил он наконец.
Вот теперь отвечать не хотелось.
Я мог бы сказать, что моя задача — обозначить границы. Это было бы правдой. Но неполной, а неполная правда в семье слишком быстро становится удобной ложью. Я знал за собой эту слабость: умел звучать разумно именно тогда, когда внутри не было ни спокойствия, ни уверенности.
— Я тоже могу ошибиться, — сказал я. — Просто мои ошибки обычно звучат разумно.
Айк посмотрел внимательнее, но не стал сразу вытаскивать из этой фразы больше, чем я был готов отдать. За это я был ему благодарен. В последние недели между нами появилось странное доверие: не дружба в привычном смысле, не полная близость, но способность не добивать вопросом, когда человек и так подошёл к неприятной границе.
— Ты думаешь, можешь давить на Майю? — спросил он тише.
— Не силой. Словами — возможно.
Айк откинулся на спинку стула и выдохнул. В его лице мелькнуло понимание, и это оказалось неприятнее, чем возражение. Если бы он не понял, можно было бы спрятаться за уточнениями. Но он понял слишком быстро.
— Тогда хорошо, что ты это видишь.
— Видеть мало. Иногда именно видящий человек становится увереннее, что имеет право вмешаться.
Я чуть усмехнулся, потому что это прозвучало как предупреждение самому себе. В больнице или судах я уже видел, как легко правильные люди произносят правильные слова и забирают у женщины право решать собственную жизнь. Не хотел однажды оказаться среди них только потому, что моя версия заботы будет мягче, грамотнее и убедительнее.
— Значит, что? — спросил Айк. — Не приглашать его больше?
— Нет. Наоборот, если он сейчас исчезнет, Майя будет выбирать уже не Рахта, а последствия его исчезновения. Это ещё хуже.
Айк медленно кивнул.
— Тогда что ты предлагаешь?
Этот вопрос был намного лучше, чем если бы он спросил моего решения. Это было важно, хотя я не стал на этом останавливаться вслух. Айк не отдавал мне решение и не снимал с себя ответственность, он просто признавал, что порядок действий нужен нам обоим.
— Не делать из него случайность, — сказал я. — Если Рахт приходит, Майя должна понимать, что его позвали и что она может отказать. Если ему плохо, это не аргумент. Если он хочет быть рядом, пусть учится не исчезать при первом признаке сложности.
— Ты говоришь так, будто это просто.
— Нет. Я говорю так, потому что иначе будет ещё сложнее.
На кухне стало тихо. Наверху не было ни звука, и я надеялся, что Майя действительно уснула, а не лежит с открытыми глазами, представляя себе все варианты нашего разговора в худшем виде. Она, конечно, догадается, о чём мы говорим. Возможно, разозлится. Но злость Майи была честнее, чем наша попытка сделать вид, будто ужин ничего не изменил.
— Он мне нравится, — сказал Айк после паузы.
— Я понял.
— Это мешает?
— Нет. Но делает тебя не нейтральным.
— А тебя?
Я посмотрел на чашки на сушилке. Одна была Рахта. Он держал её весь вечер осторожно, будто боялся оставить след даже на посуде. Это не вызывало отторжения. Скорее наоборот — неудобную жалость, уважение и раздражение одновременно.
— Меня тоже, — ответил я.
Вот это, по крайней мере, было честно. Я не был нейтрален. Не мог быть. Я был мужем Майи, человеком, который только начинал привыкать к собственному месту рядом с ней, и мужчиной, достаточно честным, чтобы понимать: появление Рахта трогает не только мои принципы, но и страхи. Не все из них заслуживали права голоса, но притворяться, что их нет, было бы опаснее. Я тоже до сих пор не был уверен в своём месте около Майи.
Айк провёл ладонью по лицу и устало усмехнулся.
— Прекрасная семья. Все не нейтральны, все очень стараются быть разумными.
— Это лучше, чем наоборот.
— Не уверен.
— Я уверен.
Он впервые за разговор улыбнулся почти по-настоящему. Напряжение не ушло полностью, но перестало быть острым. Мы не решили судьбу Рахта, не решили за Майю и не нашли способ сделать всё безболезненно. Только признали, что Рахт уже перестал быть человеком за пределами дома, и дальше каждому из нас придётся быть внимательнее к собственным мотивам.
— Тогда так, — сказал Айк. — Я не буду приводить его без предупреждения.
— А я не буду препятствовать развитию этих отношений.
— Договорились.
Простое слово. Почти деловое. Но после него стало легче.
Я поднялся, собираясь идти наверх. Айк остался сидеть за столом, но посмотрел на лестницу так, будто тоже мысленно был уже там, рядом с Майей. В этом мы были похожи сильнее, чем я готов был признать: оба хотели защитить её, оба боялись сделать это неправильно и оба постепенно учились, что любовь к Майе не даёт права держать её жизнь в руках вместо неё.
— Орен, — сказал Айк, когда я уже сделал шаг к выходу из кухни.
— Да?
Он помолчал, будто выбирал фразу. Я внутренне приготовился к чему-то серьёзному, но Айк только кивнул в сторону лестницы.
— Не уходи в гостевую, если не хочешь.
Я не сразу ответил. В этой фразе не было большого признания в том, что меня уже не считают гостем, не было попытки закрыть мою внутреннюю неуверенность словами. И именно поэтому слова прозвучали сильнее.
— Посмотрю, — сказал я.
— Майя будет злиться, если ты опять начнёшь стоять у собственного места как приглашённый.
Я покачал головой и всё же пошёл к лестнице. Рахт пока не вошёл в семью, но вероятность уже была высокой, а вместе с ней — необходимость честно занимать собственное место. Не потому, что Айк сказал правильные слова. Не потому, что закон давно всё оформил. А потому, что если я собирался говорить о чужих исчезновениях и чужой осторожности, мне следовало хотя бы самому перестать отступать первым.
Майя
Когда я ушла спать, не могла уснуть сразу, меня беспокоил разговор внизу. Но я понимала, что не всё, что обсуждается в этом доме, должно проходить через меня. И Айк, и Орен были взрослыми людьми, которым надо было также налаживать общение.
В деревянном доме слышимость была хорошая. Слов я почти не разобрала, только голоса: Айк говорил тише обычного, Орен — ровно и собранно, как всегда, когда тревожился сильнее, чем хотел показать. Но на утро в доме было спокойно, и оба мужа общались друг с другом так же, как и раньше. Значит, ничего непоправимого не произошло. Они имели право выстраивать отношения так, как им было комфортно.
Оба уехали на работу. Чем мне тоже стоило заняться. Пусть лучшим решением и было бы съездить на производство, но состояние пока не позволяло таких подвигов. Значит, ноутбук, наушники и чашка кофе.
К обеду я закрыла несколько срочных вопросов, один раз поссорилась с поставщиком, который вот действительно вывел из себя, и дважды проигнорировала желание проверить: не написал ли Айк что-нибудь о Рахте. Ничего не написал. Это было правильно и всё равно раздражало. После вчерашнего приезда Рахта его тень приняла уж больно чёткие очертания в нашем доме. Я начинала беспокоиться.
Орен вернулся раньше Айка.
Я услышала дверь и вышла из кабинета с чашкой чая, так как лимит на кофе уже был израсходован на сегодня. Орен снял пальто, положил папку на тумбу и остановился, увидев меня. В нём всё ещё было слишком много привычной собранности: рубашка без складки, спокойное лицо, взгляд, который первым делом оценивал, насколько я устала.
— Вы сегодня выглядите лучше, — сказал он.
— После болезни я всё-таки зачту это за комплимент. Но лучше вам в них потренироваться.
Он улыбнулся, и я вдруг поймала себя на том, что жду этой улыбки. Она уже откликалась где-то глубоко в сердце. Я подошла ближе, поставив чашку, и осторожно его обняла. Мне не хватало сегодня мужей, пока они были на работе. Орен застыл так резко, будто я не просто обняла его, а коснулась куда более личного.
— Я рада, что ты вернулся раньше.
Его взгляд был направлен на моё лицо. Он не отстранился. Только дышать стал тише, осторожнее, словно боялся спугнуть не жест, а то более личное прикосновение, которое за ним стояло.
— Орен.
— Да?
— Давай уже на “ты”.
Он выдохнул. Очень тихо, почти незаметно, но я стояла слишком близко и заметила. Мне было приятно видеть, как меняется его дыхание и взгляд рядом со мной.
— Хорошо. Давай.
Вроде бы всего два слова, а они меняли слишком многое между нами. Будто окончательно сносили ту стену, за которую мы держались, боясь почему-то жить без неё.
Вечером Айк ушёл на короткую ночную смену. Перед уходом он посмотрел на нас с Ореном слишком внимательно: я сидела на диване, Орен выбирал фильм на общем экране, а между нами уже оставалось меньше расстояния, чем неделю назад или даже утром за завтраком. Айк ничего не сказал, только поцеловал меня в висок и задержал взгляд на Орене.
— Хорошего вечера.
— Удачного рейса, — сказал Орен.
Айк махнул рукой, и вскоре послышался хлопок двери.
Фильм выбрал Орен.
Это оказалась история с наследственным спором, правда, в исторических реалиях и с кучей интриг. Через двадцать минут я спросила, точно ли это отдых, а Орен с совершенно серьёзным лицом ответил, что конфликт выстроен логично и его решение соответствует тем реалиям, потому фильм не раздражает.
— У нас очень разные критерии раздражения, — сказала я.
— Я уже заметил.
— Смело.
— Я адаптируюсь под семью.
Сначала мы сидели рядом, но не касались. Потом я сама подвинулась ближе, потому что плед был один, а холод в гостиной — прекрасным оправданием для людей, которые ещё не умеют говорить о своих желаниях прямо. Орен положил руку на спинку дивана за моей спиной, но не коснулся меня. Через пару минут он всё-таки опустил аккуратно ладонь мне на плечо. Я устроилась удобнее, прислонилась к нему боком и почувствовала, как его тело на секунду стало совершенно неподвижным.
— Мне нравится так, — тихо сказала я.
— Мне тоже.
Он выдохнул мне в волосы, и напряжение чуть отпустило. Через несколько минут его рука стала теплее и спокойнее, легла увереннее поверх пледа. Он не пытался превратить близость в следующий шаг. Просто держал рядом. И моё тело впервые по-настоящему расслабилось рядом с ним.
Фильм шёл, герои страдали и умирали из-за наследства, долга и отсутствия нормальной коммуникации. Я следила всё хуже. Гораздо сильнее ощущались плечо Орена под щекой, ровное дыхание, тепло руки поверх пледа и то, что мне не хотелось отстраниться.
Когда фильм закончился, я уже почти спала. Орен попытался осторожно убрать руку, но я поймала его пальцы раньше, чем он успел окончательно отстраниться.
— Не уходи.
Он замер.
— Майя.
— Просто спать.
— Я и не думал о другом.
— Я знаю.
Он молчал слишком долго, и я подняла голову, чтобы посмотреть на него сквозь сон. Лицо у Орена было непривычно открытым, почти растерянным. Кажется, он боялся этого не меньше, чем хотел.
— Если тебе неудобно, можешь отказаться, — сказала я.
— Главное, чтобы это не создало неудобство тебе.
— Слишком поспешный шаг?
— Я боюсь, что моё желание может тебе навредить.
Я устало улыбнулась.
— Орен, это давно не только твоё желание.
Он опустил взгляд к нашим рукам. Потом кивнул и поднялся вместе со мной.
В спальне я немного протрезвела от сна, потому что кровать — это уже не диван, не плед и не фильм. Орен заметил.
— Может, я возьму запасное одеяло? — спросил он.
Я посмотрела на него с подозрением.
— Ты сейчас правда пытаешься создать безопасную дистанцию между мной и собой?
— Это звучит явно хуже, чем я планировал.
— Ложись уже.
Он лёг не сразу близко. Сначала на краю, слишком осторожно. Я выключила свет, легла рядом и несколько минут смотрела в темноту. Сердце стучало быстрее обычного, но не от страха. Скорее от нового знания: рядом со мной муж, которого я сама попросила остаться. Я повернулась к нему спиной и взяла его руку.
— Можно сюда.
Он понял не сразу. Потом осторожно обнял меня поверх одеяла, положив ладонь на талию. Тепло его груди оказалось рядом с моей спиной, дыхание — у волос. Внутри всё дрогнуло, не резко, но ощутимо, и я закрыла глаза, позволяя этому ощущению быть.
Орен не двигался. Он выдохнул мне в волосы, и я почувствовала, как его напряжение медленно уходит. Не всё, конечно. Орен был бы не Ореном, если бы расслабился сразу. Но достаточно, чтобы его рука перестала быть осторожным вопросом и стала просто рукой мужа, который держит меня ночью.
Так я и уснула.
Проснулась я одна. Не совсем одна: внизу негромко работала стиральная машина, а на соседней подушке всё ещё оставались следы проведённой вместе ночи. Орен не исчез. Он просто встал раньше, как человек, который может проспать первую общую ночь рядом со мной, но всё равно не пропустить рабочие сообщения.
Я накинула мягкий халат, спустилась вниз, выпила несколько глотков чая. Из ванной доносился шум. Когда дверь открылась, оттуда вышел Орен.
Волосы влажные, кожа разогретая, на бёдрах полотенце. Орен замер. Я тоже.
Он выглядел совсем не так, как в костюме. Не как юрист, не как человек, которого я запомнила в медцентре, способного у окружающих уничтожить желание спорить. Передо мной стоял мужчина: широкие плечи, тёплая кожа после горячего душа, влажные волосы и капля воды, медленно скользнувшая по груди.
И я не отвернулась.
Я могла бы пошутить. Могла бы смутиться, сказать что-нибудь лишнее. Но вместо этого смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается не благодарность и не уважение. Желание.
Орен первым пришёл в себя и развернулся в сторону лестницы.
— Прости. Я был рассеянным и утром совсем забыл о…
— Не надо.
Он остановился. Я подошла ближе. Не слишком близко, но достаточно, чтобы тепло его тела стало почти ощутимым.
— Останься.
В его взгляде что-то изменилось. Сдержанность не исчезла, куда же без неё, но под ней мелькнуло то самое, от чего у меня ночью сбивалось дыхание. Он хотел меня. Не требовал, не просил, не считал, что теперь имеет право. Просто хотел, и впервые я позволила себе смотреть на это желание не как на опасность.
— Майя, — сказал он уже более хрипло.
Я коснулась пальцами его груди. Не случайно, просто потому, что хотела почувствовать его кожу.
Орен закрыл глаза на секунду. Когда открыл, уже не попытался отступить.
— Ты уверена? — спросил он.
Я посмотрела на него:
— Кто нам мешает пробовать?
Он почти улыбнулся. Потом накрыл мою руку своей и удержал у себя на груди — не сильно, не требовательно, но уже сам. И от этого простого движения у меня перехватило дыхание сильнее, чем я ожидала.
