Действующие лица и краткое содержание первой книги

Семья Кецховели

Тамаз Кецховели – удачливый в двухтысячных бизнесмен, человек твердой воли и непроговоренных чувств. Вместе с семьей переехал из Тбилиси в Петербург в 1992 году. Отец Нино

Ольга Кецховели – сибирячка, вышла замуж за Тамаза в юном возрасте и прожила с ним всю жизнь

Нино Кецховели – родилась в 1991 году. На фоне кризиса в семейной жизни обратилась к психотерапевту-гипнологу, пытаясь спастись от алкогольной и любовной зависимости. Осталась без мужа, без любовника и без иллюзий

Лиза Кецховели – бабушка Нино, хранительница рода. До последнего дня жила в Грузии, оберегая старое поместье в Ксани

Давид Кецховели – дед Нино, человек земли и виноградной лозы

Бонишевские

Алексей Александрович – полковник спецслужб, старше своей жены Нино почти на десять лет. Часто находился в разъездах, ушел от Нино к другой женщине

Давид/Датоша – старший сын Нино

Матвей – младший сын Нино

Валентина Бонишевская – мать Алексея Александровича, вдова, женщина строгих правил и железной воли

Семья Беридзе

Гела Беридзе – успешный предприниматель с мрачным прошлым, связанным с грузинской националистической организацией «Мхедриони». Бежал из Тбилиси после кровной мести за своего старшего брата. Первый любовник Нино, человек страсти и гордыни

Дато Беридзе – старший брат Гелы, член «Мхедриони», был убит в Тбилиси в 1992 году

Лейла Беридзе – жена Гелы, знающая больше, чем говорит. Мать Ии и Левана

Ия Беридзе – блогер, лучшая подруга Нино. Пережила развод, вышла замуж за Серго и мечтает о ребенке как о втором шансе

Леван Беридзе – младший брат Ии, математик по образованию. В детстве был влюблен в Нино и слишком рано понял, как устроен мир

Прочие лица

Николай Васильевич – гипнолог-психотерапевт, специалист по зависимостям. Человек, который научил Нино входить в прошлое и пытался научить выходить из него

Никита/Ник – молодой любовник Нино. Работает в венчурной индустрии, говорит на языке стартапов, рисков и быстрых решений

Алиса – подруга Нино, трудоголик. Устроила ее на работу в бизнес-клуб

Михаил Воробей – харизматичный основатель бизнес-клуба

Валерия Воробей – жена Михаила, чья ревность стоила Нино работы

Фрося – молодая сотрудница бизнес-клуба «Гиганты». Не замужем, влюблена в Михаила Воробья

Глава 1

Я стояла на вершине Мтацминда и вдыхала в себя Тбилиси с высоты. Грузия замерла в ожидании моего приговора. Столица подо мной совершенно не походила на жестокий город из рассказов Гелы. Люди здесь страдали от коррупции, жилищного хаоса, легкого политического абсурда, но, парадоксально, здесь ощущалось больше свободы, чем где-либо. Как будто нищета и грязь были индульгенцией: делай, что хочешь, все равно хуже не будет. Сегодня я была милостива, как Святая Нино: несмотря на невзрачный вид, я решила дать моей родине шанс.

Уже две недели я жила в самом модном отеле города Stamba, осваивалась и привыкала. Я совершенно одна. Портье одаривали меня жалостливыми улыбками, недоумевали, отчего юная женщина методично напивается, валяясь на шезлонге, часто плачет и жалеет себя. Я бесконечно жарилась на солнце Сакартвело, смотрела подкасты на грузинском – не знаю зачем: понимала я от силы процентов десять, зато выучила имя премьер-министра.

В дорогих номерах знающие толк в жизни дизайнеры расположили ванны прямо на балконе, вот поэтому я быстро освоила новую привычку и каждый вечер нежилась в горячей воде, наблюдая за медленным падением солнца. «Начинается моя жизнь довольно неплохо», – думала я, потягивая вино из бокала. Несколько раз мысленно повторила: «Я грузинка, и я дома», будто пыталась вспомнить вкус этого состояния. Конечно, я понимала, сколько требуется работы, чтобы узаконить такое спорное убеждение. А что, выучу грузинский, исхожу Тбилиси вдоль и поперек, найду любовь и брошу курить… Глупое дело откладывать никак нельзя, а то передумаю!

Я поднялась из ванны и подмигнула своему отражению. Голая упругая женщина в зеркале стояла, упершись худыми руками в бока и обратив загорелые ягодицы к городу. «Секрет молодости в вечном страдании, уж точно», – подумала я и спустилась на оживленную улицу Мераба Костава.

Солнце уже коснулось горизонта, разом охладив воздух. Прохожие накинули на плечи куртки, когда я вышла из книжного, зажав под мышкой два самоучителя по картули. Через несколько шагов, прикупив подозрительно дешевые национальные сигареты Geоrgia Naturals, я направилась в сторону Сололаки к Вифлеемской лестнице, остро ощущая свою грузинскую идентичность, словно она ударила мне в голову как домашнее вино. Когда-то разбогатевшие армянские купцы выстроили здесь целый район, стены будто не успевают подобрать фасад: тут керамический лев, там облупившаяся штукатурка, дальше кусок персидской плитки.

Сейчас Сололаки, как и наша улица Рубинштейна, по большей части знаменит своим бар-хоппингом, но днем тут кипит странная жизнь: в подъезде напротив предлагают крафтовый сидр, через дорогу молодой режиссер открывает микротеатр на двадцать зрителей. На углу улицы Дадиани густо пахнет тмином – это пекарня вытаскивает из печи шоти, гнущиеся как хатха-йоги.

– Девушка, – крикнул мне на русском симпатичный парень. – Вы актриса?

– Актриса? – переспросила я со смешком. – Увы, нет.

Учебники я тут же спрятала в объемную сумку, чтобы не палиться. Я ловила себя на мысли, что стараюсь держать рот закрытым: местные недолюбливали русских. По дороге я купила персиковые шарики мороженого и дальше шла, чуть пританцовывая. Так вот почему в Питере я не любила мороженое! На севере ты должен питаться по-другому, чтобы выжить. Например, пиво как дешевый анестетик от поступательной сырости, семечки – карманные четки от тревожности и, пожалуй, корюшка. Она – маленький тотем дохлой рыбы, всплывающей брюхом вверх после каждого душевного шторма. Я села на скамейку и закурила; с моего места отлично просматривалась величественная фигура Картлис Дэда – Мать Грузия. Эта статная женщина держала меч для врагов и чашу с вином для гостей, платье сидело на ней так, будто снято с подиума.

– Ну что, дэда, нальешь мне веселья? – спросила я.

Статуя на меня и не смотрела. Зато подошла ластиться блохастая кошка, я одними губами сказала: «Сссъ…гинь», и она, кажется, понимала русскую речь лучше некоторых.

Я вернулась в Stamba за полночь, сбросила сумки и, преодолев желание потанцевать голой перед зеркалом с бутылочкой белого, схватила самоучители. «Хватит, Нино, бездельничать, смысл в том, чтобы учиться и в этом процессе обрести себя». Я раскидала коробки с обувью и нашла широкоформатный блокнот в бархатной обложке. Покусала кончик цветной ручки и придумала название «Изучение Грузии и самой себя». Весь смысл ежедневных трудов в дисциплине и новых знаниях о мире и о себе. В качестве духовной и грамматической практики каждый день я буду добавлять сюда несколько абзацев.

Мягкий переплет блокнота гнулся в руках. Первое задание – выписать на грузинском слово дня; трудность в том, что все закорючки должны быть выведены идеально. Я подумала, сверилась с самоучителем и написала «амбори». Мое первое слово на первую букву грузинского алфавита (ა – ани) – «поцелуй». Это мое личное слово, которое составляет всю сущность целиком. Я сама королева переходов: от детства к зрелости, от одиночества к близости… кроме того, я просто обожаю целоваться.

Вторым блоком идет мудрость грузинского народа. По задумке, надо найти емкое выражение, которое соответствует настроению, запомнить его, а потом вставлять в речь с умным видом. Я открыла сборник стихотворений, выбрала наугад Галактиона Табидзе; мужику с именем повезло – самое крутое имя во вселенной. Естественно, он писал про любовь, и я аккуратно перенесла символы на бумагу: «усикварулод мзе ар суфевс цис камаразе»[1] . Кажется, уже через минуту я спала под диджей-сет, доносившийся с крыши.

Глава 2

Мои дни превратились в бесконечный экскурсионный поток. Без отдыха я шатаюсь по городу, запоминаю дорогу, учусь ориентироваться в хитросплетениях улиц. Беру хинкали в Pasanauri – четыре штуки, считаю складочки, как учила Лейла: «…ровно двадцать одна, и это истинное мастерство».

– Почему это двадцать одна? – удивляется Гоги, который работает здесь уже тридцать лет. – Эталон – девятнадцать! Хинкали символизирует солнце, а складочки – девятнадцать богов севера Грузии. «Ха-ха, Лейла, оказывается, никакой ты не эксперт», – подумала я, а вслух сказала:

– Спасибо, Гоги, это очень важно для меня!

Я заглатываю плотные мешочки и не могу наесться. Они лопаются во рту, выпускают питательный бульон. Руки тянутся к следующему, прежде чем я успеваю отложить узелок из теста. Нервно поглощая еду и спиртное, я размышляю о вчерашних «делах»: спала в кресле Театра марионеток Резо Габриадзе, безучастно смотрела на тбилисские пейзажи в доме-музее Ахвледиани, валялась на траве за бамбуковой рощей в Ботсаду. Темп, с которым я прорастала в свою новую реальность, отпугивал на время гнетущие воспоминания и оставлял меня в безмятежном неведении о моем внутреннем состоянии.

Несмотря на обуявший меня голод, я становлюсь все худее. Ловлю отражения в витринах и удивляюсь, настолько эта женщина не походит на питерскую Нино. В детстве я мечтала быть не простой худой – тощей, как модели из глянцевых журналов. Все сбылось: глаза, обрамленные черной подводкой, сделались на контрасте с изможденностью лица совершенно огромными. В новых шмотках я вполне могу сойти за свою: широкие брюки сложного кроя, короткий тай-дай-топ, бейсболка с надписью «Virgin Prostitute» и сумка, будто ее с рождения не стирали, – треш-эстетика. Как будто только выползла из техно-клуба Bassiani. Черные очки влипли в мое лицо, и я уже не представляла, как оно выглядит без закрывающих глаза стекол. Я окончательно спряталась, и это стало лучшим решением моей новой жизни.

Я миновала очередной двор. Когда-то здесь накрывали длинные столы – его обитатели собирались вместе и трапезничали, все было принято делать сообща: устраивать свадьбы, отмечать праздники, справлять поминки. Интересно, как бы я относилась к этому городу, если бы родилась здесь, просыпалась бы каждое утро в одном из этих домов из плотного кирпича? Мысли опять поплыли: «Какой бы я была? Уверенной и смелой, как Ия, или, наоборот, город приручил бы меня, и я стала бы женщиной, четко сознающей свою принадлежность к этой земле, а поэтому тихой и покорной?» Любопытно, за кого бы я вышла замуж? Так сложилось, что мой папа сбежал из Тбилиси за руку с Гелой, и я выросла в чужом мне городе, встретила Алексея Александровича, человека, как оказалось, мне совершенно неподходящего. Что ж, как вышло, так вышло, и тут уж ничего не поделать. Эти размышления навевали тоску, но, несмотря на это, мне нравилось совать нос в чужие семьи и представлять себя их частью. И главный вопрос был: «Если бы Тамази остался здесь, что бы осталось от меня?»

Впереди дом в мавританском стиле с милой башенкой – улица Иванэ Мачабели, я ее уже знаю. Второй поворот направо после второго поворота налево оказался улицей Беридзе, я сунула туда свой нос и удивилась тому, какая она вонючая. Из прошлой жизни последней, кого я видела, была Ия Беридзе. Ровно три недели назад. Она стояла в проеме гардеробной, когда я швыряла вещи в чемодан, и проклинала меня на чем свет стоит.

– Где твоя поддержка, Ия? Меня только что бросил муж!

Она разразилась бранью на грузинском.

– Впервые рада, что не понимаю ни слова, – сухо сказала я.

– То, что он гондон, не дает тебе права поступать так со всеми нами! Особенно с мальчиками!

Протолкнув внутрь лабутеновский каблук, я еле застегнула молнию и, отряхнувшись, твердо сказала, чтобы Ия не лезла в мою жизнь.

– Ты знаешь, куда он ушел? К кому? – спросила она.

– Знаю. К Василисе.

Ия замолчала, а потом затараторила с новой силой: «Ты уверена, Лат’ираки[2] ? Может, он это нарочно. Пока не доказано, не ****, что сказано!»

– Он должен теперь предоставить доказательства своей измены? Ты слышишь, что говоришь? Какого ты о нем высокого мнения!

– Алексей тебя любит, я знаю точно.

Вместо ответа я хлопнула входной дверью и ушла, оставив ее с моей квартирой наедине. Это был последний человек, с которым я так или иначе попрощалась. Свой номер я выбросила на следующий день.

В четверг я прогуливалась по дорогому Вера и с удовольствием подумала, что хочу остановиться в Тбилиси не понарошку, а по-серьезному. День был прекрасный и настраивал на размышления. На Лео Киачели я сразу приметила особняк цвета старой терракоты с гипсовыми маскаронами – полуразрушенное богатство уходящей эпохи. Здесь живут бывшие оперные певцы, наследники громких грузинских фамилий, наверняка и женщины с разбитым сердцем. «Мое место», – щелкнуло внутри. Я даже не удивилась, когда самая большая квартира на последнем этаже оказалась пустующей.

– Живший там художник сбежал в Берлин после неудачной выставки, – из подъезда вышла болтливая старушка с таксой по имени Бахтияр – она и стала моей первой тбилисской подружкой.

Денег после расставания с Алексеем Александровичем хватало, и десять с половиной тысяч лари в месяц на аренду для меня пустая формальность. Я подробно заполнила карточку, с особенной тщательностью выписав никому не нужное отчество. Хозяйка удивилась, что я планирую жить в одиночестве:

– У тебя что, нет детей?

– Ара, марто вар[3] , – на ломаном грузинском объяснила ей я: одна.

Она пожала плечами, но смотрела с подозрением, видимо, все же выдавала меня расплывшаяся фигура, хотя хотелось думать, что ею двигало простое грузинское недоверие к самодостаточному женскому одиночеству. Сама она страшно гордилась тем, что четверо детей подарили ей уже десятерых внуков: «Одиннадцатый на подходе». Она ждет задаток. Вместо паспорта я кидаю на стол пачку розовых лари.

– Только не снимайте виноград с балкона, – говорю. – Он мой.

Ключ хрустнул в замке, и дверь широко распахнулась, вдыхая меня вместе с медовой жарой Старого Тбилиси. Пыль повисла в воздухе, и я замерла, оглядываясь: квартира великолепна. Четыре арочных окна в два человеческих роста, кованый балкон смотрит на влитую в гору церковь Святого Давида. Я бросила вещи, кинула сумку на винного (естественно!) цвета диван и побежала по просторному холлу: паркет скрипит, у каждой доски свое мнение, как и у меня. Свечи – везде, стеллаж с книгами на русском, французском и грузинском. Картины, оставленные предыдущим жильцом; никто не знает, кто он, но говорят, что художник был несчастен. «Кто говорит?» – спросила я хозяйку Бахтияра. «Все говорят», – ответила она. Рассматриваю полотна внимательно: больше всего нравится то, на которой разбитый бокал. В центре большая тумба с проигрывателем и пластинками: Гиули Чохели, Инола Гургули, Виктор Цой, «Орэра». Заглядываю в каждую из трех спален по очереди, выбираю для себя ту, которая в приглушенных оливковых тонах.

В девять вечера я опять залипаю в Fabrika, пью циви кава[4] со льдом, в блокноте рисую схему: «Тбилиси против Санкт-Петербурга: плюсы и минусы» – и не нахожу ответов. Блокнот пополняется словами: «симартле» – «правда», «мохетиале» – «странник», «дзебна» – «поиск», «идентоба» – «идентичность».

Моя спальня находилась в южном крыле. Я повесила картину с бокалом рядом с кроватью. Никакие звуки не раздавались в квартире: никто не кричал, не хлопал дверью, не бил тарелки неуклюжими руками. Я неторопливо умылась и причесала волосы, набрала номер моей тетки Тинико. На самом деле где-то глубоко во мне жила надежда, что, как только я увижу наш дом в Ксани, место, где я познакомилась с Ией и Гелой, грузинский язык вернется вновь без всяких усилий; от самоучителей у меня во рту осталось дурное вчерашнее послевкусие.

Ответил мужчина.

– Позовите, пожалуйста, к телефону Тинико.

– Его нет.

– Я не про Зурико, я про Тинико.

– Его тоже нет.

Я сдержала смешок: грузины в большинстве своем часто путают женский и мужской род в русском языке из-за того, что в их языке таких категорий попросту нет. Сквозь межъязыковые трудности пришло понимание, что я говорю с сыном Зурико. Объяснила, что я дочь Тамази, и мы условились, что я приеду в Ксани в пятницу.

С первым лучом солнца я распахнула окна настежь, накинула халат и вышла на балкон, ощущая себя синьориной. Тбилиси встречал свою новую жительницу теплым воздухом и зарождающимся рассветом. Я уставилась на него: сложно представить, что нам, петербуржцам, солнце так долго заменял вздувшийся пузырем купол Исаакиевского собора, что я уже совсем забыла, как оно греет по-настоящему.

Глава 3 Квелазе сашиши, рац гваквс – чвени царсулиа. Да проблемац имашиa, ту ра вукот мас / Прошлое – это самое страшное, что у нас есть. И что с ним делать – это самая большая проблема

Я вернулась туда, где училась быть Нино Кецховели. Не Ниношей, не Ийкиной подружкой и не женой офицера Бонишевского, а самой собой. Целый год прошел с того момента, как я лежала на кушетке у Николая Васильевича, тогда подсознание и сообщило мне, что Ксани, деревня, в которой я родилась, символизирует для меня персональный рай. Тогда ведь, до Петербурга, до своей «взрослой жизни», я чувствовала себя по-настоящему счастливой?

Пейзаж казался смутно знакомым. Прозрачная в былые времена Ксани обмельчала: вялая вода оголила каменистое дно. Я закрыла глаза: по широкой дороге мы с Тинико бежим навстречу друг другу. Хватаем Зурико за мягкие ручки, крутим его в вихре и бросаем в полноводное течение реки. В полете он визжит от радости, а потом несколько раз переворачивается в бурлящей воде: мы хохочем над его маленькими розовыми пятками. Нам предоставляли полную свободу шнырять по чужим дворам, прыгать в речку со скалы, кидаться камнями, тырить фрукты из садов Бичия, и вот, будто совершив полный круг, я вернулась.

Щелкнув зажигалкой, я закурила, стащила босоножку и опустила ногу в мутную воду. Оно и ясно: по внезапно выросшему виадуку с грохотом пронесся поезд, высыпав на Ксани дождь из грязи из пыли. Отсюда до деревни четверть часа в гору Саркинети. Я бросила в подобие реки недокуренную сигарету.

Дом узнал меня раньше, чем я его: «Тебя давно не было», – с укором сказал он. За время моего отсутствия крепкое родовое поместье превратилось в рухлядь.

Я ступила на гранитную дорожку, раскрошившуюся на раскаленной почве и потерявшую большую свою часть, и неуверенно сделала несколько шагов. Гранатовое дерево у входа исчезло – исчезло все. Лоза агонизировала: переспелый виноград, плотно скрученный липкой паутиной в темные коконы, падал сверху и вяз на камнях. Трава изобиловала сорняками, среди которых змеились протоптанные тропинки. Качели у стены. Те самые, крашенные в красный и желтый, скрипнули, испугав меня. Я провела рукой по дверной ручке – заперто. Я помнила, как сдвинуть ключ в замке, вниз и влево.

– Рас эдзэбт ик, ха?[5] – окликнул меня старушечий голос.

– Меня зовут Нино Кецховели, – громко сказала я.

– Нино, швило, шен хар?[6] Гамарджоба, Нино, генацвале![7]

Бабка заплакала и сжала меня в объятиях. Шептала мне в шею и в плечи. Было не совсем приятно, но какая-то часть сжалась от того, какая она проникновенная. Кто это, я не имела никакого понятия. Она объясняла по-грузински, срывая голос и жестикулируя, а я чуть кивала не в такт.

– Тинико? Зурико? – удалось вставить мне знакомые имена в ее протяжную песню.

Она всхлипнула, достала бумажку и написала номер.

– Тинико?

– Ахла мо́влэн[8] . – Бабка вскинула руку, пошарила в бездонном кармане и выудила тяжелую связку ключей. – Щемоди, щемоди![9]

Я, понурив голову, побрела за ней. Мы зашли в пустой дом, и она, расцеловав меня напоследок, вдруг исчезла, оставила меня в месте, где все неузнаваемо знакомо. У двери висел пакет с кроссовками сорокового размера. Комнаты служили складом для чьих-то вещей: матрас у стены, одежда, разбросанная на пыльном диване, поломанный велосипед без цепи, несколько деревянных икон, захламленная веранда. Я открыла ящик и тут же закрыла. На каждом столе пепельница, полная толстых желтых окурков. Они были здесь везде: в банках из-под фасоли, в горшках с мертвыми растениями. Такие следы оставляют мужчины, которые живут на бегу, спят на диванах и уходят до рассвета. Дом был заброшен, но не покинут.

Я поднялась по лестнице. Пахло старым постельным бельем. Я забыла, что запахи не исчезают. Это смесь крахмала, застоявшегося тепла и розовой воды – бабушка Лиза стирала каждую среду, и после этого весь дом еще несколько дней источал тонкий сладковатый шлейф. На втором этаже все так же стояло старинное зеркало в узкой резной раме; мы с Ией кривлялись перед ним, как и позже перед любым другим. Когда я взглянула на свое отражение, мне показалось, что оно обращено не внутрь, а наружу.

Остальные комнаты не подкинули мне ни единой вещи, которая бы напомнила о детстве. Я думала, что почувствую себя вновь маленькой, любопытной и раздувающейся от счастья, а я чувствовала себя тридцатичетырехлетней женщиной в доме, где ей больше нет места. Только на чердаке я нашла наш с Ией настольный проигрыватель: черный в цветочек. Сердце затрепетало, и я бережно погладила прозрачную крышку, стирая пыль, пробежалась пальцами по кнопкам, которых уже давно никто не касался.

В дальнем углу небольшая коробка, в ней кукла, одетая в самодельное платье, мятая открытка, фотография с двумя обнимающимися девочками. Все это было невыносимо живым. Присмотревшись, я сначала увидела знакомое платьице, свои красные сандалии, а потом уже узнала себя. На обороте подпись «Нино и Тата», но Тату я забыла напрочь.

На дне тетрадь, все листы чистые, только слово «гулгула», написанное мной в пять лет. Мы с Ией так называли состояние безумного страха. Ни в одном языке такого нет, только в нашем. Еще наша с Ией записка. Пожелтевшая бумажка, сложенная вчетверо, с надписью: «Гахсени мхолод машин, ту моквдеби»[10] . Для меня это все звучало бессмыслицей. Странно, я все помню и в то же время не помню ничего. Бумажка пахла старостью, я вдохнула и вдруг явственно вспомнила, как Ия берет фломастер, бормочет под нос. Мои глаза расширяются – я все понимаю: «Открой, только если умрешь».

Записка нагрелась в руках, и мир дернулся – меня втащило в знакомый коридор. Впервые мне удалось совершить гипнотический прыжок самостоятельно. Николай Васильевич говорил, что «интросуггестия» – это не магия. Это просто момент, когда сознание уступает место памяти. Наверное, у каждого свой спусковой крючок: одни проваливаются внутрь себя от музыки, от какой-то одной, цепляющей нерв ноты, другие – от ощущений, третьи – от запахов, и иногда достаточно просто оказаться в пространстве, которое знает тебя лучше, чем ты сама. Дом, который помнит мой голос, мою походку, мой детский страх. Дом, который слишком долго ждал моего возвращения.

Передо мной только одна дверь – в мою спальню в Ксани: зеленая, с нарисованным детской неумелой рукой цветочком, мои листочки белые, Иины – алые. Потянув ее на себя, я оказалась в 1996-м. В комнате бабушка Лиза и шестилетняя Ия. За окном душная ночь, сверчки трещат так, будто сговорились. Света нет, все село погружено во тьму, только свеча на столе. За окном лают собаки, я различаю Джульбарса и тонкое тявканье Лэкви. Бабушка дует на огонек, и он, боясь потухнуть, дрожит. Чувствую, как мое маленькое сердечко колотится так, будто сейчас убежит.

– Было ли то, не было ли… – начинает Лиза, – жила женщина, и были у нее две дочери. Старшая – Ила, крепкая девочка, как камень. Младшую звали Нани, и была она легкая, как лепесток.

Лиза квохчет по-грузински, и я понимаю каждое слово.

– Это мы, Нино, – шепотом говорит Ия. – Она просто испортила имена!

Бабушка подмигнула, и голос ее стал ниже:

– Жили эти красивые девочки вместе, ели из одной чаши, спали на одной подушке. Они были неразлучны, как луна и ее отражение в воде. Смеялись так, что весь двор дрожал. В ту пору по ночам в селе бродили дэвы – не люди и не звери, с красными глазами и пастью до ушей.

Свеча треснула. Ия вздрогнула, сказала: «Гулгула» – и прижалась ко мне. Бабушка Лиза поправила свечу, и тень ее стала длинной и кривой, как штык. Голос стал хриплым, будто из глубины земли:

– Они приходили, когда в доме смеялись дети, потому что детский смех был для них самым сладким мясом. Однажды ночью старшая девочка проснулась оттого, что в комнате пахло серой и мокрым камнем. У кровати стоял дэв, длинный, как тень, и держал ее сестру за волосы. Девочка закричала, но мать не проснулась: дэвы умеют делать так, что взрослые спят, пока они воруют малышей. Имя Илы, тяжелое, каменное, не смогли ухватить. А имя Нани было легкое, легкое… Дэвы ухватили его и утащили прочь. Запомните, девочки, – сказала она и глянула так, будто сквозь стену, туда, где горели далекие костры. – Когда вокруг война, легче всего украсть имя. Убьют отца – сын забудет, как его звали. Сожгут дом – дочь будет ходить без имени, пока не возьмут ее дэвы. Потому я вам сказку рассказываю. Чтобы знали: смех не игрушка. А дэвы и люди ничем не отличаются.

Утром мать зовет:

– Нани, иди сюда!

А девочка сидит молча, не оборачивается. Нет у нее имени, нет. С тех пор ходила она за сестрой как тень. Сидела рядом, спала рядом, а глаза пустые, как две угольные дыры.

Ила прижимает сестру к себе и шепчет:

– Ты моя Нани, ты моя девочка.

А та качает головой:

– Я не Нани. Нет у меня имени.

Говорят, что безымянные дети не взрослеют. Они остаются маленькими, пока их не заберут обратно дэвы.

– Я бы вытащила ее, Лиза! Я бы вернула Нино ее имя! – прервала сказку Ия и в гневе затопала босыми ногами.

Бабушка кивнула:

– Смелая Ила пошла в горы, искать имя сестры. Она дошла до пещеры, черной, как зев. Внутри дэвы пировали: на каменных блюдах лежали детские кости, вместо чаш – черепа, а в углу сидела ее сестра. Она хотела взять ее за руку, но младшая покачала головой: «Если тронешь меня, сама останешься здесь навсегда. Если уйдешь, я останусь с дэвами, но ты будешь жить». Ила вернулась домой, но навсегда осталась с тенью в сердце.

У меня в глазах защипало от страха, я открыла пересохший рот и жалобно произнесла:

– Что же делать, бэбия?? Я теперь навсегда останусь призраком?

– Не знаю, Нино. Каждая девочка сама в ответе за свою судьбу.

Глава 4 Мхолод дгес ту унда мовквде – эс сашишиа, холо ту «одесме» – машин араперия сашиши / Только сегодня умереть – страшно, а если «когда-нибудь» – то ничего

Свеча потухла, и темнота резко сомкнулась. Я нашла себя сидящей на корточках в темноте.

– Нино?! Ты тут?

Лестница протяжно застонала, на чердак поднялся Зурико, которого я не видела с тех пор, как ему исполнилось восемь. Тогда он выглядел устрашающе: еще не успели окончательно зажить ожоги, которые он получил, упав в раскаленный тонэ.

– Зура! – я поднялась с колен, и мы обнялись так крепко, будто хотели убедиться, что мы оба настоящие.

Мой двоюродный брат отстранился, и свет снизу разрисовал его лицо резкими тенями. Теперь ему было больше сорока: тонкая кожа, тусклые волосы. Губы от постоянного курения уже слегка сморщились. Бледная карта ожогов нанесена на всю правую часть его лица и шеи, но глаза прежние: внимательные, темные, глубокие.

– Зачем ты здесь, наверху? – спросил он. – Пойдем вниз, чего-нибудь пожуем.

На первом этаже Зурико наспех накрыл на стол: суетился, ронял ложки, ставил стаканы мимо салфеток. Рассказывал он быстро, взволнованно, как человек, которому давно не давали говорить.

– Женился, развелся, двадцать лет в театре… ставлю пьесы… даже премьер приходил.

– Ираклий Кобахидзе, – вставила я, довольная собой.

Зура глухо расхохотался:

– Ты уже здесь все знаешь, так? Сколько времени здесь?

– Пару недель. А где Тинико?

– Тинкуша… он это… во Франции, лет десять. Ой, она, – сам себя поправил Зурико. – Детей подняла, работу нашла. Только это, весь объем души растеряла, так можно сказать? Совсем не приезжает, забыла нас, даже Гоги забыла. Помнишь такого? Через дорогу? – Он сменил тему. – У тебя планы на жизнь есть?

– Кто же знает, Зур, кто знает…

– Кто знает, никто не знает, – протянул он. – Ты замужем? Дети есть у тебя?

– Есть, двое.

– Они тут, как?

Я не ответила, и Зурико расстроенно покачал головой. Меня кормили салатом из помидоров и пхали из шпината и свекольной ботвы – я огорченно поцокала языком.

Стукнула входная дверь, и в гостиной появился взлохмаченный подросток в больших кедах и мятой футболке.

– Это Гиорги, сын мой.

– Привет! Это я, – указала на себя, – звонила тебе, – широко открывая рот, я приложила трубку из пальцев к уху.

Мальчик на мои кривляния смотрел равнодушно, пожал плечами, будто ему было все равно, кто я такая, и бросил на диван кожаную сумку, рассыпав содержимое. Какой бы демонической силой беспорядка ни обладал Зур, он сумел передать его по наследству.

– Не обижайся: Гиорги не понимает по-русски, – объяснил Зурико.

Я пожала плечами и стала пить мелкими глоточками минеральную воду. Она была слегка солоновата, зато перебила вкус пхали.

– Почему?

– Теперь так принято, да… Молодежь не учит русский язык специально.

Зура погремел на кухне и вынес лепешки мчади, пахнущие как теплая булочная взвесь. Кукурузная мука липла к зубам – я разочарованно пожевала пресную котлетку. Гиорги все же посмотрел на меня с недоброжелательным любопытством.

– Значит, теперь вы живете здесь вдвоем?

«Почему вы так запустили дом?» – хотела спросить я, но не решалась. Зурико сам был похож на деталь от старого шкафа: что-то щелкало в нем, когда он поворачивал голову.

– Почему здесь все в таком состоянии?

– Как говоришь ты такое? – изумился он.

– Ты не делал ремонт?

– Делал же. Как не делал? Смотри сюда: стенка эта была зеленая, помнишь? Вспоминай, ну? Вот. А сейчас есть темно-коричневая!

– Зура, мебель та же самая, что и тридцать лет назад.

– Зачем менять, Нино? Еще вполне сгодится.

Он говорил чуть сбивчиво, будто подслушивал собственные мысли. Все в нем было отложено на пото́м: и ремонт, и взгляд, сама жизнь. Дом достался ему в наследство, но, по правде говоря, он принадлежит всем детям Лизы и Давида в равной степени. Омари, Джемал и Тина умерли, папа исключен из завещания за побег в Ленинград, а значит, права на дом у Изо, Лианы, Зурико, Тинико и у меня. Просто мы никогда об этом не говорили. По взгляду Зуры я поняла, что он думает о том же самом и боится, что теперь я захочу жить здесь с ними. Не переживай, Зура.

– А где все остальные? – спросила я. – Где наши тетки?

Зурико вздохнул и сказал:

– Идем.

Мы уже шли к выходу: я бросила прощальный взгляд на гостиную и заметила в глубине серванта красивую рамку с лентой, выбивавшуюся из общего стиля.

– Что это?

Прежде чем Зура успел ответить, я оказалась в противоположном конце комнаты и схватилась за рамку обеими руками.

Бумага была ровной, без единой складки. Лиза протирала стекло, как будто там было лицо ее сына. Государственный театральный институт имени Шота Руставели, Тамаз Кецховели, год окончания 1991. Специальность «История и теория театра». И полустершаяся печать.

– Папин диплом?

– А-а-а-а… да, Тамазико, – неохотно сказал Зура. – Стоит тут.

Я вытащила из воспоминаний редкие моменты общения с отцом в последние годы. Он никогда не спрашивал, счастлива ли я. Он спрашивал, хватает ли мне денег и еще: «Сколько подарить мальчикам на день рождения?» Иногда я пыталась осторожно расспросить его о детстве, но всякий раз он замыкался в себе. Мама говорила, что Тамази так и не смог простить родителей за то, что они фактически запретили ему их навещать: «Он для них больше не существует, понимаешь? Старший сын по обычаям должен оставаться рядом с матерью и отцом, заботиться о них, а Тамази сбежал в другой город… Что ж, зато они всегда рады внукам. В этом я никогда не могла их упрекнуть».

Здесь, в Ксани, он остался совсем другим. Папа изучал чужие судьбы и чужие роли. Я представила молодого Тамази таким, каким его видела мать в тот год, – новоиспеченного выпускника престижного института. Долгие годы она хранила диплом как символ потенциала, который не реализовался. То, что он встретил мою мать и больше не вернулся в родной дом, – Лизин провал.

Я перевернула рамку: надпись на грузинском.

– Зур, что тут написано?

Он подошел, протер глаза и выговорил:

– Моему будущему театральному критику. Я буду хранить все твои статьи в газетах. С любовью, мама.

Первый и последний раз о нас написали газеты, когда Тамази заработал много денег и попал в региональный список коррупционеров.

– Я это заберу, – сказала я.