До этого Орен был моим мужем по решению, по благодарности, по уважению и по той страшной неделе, где он стоял за меня до конца. А теперь я стояла в гостиной, смотрела на его влажные волосы, разогретую кожу и напряжённые пальцы, удерживающие мою ладонь, и понимала простую, почти пугающую вещь. Я хочу его. Не когда-нибудь. Не потом, когда привыкну. Уже.
Глава 38. Сломленная стена
Орен
У лестницы мы остановились почти одновременно. Я всё ещё чувствовал тепло душа на коже и прохладу воздуха там, где Майины пальцы лежали у меня под ключицей. На мне было только полотенце, и, наверное, именно поэтому привычная выдержка давалась труднее. Спрятаться было не за что: ни за костюм, ни за рубашку, ни за роль человека, который всегда знает, где проходит граница. Майя стояла передо мной босая, в мягких домашних штанах и свободной футболке, смотрела не в сторону, а прямо на меня. И не отступала.
Я слишком долго учил себя не двигаться первым. Не торопить. Не брать. Не считать её согласие на брак согласием на тело, благодарность — желанием, доверие — разрешением. В больнице это было единственно правильным, после Аттеса — тоже, но теперь Майина ладонь лежала у меня на груди не случайно и не мимолётно. Она касалась меня потому, что хотела, и это простое понимание оказалось опаснее любого слова.
— Орен, — сказала она тихо.
Я уже любил то, как звучало моё имя без прежнего “вы”. Словно между нами убрали невидимую стену, за которую мы оба слишком долго держались. Я накрыл её ладонь своей, не сжимая, только удерживая у себя на коже, и впервые за долгое время почувствовал, что не хочу снова превращать осторожность в отступление.
— Да?
Майя чуть улыбнулась, но улыбка вышла не насмешливой. Скорее нервной, живой и слишком настоящей для того, чтобы я мог спрятаться за очередной вопрос.
— Ты слишком много думаешь.
Я хотел ответить, что это не так. Но это было бы неправдой: часть меня всё ещё лихорадочно проверяла её усталость, дыхание, взгляд, возможное сожаление завтрашнего утра. Я боялся не отказа. С отказом я знал бы, что делать. Я боялся её согласия, потому что оно требовало наконец поверить: меня не только приняли, меня хотят.
— Тогда я спрошу только один раз.
— Хорошо.
— Ты правда хочешь этого сейчас?
Майя посмотрела на меня так тяжело, что я почти пожалел о вопросе. Почти — потому что всё равно должен был услышать ответ, даже если он прозвучит с раздражением.
— Да, — сказала она. — Правда.
Воздух между нами стал плотнее. Я шагнул ближе, медленно, оставляя ей время передумать даже после этого “да”. Майя не передумала. Наоборот, поднялась на ступеньку выше, почти сравнявшись со мной, и сама коснулась губами моего подбородка. Неловко, чуть мимо, но так открыто, что у меня перехватило дыхание.
Я поцеловал её осторожно. Сначала только губы. Без напора, без попытки сразу забрать больше, чем она уже дала. Но Майя обняла меня за шею, прижалась ближе, и в этом движении было столько нетерпеливой решимости, что моя осторожность впервые за долгое время дрогнула не от страха, а от желания.
Мы поднялись в спальню почти молча. На лестнице Майя один раз остановилась, будто сама удивилась происходящему, и я тут же замер следом. Она только взяла мою руку, переплела пальцы и потянула дальше. Этот жест оказался настолько личным, что я почувствовал, как сердце стало биться сильнее.
В спальне было светло от утреннего окна. Майя остановилась у кровати и посмотрела на меня уже с вызовом, хотя щёки у неё порозовели.
Я подошёл к ней и коснулся края её футболки.
— Можно?
Она кивнула, но я всё равно не торопился. Поднял ткань медленно, скользнул пальцами по её бокам, чувствуя, как под моими ладонями напрягается и снова расслабляется её тело. Майя подняла руки, помогая мне, и через мгновение футболка упала на пол.
Она осталась передо мной обнажённая до пояса, со сбившимся дыханием и взглядом, в котором было смущение, желание и доверие. Грудь была полной, с нежной кожей и набухшими, твёрдыми от возбуждения сосками.
Я провёл ладонями по её плечам, вниз, к груди, остановился на секунду, давая ей возможность закрыться или отступить. Майя не отступила. Я аккуратно сжал руки на её груди, чувствуя жар кожи, провёл пальцами по соскам, захватил их между пальцами. Майя тихо выдохнула и положила руки мне на запястья, сама направляя мои ладони ниже.
От этого движения выдержка окончательно треснула.
Я наклонился и поцеловал её ключицу, потом нежную кожу ниже. Майя вдохнула резче, пальцы сжались у меня на плечах. Я целовал её медленно, узнавая её всё ближе. Губами прошёл по груди, задержался, почувствовал, как она прогнулась навстречу, и только тогда позволил себе ласкать увереннее. Целовал, медленно приближаясь к соскам, чувствуя её нетерпение. Коснулся языком одного соска, чувствуя, как у самого в паху становится слишком тесно. Её рука коснулась моего затылка, вжимая меня в себя. Мои руки заскользили вниз, к её ягодицам, сжимая их сквозь лёгкую ткань домашней одежды, пока язык уже резче касался кончика соска.
Она была тёплой, отзывчивой, живой. От каждого моего касания её дыхание менялось: где-то становилось тише, где-то срывалось, где-то превращалось в короткий невольный звук, от которого у меня темнело в глазах. Мой член касался её бедра, и она сама подавалась ближе, усиливая это трение.
Потом она потянулась к узлу полотенца. Её пальцы дрожали от нетерпения. Узел ослаб. Мне хотелось помочь, но Майя посмотрела так, что я оставил руки на её талии и позволил ей самой раздеть меня настолько медленно, насколько ей было нужно.
Когда полотенце упало на пол рядом с её футболкой, Майя провела ладонями по моей груди. Не торопясь. Уже увереннее, чем внизу, у лестницы. Её взгляд скользил за руками, и я внезапно понял, что для неё это тоже открытие: не только позволить мне смотреть, но и самой смотреть, касаться, выбирать. Её ладонь проскользила ниже, аккуратно касаясь возбуждённого члена, поглаживая. Я закусил губу, чтобы сдержаться и не показать, насколько это было приятно. Уже всё сложнее было сохранять выдержку.
Я подхватил её и осторожно уложил на кровать, всё же сдаваясь возбуждению. С нетерпением помог избавиться от лишней одежды.
Майя рассмеялась тихо, когда штаны полетели куда-то на пол. Этот смех снял последнюю внутреннюю преграду. Я лёг рядом, снова поцеловал её без спешки, провёл рукой по бедру, по животу, вернулся к груди и почувствовал, как она сама раскрывается мне навстречу.
Я ласкал её долго. Мне хотелось довести её до края возбуждения, чтобы она забыла обо всех страхах и ограничениях, что связывали нас до сих пор. Мои пальцы двигались осторожно, мягко, постепенно, изучая её отклик. Майя сначала замирала от каждого нового движения, потом начала дышать глубже, бедро под моей ладонью расслабилось, а рука вцепилась в простыню уже не от напряжения, а от удовольствия.
Я целовал её живот, внутреннюю сторону бедра, возвращался выше, к губам, чтобы ловить каждый её вдох. Она смущалась сильнее от собственной реакции.
— Орен, — прошептала она.
Я поднял голову.
— Остановиться?
— Нет. Просто это ты.
Моё имя в этот момент окончательно что-то сломало во мне. Я хотел, чтобы она назвала меня ещё раз.
Я продолжил, мягко раскрывая её пальцами, подстраиваясь под каждое движение, под каждый тихий звук, под то, как она то тянулась ко мне, то отворачивала лицо в подушку, сдерживая стоны. Её бёдра уже подавались мне навстречу, дрожали, когда мне удавалось вызвать новую волну удовольствия. Я не давил, не ускорялся раньше времени, хотя тело требовало большего уже почти болезненно.
Она потянула меня на себя, и я понял, что ждать больше не нужно.
Я навис над ней осторожно, упираясь одной рукой в кровать, второй удерживая её бедро. Майя смотрела на меня снизу вверх, раскрасневшаяся, растрёпанная, с влажными губами и таким выражением лица, от которого всё внутри меня сжалось. Я медленно вошёл в неё, останавливаясь при каждом изменении её дыхания, давая ей привыкнуть и принять.
Она положила ладонь мне на бок и тихо выдохнула, сама подаваясь навстречу. Я начал двигаться медленно, глубоко, всё ещё сдерживая себя. Я чувствовал её пальцы на моей спине, каждое её движение навстречу. И она смотрела на меня так близко, что я больше не мог отделить удовольствие от нежности.
Я упирался рукой в кровать рядом с её плечом, удерживая вес, чтобы не навалиться. И вдруг Майя накрыла мою руку своей. Просто положила ладонь поверх моей, сжала пальцы, словно хотела не только принимать, но и держать меня здесь. Второй рукой она потянулась к моей голове, притянула меня ближе и поцеловала в висок.
Не в губы. В висок. От этого тихого поцелуя меня накрыло сильнее, чем от её стонов. В нём было невозможное: доверие, нежность, признание. Я закрыл глаза на одно движение, на один короткий миг потерял ровность дыхания, и Майя почувствовала это. Её пальцы крепче сжали мою руку.
После этого я уже не мог оставаться только осторожным. Я всё равно был мягким с ней, всё равно следил за её дыханием и отзывчивым телом, но теперь в каждом движении было больше удовольствия.
Майя кончила первой — тихо, с коротким сорванным звуком, прижимаясь ко мне и почти сердито сжимая мою руку, будто это я был виноват в том, что её тело наконец полностью потеряло контроль. Я выдержал ещё несколько движений, пока её дыхание не начало успокаиваться, и только потом позволил себе сорваться следом, уткнувшись лицом в её плечо.
Некоторое время мы просто лежали.
Я боялся пошевелиться, хотя это уже было глупо. Майя первой провела ладонью по моей спине, лениво, без цели. Я поцеловал её в плечо. Потом я всё-таки лёг рядом, притянул её ближе, а она устроилась у меня на груди так естественно, что у меня снова сжалось горло. Мы продолжали касаться друг друга уже без цели и напряжения: её пальцы скользили по моей груди, мои — по её плечу, руке, спине. Иногда касания становились чуть чувственнее, иногда снова ленивыми, почти сонными.
Главное было даже не в желании, которое никуда не исчезло. Главное было в том, что нас больше ничего не останавливало от этой близости. Не благодарность, не больница, не формальность брака, не моё вечное желание получить разрешение, не давить. Мы могли лежать рядом, гладить друг друга, молчать, улыбаться и не делать из каждой секунды проверку.
Через какое-то время Майя задремала. Я лежал и смотрел на неё. На растрёпанные волосы, припухшие губы, руку, всё ещё лежащую у меня на груди. Она спала рядом, обнажённая, спокойная, и во сне иногда проводила пальцами по моей коже, будто даже тело не хотело прекращать касаться.
Айк вернулся почти через два часа. Мы не спали уже оба, но всё ещё лежали рядом. Майя успела завернуться в одеяло, я — натянуть свободные домашние штаны, хотя смятая постель всё равно скрывала не так уж много. Но скрыть главное было невозможно. В комнате пахло нами, Майя лежала слишком близко ко мне, а я, видимо, выглядел так, как человек, который больше не мог притворяться осторожным гостем в собственной семье.
Айк остановился в дверях. Сначала посмотрел на Майю. Потом на меня. Потом снова на Майю, и уголки его губ дрогнули.
— Я так понимаю, спрашивать, как прошло утро, не стоит?
Майя спрятала лицо у меня на груди.
— Выйди.
— Это мой дом.
— Айк.
— Всё, понял. Я рад за вас и ухожу до того, как меня прогонят ещё раз.
Он уже сделал шаг назад, но всё-таки задержался у двери. В его взгляде не было ревности, от которой нужно защищаться. Была нежность к Майе, тёплая усталость после смены и что-то ещё — щемящее, взрослое, принимающее. Мне внезапно стало легче от того, что он увидел нас именно так: не в объяснениях, не в словах, а в состоянии, где всё уже произошло и никого не разрушило.
— Кстати, — сказал Айк, будто вспомнил о самом обычном деле в мире. — Я думал на выходных устроить шашлык.
Майя подняла голову.
— Шашлык?
— Да.
— Уже холодно.
— Снега нет.
— Это главный критерий?
— Один из. Ещё есть мясо, мангал и мужья, которых можно поставить работать.
Я почувствовал, как Майя начала смеяться у меня на груди.
— Жена двух мужей уже занервничала, — сказала она.
— Мы привыкаем, — невозмутимо ответил Айк. — Я хотел позвать ещё Рахта.
После этого в комнате стало тише. Я ждал, что имя Рахта резанёт по только что возникшему теплу. Не резануло. Оно легло рядом с нами осторожно, как новая мысль, которую ещё рано разворачивать полностью. Майя не отстранилась от меня. Я не убрал руку с её спины. Айк не сделал вид, что не заметил этого.
— На шашлык? — уточнила Майя.
— На шашлык, — подтвердил Айк. — Без важных разговоров. Просто свежий воздух и вкусное мясо.
Майя молчала несколько секунд.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Но пусть не стесняется так.
Айк улыбнулся.
— Предупрежу.
Я провёл ладонью по её плечу, и Майя чуть заметно прижалась ближе. Это движение было маленьким, почти незаметным для постороннего человека, но Айк заметил. И не отвернулся.
— Тогда решено, — сказал он. — Организую всё сам.
Она недоверчиво фыркнула и снова спрятала лицо у меня на груди. Айк наконец ушёл, оставив дверь полуприкрытой. Мы остались вдвоём, но теперь это «вдвоём» уже не было отдельным от всего дома. За дверью был Айк, впереди — выходные, возможно, Рахт у мангала и Майя, которая уже не отодвигалась от меня при его имени.
Я поцеловал её в волосы.
— Ты уверена насчёт шашлыка?
— Нет, — честно сказала она. — Но мне нравится идея, где мужчины заняты мясом и огнём. Это кажется безопаснее разговоров.
— Не уверен, что огонь безопаснее разговоров.
— У нас считается в семье: занятые мужчины безопасны для дома. Можно было бы и в лес отправить, но уже холодно для грибов. Пусть развлекаются. Я понимаю, для чего Айк это делает.
Я улыбнулся и провёл пальцами по её спине. Она выгнулась навстречу сонно, доверчиво, уже без прежнего напряжения. И я подумал, что, возможно, именно так семья и становилась настоящей: не через одно решение, заверенное в загсе, а через утро, в котором женщина сама целует тебя в висок, первый муж возвращается домой и не отступает от вашего счастья, а возможного третьего зовут не на судьбоносный разговор, а на шашлык.