Зура пожал плечами. Он отвел меня на кладбище. Там, в огороженном углу, два надгробия: Лиза и Давид, мои бабушка и дед. Я долго всматриваюсь в их полустертые гранитные лица, слышу голоса детства: «Нино, чвено квелазе сакварело гогона![11] », «Моди ак! Чамис дроа![12] » И запах медовых лепешек, и смех близких, и праздники, когда всей семье тесно и счастливо в одном доме.

Этого уже нет и никогда не будет. Я легла на каменную плиту, вода вокруг которой нагрелась солнцем. Лиза Кецховели – 1928–1998. Я помню, что бабушка ложилась рано и вставала в пять утра.

– Старая ведьма, – проговорила я вслух.

Когда мы снова увидимся, я задам ей вопрос: «Как ты додумалась рассказывать маленьким детям такие страшные сказки? Ты знаешь, почему я застряла? Как же я, девочка без имени, умудрилась ни капли не повзрослеть?» А она ответит: «Это же просто сказка, Нино! Ты сама сделала ее страшной».Бабка Лиза не любила меня из-за предательства Тамази. Может, она прокляла его и весь наш род в бессильном желании вернуть сына назад?

Значит, я оставила свое имя здесь. То есть семья Кецховели совершила ошибку, уехав из Грузии? Но что я могла сделать? Ведь мне было всего шесть лет. Испорченные воспоминания, отразившие мое детство в новом свете, расстроили меня, и я стала думать о том, как круто изменилась моя жизнь. Смешно сказать, лежу где-то в грузинской глуши на кладбище и говорю с мертвыми, а ведь я даже не пьяна. Почему, кстати? Надо напиться в хлам и пойти искать дэвов, которые отобрали мое имя.

– Что смотришь, э?

Я обернулась: сзади неслышно подкрался причудливого вида старичок с лопатой – могильщик, говорящий по-русски.

– Пришла проведать. Здесь мои родственники.

– Как фамилия есть?

– Кецховели.

Он мгновенно просиял, как будто все Кецховели – его лучшие друзья:

– А-а-а… хороший фамилий какой! Пойдем кое-что покажу! Хай, цавидет![13] Айда!

Я поднялась с колен и, не зная зачем, поплелась за ним. Он пришел на пустой участок с выжженной травой и топнул ногой:

– Вот место с перспективкой, ага. Бери, дешево дам! Будешь рядом лежать.

Я попятилась и убежала.

Глава 5 Арц исэ сашишиа, родесац пасухгауцэмели пикреби тавши триалебс. Араперия сашиши. Даэ, итриалон / Не так страшно, когда мысли без ответа крутятся в голове. Ничего страшного. Пускай покрутятся

После Ксани Тбилиси был подобен глотку свежего воздуха. Я поняла, что эти чудесные истории восстановления родовых поместий и жизнь в глуши к западу от Мцхеты уж точно не для меня. Не знаю, чего я ждала. Только идиотка могла поверить в то, что, пока я буду разбирать хлам Зурико, оглушительная боль от предательства Алексея Александровича превратится в ноющую, потом сменится тоской, легкой грустью и наконец сотрется, как след от бокала на мраморном столике в кафе на Орбелиани.

Все было наоборот: чем дольше я не думала о распаде семьи, тем сильнее ощущала ее молчаливое отсутствие. На одной из улиц мне встретился мальчик лет восьми, кудрявый, с огромными, как мир, глазами. Он заливисто смеялся и катил перед собой мяч, неловко, неумело, так что попал прямиком мне по ногам. Мальчонка охнул от испуга, пробормотал: «Бодиши, ар миндода»[14] – и был такой трогательный, что я захотела прижать его к груди, успокоить, сказать, что мне совсем не больно, и забрать его домой. Но я не имела на это права. В его раскаленном солнцем лице я усмотрела черты своих сыновей: и старшего, и младшего. Интересно, кем они станут, когда вырастут? Узнают ли они меня, если мы случайно встретимся на улице через двадцать лет, или пройдут мимо, не обернувшись? Я стояла неподвижно, как странная злая тетка, а потом ушла, так и не выдавив из себя ни слова. «Простите меня, – зашептала я. – Зачем вам такая мать, которая сама потерялась. Что я могу вам дать?»

В своем блокноте я написала слово дня «танджва» – «страдание». Рука становится тверже, буквы уже не скачут и сплетаются в предложение: «Боль пальца сердце чувствует, боль сердца – никто». «Надо вернуться», – все чаще думала я. Питер манил, но и обещал наградить меня сполна вернувшейся болью. Я боялась снова почувствовать себя женщиной, которую бросил муж, женщиной, которая оказалась слишком слаба и отреклась от своих детей. Женщиной, которая оказалась неинтересной даже своему любовнику. Теперь я думала о Нике без прошлой страсти, и мне было бесконечно непонятно, отчего он так долго владел моим вниманием. Я даже злилась на него, как будто только он виноват, что закрыл своей огромной извращенной фигурой мою настоящую любовь.

В ту ночь мне опять снился «Лахта-центр», и я проснулась в холодном поту. Я вскочила, закурила сигарету и пошла думать на балкончик. Мне снился тот злополучный день, когда Воробьи поругались из-за моей юбки, именно тогда я посоветовала Фросе соблазнить нашего начальника. Я прищурилась, вспоминая детали разговора: «Может, он сдастся и поцелует тебя, ты шевельнешь бедром – и все, дальше дело техники». Фроська пролепетала что-то вроде: «Это очень смело, Нино». А я такая говорю: «Попробуй, а я поеду домой пораньше». Дальше я таскалась по «Лахте» без дела и, приблизившись к тачке, поняла, что забыла ключи от нее в кабинете. Потом я дома, делаю оборот на входной двери, сажусь на пуфик, аккуратно протираю серебристую кожу замшевой тряпочкой. На мне туфли из ЦУМа с открытым мысом, поэтому неудивительно, что я ухаживаю за ними лучше, чем за лицом. В моем сне Алексей Александрович поворачивается, перебрасывает кухонное полотенчико через плечо, за его спиной часы – я отчетливо вижу, что стрелка показывает девять вечера. Несмотря на душную ночь, меня затрясло. Я должна была уйти с работы в районе четырех тридцати, ведь жена Воробья пришла сразу после кофе-брейка и нарушила деловой распорядок. Вот только что я делала с пяти до девяти вечера? Сколько я ни силилась вспомнить хоть что-то в этом временном промежутке, – не получалось.

На пятую неделю проживания в стране картвелов я почувствовала, что она будет последней. Я перестала маскироваться, смирилась с отрыжкой русофобии, усугубленной временем, говорила медленно, с нарочитым русским акцентом. Иду по привычному маршруту, пешком по улице Леонидзе, толпа принимает меня в свои объятья, и среди густого многолюдья никто не догадывается, что я одинока. Вижу: мужик сидит на корточках и разговаривает по телефону на всю улицу – и неожиданно просыпается во мне питерская интеллигентность. «Зачем кричать? Прохожие не обязательно хотят быть в курсе чужих проблем», – хотела сказать я, но устыдилась. Всегда в Питере я остро чувствовала себя грузинкой, но никогда так сильно, как сейчас, я не чувствовала себя русской.

Меня постигло максимальное разочарование: я не нашла себя, а только забылась. Бары, улицы, случайные мужчины – все крутилось и сгущалось, как предрассветный похмельный морок. Я даже ни разу не влюбилась, хотя для меня это была дичайшая редкость. Грузинский язык жевался, но не глотался, я изъяснялась как глухонемая с частичными нарушениями речи, и окружающие поглядывали на меня с заботливой жалостью. Запах грязи и старости ходил по пятам. Я разговаривала с каждой собакой: «Гамарджоба, собака!», гладила их встрепанные мокрые головы. Здесь везде миски для бродячих животных. Есть ли что-то похожее для бродячих людей?

В четверг я купила билеты до Санкт-Петербурга. Хладнокровно и со строгой тщательностью, присущей человеку, который все для себя решил, я проверила вещи и паспорт, пересчитала оставшиеся деньги – много. Как только стрелки перевалили за десять вечера, я накинула шелковую рубашку и отправилась в Старый город за тем, чтобы бросить на Мать Грузию прощальный обвиняющий взгляд и высказать ей все, что о ней думаю.

Вдыхаю чужой теплый воздух и пытаюсь восстановить путь, который привел меня в эту точку. Я всю жизнь плыла по течению, и это естественно, что в какой-то момент мне не понравилось то место, в котором я очутилась. Без профессии, без образования, без смысла. Значит, надо посвятить себя сыновьям. «Ты думаешь, что можешь уходить, а можешь возвращаться, когда тебе удобно?? – сказала воображаемая Ия. – Ты уехала искать мужика в Грузию, а теперь, когда ты не нашла, с кем потрахаться, вдруг решила стать хорошей матерью?! Не ври хотя бы себе, Лат’ираки[15] . Ты просто используешь их как прикрытие!» Да, она была бы права.

Я резко остановилась – на моей обычно пустой скамеечке мужской силуэт. Видимо, я замешкалась, потому что силуэт поднялся и крикнул: «Заблудилась, да?» Я сделала вид, что оглядываюсь, будто ищу знакомую улицу, но передумала и села чуть поодаль. Незнакомец, конечно, не отставал:

– Чего молчишь? Не понравился я, так?

Он интонирует русскую фразу типичным для тбилисца образом.

– А ты всех туристок так встречаешь? Невежливо.

Мужчина усмехнулся, стер сигарету о ступеньку и подошел ко мне.

– Какие туристки… Нет, не верю. Ты своя, видно же.

Вблизи он оказался моложе, чем казалось издалека. И намного красивее. Я взглянула в его карие с золотыми крапинками тигриные глаза, и у меня наконец щелкнуло. Выпавшее сердце дало о себе знать впервые за долгое время.

– Я по-грузински даже двух слов связать не могу.

Он хмыкнул, сдвинул густые брови:

– Подумаешь. Я тоже… иногда. Особенно под вечер. Так что я могу тебе с этим помочь, язык быстро возьмешь.

Я рассмеялась, не ожидая, что он такой наглый.

– То есть ты учитель грузинского?

– Ага. Я бармен.

– Я так и сказала. В этом городе все либо бармены, либо поэты.

– Нет никакого либо. Именно бармены-поэты. И учителя грузинского. Зачем ты куришь эту дрянь? – он кивнул на Geоrgia Naturals.

– Я думала, все это курят.

– Первый раз вижу таких. Возьми «Парлиямент» или «Мальборо».

– Забавный ты. Как тебя зовут?

– Сандро. А тебя? Или мне так угадать?

– Имя надо знать, а не угадывать, – резко ответила я. – Меня зовут Нино.

Он прищурился, как будто пробуя имя на вкус:

– Нинелла… вот так. Так лучше. Тебе больше идет.

Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы возмутиться (Нинелла?! Сдурел, что ли? Как ты посмел придумать мне новое имя?!), но он произнес его с такой дерзкой грузинской нотой: мягко, тягуче, с ласковым ударом на второй слог, будто нежно, но требовательно гладил меня по шее, что мне вдруг очень захотелось побыть Нинеллой хотя бы на одну ночь.

– Если не нравится, не буду так говорить. Давай я выведу тебя отсюда.

– Куда мы пойдем?

– В один бар, закрытый. Только свои заходят.

– А это законно?

– Ни в коем случае.

Он протянул руку, как мальчишка, приглашающий на шалость. Я смотрю на его ладонь и понимаю, что через минуту все будет по-другому. Эта мгновенная ясность будущего воспоминания осветила нас обоих – наш еще не начавшийся роман, судьбу мужчины и женщины, его бледные губы, ссоры, рождение новых смыслов и смерть нашего спокойствия. Я увидела это за секунду и улыбнулась.

– Ну что, Нинелла, идешь?

Главное, чтобы лихорадка не напала на меня снова, успела подумать я.

– Конечно.

Глава 6 Гвинос родесац свав, ботлс шени сулит авсеб / Выпивая бутылку вина, ты наполняешь ее своей душой

Сандро вел меня через дворики, в окнах домов которых висели выцветшие флаги, а упругий виноград тянулся к уличным фонарям. Он рассказывает о городе, о себе и своих друзьях, а я украдкой разглядываю его профиль: нарочито грубый бородатый овал, на виске тонкий белесый шрам, как случайная помарка карандашом, нос гордый, почти театральный, подсушенные солнцем губы; будто бы все как у всех, кто родился на Кавказе, но у него черты лица собрались в утомленную мужественность. Было в нем что-то от ножа: блеск и предчувствие пореза.

Его закрытый бар оказался в полуразрушенной галерее, которая в свое время открылась в чьей-то старой квартире, – как по-тбилисски! Мы проходим под арочным сводом, дождь уже замер, я поднимаю глаза – на меня капает сверху, и я давлюсь предвкушением скорого секса.

За стеной прятался совсем другой город. В разноголосом гомоне не звучало ни одного русского слова. На стене развешаны плакаты, узорчатые ткани, потрепанные афиши театров, ч/б фотографии с чьими-то подписями. Под потолком медленно, бесполезно крутились старые вентиляторы, светились лампочки в потертых абажурах. Бар открывал двери в семь вечера и не закрывал до тех пор, пока последний посетитель не оставлял его порога. Сандро подвел меня к столику, за которым громко спорила парочка: их силуэты еле заметны в колыхании табачного дыма. Не обращая внимания на спутницу, он представил ее соседа – мрачного мужчину с проколотым ухом: «Ираклий, айтишник, занимается здесь хрен знает чем, вот склеил себе новую пассию». Это был человек лет сорока с тронутой сединой бородой.

– Пассия шен хар. Ме цаведи[16] , – сказала девица.

Сандро по инерции выдохнул дым не туда. Девица захватила со столика пачку сигарет и ушла. Ираклий даже не поднял глаз, видимо, сцена была знакомая. Он взял в руки пивную кружку, как я узнаю позже – свою верную подругу в память о жене, которая ушла от него одним днем.

– Добро пожаловать! – быстро кивнул он мне. – Я как раз освободился.

Я отшутилась: мол, мне хватит и одного мужчины.

– А вот и Ксандрик! – подошел к нам мелкого роста кучерявый брюнет с небесно-голубыми глазами. При виде меня расплылся в безмятежной улыбке. – Его еще называют…

– Самый красивый парень Квемо Картли, – хрипло вставила девушка рядом с ним.

Ее луноликое бурно-веснушчатое лицо тонуло в вихре рыжих кудрей, и даже брови, на мой вкус чересчур разросшиеся, добавляли ей необходимую порцию брутальности. Ужасно привлекательна, раздражающе привлекательна. Она вперила в меня взгляд настороженный и любопытный, задержалась на тонких лямках платья, не знающем покое браслете на лодыжке. Я, не зная зачем, подмигнула ей.

Тогда девушка легкомысленно закинула бронзовую руку на плечо Сандро, слегка сжав его, демонстрируя этим сложившуюся между ними определенную близость, и поцеловала его в губы. На миг меня охватил приступ тошнотной ревности, от которого я инстинктивно сжалась, но тут же его подавила. Нинелла – это не Нино: она достаточно уверена в себе, чтобы не сомневаться.

Сандро поморщился, чуть встряхнул ее за плечи:

– Мариам, не делай так, а? Я говорил тебе не трогать меня.

Эта резкость ее ничуть не покоробила, она побурчала под нос (я разобрала знакомое слово «вэлури» – «дикий») и, вытянув ноги в сапогах, села рядом с Ираклием.

– Лука, давай садись, хочу выпить, – сказала она, звучно хлопнув парня по бедру.

– Ван момент, плиз!

Не дав ей опомниться, он поскользил в центр бара. Я проследила за ним: Лука двигался по темной, заполненной людьми зале с такой мягкостью и грациозностью, что посетители не замечали его до той поры, пока он сам этого не хотел; тогда он и обнаруживал себя, приветствуя знакомых радостным громким вскриком или затяжными объятиями.

– Будешь вино? – спросил Сандро.

Я оторвала взгляд от Луки и кивнула.

– И кто ты вообще такая, расскажешь? – спросила Мариам, когда мы наконец сели за стол.

– Я психолог.

Ираклий хлопнул широкой ладонью по столу. «Вот как!» – воскликнул он со всей полнотой изумления.

– Настоящий психолог? Тогда что можешь сказать про Сандро? Вы же только познакомились, да?

– Усикварулод мзе ар суфевс цис камаразе[17] , – вспомнила я своего друга Галактиона.

Им ответ понравился. Ираклий уважительно кивнул: «Табидзе», затем спросил:

– Знаешь грузинский?

– Нет.

– А что можешь сказать про нас? – не унималась Мариам.

В этот момент к нам подошел Лука: он вертел на пальцах непонятно откуда взявшийся поднос с двумя кувшинами белого вина. Я обрадовалась, предвкушая веселое опьянение, и нагло ответила:

– Да тут все очевидно! Ты его лучшая подруга, влюблена в него с детства. Ты, Ираклий, его двоюродный брат – у вас родинки на лице расположены в одинаковых местах. Ну а ты, Лука, да? Ты владелец этого бара, иначе зачем бы он с тобой дружил?

– Потрясающе, – Мариам прикрыла рот ладошкой. – Все мимо, обалдеть можно.

Я пожала плечами:

– Зато эффектно.

У парней на лицах мгновенно отразилось одобрение, у Мариам – легкая тошнота.

Друзья Сандро встретили меня с различной степенью дружелюбия, что, впрочем, было обусловлено их половой принадлежностью. За час я поняла, что отношения внутри компании непростые. Мариам нападала на каждого по очереди, Ираклий уже с первого бокала называл меня сестрой и обещал выдать замуж за самого красивого пастуха в Сванетии, Сандро держался сдержанно, а Лука болтал без умолку, путано рассуждал с набитым ртом о политике и кривлялся: «Я в жизни никогда не работал и не собираюсь!»

– На что ты тогда живешь? – спросила я, но он лишь непонимающе покрутил головой, изогнул густые брови так, как будто сам вопрос потряс его бессмысленностью до глубины души.

– Нинелла спрашивает, чем ты занимаешься, – помог Сандро.

– А ты не рассказывал ей, Сандрик? Мы ведем канал «TBILISOUL – душа Тбилиси». У нас сейчас в Грузии сложные времена…

– Мягко говоря, – хмыкнула Мариам.

– Круто. А в рабочее время?

Ираклий, сидевший рядом с Мариам и нежно гладивший ее по руке, ответил серьезно:

– Тем же самым. У нас в Грузии не принято разграничивать свободное и рабочее время. Ты живешь работой и работаешь жизнью.

– 250К подписчиков за год органики, – похвастался Лука. – Это тебе не шутки. А если шутку хочешь, то целый Маккартни лучше, чем Пол.

Он заливисто расхохотался.

– Вам интересно, что происходит в стране? – изумилась я.

– Ха, интересно? Страшно, – сказал Ираклий. – Каждый район Тбилиси – это отдельная рана.

– Эрекле, дзвирпасо[18] , зачем ты сразу о грустном? В основном мы снимаем видики, – добавила Мариам.

– Видики, – хохотнул Лука. – Она всегда так говорит.

– У тебя с этим проблемы? – сразу напала Мариам.

Он, притворно испугавшись, поднял обе руки в знак капитуляции.

– Смотри, Нинелла, это не просто люди, – Сандро горделиво обвел рукой посетителей бара. – Это наши, наши люди, наши соратники! Только щелкни, и все они соберутся на Руставели поднимать бокалы в мою честь, как положено.

«О, Сандро, так ты гордец, – подумала я, обманутая первым впечатлением. – Интересно, насколько это будет нам мешать?»

В этот момент толстый мегрел с широким лицом без усов и возраста, сидевший у растресканного пианино в центре зала, неуверенно запел, как будто вспоминал слова, которых никто уже не знает. Он аккомпанировал себе дрожащими руками. Звуки радугой переливались над нами: пока Лука, не стесняясь, утирал слезы, Сандро погрузился в себя, слушая музыку. Мы с Мариам не сводили с него глаз, он улыбнулся, как будто внутри него вспыхнуло солнце, а потом расстроился, и глаза стали тяжелыми, как свинец. Когда мелодия стихла, Сандро взял в руки бокал.

– Хочу сказать первое слово, – начал он по-русски. – Сегодня к нам пришла не просто девушка, а часть Грузии. Она где-то далеко ходила, бродила там, от своего сердца была оторвана. Она могла остаться в другой стране, среди других улиц, с другими именами… Все могла, но выбрала вернуться, – он поднял бокал, не глядя ни на кого.

– Он любит быть тамадой, хотя бы на один тост, – шепнула мне Мариам и отрывисто вздохнула. Я остро ощущала ее присутствие, и это по нашей женской логике значило, что я ей тоже интересна.

– Я не знаю, кем ты была там, – Сандро махнул рукой вдаль. – Но здесь ты Нинелла. А Нинелла – это всегда возвращение. Процитирую Чабуа Амирэджиби: «У нас есть все для того, чтобы провести счастливо этот вечер. Не только еда и вино… Но и божественные песни!»

В то время я была слишком молода, чтобы знать, кто такой Чабуа Амирэджиби, но позже я прочитала все про любовь Дата Туташхиа к Бечуни Пертиа.

И мы выпили так, будто делали это не первый раз. И не в последний.

Вот вроде бы и моветон – тосты в баре. Кто так делает? Какой век на дворе? Но здесь действительно собрались люди, для которых разговор важнее еды. Начнет один говорить об истинной радости, потом стремительно подведет нас к неожиданному выводу, который заставит всех остановиться и задуматься: «Знаете, я всегда думал, что радость – это когда все получилось: работа, любовь, деньги, семья. Но потом умер мой отец, и я впервые по-настоящему смеялся на похоронах, потому что кто-то вспомнил, как папа прятал в огороде деньги в банке из-под кофе и каждый день забывал, где именно. Мы смеялись до слез, и я понял: радость – это когда ты перестаешь злиться на то, как все получилось».

Наступает тишина: короткая, почти сакральная. Грузины не боятся тишины после слов. Они ее обживают, как заброшенный дом, в котором пока нет света, но уже есть тепло. У нас бы такую паузу заполнили шуткой или сменили тему. Здесь ждут, потому что у настоящего тоста должен быть последний вдох. А затем его подхватит тот, в ком отозвалось, присоединит свой голос к прозвучавшим словам: как инструмент вступает в уже звучащую партитуру: сменит ритм, сгустит гармонию, направит речь в другую тональность, расширит, замедлит, иногда очистит до тишины и передаст следующему. Тост завьется и наполнится многоголосьем.

Нам же, людям немузыкальным, несведущим, лишенным дара слова, остается только ловить взгляды друг друга, кивать, смиренно улыбаясь, погружаясь то в одну, то в другую мелодию – исповедь, возникшую между губами и бокалом, и ловить ту самую паузу, в которую можно наконец подлить себе еще вина.

Глава 7 Садац сикварули ар арис, ик сихарулиц ар икнеба / Где нет любви, там нет и радости

Спустя три часа мы вышли из бара. Ираклий тактично увел Мариам вперед, а мы с Сандро неторопливо шли следом. Шли уже не задворками, а по широкому проспекту, который, несмотря на позднее время, оказался шумным.

– А ты чего сбежала, Нинелла? – Сандро перекрикивал гул разномастных голосов.

– С чего ты решил, что мне нужно сбегать? – небрежно ответила я, а потом засыпала его встречными вопросами.Он, должно быть, сразу меня раскусил, потому что посмотрел с усмешкой, и за те полгода, что мы провели, не отрываясь друг от друга, ни разу не повторил своего вопроса . Сандро свернул и пошел узкими улочками, хаотично выбирая те проходы, куда я бы ни за что не сунулась.

– Никогда не думал, Нинелла, что взрослая женщина может пить побольше меня.

Меня кольнуло это его «взрослая женщина», и я среагировала как умею:

– А ты вообще думал хоть раз?

– Сейчас, например, думаю – зря ли ты так близко стоишь?

Я расхохоталась:

– Детский подкат. Ты просто маленький!

– Маленький? Я выше тебя на голову. Это как, маленький, скажи мне?

– Мальчишки тоже бывают высокими.

Сандро наклонился, и наши носы почти соприкоснулись:

– Ты, похоже, будешь любить смотреть на меня снизу вверх, вот так…

Он засмеялся коротко и хрипло, а через секунду притянул меня за талию и коснулся губ. Он сделал это обалденно – о, похоже он профи. Как предсказуемо и от этого еще более поэтично.

Меня охватило желание позвонить Ие и сказать: «Знаешь, какого парня я тут встретила?! Он будет не просто моим любовником, а станет символом возвращения на родину! Ты рада за меня?!» Я представила, как она задирает подбородок и говорит так, как будто ей все равно: «Гмэрто чэмо[19] , Лат’ираки[20] , тебе почти тридцать пять, а ты снова влюбилась в бармена!» Тут бы я засмеялась, потому что Ия, как всегда, права. Жаль, что я упустила эту возможность, было бы странно звонить спустя столько времени.

– Смотри, какая красота, да? Тебе город нравится?

– Декоративная Европа, – с умным видом сказала я, не особо думая над тем, что могу задеть чье-то достоинство.

– Может, со стороны так и есть, – ничуть не смутился Сандро.

Дальше он рассказывал: родился и вырос в столице, но ему тут скучно. Ездит в Батуми, но ему там грязно.

– Скучно? Я думала, что Тбилиси – город радости и веселья.

– Было так, только очень давно было… Я помню, как пах Тбилиси в моем детстве, – он прищурился и запрокинул голову. – Дымом, хинкали, соседским виноградом, чужими песнями, а сейчас что? Сейчас я чувствую только запах резины и разогретую злобу.

– Поэтично, – хмыкнула я. – Ты называешь это революцией, но где кровь?

– Кровь? Она везде, просто… Мы просто больше не льем ее наружу. Мы, кстати, пришли, – объявил он.

Незнакомый дом и незнакомая улица пустили корни в пропитанном нищетой старом квартале. В Питере, подумала я, люди, живущие в таких домах, при первой же возможности переезжают в новый район.

– Я не тут живу.

– Сегодняшнюю ночь будешь жить здесь.

От неожиданно грубого приказа я ощутила слабость в ногах и давление внизу живота. Я подумала, что могу уйти. Сказать: «Спокойной ночи, Сандро», может, чмокнуть его в щеку, развернуться, пройти вниз по улице, сесть в такси. Только зачем? Я ведь уже зашла слишком далеко и знала, что выбрала себе наконец тут мужчину, возможно, чересчур самоуверенного, но однозначно стоящего. Я решила поддаться Сандро сразу, без предварительных ухаживаний, и, кивнув, с несвойственной мне робостью взяла его за руку.

Квартира была маленькой (досталась ему от бабушки по папиной линии, ее звали Стелла, она умерла семнадцать лет назад. Сандро очень страдал): в ней небольшая кухня и две спальни. Он завел меня в комнату с балконом и окном. Огромная софа, развалившаяся на полу, босые стены, запах сладкого кофе, табака и одинокого мужчины. Обстановка мне не понравилась: прежде я встречалась только с очень состоятельными мужчинами. Ну что ж, Нино, ты сама хотела другой жизни.

– Почему у самого красивого парня… как там… «Квами Керло» нет девушки?

– Мне нравятся женщины.

– Хорошо, почему женщины нет?

Он пожал плечами:

– Не знаю, я им не интересен.

Он снял рубашку почти сразу – не как вызов, а как жест нормальности, и выяснилось, что на левой руке от запястья до плеча у него вытатуирован огромный пес в ошейнике, на котором не хватало одного звена цепи. Как будто он только что сорвался. Под лапами шли нестройные буквы.

– Что там написано?

– Вот выучишь язык, тогда и почитаешь.

Я распахнула глаза и тоже разделась, не раздеваясь: просто стянула платье и, не зная, что делать, закрыла глаза руками.

Его пальцы оказались чуть шершавыми. Он положил их мне на талию, и я вздрогнула, потому что, кажется, никогда никто раньше не касался меня так. Алексей Александрович ласкал меня с любовью, Гела – со страстью ненасытного зверя, Ник – с любопытством, а Сандро трогал меня так, будто я случайно найденное им произведение искусства.

От него у меня крышу сорвало. Он говорил по-грузински тихо, между прикосновениями. Я не понимала слов, но понимала интонацию. Так говорят с женщиной, в которую не влюблен, но чье тело тебя интересует слишком сильно, чтобы отпускать сразу. Когда он стал двигаться, я вдруг поняла: это не про любовь, не про дом, не про детей. Это про язык. Про тело. Про шанс почувствовать себя живой.

Глава 8 Масцавлебели ис ки ар арис, винц гаццавлис, арамед ис, винц гакваребс / Учитель – не тот, кто учит, а тот, кто влюбляет

Прошло три дня, а мы почти не расставались. Кто знает, почему вся эта грузинская чепуха: свободное время, река, саперави – так привязывает друг к другу людей. Тбилисские ночи, чудовищно жаркие, липкие, слишком тяжелые для сна, были идеальны для изматывающего секса до самого рассвета. Меня обуяла нахальная радость, кажется, я привыкла быть очень счастливой и очень несчастной одновременно. Сандро запускал в меня пропитанные солнцем руки, и на еще одну вязкую ночь я забывала, кто я такая.

– Зачем ты приехала в Грузию, скажи?

Из множества причин я выбрала самую простую.

– Я хочу изучить язык, – сказала я.

Сандро кивнул:

– Правильно, тебе он понадобится, раз ты теперь с нами ходишь.

– И зачем я вам?

– У нас канал для тех, у кого отняли голос. Ты идеально подходишь.

Он воспринял обучение как личный вызов, и теперь каждый наш день превращается в бесконечный лингво-эротический урок. Сначала азбука. Он пишет мелом, а потом пальцем на открытом теле буквы ა (a), გ (g) – ключица, плечо, внутренняя сторона бедра и озвучивает каждую букву:

– ღ – пробуй, – дыхание Сандро сбивается на полувздох-полурычание. – Дыши. Не «г», не «р».

– Теперь ა, – говорит он и мелом выводит на моей ключице ა. Буква белеет на коже. – ა – открывай рот, будто просишь поцелуй. Только не спеши.

Я открываю. Он механически реагирует прежде, чем буква успевает осыпаться: все грузины – любовники от природы, но мне достался один из лучших. «Скажи ее тихо. Нет, еще тише. Ты же не хочешь, чтобы слышали соседи? Ты хочешь, чтобы слышал я».

Сандро словно был рожден, чтобы преподавать грузинский, – он и сам будто бы являлся воплощением этого густого языка: эротичным, обволакивающим, звуковым; через час моя грудь исписана безумной каллиграфией, а я впервые произношу «мадлоба»[21] – «спасибо» – так, что сама себе верю.

Его любимое время суток вечернее, тогда Сандро устраивает педагогические оргии, например грамматический стриптиз: за каждый правильно произнесенный звук он снимает с себя одежду, за неправильный – я. В итоге я, беззащитно голая, прикрываю грудь руками, а он, зажав во рту сигарету, надевает на себя сванскую шапку.

После многочасовых тренировок я переставала чувствовать какую-либо речь: боялась, что потеряю власть над своим голосом и начну кудахтать, выкрикивать грузинские слова вперемежку с русскими.Да, мы свели гигантский массив мифологизированной грузинской культуры к моим ночным всхлипываниям под прикрытием изучения лингвистики, но, в сущности, разве это плохо?

Через неделю Сандро стал чуть более извращенным. Я же, наоборот, перестала себя узнавать: во мне проснулась женщина, которая любит подчиняться. Женщина, которая больше молчит, чем говорит. Как так? Обычно со своими мужчинами я вела себя просто невыносимо. В перерывах между занятиями я не переставала думать: «Что так поменяло меня? Предательство мужа? Новая страна? Или просто мне встречались мягкие мужчины, которые стелились передо мной? Тогда не странно, что я распоясалась. Получается, что наконец-то я нашла того, кто может со мной справиться?» О том, чтобы изменить Сандро, я и не помышляла.

Сандро разрешал мне оргазм только после того, как я правильно просклоняю слово – сначала в единственном, потом во множественном числе, потом по падежам.

– Склоняй слово «рука».

– Рука – хели. Руки – хелеби. Руке – хелс. Руку – хелс. Рука – хели. Рукой – хелит, – медленно, боясь ошибиться, выдавливаю я.

– Во множественном.

– Руки – хелеби. Рукам – хелебс. Руки – хелеби. Руками – хелебит.

– Молодчина, Нинелла.

Он в восторге от моего поведения, а я в замешательстве. Я подумала, что, если я потеряла имя, не беда, мне всегда могут его придумать, как и новый характер.

– Ты должна быть внятной даже на пределе, понимаешь? Теперь можешь закончить.

Сандро учил терпеливо, не раздражаясь на то, что я не могу отличить один звук от другого (со слезами на глазах я узнала, что тут целых пять букв «К» и две буквы «Т»). Словом дня в моем блокноте становится «бедниереба»[22] , буквально это означает «счастливость» или «благополучие судьбы».

Глава 9 Реалобас ну дахатавс, дахате шени шишеби / Не рисуй реальность, рисуй собственные кошмары

Между мной и Сандро происходили скандалы – крупные и не очень. Сталкивались менталитеты и привычки, ритмы речи и жизни. Самые легкие, их скорее можно назвать недоразумением на культурной почве, произошли на улице Бетлеми: он заметил, как я обернулась на уличного музыканта («У нас в Питере это нормально – смотреть на людей». – «Если смотришь, значит, хочешь. У грузинской женщины есть взгляд – и за него отвечают») – и на улице Шавтели, где ангел на «Пьяной башне» отбивает молоточком время: я достаю сигарету, но Сандро говорит: «Не здесь. Здесь мой дядя жил. Это не место для этого».

Он менял меня, и я с радостным негодованием позволяла ему это. Внутри жило ощущение: это же не Нино, а Нинелла, она совсем другой человек. Нинелла говорила очень громко: «Ты мое все!», «Кажется, я люблю впервые в жизни!», но все это было фальшивкой. Это была попытка владеть моментом, но знала ли она сама, что врала? Или она просто хотела чувствовать по-настоящему? Кто же может видеть эту разницу?

– Я, – раздался тусклый голос.

Впервые я ощутила появление старой Нино, той, которой я стану через тридцать лет, в дождливый одинокий вечер в квартире несчастного художника. Я как раз репетировала перед зеркалом звук «тцс» – высунутый язык, задержавшийся ровненько между нижними и верхними зубами, при этом морща нос, когда увидела в отражении ее. Голос старой Нино безжизненный, в нем сквозит грузинская интонация, отпечаток той, кем она была в юности. Она не просто знала, где моя правда, а где ложь. Она знала, к чему меня это приведет.

– Что мне делать? – спросила я у самой себя.

Живи и получай удовольствие, пока все еще можешь.

Я плыла по течению, слушалась Сандро и находила в его жесткости очарование. Сильно мы поссорились только единожды, когда я не подняла бокал на тост Мариам и все это заметили. «Ты могла просто улыбнуться, у нас так не принято», – сказал он. Тут я подняла голову и ответила, что я ненастоящая грузинка, так что мне это можно. После этого мы всю ночь кричали друг на друга и помирились только под утро, когда Нинелла извинилась.

Я стала замечать, что все больше и больше незнакомых мест приручают к себе мое неподатливое сердце. Настоящий Тбилиси совсем не походил на город из рассказов Гелы. Иин отец рисовал его жестоким кровопролитным местом, но сейчас город был модным клубным оазисом, где никогда не затихал пьяный смех (в основном мой и Сандро).

Через переулок, где пахло влажной штукатуркой и виноградной пылью, Сандро привел меня во дворик на Узнадзе на левом берегу Старого города. В Грузии «дворик» часто играет роль гостиной. Вот и здесь всюду какая-то мебель, столы и стулья из разных комплектов, цветочные горшки, мангалы. На потертой табличке надпись: «Внимание! Добрый пес со слабыми нервами». С балкона свешивается громадный ковер, некогда роскошный, но со временем уставший, похудевший; он обзавелся залысинами, как старый внимательный старожил Чугурети.

Хозяйка дворика, как позже оказалось, что и всего дома, стояла к нам спиной. Этим знойным днем она рисовала, и было что-то безумное в этом восторженном, а уже через мгновение плавном стремлении кисти воссоединиться с грубым холстом, что гипнотизировало меня. Издалека Мариам выглядела недоразвитой птицей с длинным тонким щупальцем. Она была очень высокого роста и носила терракотовые сандалии. Ей было жарко, несмотря на водный кондиционер, орошавший ее водной пылью. Я еще не понимала, как к ней отношусь, но признавала, что ей идет все то, что ее окружает. Прядки волос, круто забранные черной блестящей заколкой, прилипли ко лбу. Я видела, как трусики просвечивают сквозь ее влажную юбку.

Было удивительно, что Сандро не реагирует на эту вопиющую манкость. Даже сейчас он рассеянно глядел в стену, не замечая, как Мариам творит здесь, в замыленном дворе, настоящее искусство.

Тем временем Мариам нагнулась вперед к столику: он был захламлен красками и другими рисовальными предметами – и положила ладонь на край. Я внимательно смотрела, как она работает: под легкой рукой расползались крошечные человеческие зародыши, выписанные с медицинской точностью.

– Мариам Читанава – профессиональная художница, – сказал Сандро. – У нее целая серия, она сама называет ее…

«Гранаты и другие органы», – очень тихо сказала я. Я уже видела именно эту картину: в одной из несуществующих дверей, когда я лежала на кушетке у Николая Васильевича. В этом воспоминании над моей кроватью в Петербурге огромные, почти метр на метр, разрезанные пополам плоды граната. Сердца и мелкие сосуды эмбрионов выписаны тончайшей кистью. В самых темных «камерах» граната угадываются крошечные купола церквей и иконы: светлые силуэты на фоне плотной бордовой краски, как выжженные блики.

Я нащупала старое кресло и, не глядя, опустилась в него, чтобы перевести дыхание. Сандро рассказывал, а я пыталась нащупать воспоминание, что именно было в той двери. Рука Мариам с легкостью перелетала с одного зернышка на другое по мере того, как сама она демонстрировала совершенную неподвижность.

– Мариам одну дольку пишет месяцами, понимаешь? Она ничего не делает быстро, такой уж человек. Галеристы сначала не хотели это брать, а потом поняли, что от картин не могут оторваться. Тут многое намешано: и вина, и тело… церковь еще.

– Что у нее случилось?

– История долгая… Она атеисткой была, сердилась, что бабка ее крестила в детстве.

Долгая и неоригинальная история Мариам заключалась в том, что в семнадцать лет она влюбилась и забеременела от мерзавца и наркомана.

– А он что?

– Бросил ее, вот что.

Ей пришлось сделать аборт. После этого Мариам ходит по церквям и искупает свой грех.Я хожу в церковь, чтобы разговаривать. Не с Богом. С собой.

– Что за грех?

– Ты не христианка разве, а, Нинелла? Я не священник, просто… она же ребенка убила.

– Это не грех, а право не рожать, если момент был неподходящий.

Сандро кивнул:

– Момент точно был дерьмовый. Потом этот негодяй умер от передоза. Хорошо это или нет, не знаю, только у Мариам больше детей никогда не будет, совсем. Она умна, талантлива. Вот и рисует…

…материнскую пустоту. Все верно. В верхнем левом углу картины в моей спальне крошечная впадина, формально – «брак холста». Мариам делает ее нарочно, ведь, кроме нее самой, никто не помнит, что ребенок существовал, и теперь только она может слышать его тишину. Если я не сошла с ума, то предвидела будущее, а значит, Николай Васильевич был не прав и если можно идти назад, то можно идти и вперед. Получается, что я вернусь в Петербург вместе с этой картиной Мариам. Но зачем мне картина? Почему я уеду из Тбилиси? Я вспомнила, как в густом гипнотическом мороке я плачу под «Материнской пустотой» так надрывно, что не хватает воздуха.

– Рожать способны многие, а создавать уникальные вещи дано не каждому. Возможно, она следующий Нико Пиросмани, – я слышу свой голос издалека, будто говорю не совсем я.

– Он примитивист. Элене Ахвледиани скорее, – шепнул Сандро.

Я и Пиросмани-то с трудом вспомнила.

– Не важно. Я к тому, что талант – вот что самое главное. Возможно, один неродившийся ребенок того стоит.

– Нинелла, Нинелла… ты ужасная безбожница. – Он щелкнул меня по носу. – У тебя детей нет, да?

Я выдержала паузу:

– Нет.

Сандро знал женщину, которой не существует, блестящую обертку от протухшей конфетки. Нинелла свободна от алкогольной и сексуальной зависимости, не связана с мужем-предателем, не мучается ночными кошмарами. Нинелла никогда не подсыпала детям снотворное, чтобы уйти к любовнику.

Мариам отошла на пару шагов, оценивая работу. Наконец она заметила нас, беззащитно улыбнулась и пожала плечами, словно говоря: «Что ж, вы поймали меня в тот момент, когда я была немного безумна».

– Ты как? – Она обхватила Сандро за талию.

– Арамищавс[23] . – Он чмокнул ее в волосы. – Идем. Ребята уже ждут, нужно кое-что обсудить.

Глава 10 Калаки шишвлдеба, игвидзебс мафиа / Город раздевается, открывает глаза мафия

Часом спустя мы сидели нашей уже привычной пятеркой – Сандро, я, Мариам, Лука и Ираклий – в небольшом домашнем ресторане, знаменитом на всю округу оджахури за шестнадцать лари. Теперь я знала этих людей намного лучше. Сандро был очень общительным и не делал разницы между своими друзьями, которых знал с детства, и людьми, с которыми познакомился два часа назад.

Лука пережевывал бараньи косточки. Спросил подошедшую официантку: «У вас в меню глазунья есть. А ротунья и носунья есть?» – и ржал на всю Горгасали. Лука Гацерелия – лучший друг Сандро, уроженец юга (Самцхе-Джавахети), весь год щеголял в футболке с надписью «Ну професороб! Даасхи!»[24] . Этот прямодушный человек говорил громко, никогда не работал, состоял в отношениях со всеми симпатичными грузинками до пятидесяти лет.

Ираклий, как оказалось, был серьезный человек. Я посмотрела на него: он открыл дымный рот и одним движением скруглил поток. Здоровенный. Днем ходит одуревший, зато ночью живет полной жизнью. Всегда в очках, как и я; это служило еще одним доказательством, что он преднамеренно отгородился и ревностно охранял свое закаленное одиночество. Обычно мрачные люди внушают мне доверие, но Ираклий слегка отталкивал своей переизбыточной неопределенностью. Мариам… ну, в ней я не ошиблась, и она, похоже, точно влюблена в моего парня.

Из-за своих новых друзей я изменила свое мнение о Тбилиси. Он был модный, разгоряченный, ритмичный и многослойный: техно-священные места здесь спокойно соседствуют с местами притяжения политически возбужденной молодежи. Те, в свою очередь, дышат в унисон с еще не вымершими интеллигентами из фильмов Данелии, теми самыми, которые до сих пор вставляют в речь русские слова. Над всем этим дрожит экзальтированная нервно-творческая тбилисская богема, пьющая, дымящая. Она заставляет город мелко пульсировать в такт своей усталой разрушающейся красоте.

Тбилисская богема – это теперь и я тоже.

У ребят канал. В шапке эмодзи винограда и черно-белый стикер с Бесиком Гаргдалиани (какая-то старая панк-икона). Лаконичный тег «TBILI-» + «SOUL»; читается и латиницей, и по-грузински. «Это единственное свободное место, где люди еще могут высказываться!» – говорят они. Их видео и подкасты становятся вирусными, потому что звучат честно.

– Мы выходим из нашего формата, Ксандрик! – Лука был единственным человеком, кто называл Сандро Ксандриком. – TBILISOUL – это грязная поэзия плюс ночной шум Мтквари. Все!

Между собой они говорят по-грузински. Это удивительно, но я вдруг улавливаю суть разговора, хоть и не понимаю значения отдельных слов.

Ираклий тяжело вздохнул, похрустел джонджоли[25] и с горечью сказал:

– Мы не лезем в политику.

Сандро хлопнул рукой по столу:

– Да послушайте вы! Где будет наш канал, если они примут закон о тишине? Нас сотрут!

Все замолчали. Новый закон о «защите традиционных ценностей» завис над Грузией тяжелой угрозой для независимых медиа и всего свободного творческого сообщества.

– Он прав, – сказала Мариам. – Они хотят объявить искусство порнографией. Это даст им право закрывать выставки, сайты, конфисковывать оборудование. Так-то нас легко могут объявить иноагентами, прикол…

Каждый пост в их канале начинается коротким field-recording’ом (гуляние по проспекту Руставели, звон бокалов в Honore). В постах много грузино-англо-русского суржика, самостеба, иногда беззлобный мат: вчера я долго читала на грузинском со словарем. Это по-прежнему было очень трудно.

– Готовим серию подкастов против закона, – безжалостно говорит Сандро. – Прямо завтра проведем акцию около здания парламента! Будет живое заявление.

– Диктуй, – сдается Ираклий.

Я ощутила, как здесь, в опускающихся сумерках, цифровое подполье определяет будущее своей страны, и наполнилась маленькой сопричастностью. Я была довольна, что больше ни минуты не находилась одна, – только сейчас до меня дошло, как одинокий образ жизни давил на меня.

– Можно мне тоже участвовать? – спросила я.

Мариам хмыкнула. Вместо Сандро, который внимательно посмотрел на меня, ответил Ираклий: «Это будет для нас честь».

– Идея такова, – сказал Сандро. – Если власть лезет в частную жизнь, мы должны заявить позицию. У нас двести пятьдесят тысяч подписчиков, это цифра! После акции берем провокационные громкие интервью у публичных людей. Мариам, тебя знают, будешь лицом серии.

– Без проблем, – сказала она. – У меня полно друзей среди знаменитостей. Могу поговорить с Ломидзе, он сделает для меня все, что угодно.

– Супер, и что будем обсуждать? Его сиськи, которые в 10-х он сам снимал на пленку? Так они обвисли давно! – Лука засмеялся, довольный своим остроумием, не ожидая, что шутку оценят другие.

– Обсуждать будем цензуру искусства, – сказал Сандро. – Поторопимся, пока они не испугались. Тишина о теле – это самая старая диктатура, и она точно никому не нужна.

Я залпом выпиваю третий стаканчик. Как всегда быстро, чтобы опьянение догнало меня раньше дурацких мыслей, и встречаюсь с Сандро взглядом: он смотрит на меня так, будто понял всю целиком, и выдает:

– О, Нинелла, ты что, не умеешь пить?

«Нет никаких проблем», – хочу привычно оправдаться я, но Нинелла не позволяет и только хохочет.

– Не спеши, – говорит Сандро. – Есть правила, понимаешь?

Итак, правило первое: никогда не пей одна. «Настоящее вино пьется только среди людей, – убеждает Лука. – Алкоголь – это про связь, а не про побег. Когда ты пьешь, чтобы уйти от себя, это предательство».

– Правило второе: «Вино хранит память». Ты, Нинелла, пьешь, чтобы забыть. Я ведь прав? Мы, грузины, пьем, чтобы помнить. Каждая чаша – за предков, за друзей, за любовь. Когда поднимаешь бокал, ты зовешь их всех к столу. Именно тост связывает вино с сердцем!

Я закатила глаза. Эту манеру, как и скрипящую глухую კ, я переняла у Сандро. Не знаю, как прежде я жила без всего этого.

– Как говорит! – Лука поднял бокал. – Эй, принесите нам разного вина! Мы тут учим прекрасную женщину правильно пить.

Мариам надула зеленый пузырь жвачки, который с треском лопнул.

Они учили меня не напиваться, а пробовать сорт, нюхать, запоминать вкус. Лука расставил передо мной бокалы и наполнил их вином разной степени прозрачности.

– Это саперави, – сказал Сандро. – Смотри на цвет, видишь? Темный, как наша земля в Кахетии после дождя. Почувствуй запах, густой, с терпкостью, как осень. Сделай маленький глоток. Не пей, а слушай вкус.

Я наклонила бокал к свету: жидкость переливалась рубином, словно вино было живым.

– Ты же не хочешь просто поглотить это? Ты хочешь его прожить. Пропустить через себя, как первую любовь. Кто у тебя был первой любовью, Нинелла?

Гела Беридзе. На вкус вино оказалось плотным, обволакивающим и правда больше похожим на размягченную землю, чем на жидкость.

– Теперь вдохни, – тихо сказал Сандро и накрыл ладонью мои губы. – Носом, не ртом.

Не обращая внимания на Мариам, которая плохо справлялась с раздражением, я вдохнула. Сандро всмотрелся в мои глаза, мягко улыбнулся и налил следующее, похожее на густой сироп. «Киндзмараули! – объявил он. – Насыщенный, сладкий. Его пьют, когда на сердце светло».

– Нинелла очень артистична, – вполголоса сказал Ираклий. – Вот кого снимать надо.

«Да, снимите меня, пока я не напилась окончательно», – подумала я, чувствуя, как первая волна сладкой глупости отступает под приливом теплого ласкового дурмана.

– Что чувствуешь? – жадно спрашивает Лука.

Я посмотрела прямо в объектив телефона Ираклия, сделала максимально соблазнительное выражение лица:

– М-м-м… любовь?

– Да нет же, – буркнул Ираклий. – Киндзмараули – мед, вишня, переспелая слива.

– Расскажи людям о себе, Нинелла. Кто ты такая?

Я сидела и старалась справиться с вопросами: «Заметила ли я, что грузины в целом намного добрее и чувственнее, чем русские?», «Была ли я несчастна в Петербурге?».

Я напустила на себя вид глубокомысленный и изрекла медленно, перемешивая русский язык с грузинским: «Ха-ха-ха, спасибо за вопросы, Сандро. Да я сбежала с севера, как трусиха, думала: вот приеду в Грузию и стану смелой, чувственной и живой. Но Тбилиси же не курорт для сломленных женщин. Здесь никто не молчит: ни улицы, ни собаки, ни мужчины… Тут у вас даже камни разговаривают. Я честно пытаюсь. Ем хинкали, курю эти ваши «Парлиямент». Пока внутри меня, наверное… все равно еще Петербург, он ледяной, как цинандали из холодильника. И вот странное дело. С тех пор, как я переехала в Тбилиси, мне звонишь только ты. Кажется, что, кроме вас, мне больше никто и не нужен!»

Глава 11 Гемо начучит ки ара, гулит гансазгвре / Определяй вкус не по скорлупе, а по ядру

Сегодня Сандро разбудил меня в начале одиннадцатого:

– Дила мшвидобиса, чемо сицоцхле[26] . Ты теперь знаменитость, знаешь?

Я встрепенулась:

– Что? Почему?

Он поцеловал меня и показал двадцатисекундный срез из подкаста TBILISOUL: на видео я взмахиваю руками и на ломаном грузинском кричу, что город остается чужим, пока не найдешь здесь подходящего себе любовника. Я это сказала? Мне что, правда никто не нужен? Ни дети, ни Ия, ни Питер? Я смотрела на эту женщину из ролика, на то, как она дернула плечом в момент «никто и не нужен», на уставшую плавность ее движений: она словно флиртует с публикой, чтобы не сойти с ума. Легкая, эротичная Нинелла нравилась мне больше, чем разочарованная Нино. Я рассмеялась.

– Ты всегда смеешься, когда возбуждена? – спросил он, целуя мою шею.

– Возбуждена минутной славой или тобой?

– Я лучше, чем минутная слава.

– Даже, наверное, лучше, чем пятиминутная.

– На просмотры смотри. Уже больше миллиона, а еще полудня нет.

Я пролистываю комментарии медленно, полчаса спустя, кажется, прочитаны не более пятидесяти. Некоторые перечитываю по несколько раз – письменный грузинский дается очень тяжело: «Наконец кто-то это сказал», «Богиня», «Кто такая, где живет, как с ней подружиться??», «Хочу быть ее подходящим любовником», «Я грузинка. Мне стыдно, что мы часто закрыты. Ты напомнила, как звучим, когда открыты», «Если бы у грузинского языка был акцент, то он бы звучал твоим голосом», «Экспатка заявила, что грузинский мужчина – это пропуск к Тбилиси», «Знаменитость на 20 секунд. Выложи еще что-нибудь про свою грудь, просмотров добавится», «Если «подходящий любовник» – это все, что нужно для адаптации, может, и не стоило приезжать», «Очередная русская приехала нас учить, как чувствовать Тбилиси через постель. Позорище».

– Ну хватит, – Сандро ловко вытащил из моих рук телефон. – Сначала на рынок.

Будничная реальность каждого нового дня начиналась с утреннего рынка рядом с парком Муштаид, который в народе прозвали «дизертиркой». Здесь все было приторно натуральным, как в странной сказке: базар был непричесанный, наполненный гулюкающими голосами, бродячими животными и жирными мухами, быстро ползущими по сахарным фруктам. Если бы моя брезгливость могла кричать, она бы заполнила все это бескрайнее, смыкающееся над головой пространство; но это была эмоция Нино, тогда как Нинелла смело шагнула вперед и без тени смущения взяла пластиковый стаканчик с гранатовым соком.

Справа на развале продают специи: сванскую соль, уцхо-сунели, чабер, омбало. Вдыхаю пыльный жар черного перца – через нос и прямо в сердце. Мне невозможно отделить один запах от другого – их гуща: пряных, горьких, рыбных, резких, замешанных в едкую какофонию. Нино мечтает о том, чтобы перебить все это запахом табака. По другую сторону рассыпаны бабульки, как с открытки: морщинистые и носатые, у каждой длинные коричневые пальцы, шарящие в корзинах с квашеным, маринованным; перед каждой выставлены баночки с соленьями, у одной свернувшаяся в кочаны капуста, у другой – бычье сердце застыло в стеклянной банке.

– Пробуй, девочка, – беззубо улыбается одна.

– Все здесь через «пробуй», – ворчу я.

– Привыкла жить без вкуса? – спрашивает Сандро.

Нино делает шаг назад, а Нинелла позволяет бабке засунуть себе в рот что-то плесневелое на вид и на вкус абсолютно тошнотворное.

– Это молоканки, – объясняет Сандро.

– Кто такие молоканки?

– Очень особенные женщины. Христиане с характером.

Выясняется, что его бабушка, та, которая оставила ему квартиру, была молоканкой. Она делала густое молоканское подсолнечное масло. «В нем много солнца, запаха дыни и свободы – всего того, чего тебе не хватало в Петербурге».

– Ты умеешь выражаться не фигурально?

– Умею. Только зачем? Ешь.

Вспыхивают яркими цветами заросли овощей. Осенние краски продуктового рынка – гранаты и хурма. Нинелла не замечает грязи и мух, только щедрость – ахалцихскую картошку, лопающийся на зубах виноград, томаты по два лари, пахучие темно-бордовые клубничины с вдавленными внутрь упругими зернами.

– Что это, можешь сказать? – Сандро показывает на барашка.

Я морщу лоб, пытаясь вспомнить:

– Цхели – горячий[27] .

– Уверена? – улыбается Сандро.

– Да.

Он оглядывается кругом и, нисколько не смущаясь торговцев, хватает меня за задницу: «В твоем несовершенстве такая сексуальность».

Как только время стало подходить к вечеру, Сандро стал меняться на глазах. Грузия бастовала. Беспорядки вспыхивали и в тихих окраинах, и в достопочтенных районах типа Ваке; позавчера, не выдержав накала температур, горел Боржомский рынок. Мы встретились с Лукой, Ираклием и Мариам на Руставели и теперь стояли напротив монументального здания с колоннами.

– Как только стемнеет окончательно, мы высветим на здании парламента гигантскую проекцию. Ты подправила, Мариам?

– Да. – Она показала на телефоне пустой человеческий силуэт c надписью «Запрещено» на месте полового органа.

Сандро даже не взглянул, но кивнул и сказал:

– Лука отвечает за технику. Возьми двух помощников, тебе рук не хватит. Задача – включить человечка и подсветить наши фигуры. Смотрите сюда, – он показал на здание. – Мы стоим на этом возвышении у центральной арки: я и Нинелла слева, Ираклий и Мариам – вот тут. На лица надеваем маски, весь инвентарь складируем за последней колонной.

Мариам слушала его и смотрела на здание с отвращением. Ее голый живот излучал абсолютную сексуальную свободу.

– Может, лучше коробки? – предложил Ираклий. – Типа цензура, голова как объект.

Я подумала, что буду очень глупо выглядеть с картонной коробкой на голове, но, к моему сожалению, Сандро сказал, что это «действительно неплохо», и дальше они стали думать о том, где быстро найти коробки.

– Надеюсь, вы там будете стоять голые? Хоть будет на что посмотреть! – хохотнул Лука.

– Я могу, – Мариам задержала во рту глоток воды и со смехом опрыскала ей свой живот.

– Все же лучше без этого, – произнес Сандро. – Голые мы далеко не убежим. Ираклий, за тридцать минут до перформанса пишешь объявление, пусть приходят посмотреть. Человек двести придет, а может, и больше… Канал мониторят, поэтому времени у нас будет от силы три-четыре минуты, пока не появятся полицейские. Ты, Лука, стоишь до последнего. Как только пойдет список слов, которые нельзя говорить: «гендер», «любовь», «искусство», мы разбегаемся в разные стороны, а ты сворачиваешь всю технику и ретируешься, понял?

– Я хоть раз подвел?

– Может, еще добавим слова? – предложила Мариам. – «Тело», «секс», «импульс»?

«„Тело“, „секс“», – передразнила я про себя. Лучше бы я это сказала. Нино бы так и сделала, вместо этого Нинелла упрямо смотрела себе под ноги.

Ираклий, который давно привык, что все идеи озвучиваются за несколько часов, а то и за несколько минут до начала любого действа, неопределенно махнул головой.

– Мари, я смотрю, тебе неймется… Тут надо действовать тоньше прямых слов. Впрочем, «тело» запишу, подходит.

– Дойдем до штаба, тут близко.

В штабе я уже была несколько раз. Это была просторная трехкомнатная квартира, забитая техникой и алкоголем. Там постоянно толкалась какая-то молодежь. Они боготворили TBILISOUL и мнили за честь помочь своим кумирам в организации любых протестных работ.

– Мне кажется, Руставели стал выглядеть как фотохостинг, только с плохой погодой, – рассуждала девчонка на вид не старше шестнадцати лет.

– Разве плохо?? А ты была на ртвели, Кети? Ужас. Без вина ты в этом городе даже легализоваться не можешь.

Увидев нас, они взорвались приветствиями.

– Сандро! Сандро! Готово! – Какой-то парниша уже тащил четыре коробки для наших голов.

В центре гостиной стоял молодой мужчина. Готова поклясться, я никогда его не встречала, но он показался мне смутно знакомым. Весь в черном: и потрепанный костюм, и рубашка, расстегнутая на шее. Изящные руки с длинными тонкими пальцами взлетали к лицу, описывали в воздухе ломаные дуги, замирали на мгновение и снова срывались в резкое, нервное движение, будто пытаясь ухватить ускользающую мысль. Его слушали внимательно. Две девчонки в неформальной одежде: рваные колготки, темные худи – прикрывали рты, не сводя с него глаз.

– Нас учили молчать, но мы – дети тех, кто стрелял! – говорил он чуть срывающимся голосом. – Мой отец человек «войны чести», эпохи, когда мужчины убивали за идею, честь, женщину. Он был мхедрионцем. Отец воевал за свободу, но умер от рук своих же! Это не только моя травма, это наша коллективная ноша! Мы – сыны тех, кого предала история. Сегодня я поднимусь по ступеням здания парламента и зачитаю имена погибших в 90-е! Те, кто убил их, теперь сидят в правительстве и называют себя «хранителями традиций», а? Позор! Они все время кого-то защищают. От чего? От свободы!

– Кто это? – спросила я у Сандро.

– Демна Беридзе. Его отца застрелили в 1992-м.

Глава 12 Дзлиери хма ар эдзебс танхмобас / Сильный голос не ищет согласия

Его фамилия отозвалась во мне ошеломляющим эхом. У Ии есть двоюродный брат. Он родился после смерти Дато – старшего брата Гелы. Эта новость потрясла меня. Я стала всматриваться в Демну Беридзе и теперь находила сходство: запавшие щеки, резкие жесты, горячность голоса. Демне тридцать два года – он ровесник поколения протеста, через него замыкается кольцо: грех отцов искупают дети. Он живое продолжение легенды, из-за которой распались судьбы моего детства.Уходи отсюда, Нино. Ничем хорошим все это не закончится.

– Хороший парень, – сказал Сандро. – Он не пацифист, он моральный анархист. Верит, что революция может быть в языке и честности. Немного наивен, и это не прошло у него с годами, как у многих. Демна! – крикнул он парню. – Чакри шен – потухни!

– Что? – не поняла я.

Сандро рассмеялся:

– Так говорят! Когда ты слишком классный и, типа, больно смотреть, потухни.

Пока они болтали, я выскользнула в коридор и зашла в последнюю комнату. Мне не хотелось знакомиться с Демной. Я посмотрела на телефон и вслух проговорила цифры – проверить, что не забыла ее номер: «Ия, а ты знала, что у тебя есть брат?» В углу в коробках сложены маски и наша одежда для выступлений. Я вытащила облегающие костюмы телесного цвета, выбрала себе поменьше, а Мариам оставила побольше. Я вставила ногу и натянула костюм на себя – ткань сидит плотно. Как хорошо, что я похудела!

– А тебе идет униформа, – раздался голос.

Я обернулась и, увидев светящийся в темноте красный уголек сигареты, небрежно ответила:

– Ты, Ираклий? Смотрел, как я переодеваюсь?

– Делать мне нечего, – фыркнул он, поднялся и зашатался.

Только сейчас я обратила внимание, что он пьян в стельку.

– Когда ты успел?

Ираклий вульгарно захохотал:

– Начал с утра.

Видимо, он насосался сладкой изабеллы из подкопченной старой бутылки, которую сжимал в руках, и теперь еле двигал языком.

– И этот человек учил меня пить… Как ты собираешься идти на площадь в таком виде? Ты даже не сможешь подняться по главной лестнице, говорю тебе!

– Вы отлично справитесь без меня. Мы же все равно скрываем лица. – Он подошел ко мне ближе и пристально оглядел, задержав взгляд на области бедер и груди. – Какое счастье, что в нашем штабе одни худышки. Подумал, что на толстой девчонке этот костюм смотрелся бы отвратительно пошло.

– Пойду скажу Сандро, что ты в невменяемом состоянии, – я скинула его руку с плеча.

– Сандро – самое важное, что есть в наших жизнях! Будем ждать его смерти, чтобы начать свою жизнь!

– Ты пьян, – сказала я. – На трезвую голову ты бы не говорил такие вещи.

– Значит, я правильно сделал, что напился. Сандро говорит о свободе, но на самом деле жаждет только власти. «Грузия, говори!» – передразнил он своего лучшего друга.

Выглядело очень похоже – он карикатурно вытянул шею и задрал нос кверху. Я невольно рассмеялась, а Ираклий продолжал:

– Мариам хочет бессмертия через искусство, TBILISOUL для нее всего лишь материал для будущих картин. Лука – поэт-алкоголик, ему все равно, победим мы или нет. Тут я один верю в справедливость, но я устал быть совестью команды.

– Все, я ухожу.

– Когда уходит любимый человек, нужно кричать ему вслед как сумасшедший.

Я остановилась:

– Что ты сказал?

Он хрипло чихал и никак не мог перестать.

– Ираклий?

– Ты очень классная.

– Повтори, что ты сказал.

Ираклий открыл рот и отхлебнул еще вина: глотки эти были жадные и неконтролируемые.

– Да перестань ты, – разозлилась я и вырвала бутылку у него из рук.

Я говорила громко, надеясь, что нас услышат и освободят меня от его присутствия. Его лицо ничего не выражало: он смотрел в прошлое, не обращая на меня никакого внимания.

– Когда моя жена уходила, я молчал. Не сказал ни слова. Скучать по тем, кого сам отпустил, хуже всего.

Ираклий чиркнул спичкой, но он был слишком пьян, чтобы достать огоньком кончик, и тяжело привалился к стене, выронив сигарету из рук. Я не знала, что сказать. Мне казалось, что прежде ни один мужчина не открывался передо мной с такой стороны.

– Почему хуже?

– Потому что, кроме тебя, нет виноватых. Надо было бороться, когда еще был шанс. Ведь любимые решают уйти задолго до того, как уходят.

Жена Ираклия бросила его два года назад прямо в день рождения. Ее звали Теона. Женщина с длинными волосами. Его женщина. Он был трезв достаточно, чтобы все понять, и пьян достаточно, чтобы ничего не сделать. Теона сказала, что уходит не потому, что разлюбила, а потому, что больше не хочет быть рядом с человеком, который все время выбирает себя. Ираклий был уверен, что она никуда не денется, поэтому молчал. Он привык, что она всегда остается, поэтому не тронулся с места, когда дверь закрылась.

Я в изумлении смотрела на Ираклия. Неужели этот насмешливый, закрытый и бесчувственный прохиндей произносил такие слова?

– Ты тоже все пропустила, да, девочка?

Я поднесла ко рту его бутылку и сделала большой глоток. Устало сползла по стене и села рядом с ним.

– Что ты обо мне знаешь? Озабоченная брюнетка с большой грудью, склонная к групповым контактам.

– Брось ты эту фигню, Нино. Это же не ты.

– Как ты узнал мое настоящее имя?

– Выяснил. – Он, скривившись, выплюнул окурок в пепельницу. – Тошнит уже от этих сигарет. Идем, ты не можешь это пропустить.

Глава 13 Квела гамарджвеба ицкеба сакутар тавзе гамарджвебит / Все победы начинаются с победы над самим собой

Через десять минут тихой вереницей мы вышли из штаба и пошли по проспекту Руставели. Семь человек и еще пятеро сзади, Ираклий еле перебирал ногами в самом конце. Во мне опять зажглась уверенность, что в Грузии все по-настоящему.

– Не бойся, – подмигнул мне Сандро, которого самого основательно колбасило.

– Сам не бойся, – ответила я.

На площади несколько слоняющихся туда-сюда человек. Краем глаза я заметила девчонок-неформалок из штаба: они помогали Луке устанавливать свет.

– Где народ? – удивился Сандро. – Ираклий сделал объявление?

Целый день я боялась, что какой-то случай вдруг отменит представление и мой блестящий план полетит ко всем чертям. Женская природа не верит, когда все идет хорошо, чует зыбкость момента. Вот и теперь все мы абсолютно забыли про объявление.

Сзади донеслись резкие окрики Мариам. Ветер доносит обрывки ее фраз: «Сейчас придут… ты видела его… Ираклий нажрался как свинья… спасибо… выбыл… вместо него стоять будет Бакур…»

Я обернулась: она двигается так, словно у нее внутри заведена пружина. Положив руку Сандро на плечо, Мариам сказала:

– Я все сделала: и объявление, и телевидение.

Вот тут я возненавидела ее по-настоящему. Спокойная и уверенная, позволяет мужчинам быть мужчинами, которая за ними подбирает и следит, чтобы они не облажались, но при этом остается в тени. От этого я сама себе показалась совершенно бесполезным существом, теперь еще и безголосым.

– Умница, – просто сказал Сандро. – Доделай работу и спрячься.

– Ой, я умоляю тебя… – пропела Мариам. – Им сажать некуда. Говорят, что мест в изоляторе Захеси уже нет.

– Отправят в изолятор в Мцхету.

– Арест не применяется к беременным женщинам. Им штраф 5000 лари.

– Ты не беременна, Мариам.

– Хватит меня этим попрекать, Сандрик.

Впереди здание парламента. Я впервые взглянула на него не как на достопримечательность, а как на импровизированную сцену для спектакля. Сейчас будет представление, и я в главных ролях. Я с сомнением посмотрела на коробку в руках: «Все равно мы прячем свои лица». На лестнице виднеется темный силуэт – Демна с листком в руках. Как только прожектор высветит его, он станет центральным элементом композиции.

– Лука, пошевеливайся, – крикнул Сандро. – Нинелла, надевай коробку, не свети лицо и марш за левую колонну.

Сандро летит по ступеням, раздавая указания: «Бакур, ты третий», «Провод длиннее!», «Девочки, мелкие которые, чтобы я вас здесь не видел». Они залились краской, расхохотались и бросились врассыпную. Многие узнавали Сандро и хлопали ему. Он светился как пасхальное яйцо. Я подумала, что больше всего он хочет видеть свой безупречный профиль на монете в десять лари. Тогда он наконец угомонится.

Прорези для глаз кривые, я на ощупь нахожу первую левую колонну и укрываюсь за ней. Руки немного дрожат. Я дышу и чувствую, как мало воздуха в коробке, слышу, как стучит в моей голове. Что я здесь забыла? Разве это моя жизнь? Я думаю о чужих кухнях. О теплом свете, о прозрачном чайнике с крепкой заваркой. О людях, которые сейчас ссорятся из-за пустяков в бережных хрущевках. Мне становится завидно. Тридцатипятилетняя женщина не должна стоять ночью в чужой стране с коробкой на голове. У нее должны быть другие заботы, например: не забыть купить хлеб.

Тело затекло от долгого ожидания. Я выглядываю из-за колонны, и сердце ухает вниз. Здесь не двести человек: вся площадь, отсеченная от мира металлическими заграждениями, кишит людьми. В первых рядах телевидение – их камеры плотоядно ищут удачные кадры. Сейчас вам будет! Я похлопываю себя по бедрам, и по телу расползается адреналин от того, что я собираюсь сделать.