Глава 39. Шашлыки
Майя
Я лежала, прижавшись к Орену, и слушала, как на первом этаже Айк мариновал шашлык. Он принёс четыре килограмма мяса, и уже с час его резал, мариновал и раскладывал. В том, что шашлык будет вкусным, я была уверена. Ещё ни разу готовка Айка не была плоха. Но вот такая степень подготовки…
— Знаешь, — тихо шепнула я Орену, — даже для меня он ещё ни разу так не заморачивался.
Орен усмехнулся.
— Ты его жена, а тут потенциальный соперник…
Я даже повернулась к мужу.
— Шутишь?
— Шучу. Просто Айк, как всегда, за всё берётся с размахом и делает качественно.
На кухне опять послышались шуршание, стук ножа и не особо тихие шаги.
— Мне кажется, он не даст нам спать, пока не закончит.
— Я бы радовался, что нам не выделили места за столом в качестве помощников.
Я ласково провела по груди Орена, забираясь ниже.
— Всё равно ведь не спим.
В этот раз Орен не спрашивал о степени моей уверенности, а уже нежно целовал шею, помогая снять рубашку.
На следующий день к обеду приехал Рахт.
Я увидела машину из окна комнаты и, накинув тёплую кофту, пошла к крыльцу. Рахт вышел не сразу. Я успела переодеть обувь и даже спуститься во двор, когда он только закрывал машину. Он шёл с огромным букетом пионов, которые я вообще не представляю, как он нашёл. Вот тебе и отсутствие подарков.
— Рахт, а ты в курсе, что ухаживать за замужней женщиной табу?
— А я решил рискнуть, особенно если собираюсь сделать эту женщину своей женой.
Я в удивлении смотрела на ещё недавно закрытого Рахта. Я не представляла, что сказал ему Айк. И он ли это сказал, всё же муж был обычно осторожен в словах. Но Рахт сам на себя не походил. Или я его не знала, что было ближе к истине. Но даже такое его поведение не находило у меня отторжения. Даже наоборот, такого Рахта понять было легче. Не чувствуешь себя сволочью, что рушит чью-то жизнь.
— Командир, — весело крикнул Рахт Айку, показывая припасённые ещё и бутылки пива. Тоже немаленький такой букетик из бутылок.
— Ко всем подход ищет, — фыркнула я под нос, но Орен, стоявший рядом, рассмеялся.
Айк под локоток оттащил Рахта к мангалу. Там уже стояли контейнеры с мясом, пустые ёмкости, лежали шампуры, а в мангале уже тлели угли. Айк вовсю раскладывал всё на столе, а Рахт открывал пиво. Безалкогольное. Ну да, не с их работой. Мы с Ореном ушли в дом, периодически наблюдая за парочкой из окна.
— Они слишком быстро находят общий язык, — сказала я, глядя в окно.
Орен подошёл ближе и встал у меня за спиной. Его ладони легли мне на талию уже привычно, без прежнего постоянного вопроса в каждом движении.
— Похоже. И это хорошо.
— Орен, не говори так, как будто всё решено.
— А разве нет?
Я посмотрела на ноарца за окном. Молодой, весёлый, красивый, любит, если их резонанс можно назвать любовью, и мужья одобряют…
— Нет, — всё же сказала я.
Орен тихо рассмеялся у меня над ухом. Ладно, отчасти это уже было ложью. Не знаю, как быстро Рахт мне действительно станет мужем, но вот отдавать его последствиям неудачного резонанса я уже была не готова. После Орена и больницы я понимала, почему на Ноаре так редко отказывают в резонансе. Рахт такого точно не заслуживал. И хорошо, что он в этот раз не приехал с лицом праведника, а то опять чувствовала бы себя экзекутором.
И я продолжала упорно смотреть из окна на зону для мангала. Как будто заняться было нечем. Айк сунул Рахту в руки контейнер с мясом, показал на шампуры и начал что-то объяснять. Рахт сначала слушал напряжённо, потом задал вопрос. Айк ответил. Рахт снова что-то уточнил, и Айк вдруг рассмеялся.
Я замерла.
— Что? — спросил Орен.
— Он рассмешил Айка.
— Это не так уж сложно.
Орен тоже подошёл к окну. Рахт стоял у мангала. В одной руке у него был шампур, во второй — бутылка пива. Айк что-то показывал, кивая в сторону мангала, а Рахт, кажется, возражал. Айк слушал его несколько секунд, потом покачал головой и сказал что-то, и Рахт улыбнулся. Это делало его лицо сразу моложе и спокойнее, будто не он вместе с Айком вернулся с Элтары, был отвергнут и теперь вновь испытывал шанс.
Айк протянул ему второй шампур. Рахт взял и что-то сказал с серьёзным выражением лица. Айк вскинул брови. Рахт продолжил, уже чуть оживлённее. Потом они оба посмотрели на мангал так, будто тот действительно представлял какой-то сложный механизм.
— Кажется, у них там отдельный мир, — сказала я. — У вас шашлык не готовят?
— Не готовят, — весело ответил Орен. — Думаешь, что просто так Айк пересмотрел все видео в сети?
Я свои первые шашлыки сожгла лет в двенадцать, до сих пор помню. Что же, у них есть четыре попытки по количеству мяса, чтобы обеспечить нам обед.
— Знаешь, им вдвоём даже лучше, чем со мной.
Орен усмехнулся и поцеловал меня в висок.
— Не думаю.
— Посмотри на них.
А Айк с Рахтом уже вовсю о чём-то переговаривались, наконец-то поставив мясо жариться.
— Это полезно, — сказал Орен уже серьёзнее. — С тобой он всё время проверяет границы. С Айком у него есть дело и прошлое. С ним легче.
Наверное, это было даже правильнее, чем если бы мы опять посадили его за стол и начали говорить, аккуратно подбирая слова.
— Надо дать им время, — сказала я.
— Согласен.
— А мы пока нарежем овощи.
— То есть мы всё-таки помощники.
— Не жалуйся. Тебя хотя бы не поставили к огню.
Орен посмотрел на мангал с сомнением.
— Это спорное преимущество.
— Наслаждайся обществом жены. Должен же быть толк в двойном замужестве.
— Безусловно.
Мы разложили тарелки, нарезали овощи, достали хлеб, зелень и маринованные огурчики. Орен делал всё слишком аккуратно, но я уже почти привыкла. Он даже помидоры резал настолько одинаковыми кубиками, что я позорно отдала ему дорезать салат, а сама занялась выкладкой разносолов, догрызая свежий огурчик, стащенный из-под ножа. Вкусно.
Из окна доносился смех Айка. И такой же хохот Рахта.
— Он весельчак, — сказала я с недоверием.
Орен посмотрел в сторону окна.
— Возможно, он всегда был. Просто рядом с тобой слишком старался не быть лишним.
— Неприятная формулировка.
— Зато точная.
— Ты сегодня слишком точный. Впрочем, ты всегда такой.
— Профессиональная деформация.
Я вздохнула и взяла тарелку с зеленью.
— Значит, нам надо сделать так, чтобы он перестал считать себя лишним.
Орен не ответил сразу. Когда я повернулась, он смотрел на меня внимательно, но без тревоги. После вчерашнего и сегодняшнего утреннего тепла между нами его молчание уже не казалось отступлением. Он просто думал.
— Это было бы хорошо, насколько я могу судить, — сказал он наконец.
Я кивнула.
Когда мужчины вошли в дом с первой партией шашлыка, Айк выглядел довольным, как человек, победивший слякоть, сырые угли и общее недоверие к мероприятию. Рахт нёс тарелку с мясом и несколько шампуров в другой руке.
— Первая партия, — объявил Айк. — Прошу оценить.
— Если ты так говоришь, значит, сам уже оценил, — сказала я.
— Разумеется. Командир отвечает за качество.
— А Рахт?
Айк посмотрел на него.
— Рахт подтвердил успешность мероприятия. Так что угощайтесь.
Рахт поставил тарелку на стол. Мясо получилось превосходным. Я даже не стала слишком хвалить Айка, потому что он и так сиял внутренним самодовольством, но первый кусок был настолько хорош, что я всё-таки закрыла глаза на пару секунд. Как давно я не ела шашлыка… Орен заметил и тихо усмехнулся. Рахт тоже заметил. И почему-то именно от его взгляда мне стало чуть неловко.
— Это действительно вкусно, — сказал Рахт.
— Это не просто вкусно, — ответила я. — Это результат вчерашнего часового грохота на весь дом.
Айк выглядел совершенно не раскаявшимся.
— Совершенство требует жертв.
— Моего сна.
— Не только твоего.
Орен кашлянул. Я пнула его ногой под столом, но не сильно. Он поймал мой взгляд и улыбнулся так, что я вспомнила ночь, его руки, постель и собственный шёпот у него на плече. И вдруг поняла, что мне не неловко сидеть рядом с ним за одним столом при Айке и Рахте после всего, что изменилось. Наоборот, стало устойчивее. Орен был рядом уже уверенно, и жизнь от этого не перевернулась.
Рахт, кажется, тоже это чувствовал. Не детали, конечно. Не то, что произошло между мной и Ореном. Но общее состояние дома точно.
Разговор начался с пустяка. Орен спросил что-то про курортные рейсы: почему на них сложнее работать, чем кажется. Рахт ответил подробно. Сначала осторожно, потом увлёкся. Рассказал, что курортная линия требует не меньше контроля, чем деловые маршруты, просто ошибки там другие: пассажиры слишком расслаблены и чаще нарушают правила, особенно напившись перед полётом. Пилоты тоже зачастую более расслабленные на коротком знакомом маршруте. Орен заметил, что право часто сталкивается с тем же: люди считают личное желание временным исключением из общего порядка.
— Но иногда порядок действительно требует исключений, — сказал Рахт, который, насколько выспросила у Айка, сам был не прочь обойти правила, правда, если это получалось провернуть без ущерба. Так он и на Земле оказался.
— Требует, — согласился Орен. — Но исключение должно быть осознанным, а не удобным. Иначе потом в этом разбираются в суде.
— В полёте удобное исключение иногда спасает даже жизни.
— А чаще создаёт прецедент, из-за которого следующий человек решит, что правило больше не существует.
Рахт посмотрел на него уже с настоящим интересом.
— Вы говорите как человек, который не доверяет отступлениям от правил. Хотя в жизни это происходит постоянно.
— Я доверяю им, если они основаны на знании системы. В противном случае это просто непонимание последствий и эгоизм.
— А я бы сказал, что иногда система становится понятной только в момент, когда вынужден от неё отступить.
Орен отложил вилку.
— Это опасная мысль.
— Не спорю. Но не всякая опасная мысль неверна.
Я сидела между ними и с неожиданным удовольствием наблюдала, как они спорят. Не ссорятся, не пытаются доказать превосходство, не меряются местом рядом со мной. Им действительно было интересно. Рассуждать о правилах и их нарушении. Хотя даже в нашей деревне мангал был под запретом, всё же открытый огонь. Но, конечно, это мало кого волновало. Оградил место, потушил угли – никто тебя не сдаст.
Айк наклонился ко мне и тихо сказал:
— Кажется, мы их потеряли.
— Зато приобрели философский спор к обеду.
— Я рассчитывал на благодарность за шашлык.
— Ты её получил. И не раз.
Айк посмотрел на Орена и Рахта, потом на меня.
— Может, ещё разок? Ты только попробуй…
Я рассмеялась.
Рахт повернулся на мой смех. Не резко, не испуганно, просто посмотрел. И на этот раз не отвёл взгляд сразу. В его глазах было тепло, удивление и что-то почти доверчивое.
— Что? — спросила я.
— Ничего, — сказал Рахт. — Вам идёт смеяться.
Фраза была простой. Даже слишком. Но он произнёс её без привычной попытки сразу отступить или извиниться за сказанное. Я, конечно, могла бы смутиться, могла бы отшутиться, но почему-то просто кивнула.
— Спасибо.
Айк рядом улыбался слишком довольно. Орен посмотрел на Рахта внимательнее, но без холода. Рахт понял, что не совершил ошибки, и это, кажется, успокоило его сильнее любых наших слов.
Дальше он говорил уже легче. Не много. Не так, как Айк, который мог заполнить собой любое пространство, если хотел. Но Рахт стал включаться в разговор сам. Спросил меня, давно ли я живу в этом доме. Я рассказала о том, как когда-то решила, что если бизнес опять рухнет, то хотя бы плакать буду в собственном доме. Айк сразу потянулся к моей руке под столом, но не перебил. Орен тоже молчал. Рахт слушал так внимательно, что мне пришлось самой сбить серьёзность.
— Впрочем, теперь у меня тут шашлыки, мужья и философские диспуты. Прогресс очевиден.
— Значительный, — сказал Орен.
Рахт чуть улыбнулся.
— Я рад, что всё пришло именно к этому. Здесь чувствуется забота о доме и какой-то уют. Это хорошо.
Почему-то эта фраза попала глубже, чем комплимент про смех. Может быть, потому что мой дом слишком долго был местом, где я доказывала себе, что справлюсь одна. Но теперь он действительно стал наполненным.
— Спасибо, — сказала я тише.
На этот раз Рахт не извинился за то, что сказал слишком личное.
После обеда мы сидели ещё долго. Айк принёс чай, Орен убрал лишние тарелки, Рахт неожиданно помог без вопроса — просто встал, взял часть посуды и отнёс к мойке.
Рахт всё равно начал собираться раньше, чем хотелось.
Не слишком рано. Не так, чтобы это выглядело бегством. Он помог Айку убрать всё со двора, вернулся в дом, поблагодарил за обед. Но когда я предложила ещё чай, Рахт посмотрел на часы.
— Мне пора. Завтра ранняя смена.
Возможно, это была правда. И всё же я слишком ясно почувствовала: он уходит раньше, чем мог бы. Не потому, что не хочет остаться, а потому что хочет слишком сильно и поэтому выбирает правильное расстояние.
Айк не стал уговаривать. Орен тоже. Я, к собственному раздражению, тоже не стала. Только стояла в прихожей и смотрела, как Рахт надевает куртку.
— Спасибо, Майя, — сказал он.
— За шашлык? Это вам с Айком спасибо.
— За сегодняшний день.
— Принимается. Приезжай и в следующий раз. Просто предупреди заранее.
Он поднял глаза. Я сама не сразу поняла, что сказала это настолько просто и прямо. Айк рядом не пошевелился. Орен тоже. Рахт смотрел на меня несколько секунд.
— Хорошо, — сказал он наконец.
И ушёл. На этот раз дом не стал тише сразу. Айк возился с распределением недоеденного мяса, Орен мыл посуду, а я вытирала стол и смотрела на место, где только что был Рахт. После первого ужина в доме осталось пространство. После сегодняшних шашлыков ощущалось его отсутствие.
Разница была небольшой, но я почувствовала её слишком отчётливо. Рахт ещё не был частью семьи. Но он уже перестал быть незнакомцем. Он стал мужчиной, который смеялся вместе с нами, принёс огромный букет, спорил с Ореном о правилах и уходил чуть раньше, чем мне хотелось.