Прожектор высвечивает Демну. Площадь затихла. Он говорит о боли и страхе, я практически не слушаю, но отмечаю его нежный и глубокий голос, как у Ии. Начинает звучать тихая музыка. Я вижу, как из-за колонны выходит Сандро, и спешу повторить за ним. Демна размеренно читает список имен погибших. На фамилии Беридзе его голос подрагивает. Мой левый глаз видит лучше правого: вся площадь как на ладони, у многих включены фонарики на телефонах. В глаза бьет свет от прожектора – я неподвижно стою перед тысячами глаз.

– Кто мы? Вы помните? – вопрошает Демна. – Они отняли у нас историю! У нас больше нет голоса!

Толпа подхватывает. Не слова, а ритм дыхания. Это становится песней, мантрой, шепотом. Пошла запись: «гендер», «любовь», «искусство», «тело». Я вдруг ощутила, что я и есть Грузия, мы обе стараемся освободиться от прошлого, мы обе жаждем счастливого настоящего.

Я решаюсь, словно кто-то другой, запертый внутри долгие месяцы, теперь искал выхода. Наклоняю голову вниз и снимаю коробку. Чувствую, как волосы падают на плечи. По площади проносится волна глухого гула. Краем глаза я вижу, как остальные повернули коробки в мою сторону. У меня перехватывает дыхание, и я судорожно, со стоном хватаю ртом воздух. Крик зарождается где-то глубоко внутри, поднимается в область груди, распирает, все выше и выше, наконец застревает у меня в горле. Я смотрю прямо в камеру и открываю рот в беззвучном крике. На площади стоит невообразимый шум.

Демна надрывается в мегафон:

– Я сын человека, которого убили за Грузию. Но я не хочу умирать за нее. Я хочу, чтобы она наконец жила!

Звуки подъезжающих сирен заглушили его голос, десант спецназа высаживается на площади. Я вижу, как они бьют дубинками обычных людей, пробираются к сцене. Куда идти? Все бросились врассыпную, я сбегаю вниз по лестнице и оказываюсь в гуще толпы. Здесь страшно, люди паникуют, уши закладывает от криков. Только бы добраться до штаба. Меня сдавливает: я хочу выбраться, но это невозможно.

– Эй! Пожалуйста, пропустите! – кричу я, но меня никто не слышит.

Кто-то отдавил мне ногу, я отшатываюсь и заваливаюсь на старушку, стоящую позади. «Только бы не упасть! А то конец». Я представляю, как грубые ботинки топчут меня, с усилием я распрямляю колени и принимаю вертикальное положение. Старушка вскидывает руку вверх, и ее браслет лопается, теряя драгоценные бусины. Никому нет до этого дела. Старушка смотрит на меня с грустью, я хватаю ее руку и кричу на грузинском: «Все будет хорошо», но она не слышит, или же это я не могу издать ни звука. Старушку уносит куда-то вглубь дышащего гигантского организма с человеческими конечностями. Над всеми нами проносится беспомощный детский крик.

Куда идти? Я кручусь и не вижу ничего, кроме чужих затылков и лиц: разъяренных и испуганных. Запрокидываю голову наверх и делаю глубокий вдох. Вижу небо. Звуки стали как будто тише. Надо переждать, и толпа рассосется, ослабит потные кольца и позволит двигаться.

Вдруг меня хватают и выдергивают: от мощного толчка голова мотнулась вперед. На меня смотрят совершенно прозрачные от выпитого глаза – это Ираклий. Он вцепился в мою кисть рукой так, что она побелела и будто больше не принадлежит мне, и протискивает меня через тела: я спотыкаюсь и болтаюсь как тряпичная кукла. Через несколько секунд мы оба стоим в стороне.

– Дура, ****, Нино!

– Там старушка! Ей… нужна помощь!

– Молчи лучше, идиотка, никогда таких не видел, – он разражается нецензурной бранью на грузинском. – Бежим отсюда.

Глава 14 Могзауробис намдвили данишнулеба руказе арсебули цертилли ки ара, ахали хедваа / Настоящее назначение путешествия – не точка на карте, а новый взгляд

Мы с Ираклием бежим по пустому проспекту. Я слышу его ритмичное дыхание совсем рядом и ничего не боюсь. За спиной обломки: разбитые флагштоки, порванные листовки, затоптанные люди. Накатывает ощущение невозможности происходящего: я без понятия, где мы находимся и куда двигаемся. Я останавливаюсь перевести дыхание.

– Давай, девочка, иди, – вдруг мягко говорит он, и от этого я хочу плакать.

Еще несколько поворотов: улицы без названий, касание плеча, и мы влетаем в штаб. Здесь Ираклий снова собирается, пробегает по всем комнатам – никого.

– Выпей, дура. Теперь только так буду тебя называть, – говорит Ираклий.

Я молчу, он гремит на кухне и подает горячее вино:

– Давай, пей. Иначе начнешь думать.

– Иногда лучше думать, – бурчу я, и звук ჰ выходит теплым паром.

– Тебе нет.

В дверях появляются Сандро, Мариам и Демна, за ними топчутся два парня с техникой. У Сандро из носа идет кровь. Он взбешен.

– Ты сошла с ума?! Что ты творишь? Какого черта у тебя в голове?

Никогда прежде я не видела, чтобы Сандро злился на меня. Даже когда я была пьяна в стельку, или не могла выговорить «кхе», или демонстративно не чокнулась с Мариам, а она вынесла ему мозг.

Я опустила глаза. Что я могу им сказать? Что меня бесит Мариам и то, что она всем нужна? То, что она все делает правильно? Гениальная художница, активистка, надежное плечо для Сандро. Ну а я кто? Я хотела быть примой.

– Это моя идея, – вдруг сказал Ираклий. – Там стало опасно, слишком много людей, телевидение. Мы делаем TBILISOUL символом новой Грузии, так? Мы икону лепим, но нам еще жить в этой стране, Сандрик. А эта девка чужая. Пусть ее знают. Пусть она станет лицом сопротивления.

Мариам залилась истеричным смехом.

– Нинелла – лицо сопротивления? Ира, ты не протрезвел, да?

– Ты должен был посоветоваться со мной, – сказал Сандро.

– Не было времени, – отрезал он.

Я слышу, как Мариам шепчет Сандро на ухо, и он настороженно смотрит на меня.

Вбежал Лука, бросил на пол два тяжелых рюкзака, закричал:

– Включайте телевизор!

На главном оппозиционном канале специальный выпуск новостей. Крупным планом показали Демну – он зачитывает имена; позади него наши четыре фигуры с черными коробками с прорисованными прорезями вместо глаз выглядят эффектно: каждая на своем месте около колонн – четыре всадника апокалипсиса. Я без труда вычисляю себя – по сравнению с костлявой Мариам смотрюсь, без сомнения, сексуальнее. Диктор вещает: «Сегодня вечером у здания парламента прошла крупнейшая несанкционированная акция протеста. В ходе столкновений с полицией пострадали десятки граждан. По предварительной информации, погибли трое мужчин».

Я выдыхаю – моя старушка не умерла. «Акция была организована арт-группой TBILISOUL. Сейчас спецназ полностью освободил площадь от участников митинга, ситуация стабилизирована».

Теперь на экране я: волосы развеваются, глаза с подрастершейся тушью распахнуты, я кричу, закрываю уши руками и опускаюсь на корточки.

Наша маленькая комнатка взрывается криками и аплодисментами. Я смущенно улыбаюсь, ко мне подходят люди и поздравляют: Лука, Демна, Кети.

– Это было круто, Нинелла!

– Смело! – говорит Демна. – Ты была в самом центре ада.

Я, вылизанная, сублимированная, грешная, наконец поняла, что, кроме секса, способно меня увлечь. Я видела то, что увидеть невозможно, – энергетику других людей, и они любили меня. Бакур хохочет во все горло, обмахивает лицо платком и, заметив мой взгляд, показывает мне большой палец.

– Мариам отлично поработала! – Девчонки сидят на коленях друг у друга и оживленно болтают. – Перформанс потрясный.

– Разве это важно… – донесся до меня голос Мариам. – Теперь у нас новая звезда. Никого не смущает, что она даже не грузинка.

Эту фразу во внезапно наступившей тишине услышали все и замолчали.

– Это прекрасная идея, – сказал наконец Сандро. – Через нее мы видим путь женщины от внутренней немоты к общественному голосу. А то, что наша Нинелла не грузинка и не русская, а как бы третий вид, так в этом ее особое ощущение. Она смотрит на ситуацию и снаружи, и изнутри.

Я посмотрела на него с благодарностью, но он на меня и не взглянул. Остальные одобрительно закивали, кое-кто захлопал.

Лука подлил мне вина.

– Хочешь чурчхелы? – предлагает он игривым голосом.

Я киваю, во рту – сладость с орехами. Направляюсь к Сандро и вижу Ираклия – он одиноко курит в стороне от общего веселья.

– Я еще не очень хорошо говорю по-грузински, но скажу тебе: «Мокглав бичо шен»[28] .

– Ты рисковала. Правда, это выглядело чертовски красиво.

– Слушай, я знаю, ты меня спас, но вообще-то тебе это удобно.

– Конечно, – он подмигнул. – Иначе бы я тебя не спасал.

Я подошла к Сандро, коснулась рукой его носа.

– Что случилось?

– Пока бежал, сцепился с полицейским.

Вытираю кровь ему рукавом, на комбинезоне остаются красные отпечатки – теперь мы еще больше похожи на революционеров. Он обнимает меня:

– Слишком многое на кону.

– Знаю.

Уходя, я замечаю недовольный взгляд Мариам. Выкуси, дура.

Глава 15 Ковелтвис миндода, чеми сахели чем шемокмедобазе метад фасобдес / Всегда хотела, чтобы мое имя ценилось дороже, чем моя работа

В Тбилиси я привыкла жить на постоянном адреналиновом кураже. Мы с Грузией делили одну судьбу на двоих: борьба за независимость продолжалась. Каждую неделю очищали от камней площадь Свободы, каждый день я разгребала завалы собственных воспоминаний. Где-то далеко от моего беснующегося счастья витали заброшенные тени моих детей, о которых я вспоминала лишь в короткий миг между сном и реальностью.

После того как меня показали по национальному телевидению, Сандро запер меня в штабе и запретил выходить без разрешения. Ираклий оказался прав: после митинга власть стала обвинять нас в подрыве общественного согласия.

– Это что, мне грозит срок?

– Нет, – весело ответил Лука. – Они даже не знают твоего имени. Правда, тебе лучше пока сидеть здесь, ну, вдруг кто на улице заприметит, могут забрать на допрос.

Это он меня пощадил. Меня бы заприметили все.

Из штаба мы каждый день записывали ролики. Видео, где я читаю текст про тело и страх, набрало больше двух миллионов просмотров. Я стала буквально мемом сопротивления. Студенты, художники, феминистки, музыканты начинают писать на стенах: «Мы – не голос протеста, мы его причина!», «Нам всем страшно». Я впервые почувствовала, что город говорит моим голосом.

– Вы с Нино сделали страх модным! – с фальшивым воодушевлением сказал Сандро и приобнял Ираклия за плечи. – Ты отличный стратег, брат.

Сандро подозрительно быстро отдал нам с Ираклием всю свою популярность. Когда я обсуждала это с Демной, он сказал, что у Сандро есть провластные амбиции, а «светить физиономией на камеру не мужское дело». Мне показалось это логичным.

На грузинском ТВ появляется пародийное шоу, где мой образ примерила некрасивая тетка за сорок. Она ужасно шепелявила, изображая акцент, и говорила в нос: «С тех пор, как я в Тбилиси, мне не звонит никто, кроме свахи и курьера с хинкали». После этого на канал сразу пришло двести тысяч человек, а техноклуб Bassiani, которым владели друзья Мариам, объявил 48-часовую клубную ночь.

– Это мы не можем пропустить. – Мариам затягивается сигаретой.

– Никогда, – хмыкает Сандро. – Праздник почти в нашу честь.

– Мне тоже можно пойти? – спрашиваю я.

– Нет, ты не пойдешь, – резко говорит он.

Я сержусь на него, но опускаю глаза вниз. Я думаю, что Сандро жаждал свободы слова, чтобы душить мою. Зато Ираклий прямо излучает отеческую доброту, ставит передо мной остывшую кеци[29] : «Взял тебе чакопули[30] из телятины с зеленью от Дзиа Тэмос-ган», – сказал он. Я вяло поблагодарила.

– Не кисни, – подбодрил он. – Посидишь недельку, потом все устаканится.

Неделька превратилась в месяц, а моя жизнь – в парадоксы: я записываю видео, но не могу выйти наружу, мои слова на улицах, но я не там. Даже в Петербурге я могла делать что захочу, здесь же эпицентр свободы стал персональной тюрьмой. Ребята поддерживали меня как могли, но быстро переключали внимание на что-то более интересное. Меня стали воспринимать как экзотический сувенир штаба, необходимый для атмосферы и необязательный для близости. Чаще всего я сидела в кресле, отвернутом к окну, и зубрила грузинский язык. Я действительно предаю русский, все чаще и чаще изъясняюсь на грузинском. Один раз мне снилось, что я разговаривала с Ией по телефону, она постоянно говорила: «Это Ия» – и звонко смеялась.

Наши отношения с Сандро изменились кардинально. Интересно, почему он совсем перестал замечать меня? Чем заметнее я становилась для других, тем меньше значила для него. Создавалось ощущение, что он больше не видел во мне женщину, которой увлекся, он просто использовал меня для привлечения внимания к своему проекту. Зато с Мариам они болтали без умолку. Я пристально наблюдала за ними. Что, если они водят меня за нос? Я ловила их взгляды, интонации, паузы, думала, что их роман давно случился где-то за моей спиной, без лишнего шума. Демна сказал, что я схожу с ума. «Сандро не обращает внимания на человека больше, чем он того заслуживает», – напустив на себя глубокомысленный вид, заявил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Неужели ты думаешь, что за всю жизнь он не нашел времени приударить за Мариам, а? Да они выросли вместе. Если бы между ними что-то было, мы бы знали об этом давно.

Он посмотрел на меня внимательно и добавил:

– Зачем ему она, если у него есть ты? Мариам – сложный человек.

Это меня немного успокоило, и я стала думать о том, чтобы забеременеть от Сандро. Может, так получится начать полноценную жизнь? Нино окончательно превратится в Нинеллу и согласится на простую, почти веселую семейную жизнь. У моего возлюбленного не было нормальной работы, а это значило, что мне удастся выпутаться из сценария, где я должна ждать прихода мужа домой. Недостаток денег меня не пугал. Я, Сандро и наш малыш, много ли нам надо? Здесь, в Тбилиси, атрибуты дорогой жизни казались мне не столь важными, как в Питере, и даже наоборот, как будто отравляли наш декадентский вайб.

Днем, когда все уходят по делам, я разбираю штаб. Он просто находка для шпиона. Три комнаты. Одна, и самая большая, где проходят наши сборища. В ней разбросаны чужие личные вещи, месяцами складировались пустые бутылки из-под выпивки. Я изучала каждую, переводила надписи, прежде чем отправить их в мусорный бак. Я перенесла все книги и журналы к своему креслу. На стене кнопками прибит бланк дежурств: разными почерками вписаны имена, время, галочки. Никаких адресов, никаких названий – только шифры, будто из мультфильмов: «Койот», «Готэм», «Щ. И. Т». Я долго пытаюсь понять логику, но пространство спрятано так же, как и люди.

Вторую комнату мы используем для склада инвентаря; здесь всем заведуют Лука и его команда мальчишек с еще не сформировавшимися, вечно влажными от пота лицами. Они восхищенно смотрели на аппаратуру и обращались с ней бережно, боясь вызвать гнев своего старшего товарища. Я пару раз сунула туда нос, но испугалась выкинуть лишнее: ведь здесь даже коробки могут пригодиться.

Есть еще спальня, та самая, куда мы с Сандро идем, едва ему захочется. Он может забежать днем, запыхавшийся и взбудораженный. Он ничего не объясняет, только ставит меня на колени и пользуется мной, не глядя в лицо. Он любит, когда я послушная. Когда не задаю вопросов.

– Просто открой рот, – коротко говорит он.

Его заводит контраст. То, как я дерзко говорю на камеру, и то, что с ним у меня нет слов. Меня хотят слышать по всей Грузии, а он хочет, чтобы я молчала. Я, как по команде, раскрываю крашеный рот. Это унижает, но и заводит тоже. Закончив со мной, он уходит, не проронив ни слова, а я надолго застываю в позе с широко раскрытыми бедрами. Потом поднимаюсь и умываю лицо. Ночью происходит то же самое, и спальня пропахла сексом так, что не проветривается даже тогда, когда нас там нет.

В спальне кровать, стол Сандро и высокий деревянный шкаф. В потрескавшемся ящике старые распечатанные фотографии. Я с интересом разглядываю незнакомые лица, и вдруг узнаю их обоих: Сандро и Мариам. Им лет по пятнадцать. На ней очаровательное платье в крупный горох, цвет выгорел вместе с их летом, и теперь его не различишь: что-то между желтым и зеленым. Она прикрывает ладонью лицо от солнца, но смотрит не в камеру, а на Сандро. Смотрит с детским восторгом, так, будто боится пропустить любое его движение.

На всех фотках Мариам всегда рядом: чуть в стороне, чуть позади, но неизменно в кадре. Она смотрит на него так, как смотрят не на мальчика, а на стрелку компаса. Будто бы он ее маршрут. Я была права: она любит его с детства. Любит даже больше, чем просто мужчину, – как идею.

Ираклий стоит поодаль, и, хоть его глаза, как и сейчас, скрывают очки, я безошибочно угадала его по отчужденной позе и тлеющей сигарете. Он не с ними, он сам по себе. Он готов выйти из кадра в любой момент. Взгляд поймал маленького Демну: он стоит на краю бетонного парапета и готовится спрыгнуть. На нем джинсы и футболка, слишком большие для его тела. Мне кажется, он выглядит покинутым, может, потому, что я знаю об этом, выражение лица сироты, не жалкого и не брошенного, а готового напасть. Я стала думать о том, какая разная жизнь у этих двух детей Беридзе: Ия, богатая, защищенная навязчивым вниманием родителей, и Демна, использующий свою пустоту как оружие. Они даже не знают друг о друге.

Я затолкала фотографии с чужими жизнями обратно в стол и открыла шкаф. На вешалках толстовка и пара рубашек Сандро, остальные бренчат в одиночестве. Я шарю на верхней полке, вытаскиваю пустую аптечку – никаких лекарств, только пластыри. В глубине аккуратно сложенная куртка со значком старого левого движения – черный круг с красной буквой, от которой почти ничего не осталось. Я верчу куртку в руках, встряхиваю, выпадает бирка химчистки десятилетней давности: Ираклий Габуния. Габуния, красивая фамилия. Я аккуратно сворачиваю куртку и кладу на место.

Пока я приводила штаб в порядок, ребята проводили перформансы, которые раз за разом срывала полиция. Они были не такие масштабные, как у здания парламента, зато были не лишены фирменного стиля TBILISOUL. Например, на прошлой неделе Бакур лежал на земле, а остальные стояли вокруг и громко перечисляли, за что сегодня можно быть задержанным. Или Мариам с другими девчонками за ночь разрисовали здание МВД, которое волнистой лентой из голубого стекла отражает тысячеметровый бассейн. «Здесь хранится страх», – написали они и нарисовали уличного пса.

Сандро посмотрел на фотографию, увеличил, прищурился.

– Красиво, – сказал он наконец. – Очень.

Отложил телефон и добавил почти буднично:

– Зря без цвета. Если бы глаза были желтые, картинка бы ушла дальше.

Все подумали, что пес – это полиция, но я знала, что настоящий пес – это Сандро. Я наконец смогла прочесть, что написано под татуировкой на левой руке: «Чеми гзаа»[31] . Если я забеременею, станет ли он мягче? Возможно, это превратилось в навязчивую идею.

Мы уже лежали в кровати, в жасминовом узоре табачного дыма, как Сандро вдруг сказал:

– Кстати, мне на канал написала твоя подруга. Она на следующей неделе приезжает в Тбилиси. Хочешь с ней встретиться?

На секунду я перестала дышать:

– Ия??

– Нет, не так зовут. Алиса.

Глава 16 Мегоброба сихарулс аурмагебс, севда да анахевребс / Дружба удваивает радость, а печаль делит пополам

Можно ли считать, что воспоминания – это призраки? Мы думаем о людях, и они возвращаются, наполняют бестелесные тела вполне себе явными чертами. Алиса с мужем будут в Грузии проездом, и она настаивает на встрече. Я посчитала, сколько времени я не видела никого из прошлой жизни, – получилось пять с половиной месяцев.

Пока я ждала Алису, жизнь продолжалась.

По вечерам в штаб набивалась куча народу. Сегодняшний был знаменателен тем, что Демна заявился в штаб явно навеселе и под руку с симпатичной грузинкой. Он держал ее слишком крепко, как бы боялся, что отнимут. «Лизи», – представилась она. Я никогда не видела его с женщиной, а поэтому отнеслась к этому событию с любопытством. Следом пришел бородатый мужчина около сорока, которого все встретили радостными криками. Оказалось, что Мераб (так его зовут) только-только вернулся из Европы, где работал водителем-дальнобойщиком («Мотался между Италией и Германией», – небрежно сказал он). Он уехал на пару месяцев, а остался на пару лет. Разводил руками: работа тяжелая, ночевки на стоянках, кофе из автоматов, чужие дороги. Деньги были, а вот жизни нет. Говорил, что устал жить в кабине и разговаривать только с навигатором. Вернулся, потому что надоело быть гостем.

– Чешет, – сказал мне Сандро, оказавшись рядом. – Домушничал и торговал всякой дрянью, пока лавочку не прикрыли.

Мераб влился в компанию мгновенно – его узнавали, хлопали по плечу, перебивали, смеялись. Все отнеслись к возвращенцу как к родному. Нас не представили, и какое-то время мы просто существовали в одной комнате, не пересекаясь напрямую. Потом Мераб посмотрел на меня. Не в лицо – ниже. Он не хотел, он оценивал. Задержался на секунду дольше, чем нужно, и тут же сразу в глаза, проверял, заметила ли я. Я заметила. Завелась сразу – Нино подняла голову и нагло расстегнула полосатую блузу: на загорелой груди висит тонкая цепочка с маленьким сердечком.

Я подумала, что Сандро сам виноват: он никогда не терся рядом и последнее время даже не изображал, что мы пара. Я представила, что можно отвести Мераба в заднюю комнату, ту, где складировали технику Лука и Ко, и позволить ему трахнуть меня – там на колонке в груде шнуров это было бы ужасно грязно, по-киношному. Сандро даже не заметит.

Через час веселье стало нестерпимым. Люди в этой комнате знали обо всем, что происходит в Тбилиси. Тут девчонке полицейские выбили глаз резиновой пулей на протесте, тут известный молодой актер защищал женщину от струи водометов, а сейчас он обвинен в насилии против полицейских. Тут, на крыше, повесился музыкант, которого никто не слушал. «Хороший парень был…» – коротко прокомментировал Ираклий. Лука спорит с Бакуром, какой алкоголь честнее – чача или мескаль, и в итоге пьет все подряд. Девчонки врубили техно и танцевали босиком на холодном полу – пятки черные, но всем все равно.

Пока за окном ходила смерть, они думали о веселье, а я – о сексе. Мераб все время оказывался рядом: наливал кому-то, наклонялся, смеялся – и каждый раз его плечо, его локоть, его спина оказывались неподалеку от меня. Это не было случайно. Он сокращал дистанцию, подходил все ближе и ближе, как кот, охотящийся на воробья. С назначенными нам ролями я была согласна и поддерживала эти эротические пляски как могла.

Неподалеку Демна целовал Лизи жадно и слегка неловко, все время ожидая отказа. Он переминался с ноги на ногу, издалека казалось, что он пританцовывает. Раз он попробовал обнять ее за шею и подтолкнуть к себе поближе, но пальцы запутались в пышных волосах, и теперь он отвел руку назад, не зная куда ее деть. Лизи сначала усмехнулась почти раздраженно, но потом все же ответила на поцелуй. Положила его болтающуюся руку себе на талию.

В его движениях не было привычки к ответу, а только напряженная попытка удержать контакт, пока он есть. Я уже почти думаю о детях, которых редко брали на руки, как одергиваю себя. «Ладно, Нино, перестань. Превратилась в доморощенного психолога. Как узнала, что этот парень – Демна Беридзе, то тут же приписала ему сиротское мироощущение… Что к фотографиям пристала, что теперь к этому… Не дают человеку целоваться спокойно».

Эта парочка, однако, привлекла не только мое внимание. Мариам прищурилась, оценивая картинку. Такие вещи она всегда успевала снять, пока они не распались, превратить импульс в форму и выставить на всеобщее обозрение, собрав огонечки.

– Стой, – сказала она Демне, поворачивая телефон. Сегодня она пила вино, и ее мелодичный, чуть хрипловатый от алкоголя голос лился непринужденно, будто она болтала об очередной выставке: – Не двигайтесь, а?

Она обошла стол, выбирая угол.

– Свет хороший. Демна, не закрывай ей лицо. Это важно.

Лизи задохнулась от тщеславия и выглянула из-за его плеча, очаровательно улыбаясь в камеру. Демна недоумевал:

– Зачем?

Вместо Мариам ответила Лизи тоном хорошо воспитанного гостя, которого только что пригласили в самый дорогой ресторан:

– Потому что это красиво! Давай повторим!

– А мы выложим, – добавила Мариам. – Поздравляю, детка, теперь ты формат.

Это был нокаут: Лизи влюбилась в мурлыкающую художницу с первого взгляда.

– Формат – это хорошо, – тут же отозвался непонятно откуда появившийся Сандро. – Значит, работает!

– Как будто никому ни до кого нет дела, – пробурчал Демна, засовывая руки в карманы. – Мы начали про душу, а дошли до позы.

Я кивнула. Надеюсь, и Сандро, и Мариам уловили двойной упрек, адресованный им обоим. Я и сама начинала чувствовать, что все это превращается в шоу. Сандро опять стал затирать, что без позы нас никто не услышит: «Их не интересует, что мы сделали. Их интересует, что после нас люди начали говорить». Он говорил громко, быстро, красиво. За последний месяц только он один дал не меньше десяти интервью, превратив скандалы в рекламу TBILISOUL.

– Сандро, ты тонешь в собственной мании, – сказал Ираклий. В его глубоком голосе зазвучала усталость.

– Прости, Ираклий, я заигрался, – тут же капитулировал Сандро, и все рассмеялись легко и громко.

В два часа ночи все потихоньку стали расходиться, за столом остались только наши и Мераб. Заиграли «Мгзавреби» – грузинский фолк-рок.

– Нет-нет! Мы не будем слушать это! – Лиза вскочила, будто ее ошпарили, и демонстративно закрыла уши ладонями. – Жесть какая-то, выруби повестку!

Но Лука уже вскочил с дивана на стол, подхватывая песню.

– Нет, нет, нет! – воскликнул Бакур, пытаясь поймать его руки, закрутившиеся в безумном танце. – Ты, дружище, переборщил с джином!

– А-а-а, оставь, пусть веселится пацан, – сказал Ираклий и стал подпевать Луке.

Остальные поначалу неуверенно подхватили, но на припеве начали орать, как свиньи, по-братски сцепившись голыми плечами: «Получилось, и это действительно получилось! Это наша история!» – голосили они, путая слова. «Грузия, говори!» – крикнул Сандро, и все вскинули руки, словно подчиняясь давно отрепетированному жесту.

Я неподвижно сидела в кресле, держа в руке запотевший бокал, и думала, что именно в такие минуты люди кажутся лучше, чем они есть. Особенно Мераб. Мышцы живота напряглись, как перед прыжком. Чтобы скрыть возбуждение, я закинула одну ногу на другую, высоко и дразняще.

Внезапный вопрос Мераба, несмотря на музыку, оказался для меня слишком громким. Он положил руку Сандро на плечо и заорал:

– Сандрик! Сандрик, ты жениться не собираешься?

– Конечно! Но через три-четыре года, чтобы подросла та девушка в каком-то селе Кахетии, от которой захочу детей.

Эта ничего не значащая фраза, на которую никто не обратил никакого внимания, – ни охнул, ни скривился, выражая коллективный рефлекс осуждения, замедлила для меня время. Только Мариам посмотрела на меня внимательно и впала в задумчивость – вероятно, вспомнила, как сложно нам, женщинам, приходится с мужчинами.

Я накинула темно-синюю куртку, застегнула на все пуговицы, и вышла в бесформенную ночь опустевшего Тбилиси. Время для покурить и собраться с мыслями. Фонари у дома мерцали сквозь пунцовые виноградные листья.

Во-первых, Сандро говорит это не со зла. Он даже не про меня напрямую. Он просто живет своим временем: молодой, горячий мужчина, ему кажется естественным выбрать в качестве матери своих детей совсем юную девушку исключительно грузинского происхождения. А для меня это приговор: «Я для него мимолетная женщина. Я не его будущее». Во-вторых, фраза звучит особенно жестоко, потому что Сандро говорит ее без тени сомнения или злобы, то есть, при всей широте взглядов, долбаном европеизированном подходе он оставался таким же консервативным, как беби́яс тавсапари[32] . «Формат – это значит работает», – сказал Сандро Демне. «Получается, я не его формат», – безжалостно заключила я. И пусть. Я не позволю, чтобы меня сломали. Какая бы ты ни была звезда, они сломают: своими изменами, своими поступками, тем, что они ставят нас на последнее место. А у мужчины на первом месте всегда только он сам. Это и правильно, только мы тоже должны так поступать.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Мариам:

– Ты здесь? Я искала тебя.

Я промолчала и отвернулась.

Мариам встала рядом, пошарила тонкой рукой в объемном кармане пальто и закурила.

– У нас с тобой как-то не заладилось.

– Да потому что ты стерва, вот и не заладилось, – ответила я.

Она пожала плечами:

– Я ревностно отношусь к возлюбленным Сандрика.

– Я заметила. Ты все время настраивала его против меня.

– Ты серьезно думаешь, что Сандро можно на что-то там настроить? Не подумай, что я за территорию. Я просто люблю порядок. Вещи должны быть на своих местах.

Я натянуто рассмеялась:

– А люди?

– А какая разница?

Издевается, как обычно, подумала я. Но в целом, да, разницы никакой.

– Ты надолго здесь? – спросила она.

Меня как будто отпустило. И Сандро, и наша не случившаяся семейная жизнь, и то, какой я была в последние пару месяцев, не похожей на саму себя, – все это в один момент ушло в прошлое. Я начала иначе смотреть на вещи. Не как на совершающиеся здесь и сейчас, а как на воспоминания. Если и оставаться в Грузии, то оставаться Нино, а не хрен знает кем. Я набрала в грудь побольше воздуха и, взглянув прямо в ее надменные глаза, отчетливо сказала:

– Что тебе надо, а, Мариам? Никто не трогает твоего Сандро. Если бы он хотел, вы давно бы были вместе. Я не причина того, что у вас не получилось.

– Не получилось… уж точно. – Она рассмеялась некрасиво, как собака, хватающая пастью воздух. – Думаешь, у нас могло бы получиться?

– Я о вас вообще не думаю.

– Мы слишком давно друг друга знаем, – продолжала размышлять она, не замечая моего ответа. – У нас такое настоящее, что сложно смотреть в будущее.

– Мне уже все равно.

Повисла короткая пауза.

– У тебя есть дети?

– Не знаю, – ответила я чистую правду. Сейчас я вообще казалась себе неправдоподобной матерью, как будто эта питерская жизнь случилась не со мной.

– Странный ответ.

– Как есть.

Она потушила сигарету, размахнулась и выбросила окурок в траву.

– В углу моих картин есть крошечная впадина, формально «брак холста». Я делаю это нарочно, чтобы кроме меня самой никто не помнил, что ребенок существовал. Хочешь, я подарю тебе одну?

Я опять вспомнила про картину из моих «будущих воспоминаний» и ответила:

– Не хочу.

Пока не хочу.

– Не злись, он часто бывает невыносимым. Ладно, я пойду. Береги себя.

Мариам прощалась со мной, как умела. Она тоже поняла, что мы с Сандро больше не существуем.

Когда я наконец вернулась, Сандро прибирался. Я не сказала ему ни слова, но твердо решила вернуться в свою квартиру на Лео Киачелли. И когда Сандро трахал меня, связав руки за спиной, на столе, на кушетке, перевернув на живот, когда я задыхалась, чувствуя на языке ворсинки пледа, в который он вжал мое лицо, чувство фатальности внезапно опустилось на меня. Все это уже было, просто я пока не знаю, чем это кончится. «Лучше делай вид, что для тебя это в первый раз», – подсказала старая Нино.

Март начался с моей задержки.

Глава 17 Сулс, рогорц схеулс, тависи танварджиши акс, ромлис гарешец сули сустдеба / У души, как у тела, есть своя гимнастика, без которой душа чахнет

Я вернулась в квартиру несчастного художника. Одна. Неужели та женщина, которая обрела новых друзей, возлюбленного и снискала хоть какую-то популярность, вновь пришла к тому, от чего бежала? Выводилась абсолютная закономерность.

Первые два дня мне было подозрительно спокойно, я на автомате занималась обыденными делами, а потом, свернув с улицы Бетлеми, я уперлась в тупик – стену, покрытую толстым слоем черной пыли, и лестницу в чужой двор. Пока я думала, куда забрела, в голове крутился вопрос: «Зачем я здесь?» – и потянул за собой: «Кто я вообще такая?»

От соседки с Бахтияром я узнала, что меня разыскивает хозяйка квартиры. То есть она зайдет на следующей неделе. К этому моменту я хотела бы окончательно определиться, что мне делать… Из-за ребят мой Тбилиси – это теперь вой сирен, однодневная популярность и кураж. Как мне теперь перестраиваться? И зачем мне такая большая квартира? Она же стоит целое состояние! Жизнь с Сандро приучила меня к скромности, на контрасте с его жильем показная роскошь квартиры на Киачели стала утомлять.

В последующие дни ситуация не прояснилась. Мне было некогда заниматься собственным будущим, потому что все время уходило на мониторинг канала TBILISOUL. Я скроллила ленту, гадая, изменилась ли как-то жизнь моих «бывших близких». Имела ли я для них значение? Переживал ли кто-нибудь мой уход? Я поняла, что проблема во мне. Я люблю зафиксировать состояние, например тревогу или страх, и окунуться в него полностью; сделать так, чтобы оно стало влиять сперва на мои мысли, а потом и на поступки. Моим теперешним состоянием стала тихая паранойя. Я ловила себя на том, что проверяю не новости, а интонации: кто что написал, кто промолчал, кто поставил лайк слишком быстро, а кто не поставил вовсе. Я искала не подтверждений, а следов, любого намека на то, что мое исчезновение заметили.