Айк подошёл сзади и обнял меня за плечи.
— Нормально?
Я прислонилась к нему спиной.
— Не знаю.
Орен вышел из кухни, остановился рядом и посмотрел не на дверь, а на меня.
— Он ушёл не потому, что хотел уйти.
— Я знаю.
— Спешка была бы только хуже.
— Я уже не уверена.
Айк поцеловал меня в висок.
— Мне вот результат понравился.
— Ты через неделю женился.
— Ладно, я не лучший пример неспешно развивающихся отношений. По поводу Орена ты, кстати, тоже решилась за неделю в больнице. Может, тебе и не надо столько времени?
Я повернулась к ним и вдруг почувствовала усталость. Не больничную, не тяжёлую, а человеческую: день был длинным, воздух холодным, эмоций слишком много даже меня. Орен протянул мне руку, и я вложила пальцы в его ладонь. Сложные разговоры вести не хотела. В чём-то Айк был действительно прав. И руки с моих плеч он не убирал.
Так мы и стояли несколько секунд втроём, когда за окном уже стемнело.
— В следующий раз, — сказала я, — пусть останется и на ужин.
Айк ничего не ответил. Орен тоже.
И хорошо. Потому что это ещё не было окончательным решением. Но и врать себе глупо.
Глава 40. Его выбор.
Разговор с родителями случился за день до шашлыков. Я не собирался звонить домой. Несколько дней отвечал коротко, сухо, между рейсами, будто служебная занятость могла спрятать от семьи то, что не смогли бы спрятать ни голос, ни лицо, ни слишком долгие паузы перед ответами. Но мать прислала сначала одно сообщение, потом второе, потом уже без всяких формальностей написала: «Рахт, если через десять минут ты не выйдешь на связь, я сама прилечу на Землю и найду тебя».
Тарен следом добавил: «Она не шутит». Я поверил сразу.
На вызов мама ответила почти мгновенно. Она сидела на кухне, но перед ней не было ни чашки, ни рабочего экрана. Только сцепленные руки на столе. Тарен стоял у окна, Вейр — за её плечом, а Саэл сидел чуть дальше, у стола, непривычно неподвижный и серьёзный. По тому, как все четверо смотрели в экран, стало ясно: этот разговор они уже успели провести без меня и ни к чему хорошему не пришли.
— Покажи лицо нормально, — сказала мать вместо приветствия.
— Мама…
— Не «мама». Свет включи.
Я включил свет. Она побледнела, и от злости её губы сразу сжались в тонкую линию. В детстве это выражение означало, что сейчас мне достанется не за сам проступок, а за попытку скрыть.
— Ты себя видел? — спросила она.
— У меня был рейс.
— У тебя сорок лет рейсы. Не смей говорить со мной так, будто я не отличаю усталость от резонанса.
Я отвёл взгляд, и это было ошибкой. Тарен тут же резко сказал:
— Смотри на мать, когда она с тобой разговаривает.
Я посмотрел. Мама встала из-за стола, прошла пару шагов по кухне и вернулась обратно. Она явно хотела кричать, но сдерживалась, и от этого голос звучал тише и страшнее.
— Сколько осталось?
— Достаточно.
— Рахт.
— Я наблюдаюсь.
— Я спросила не это.
— Мама, я взрослый мужчина.
— Взрослый мужчина не делает из матери идиотку, — оборвала она. — Сколько?
Я молчал слишком долго. Тарен у окна выругался негромко, но никто не сделал ему замечания. Даже Вейр, обычно болезненно точный в вопросах выдержки, только сильнее сжал челюсти. Мать медленно опустилась обратно на стул. Вся её злость никуда не ушла, просто под ней вдруг стал виден страх, и мне захотелось отключить вызов сильнее, чем во время любого другого разговора в жизни.
— Ты должен вернуться домой, — сказал Тарен. — Взять отпуск, лечь под наблюдение нормальных врачей, а не героически летать туда-сюда возле женщины, которая, возможно, даже не понимает, что с тобой происходит.
— Она понимает достаточно.
— Достаточно — это сколько? — резко спросил Вейр. — Она знает, что тебе становится хуже? Она знает, что ты опять взял смены, хотя тебе нужно сокращать нагрузку? Она знает, что ты уходишь оттуда и потом не спишь?
Я поднял глаза.
— Вы следите за моим графиком?
— Да, — сказала мать.
Просто. Без стыда. Без попытки оправдаться. Я даже не сразу нашёл, что ответить.
— Это моя работа.
— Это твоя жизнь, — сказала она. — И сейчас ты обращаешься с ней так, будто она стоит меньше твоей вежливости.
Тарен резко обернулся от окна.
— Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ты нашёл женщину резонанса, она беременна от другого мужчины, у неё уже есть семья, а ты кружишь рядом и делаешь вид, что всё под контролем. Ничего у тебя не под контролем, Рахт. Ни тело, ни чувства, ни эта твоя благородная попытка исчезнуть красиво из их жизни и из нашей тоже.
— Я не кружу рядом.
— Нет? А что ты делаешь?
— Стараюсь не разрушить её жизнь.
— А свою можешь попробовать не разрушать?
Мать резко ударила ладонью по столу.
— Хватит.
Мы оба замолчали. Она закрыла глаза на несколько секунд, и я впервые заметил, что у неё дрожат пальцы. Не от слабости. От того, что она слишком долго держалась, чтобы не показать мне весь страх сразу.
— Я понимаю, — сказала она тише. — Я понимаю, почему ты осторожен. Она не вещь и не лекарство. Её нельзя поставить перед твоим сроком и сказать: выбирай быстро, потому что моему сыну плохо. Если бы ты так сделал, я первая сказала бы, что воспитывала тебя зря.
— Тогда чего вы от меня все хотите?
— Чтобы ты перестал доводить себя.
Эти слова ударили так неожиданно, что я не нашёл даже подходящих слов. Мать смотрела прямо в экран, и теперь на её лице было всё сразу: злость, страх, усталость, любовь, которую она не умела делать мягкой, когда боялась за кого-то из нас.
— Ты ведь не просто не давишь на неё, Рахт. Ты прячешься. За вежливостью, за работой, за оправданиями о её счастливом замужестве. Ты так стараешься не стать проблемой, что скоро она вообще не увидит, кого должна принять или отвергнуть.
— Может, так лучше.
— Для кого? — спросил Саэл глухо.
Я не ответил. На кухне у родителей стало совсем тихо. Где-то за окном прошёл транспорт, и на мгновение я почти почувствовал расстояние между нами: другой дом, другая планета, люди, которые любят меня достаточно сильно, чтобы злиться, и я, сидящий в служебном жилье на Земле и всё ещё пытающийся доказать, что имею право справляться один.
— Я не могу прийти к ней и быть собой, — сказал я наконец. — Всё не так, как раньше. Я всё время думаю, куда смотреть, что сказать, когда уйти... Рядом с ней любое движение кажется просьбой.
Тарен устало провёл ладонью по лицу.
— Потому что это и есть просьба.
Я посмотрел на него.
— Нет.
— Да. Не требование, не давление. Просьба. И в этом нет позора.
Мать вдруг встала, подошла ближе к экрану и присела так, будто расстояние между нами можно было уменьшить хотя бы этим.
— Помнишь, каким ты был в детстве? Ты смеялся раньше, чем думал, можно ли. Спорил с отцами до хрипоты, если был уверен, что они неправы. Притаскивал домой раненых зверьков и заявлял, что они теперь наши, хотя сам потом плакал, когда их приходилось отпускать. Ты был упрямым, шумным, живым мальчишкой. А сейчас я смотрю на тебя и вижу мужчину, который заранее сложил руки, побоявшись стать лишним в уже сложенной семье.
Горло сжалось так сильно, что я отвернулся бы, если бы Тарен не смотрел всё ещё слишком строго. Слова мамы забирались слишком глубоко. Она знала, куда давить.
— Я не тот мальчик.
— Конечно, нет. Ты вырос. Стал сильнее, умнее, осторожнее. Но живым быть не перестал.
Она выдохнула и вдруг улыбнулась — устало, криво, почти сердито.
— Завтра вы встречаетесь?
Я кивнул.
— Айк позвал.
— И ты, конечно, собираешься приехать, встать у края стола, говорить только тогда, когда спросят, и уйти раньше всех, чтобы никто не решил, что ты надоедаешь или надеешься на что-то большее.
Я молчал.
— Я тебя родила, — сказала мать. — Не надо делать вид, что я тебя не знаю.
Саэл тихо хмыкнул, но тут же спрятал усмешку, когда мать бросила на него сердитый взгляд. Я молчал. Горло сжало в спазме.
— Купи цветы, если хочешь, — сказала она уже мягче. — Или не покупай. Спорь, как ты любишь. Смейся, если смешно. Не изображай мужчину, которого невозможно упрекнуть. Таких не любят, Рахт. Таких благодарят и отпускают.
— А если она отпустит?
Мать не ответила сразу. И именно эта пауза была честнее любых утешений.
— Тогда она отпустит тебя, — сказала она наконец. — Не того, кого ты из себя строишь. Тебя. И это будет больно. Очень. Но это будет правда.
Я смотрел на неё и думал, что правда иногда звучит жестоко именно потому, что в ней есть любовь. Я пару раз моргнул, потому что чувствовал, что ещё немного, и всё же не выдержу и позорно заплачу.
— А если примет? — спросил Саэл.
Я перевёл взгляд на него. Он улыбнулся чуть теплее, чем обычно.
— Пусть тоже принимает тебя. Не боль, не срок, не благородную жертву. Тебя. Всё при тебе, сын. Мы же знаем.
Вейр, всё это время молчавший за плечом мамы, наконец сказал:
— И если она действительно решит, что тебе не место рядом с ней, ты переживёшь это дома, среди нас. А не в служебном жилье, делая вид, что график рейсов важнее сердца.
Мать быстро провела пальцами под глазами и тут же сделала вид, что просто поправляет волосы.
— Я не хочу потерять тебя, — сказала она. — Но ещё больше я не хочу, чтобы ты сам стёр себя из собственной жизни, пока пытаешься быть удобным для чужой семьи.
После этого никто не давил. И от этого стало хуже.
— Я позвоню после встречи, — сказал я.
— И Рахт…
— Да?
— Не бойся быть собой. Бояться можно потом, дома, когда позвонишь мне и будешь делать вид, что всё нормально. А завтра пусть она увидит моего сына.
Я кивнул.
Когда связь оборвалась, я ещё долго сидел перед погасшим экраном. Потом открыл список доставок, закрыл, снова открыл, выбрал огромный букет пионов и почти отменил заказ на последнем шаге. Цветы казались слишком смелым решением. Потом я вспомнил мать. И не отменил.
Наверное, именно поэтому на следующий день, когда Айк встретил меня у ворот и повёл к мангалу, я не спрятался за молчанием. Спорил с ним об обжарке, о мясе, о том, что угли распределены неравномерно, смеялся над его уверенностью, хотя сам знал и того меньше. Позволил себе быть не только осторожным мужчиной с резонансом, а человеком, который умеет радоваться огню, дыму, чужому смеху и дому, куда его всё-таки пригласили. Пусть и на пару часов.
И, возможно, именно поэтому после шашлыков стало хуже.
Не телу. С телом я ещё умел договариваться, хотя срок уже перестал быть абстрактной отметкой в медицинском заключении и всё чаще напоминал о себе резкими провалами сил, слишком долгим восстановлением после рейса и тем неприятным холодом в груди, который не проходил даже в тёплом помещении. Хуже стало выдержке.
Я вернулся домой в куртке, пахнущей дымом и жареным мясом. Этот запах держался в ткани слишком долго, въедался в куртку, в штаны, в волосы, и я не сразу заставил себя принять душ. Стоял посреди комнаты съемного жилья, чисто убранного, совершенно пустого, и понимал, что больше не могу притворяться, будто дом Майи существует где-то отдельно от меня.
Раньше мне было легче. Пока Майя была женщиной, которую я не видел, я мог держаться за формальности. За уважение. За обязанность не мешать. За мысль, что её жизнь уже сложилась рядом с Айком и Ореном, а моё появление — нарушение, которое нужно минимизировать настолько, насколько позволит резонанс. После шашлыков всё это стало ложью, за которую уже не получалось спрятаться.
Я видел Айка у мангала, смеющегося так легко, будто моё место рядом с ним не требовало отдельного разрешения. Видел Орена за столом, спорящего со мной не из вежливости и не ради Майи, а потому что ему действительно было интересно. Видел Майю, когда она смотрела так, будто уже не просто допускает моё появление, а замечает, когда я собираюсь уйти. Это стало хуже резонанса. Я готов был уже в лепёшку разбиться, чтобы вернуться к ним. И это было непозволительной и оттого ещё более опасной мыслью.
Жалость можно выдержать, потому что она не обязывает надеяться. Благодарность можно принять и вернуть поступком. Вежливость легко распознать и не перепутать с приглашением. Но Майин смех, её усталое тепло за столом, её “приезжай в следующий раз” — всё это не укладывалось ни в одну безопасную категорию. Как и поведение Айка и Орена. Они будто уже приняли меня, до того, как прозвучал ответ Майи.
Я снял куртку и всё-таки повесил её отдельно. Несколько секунд смотрел на тёмную ткань и понимал, что веду себя глупо. Пахнуть дымом — не значит принадлежать месту, где этот дым осел на одежде. Быть приглашённым один раз — не значит получить право приходить снова. Смеяться с Айком у мангала — не значит стать частью того, что он защищал своим спокойствием и своей странной, почти безрассудной щедростью. Возможно, я просто додумываю то, чего нет. Вижу то, что просто хочу видеть. Насколько я вообще сейчас честен с собой?
Но тело не слушало доводов. Резонанс после встречи с Майей всегда становился тише и мучительнее одновременно. Рядом с ней сила переставала рваться, как при нехватке воздуха, и на короткое время я мог почти нормально дышать. Зато потом, когда дверь закрывалась, расстояние ощущалось уже не пустотой, а настоящей потерей.
Я вновь лёг поздно и почти не спал. Утром был рейс. Работа спасала меня много лет, потому что в ней всё имело порядок: предполётная подготовка, проверка систем, экипаж, пассажиры, маршрут, расчёт времени, ответственность, которую нельзя отложить из-за личной слабости. Даже курортные пассажиры, уверенные, что отпуск отменяет все возможные катастрофы и необходимость слушать инструктаж, были понятнее, чем одно сообщение от женщины, которая могла написать просто “доброе утро” и этим разрушить весь мой день.
Айк написал после полудня.
“Майя сказала, что в следующий раз ты должен приехать раньше. Она утверждает, что тебе полезно видеть не только готовый результат, но и весь процесс до него.”
Я прочитал сообщение в служебной комнате и несколько секунд просто держал коммуникатор в руках. Рядом второй пилот уточнял график следующей недели, кто-то из техников ругался с диспетчерской из-за задержки проверки двигателя. Мир продолжал делать вид, что ничего особенного не произошло.