Сегодня я ощутила то, что, наверное, испытывают знаменитости. В семь двадцать два вечера Сандро запостил видео с собственной озвучкой следующего содержания: «Тбилиси курильщика – это когда идешь за кофе, а попадаешь на выставку под техно и влюбляешься в девушку с пирожком». Я вздрагиваю, делаю глубокий вдох и начинаю просматривать комментарии. Они все про меня. «Как? А где звезда Нинелла?», «100 % та самая девушка с митинга», «Верните Нинеллу», «Контент без нее вообще не то», «Кастинг на твою девушку снова открыт?».

«Читай, Сандро», – со злорадством подумала я. Тебе еще долго будут меня припоминать.Ты не хочешь его. Ты хочешь, чтобы кто-то обнял тебя до боли и сказал: «Все было не зря». Сложно сказать, скучала ли я без Луки, Бакура, Мариам, Ираклия, Демны и Сандро. Это было интересно, это было весело. От решительного прощания с Грузией меня останавливал только один факт: я отсчитывала дни от моей предполагаемой беременности и фантазировала, насколько уже сформирован этот маленький Сандро внутри меня.

В то время, когда я резала овощи на ужин, в дверь постучались. «Сандро!» – подумала я с легким трепетом. Бросила в зеркало взгляд и, поймав отражение, поправила волосы.

Вместо Сандро на пороге переминался с ноги на ногу Лука.

– Привет, – удивилась я. – Проходи, хочешь перекусить?

Лука приподнялся на носочки, рассматривая крикливое убранство моего жилища. Наверняка отметил, что здесь неожиданно уютно: живой дом с ужином и музыкой вполголоса.

– Да нет, спасибо! Я просто занес тебе вещи, – и добавил: – Шикарная квартира.

Я покосилась на коробку: там были сложены мой свитер, сережки, зарядка и пара книг. Судя по тому, как аккуратно это уложено, собирала меня Мариам. «Неудивительно», – усмехнулась я про себя.

– И… кое-что от меня. – Откуда-то из-за пазухи он достал бутылку вина и продекларировал: – Мы не умираем, когда нас кто-то бросает! Мы умираем, когда перестаем веселиться!

– Меня никто не бросал, Лука, – сказала я.

Он пожал плечами и, еще раз неловко кивнув, бросился вниз по ступеням. Я вздохнула и взяла коробку. Было грустно сознавать, что моя грузинская миссия окончена. «Катись все к черту, – подумала я. – Напьюсь».

Глава 18 Квелафери, рисиц ме мджера – тквилиа / Все, во что я верю, – ложь

Если верить Сандро и другим грузинам, вино – это чистая терапия. Нужно довести себя до кондиции хрупких трубочек, запустить дистилляцию, дать всему лишнему испариться без объяснений и выводов. Потом наступит охлаждение, в котором я обрету долгожданную самостоятельную форму.

Я поднимаю безмолвный тост за женское одиночество и ощущаю себя героиней песни. Надрывная песня, между прочим, из тех, что берут за душу, – я запустила проигрыватель моего соседа-призрака и представила себя со стороны.

Полутемная комната, из открытого окна тянет горным воздухом. На полу брошенное платье, раскрытые книги. Нино. Голая, с мокрыми волосами и худыми разбитыми коленями, бледная как сам Питер.Браслеты да бриллианты – все ее платье.

Она не танцует. Сначала просто стоит с закрытыми глазами. Музыка вдыхает звук в ее спящее тело: теперь Нино подражает внезапным переливам мелодии, падает на пол, и, выгибаясь, тут же поднимается. Голос с пластинки думает, что одиночество рождается в тот момент, когда никто не приходит, но Нино-то знает: одиночество – это когда приходят, но не остаются. Когда никому не приходит в голову, что ты можешь не справляться. Никто не видел, что ее жизнь рушится, потому что Нино – красотка.

Голая Нино кружится в темноте: она принимает похотливые позы, способные оживить даже окаменевшего Ирода. Она представляет, как у ее ног задыхается, обезумев от безукоризненной наготы, целомудренный возлюбленный. Она не может заметить, что за ней с жесткой усмешкой наблюдает ее сильно постаревшая копия.

Нино двигается будто по инерции: один шаг, второй – поворот. Половицы скрипят. Рука касается бедра. Потом груди. Потом щекочет воздух. Она зарывается в густоту своих волос, и ею овладевает первобытный сексуальный инстинкт, с которым невозможно договориться. Она съезжает по стене вниз, царапая спину о кирпич, широко разводит ноги и замирает. Нино думает не о Сандро и не о жгучем Мерабе. Она думает об Ираклии. Он единственный, кто находился рядом, ничего не требуя взамен. Она хотела представить, каково им было бы в постели, но ничего не получилось. Возбуждение распадается, как неудачная мысль.

– Я не нужна ни Нику, ни Алексею Александровичу, ни Сандро, – задохнулась Нино.

Остатки вина отдают кислятиной, и она с диким воплем швыряет бутылку о стену. Стоит и смотрит, как оно стекает по стене, будто вылившись из бокала несчастного художника.

Проснулась я в мертвенном свете утра, сжимая в руках подушку. В голове стучало так сильно, что были неразличимы глухие удары сердца. Босиком я прошла через всю квартиру, стараясь не наступить на осколки бутылки, и вышла на балкон. На улице никого. В настороженной тишине особенно громко я прочувствовала неизбежность болезненного осознания. Мне всегда казалось, что бурное проявление чувств – это смутный отклик каких-то древних обычаев, инстинктивное стремление докричаться до наших божественных предков или что-то вроде этого, но этой ночью, когда жизнь переворачивалась у меня на глазах, я зажмурилась и предалась отчаянию: вся нечисть, обитавшая в горах, задохнулась от моих криков.

Мне опять снился сон про «Лахту», только теперь я была уверена: никакой это не сон. Просто мое полузадушенное воспоминание воскресло.

Двенадцатое марта, вторник. Воробышек верещит: «Напиши классный текст, Нино!» Входит Лерка, он оборачивается к жене: «Милая! Ты чего без предупреждения?» Потом мои напутствия Фроське, мы курим, она убегает в свой кабинет довольная, чтобы прихорошиться.

Я иду к себе, бросаю пару вещей в сумочку: среди них очки, ключи от машины и пачка сигарет; смотрю в зеркало и улыбаюсь себе одними глазами. Моя юбка слишком короткая, а мысли – нарочито длинные: я думаю, как отомстить Лерке за ее «эскорт». От меня пахнет душным пороком и неприятностями, как обычно. Закрываю дверь, иду через кабинет Воробышка, щурясь, достаю солнечные очки, вспоминаю, что нужно отдать четыре приказа в бухгалтерию. Как бы не так – отложу на среду. Почти выхожу – и чувствую, как воздух за спиной тянет, цепляет за ворот. Оборачиваюсь: Миша сидит в кресле. «Твою мать. Долго он здесь? Слышал ли, что именно я несла Фросе?» Но Воробышек был очень расстроен, и, похоже, ему не до бабских разговоров.

– Миш, – робко сказала я. – Я пойду?

– Как будто я все не так делаю, Нино, – его голос грустно гудел, и не было в нем ни капли привычной бодрости. – Стараешься быть хорошим мужем, внимательным отцом, строишь все это, – он обвел руками свой искусственный офис, которым гордился. – А потом тебе достается за просто так. За то, что у кого-то слишком короткая юбка.

Я хмыкнула и повернулась, чтобы уйти.

– Она мне весь мозг вынесла. И я ей это позволяю. Видимо, несмотря на все достижения, деньги, заслуги, я все равно кажусь себе самозванцем. Мне же сорок уже. Ты видела все эти ролики в интернете? Они набирают тысячи лайков. На них я все время улыбаюсь: когда беру интервью, когда открываю новый филиал, когда пишу эту гребаную книгу про бизнес. Неужели и ты думаешь, что я счастлив?

Моего начальника понесло на задушевные разговоры – я вздохнула и села на краешек кресла. Все мои мысли о том, что я попаду домой раньше обычного, да еще и успею выпить, устало испарились.

– Я думаю, Миш, что это все туфта. Ты мог бы лучше.

– Туфта? Думаешь, мой личный бренд – картон?

– Дешевый причем.

Он глаза выпучил и замолчал, и я подумала, что сейчас он меня прогонит. Но Воробушек вдруг рассмеялся так, как смеются настоящие мужчины. Я с подозрением глянула на него.

– Ты охреневшая, ты это знаешь? – сказал он.

– Возможно. Но ведь почему-то ты меня нанял.

– Хочешь честно, Нино?

Мое сердце сжалось тревожно, но я замерла в предвкушении. После слов «хочешь» и «честно» в одном предложении всегда что-то особенное происходит.

– Ты мне сразу понравилась. Тем, что ты долбанутая на всю голову.

Воробышек сказал это абсолютно спокойно, без своей привычной улыбочки, без подмигиваний и кривляний. Как мужчина, решивший раскрутить пружину до конца. Я усмотрела в его взгляде уверенность в том, что сейчас будет секс, хотя он даже еще не коснулся меня.

«Надо уйти, Нино. Тебе эти проблемы не нужны. Зачем он тебе вообще сдался?» Но я никогда не видела его таким – во мне разгорается азарт, и я остаюсь из чистого упрямства, посмотреть, как треснет его тщательно отполированная эмаль.

– Так ты себе бабу искал, не ассистентку, – нагло сказала я, стараясь не выдать своего восторга от оборота, который приняла беседа.

– Выходит, так.

– Так и думала.

– Поэтому согласилась?

Я кидаю сумку на пол, подхожу и аккуратно усаживаюсь ему на колени.

– Теперь моя очередь. – Его руки инстинктивно обхватывают меня за бедра, я прогибаюсь и скидываю туфли. – Ты хотел быть хорошим, – шепчу.

– Хотел, – его дыхание рвется.

– Лучше бы ты стал настоящим.

Он заводится с полуоборота, быстро раздевает меня, я старательно помогаю. Поцелуи – мои жаркие и его скользкие. Мне кажется, что кто-то приоткрывает дверь, но мы этого не слышим. Он путается, когда снимает ремень, дергает его и матерится. Я встаю на колени и стаскиваю с себя нижнее белье. Теперь мы друг перед другом полностью раздетые: я насмешливо пялюсь на него, не отрывая взгляда, он смотрит куда угодно, только не на мое лицо.

– Можно трогать, – говорю.

Когда он входит, в голове спазм радости и вины. Я все еще не верю, что допустила это. Он трахает меня стоя, вжимает мою спину в дипломы 35 UNDER35, «Михаил – семьянин и бизнесмен». Я задеваю кофемашинку ногой: дешевые капсулы «кардамон-латте», которыми Фроська угощает посетителей, летят на пол. Из-за ужасного грохота он сбивается с ритма на секунду, но не оглядывается. Я откидываю голову назад и слегка подталкиваю его в себя бедрами, чувствую, что это заводит, – он сразу продолжает резче, как будто мы снова начали, хочет вернуть себе контроль. Руками я держусь за стол, тот самый, за которым еще днем я материла его про себя на чем свет стоит. Воробышек берет быстрый темп, скользит внутри до самого конца. Я задыхаюсь, понимаю, что это работает, только когда слышу собственные хрипы. Питер смотрит за нами через гигантские окна, а я бы хотела, чтобы Лерка увидела, как с ее мужа слетают все маски, одна за другой.

Когда я одеваюсь, он облизывает мой живот, неловко, почти нежно, будто это что-то исправит, говорит:

– Ты охренительная женщина, Нино, ты могла бы сделать меня счастливым. Жалко, что на таких, как ты, никто не женится.

В тысячах километрах от этого места я стою на балконе, где расплескался молочными кругами лунный свет, и курю уже четвертую сигарету. Значит, это все происходило со мной: в тот день я переспала с Воробышком, а не Фрося, поэтому мы с ней больше не подруги. Как же я могла забыть такое?

Я вспомнила историю Николая Васильевича про парня и кролика, того самого, который боялся лифтов, а потом выпрыгнул из окна. Что заставило меня вытеснить это воспоминание и заменить его новым и безобидным? В нем я прихожу домой и потом целый год гадаю, почему Фроська не отвечает на мои звонки. Мне становится страшно: сколько всего еще я могла забыть?

Глава 19 Ту адамияни тавис тавс вер аткуебс, схвас рогор моаткуебс? / Если человек не способен обмануть самого себя, разве он может обмануть других?

Д ень встречи с Алисой вывел меня из состояния анабиоза. До этого у меня было впечатление, что я снова погрузилась в гипноз и моделирую собственную реальность. Я видела перед собой Ию с близкой к галлюцинации ясностью. Я ощущала, как рассказываю ей всю без прикрас сцену с Воробушком и она слушает и не осуждает.

Алиску я увидела издалека: легкая и довольная, она медленно приближалась, ее светлые волосы тормошил ветер, и я ее ощущала скорее как призрак прошлой жизни, чем реального человека. Ее приезд возбудил во мне сложные эмоции: тоску по прошлому, вину, радость.

– Тебя вообще не узнать! – ахнула Алиска, и мы крепко обнялись. Она пахла привычно – кремом и чем-то сладким, и от этого запаха у меня на секунду свело горло, будто я вдохнула слишком глубоко.

– Да, я тбилисоманка, – с довольным видом сообщила я, бахнула на стол дизайнерскую сумку, рядом положила очки. Я впервые здесь сняла солнечные очки днем. – Ты как здесь оказалась?

Алиса рассказала, что они со Славой решили проехаться по бывшим странам СНГ: «Я никогда не была ни в Грузии, ни в Армении, ни в Азербайджане!» Обычно Алиса не любила говорить о себе, а больше слушала нашу с Ийкой болтовню, но тут она как будто обрела голос. «Вот и еще один человек, на которого положительно повлиял мой отъезд», – с легким сожалением подумала я. У Славы повышение, у него теперь целых восемь человек в подчинении. Они купили квартиру, маленькую, но свою, взяли ипотеку. У нее такое чувство, да она просто уверена, что в Баку Слава сделает ей предложение.

– Откуда знаешь?!

– Мой жених – такой романтик! – рассмеялась она. – Подождал, пока я усну, а потом долго пытался измерить мой безымянный палец. Это разбудило бы кого угодно, но я решила не портить сюрприз.

Я безучастно улыбнулась. Я сразу заметила, что Алиса говорит гораздо эмоциональнее, чем обычно. Даже произнося фразу «ничего особенного», она улыбалась так, как будто это что-то очень особенное, и бесконечно тарабанила пальцами по столику.

– Поздравлять пока рано, но поверить не могу, я скоро выйду замуж, Нино! Это так на меня не похоже…

Зачем вообще выходить замуж? Разве этот формат еще работает? С другой стороны, может быть, ее Слава нормальный. Может, это просто мне за всю жизнь ни одного нормального мужика не попалось. А Алиска сразу нашла, да? В это слабо верилось, но я изобразила радость: «Классно!» – и поспешно сделала глоток воды, чтобы не пришлось добавлять что-нибудь еще.

– Ты же придешь к нам на свадьбу? Я уже планирую, скорее всего, июль.

И квартиру купили, и свадьбу запланировали. Алиса не нарочно, но била меня по-больному своей размеренной и мне более недоступной жизнью. Жить так, как я, из нашего окружения еще никто не решался, и я была уверена: несмотря на то что она молчала и не произносила своего осуждения вслух, она меня не понимала.

Пока я раздумывала, что ответить, к нам подошел официант. Алиса внимательно слушала, как я бегло изъясняюсь, заказываю себе свежую лимонную воду, а ей кувшин белого. «Ты говоришь по-грузински, обалдеть можно!» Я повторила банальную истину, что лучший способ выучить язык – это найти себе любовника.

– Понимаю, – хитро улыбнулась она. – Мне скинули ваш канал… Не обижайся, но мы же должны были тебя найти, а? Непонятно было, где ты… живая ли вообще. Могла бы хоть пару сообщений мне написать, – она смотрела с укором.

– Не могла. Я спасалась как могла. Хорошо, что сейчас все в норме.

– В норме? Ты, значит, с этим парнем, да? Которому я писала. Ну, такой красавчик…

Я заметила, как мои пальцы, сжимающие стакан, побелели. Разжала, встряхнула руку и как ни в чем не бывало спросила:

– Ия видела его?

– Я не знаю. Мы с ней больше не общаемся.

Нехотя она рассказала, что у них была пара стычек из-за моих мальчишек. Алиса попыталась меня защитить, но Ия сказала, чтобы она не лезла не в свое дело. «Я думала, тебе неприятно будет, что Давида с Матвеем заберет Ия». Но Ия не захотела ничего слышать. Она заявила, что она моя лучшая подруга и теперь только она вправе решать, что в мое отсутствие делать с моими сыновьями. Я хмыкнула – очень похоже на Ию. Тогда Алиска не сдержалась, она сказала, что если бы все было так, то я бы не хранила от нее свой большой секрет. «Прости, Нино! Она очень меня выбесила! Ты же знаешь, какой несносной она может быть!»

– Ты рассказала ей про Гелу и меня?

Нет. После сказанного Ия дернулась, как от пощечины, и замкнулась в себе. «Не из-за секрета, – объяснила Алиса. – Из-за того, что впервые оказалась снаружи». Потом она донимала ее расспросами, но Алиса мужественно молчала. Тогда Ия сказала, чтобы та ей больше не звонила. И не ответила больше ни на один Алискин звонок.

Я поймала себя на том, что расправила плечи. То есть без меня их дружба быстро распалась: получается, я была связующим звеном между ними. Эта мысль вызвала во мне странную самодовольную радость.

– Ладно, не переживай. Все это уже не имеет никакого значения, – неуверенно сказала я.

Потом Алиска засыпала меня вопросами про Сандро: «И как он?», «Вы с ним пара?», «Ты влюбилась прям?» Несмотря на то что произошло между мной с Сандро, я не смогла его возненавидеть. Он не заслуживает того, чтобы я говорила о нем плохо. Пришлось сказать, что мы вместе уже почти полгода, что я подружилась здесь с чудесными людьми и одна моя подруга – очень известная грузинская художница. Я врала Алисе и ничего не могла с собой поделать.

Когда темы закончились, мы замолчали, обе понимая, что не обсудили ничего действительно важного. Мы разбирали по деталям пустяки и обошли огромную черную дыру по периметру. Алиска помрачнела:

– Я должна тебе сказать… Василиса, ну, женщина Алексея, она родила ребенка.

Я скорчилась, будто от ужаса, до крови прикусила щеку. Не думай об этом, Нино, а то умрешь. Не хватало еще из-за тупых мужиков умирать.

– Невелика проблема, – через силу хохотнула я, надеясь, что мне удалось хоть в какой-то мере скрыть от нее свое огорчение – Можно подумать, только она одна на свете может родить. – Я погладила свой абсолютно плоский живот.

– Ты беременна? – ахнула Алиса. – От этого парня??

Вздохнув, я положила руки на стол:

– Честно говоря, я точно не знаю.

– Как? Ты что, не сделала тест?

Почему такой простой вариант, как купить тест на беременность, раньше не приходил мне в голову? Неужели я так боялась увидеть отрицательный результат.

Мы распрощались, и я побрела домой. Вместо тротуара я сделала переход посередине дороги и, не обращая внимания на гудки, пересекла дорогу. На секунду вообразила, как мои каблуки стучат по набережной Фонтанки, попадая в зазоры брусчатки, омытой дождем, как я иду, поскальзываясь и чертыхаясь, и ощутила острый приступ ностальгии. Чуть не завыла прямо здесь, посередине улицы. Я торопливо зашагала вверх по улице, чтобы не разрыдаться.

Вновь и вновь я возвращалась мыслями к нашему разговору с Алисой. Значит, у Алексея Александровича родился ребенок. Мальчик или девочка? Долго думать об этом я была не способна, поэтому переключилась на следующую тему. Алиска ничего не сказала про моих детей, а я побоялась спрашивать. С кем живут мальчики? С другой стороны, значит, с ними все хорошо. Хотела я этого или нет, между мной и Петербургом вновь протянулась липкая паутинка.

Вечером я прибралась. Выкинула наконец из спальни осколки от бутылки и накинула на старое зеркало покрывало. Я так сильно боялась опять заметить старую Нино в отражениях, что перед сном чистила зубы вслепую, не решаясь взглянуть на себя в зеркало.

Глава 20 Квелафери мидис… рата дабрундес / Все уходит… чтобы вернуться

Сегодня утром заходила хозяйка квартиры: «Наконец-то я тебя застала». Через неделю заканчивается срок аренды, и она требует оплату за следующие три месяца. Я побежала в банк, где меня ждал неприятный сюрприз:

– Девушка, мы не обслуживаем российские карты.

– В смысле? Где мне тогда взять деньги?

Как ни странно, в банке мне не смогли ответить на этот простой вопрос. Я думала, что прихваченной с собой налички мне хватит на всю жизнь, но она безжалостно быстро закончилась. Дома я перетряхнула всю одежду, находила мятые купюры в карманах джинсов, стираных шортах и сумках. Еле преодолев резкое желание сесть, я пересчитала деньги – по сухому итогу оставалось чуть больше трехсот долларов. Этого вряд ли хватит даже на обратный билет до Петербурга.

На четыре доллара я купила пачку сигарет. За три доллара я доехала до дома. Мне поплохело. Я поднимаюсь по лестнице и думаю перехватить какую-то сумму у Алиски, как замечаю у двери мужчину. Это Сандро. Мои губы складываются в искусственную улыбочку: «давно-не-виделись-как-дела». За дни нашей разлуки Сандро успел побриться и надел новую рубашку, прекрасно на нем сидевшую.

– Проходи, – только сказала я.

Он ведет себя по-хозяйски, ложится на диван с ногами, и я с неудовольствием замечаю грязные следы на чисто вымытом паркете. Я хмыкаю и ставлю варить кофе.

– Зачем пришел?

– За тобой.

Мой безжалостный смех заполняет пространство между нами. Мне точно полегчало, когда вместо обиды я сумела изобразить свое полное равнодушие.

– Слушай, я тебе не нужна, – отсмеявшись, сказала я, стараясь не выдать своего довольства. – У меня кончились деньги, и теперь мне придется уехать из Грузии.

Сандро ответил не сразу. Он серьезно посмотрел на меня, не пряча своего лица. Не знаю, о чем он думал, ведь в последнее время его острые черты лица были для меня абсолютной загадкой. Он насупился и сдвинул черные брови.

– Нет, – произнес он и с нежностью коснулся моей руки. – Я этого не перенесу. Видишь ли, так сложилось, что я окружен людьми, которые теряли близких. Ираклий не удержал жену, Мариам не сохранила ребенка, а у Луки прямо на руках погиб брат. Я просто не могу потерять тебя.

Про Луку такого я раньше не слышала. Погиб брат? Почему мне никто об этом не говорил? Все это время он казался мне ужасным пошляком, лишенным способности к вдумчивой рефлексии, но только теперь я поняла, что он намеренно обходил серьезные темы стороной.

Сандро сказал, что его братья, а он считает и Ираклия, и Луку не меньше чем самыми близкими людьми на свете, могут производить не лучшее впечатление, но это только до той поры, пока не узнаешь получше их историю.

– Понятно, – сказала я. – Как тогда быть с девушкой, которая любит пирожки?

Он улыбнулся широко и по-детски:

– Ты все же смотрела, да? Тебе не все равно?

– Все равно?! – воскликнула я. – Да я влюбилась в тебя с первой же минуты! Когда ты сидел там, на скамейке, я поняла, что мы с тобой – это никакая не случайность.

Эта чистая неправда вылетает у меня изо рта дуновением ветра. Нино опять испаряется. Ей всегда было сложно говорить о любви, даже когда она состояла из нее целиком. Нино молчала, когда уходил Алексей Александрович, хотя ее разрывало на части, дерзила Нику. Другое дело – мое альтер эго: Нинелла не подводит.

– Поехали, – говорит Сандро так, будто уже все решено. – А завтра перевезем ко мне твои вещи. За деньги не волнуйся.

Я кивнула и пошла в спальню за пальто.

Глава 21 Иткос квела чемиани ико, да маинц зургши дана чамартквес. Ме хом сул ахлахан, цина амовиге / Вроде все свои, а тут нож в спину. Я ведь только что предыдущий вынул

Сандро подробно рассказал мне обо всем, что происходило в мое отсутствие. Они поругались с Демной после той вечеринки, и теперь он не брал трубку ни от кого из членов команды. «Почему?» – спросила я. Оказалось, Мераб отбил у Демны Лизи, и он посчитал, что это дело рук Мариам. Я подумала, что темперамент Мераба распространялся не только на меня, и привычно взгрустнула. С Лизой было все понятно, ей хотелось почаще светиться в рилсах на канале, а уж с кем при этом спать, ей было совершенно неважно. Тем более Мераб выглядел побрутальнее изнеженного Демны. Сандро сказал, что «девушка-с-пирожком» действительно существует, но «…ты бы видела ее лицо! А еще она ростом метр сорок». Ладно-ладно. «Ты вообще заметила, как набросились на меня подписчики?! У меня просто не было другого варианта, кроме как возвращать тебя любой ценой».

Вернувшись к Сандро, я сделала тест, который оказался отрицательным. Меня это совершенно не расстроило. Между нами опять выстроились те отношения, которые были в самом начале, покуда я все не испортила. Мы снова снимали каждый день, и это были короткие ролики про страх, тело и нормальность. Сандро правил тексты на ходу, вычеркивал все слишком личное и оставлял фразы, которые легко запомнить. «Где твой акцент? – спрашивал Сандро. – Он почти пропал, а ты не представляешь, как он мне нужен!» Мераб с Лизой не отходили друг от друга, и на меня он больше не смотрел, как будто химия, возникшая между нами на вечеринке, была лишь плодом моего воображения. Он приветливо поздоровался со мной, и затем мы общались только по надобности, меняя друг друга в кадре.

Только теперь мне стало ясно, чем обернулась для нас потеря Демны. Снаружи все выглядело как прежде, но именно Демна привносил в нашу компанию идею, говорил о прошлом, делился памятью, встраивал личное в общее, и из этого рождался смысл. Без него мы напоминали машину для производства контента: написать сценарий, снять, смонтировать, выложить. Еще меньше нам нравилось, что перемены в штабе как будто бы заметили подписчики: ролики стали залетать гораздо реже, лайки и комментарии значительно поубавились. «Нет идей! – раздраженно говорил Сандро, наворачивая круги по штабу. – Придумайте мне что-то вирусное!»

Вчера я отправилась спать раньше обычного, несмотря на то что в гости пришли Ираклий и Мариам. Мужчины громко курили на балконе, Мариам была чем-то недовольна, а у меня слишком сильно болела голова, чтобы расспрашивать ее, в чем дело. Я позволила себе не пожелать никому из них спокойной ночи и крепко закрыла дверь.

Утром меня разбудил звук будильника. Недавно проснувшийся Сандро, укутавшись в плед, сидел на кровати, держа в руках первую чашку кофе и первую сигарету. «Давай иди в душ», – говорю я, и он нехотя шаркает по коридору.

Я лежала обнаженная и рассматривала свою смуглую грудь со всех сторон – она походила на спелый инжир: сладкая, сочная, но уже с легкой августовской горечью. Дверь в ванную была приоткрыта. Я слышала, как Сандро открыл кран холодной воды, чертыхнулся, потом горячий: сквозь шум воды просочился свист. Съезжающий, но вполне себе узнаваемый мотив гимна Грузии.

Сегодня мы идем в Театр оперы и балета. Мариам, как истинная «бохема»[33] , каждый месяц ходит на новую постановку. Иногда мы соглашаемся сопровождать ее. В первый раз это получилось случайно: мы проявили слабину и сходили на «Абесалом и Этери». «Там стихи Руставели и Чавчавадзе», – сказала тогда Мариам. После этого она уверилась, что мы потенциальные театроведы, поэтому сегодня мне придется тратить время на «Дон Кихота». Я размышляла, что надеть, одновременно чертила тазом часы – то наклоняла бедра вперед, опорожняя невидимую чашу воды, то подталкивала их к себе, убеждая мышцы: «Црееби даартки»[34] – двигаемся и запускаем поток. Это упражнение всегда заводило меня, я уже представляла, как мокрый Сандро выйдет из душа, а я сяду на него сверху, и моя бархатная кожа впитает его лишнюю воду.

Телефон Сандро лежал на столе, когда пришло уведомление от Мариам. Я уже хотела крикнуть, чтобы он поторопился, потому что целых две женщины хотят его, как глаз зацепился за жирное «миквархар[35] ». Схватив телефон в руки, я расширила уведомление, грузинские буквы сцепились между собой, и я без труда различала их пение: «Твой план сработал, все готово. Ираклия задержат сегодня в полдень. Мы вычистили штаб от мусора. Люблю тебя».

Язык, которым я соблазнялась, теперь режет меня отточенным ножом.

В голове крутилось: «Как? Нашего Ираклия? За что? Почему я ничего не знаю о плане?» На ее мерзкое «люблю» я старалась не обращать внимания.

Сандро вышел из ванной с полотенцем на бедрах и увидел меня со своим телефоном в руке.

– Что там?

Я не знала, как быть: закатить скандал, швырнуть в него телефон? Сделать вид, что ничего не произошло? С храброй улыбкой я повернула к нему экран, ожидая, что он сейчас мне все с легкостью объяснит и мы посмеемся над моим сумасшедшим воображением.

В момент чтения сообщения от Мариам Сандро показался мне скорее расстроенным, чем испуганным, – и он не отпирался:

– Так надо, Нинелла. Ираклий зажрался.

– Он же тебе как брат, – тихо сказала я.

– Я считал его братом, пока он не начал вести себя как человек.

От этого беспринципного ответа даже мне стало плохо. Я молчала, соображая, что делать. На часах половина двенадцатого.

– Гэткина[36] ? – прочитал мои мысли Сандро.

– Ар вици. Джер ара[37] .

Внутри вдруг раскрылось новое грамматическое лицо: боль-пока-не-случилась. Это не отрицание. Это пауза, гортанная, как буква ყ. Пауза могла стать Imperfect – длительным временем, где действие не завершается, а могло мгновенно перейти в Aorist – законченный факт, после которого ничего не вернуть.

– Тебя не тронут, – сказал он. – Никто из нас не пострадает.

Я ударила его по щеке слишком сильно:

– Ты подонок.

Он оцепенел, всего на миг, – а потом вдруг рассмеялся. Но это был смех не удивления, а признания: ты все-таки безумная. Он подхватил меня на руки, а я стала кричать и отбиваться. Мы сцепились в беззвучную хрипящую схватку. Я перекатилась через него, но он схватил меня за лодыжку. Знакомое. Сандро поставил меня на колени и сказал: «Открой рот».

Мы смотрели друг на друга со злобой, будто я все еще принадлежала ему. Я поднялась на ноги, швырнула ему в руки рубашку:

– Одевайся. Тебе пора на балет.

Глава 22 Эрти севда гаидзулебс даивицкхо меоре / Одна печаль заставляет забыть другую

Я неслась к штабу с той отчаянной скоростью, с какой мы с Ираклием уходили от полицейских после первой акции. Как будто прошла вечность. Я вспоминала момент нашего знакомства, когда он еще был для меня никем, но уже называл сестрой, как он вытащил меня из толпы, как сказал: «Давай, девочка, иди». От этого защемило в сердце, и я побежала еще быстрее. Дорога складывалась сама: повороты, дворы, крутые ступени.

Дверь в опустевший штаб поддалась сразу, и я увидела его, сидящего в моем кресле у окна.

– Так, идем отсюда! – пытаясь дышать ровно, хотя руки тряслись, говорю я ему. – Быстрее! Ровно в двенадцать сюда нагрянет полиция. Сандро все повесил на тебя! Он и Мариам.

Его красивое лицо исказилось, как от невыносимой боли. Он провел рукой по волосам, будто пытался нащупать в голове правильную мысль.

– Нет времени! – кричу я ему в ухо и тащу за рукав, но он не двигается.

– Не дергайся, – сказал он. – Я понял.

– Раз понял – бежим.

– Ничего, Нино, пусть.

– Как пусть! Тебя посадят, понимаешь?

– Бывает, – устало улыбается он. – Надолго не посадят.

Он помолчал и добавил, будто все еще надеялся ошибиться:

– Так все же Сандро с Мариам… ты уверена?

– Уверена. Пожалуйста, идем.

Я замечаю, что он плачет. Стоит, ерошит себе волосы, не слишком понимая, что с ним творится. Я подхожу и закидываю руки на шею, обнимаю, касаюсь грудью его тела, проверяя, жив ли он. Обхватываю губами его рот и целую. Он отвечает сразу, без колебаний. Мои руки скользят к нему под футболку, пальцы трогают его иссушенное травой тело, чувствуют пот в складках живота. Он тянется ко мне, и на секунду мне кажется, что мы можем спрятаться друг в друге и исчез-нуть.

Мы стоим так целую вечность. Я баюкаю и глажу его по голове, когда в штаб приходят полицейские. Когда они проводят обыск, вытаскивают куртку Ираклия Габунии из шкафа в спальне и надевают на него наручники. Сандро не соврал – на меня никто не обращает внимания, хотя я зыркаю на них бешеным взглядом.

Его увели, а я осталась в штабе и долго смотрела в одну точку. На меня накатила ярость. Как долго мы будем прощать людям то, как они поступают с нами? Втаптывают нас в грязь, высасывают все живое и оставляют раз за разом более опустошенными. Неужели все предают? Я этого так не оставлю. Я пощадила Алексея Александровича, не от доброты, а от шока, но Сандро получит все сполна. Измена Сандро еще хуже измены моего мужа. Ведь она внутреннее отражение того же насилия, против которого мы боролись.

Я включила телефон и вышла в прямой эфир от имени администратора канала, заговорила на грузинском ровно, не пытаясь спрятать или усилить свой акцент:

– Грузия, слушай! Меня зовут Нинелла. Ты слышала мой голос, ты видела мое лицо. Я была подружкой Сандро, точнее, спала с ним все это время. Мы говорили о честности и братстве. О правильных словах и правильных жестах. Сегодня я скажу проще.

Я остановилась. Дала паузу, чувствуя, что нужные слова придут сами:

– Мы врем. Друг другу. Себе. И этой стране.

Я почувствовала, как мир тянется ко мне, хоть не за правдой, но хотя бы за зрелищем. В прямом эфире я дернула одним плечом – лямка моего платья упала, затем другим и прикрыла грудь ладонями, не прячась, но и не выставляясь.

Я посмотрела прямо в камеру.

– TBILISOUL должен быть закрыт. Не потому, что он опасен, а потому, что он пуст. Это объединение вредит внутренней политике страны. Это не приносит ничего, кроме разрушения. Давайте похороним свои иллюзии.

Я стою в свете полуденного солнца и заявляю, что «…сегодня полиция арестовала Ираклия Габунию, который не имеет никакого отношения к несанкционированной акции, на которой пострадали люди. Этот человек никогда не занимался порчей государственного имущества и не занимался подрывом общественного согласия. Действительные идеологи TBILISOUL – Сандро и Мариам».

Сейчас я знаю, что Сандро исчез прежде, чем его успели обвинить в организации оппозиционной группы. Говорили, что его вывезли на фургоне в сторону аэропорта, что он пытался заехать в консульство и встретиться с высшими чинами, но ему не разрешили этого сделать. Некоторые говорили, что он просто бежал, как бегут все маленькие диктаторы, когда слышат, что им пришел конец. Мариам, по слухам, уехала позже. Она взяла с собой только сумку и серию фотографий, которые вскоре окажутся в Берлине. Вся Грузия еще долгое время говорила о «голой Нинелле». Канал официально закрыли. Ираклий вышел из тюрьмы в ноябре 2028 года и полностью исчез с радаров. Но пока я заканчивала эфир:

– Я не героиня. Я свидетель. И свидетельство – это то, что остается, когда гаснет свет. – Я чуть наклонилась к камере: «Грузия, теперь говори только ты».

Вечером я наконец осмелилась и набрала номер Ии по памяти. Не знаю, что я хотела ей сказать. Зачем звоню. Прошло много времени с тех пор, как мы виделись последний раз, но я постоянно разговаривала с ее проекцией внутри меня. Я уже не знала, как сильно они отличались. Внутренняя Ия знала, что происходит со мной, ругала и поддерживала. Что знала настоящая Ия, я не имела никакого понятия. Но захотелось сделать это легко и спонтанно.

– Нино? – перепросила она.

– Ия! Я возвращаюсь!

Она бросила трубку.

Накануне отъезда я оглядела квартиру, которая, пусть и на короткое время, стала мне настоящим домом. Я оставила здесь все свои вещи. Взяла диск Цоя и отправила в сумку:

– Витя, мы летим домой.

Глава 23

Весь полет до Петербурга я думала о том, что со мной произошло, и о том, что со мной не произошло. Я больше никогда не возвращалась в Тбилиси, но Грузия с тех пор стала для меня символом свободы и куража. Я повстречала людей, оставивших в моем сердце глубокий след.Со временем мне удалось посмотреть на них новыми глазами. Все они не отдельные люди, они всего лишь мое отражение. Мой инстинктивный порыв видеть в людях свои черты потряс меня до глубины души, да так, что я стала сомневаться, существуют ли они на самом деле. Лука Гацерелия – моя вытесненная радость. Смех, которого я теперь боюсь. Он шумный, веселый, бесстыдный. Под всем этим – глубокая печаль. У него умер брат, но он жрет и смеется, потому что иначе не выдержит. Он напоминает мне, какой я была раньше и какой смогу быть снова, если прощу себя. Ираклий Габуния – упущенная любовь. «Когда уходит человек, нужно кричать ему вслед как сумасшедший», – сказал Ираклий и напомнил, как легко все потерять из-за гордости. Мариам Читанава – моя вина перед детьми. Наконец, Сандро Абуладзе. Может, не кто иной, как я сама?

В самолете, который нес меня в Петербург, я корила себя за то, что к своим годам так и не научилась разбираться в людях. Мне до сих пор не верилось, что Сандро оказался каким-то другим человеком, чем все мы представляли. Нет, никто не ждал от него доброты и человечности, но мы ожидали, чтобы он хотя бы следовал своим же декларированным принципам. Видеть человеческие недостатки и принимать их – допустим, это я могу, но внезапность перемен меня пугала и расстраивала. Это значило, что никому доверять нельзя. Еще полчаса я размышляла о том, что никакой я не экстрасенс, – картина Мариам так и осталась в Тбилиси незаконченной, и у меня не было ни одного шанса повесить ее в собственной спальне. Значит, воспоминания в кабинете Николая Васильевича могли быть моей фантазией. Как объяснить то, что полтора года назад я видела картину, которую Мариам еще даже не начала рисовать, мне было непонятно.

За пару часов до прилета я думала не об Алексее Александровиче и даже не о мальчиках. Об Ии. Я ожидала чего угодно, только не того, что она положит трубку. В ее молчании меня выбесило каждое слово, которое она не сказала. Я хотела заставить ее высказать мне все, что она думает: «Какого хрена ты ко мне привязалась, Нино? Я осуждаю тебя за все, что ты сделала. Мне невыносима мысль, что ты могла уехать и бросить всех нас». Но она промолчала, и мне от нее досталась лишь убийственная тишина. Вспомнив наш разговор с Алисой, я стала подозревать, что дело не только в детях. Ия рассердилась на то, что у нас с Алиской один секрет на двоих. Обиделась, что я сказала Алисе что-то, что утаила от нее. Что, Ия, дело в том, что я перестала быть прозрачной?

Я сошла с трапа, увидела серое небо и зарыдала. Для меня настало неопределенное время: пора было соединить прежнюю и новую себя.

– Проезжайте туда, – сказала я таксисту, указывая на мерцающий дворец с облупленными колоннами цвета взбитых сливок на углу Невского и набережной Фонтанки. Теплое свечение окон спорило с холодной синевой проспекта, и в этой контрастности здание казалось моложе, чем было на самом деле. – Остановите здесь.

Я вытащила дорожную сумку и вышла в пятнадцати минутах от собственного дома, чтобы вспомнить воздух отвергнутого города. Я перешла Аничков мост и потом не спеша двинулась вдоль набережной: снежная пыль поднималась с ледяной дороги, превращая город в хрупкую новогоднюю игрушку, – мои ноги в тонких кожаных ботинках заиндевели. Набережная обзавелась новыми жителями: тут и там возникли новые рестораны, предлагающие сезонный спешл с отчетливым северным колоритом. Модные внутренние интерьеры лишь подчеркивали жалкую несовременную пышность одинаковых дворцовых фасадов.

Только подойдя к дому, я поняла, что у меня нет ключей. И вдруг меня осенило: я ведь даже не знаю, кто сейчас живет в этой квартире. Может, Алексей Александрович уже перевез сюда другую семью? Мне стало плохо, и я долго стояла на улице, не решаясь ни войти, ни уехать.

Дождавшись, когда кто-то из соседей выйдет из парадной и, надвинув меховую шапку, зашаркает прочь из дома, я проскочила в подъезд. У двери замерла, прислушиваясь. Тишина. С замиранием сердца я дернула ручку.

В комнате тепло. Алексей жарит мясо и, смеясь, оглядывается на шум. На родном лице мелькает короткое удивление, а затем облегчение, простое и неприкрытое. Будто все это время он верил, что я действительно вернусь, и просто ждал. Он смотрит так, словно ничего страшного не произошло, словно между нами не было месяцев молчания. В этом взгляде нет вопросов. От него пахнет домом, едой и уверенностью, что все можно починить, если не торопиться и не наговорить лишнего. Дато и Матвей сидят над разложенной «Монополией», едва завидев меня, они с криками бросают фигурки на пол, чтобы повиснуть на мне с двух сторон, так, как если бы я и не пропадала где-то полгода, а просто уезжала на пару дней к родителям. В тот момент я мечтала лишь о том, чтобы мой глюк повторился и я опять увидела то, чего не было на самом деле.

Я моргнула: меня встретила полная темнота и спертый воздух. Это была одновременно наша и чужая квартира, которая оживила во мне прошлое. Тут давно никого не было – не снимая ботинок, я прошла на кухню, ощущая внезапную брезгливость. Теперь, когда я вернулась, мне было важно знать, что из моих вещей трогала Василиса.

На столе стопка писем, я бегло просмотрела их: в основном счета за коммуналку. Хорош, Алексей Александрович, можно было и оплатить их. Одно оказалось довольно тяжелым. Я распечатала конверт и уставилась на бумагу – выписка из решения суда о расторжении брака.

Это живое напоминание о том, что у меня был брак, а теперь его нет, шокировало меня. Значит, пока я отсутствовала, ничего не починилось само собой, а окончательно разрушилось. Как они могли развести нас без моего ведома и согласия? Не будь дурой, Нино, твой муж – полковник полиции. Значит, Василиса нагнула Алексея Александровича, и он ей подчинился. Как ей, интересно, живется с моей семьей? С моим мужем и моими сыновьями?

Я сначала ощутила, а только потом услышала чье-то присутствие, из дальнего конца квартиры появился Леван.

– С возвращением, Нино! – сказал младший брат Ии.

Глава 24

– Чай? В смысле, вино. Других опций нет.

Я достала из сумки бутылку цинандали. В серванте не нашлось ни одного бокала для вина, поэтому пришлось разлить белое в стаканы для зубных щеток. В квартире звенела пустота: ни ковра, ни штор, только коробки и гулкое эхо. Все это было непривычно, но я напустила на себя беззаботный вид и весело спросила:

– Как ты узнал, что я здесь? Я приехала каких-то полчаса назад.

Леван покраснел. Несмотря на возраст, он сумел сохранить беззащитную мальчишескость: почти тридцать, а все еще умел смущаться, будто ему шестнадцать. Оттого что я совсем не думала о нем, находясь на родине, Леван показался мне еще красивее, чем я его помнила: большие глаза, выраженные скулы, плотная, но вместе с тем крепкая фигура. Он искренне беспокоился обо мне и был счастлив меня видеть. Он признался, что искал обо мне хоть что-то, и наткнулся на популярный канал о Грузии. Там мелькнуло видео со мной, потом еще одно.

– Я понял, что ты встречаешься с админом, и хотя бы узнал, что ты жива и у тебя все в порядке.

«Боялся, что я пью по-черному», – подумала я.

– После того скандала стало понятно, что нужно ждать тебя со дня на день. На самом деле Ия позвонила и сказала, что надо открыть для тебя квартиру.

Значит, она все же позаботилась обо мне.

– Ты смотрел мое разоблачение?

– Да, – без тени смущения сказал он. – Очень впечатляющее. Ты, кстати, молодец, что уехала, назавтра тебя могли бы не выпустить.

Я сказала, что удалила аккаунт и ничего не знаю. Леван искренне удивился:

– Зря! Твое «Грузия, теперь говори ты» – это потрясно. Ты запустила цепную реакцию, люди стали массово записывать видео. Прямо так и начинали: «Я говорю». Власть заявила, что ты призываешь к беспорядкам, и еще тебя крутили по телевизору… не всю, конечно, – он игриво улыбнулся одними глазами. – Только часть твоей речи. Но ты дала людям команду.

– Не в первый раз, – хмыкнула я, и мы перескочили на личное.

Я спросила, как Ия, и он ответил, что она «как обычно живет полной жизнью», не углубляясь в тему. Мне показалось, что он специально не распространяется о ней, будто скрывает нечто большее, и не стала мучить его расспросами.

С ним говорить всегда было легко, он умел держать баланс между серьезным и шутливым разговором, знал, какую тему можно развивать, а когда лучше остановится. Мы долго болтали. Я рассказывала о Грузии: «Там я чувствовала себя слишком свободной – для моей жизни эта доза губительна, – как, впрочем, и для всякой другой жизни», а он похвастался стартапом, над которым работает уже полгода. Еще во время учебы они с друзьями основали компанию, которая приносила неплохие дивиденды.

– Уже есть небольшие поводы для гордости. Сначала мы просто делали кастомную озвучку, а теперь запустили свой маркетплейс голосов. Люди продают свой AVA, и алгоритмы делают с ним что угодно.

– М?

AI–Voice-Avatar – клон голоса. Леван уверен, что это суперперспективное направление.

– Можно озвучивать книги, приложухи, рекламу, да что угодно. Я слушал твои подкасты, у тебя редкая текстура голоса, – на этих словах он стушевался. – Может, захочешь им поделиться?

– Кому нужен мой голос? – рассмеялась я.

– Многим! Чистая математика. Если твой канал смотрели семьсот тысяч человек, то…

– Это не мой канал, а Сандро.

– Неважно, – отмахнулся он. – У тебя редкая спектральная шершавость, алгоритмы любят такое. Мы сможем продать твой голос любому разработчику, и ты будешь получать дивиденды, – серьезно сказал он. И посмотрел на меня прямо как Гела.

Я ответила, что у меня сейчас другие заботы, нужно понять, как быть дальше.

– У тебя есть, ну, на что жить?

– Со мной развелись, оказывается. – Я помахала перед его лицом судебным письмом. – Какие-то деньги есть. Завтра нужно отыскать Алексея Александровича, забрать мальчиков и обговорить вопрос алиментов.

Эти слова: «алименты», «суд»… до сих пор не верилось, что я, молодая женщина, теперь верчусь в мире, где нужно решать взрослые проблемы.

– Откуда ты хочешь их забрать? – спросил Леван.

– Я не знаю, где живет мой бывший муж, но моим детям там точно не место.

– Дато и Матвей живут с Ией.

Эта новость огорошила меня. То есть все время, что я жила в Грузии, с моими детьми нянчилась моя бывшая лучшая подруга. Она сделала это нарочно, чтобы мне было еще стыднее, подумала я. А Алексей Александрович хорош. С одной стороны, мне было проще оттого, что мальчики не жили с его любовницей, с другой стороны, я была поражена, как запросто он лишился сразу и жены, и сыновей.

– И как она справилась с двумя детьми?

– С тремя. Ия родила дочку месяц назад.

Глава 25

Я сто раз спросила Левана, точно ли Ия пустит меня на порог своей квартиры, и он в сотый раз ответил, что не знает. «С какой стати я вообще должна тревожиться? – убеждала я себя по дороге к ней. – Это же мои дети, а не ее!» Но чем ближе приближался шпиль Адмиралтейства, тем большая нервозность меня охватывала. Ия со своим характером могла напрочь отказаться отдавать мне мальчиков, не всерьез, конечно. Она могла сделать хуже: спокойно, холодно напомнить, что за полгода я ни разу не поинтересовалась, как живут мои сыновья. Она могла быть очень жестока, когда хотела. Заглушив двигатель, я не меньше пяти минут просидела в машине, собираясь с духом, глядя на гаргулью, примостившуюся на Ийкиной парадной, на дождь и едва начинающийся Невский проспект.

Дверь открыл Серго. Квартира Ии встретила меня детским дыханием – теплым, сладковатым, как пар над топленым молоком. Серго ободряюще улыбнулся, помог мне снять верхнюю одежду и проводил на кухню: «Она укладывает малышку, сейчас я ее сменю».

Меня встретил ровный запах ромашкового чая и аккуратные плошки с курагой и фисташками. Скатерть выгладили до зеркальной ровности, значит, ждали. Я не сомневалась, что Леван позвонил сестре и предупредил ее о моем приезде. Из детской донесся тонкий плач новорожденной и тут же стих. Я попыталась сесть, не задевая ни чашек, ни воздуха.

Ия появилась через семь минут. Она располнела, прежде выступающие скулы исчезли, придав лицу слегка обиженное выражение, выглядела уставшей, но собранной; одета в темно-синий домашний костюм. Тяжелая грудь пригибала спину, делая осанку напряженной.

– Ромашка подойдет? – спросила она.

– Пойдет.

Пауза загустела. Я услышала, как в груди щелкает секундная стрелка.

– Спасибо, что держала их, – мои слова разрезали воздух.

Она прищурилась, затем качнула головой:

– Ты что-то перепутала, я их не держала. Я просто не могла позволить, чтобы они чувствовали себя оставленными дважды. – Вежливо-довольный смешок.

Я захотела ее убить, на полном серьезе. Или покалечить. Разбить стеклянный чайник о ее невыносимую голову. Почему ей всегда мало просто быть правой? Всю жизнь Ия не упускала случая ткнуть пальцем на мое место, допустим, она действительно существовала чуть выше меня – на полтона, на полшага, более успешная, более красивая, но она не умела останавливаться. Теперь же, когда я уже не сопротивлялась, преданная мужем и без права называться матерью, она решила заявить безапелляционное превосходство, вместо того чтобы протянуть руку. Ее присутствие стало мне физически неприятно. Я открыла рот, чтобы от всего сердца обматерить ее на грузинском, но вдруг почувствовала запах мальчишеских волос, будто Давид и Матвей стояли рядом. Ия тяжело выдохнула, оперлась ладонями о край стола и заявила:

– Они тебя ждут, Нино. Каждый вечер. Даже когда не произносят вслух.

– Заткнись, а? Думаешь, я ничего не понимаю? Я за этим и приехала. Вернуть их. Вернуть хоть что-нибудь, – хрип сорвался, и я не смогла удержать его.

Ия кивнула, поморщилась, будто от внутреннего укола. В этот момент за дверью топнули два разных по тяжести шага, и я услышала шепот:

– Мама там?

– Тсс, тихо!

Мы с Ией одновременно посмотрели друг на друга и впервые за долгое время улыбнулись – той самой улыбкой с далеких школьных фотографий, когда еще не было ни мужей, ни детей, ни таких напряженных разговоров о чувстве вины.

Дверь распахнулась: Матвей ворвался вихрем – нос в шоколаде, коленки в пластырях. Давид шел сзади, сутулый от внезапного роста. Мне показалось, что я умерла от счастья.

– Мама!! – Это был Матвей.

Давид приблизился без объятий. Не бросился, а просто протянул руку, как взрослый мужчина. Губы сжаты в тонкую линию, будто он охранял младшего от моего сумасшествия. Мы обменялись напряженными взглядами. «Мы потеряли друг друга» – стремительная материнская догадка в интервале между двумя ударами сердца. Ровно в тот момент, когда я почти сдалась, он обхватил меня за плечи одной длинной рукой:

– Привет, мам.

Испугавшись, что если отпущу их, то они увидят мое лицо, я зарылась лицом в волосы Матвея, вытирая слезы. От его волос пахло чужим шампунем и чужой жизнью. Я все время гладила то одного, то другого, волнуясь, что мне не хватит времени до конца жизни. Матвей скакал вокруг меня, не замолкая ни на секунду: в школе ему поставили пятерку по литературе, Датошка дал ему оплеуху за то, что он зашел в его комнату, когда он там слушал музыку, На прошлой неделе у него ужасно болел живот, и он не пошел на бокс.

Мальчики изменились: я всматривалась в Датошку – он показался мне моей копией, тогда как Матвей стал еще больше похож на своего отца. Я гладила младшего сына по щекам и все время боялась упустить хоть что-то из сказанного.

– Ты ходишь на бокс? – спросила я, взглянув на Дато. Боже, какой он высокий!

– Мы с папой занимаемся, – он спрятал взгляд. – Я вырос, да.

Эта короткая фраза напомнила мне, каким стремительным потоком лилась его речь в детстве. Внутри что-то прострелило: гордость, ревность, благодарность – все разом. Я поняла: времени, чтобы «додать», действительно не хватит до конца жизни. Но сейчас, в этой переполненной кухне, оно хотя бы снова начало тикать в правильную сторону.

– Переночуйте сегодня здесь, – предложила Ия. – Времени девять вечера, зачем переезжать на ночь глядя? Проверьте еще раз чемоданы, – она посмотрела на мальчишек, и в ее взгляде промелькнула почти материнская нежность. Я поняла, что ей тоже будет сложно вот так расставаться. – И мы с тобой поболтаем.

– Спасибо, тетя, – на грузинском сказал Дато. – Спокойной ночи, и тебе, мама, спокойной.

– Бегите скорее спать, – на чистом грузинском сказала я.

Ия удивленно посмотрела на меня и хмыкнула: «Ну хоть один плюс в том, что ты столько времени болталась по Тбилиси». Мы с ней сидели до двух часов ночи, пару раз она срывалась на плач Софико («Мы с Серго решили, что Софа Мерабишвили – звучит интернационально»). Я не стала ее переубеждать. Эта болтовня на кухне еще раз подтвердила: мы могли не разговаривать целый год, а потом не умолкать часами и не обходить ни одну сложную тему стороной.

– Мне надо кое-что сказать тебе… там, в Тбилиси, я встретила кое-кого. Его зовут Демна… Демна Беридзе.

Ия не моргнула глазом:

– Да, я уже знаю.

Значит, Леван все же вычислил Демну.

– И что думаешь?

– А что тут думать? – грубо ответила она. – Разве это может считаться семьей?

Я не поняла, почему она так резко отреагировала, и решила не углубляться в тему.

– Скажи, как ты решилась забрать мальчиков себе? – спросила я.

– Я зла на тебя, Нино, но твой муж оказался таким подонком, что на него я зла гораздо больше.

Оказалось, когда я уехала, он захотел перевезти Василису в нашу квартиру. Он не знал, что делать с мальчиками и новой любовницей. «На раз собрался, на два – убрался», – сказала Ия. И мальчишек забрали мои родители («Тамази очень настаивал на этом»), но потом мама притомилась, а мальчишкам стало в Сестрорецке скучно, да и до школы добираться неудобно.

– Я предложила, чтобы они жили здесь в будние дни, и, не без уговоров, твои родители согласились.

Ия держалась на высоте, она не позволила себе больше ни одного упрека. Ей как будто стало достаточно того, что я вернулась, вроде как этим я искупила свое исчезновение. Может быть, она решила, что я и так заплатила сполна. «Алексей попал в ужасную ситуацию, – хмыкнула Ия. – Но мне его не жаль». Она поговорила с моим бывшим мужем, и он легко и даже с некоторым облегчением согласился, что мальчикам будет проще жить на нейтральной территории. По его реакции было понятно, что Василиса тоже не в восторге от внезапно свалившихся на нее двух пацанов-подростков. Все это перемежалось смешками.

– Он живет с ней, да? – спросила я, и голос дрогнул.

– Уверена в этом. Я потом несколько раз заезжала в вашу квартиру, забрать некоторые вещи парней, и каждый раз она выглядела пустующей. Забудь его, Нино. Он оказался совсем другим человеком. Не тем, кем мы его представляли.

Глава 26

Следующий месяц пролетел очень быстро. Мы вернулись в нашу квартиру, и жизнь потихоньку налаживалась. Как только мы приехали домой, я посадила мальчиков напротив себя и опустилась перед ними на колени:

– Я эгоистка и свинья. Я прошу у вас прощения. Если хотите, можете повторить это прямо мне в лицо, но только один раз.

– Мам, ты не свинья. – Матвей посмотрел на меня сверху вниз и потянул меня за руки.

Я поднялась и отряхнулась.

– Если вам есть что сказать, говорите сейчас. Я выдержу. Чтобы не было недопонимания. Чтобы мы были честны друг с другом, понятно?

Дато молчал.

– Все нас бросили! – сказал Матвей. – Ты и папа. Почему только тетя Ия могла с нами жить?

– Тетя Ия – это лучшее, что могло с вами случиться, правда. Мы с папой не справились. Но я обещаю, такое никогда больше не повторится.

Матвей кивнул, вполне удовлетворенный ответом, Дато слушал мои объяснения равнодушно.

– Скажи мне, что ты обо мне думаешь? – спросила я его.

Он пожал плечами:

– Мне пора. Нужно еще погладить пиджак на завтра.

Зато Матвей подбежал ко мне и поцеловал.

– Я сержусь, но я прощаю тебя, – торжественно сказал он.

– Спасибо тебе, – искренне сказала я, погладив его по щеке.

Ситуация с Дато повторялась изо дня в день. На следующий вечер он исчез, едва я вошла в его комнату. «Мне надо в душ», – сказал он и закрыл дверь, не хлопая.

Я позвонила Ие, и мы долго обсуждали ситуацию.

– Он просто живет отдельно, понимаешь? – сказала я.

– Дай ему время.

Были некоторые моменты и с Матвеем, но их быстро удалось уладить.

– Тетя Ия вот знала, где мои тетради лежат! А ты не знаешь, – сказал Матвей. Я ползала по его комнате среди разбросанных карандашей и наклеек, а он стоял в дверях и терпеливо ждал.

– Просто покажи мне, и я запомню.

Несколько дней мы перекраивали детскую комнату под него. Он командовал, я выполняла.

– Нет, вот так. Планеты должны быть на своих местах.

– Почему?

– Потому что это система.

Мы заполнили полки разноцветными рабочими тетрадями, разложили учебники от самого длинного к короткому. На тумбочках выстроились герои из Roblox и Minecraft. Их класс делал проект про планеты, и теперь Матвей «серьезно увлекается космосом». Рядом с Марсом появился старый плакат с Гагариным. Матвей сказал, что это «самый крутой космонавт, потому что первый». Юпитер соседствовал с супергероями и флагом «Зенита» – мой сын уже понимал, что нельзя быть и астронавтом, и Дзюбой, но еще не был готов выбрать только один вариант. А я училась запоминать, где лежат его тетради.

С детьми более или менее наладилось. Пришло время для родителей. Все смешалось, и я больше не была чьей-то дочерью или чьей-то матерью отдельно.

Мама открыла дверь и вытаращилась на меня, словно я давно умерла. Ее сигарета тлела, и столбик пепла тяжелым куском упал между нами, прежде чем она посторонилась и произнесла:

– Проходи.

Наш кот ластился к ее ногам. «Ты тут, дружок», – я присаживаюсь и здороваюсь с ним, и только потом с матерью. Мы не обнялись и не расцеловались, говорили друг с другом как чужие. Войти дальше прихожей она меня не пригласила.

– Слушай, я забрала мальчиков, – сообщила я.

– Хорошо.

Она побледнела, стиснула зубы и поджала подбородок. Тут я поняла, что она просто боится до ужаса. Может, мама ненавидела себя за то, что позволила Ии забрать своих внуков? Что родные дети жили непонятно где? Мы молчали, и, когда пауза затянулась, я спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– То так, то сяк.

– А папа?

– Отец не хочет даже говорить о тебе.

– Он дома?

Вместо ответа она подожгла новую сигарету и кивком показала в сторону спальни: «Там».

В комнате пахло деревом и едва уловимо – коньяком. Окно распахнуто настежь. И ни намека на мамин табак. Я вдруг поняла, что они больше не спят вместе. Отец сидел в глубоком кожаном кресле, развернувшись лицом к окну, на столе хрустальный графин с водой, сложенные очки и газета «Коммерсант». Все было строго на своих местах.

– Я рада тебя видеть, папа, – на грузинском сказала я.

Он резко повернулся и, не говоря ни слова, исподлобья посмотрел на меня. Щелкнул пальцами один раз, второй.

– Я ездила за твоим дипломом.

Я передала ему рамку, и отец взял ее, осторожно, как призрак чего-то давно несуществующего. Не отрывая взгляда, он протянул руку и чуть дольше, чем нужно, нащупывал очки на столе.

– История и теория театра… – севшим голосом произнес он.

– Переверни, – подсказала я.

Он читал, а я смотрела, как двигаются его губы: «Моему будущему театральному критику». В этом движении было больше смысла, чем во всех наших разговорах за последние годы.

– Мамин почерк. – Он сжал переносицу пальцами, выдохнул и вдохнул. Затем произнес: «Рассказывай, как там».

Я долго говорила о Ксани, о Зуре, о заброшенном поместье. О Тбилиси – осторожно и без деталей, которые могли бы его смутить или рассмешить. Отец слушал внимательно, а когда я закончила, спросил:

– Ты нашла, дочь, то, что искала?

– Парадокс в том, что мне не надо было ничего искать…

– Нужны деньги?

– Спасибо, папа. Я скажу, если мне не будет хватать.

Глава 27

В Петербурге я решила не повторять своих грузинских ошибок и сразу проверила, сколько денег у меня на счету. Теперь я не просто одна, я с мальчиками. Нет больше времени быть растерянной. Я впервые почувствовала, что дети – это не тяжесть, а опора, несмотря на то что многие вопросы до сих пор остались без ответа.

Первый из них озвучила мама по телефону после того, как я отвезла мальчиков в школу:

– Ты вообще собираешься встретиться с Алексеем?

– Не знаю, мама. Я не уверена, что готова.

– Ты не должна откладывать это, может, еще и удастся все наладить…

Значит, ей мало того, что я вернулась, она хотела, чтобы я наладила отношения с мужем. Она хотела втянуть меня обратно в семейную жизнь.Как же так, мама? Я все равно не понимаю тебя. Ты прожила с Тамази всю жизнь, и все равно желаешь такого для своей дочери? Я хотела повесить трубку, но мама заговорила про детей. Я слушала одним ухом и одновременно расставляла чистую посуду. Меня неприятно резануло ее «…думаешь, они смогут тебя простить хоть когда-то?». Я зачем-то ляпнула ей про проблемы с Дато. Каждый раз, стоило мне повернуть к нему страдальческое лицо, он отворачивался и уходил под разными предлогами. Мама сказала, что взросление – это переходные периоды, и все, что надо, – спокойно переходить из одного в другой. «Ты была совершенно неуправляемой в его возрасте».

Ничего другого я от нее и не ожидала.

От повседневных забот голова шла кругом, такого со мной не случалось ни в Тбилиси, ни в моей прошлой жизни. Я занималась организацией быта, просыпалась на рассвете, дрожа от холода: тело теперь само напоминало, что пора вставать, отвозила мальчиков в школу, убирала и готовила. Все это воспринималось гораздо легче, чем в то время, когда у меня была полноценная семья. Тогда много внимания уходило на претензии к Алексею Александровичу, теперь же обвинить в ошибках было некого: за полноценного взрослого осталась только я. Благодаря этому мне удалось вытолкать из моего дома чудовищ, которых я сама ранее пригласила, – пьянство и одиночество. Чтобы они не вернулись со своими друзьями, я все же позволила себе отдушину – кофе и сигареты, понимая, что с этими атрибутами теперь еще более напоминаю свою мать.

Я хотела навести порядок в мыслях и в самой конструкции жизни, а для этого нужны были регулярные предсказуемые деньги. Каждый день я прикидывала, как заработать. Мама права: рано или поздно нужно выходить на диалог с Алексеем. Но я пока не представляла, о чем я буду с ним говорить. Его черты расплылись окончательно, и, как я ни силилась, мне никак не удавалось вспомнить его голос или вкус губ, даже злополучный храп утонул в прошлом. Хуже всего, что рассеивающийся образ Алексея Александровича по-прежнему заставлял мое сердце горько сжиматься от обиды. Это была не просто больная тема, это был ужас, который я на полгода затолкала на глубину, и теперь, когда он начал возвращаться, я не понимала, что с этим делать.

Я никогда не боялась остаться без денег по-настоящему, ведь рядом всегда было мужское плечо. То муж, то отец. Только зависимость есть зависимость, и не так уж важно, от кого зависеть. Может, ключ как раз в том, чтобы опираться на себя? В голове назойливо крутились бесконечные бессмысленные вопросы: что, если я не смогу найти работу? Вдруг я всю жизнь буду одна?

Единственная семейная пара, которая мне нравилась, – это Ия и Серго. Их модель отношений казалась действительно работающей. Серго был намного старше, вот его опека и принималась Ией как само собой разумеющееся. Они создавали впечатление партнеров, которые ничего не скрывают друг от друга и не имеют личного пространства. Плохо это или хорошо, я не знала.

Только один раз мне позвонила Ия и поставила меня в тупик:

– Ты дома? Можно я завезу тебе Софико?

– Можно, конечно, но ты уверена, что я…

– На пару часов, не больше.

– А ты куда?

Она пробурчала что-то нечленораздельное и сбросила вызов. В первый раз, когда она оставила мне дочку, я перепугалась: ведь мои мальчики давно выросли и что делать с младенцами, я не имела никакого понятия. Но Ия, очевидно, была абсолютно уверена, что я справлюсь. Передала мне бутылочки и памперсы («Смесь подогревать не дольше минуты») и ушла, не сказав, куда направляется.

Когда это повторилось в третий раз, я не выдержала:

– Ты что, изменяешь Серго?

– Ты, наверное, с ума сошла.

Софико лежала у меня на руках – теплая, тяжелая и совершенно беспомощная. Она смотрела на меня так внимательно, будто знала, что я не справлюсь. Я не держала младенца уже почти десять лет. Было странно, что Ия доверила мне самое ценное, несмотря на мои очевидные материнские провалы. Очередная проверка? Сдала мне Софико, а сама сидит где-то и цедит кофе, выжидая, пока я взвою… Напрасно. Софико была чудесной малышкой. Я разглядывала ее крохотные пяточки и думала, каково это – быть мамой девочки. Дистанция между мной и Давидом не сокращалась, время шло, а я так и не имела понятия, как с ним общаться.

Уже под вечер я позвонила Левану:

– Можешь забирать мой голос. Как ты думаешь, сколько я примерно смогу на этом зарабатывать?

Глава 28

Офис Левана находился на Петроградке, в той ее части между Карповкой и Ботаническим садом, где старые кирпичные корпуса неожиданно обзавелись стеклянными этажами, а бывшие лаборатории превратились в студии и проектные бюро. Между ними кофейни, мастерские и шумная, почти академическая территория с запахом воды и сырого кирпича. Я без труда нашла двухэтажный лофт с прозрачными переговорками и большими окнами.

Леван встретил меня у дверей «Добро пожаловать в „Хма. Цех“!»[38] и провел экскурсию с видом хозяина корпорации-гиганта: он с гордостью рассказывал о полученных грантах, знакомил меня с сотрудниками (Бека, Гоча, Теона). У меня создалось полное впечатление, что они создали здесь, посреди Петербурга, маленький островок Тбилиси.

– Мы все учились вместе на матмехе, – пояснил он.

– Ты себе друзей выбирал исключительно по национальному признаку? – поддела я.

Леван испуганно захлопал глазами:

– Нет, конечно! Ты что? Просто так получилось. У нас и Пашка есть, инженер серверной, он просто в командировке. Все, давай за работу.

Руководителем студии речи оказалась Теона, девчонка очень низкого роста с идеально гладким низким хвостом и тяжелым взглядом человека, привыкшего больше слушать, чем говорить.

– Это Нино, – представил меня Леван. – У нее суперический голос.

– Да не то чтобы супер… – по привычке стала оправдываться я, но Леван замахал руками, не желая ничего слушать.

– Работайте, я подготовлю договор и буду посматривать.

Мы с Теоной заперлись в маленькой комнате со стеклянной стеной и тяжелыми звукопоглощающими панелями. Воздух внутри казался плотнее, чем снаружи.

Теона протянула мне листы:

– Сначала чистый корпус. Без эмоций. Без тебя.

– Без меня?

Она сухо кивнула:

– Только фонетический набор. Нам нужен весь диапазон.

Тексты были странные: «Вечером ветер вернулся в город», «Семьдесят шесть синих страниц лежат на столе».

Я надела наушники. Микрофон стоял очень близко, я не удержалась и коснулась его языком.

– Читай ровно. Без актерства, – предупредила меня Теона. – Нам нужна структура. Начали!

Красная лампочка загорелась.

Первый час было легко, потом пошли сложные сочетания – согласные, шипящие, шепот. За стеклом стоял Леван, скрестив руки на груди, парень с прикольным именем Бека смотрел на экран: если я издавала звук, на нем тут же появлялась волна. Хуже всего мне удавались эмоциональные дубли: страх, злость, спокойствие.

– Мы строим модель. Она должна уметь быть тобой в разных состояниях.