“Передай Майе благодарность за доверие к моей способности пережить ещё и подготовку”, — написал я.
Отправил и тут же пожалел. Слишком сухо. Ответ пришёл не от Айка, а от Майи.
“Передам сама. Способность придётся подтвердить лично.”
Я перечитал сообщение трижды. Потом ещё раз, уже медленнее, будто смысл мог измениться от скорости чтения. Оно было коротким, простым, почти шутливым. Ничего такого, из-за чего взрослый мужчина должен был стоять в служебной комнате и складывать слова по буквам, чтобы удостовериться, что глаза не врут. Но я стоял.
— Командир? — спросил второй пилот.
Я убрал коммуникатор.
— Всё в порядке.
Он посмотрел на меня чуть внимательнее, чем требовалось. Я не дал ему возможности задать вопрос и вернулся к маршруту, потому что маршрут, в отличие от сообщения Майи, можно было проверить, пересчитать и при необходимости подправить.
Вечером я не написал. На следующий день тоже. Это было разумно. Во всяком случае, я пытался убедить себя, что это разумно. Майя сделала шаг, и теперь нельзя было бросаться к нему так быстро, будто я только и ждал разрешения. Я боялся, что она испугается. А, возможно, только мой страх и был всему виной.
На третий день Айк позвонил сам.
— Ты занят завтра вечером? — спросил он без приветствия.
— После шестнадцати часов нет.
— Заезжай.
Я посмотрел на расписание, хотя прекрасно его помнил.
— По какому поводу?
Айк на секунду замолчал, и в этой паузе было столько терпения, что мне стало почти стыдно.
— Рахт, иногда люди зовут друг друга не по поводу.
— Я понимаю.
— Не похоже.
— Айк.
— Майя сказала, что я не должен быть посредником, если она сама уже в состоянии отправить тебе пару сообщений. Но я всё равно звоню, потому что я первый муж и иногда имею право быть нетерпеливым.
Я закрыл глаза.
— Она просила позвать меня?
— Она спросила, свободен ли ты завтра. Потом сказала, что если я начну выглядеть слишком довольным, она передумает. Поэтому я звоню из служебного коридора и стараюсь стоять с самым отстранённым и незаинтересованным лицом. Ответь ей уже сам.
Я мог представить его лицо слишком ясно.
— У тебя не получается.
— Знаю. Так ты приедешь?
Я хотел сказать, что подумаю. Хотел оставить себе путь к отступлению, не потому что не желал приехать, а потому что это было моё самое большое желание. Вместо этого сказал:
— Приеду.
Айк выдохнул с таким облегчением, будто я действительно согласился на что-то важное именно для него.
— Хорошо. И Рахт…
— Что?
— Ничего не привози.
Я почти ответил автоматически, что не собирался. Но собирался. Айк, конечно, понял.
— Просто приезжай, — сказал он мягче. — Этого достаточно. И не забудь ей ответить.
Я хотел ему поверить, поэтому коротко написал Майи о своем согласии.
Следующий день шёл дождь, который закончился к вечеру, но воздух остался тяжёлым и влажным. Дорога к дому Майи была знакомой после шашлыков, и от этого стало только труднее. В первый раз можно было сказать себе, что я еду по приглашению Айка, на конкретное мероприятие. Теперь я ехал на чай. И это звучало как просто предлог слишком явно.
Я остановил машину у ворот и несколько секунд не выходил. Двигатель уже замолчал, навигация погасла, в машине было темно. А в доме горел свет.
Я мог уехать. Мысль возникла спокойно. Можно было написать, что задержали на линии, что возникла служебная необходимость, что самочувствие требует отдыха, благо припарковал машину за воротами. Не заметят. Любое объяснение выглядело бы правдоподобно. Никто бы не стал проверять, Майя, возможно, даже не обиделась бы. Айк понял бы слишком много, но промолчал бы. Орен, вероятно, тоже.
Но я всё же вышел из машины и пошёл в сторону дома. Айк открыл дверь почти сразу, будто ждал.
— Ты приехал.
— Ты пригласил.
— Майя пригласила, — поправил он и отступил в сторону.
В доме пахло чаем, выпечкой и чем-то тёплым, что я не мог назвать. На вешалке уже висели куртки Айка и Орена, на полке стояли домашние тапки, в прихожей лежал коврик. Я вновь окунулся в уют их дома.
Майя вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Она была в переднике и со слегка растрепанными волосами. Это тоже выглядело слишком по-домашнему. Особенно мука на ткани передника и немного в волосах.
— Приехал.
Я не сразу понял, вопрос это или утверждение.
— Да.
— И молодец. Проходи. Все ждут только тебя.
Айк за моей спиной негромко фыркнул. Орен появился следом, уже без деловой одежды, в домашнем свитере, и кивнул мне так, будто я не был гостем, которого надо представлять, а человеком, чьё появление вполне укладывается в вечерний порядок дома.
— У нас чай и пирог, — сказала Майя.
На кухне Айк сразу налил мне чай. Орен положил мне на тарелку пирог. Майя села напротив и придвинула к себе кружку обеими руками, как будто ей было немного холодно. Или как будто она тоже не до конца знала, что делать с этим вечером, но решила не показывать этого слишком явно.
Постепенно напряжение опускалось. Я ел вкуснейший горячий пирог с капустой, запивая горячим чёрным чаем. Айк рассказывал о каком-то пассажире, который пытался убедить экипаж, что летит в совершенно другом направлении. Бортпроводники долго пытались понять: правильно ли его посадили, пока не выяснили, что пассажир просто плохо знает названия планет, точнее главных аэропортов на них, и летит правильно. Майя смеялась, Орен сухо уточнял, что любовь к знаниям никого ещё не подводила, хотя бы базовым, и я вдруг понял, что не обязан немедленно тоже что-то говорить. Можно было просто пить чай и дальше жевать пирог. Он действительно оказался хорошим.
Я сказал об этом, и Майя улыбнулась с той странной смесью гордости, которая появляется у человека, сделавшего что-то своими руками.
— Это рецепт прабабушки, — сказала она. — Хотя я всё равно каждый раз меняю пропорции, потому что не умею следовать инструкциям.
— Я заметил, — сказал Орен.
Майя повернулась к нему.
— Ты сейчас про пирог или вообще?
— Я достаточно мудр, чтобы не уточнять.
— Как оказывается обманчиво первое впечатление о человеке, — сказала нарочито строго Майя, разглядывая Орена.
Айк рассмеялся, и я не удержался от улыбки. С ними было очень приятно сидеть и болтать. Они разговаривали так, будто давно научились не бояться чужих реплик. Даже острые шутки не ранили, потому что под ними лежала уверенность: никто не уйдёт из-за одного неудачного слова.
После чая разговор сам собой свернул к полётам. Айк вспомнил недавнюю задержку на курортной линии, Орен спросил о правилах компенсации для пассажиров, и я впервые за вечер включился не из вежливости, а потому что тема действительно была интересной, и я мог что-то по ней сказать. Орен слушал внимательно, не перебивал без нужды, но когда спорил, делал это слишком точно.
— Проблема не в компенсации, — сказал я. — Пассажир чаще всего хочет не деньги, а подтверждение, что его неудобство признали.
— Именно поэтому компенсация важна, — возразил Орен. — Она переводит признание в измеримую форму.
— Не всегда. Иногда измеримая форма только усиливает раздражение, если человек видит в ней попытку закрыть разговор.
— Тогда вопрос в процедуре, а не в самой компенсации.
— В полёте процедура должна оставлять место для живого решения.
Орен чуть прищурился.
— Живое решение без рамок быстро становится произволом.
— А рамки без живого решения — безразличием.
Мы посмотрели друг на друга и, кажется, оба поняли, что спорим уже не о пассажирах. Или не только о них. Айк рядом притих, но в его молчании не было тревоги. Майя переводила взгляд с меня на Орена и обратно, и в её глазах постепенно появлялся интерес, не похожий на осторожное наблюдение за человеком, которому плохо. Ей было интересно. И это оказалось неожиданно важно.
Вечер тянулся медленнее, чем я ожидал. Мы не делали ничего особенного. Пили чай, спорили, обсуждали земные дороги, ноарские курорты, странные привычки пассажиров и суеверия пилотов. Майя пару раз вставала, чтобы поставить чайник, Айк всякий раз перехватывал у неё что-то тяжёлое раньше, чем она успевала возмутиться, а Орен делал вид, что не следит за тем, чтобы она не устала. Я тоже следил. И старался, чтобы это не было заметно.
Однажды Майя потянулась к верхней полке, и я поднялся быстрее, чем подумал. Снял нужную коробку и поставил перед ней. Она посмотрела на меня снизу вверх, не сердито, но с тем выражением, от которого хотелось одновременно отступить и остаться.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
— Вы все одинаковые?
— В каком смысле?
— Невыносимые в некоторых вопросах. Я доставала.
Айк ответил за меня:
— Да. Невыносимые. Нет. Не доставала.
Орен добавил:
— Это не невыносимость, а рациональное распределение физических возможностей.
— Это заговор высоких мужчин, — сказала Майя, рассматривая нас всех троих.
Я не удержался:
— Тогда признаю участие.
Она улыбнулась мне. Не Айку. Не Орену. Мне. И на несколько секунд весь дом стал слишком ярким.
Я понял, что пора уходить, когда часы показали позднее время. Не потому, что хотел уйти. Именно поэтому и понял. Желание остаться стало слишком сильным, а значит, вместе с ним пришёл страх: сейчас я начну ждать ещё одного разрешения, ещё одного взгляда, ещё одной фразы, которая позволит задержаться на пять минут. Потом ещё на пять. А потом моё присутствие станет слишком долгим.
Я поставил чашку.
— Спасибо за вечер. Мне пора.
Айк не пошевелился. Орен посмотрел на Майю. Майя смотрела на меня.
— Нет, — сказала она.
Я не сразу понял.
— Простите?
— Нет.
В кухне стало очень тихо. Айк опустил взгляд к своей чашке, но я видел, как напряглись его плечи. Орен, наоборот, смотрел спокойно, почти внимательно, будто ждал, что именно Майя сделает дальше.
— Майя, мне действительно пора. Завтра рейс.
— Во сколько?
— В одиннадцать.
— Значит, не пора.
Я хотел возразить. Сказать про дорогу, подготовку, режим, необходимость отдыха. Всё это было правдой. Но Майя смотрела так, будто услышит не аргументы, а то, что за ними прячется.
— Вы опять делаете это, — сказала она.
— Что именно?
— Уходите раньше, чем хотите. Чтобы никто не успел решить, что вы загостились.
Я замер. Фраза была слишком точной. Она сняла с моего поступка все вежливые слои: заботу о расписании, уважение к дому, осторожность, воспитание. Оставила только правду, простую и не слишком достойную мужчины, привыкшего отвечать уже не только за себя. Я боялся остаться настолько, насколько хотел этого.
— Я не хочу давить, — сказал я тихо.
Майя устало выдохнула и откинулась на спинку стула.
— Я знаю.
— Тогда вы понимаете…
— Нет. Не понимаю. Давить — это требовать. Навязывать. Заставлять меня отвечать за ваше состояние или за ваш выбор. А вы делаете другое: всё время уходите так, чтобы я не успела понять, хочу ли я, чтобы вы остались.
Мне стало трудно дышать. Не от боли резонанса. Или не только от неё. В груди что-то сжалось так резко, что я на секунду положил ладонь на край стола и сжал дерево пальцами. Резонанс отозвался болью, горячей и холодной одновременно, как бывает после слишком долгого расстояния и внезапной близости.
Айк поднялся мгновенно.
— Рахт?
Я выпрямился, заставляя тело подчиниться.
— Всё нормально.
— Это не выглядит нормально, — сказала Майя. — Срочно садитесь обратно.
В её голосе не было паники. И это почему-то помогло. Она не бросилась спасать, не испугалась. Просто увидела. И снова не дала исчезнуть за фразой, которую я произносил слишком часто.
— Это пройдёт, — сказал я.
— Я не спрашивала, пройдёт ли. Я вижу, что вам плохо.
Орен отложил чашку.
— Сесть будет действительно разумнее.
Я почти усмехнулся. Айк подвинул стул ближе, но не тронул меня без разрешения. Это было так похоже на него: готовый удержать, но не унизить помощью раньше времени. Я сел.
Несколько секунд никто не говорил. Майя смотрела на мои руки. Я понял, что всё ещё слишком крепко держусь за край стола, и заставил пальцы разжаться.
— Я не хочу, чтобы вы выбирали меня из-за этого, — сказал я.
Майя подняла глаза.
— Из-за чего?
— Из-за срока. Из-за ухудшения. Из-за того, что резонанс делает расстояние всё тяжелее.
Я произнёс это ровно, насколько смог. В комнате было трое людей, каждый из которых и так знал достаточно, но вслух слова всё равно звучали иначе. Слишком голо. Слишком близко к просьбе, которую я не имел права произносить. Майя молчала долго. Айк стоял рядом со мной. Орен — чуть в стороне, но не отстранённо. Я чувствовал их обоих, их сдержанное напряжение, готовность вмешаться, если Майя попросит или если я не удержусь. Но они не говорили за неё. И за это я был им благодарен.
— Я тоже не хочу выбирать вас из-за этого, — сказала Майя наконец.
Я кивнул, хотя внутри что-то болезненно провалилось вниз.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаете. Я не сказала, что не хочу выбирать вас вовсе.
Я перестал дышать. Майя, кажется, сама услышала, как прозвучали её слова, и на секунду прикрыла глаза. Потом открыла и посмотрела прямо на меня. Не мягко, не ласково, не как на больного мужчину, которого нужно успокоить. Как на человека, который обязан наконец услышать её полностью, а не только ту часть, после которой можно встать и уйти.
— Я сказала, что не хочу, чтобы причиной был ваш срок. Это разные вещи.
Резонанс поднялся так резко, что я почти испугался. Не болью теперь. Надеждой, а она была куда опаснее боли.
— Майя…
— Нет. Сейчас не надо делать из этого больше, чем я сказала.
Я закрыл рот. Айк тихо выдохнул у меня за спиной, будто тоже сдержал половину слов. Орен, кажется, едва заметно улыбнулся краем губ, но тут же спрятал это за своим обычным серьёзным лицом.
— Я пока не знаю, что делать, — продолжила Майя. — С вами. С собой. Со всем этим. Но я точно знаю, что если вы будете исчезать каждый раз, когда становится слишком сложно для нас, то я так и не пойму. А мне, видимо, уже нужно понять.
Я смотрел на неё и не мог подобрать ни одной безопасной фразы. Все безопасные фразы внезапно стали бесполезными.
— Что вы хотите от меня? — спросил я.
Майя устало потёрла лоб.
— Для начала не уходите прямо сейчас.