Я кивнула. Им нужен был не только мой голос, но еще и мои реакции. Теона требовала быть естественной. «Понимаешь, у нас нет структуры дыхания… типа, где ты делаешь паузы, где сбиваешься». В особенности ей было важно поймать мой акцент.

– У меня его почти нет, – сказала я, вспомнив недовольство Сандро.

Теона подняла бровь, но не стала спорить.

Я смотрела на экран и впервые увидела, что интонация – это не настроение, а физика; что «южность» – не биография, а частотный сдвиг; что стыд за акцент всего лишь желание выровнять график. На спектрограмме мой акцент вспыхивал в разных зонах, он не выглядел изъяном, а был частью системы: проявлялся теплым пятном в низких частотах, рябил в верхах, едва заметно сдвигал линию дыхания. Бека увеличивал фрагменты, раздвигал волны, выделял паузы – и мой голос распадался на слои: тембр, атака, хвост согласных, шорох вдоха. Переставал мне принадлежать. Голос, который я считала продолжением себя, оказался конструкцией: набором устойчивых характеристик, пригодных к сборке. И в этом было что-то тревожно-роскошное, как если бы из меня извлекли тень и доказали, что она способна ходить самостоятельно.

Смех мы писали дольше, чем я могла предположить: сдавленный, напряженный, заразительный, смех не разжимая губ, смех курильщика. Я заметила самый ужасный недостаток Теоны: она не принимала дубли.

– Теперь стон.

– Это уже глупо.

– Здесь вообще не может быть ничего глупого, – резко ответила она.

Одно дело – издавать неприличные звуки перед мужчиной, на которого хочешь произвести впечатление, другое дело – перед строгой Теоной и Бекой со спектрограммой. Оттого, что в их внимании не было желания, а только рабочий интерес, я почувствовала себя раздетой больше, чем если бы на мне действительно не осталось одежды.

Я закрыла глаза и густо покраснела. Приоткрыла губы.

– Слишком красиво, – забраковала Теона. – Еще.

Я попробовала снова: короче, ниже, на границе дыхания. Звук вышел неожиданно плотным, как будто поднялся не из горла, а из глубины грудной клетки.

– Слышишь? – сказала она, обращаясь к Беке за стеклом. – На выдохе появляется южный тембр. Интересный.

Здесь так восхваляли мои способности, что спустя три часа я уверилась в том, что вокальный уникум. Леван вошел в студию.

– Стоп, – наконец сказала Теона. – Хорошо.

– Хорошо? – переспросила я.

– Да, – без эмоций сказала она.

– Ну как? – спросил Леван, и, когда Теона показала ему большой палец, он просиял, словно это только его заслуга. – Это не отнять! Это масштабировать.

Вышла я оттуда совершенно вымотанная.

Дом встретил меня оживленными звуками. Я улыбнулась, мы начинаем жить как одна семья. Матвей смотрел телевизор, дверь в спальню Датоши была открыта.

Пиджак висел на спинке стула, рукава аккуратно выровнены, плечи припорошены мелким дождем перхоти. Я раздумывала, если я посоветую ему средство, как быстро он кинет его мне в лицо? Дато медленно проводил утюгом по ткани, как будто выглаживал не школьные брюки, а свое прошлое. Я все равно постучалась:

– Можно?

– Занят, – сказал он, не оборачиваясь.

– Вижу.

Он выключил утюг и развернулся, чтобы выйти.

– Почему ты все время уходишь?

– Потому, что ты все время приходишь.

Я замолчала. Мне хотелось сказать, что я думала о нем каждый день, что я страдала, что я не знала, как вернуться, но это было лишь «я», «я» и «я». Где во всем этом был он?

– Ты злишься? – спросила я.

– Нет.

– Неправда.

– Я не хотел злиться, – сказал Давид. Он опять включил утюг и прищурил глаз, вымеряя, где прогладить стрелку. Неужели Ия научила его? Или Серго? – Я просто решил, раз ты можешь исчезнуть, значит, нельзя на тебя рассчитывать. Привык без тебя.

Мой старший сын – прямой, искренний и смелый. Раньше было принято считать, что родители – образец для детей, сейчас, наоборот, я чувствовала, что мне уже давно пора равняться на него.

– И тебе нормально?

– Нормально. Заботиться о Матвее теперь моя обязанность, не ваша. Я больше ничего не боюсь. Ничего, кроме смерти.

Почему он так сказал? Я прислонилась к косяку, наблюдая за ним. Нужно же произнести какие-то слова, чтобы превратить этого чужого подростка обратно в моего сына.

– Мне необходимо было время разобраться с собой. Я думала, что сделаю это – вот тогда нам всем станет лучше. Но вам от этого лучше не стало. Я никогда не исчезну снова, – сказала я. – Даже если мне станет плохо. Даже если я буду злиться. Я обещаю.

Все, что я сказала, опять начиналось с «я».

– Мне некуда было тебе позвонить. Ты не знаешь, каково нам было! И даже не хотела знать! Ты просто испарилась. Ты как будто умерла, мама.

Хотя бы так, хотя бы «мама». Мы столкнулись в молчаливом поединке взглядов.

– Я не умерла, я сбежала. Это в сто раз хуже.

Он кивнул, принимая ответ, а потом тихо сказал:

– Я не знаю, сколько времени нужно. Но я не могу просто сделать вид, что ты не умирала.

– Зачем ты так?

– А ты зачем?

– Мы не можем все исправить, но мы можем начать заново.

Он ничего не ответил. Он прошел мимо. Не обнял, но и не отвернулся. Для нас все только начиналось.

Глава 29

На следующий день я сидела и разбиралась в аудиоправе России. Ночью мне снилось, что я стала немая, а мой голос теперь живет сам по себе. Он завел новую семью и родил новых детей. Купил особняк и смеялся как богач. Я проснулась с ощущением утраты, будто меня аккуратно обокрали, не грубо, а юридически грамотно. Теперь я разложила перед собой листы договора, смотрела, чем мне грозит фактическая передача моему голосу самостоятельных прав.

В замочной скважине повернулся ключ. Я замерла, слушая, как кто-то вошел, не включая свет, забренчал вешалками и осторожно снял обувь. Стало сложно вдохнуть: на кухню вошел Алексей Александрович.

Ни парадной формы, ни накрахмаленного воротника – вместе со всем этим он снял с себя кольчугу из отвлеченных понятий, таких как дисциплина и порядочность, а сам облачился в джинсы, мягкий темный свитер, отрастил легкую щетину и освободил руку от обручального кольца, которое не снимал тринадцать лет. Чужой, ухоженный, незнакомо-домашний мужчина. Новоиспеченный отец. От этой мысли меня затошнило сильнее, чем при токсикозе.

Он остановился на мгновение и считал обстановку профессиональным скольжением глаза: медная турка с темной резьбой – подарок мамэ Тэмо, поднос с кофейными чашками, закладки-стикеры, которыми я методично истыкала Гражданский кодекс РФ, полупустая кружка с кружочком рыхлого лимона, чат-бот на открытом ноутбуке – я увидела в его зрачках отражение всего этого за долю секунды. Я заметила на себе его отстраненный взгляд, в котором не было ни обиды, ни любви. Дом тот же, но ни вещи, ни я не прошли сверку по базе.

– Привет, Нино, – сказал он, и я тут же вспомнила его голос: он вошел в меня без разрешения и тут же наполнил до краев.

Я не сомневалась, что мы еще встретимся, я ждала этого разговора, но, увидев его здесь, испугалась, как раньше боялась призраков. Я пробормотала несколько дежурных слов: «Проходи, но мог бы предупредить».

– Извини, не хотел врываться. Ждал мальчишек на площадке, думал, зайдем вместе, но не дождался.

– Они у Ии, сегодня день хачапури.

По тому, как он перетаптывался, я поняла: у него нет сценария. Неловкость ощущалась почти физически, здесь были только мы и не было никого. Слишком много всего случилось между двумя жизнями, так что эти люди стали уже не мы.

Я поймала себя на том, что смотрю на его щеку, там, где когда-то появлялась для меня ямочка, на крошечную родинку у виска. Все это больше не принадлежало мне. Волосы отросли и чуть вились: я вспомнила, что у него это случается только в отпусках. Значит, он где-то отдыхал. Я почувствовала, что разваливаюсь: неужели это мой муж только что вошел в нашу квартиру и ведет здесь себя как незнакомец?

– Будешь чаю? – предложила я.

Он кивнул и сел за стол. Пока кипела вода, я заметила, что он не снимает пальто, как будто это минутный визит. Я была абсолютно спокойна. Ситуация располагала задуматься: почему? «Да потому. Ведь это не Алексей Александрович, а какой-то другой человек, который живет с капитаном Василисой, и ко мне он не имеет никакого отношения». Я сняла с полки заварочный чайник и стала укладывать туда чайные листья вперемешку с мятой.

– Я получила бумаги о разводе.

Он не ответил.

– Странно, что ты решил сделать это без моего ведома, я бы не стала тебе препятствовать.

– Тогда в чем вопрос?

Я недовольно обернулась:

– Некрасиво это, не по-людски.

– Да я не мог найти тебя, Нино! – Алексей Александрович повысил голос. – Ты ведь не оставила ни контактов, ни адресов.

– Полковник полиции не смог найти свою сбежавшую жену? Не смеши.

Я подошла к нему достаточно близко, чтобы налить воду в кружку, и ощутила запах его любимого одеколона, перемешанный с незнакомой женской парфюмерией. Как здорово было бы сейчас вылить целый чайник кипятка ему на голову.

– Ты меня не особо искал, тебе это было не нужно, – насмешливо сказала я.

– В общем, да, права. Что мне искать, твоего очередного любовника?

– Не переводи стрелки. Если ты знал про мою интрижку все это время и молчал, чтобы развлекаться с Василисой, это еще хуже, чем если бы ты просто не знал.

– Я не узнаю тебя.

– Взаимно. Отпуска, папа на выходные… Тебе идет.

Он громыхнул кулаком по столу так, что я от неожиданности подпрыгнула:

– Не зли меня, Нино! Ты слышишь, что вообще говоришь? Тебя не было хрен знает сколько, и за все это время ты ни разу, ни единого раза не позвонила детям. Ты просто исчезла!

– А ты не искал.

– И не собирался, – ответил он жестко и вдруг резко переключил тон с агрессивного на доверительный, примирительно поднял руку ладонью вверх. – Бессмысленно. Я пришел не для того, чтобы выяснять, кто больше виноват, а для того, чтобы понять, как жить дальше.

Он пил чай из стакана в любимом подстаканнике, я сидела с бутылкой ледяной воды, и мы обсуждали наше будущее: «Я могу забирать мальчишек по выходным и праздникам», «Нет, я хочу оставить себе воскресенье», «Тогда я могу их привозить сразу после обеда», «Да, можно так», «Ты знаешь, я не жадный человек и собираюсь обеспечивать тебя и мальчиков, не в той же мере… понимаешь? У меня сейчас не так хорошо с работой», «Понимаю». Ни сцены с кулаками, ни рыданий: все войны заканчиваются протоколом.

На телефон пришло сообщение от Ии. Фото мальчиков, «Ты скоро??».

Алексей поднялся первым.

– Мне пора, – и протянул руку.

Я вложила пальцы в его ладонь, и никто из нас ничего не почувствовал.

– В следующий раз предупреждай, – сказала я.

– Хорошо.

Он уже был у двери, когда обернулся.

– Нино?

– Да?

– Чай слишком крепкий. Ты никогда так не заваривала.

Глава 30

Встреча с Алексеем Александровичем взорвалась во мне ощущением боли, злости и вызвала беспомощную надежду, что он все еще любит. Этот человек меня предал: и не просто изменял, а по-настоящему выбрал другую и создал с ней семью. Но и ты хороша, Нино. Чем ты лучше? Только тем, что никогда не выбирала Ника по-настоящему?

Мы с бывшим мужем встречались раз в неделю, я с вежливым кивком передавала ему сыновей, и больше мы не контактировали. Ни поцелуев, ни объятий. Разговоры – меньше минуты. Однако нас слишком много связывало, и я не могла поверить, что в полной мере утратила свое сумасшедшее влияние на него. Все изменилось в апреле.

В то воскресенье он привез сыновей в семь вечера: я уже расставляла тарелки, когда щелкнул домофон, – они ходили на футбольный матч в «Газпром-Арену». Я слышала на лестнице голос мужа. Он обещал купить мальчикам профессиональные бутсы.

Алексей Александрович не стал заходить, лишь кивнул, вскинул для прощания руку: «Хорошего ужина». Датоша поздоровался со мной с отстраненным дружелюбием и странной улыбкой, которой я прежде никогда не наблюдала, отчего я в очередной раз ощутила неловкость, и ушел в свою комнату.

Прошло не больше пяти минут, Матвей прямо в шапке «Зенит» залез с ногами на стул, растопырил ладошки и принялся говорить, говорить, запихивая в рот кусочек, затем второй. Его щеки энергично ходили ходуном. Я слышу его смех, а через секунду – хрип, будто воздух в его груди внезапно сломался, – он вскидывает руки вверх и падает на пол.

От страха меня парализовало.

– Мама, скорую! – Дато подлетел к брату, послушал его дыхание и, видя, что я не реагирую, позвонил отцу: «Папа, вернись!» Потом набрал экстренные службы и сунул мне трубку. Меня по нескольку раз спрашивали одно и то же, а я еле выдавливала слова. Сам он в это время пальцем чистил брату рот: Матвей был бледен как стена, дыхание прерывистое и слабое.

Когда дверь снова распахнулась, я даже не поняла, как быстро Алексей Александрович взлетел обратно на этаж.

– Дышит?!

Он поднял Матвея, как в день выписки из роддома – так же близко к сердцу.

До ближайшей больницы меньше семи минут на машине, мы доезжаем за четыре. Врываемся в приемный покой бледные от ужаса. Матвей больше не хрипит и, похоже, уже не дышит. Нас сразу окружают врачи и уносят его в реанимацию.

Алексей Александрович ходит «пятеркой» вдоль стены: десять шагов туда, десять обратно, лицо словно высечено из камня. Мы с Давидом сидим на железных стульях. Мои пальцы и рот ноют от онемения, Давид жмется ко мне, как в детстве. Я обнимаю его и, несмотря на сковывавший ужас, наслаждаюсь этим неожиданным теплом. В какой-то миг бывший муж останавливается, смотрит на нас и прижимает к себе:

– Даже не думайте о плохом! Все будет хорошо.

Я валюсь к нему плечом: свитер пахнет дождем и лавандой – наверное, порошок Василисы. Слюна, слезы, горячий нос в его ключице, и он включает крепкое объятие: не чужой, а любимый муж, тот самый, который когда-то ловил меня около ЗАГСа.

Мы сидим втроем, прижавшись друг к другу так плотно, будто между нами нет воздуха. Алексей держит Давида одной рукой, другой меня. Матвей где-то за стеной, за стеклом, под чужими руками, но все равно внутри этого круга. По документам мы больше не семья, но сейчас от остального мира нас закрыл купол хрупкого безмолвия.

Его нарушает старый, как сама больница, врач. И все, звуки опять вернулись. Я слышу кашель детей, шарканье медсестер по коридору и слова:

– Жив, – сказал врач спокойно, почти лениво. – Отек Квинке, купировали. Арахис уберите из рациона, родители! Ребенку девять.

Давид фыркает:

– Отлично, теперь вы чуть не убили его. – Мы смотрим на него озадаченно, и он раздраженно добавляет: – Просто пошутил.

Алексей Александрович закрывает глаза, будто вспомнив, что мы больше не семья, отстраняется, но не полностью: ладонь остается на моем затылке, ни туда ни сюда.

– Побудет сутки у нас, потом домой.

– Пожалуйста, можно сразу домой? – спрашиваю я.

Алексей Александрович хмурится от моей поспешности, и врач его поддерживает. Пока мы собираемся, бывший муж пихает ему деньги, но он сердито прячет руки в карманы: «Вот еще удумал. За ребенком лучше следите», – и удаляется: длинные полы халата мягко скользят по полу.

Когда мы с Дато вошли в палату, Матвей выглядел уже не таким бледным. Несмотря на капельницу, он подпрыгивал на койке и периодически ойкал: не успев правильно выставить руки при падении, он приземлился на плечо.

– Ну что, герой. – Дато сел на край койки. – Круто выглядишь. Как персонаж в конце миссии.

– Это что за миссия?

– «Отек Квинке: финальный босс – арахис», – невозмутимо сказал Дато, но в его глазах читался с трудом сдерживаемый смех.

– Не смешно, – сказал Матвей, хотя его самого раздуло от этой штуки.

– Тебя победил печенюшный орешек. Зато я теперь знаю, чем тебя кормить, если будешь плохо себя вести.

– Тогда я умру и буду всю жизнь тебя пугать.

Я вмешалась:

– Никто тут не умрет. Я тебя заберу завтра, хорошо? Не падай духом.

Назад мы ехали повеселевшие: Алексей Александрович негромко включил музыку. Сама я, слегка в шоке, откинулась на спинку сиденья и закрыла лицо руками. Как я могла не знать, что у ребенка аллергия? Что было бы, если бы я была там одна? Что, если бы Алексей Александрович уехал слишком далеко и приехал через полчаса? Бывший муж косился на меня с опаской, нашел мою руку. Я сжимаю его пальцы уже без чужого холода, а с тем электричеством, что бывает перед грозой.

Глава 31

Невыключенный свет выхватывает беспорядок. Датоша сдержанно пожелал нам спокойной ночи и заперся в комнате, Алексей Александрович постучался к нему.

Я поднимаю упавший стул, с остервенением выбрасываю салат с арахисом и навожу порядок. Ставлю чайник. Господи, как страшно иметь детей. Любой матери нужно в обязательном порядке окончить курсы экстренной помощи. Заглядываю в аптечку в поисках гистаминных и на всякий случай кладу таблетки на видное место.

Зеркало беспощадно: мое лицо все пылает, щеки в подтеках туши, которую я размазала по лицу, на мне тонкая майка без лифчика. Иду в ванную и привожу себя в порядок. Черт, он сейчас здесь, все почти как раньше. Интересно, если я попрошу его остаться, останется ли?

Прежде чем выйти на кухню, заглядываю в детскую, вижу закутавшегося в одеяло до самого подбородка Датошу и силуэт Алексея Александровича над кроватью. Я вспомнила смесь нежности и раздражения, любуясь его строгой красотой.

Он выходит и неловко топчется в коридоре, смотрит на меня, как в первый раз. Ощущения тройные: будто это он, будто я очень хочу его соблазнить, будто это чужой мужик.

– Спасибо, что приехал, – говорю я и подхожу ближе.

Слышу чуть свистящее, не принадлежащее мне дыхание. Он поворачивается: дистанция полметра. Адреналин и ностальгия – мощный коктейль, я тяну ладонь к его шее. Он видит это, пугается, инстинктивно делает шаг назад. Я вспыхиваю от стыда, жду, когда ослабнет вспыхнувшее между нами напряжение, не знаю, куда деть руки.

В этот самый момент в его руке звонит телефон, он смотрит на экран, и я слышу сухой, хозяйский тон:

– Да, Вась. Я перезвоню, три минуты, и буду в машине.

Я мысленно видела его и ее существующими в параллельной вселенной, но только теперь я поняла, что они действительно существуют: созваниваются и ведут себя как настоящая пара.

Алексей Александрович сбрасывает вызов и, извинившись, выходит в подъезд.

Да, я полная дура. Я укрыла себя обеими руками и заплакала впервые за много месяцев, без всякой театральщины, хлюпая и некрасиво размазывая слезы по лицу.

Я действительно потеряла его, и никакая это не игра. Невыносимо делать вид, что все наладится. Все кончено, и никакой любви между нами уже не случится. Надо наконец признать, что проиграла его, и даже не Василисе, а любой абстрактной женщине в тот момент, когда вытряхнула из колоды все козыри, – вот туз, и дама, и король, бери! – вложила свои пороки в ее жадные руки, чтобы она играла эту партию против меня. У меня не было ни единого шанса.

Я знала Алексея Александровича всю осознанную жизнь, но понимала: он не имеет ничего общего с тем, что я о нем думала. Для меня он был чем-то вроде вырезанной по контору картонной куклы. Мне ее подарили, чтобы развлекать, пока на горизонте не появится кто-то поинтереснее. Муж был не настоящий, декоративный, как Кен, он каждое утро отважно уходил на работу, чтобы не мешать настоящей героине строить жизнь и получать от нее удовольствие. Так он стал фоновой частью моего фундаментального настоящего. Нравственный, сильный, смелый. То, что он оказался обычным человеком со своей болью и слабостями, не входило в планы настолько, что сумело разрушить мою жизнь до основания. То же самое произошло с моей психикой: осознание, что я уничтожала его планомерно, год за годом, и даже не замечала этого, перевернуло все с ног на голову, и я больше не понимала, кто действительно виноват.

Ия говорит, что Алексей Александрович подонок, но хотя бы здесь я точно знала, что она ошибается. Ведь это я методично уменьшила его до размера удобной декорации, а потом удивилась, что он, оказывается, не захотел соответствовать.

Робкое покашливание прервало мой рефлексивный поток. Я подняла голову.

– Не могу оставить тебя сегодня, – сконфуженно говорит Алексей Александрович. – Если… не выгоняешь.

Я качаю головой, закрывая лицо руками, чтобы он не видел меня некрасивой и слабой, а он впервые за долгое время сам обнимает меня как жену: обхватывает и прижимает к себе, прощая и беззвучно умоляя простить его самого.

Давид выглядывает из спальни и внимательно смотрит на отца, снимающего пальто.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего.

Он стоит в дверном проеме еще секунду и уходит.

Я стелю бывшему мужу на диване, нахожу в шкафу его старую синюю футболку «Зенит 2010». Протягиваю молча – он берет, не глядя.

Глава 32

Я ворочалась в ночи, прислушиваясь к шорохам на кухне. Он не спал, и я знала, что он не придет. Кто больше виноват, тот и должен действовать, ведь так? Или вины уже слишком много, чтобы кто-то мог сделать шаг? Минуты сомнений растягивались в часы. Голова гудела от похабных образов, разрозненные воспоминания и фантазии слились воедино и вытеснили все разумные мысли. Я представила, как медленно, смакуя каждое слово, рассказываю Алексею Александровичу все подробности того, что делал со мной Сандро. Понравилась бы ему Нинелла? Кажется, я довела себя до температурного шока, стала вся горячая от адреналина. В два часа ночи я не спеша надела чулки и короткий пеньюар. Услышав скрип балконной двери, я подскочила и прокралась на кухню.

Алексей Александрович не спит, он смотрит в наше окно – я вижу вырисовывающиеся в пепельной темноте голые икры и детские носки в полоску, нелепо смотревшиеся на крепких мужских лодыжках. Я скольжу к нему, как танцовщица, мягко ступая по прохладному полу, и обхватываю спину. Он не удивляется и не вздрагивает, накрывает мои пальцы своими, медленно ведет к своей шее: пульс там тоже бешеный. Поворачивается, и мы разом смотрим друг другу не в глаза, а на губы. Я слышу, как он сглатывает:

– Мне снилось, как ты рожала Матвея… я снова боялся, что не успею.

Целую его первой, мягко, но настойчиво, Алексей стоит ровно, неподвижно, не делая никакой попытки вовлечься или отстраниться. Ждет, пока я закончу водить языком по его губам, и устало смотрит мне прямо в глаза:

– Нино, это все сделает слишком сложным.

– Нет же, – отчаянно убеждаю я. – Это просто секс. Мы же взрослые люди. День был просто кошмарный… Давай один раз, как будто все еще две тысячи восемнадцатый год.

Он берет меня за руку и касается кончиков пальцев, и в этом жесте нет ни капли мужской похоти, которой я ждала.

– Если ты хочешь… Если это сделает тебя счастливой.

– А тебя?

Он качает головой:

– Точно нет.

Я злюсь, и меня уже не остановить. Я отталкиваю его руки, скидываю пеньюар и бросаю рядом. Он оглядывает мое тело, будто не узнает. Такая демонстративная активность с моей стороны была ему незнакома.

– Нравится? – с вызовом спрашиваю я, выпрямляясь. Чувствую, как волосы касаются выступающих ключиц. Теперь на мне ничего, кроме чулок.

Его глаза темнеют: «Очень нравится», – и я расслабляюсь.

Он несет меня в спальню на руках, по дороге плечом сбивает дверной косяк, но нам плевать, мы заняты тем, что заставляем время идти вспять. Я вспоминаю: точно так же он вносил меня в эту самую спальню в ночь бракосочетания. В зеркале шкафа две тени, сплетенные так плотно, будто между ними никогда не пролегала чужая жизнь. Двое, связанные нарушенной, но все же нерасторжимой клятвой. Два предателя, которые не могут друг без друга.

Мои мысли о труднодоступности женского оргазма упирались в техническую сторону процесса: поза, интенсивность, размер и форма. Сегодня все, что я знала про секс, перестало существовать. Оказалось, что секс не про тело, он про глубину эмоциональной раны между одним конкретным мужчиной и одной конкретной женщиной. Про глубину, куда страшно заплывать. Про утрату. Про потерю. Невозможность и нежелание все вернуть.

Он во мне весь, и между нами не остается ничего тайного, все вывернуто наружу физически и эмоционально. Будто бы от меня отодрали часть, а затем, всего на несколько минут, разрешили воссоединиться вновь. Это был секс на пределе человеческих возможностей.

Бледные мазки света на ребрах, плавный изгиб тени под грудью.

Он что-то произносит и переносит вес тела с ноги на ногу.

Коленом он раздвигает мне бедра, обтянутые чулками, а я неуверенно блуждаю пальцами по его спине и плечам.

Чулки рвутся, Алексей не хочет, чтобы между нами было что-то лишнее.

Одной ладонью я сжимаю его челюсть: «Смотри на меня», другую держу между ног.

Первый оргазм за эту ночь и самый сильный за всю мою жизнь взрывается мучительной обидой. Слезы брызгают из глаз против воли. Я ощущаю это как ритуал очищения. Всхлипываю, цепляюсь за его плечи, чтобы не утонуть, и слышу свой срывающийся голос: «Я так виновата перед тобой! Я любила только тебя одного! Зачем же и ты так со мной? Я думала, ты будешь со мной навсегда, но ты меня бросил». Это моя исповедь, слушай меня, Алексей Александрович. Я рыдаю ему в шею и не могу остановиться, бормочу одно и то же: «Мне больно, помоги». Он прижимает меня к себе так крепко, что я задыхаюсь, и шепчет в глаза, в уши: «Прости, прости. Только я виноват. Я не должен был, я все испортил». Я всхлипываю, ведь ему тоже больно. Мы оба говорим правду, вот только и она ничего не исправит.

Он переворачивает меня на спину. Упирается руками в подгибающиеся колени и наклоняется вперед, переводя дыхание. Я никогда не испытывала ничего подобного: оголенные эмоции возносили и тут же бросали оземь, я захлебывалась в экстатических чувствах, которые никто бы никогда не смог отделить друг от друга: отчаяние, любовь, жизнь или смерть. Я хотела его снова и снова, а когда заканчивала, то не могла от него оторваться: «Давай еще».

– Еще, – гортанно выдыхает он в ответ и подталкивает мои бедра.

Я выпрямляюсь, привстаю на одном колене и, широко расставив ноги, плюю себе на ладонь. Я сижу на нем, двигаясь неритмичными рывками, и захлебываюсь чувством вины и страха: «Только не оставляй меня, только не бросай, я больше вообще ничего не боюсь, только, пожалуйста, будь рядом. Пожалуйста, не уходи». Я не жду ответа, а все говорю, говорю. Его глаза прячутся в глубокой тени.

Дато спит, мы – нет. До рассвета три оргазма с моими слезами после и две попытки остановиться.

Меж занавесок на окне уже начинает брезжить рассвет.

– Спасибо, – говорит он, прежде чем уйти.

– Пожалуйста, – автоматически отвечаю я, бросив в сторону Алексея Александровича испуганный взгляд. Разве возможно после такого вновь стать чужими? Неужели его сердце не разбилось так же, как мое?

Глава 33

Через день я подумала, что это никогда не должно повториться.

Через два: если это произойдет снова, я перестану себя уважать.

Через три: если мы повторим, то я никому об этом не скажу. Даже Ие.

На четвертый я позвонила ему сама.

Самым эмоционально выматывающим в этой истории было вести диалоги с вымышленной Ией и убеждать ее, что Алексей Александрович не подонок, что брать на себя ответственность за измену супруга – это часть взрослой жизни, к которой я пришла. А что, легко любить твоего Серго, идеального мужа и отца, попробовала бы ты принять мужчину со всеми его недостатками, даже теми, что тебе по-настоящему отвратительны? Ты просто не знаешь, что такое любить человека, который тебя предал. Настоящая любовь! Но вымышленная Ия не соглашалась, и я не стала даже пробовать разговаривать с настоящей.

Мы стали спать несколько раз в неделю, и я мужественно восприняла эту игру как миссию по возвращению Алексея Александровича домой. Когда-то, когда мы были глубоко женаты, я представляла, что стану его любовницей. Я не ошиблась, он был потрясающим. Мы с Алексеем уходили в порок настолько, что иногда мне казалось – нам не вынырнуть. Слава богу, что было темно, ведь я так сильно боялась увидеть то, что мы делаем друг с другом. Слишком темно, чтобы увидеть звезды. Чтобы увидеть саму себя. Оказывается, секс с мужем был более тонущий, чем секс с Ником. Только Алексей умел погружаться в разврат еще глубже, чем мой бывший любовник.

К несчастью, теперь все больше меня грызло ощущение, что я не его единственная и должна делить его с Василисой. Самым желанным для меня было услышать, как он говорит ей: «Я понял, что больше всего на свете люблю Нино. Я хочу быть только с ней и вообще жалею, что связался с тобой. Это была большая ошибка, и сказать, что я сожалею, – это ничего не сказать. Так что, будь добра, не появляйся больше, ты мне отвратительна!» Ну или просто: «Спасибо. До свидания».

Я поделилась с Алисой своими переживаниями. Она как раз готовилась к свадьбе, и я просто не могла выбрать более неподходящего человека для обсуждения своего секса с бывшим мужем, у которого семья с другой.

– У него же ребенок!

– Знаю.

– Ты меня извини, конечно, но тебе не стыдно? Сколько ребенку?

– Дочке. Не знаю… пару месяцев, наверное.

– Уму непостижимо!

– Слушай, это мой муж, в конце концов…

Конечно, все это был фарс: я пыталась убедить себя, что поступаю правильно, хотя ничего правильного в этом не было.

– Бывший, Нино! А чей-то настоящий! Ты только представь, каково ей?

– А мне каково было?!

Алиска вздохнула:

– Это не соревнование и ни к чему хорошему не приведет… Разрушилась одна семья, а теперь рушится другая.

Я и хотела, чтобы их семья разрушилась. Теперь, когда у нас все было хорошо в постели, я не понимала, почему он не заговаривает о том, чтобы исправить ошибки и начать жить вместе как полноценная семья. Несколько раз в день у меня скакало настроение от «Да мне пофиг вообще, с кем он живет. Главное, что он любит только меня» до «Как вообще можно так со мной поступать! Где твоя гордость, Нино?!». Я не поднимала тему возвращения, но ждала. Чувство неопределенности витало в воздухе, и вскоре у меня стало складываться впечатление, что мы растрачиваем нашу любовь попусту.

Алексей Александрович никогда не оставался ночевать по понятным причинам, и один раз я не выдержала. Он как раз стоял у входной двери, деловито одеваясь, когда меня понесло:

– Почему ты уходишь? Да, мы были идиоты, мы все разрушили, сделали плохие вещи. Я ошиблась, я извинилась уже тысячу раз. Ты же знаешь, Алексей, ты знаешь, что я твоя женщина, а ты мой мужчина. Мы любим друг друга так сильно, что просто не можем испытывать такие чувства к другим! Тем более наша любовь настоящая! Мы заслужили счастье, ведь так? Мы из тех немногих людей, которые увидели друг друга чудовищами. Ты знаешь, кто я такая, а я знаю, кто ты, и нам больше не надо притворяться. Мой врач был прав: такая любовь дороже, чем любовь тех, кто только что встретился. Мы разбили ее, но не просто склеили, а пересобирали заново и создали что-то очень крепкое, гораздо крепче, чем раньше. Давай просто выберем друг друга? Что ты молчишь???

– Нино, давай не сейчас. Дети спят.

– А когда?

– Завтра. Я позвоню.

Он поцеловал меня на прощание в губы и уехал.

От дурных мыслей по поводу моего бывшего мужа отвлекали скромные, но постоянные денежные поступления от продажи моего голоса. Полгода в Грузии не прошли даром. Леван говорил, что русско-грузинский мелизм («р» вибрирует, гласные уплотняются) воспринимается на слух как «экзотически-родной эффект». Из-за этого мой голос был нарасхват.

Во вторник Леван попросил меня приехать в офис, не скрывая радостного возбуждения. Стоило мне войти, как он налетел на меня с договором.

– Я же говорил, говорил! – Леван размахивал бумагами.

Позади него, не скрывая интереса, топтались Бека и Гоча. В дверях стояла Теона, уперев руки в бока. Она держалась еще более нервно, чем в нашу первую встречу. Оказывается, нам поступило предложение от крупного сервиса Somnia. Они занимаются персонализированными голосами для сна, колыбельными, медитациями, терапевтическими сессиями и другой подобной ерундой. Мой голос показался им идеальным, и они обсуждают эксклюзив. «Здорово, – подумала я. – Мой голос будет успокаивать других людей, хотя я всю жизнь страдала от парасомнии».

– Что думаешь? – спросила я Левана.

Он описал плюсы и минусы сделки. Из плюсов – крупное моментальное вознаграждение, но эксклюзив означает, что я больше не смогу передавать свой голос в пользование другим компаниям. Соответственно, мой гонорар не вырастет.

Гоча, отвечающий за все финансовые поступления, высказался, что продать эксклюзив – выгодная и безопасная сделка. Мы получаем деньги, делим их согласно договору, и все – закрыли историю. Леван настаивал на том, что, продавая мой голос точечно, он так и выразился: «точечно», мы сможем заработать намного больше.

– Сейчас Нино Кецховели получает плюс-минус восемьдесят кусков в месяц, – сказал Гоча, сверяясь с отчетом. – Если мы закрываем сделку с Somnia, тебе на счет единоразово упадут два с половиной ляма. Эксклюзив на три года, считайте сами… я – что? Я ничего не решаю.

– Двести тысяч в месяц, чуть больше, – прикинул Леван. – Нино, решай сама, это же твой голос.

– Да? – с усмешкой сказала я. – Ты уверен? Ладно, дай мне время.