Это было меньше, чем я боялся. И больше, чем я мог выдержать спокойно. Я остался. Просто ещё на один чай, на ещё один спор с Ореном, на Айкову слишком довольную улыбку, на Майины комментарии. Я остался на полчаса дольше, чем собирался, и эти полчаса почему-то значили больше, чем весь предыдущий вечер.
Тело постепенно отпустило. Боль в груди стала тише, дыхание выровнялось. Айк перестал стоять слишком близко, Орен снова завёл разговор о процедуре компенсаций, как будто мы не только что прошли по краю чего-то слишком важного, а Майя положила на стол ещё один пирог на этот раз с кроликом и грибами. Он тоже оказался превосходным, сколько бы Майя и Орен не обсуждали полезность рецепта и точных мер.
Когда я всё-таки поднялся, Майя не остановила меня. В этот раз не было нужды. Она проводила меня до прихожей вместе с Айком и Ореном. Я надел куртку медленнее обычного, не потому что тянул время, а потому что впервые не пытался исчезнуть как можно быстрее.
— Спасибо, — сказал я.
— За пирог? — спросила Майя.
— За то, что остановили.
Она скрестила руки на груди, будто пряталась от собственной неловкости.
— Не привыкайте. Я не всегда буду такая терпеливая.
— Я постараюсь не злоупотреблять.
— Лучше постарайтесь не доводить до необходимости вас останавливать.
Айк за её спиной улыбнулся так открыто, что я почти почувствовал его радость как отдельное тепло. Орен смотрел спокойнее, но в его взгляде было одобрение, которое оказалось неожиданно ценным.
— До следующей встречи, Рахт, — сказала Майя.
Я замер на этих словах не меньше, чем на просьбе остаться. Простая фраза, которую в нормальной жизни люди говорят без особого значения. Для меня она прозвучала куда как весомее.
— До встречи, Майя.
Я вышел в холодную сырую ночь. Дверь закрылась не сразу. Я знал, что они смотрят мне вслед, и впервые не ускорил шаг, чтобы поскорее избавить их от необходимости провожать. Дошёл до машины, сел, но не завёл двигатель сразу. В доме за воротами горел тёплый свет. И я, кажется, впервые позволил себе поверить, что следующий раз действительно будет.
Глава 41. Законченная мечта
Майя
Он ушёл всё равно, по мне, слишком рано. Хлопнула дверь. За воротами зажглись фары. На душе стало немного пусто. И это было странно, так как ничто не подводило к этому. И Орен, и Айк были рядом, а Рахт ведь почти незнакомец. Как можно за пару встреч привязаться к человеку? Ну, или ноарцу?
Но всё равно настроение резко испортилось. Орен приобнял меня за плечи, и я откинула голову ему на грудь.
— Всё в порядке? — спросил он.
— Вроде да.
Он мягко коснулся своими губами моего виска. Я подняла руку и неспешно погладила его по волосам. Они были жесткие, но всё равно приятные на ощупь. Орен тихо спросил:
— Не хочешь говорить?
— Не сейчас.
Я всё же отстранилась от него и прошла в сторону столовой. Айк уже спокойно домывал последнюю тарелку, и я с неудовольствием подумала, что даже в элементарных действиях не смогу найти успокоения, как, например, уборке. Спать, что ли, уйти? Но сна не было ни в одном глазу. Только беспокойство и непонимание себя, готовые разрушить мой сон долгими рассуждениями и самокопанием. Не собираюсь так пролежать до утра. Лучше посмотреть фильм. И я уже развернулась в сторону гостиной, когда наконец всё же остановилась, перестав метаться бешеной белкой в своих мыслях и по дому.
От них ведь действительно не убежать, от мыслей. И если я не могу понять свои чувства самостоятельно, то у меня есть два мужа, которые вроде как неплохо меня понимают. Уживаются же они как-то со мной. Но Орен и Айк молчали, не спеша начать разговор именно сегодня.
— Вы расстроены тем, что я приглашаю Рахта? — всё же спросила.
— Нет, — тут же ответил Айк. — Ты моё мнение знаешь: я рад.
— Я тоже не вижу в Рахте проблемы, — спокойно заключил и Орен.
Их ответы мне не сильно помогли. Впрочем, какой вопрос задала, такой ответ и получила. И я сдалась.
— Что я должна делать?
Айк открыл рот и тут же закрыл. Орен сказал раньше него:
— Нет.
— Что «нет»?
— Этого мы точно не будем тебе говорить. Ты должна сама решить, как именно ты хочешь взаимодействовать с Рахтом. Мы тебе уже сказали, что не против его кандидатуры. Дальше — думай сама. Ни я, ни Айк тебе не помощники.
Я тихо выдохнула и села за стол, подтащив себе ещё недопитый чай. Он уже остыл, но вкус-то не потерял. Я была благодарна и Айку, и Орену, что они не давили. Да, они создавали возможности для встреч. Помогали чувствовать себя свободнее и спокойнее, когда Рахт приезжал. Но они никогда не старались в такие моменты решить за меня. И спасибо им большое за это. Только что делать, я совершенно не знала.
Раньше я боялась, что у меня ничего не будет: ни семьи, ни ребёнка, ни устойчивости, ни любви, которая не развалится от одного моего неправильного шага. Теперь у меня было слишком много, и я боялась уже другого: что не выдержу, не удержу. Рахт не был для меня таким, как Айк. С Айком всё когда-то случилось слишком быстро и слишком ярко: космопорт, свидания, ощущение, что меня вытаскивают из одиночества, даже если я ещё не готова к этому сама. С Ореном всё было иначе: болезненнее, сложнее, через конфликт, больницу и обоюдное недоверие к тому, что мы действительно что-то испытываем друг к другу. Рахт пришёл третьим — и именно поэтому его легче всего было не заметить. Между нами не было ни ярких чувств, ни болезненного жизненного этапа. Мы даже толком не знакомы. А при этом всё равно в груди что-то ноет, когда я думаю отказаться от него в своей жизни.
Мне нравилось, как он смеялся у мангала. Я наблюдала за ним из окна, представляя, что это повторится ещё раз, а потом ещё не раз. Нравилось, как спорил с Ореном — не уступая, не пытаясь понравиться мне через согласие с моим мужем. Он просто наслаждался столкновением своего слегка бунтарского характера со слишком взвешенным характером Орена. Нравилось, как Рахт, забывшись, вдруг переставал быть идеальным гостем и становился мужчиной с живыми реакциями, быстрым взглядом, упрямством, тихим юмором. Нравилось, как Айк рядом с ним становился тоже будто ещё моложе и веселее. Нравилось, что после ухода Рахта в доме не становилось хуже, но становилось заметно, что его больше нет.
И именно поэтому его вечное самообесценивание уже задевало не отвлечённо, не из простой жалости, а лично. За обесценивания им самим себя становилось обидно именно за него. А за его попытки уйти было обидно уже за себя. И это время, которое давило. Я не хотела ждать три месяца, чтобы за Рахтом, как за Ореном, следовал врач, а датчик на руке сигнализировал о том, что состояние с каждым днём всё хуже.
Я так и сидела за столом, погрузившись в свои мысли. Орен сел рядом со мной и взял мою руку. Просто накрыл ладонью мои пальцы, оставляя возможность убрать, если захочу. Я оставила, потому что мне всегда были приятны его прикосновения.
— Ты слишком долго сидишь, погрузившись в свои мысли. Скажи, пожалуйста, что решила?
— Я боюсь сделать следующий шаг. Я до сих пор удивляюсь, что мы втроём-то уживаемся.
— И вчетвером уживёмся. Это не разрушит нашу жизнь, — сказал Айк, отрываясь от своих дел и садясь рядом. — У нас будет достаточно времени, чтобы друг к другу притереться. Десятилетия. И даже столетия.
— Я всё ещё живу земной мерой времени.
— Но рассчитывай всё же на ноарские промежутки.
Я посмотрела на него с таким выражением, что Айк не выдержал и рассмеялся. Смех получился коротким, но живым, и тяжёлая атмосфера вдруг немного отпустила нас. Я тоже улыбнулась, хотя внутри всё ещё было страшно. Но страх перестал быть тупиком. Скорее он стал коридором, по которому всё равно придётся идти.
— Я хочу поговорить с ним одна, — сказала я.
Айк кивнул сразу. Даже слишком быстро, будто уже обдумывал эту ситуацию и был заранее согласен.
— Конечно.
— Не говори так, будто всю жизнь этого ждал.
— Я стараюсь.
— Плохо.
— Знаю. Но он действительно неплохой парень.
Орен погладил большим пальцем мою руку и спросил о более практичных вещах.
— Где будете встречаться?
Я подумала о местах в городе, где было тихо и спокойно. Но за две недели прямо значительных улучшений моего здоровья не случилось. Стоило признать, что в этот раз тело после болезни восстанавливалось долго и неохотно.
— У реки, — сказала я. — Завтра. Если у него будут силы и время.
Я взяла коммуникатор и долго смотрела на пустое поле сообщения, чтобы не передумать, не перенести написание сообщения на попозже, а потом, будто случайно, забыть его написать.
«Если у вас завтра есть силы, приезжайте. Я хотела бы увидеть вас и поговорить.»
Я прочитала сообщение вслух, обдумывая, как звучит. Айк ничего не сказал, только перечитал сам и одобрил кивком. Орен тоже согласился с текстом:
— Хорошо, — сказал он.
— Не слишком страшно звучит?
— Достаточно страшно. Приедет он точно.
Я отправила. Коммуникатор тихо мигнул уже через несколько минут.
«Приезжать к дому?»
Я выдохнула.
«Да. В семь, если вы свободны в это время.»
На этот раз ответ пришёл быстрее.
«Буду.»
Всего одно слово. Обычное, но я смотрела на него так долго, что Айк осторожно забрал у меня коммуникатор и положил экраном вниз.
— Всё. Теперь спать.
— Да, конечно. После такого люди же прекрасно засыпают.
Но по сравнению с тем состоянием, что было до разговора, может, действительно получится уснуть.
— Тогда лежи и делай вид, что спишь, — сказал он. — Это тоже иногда помогает.
Не помогло. Я лежала между Айком и Ореном, слушала их дыхание и почти физически чувствовала, как завтрашний вечер приближается. Айк обнимал меня сзади, ладонь лежала на животе, там, где под кожей уже жила наша удержанная новая жизнь. Орен лежал лицом ко мне, его пальцы касались моей руки, и иногда он открывал глаза, будто проверял, не заснула ли я наконец.
— Тоже не заснуть? — прошептала я.
— Нет.
— А Айк?
— Я тоже нет.
— Тогда я пойду почитаю, всё равно никто не спит.
Айк поцеловал меня в плечо.
— Читай здесь. Мы тоже просто лежим в кровати, так что свет не помешает.
И почти до утра мы читали каждый что-то своё, порой перекидываясь словами. Орен всё же заснул раньше всех под свой исторический роман. Айк в итоге смотрел видео в сети про новую планету. А я постоянно прерывалась мыслями на завтрашний разговор, перечитывая одни и те же страницы раз за разом, чтобы наконец оценить сюжет книги.
На следующий день я почти ничего не смогла делать нормально из-за недосыпа и слишком медленно текущего времени. Дом вроде жил обычной жизнью: Айк ушёл на рейс, Орен работал из кабинета, я пыталась заняться документами по проекту и дважды уже перечитала один и тот же абзац, не поняв ни слова, как и в книге ночью. Потом сдалась и пошла на кухню приготовить что-то на обед.
Орен спустился через какое-то время, посмотрел на сковороду, потом на меня.
— Нервничаешь?
— Видимо, да, до этого раза у меня обжарка не прилипала к сковороде настолько отчаянно.
— Понимаю.
— Не понимаешь.
— Понимаю, но не настаиваю.
Я отвернулась расстроенная, но Орен только забрал у меня лопатку и выключил плиту. Потом обнял меня со спины, спокойно, крепко, без слов. И я вдруг поняла, что очень благодарна ему не только за нежность, но и за то, что он не ревнует меня к этому разговору так, как я когда-то боялась. Или ревнует, но не делает свою ревность ещё одним препятствием на сегодня.
— Тебе не больно? — спросила я тихо.
Орен не сделал вид, что не понял.
— Иногда непривычно.
— Пожалуйста, скажи, как есть...
— Тогда так: нет, не больно в том смысле, которого ты боишься. Я не чувствую, что ты уходишь от меня к нему. Я чувствую, что наша семья может стать больше. Это не отменяет сложности, но не похоже на потерю.
Я повернулась в его руках.
— Как ты так умеешь?
— Не всегда умею. Просто стараюсь говорить правду до того, как она обострит и так непростое положение.
Я положила голову ему на грудь и несколько секунд стояла молча. Орен гладил меня по спине, и от этого тревога не исчезала, но становилась как-то легче.
Время всё тянулось и тянулось. Хорошо, что хотя бы работа не позволяла впасть в уныние. Сложно подсчитывать расходы, ловить паничку от вида налогов и переживать о сложностях в личной жизни. Ближе к семи я всё же закрыла ноутбук и пошла переодеваться. В доме разговаривать не хотелось, а для улицы футболки было явно маловато, чтобы не замёрзнуть.
В итоге надела удобный тёплый свитер, джинсы и куртку. Я встретила его у калитки, и мы говорили ни о чём, медленно идя в сторону берега, где нам бы никто не помешал. Река разлилась. Почва была скользкой и кое-где даже промёрзлой. Мы отошли от дома какое-то расстояние, чтобы не быть ни у кого на виду. Не хотелось, чтобы Айк или Орен стали случайно или намеренно свидетелями разговора.
— Я вчера сказала вам, что не хочу выбирать вас из-за срока, — начала я.
Он чуть напрягся.
— Да.
— Ваш срок стал причиной, по которой я перестала откладывать разговор, — сказала я медленно. — Но не причиной, по которой я хочу, чтобы вы остались.
Он не сразу понял. Или понял, но не позволил себе поверить. Это было видно по тому, как замерло лицо, как пальцы едва заметно сжались, как он словно перестал дышать, боясь спугнуть фразу, которая уже прозвучала.
— Майя…
— Нет, подождите. Я должна договорить, пока не испугалась окончательно.
Он кивнул.
— Я во многом сомневаюсь, — призналась я. — Я с Земли, тут другие отношения. И даже само словосочетание «третий муж» звучит как что-то из старого фильма или из статьи из сети. Я совершенно не представляю, как мы будем жить. Удастся ли нам построить хотя бы терпимую семью? Но я прошу у вас попробовать это сделать с нами. Присоединиться к нашей семье. Вы мне нравитесь, Рахт. И Айк, и Орен согласны.
Он молчал так долго, что я успела пожалеть о последней фразе. Не о предложении — нет. А именно о том, что снова спряталась за мужьями, будто без их согласия мои собственные слова весили меньше.
Рахт посмотрел на меня очень внимательно.
— А вы?
— Что я?
— Айк и Орен согласны. Я благодарен им за это. Но я хочу услышать не про них.
Я засунула руки глубже в карманы куртки и посмотрела на тёмную реку. Он был прав. Согласие Айка и Орена имело значение, но сейчас мы стояли здесь вдвоём, и если я снова буду говорить только о семье, сроке, обстоятельствах и разумности, то Рахт так и не услышит главного.
— Простите, — сказала я наконец. — Это моё желание: пригласить вас в нашу семью. Не Айка. Не Орена. Моё. Просто мне до сих пор непривычно говорить такие вещи прямо.
— Майя…
— Подождите. Я не обещаю, что завтра стану мудрой ноарской женщиной, которая уверенно живёт с тремя мужьями и ни разу не путается в собственных чувствах. Скорее всего, я ещё много раз буду вести себя как землянка, которая открыла инструкцию где-то с середины и пытается понять, что уже пошло не так, что пришлось всё же её открыть. Но если я сейчас скажу вам «нет», это будет неправдой.
Рахт сделал шаг ближе.
— Неправдой? — переспросил он тихо.
— Да. Потому что я хочу, чтобы вы были рядом. Не только потому, что вам плохо. Мне нравится, кто вы и как хорошо вы, будто последний пазл в мозаике, встраиваетесь в нашу семью. Без вас она не будет законченной.
— Я не знаю, как правильно ответить, — сказал он.
— Можно неправильно. Просто честно. Не будем мучить друг друга.
Уголок его губ дрогнул.
— Тогда я хочу сказать, что хочу быть рядом с вами. Я хочу стать частью вашей семьи, если вы действительно позволяете.
— Да, — сказала я спокойно. — И не позволяю, а приглашаю.
Я протянула руку. Рахт посмотрел на неё так, будто это было не простое движение, а продолжение моего предложения. Потом осторожно вложил свою ладонь в мою. Держал бережно, почти невесомо, и я сжала его пальцы сильнее. Его пальцы тоже сомкнулись увереннее. От этого стало совсем тихо внутри, но не пусто. Наоборот, будто что-то наконец встало на место.
— И ещё, — сказала я. — Не исчезайте. Не ждите, что я сама всё пойму по вашему благородному молчанию. Говорите. Даже если неловко. Стыдно признаться, но Айк был моим первым долгим романом, да и то, ещё и года нет. А тут уже трое мужей. Без ваших слов, как и без слов Айка и Орена, мы точно где-нибудь напортачим.
— Я постараюсь. И, возможно, иногда всё равно буду ошибаться.
— Отлично. Ошибаться мы будем все.
— Хороший настрой, будто обучение перед первым полётом с возможностью провести его не идеально.
Я рассмеялась, и он тоже. Кажется, именно этот момент окончательно спас нас от излишней торжественности. Наша будущая жизнь — просто долгое обучение такому сложному механизму, как семья. И мы заранее признавали, что просто не будет.
— Пойдёмте в дом, — сказала я.
Рахт посмотрел в сторону окон. Там горел свет. Айк и Орен наверняка нас ждали.
— Сейчас?
— Да. Я не хочу возвращаться одна и пересказывать, что вы теперь вроде как наш, но стоите где-то в темноте и чего-то ждёте.
— «Вроде как ваш»?
— Не придирайтесь. Я волнуюсь и формулирую как могу.
— Мне нравится.
— Что именно?
— «Ваш».
Я посмотрела на него. Он не отвёл взгляд и не извинился. Просто стоял рядом, держал мою руку и, кажется, впервые позволил себе не забрать смелые слова обратно. Это было очень подло с его стороны, потому что теперь у меня внутри стало совсем тепло.
— Тогда пошли, наш Рахт.
Мы направились в сторону дома. Земля у берега была скользкой, и на одном промёрзшем участке я чуть не поехала вниз, но Рахт удержал меня мгновенно. Его рука легла мне на талию — уверенно, точно, без суеты. Я вцепилась в его куртку. И мы поковыляли дальше. Но Рахт уже осторожнее меня вёл. И вот так, немного неловко, слишком близко и вполне счастливо, мы дошли до крыльца.
Мы вошли в дом и прошли в столовую, где Орен что-то печатал на своём планшете, а Айк пил кофе, просматривая видео в сети на коммуникаторе. Когда мы вошли, они прервались и с ожиданием посмотрели на нас.
Я подняла нашу с Рахтом соединённую руку.
— Он остаётся.
Айк улыбнулся так, что у меня самой дрогнули губы. Орен выдохнул медленно и подошёл ближе.
— Хорошо, — сказал он.
Айк поднялся и обнял Рахта. Тот сначала застыл, потом всё же обнял в ответ, и в этом не было ни жалости, ни соперничества. Только признание: дошёл, теперь входи.
— Добро пожаловать, — сказал Айк.
Рахт ответил не сразу.
— Я не знаю, что сказать в ответ.
— Что лежит на душе, то и говорите, — спокойно сказал Орен. — Я тоже рад, что именно вы вошли в нашу семью.
— Спасибо, — Рахт последовал совету.
В доме стало шумно и как-то наполненно. И я вспомнила тот день, с которого всё началось: баню и собственную упрямую мысль, что у меня не осталось ничего. И как сильно всё перевернулось буквально за полгода. Теперь у меня было всё, включая самое главное, о чём и мечтать было страшно.
Айк включал чайник. Орен доставал новую чашку. Рахт стоял у порога всё ещё осторожный, будто счастью тоже нужно было разрешение. А внутри меня жил ребёнок, которого я ещё толком не знала, но уже любила.
Дом был тот же. Река за окнами была та же. Я, наверное, тоже была всё ещё той же женщиной, которая боялась ошибиться и снова начать всё сначала. Только одиночества больше не было. И впервые за очень долгое время мысль «у меня всё хорошо» не прозвучала как приказ себе держаться. Всё не было простым. Но теперь это, правда, было хорошо.
Глава 42. Свадебная
— Через сколько вы подъедете? — спрашивала Елена у водителя третьего заказанного автобуса, пока я стояла наконец-то в свадебном платье около загса. — Так, хорошо, другой автобус сможет подъехать вовремя? Какой номер у диспетчера?
Уже десятый раз за день благодарила судьбу и всех богов разом, что всё же в такой день не была организатором собственной свадьбы, как хотела изначально. Все хлопоты взяла на себя Елена, заодно и став свидетельницей. Она наняла прекрасную команду, но, к сожалению, форс-мажора это не исключало. Елена хлопнула меня по плечу и кивнула в сторону быстро приближающегося Орена, держащего за руку нашу семилетнюю дочь Машу. Он столько её защищал на Аттесе, а теперь она от него не отходила на Земле. Айк с Рахтом уже ревновать устали, а Маша только «папа Орен, посмотри», «папа Орен, пойдём», «папа Орен, ты где?».
Елена посмотрела на эту парочку и сказала:
— Иди и не волнуйся, доедем все.
Я не согласилась:
— Да брось ты эту трубку, постоим после загса и разберёмся, ты мне и на церемонии нужна.
Подруга нехотя кивнула и всё же перестала висеть на линии, ожидая ответа. Орен подошёл к нам и поторопил:
— Давайте быстрее, дальше наша очередь, уже собирают.
Он подхватил меня под локоток, чтобы поддержать на не особо устойчивых каблуках, и мы поковыляли довольно споро в сторону здания. Елена перехватила руку Маши, рассказывая, какой это важный день для её родителей.
Может, и важный, но с Рахтом мы прямо опоздали с официальным оформлением отношений. Свадьба была более чем через семь лет после нашего знакомства. Это получилось не специально, просто в какой-то момент брак отодвинулся на задний план, там и остался. Вначале мы знакомились, привыкали друг к другу. А потом появилась Маша, и уже четверо взрослых людей превратились в нянек. К своему стыду, сознаюсь, что самой плохой нянькой оказалась я сама. И Айк, и Орен, и Рахт росли в многодетных семьях и знали, что делать с младенцем. Только я стояла и постоянно искала в сети информацию, чтобы хотя бы отдалённо понять, что от меня хотят и что мне вообще делать. Потом появились Дима и Миша, знать точно не знаю, но подозреваю, что оба от Орена. Тут было полегче, но не намного. То, что с каждым ребенком только легче, оказалось ложью. И вот, когда наконец всё подуспокоилось, мы решили заключить брак. И теперь Орен подталкивал меня наверх, так как предыдущая пара с гостями уже покидала зал.
Рахт с Айком стояли в костюмах наверху. У обоих на руках были мальчишки, которых, увидев меня, они аккуратно передали своим отцам. Каждый — своим. Да, на Землю не смогли прилететь полными семьями, но матери моих мужей смогли, как и два отца Орена, три отца Рахта и три мужа мамы Айка. Сестёр и братьев было вообще не счесть. Я уже неделю запоминала их имена.
Меня поставили почти в середину нашей четвёрки, и мы дружно направились заключать межгалактический брак, потому что по земным законам заключён он быть не мог.
Мы стояли посреди зала и ждали регистратора, и я тихо прошептала Орену:
— Как мой юрист в прошлом, что посоветуете делать?
Орен также шёпотом ответил:
— Как юрист посоветую всё же не заключать брак, так как весомой выгоды в нём нет, а обязательства накладываются. А вот как твой муж сообщаю: стой, где стоишь, и наслаждайся.
— Приобрела мужа, и потеряла ценного специалиста.
— Да тише вы уже, — шепнул с другой стороны Айк, — тут слышимость такая, что на последнем ряду могут в беседу включиться.
Мы всё же замолчали, и через минуту вошёл регистратор. Это была женщина в строгом костюме, но приятного пастельного оттенка, ближе к бежевому.
Она начала с небольшой речи, напоминая всем в зале, для чего мы здесь собрались, но все слова закончились сначала обращением ко мне:
— Готовы ли вы, Майя Сергеевна, подтвердить своё согласие на заключение межпланетного брака с Рахтом Теором и включение его в уже существующую семейную связку с Айком Таром и Ореном Ниатом в качестве третьего мужа?
Я смотрела на Рахта, так же спокойно смотрящего прямо на меня. В его взгляде было лишь ожидание, он уже давно знал ответ на этот вопрос. Как и я. Сегодня это просто формальности. И для Айка с Ореном тоже. Пусть они и старались проникнуться атмосферой, но ни одна бумажка не сделает нас ещё ближе, чем мы есть. За семь лет мы ни разу не отвернулись друг от друга, не оставили без помощи и не обесценили чьи-то проблемы. Мы были друг у друга, есть и будем.
— Готова, — сказала я.
Регистратор повернулась к Рахту:
— Готовы ли вы, Рахт Теор, вступить в брачный союз с Майей Сергеевной, принять её существующую семейную связку с Айком Таром и Ореном Ниатом, а также права и обязанности третьего мужа в этой семье?
Рахт мне улыбнулся, как будто и сам не понимал, почему этот вопрос вообще звучит, раз ответы друг другу мы дали ещё семь лет назад.
— Готов, — ответил он.
— Айк Тар, — продолжила регистратор, — подтверждаете ли вы согласие на включение Рахта Теора в брачный союз с Майей Сергеевной в качестве третьего мужа и равного участника семейной связки?
Айк шагнул чуть вперёд. На руках у одного из отцов уже спокойно сидел Миша, но всё равно тянулся к нему, будто считал, что папу Айка слишком надолго забрали. Дедушки вовсю старались, чтобы ребёнок не прервал церемонию.
— Подтверждаю, — сказал Айк. — Я согласен принять Рахта Теора в нашу семью как равного мужа Майи.
Он сказал это просто, поглядывая то на Рахта, то на меня и Орена. Айк был первым, кто когда-то открыл мне Ноару, семью, резонанс и всю эту невозможную в моём представлении ранее жизнь. И теперь он так же спокойно, без ревности подтверждал при всех то, что давно уже подтвердил в семейной жизни. Рахт не был всё это время посторонним. Просто порой бумажки кажутся такой мелочью.
— Орен Ниат, — сказала регистратор, — подтверждаете ли вы согласие на включение Рахта Теора в брачный союз с Майей Сергеевной в качестве третьего мужа и равного участника семейной связки?
Орен единственный из нас сохранял ледяное официальное спокойствие. Ни лишнего движения, ни лишней эмоции. Он воспринимал и эту церемонию настолько серьёзно, насколько мог. По-своему выражал этим уважение к Рахту и ко мне, ради которых церемония и проводилась.
— Подтверждаю, — сказал он. — Я согласен принять Рахта Теора в нашу семью как равного мужа Майи.
Потом чуть повернул голову к Рахту и добавил уже тише, но зал всё равно услышал:
— Кем ты и являлся для нас с первых дней.
Рахт опустил глаза. Быстро, всего на мгновение. Но я успела заметить. И Айк заметил. И, кажется, Эйна в первом ряду тоже, потому что сразу потянулась к салфетке. Мама Рахта значительно отличалась от мамы Айка и Орена. Она выражала эмоции открыто и не боялась осуждения.
Регистратор дождалась, пока в зале снова станет тихо, и произнесла заключительную формулировку. Я почти не запомнила её целиком: что-то о межпланетном праве, семейной связке, подтверждённых согласиях, равном статусе супругов и внесении записи в реестр. Орен в любом случае распишет более полно, если попросить. Так что запомнила только конец:
— Брак считается заключённым. Вы можете поздравить супругов.
И вот тут официальная часть мгновенно отошла на второй план. Зал превратился из организованного мероприятия в толпу людей и ноарцев. Но первыми, конечно, были мужья.
Рахт повернулся к Айку. Они крепко пожали друг другу руки. Айк второй рукой хлопнул его по плечу, не выдержал и всё-таки притянул ближе, почти в объятие.
— Ну всё, — сказал он. — Теперь официально наш, - явно вспомнил Айк наше с Рахтом признание, о котором мы рассказали через какое-то время.
— Я вроде уже семь лет как ваш, — с усмешкой ответил Рахт.
— Подожди, сейчас идент-браслет обновится и будет вообще без вариантов.
Орен протянул руку следом. Рахт пожал её уже чуть спокойнее, но всё равно с той особой серьёзностью, которую выражал и Орен.
— Поздравляю, — сказал мой второй муж.
— Спасибо.
А мне достались поцелуи.
Айк первым развернул меня к себе, обнял и поцеловал так счастливо, что кто-то из его семьи в зале одобрительно рассмеялся. Орен поцеловал следом — спокойнее, глубже, с такой тёплой нежностью, что я на секунду забыла о людях вокруг. Рахт стоял последним и всё ещё словно ждал, хотя, скорее всего, просто отвлёкся, наблюдая за десятками людей, нацеленных поздравить нас.
Пришлось самой взять его за лацкан пиджака.
— Муж, — сказала я тихо, — вы там очередь-то не пропускайте.
Он улыбнулся. И наклонился. Его поцелуй был осторожным только первую секунду, превратившись довольно быстро в то, что я бы предпочла продолжить не в зале. Поэтому аккуратно отстранилась, бросив напоследок многообещающий взгляд.
После этого нас начали поздравлять.
Мама обнимала меня долго и говорила, что платье прекрасное, я прекрасная, мужья прекрасные, дети тоже прекрасные. Кажется, она была просто счастлива. Папа пожал руки всем троим, задержался на Рахте и сказал своё привычное:
— Береги её.
— Буду, — серьёзно ответил Рахт.
Аня прибежала с объятиями, Елена наконец тоже подписала документ о заключении брака вместе с братьями Айка, Орена и Рахта, вызвавшимися быть свидетелями, и тоже добралась до нас. Маша вцепилась в рукав Тиллы, матери Айка, и та довольно ловко отвлекала малышку, отводя её к своим другим внукам. Мальчишки же то передавались из рук в руки ноарским дедам, то возвращались к Айку и Рахту, то пытались сбежать к столу регистратора, куда, конечно, их не пустили. Костя подошёл с видом человека, который уже заждался этого момента, и наконец-то он выгулял костюм, купленный и повешенный пылиться в шкаф для этого случая.
— Не надоедайте друг другу, — лишь пожелал он.
Айк, которому опять передали Мишу, лишь усмехнулся:
— Мы молимся, чтобы никто не сбежал, какое «надоесть»?
Родня мужей поздравляла нас дольше. Матери Айка, Орена и Рахта говорили со мной по очереди, и каждая умудрялась за одну минуту вложить в слова и поздравление, и наставление, чтобы было легче уживаться одной в такой мужской компании, которая со временем всё растёт и растёт новыми мужскими единицами с редкими вкраплениями девочек. Отцы жали руки, обнимали сыновей, смотрели на детей, переговаривались между собой и уже, кажется, строили какие-то планы на банкет. Я давно перестала пытаться помнить все имена без подсказок, но Орен, как хороший муж и бывший юрист, тихо подсказывал мне, кто передо мной, если видел, что я зависаю.
Поздравления длились так долго, что я начала понимать: автобусы, возможно, не опаздывали, а очень удачно рассчитали время.
Мы вышли из загса как раз к их приезду. Елена выдохнула так, будто не приедь они — это была целиком её вина, а тут можно уже успокоиться и выпить шампанского. Гостей начали загружать организованными волнами: сначала старших, потом семьи с детьми, потом те, кто успел что-то забыть, успел отойти покурить или ещё что.
Мы стояли у входа в загс уже вчетвером. Официально. Красиво. Уставшие, счастливые и слегка оглушённые. Нас ждала отдельная машина.
— Ну что, — сказала я, глядя на уезжающий автобус, — едем отдыхать? Официальная часть позади.
— На банкет, — поправил Айк.
— Я называю это отдыхом, потому что больше ничто не удерживает меня в трезвом и разумном состоянии.
В загородные домики мы ехали тихо, в отличие от шумных автобусов, истории из которых пересказала позже Елена. Родственники переговаривались, дети то засыпали, то снова оживали, кто-то обсуждал церемонию, кто-то уже строил планы на завтрашнее утро. Банкет действительно продолжился за городом: с едой, тостами, музыкой, танцами, земными шутками и ноарскими поздравлениями, которые звучали так красиво, что даже без точного перевода становилось понятно — желают хорошего. Но к ночи всё смешалось настолько, что мы перестали быть центральными фигурами и могли уйти.
Мы вчетвером оказались в спальне нашего домика.
Дверь закрылась, отрезая шум банкета и весь остальной мир. В комнате горел мягкий свет. На кровати лежали лепестки цветов — явно работа Елены или турбазы, потому что ни трое мужчин, ни одна уставшая невеста до такого бы не додумались. Свадебное платье казалось уже слишком тяжёлым, каблуки были сняты ещё где-то под столом, и я стояла босиком посреди спальни, глядя на трёх мужей.
Айк первым снял пиджак и повесил его на спинку кресла. Орен расстегнул манжеты, внимательно посмотрел на меня и явно собирался спросить, не устала ли я слишком сильно. Рахт уже подходил ко мне ближе.
Я улыбнулась.
— Только не спрашивайте, устала ли я.
Орен чуть приподнял бровь.
— Это был бы разумный вопрос.
— Вот именно поэтому не спрашивай. Для всех — устала, но вы — моё исключение.
Айк подошёл ближе, улыбаясь уже совсем иначе, чем на церемонии.
— Тогда спросим по-другому. Помочь снять платье?
— И зачем вообще этот вопрос, если мы наконец-то дошли до домика?!
Рахт тихо рассмеялся, но смех оборвался, когда я посмотрела на него. Его взгляд стал темнее, внимательнее, горячее. От этого во мне вдруг проснулось такое же тёмное и глубокое желание. Я протянула ему руку.
— Рахт.
Он подошёл сразу и взял мою ладонь, поднося к губам. Айк встал за моей спиной, его руки легли мне на талию. Орен коснулся застёжки платья у моего плеча и замер, ожидая уже не формального согласия, а моего дыхания, моего желания продолжить.
Я закрыла глаза. Сегодня в новом качестве нас видели все: семьи, дети, друзья, регистратор, половина ноарской родни. А теперь остались только мы.
— Кажется, — сказала я тихо, — свадьба ещё не закончилась.
Айк поцеловал меня в шею и усмехнулся:
— Конечно нет.
Рахт опустился ниже, помогая избавиться от мешающей одежды, кроме платья.
И в этот раз никто из мужей не собирался уходить из комнаты.
Эпилог
— Всё, вещи со второго этажа все собрали и загрузили, — сказала я Айку, спускаясь вниз.
— Хорошо, на первом этаже остались только вещи в гостиной. Всё остальное тоже собрано.
Мы стояли в пустом доме, уже не том, что рядом с рекой. Со временем мы несколько раз переезжали. Особенно важно это было, когда дети подросли и требовалось ежедневно водить их в школу. Так за пару переездов мы очутились в доме около города. Неживописное место, но мы спокойно могли жить всей семьёй, состоящей ещё и из пяти детей. Мои мужья честно помогали с каждым ребёнком, никогда не деля их на «свой» и «чужой», так что родительство оказалось не такой проблемой, как я о нём думала изначально. Сложно, непонятно, да и результат зачастую выходит не тот, что ожидаешь, но когда рядом надёжные партнёры, это оказывается во много раз легче. Так, например, Айк с Рахтом своим примером помогали детям в спорте. Даже летом устраивали совместные утренние пробежки. Орен никогда не отказывал в помощи с уроками. А я всегда могла их выслушать, как детей, так и мужей.
Я прошлась по пустому дому, проверяя последний раз, что мы ничего не забыли. Комнаты были пусты и уже как будто чужды. Только дырки напоминали о выкинутой, так как её было не перевезти, шведской стенке, турнике в коридоре, плакатах в детских и картинах в коридоре. Из окна виднелась остановка для общественного транспорта. Я до сих пор помнила: пять остановок — до школы, двенадцать — до города. Я так и не смогла сдружиться с этим домом, оставаясь влюблённой в свой самый первый, построенный для себя, домик на краю леса и пересечении рек. Но всё меняется, и приходится быть гибкими. Что, наверное, и хорошо. Дом даже с самым красивым видом не закрывал той пустоты в душе, которая зияла во мне до встречи с мужьями.
Айк обнял сзади, когда я стояла на первом этаже в гостиной.
— Рахт и Орен сказали, что всё хорошо и можно ехать. Дом уже почти жилой. Мебель уже закуплена. Часть вещей уже прибыла, и они их сортируют хотя бы по комнатам.
Я повернулась в его объятиях и прижалась ближе.
— Спасибо.
Мы уезжали на Ноару. Да, это был не самый простой шаг, но эта планета всё больше и больше связывала нас с собой. Прошло чуть больше тридцати лет с момента нашей встречи: большой срок для Земли и почти несерьёзный для Ноары. А Земля держала всё меньше. Уже не так держали живые обязанности, которым надо подчиняться каждый день: позвонить, приехать, помочь, отвезти к врачу или забрать из космопорта. Родители всё ещё путешествовали, Аня жила своей вечной дорогой между планетами, Костя давно перестал нуждаться в моём контроле, дети выросли и выбирали собственные маршруты. Раньше я могла злиться, уставать, ворчать, что опять всем что-то от меня надо, а теперь вдруг оказалось, что “надо” — это тоже форма счастья. Когда оно исчезает, свободного времени становится больше, а жизни — почему-то меньше.
Мои родители, к счастью, всё ещё не собирались признавать возраст убедительным аргументом для спокойной жизни. Они то улетали на очередную экскурсионную планету, то присылали фотографии с какого-нибудь побережья, то сообщали, что задержатся ещё на неделю, потому что “там очень интересный маршрут”. Время летело незаметно, но они упрямо делали вид, что это всего лишь расписание, которое можно подвинуть удачным рейсом. И меня это странно успокаивало: Земля не обрывалась за моей спиной, она просто переставала быть единственным местом, где жили мои близкие.
Я всё ещё могла взять телефон и набрать маму. Услышать знакомое тёплое «Как вы там?» и рассказать, что Айк всё же решился вернуться в дальние рейсы, а я теперь отслеживаю по вечерам их маршруты. Что Орен нашёл новое хобби, а Рахт устроил всем внезапный пеший тур по горам. И мама только бы порадовалась за нас.
Наверное, в этом и была её особая родительская мудрость: она могла не понимать все ноарские нюансы, могла задавать вопросы, могла переживать, но наша семья для неё всё равно оставалась семьёй. Без осторожных пауз перед словом «мужья». С чужими людьми так получалось далеко не всегда, и сильнее всего это стало заметно, когда подросли дети.
Растить детей на Земле оказалось сложно. Мало кто мог понять и принять такой брак. Да, это не было чем-то чрезмерным, чтобы с нашими детьми не общались, но всё же вызывало у их родителей зачастую не самую положительную реакцию. Поэтому, когда Маша уехала на Ноару, я не удивилась. Она устала объяснять свою семью людям, которые вроде бы были воспитанными, современными, межпланетно образованными, но всё равно смотрели на неё чуть дольше, чем надо. Устала отвечать, что да, у неё три отца, нет, она не “запутается в модели отношений”, нет, она не собирается встречаться с несколькими мужчинами за спиной у одного. На Ноаре ей не приходилось начинать знакомство с лекции о собственном детстве. Там её просто приняли как женщину из большой семьи, и этого оказалось достаточно.
Потом за ней потянулись Диана и Слава. Миша с Димой пока оставались на Земле, и я старалась не делать вид, будто это должно меня утешать. Детей нельзя делить на “уехали” и “остались”, как коробки при переезде. Их вообще нельзя удержать в той жизни, которую ты когда-то построила для себя. В лучшем случае можно построить им достаточно крепкое начало, чтобы они потом спокойно ушли туда, куда хотят.
Я это знала. Я даже гордилась. И всё равно было больно, потому что вместе с детьми из дома уходили не только шум, вещи и вечная необходимость кого-то куда-то везти. Уходило время, в котором я была нужнее всего: мама, которая найдёт, объяснит, накормит, защитит, выслушает.
Наверное, самое странное в жизни, которая вдруг растянулась дальше привычного земного масштаба, — не то, что другие стареют. К этому хотя бы можно подготовиться, пусть и плохо. Самое странное — что ты сама остаёшься почти прежней и начинаешь выглядеть в собственной жизни как человек, который задержался после окончания праздника. Стулья уже сдвинули, свет частично погасили, гости разошлись, а ты всё ещё стоишь с бокалом и не понимаешь, почему музыка закончилась именно сейчас. Дети выросли, а ты не сменила шампанское на корвалол.
Я не жалела о ноарской силе. Не жалела о резонансе, о мужьях, о долгих годах, которые получила вместе с ними. Было бы лицемерием жалеть о том, что подарило мне больше времени с детьми, больше любви, больше здоровья, больше жизни, чем я могла бы иметь без Айка. Просто сложно оказалось прощаться. Я прощалась с привычкой быть старшей дочерью и сестрой, с нормализованной жизнью, с маленькими детьми. Потом с мыслью, что Земля — это центр моей семьи.
С каждым годом Ноара набирала вес: там уже росли внуки, там бы никто не удивился, если бы мы решили ещё раз стать родителями, там была работа и новые перспективы. Там, в конце концов, уже жили сотни ноарцев, которые все в какой-то степени были роднёй.
— Тяжело прощаться? — мягко спросил Айк, поцеловав меня.
— Да.
— А тебе? — спросила я.
— Я успел привыкнуть к Земле. Тут хорошо.
Я успокоилась немного. Было приятно, что для Айка эти годы не оказались просто вынужденной мерой. И он тоже смог полюбить жизнь тут. Несмотря на все сложности, я любила Землю. И каждый день, проведённый здесь.
— Не бойся, Майя, я покажу тебе Ноару так же, как ты открыла для меня Землю. Тебе понравится, поверь. И Орен с Рахтом постараются не меньше, ты же их знаешь. У Орена вообще наверняка есть план твоей адаптации, и не один.
— После отъезда детей у них стало слишком много свободного времени.
— Это никогда не сложно исправить, — улыбнулся Айк.
— Подождём с этим.
Грузовые машины уже отъехали от дома. Скоро должно было приехать такси. И мы с Айком сидели на ступеньках крыльца, молодые, здоровые, свободные, и думали, что вся жизнь ещё впереди. Я когда-то думала, что мечта — это список: бизнес, муж, дети, дом. Список, как выяснилось, был составлен человеком, который вообще ничего не понимал в жизни. Но почти всё из него сбылось. И теперь, видимо, придётся придумывать новую мечту. Желательно такую, к которой снова невозможно нормально подготовиться.
Мы сели в такси и уже через полчаса были в космопорте. По видеосвязи дозвонился Рахт, он показывал новый огромный дом, который тоже был у реки. Огромный, бревенчатый. Орен уже что-то готовил на кухне. Приехала Маша с мужьями и детьми. Они помогали разбирать вещи. На пороге сидел настоящий земной чёрный кот — подарок от Славы.
— Давайте быстрее, мы вас ждём! — весело сказал Рахт.
— Ждите, мы не задержимся.
И, наверное, именно это было самым странным: я ещё не успела проститься с одним домом, а другой уже жил без меня — шумел, пах едой и принимал детей.
И когда мы разместились в каюте, Айк заметил:
— И всё же я увожу свою жену домой.
— И не поспоришь. Хорошо, что ты рядом. Я люблю тебя, Айк.
Айк в ответ только поцеловал меня. Он целовал меня уже не как тогда, когда я ещё не верила ни ему, ни себе, ни хорошему. Но что-то от того первого невозможного обещания всё равно осталось: та же уверенность, что он правда не передумает, даже когда я сама до конца не понимаю, куда меня несёт.
А значит, можно двигаться дальше. Земля отдалялась, впереди была Ноара, новый дом, дети, внуки, Орен с Рахтом и новые проблемы. А это уже хотя бы не скучно, а порой даже перспективно. Поехали.

----------