Глава 34

Моя ночь была наполнена повторными видениями. Я опять шныряла по коридорам Николая Васильевича и постоянно натыкалась на красную дверь. Сколько бы я ни убегала от нее в дальний конец коридора, она появлялась вновь и засасывала меня внутрь. Как только я коснулась ручки, она неожиданно превратилась в дверь спальни Датошки.

Когда тебе было три года, я смотрела, как ты пытаешься застегнуть пижамку. Ты плохо умел управляться пальчиками: они не слушались, и ты быстро раздражался, бил ручонками по пуговицам: «Не учается ня овусем! Дуацкое оувицы, псе дуацка!»

Твой детский лепет звучал трогательно. Ты у меня был первым сыном и долго не умел разговаривать понятно. Нам с тобой это было и не нужно – другие не различали, что ты лепечешь, но я понимала каждое слово. Ты сказал: «Не получается у меня совсем. Дурацкие пуговицы, все дурацкое», и я не могу удержаться от смеха. Я с тобой полностью согласна, Датоша, мы на одной волне.

– Ты у меня герой, Давид, – серьезно сказала я.

Внутри ничего, только звенящая любовь к своему ребенку. Он поднял на меня огромные зеленые глаза и улыбнулся.

Мои руки вновь держали письмо:

«Здравствуйте, дамы и господа! А в особенности – ты. Ты – моя единственная и никем не заменимая. Я знаю, я искал. Я всю жизнь был эгоист. Жил только для себя. Когда мы познакомились, я понял, что это формальность. Мы всегда были знакомы, мы всегда были рядом. Я всегда был, или ты. Наша дружба была ужасной для меня, а для тебя, видно, ОК. Ты такой черствой стала, как будто не видела, как трудно мне с тобой дружить. Внезапно, да. Была чувственная, а стала черствая. Как так, не знаю. Твой глаз блестел, когда ты рассказывала мне про него. Я стерпел, помнишь? Был беззаботный такой, веселый, юморил. Я был глупо уверен, что ты это дразнишься так. Я в блоге читал, что девушки любят так делать. Я так старался, ты бы знала. Но ты вкрай издевалась. Сука ты, наверное. Да нет, конечно, ты не сука. Ты самая лучшая. Самая моя любимая. Прости меня, я, видно, недостаточно старался».

Очнулась я только тогда, когда совсем замерзла от открытого окна. В моих руках мокрая подушка, будто я опять рыдала в нее всю ночь.

Глава 35

Наутро мне не было страшно. После картины Мариам я перестала доверять ложным воспоминаниям и решила не задумываться о них.

После первой неудачи с выяснением отношений с Алексеем Александровичем я стала потише. Он не позвонил на следующий день и вообще предпочел не поднимать тему наших отношений. Чего, собственно, я от него хотела? В той, прошлой жизни, я сломала своего мужа. Что ему еще оставалось? Оттого, что я несчастна, он делался несчастным сам. Василиса, может быть, по-настоящему полюбила его и, пока я разбиралась в своих чувствах к Нику, дарила ему внимание и настоящую заботу. Вот он и ушел. А теперь он, как невероятно порядочный человек, не может бросить новорожденную дочь. От переживаний за Алексея Александровича и страха за нашу такую жестокую судьбу я всплакнула. Из-за моих размышлений его святой ореол разгорелся еще пуще. «Нужно, чтобы он сделал выбор сам», – решила я. А не сделает, ну что ж, значит, не суждено нам быть вместе. Иначе говоря, что бы ни случилось, теперь я точно была самой собой. Я ощущала себя мощным боингом, который не замечает турбулентности жизни.

Мы с Леваном не стали подписывать эксклюзив с Somnia, вместо этого он разошелся и подписал больше тридцати микроконтрактов, раскидав мой голос по рынку как семена. Кто-то взял мой уникальный двуязычный тембр и превратил его в NFT-аватар. Кто-то создал ИИ-программу-терапевта, где мой голос ведет разводящиеся пары, женщин в кризисе и людей с зависимостью. Маруся «Рыся» – топ-ASMR-блогер – озвучивает моим голосом развратную кошечку. Голос вирусится благодаря эротическо-утешающим интонациям.

Леван садится ко мне слишком близко и касается своим коленом моего. Интересно, ведь раньше близость была про «мы», а теперь – про общее дело. Пока я размышляю над этим, он открывает «Рысю» и показывает мне кошку в длинном блондинистом парике. Она танцует – огромный бюст вываливается из крошечного бикини, и звучит мой голос: «Мяу, мой муж-банан очень хочет ребеночка, поможешь нам?» Потом она очень правдоподобно мурчит и трется пушистой задницей об экран.

Леван прикусывает губу не от возбуждения, от азарта. Я уже знаю, что у него такой взгляд бывает перед удачной сделкой.

– Я в ****, – говорю.

– А я в восторге.

Паранойяльная сексуализация удерживает массовый психоз на историческом максимуме. На мой счет капают деньги.

Глава 36

Так шла неделя за неделей, в Петербурге теплело. За последние несколько месяцев между мной и Ией вновь сложились очень близкие отношения. Мы стали с ней невероятно дружны, так, как никогда раньше. Материнство изменило ее в лучшую сторону, она излучала мягкость и доброжелательность. Пока она в таком состоянии, мне удалось примирить их с Алиской. Она нехотя, но все же сказала, что была резковата: «Девочки, мы все в тот период жизни были немного не в себе, правда ведь?» Она не заикнулась о страшном секрете, в который ее не посвятили, и мы с Алисой вздохнули с облегчением.

Сегодня она позвонила с самого утра. Я думала, что она опять попросит посидеть с Софико, и хотела отказать ей. В три часа дня я обещала отвести Матвея в планетарий, там мы встретимся с Алексеем Александровичем. Но Ия болтала о том, что ее имя недостаточно длинное.

– Почему человек с двумя буквами в имени не может заказать еду или помаду?? Эти вонючие программы даже не дают мне оформить заказ, прикинь, Лат’ираки? Приходится делать вид, что я «Ияа» или «Ияд».

– Ияд звучит для тебя достаточно токсично, – не удержалась я.

Потом она спросила:

– Нино, знаешь, почему чемпион мира по легкой атлетике никогда не выиграет у меня стометровку?

– Потому что ты не спортсменка, а природное бедствие.

– Вот и нет. Я не проиграю, потому что никогда не побегу с ним стометровку, – сказала она таким тоном, будто это все объясняет. – Ты не задумывалась, что опять залезла не туда?

Неделю назад я рассказала ей про Алексея Александровича. Она набрала в грудь побольше воздуха и высказала мне целый пассаж. Суть заключалась в том, что она редко ошибается в людях, но тут сильно облажалась. Алексей не мой человек. У него второе дно, о котором никто и не догадывался. «Я не хочу тебя оправдывать, – сказала она, переходя на грузинский, – но ты никогда не строила из себя то, чем не являешься, понимаешь? Ты всем видом показывала, что ты не идеальна. Но хотя бы это честно. А он… весь из себя такой вылизанный моралист, а по факту… еще хуже, чем ты». – «Почему это он хуже?» – обиделась я. «Лицемерие и фальшь. Он изменял тебе с ней, а теперь изменяет ей с тобой». – «Это потому, что у нас любовь». – «Почему тогда он не возвращается в семью?» – ударила она по больному. Я молчала, а она поцокала языком: «Вот-вот. Ты, кстати, так и про Ника говорила, помнишь? Что у вас там любовь неземная. Кстати, он тоже лучше Алексея Александровича. Он хотя бы не скрывал, что говно». – «Отборное», – заключила я.

– Как там у тебя с твоим бывшим мужем? – она сделала акцент на слове «бывший».

– Нормально, – с деланым весельем ответила я. – Сегодня мы идем в планетарий.

– Обожаю планетарии, – сказала она. – Кстати, можешь посидеть с Софико сегодня?

– Не могу, я выезжаю в два.

– Без четверти два я ее заберу, обещаю! И сегодня же все расскажу!

Я посмотрела на часы и согласилась.

Ия все чаще и дольше говорила про Софико, материнство совершенно ее преобразило: она смягчилась, стала терпимей к людям, снисходительнее к их слабостям.Да, конечно, мечтай, Нино. Полураздетые, дерзкие фотосеты растворились в архиве, уступив место теплым молочным оттенкам, льняным костюмчикам, утреннему свету, проникающему сквозь тюль четко выверенной траекторией. На каждой третьей фотографии запечатлена маленькая ладонь, крошечная пяточка, краешек ушка – мир Ии миниатюризировался. Она потеряла подписчиков, но те, что остались, реагировали на Ию менее агрессивно, и это тоже благополучно влияло на семью Беридзе.

Сегодня Софико все время плакала. Я смотрела на нее и чувствовала, что я и ее мать тоже. Может быть, я слишком рано родила? Если бы я забеременела в зрелом возрасте, возможно, я бы смогла лучше прочувствовать радость материнства. Какое все-таки счастье, что у нас с Сандро не получилось стать родителями. Интересно, как бы Алексей Александрович отреагировал, если бы я вернулась в Питер с младенцем на руках? В этом случае о нашем воссоединении не могло бы быть и речи…

Стрелки перешли за два часа, а Ии все еще не было слышно. Я уже начала злиться, как раздался звонок в дверь.

– Какого черта ты так долго? – начала говорить я и осеклась.

Под руку с Ией стоял улыбающийся мне во весь рот Демна.

Глава 37

В комнату будто внесли кусок чужого солнца, и петербургская весна, так радовавшая меня еще вчера, тут же остыла. Его присутствие сделало все необычным. Я смотрела на него и чувствовала, что два мира, которые не должны были пересечься, соединились воедино. Мы с Демной обнялись тепло, как родственники, которые давно не виделись. Ия готовила его приезд целый месяц. Она связалась с ним за несколько дней до моего приезда. Они долго разговаривали, и Ия решила, что просто необходимо познакомить его с отцом. От мысли о том, как отреагирует на племянника Гела, я почувствовала взволнованное напряжение. Он мог принять его как родного, а мог не удостоить его и взглядом. «Тогда сердце Демны разобьется еще раз», – подумала я и одернула себя. Двоюродный брат Ии уже не маленький мальчик, справится.

– Почему ты мне ничего не сказала? – только спросила я.

– Не знала, получится или нет, – дернула Ия плечом.

Демна говорил быстро, почти весело, будто пересказывал не собственную жизнь, а мини-сериал. «Ты спустила курок! Это была бомба!! Ну ты даешь, Нинелла, ну ты даешь!»

– Почему ты ее так называешь? – перебила его Ия.

Пришлось признаться, что в Грузии мне изменили имя.

– На Нинеллу? – не сдержала она смешка.

Я с наигранным равнодушием пожала плечами: «Давай, Демна, что было дальше?»

Дальше всем ребятам из TBILISOUL пришлось несладко: «Нас бесконечно вызывали на допросы». Никто из них не мог поверить, что Сандро мог поступить так с Ираклием, но, как только мой бывший любовник сбежал, прихватив с собой деньги из общего счета, сомнений не осталось.

– Где он? – спросила я спокойно.

– Никто не знает. Говорят, Турция. Может, дальше. Сейчас он в официальном розыске. В Грузию он не вернется: мы все дали показания против него.

«Хрен ты теперь найдешь свою жену из Кахетии», – злорадно подумала я.

Лука, Бакур и Демна и до сих пор пытаются смягчить наказание для Ираклия: «…Несправедливо, что ему пришлось отдуваться за всех. Им нужен был козел отпущения», – печально сказал Демна.

Этот странный день перешел в не менее странный вечер. Гостиная уже пахла кинзой и толченым грецким орехом. Я вылила две столовые ложки кахетинского масла в глубокую керамическую миску, и кольца розовых помидоров заблестели в янтарной заправке.

– Как будто бы и ничего не изменилось, – заметил Алексей Александрович, опираясь локтем на край стола. – Только готовишь теперь ты.

Я настолько хорошо изображала спокойствие, несмотря на изматывающую меня неопределенность, что все чаще думала: не предаю ли я себя? От этих мыслей вся моя сдержанность улетучилась, и я бахнула миску на стол.

– Почему так не может быть всегда? – резко сказала я и поймала напряженный взгляд Давида.

Он наблюдал за домашней идиллией с еле сдерживаемым раздражением. Это не осталось незамеченным для Алексея Александровича:

– Ты не хочешь, чтобы мы с мамой сохранили хорошие отношения?

Смесь хмурого подозрения и ироничного недоверия промелькнула на его лице, Датоша напряженно молчал и ковырял вилкой салат.

– Мне стоит встревожиться из-за твоих затруднений с ответом? – мрачно спросил Алексей.

Я опять стала думать о том, что творится в голове у них обоих. Странный подросток и странный взрослый, нравится ли кому-то из них идея «о нас»?

– Слушайте, это ваши дела, – небрежно ответил Дато.

Он немного расслабился только тогда, когда отец упомянул, что скоро уходит. Эта сцена долго не давала мне покоя: неужели мой старший сын не хочет, чтобы мы помирились? Для Матвея это оставалось пределом мечтаний. Когда Алексей приходил, он прыгал на него, как в детстве, и долго не отходил, придумывая совместные занятия.

Вот и сейчас Матвей просвистел из коридора:

– Мам, я супчику буду. Только без газона.

– Без чего? – удивляется Алексей Александрович.

– Твой младший сын не любит укроп, – говорю и чувствую превосходство: я об этом знаю, а его отец как бы нет.

Я поставила тарелку на стол, машинально вытерла ладони о платье и села напротив – хотелось говорить о чем угодно, только не о наших отношениях. Дато чинно пьет из чашки, не обращая на нас с отцом никакого внимания. Косится на брата – тот включает приставку и ныряет в кресло, упираясь босой пяткой в подлокотник.

– Мам, пап, смотрите! Новое обновление «Сектора» вышло.

– Ты либо ешь, либо играй, – сказала я.

– Это не игра – это легенда. – Матвей нетерпеливо ждет загрузки локации. Пока есть время, он вскакивает, подлетает к столу и запихивает в себя две ложки супа.

– Давайте проясним ситуацию, – вдруг сказал Дато. – Мама, чего ты хочешь от нашей семьи? Ты хочешь простить папу и жить как раньше? Как ни в чем не бывало?

Я смотрю в телевизор, там первая стычка: морпех выныривает из укрытия и снимает очередью отряд киборгов. Экран вспыхивает красным, активируется режим Overdrive.

– Теперь ты, папа, – продолжает Дато. – Ты уверен, что…

В тот же миг из Dolby-саундбара чистым, лакированным шепотом раздается короткое, едва секундное «М-м-м». Не ошибешься. Легкая хрипотца на вдохе, бархатная щель тишины, затем микроскопический выдох – тот самый стон, который получился у меня со второго дубля. Персонаж качается и оседает. Еще один выстрел, Матвей говорит короткое матерное слово и виновато поворачивает к нам: «Убили».

Звук «А-а-ах» отскакивает от стен, как бильярдный шар. Алексей Александрович поднимает взгляд из-под бровей. Мы с ним смотрим друг на друга, и я густо краснею.

Глава 38

– Здесь минимум три основания для иска. Незаконное использование объекта авторского права. Даже если это меньше секунды, это часть записи, без лицензии – нарушение. – Гоча постучал ручкой по распечатанным документам.

Три фигуры, склонившиеся над столом, выделялись на фоне окна, за которым виднелось роскошное здание института кибернетики. «Хма. Цех» заливало утреннее солнце и ощущение скорой прибыли. Пока я не позвонила, в офисе никто не знал, что в обновлении самого популярного российского шутера десятилетия используется фрагмент записи с моим голосом.

– Так, – сказал Леван. – Мы сможем доказать, что это голос Нино?

Его телефон лежит на столе рядом с моей рукой, и я вижу, как ему в который раз звонит Майя. Он сбрасывает вызов, не глядя.

– Абсолютно. Бека говорит, что спектральной экспертизы будет более чем достаточно, – ответил Гоча. – Это не один фрагмент, а системное использование. Вся линейка женских голосовых реакций на урон и смерть собрана из одного и того же исходного файла.

Гоча пролистал ноутбук, увеличил тайм-код и включил фрагмент еще раз. На экране оперативница пряталась за бетонным укрытием. Когда прилетело попадание, индикатор урона вспыхнул красным. Из динамиков раздался короткий, плотно сжатый выдох.

– Они обрезали начало, – спокойно сказал он. – Убрали шум, прогнали через компрессию и оставили чистый сигнал.

– Почему солдат – женщина? – спросила я.

– У шутера агрессивный маркетинг, сексуализированные скины лучше продаются.

– Шутер, значит, стреляют, – будто бы не спрашивая, уточнила я.

– Да, – сказал Гоча. – «Сектор 4.2» – это ААА-шутер.

Я поняла, что «ААА» – маркировка для самого страшного шутера, и удовлетворенно кивнула.

– Посмотри, сколько активных пользователей! – сказал Леван.

Гоча провел пальцем по планшету:

– У них собственный лаунчер, десятки миллионов.

Леван замирает, прикидывая масштаб, а я думаю, что теперь миллионы подростков кончают врагов только для того, чтобы услышать мои стоны. В Грузии я была мемом сопротивления, в России я стала частью чужого возбуждения. Тридцатилетняя Нино была бы от себя в восторге, меня же больше интересовала цена.

– Еще впихнем незаконную переработку, коммерческую эксплуатацию без согласия…

Гоча покачал головой:

– Если вам интересно, что думает об этом операционный директор. – Он сделал выразительную паузу. – Скажу, что не все так просто. «Орбита» будет отрицать… Они скажут, что файл существенно переработан или что это обобщенный женский выдох без индивидуальных признаков.

– Мой бывший муж так не считает, – вставила я, но никто не обратил внимания.

– Нам нужен серьезный юрист, чтобы подготовить сильную досудебную претензию.

– И что мы можем требовать?

– Деньги, Нино, – мечтательно улыбнулся Леван. – Мы будем требовать большие деньги. Как хорошо, что мы не продали Somnia эксклюзив!

Леван совершенно не походил на свою сестру и этим мне нравился. Никакой эмоциональности, мстительности и вздорности на пустом месте – он был спокоен и уравновешен. Может, излишне интересовался деньгами, и я подозревала, что в некоторых вопросах может быть жадноват. Словом, полная Ийкина противоположность. Его двусмысленная красота нравилась женщинам: ребячество соседствовало в нем с мужской уверенностью в себе. Вот и Майя не оставляет попыток дозвониться до своего парня: на телефоне опять красотка с вытянутыми губами и сердечко.

Гоча то и дело влезает с пессимистичными предсказаниями: «Если они покажут лицензию на сток, дело развалится».

– Может, попробуем решить мирным путем? – спросила я, еле оторвав взгляд от дисплея телефона Левана. – Если Гоча прав, мы можем потратить время впустую, а если корпорация крупная, то еще и на деньги влетим. Я считаю, надо просить о личной встрече.

Пока я говорила, Гоча быстро набрал в поиске Orbita Interactive и открыл сайт компании.

– Встретиться придется по-любому, – подтвердил он. – Но это в Москве.

– Не в Тбилиси же, – пожала плечами я.

Глава 39

В семь тридцать утра я, слегка окоченев, наконец разглядела слишком яркую для взрослого человека куртку Левана в толпе спешащих по перрону Московского вокзала и нетерпеливо помахала ему рукой.

– Мы во сколько договаривались встретиться? – налетела я на него, вручая ему дорожную сумку.

– Прости, – смутился он. – Я брал тебе кофе.

Он передал мне гофрированный стаканчик, и я с трудом подавила желание демонстративно швырнуть его в мусорный бак. «Поезд уйдет, и не будет тебе ни кофе, ни денег от „Орбиты“».

– До поезда еще десять минут! – запротестовал он.

– Всего десять минут.

Только когда мы сели в вагон «Сапсана», я поймала себя на мысли, что разговариваю с Леваном как с малышом. Что это со мной? С каких пор я боюсь опоздать на поезд? Раньше я заявлялась в самый последний момент и если было поздно, то просто пожимала плечами и покупала билет на следующий. Мне стало стыдно, что я так быстро превращаюсь в собственную мать, а когда я проверила паспорт в четвертый раз – страшно.

Поездка прошла быстро. Пока за окном мелькали одинаковые поля и редкие станции, мы с Леваном обсуждали перспективы грядущей встречи. Всю прошлую неделю Леван с Гочей пытались организовать встречу с директором компании, десяток писем остались неотвеченными, поэтому мы решили брать организацию штурмом. Леван сидел напротив и, вытянув ноги, рисовал на планшете схему разговора.

– Если наотрез откажутся говорить, – сказал он, – мы оставляем претензию на ресепшене, регистрируем ее и ждем три рабочих дня. Без эмоций. В этом случае у нас есть правовая основа. Уведомили? Уведомили!

– А если сразу отправят в юридический отдел?

– Отлично. Значит, испугались.

– Или, наоборот, уверены, что размажут нас.

Леван поднял глаза и улыбнулся:

– Я не позволю нас размазать. Ты будешь говорить про деньги и мораль. Я – про риски и репутацию. Попробуй не перебивать меня, ладно? Даже если захочется.

– Если ты не превратишь это в переговоры ради переговоров, я буду молчать, – сказала я, придавая своему замечанию безобидное звучание.

– Нино, – умоляюще сказал он.

Я вздохнула:

– Хорошо, – и попросила: – Покажи мне его еще раз.

Проводница принесла чай и поставила два граненых стакана на узкий столик между нами. «Бологое», – с мягким эхом прозвучало из динамиков. Поезд уже набирал скорость, и столик едва заметно вибрировал: чай дрожал в стекле, оставляя тонкие кольца на поверхности. Я обхватила пальцами любимый домашний аксессуар Алексея Александровича – мельхиоровый подстаканник. Он даже дома делал вид, что в поезде. Похоже, дорога – это единственное состояние, в котором он чувствует себя на своем месте. Что же с ним делать? Боевое настроение от ситуации с «Орбитой» перескочило и на личную жизнь: сейчас размажем одного, потом займемся другим. Я твердо решила по приезде в Петербург разобраться с местом бывшего мужа в нашей с мальчиками жизни.

– Нино, будешь смотреть или нет?

Леван протягивал мне планшет с открытой соцсетью Дэна Рожкова, гендиректора Orbita Interactive. На фото он стоял в черной футболке и кроссовках на фоне сцены, будто не директор корпорации, а капитан команды. Под постом сотни огоньков и комментариев «Легенда». Я вспомнила, что именно это слово произнес и Матвей. Злые серые глаза, на худом запястье татуировка CTRL – все про контроль и управление. Я не хотела расстраивать Левана, но понимала, что нам придется непросто.

– Он знает, что делает, – сказала я.

– Конечно, знает, – спокойно ответил Леван. – Вопрос в том, знает ли он, что сделал с тобой.

Знала ли я сама, что сделал со мной Дэн Рожков? Может быть, он не просто украл мой голос, а впустил меня в игру? Мне не хотелось обсуждать это с Леваном, и я спросила про Демну. Ия рассказывала, что Гела был в шоке, когда узнал о существовании племянника. «Он точно рад ему, но знаешь, как будто бы отец боится, – сказал Леван. – Все беспокоится, что мхедрионцы могут его выследить… Зато Ия счастлива, разве это не главное?» Из разговора с Леваном я поняла, что перед отъездом Ия щедро отсыпала Демне денег и обещала в скором времени приехать в Тбилиси с Серго и Софико. Я подумала, что могу составить ей компанию, но это не вызвало у меня особого энтузиазма.

Потом Леван вышел в тамбур разговаривать с Майей, а я так долго смотрела на свое нечеткое отражение в окне, что не заметила, как задремала. Проснулась оттого, что словно наяву услышала Ника, который липким голосом шептал мне на ухо непристойности. Леван сидел напротив и смотрел на меня внимательно, заметив, что я проснулась, кивнул: «Прибываем».

Глава 40

Баснословная щедрость раннего весеннего солнца никак не влияла на температуру: в Москве было ничуть не теплее Петербурга.

«Москва-Сити» нависла над Пресненской набережной тысячетонной вертикальной грудой. Мы с Леваном, высоко задрав головы, разглядывали небоскребы с подозрительным недоверием провинциалов. Я поймала себя на мысли, что когда-то принимала стеклянную симметрию за жесткий прогрессивный успех, теперь же я видела просто хорошо профинансированную иллюзию. Обнаженный из-за облупленного золота Петербург вдруг показался мне собственным отражением: он нес свою израненную красоту с таким превосходством и честностью, которые и не снились столице.

Здесь, в одной из башен, находилась штаб-квартира корпорации «Орбита», манипулирующая жесткостью подрастающего поколения. Мы без труда нашли нужную. В просторном холле вместо ресепшена голограмма лисички-маскота и огромный экран с онлайн-счетчиком игроков «Сектора». Ослепленный завистью Леван распахнул глаза: ОНЛАЙН: 1 434 000.

– Добро пожаловать в Orbita Interactive, – сказала лисичка. – Назовите никнейм или тикет-ID.

– Нет у меня, – равнодушно сказала я.

– Повторите никнейм или тикет-ID.

Леван наклонился к голограмме и отчетливо произнес:

– Вызовите администратора.

Ничего не происходит, но голограмма гаснет. Я поправила юбку, и мы с Леваном уселись в серые кресла: я стараюсь не замечать его растущую нервозность.

Через несколько минут к нам спустился менеджер с двумя охранниками. Вежливо представившись, он назвал свою должность и осведомился:

– Вы кто? По записи?

– Меня зовут Нино Кецховели, – нагло говорю я, покачивая ногой. – Мне нужен ваш Дэн. Вы всех Денисов теперь кастрируете, чтобы звучало, или этот особенный? – покривлялась я.

Леван бросил на меня восторженный и вместе с тем осуждающий взгляд, сказал:

– Федор, запись сорвалась, но мы по важному вопросу.

Один из охранников отошел, поднес к уху телефон и произнес мою фамилию: «Нет, не NFT-ник», повернулся к Федору:

– Такую не знает.

– Мы не знаем, – повторил нам Федор. – Какой у вас вопрос?

– Вопрос на сто миллионов рублей, – сказала я. – Скажите ему, что, если он не примет меня сейчас же, я подам в суд и точно выиграю.

Федор переводит взгляд с меня на Левана, не вполне понимая, сумасшедшие мы или нет. Охранники вытянули головы, демонстрируя готовность выбросить нас из «Москва-Сити». Я скрещиваю ноги, кладу ладонь на горло, вытягиваю губы трубочкой и выдаю тот самый стон. Пятьдесят миллисекунд интимно наэлектризованного воздуха прожигают пространство. В холле звонче становится все: вентиляция, щелканье часиков охранника, стук крови в моих ушах.

Широкие зрачки Федора дрогнули – он узнал саунд, который прямо сейчас юзают по крайней мере миллион четыреста тридцать четыре тысячи игроков.

Федор проводит бейджем, и лифт беззвучно стартует вверх. Настенные LED-панели прокручивают тизер нового режима Purgatory Beta: синяя трассирующая пуля – мой стон – фонтан полигоновой крови. Я смотрю на свою дрожащую ладонь, ободряюще улыбаюсь Левану.

Лифт распахивается. Никакой показухи. Только стекло, ряды смарт-мониторов и стена, завешанная концепт-артами: в центре силуэт снайпера. Нас проводят прямо в кабинет Дэна Рожкова. Сам Дэн сидел в низком кресле полубоком, сложив ноги в тапках на подставку электрического цвета. Он не удостоил нас полноценного поворота: он не отрывал глаз от монитора на стене, изредка поглядывая в лежащий на коленях планшет. Технопохотливый злодей в своей штаб-квартире, не иначе.

– Тридцать секунд, товарищ Кецховели. Я дико занят судом с Konami, но ваш кейс просто мем сезона. Говорите.

– Каждый раз, когда ваш игрок активирует Overdrive, мое тело обнуляется за копейки, – сказала я спокойно. – Вы встроили мой голос в механику поощрения и юзаете его без лицензии. Вы делаете деньги, я получаю ноль.

Тут Дэн соизволил повернуться: мельком взглянул на нас и улыбнулся уголком губ – хищно, без тени извинения.

– Вы на вентилятор кидаете громкие слова, – сказал он. – Являетесь без предупреждения, не даете времени подготовиться, но навскидку – вам не выиграть. Даже если это ваш роскошный стон, товарищ, – сказал он без тени сарказма, – звук обрабатывается, режется до миллисекунд. Это новый продукт.

Леван сделал шаг вперед:

– Дэн, меня зовут Леван.

Дэн был занят тем, что осматривал меня с ног до головы. Леван удержал протянутую руку в воздухе на секунду дольше, чем нужно, и спокойно опустил:

– Я директор компании «Хма. Цех!». Я единолично записал и запатентовал голос этой девушки. Мы без труда докажем, что вы нарушили закон. Договоров с вами мы не заключали, а значит, любое внедрение в продукт – предмет для экспертизы и суда.

– Первый раз слышу про такую компанию, – равнодушно ответил он.

Напряжение в комнате росло, никто не знал, о чем говорить.

– Слушай, Дэн, – говорю я. – Посмотри на меня, оно тебе надо? Я затаскаю тебя по судам. У меня есть канал, где семьсот тысяч подписчиков. Да, это ничего по сравнению с вашими игроками, но разве тебе нужен тред, – тут мои глаза щурятся, – как «Орбита» насилует грузинскую женщину?

Он в удивлении поднимает брови и смотрит на меня как на равную:

– Пока вы судитесь, я выигрываю время. Я могу убрать звук завтра. Могу просто заменить.

Пауза. Дэн встает, подходит вплотную – от него пахнет зеленым чаем, и я представляю, что будет, если положить ему руки на грудь или прямо на задницу.

– А могу предложить контракт. Игроки привыкли к твоему тембру с легкой хрипотцой. Он живой, отличимый от Алисы. Не synthetic. Итого, два процента чистой прибыли для компании твоего дружка. Эксклюзив на голос для VR-проекта. Премия MetaVoices. Станешь частью моей экосистемы.

У Левана открылся рот: он смотрит на меня непонимающе. Я мысленно поздравляю себя с тем, что выхожу на новый уровень сексуализированной эксплуатации.

– В каком амплуа? – спросила я.

– В том, в котором тебе комфортно, – ответил Дэн спокойно. – Или выгодно.

В комнате стало тише.

Я вдруг поняла, что Леван напряжен до предела. Почему-то, черт знает его почему, мне стало его жалко. Здесь мы с Дэном на одной волне, а Леван явно был не нашего уровня, не дотягивал до того, чтобы взрослые приняли его в разговор. Самое обидное, что это понимали все трое.

Глава 41

После переговоров Леван со мной не разговаривает. Я примирительно протягиваю руку: «Ну что, обиделся, что ли? Зато как все классно повернулось!» Дэн Рожков обещал подготовить бумаги как можно быстрее.

– С тобой свяжется мой представитель, – сказал он мне на прощание. – Будь доступна в любое время.

Через час Ник прислал голосовое – короткое насмешливое «ой-ой-ой-voice». Оказывается, он ангел-инвестор «Орбиты», и теперь ему нужна моя подпись на всех бумагах. Он требует взамен один приватный «вздох», только для него, или хотя бы видео.

Леван ушел, сославшись на дела. Я уже подозревала, что в Питер я буду возвращаться в гордом одиночестве, ничего не почувствовав при этом, кроме легкого сожаления.

Мы с Ником встретились через час на залитой московским солнцем террасе дорогущего ресторана. Ник был в своем репертуаре: говорил полунамеками, флиртовал и делал вид, что мы старые друзья. За прошедшее время многое потеряло яркость и значимость. Мы не виделись больше двух лет, и за это время он неуловимо изменился. Вроде что-то преобразилось лишь самую малость: губы стали чуть уже, нос чуть больше, места, где сходились луны залысин, углубились; даже щетина, которую он тщетно пытался отрастить, не прибавляла ему брутальности. Самое главное – взгляд лишился огонька. «Без меня тебе было скучно», – догадалась я и ощутила забытый приступ легкого самодовольства.

– Ты переехал в Москву? С Питером покончено?

– Было интересное предложение по работе, – уклончиво сказал он. – Часто мотаюсь туда-сюда.

– С женой?

– По-разному, – изобразил он неопределенную реакцию. – Что насчет тебя? Слышал про твои грузинские каникулы.

– От кого это?

Оказалось, что от Ии. Попыталась нащупать у себя внутри отзвуки былой ревности, и не получилось. Даже если они и переспали пару раз за это время, меня это больше не волновало. Я рассказала ему про Алексея Александровича (он не удивился, видимо, уже слышал), про Тбилиси и даже про Сандро. Слушал с интересом и не перебивал. «Искала себя далеко, а нашла здесь», – закончила я и пожала плечами.

– Если ты подпишешь, это будет самый дорогой вдох года.

– Не знаю, радоваться ли…

– Ну ты же этого хотела. – Ник издает тот сдавленный смешок, который я обожала в прошлой жизни. – Теперь ты секс-символ эпохи.

– Только вот никто не знает, как этот секс-символ выглядит.

– Зато голос узнают с первых секунд, – возразил он. – Скажи мне «три, два, один» – но на выдохе.

Я уверена, что он позовет меня в гостиницу, и раздумываю, пойти или нет. Но Ник молчит и только по-дружески целует меня в щеку на прощание: мы не договариваемся о следующей встрече. Я на секунду закрыла глаза. Больше ничего не осталось. Все позади.

Ровно в восемь пятьдесят я сажусь в поезд и, пока смотрю в окно, а отражение моего лица накладывается на ночную станцию Ленинградского вокзала, приходит сообщение от Ника: «Ты еще в Москве?» Я грустно улыбаюсь: и вот мы опять не совпадаем – разъезжаемся в сантиметре.

Я: «Нет, милый. Еду домой, в Питер».

Ник пишет: «Жаль, я сегодня совсем один» – и следующее сообщение: «Не знаю, зачем пишу это…»

Я: «Скучаешь, что ли?»

Он: «А ты?»

Я: «Тебя действительно не хватает, но я уже привыкла».

Он: «Я и сам привык. Где-то мы не там свернули… или, наоборот, там».

А дальше он стал писать, что завтра хочет уехать в мужской монастырь, где монахи лет пятьдесят не видели женщин. Я не сдержалась и расхохоталась на весь вагон-ресторан: представила Ника в поношенной скуфье и с кружкой кваса вместо кальвадоса. Человек, у которого было слишком много женщин, теперь ищет смысл жизни в безженственности. Я отпиваю чай из фирменного стакана; в одно мгновение Ник – бывший барон нарковечеринок, развратник со стажем, решил податься в православие, причащаться и купаться в проруби, замаливая былые грешки. Представляю, как вытаскиваю его из Свято-Троицкого кафедрального собора, пока монахи в панике крестятся. Дальше мы трахаемся, и всю оставшуюся жизнь я мучаюсь от того, что ему со мной так же тухло, как и с его женой. Потому что дело не в ней и не во мне, а в нем. Несмотря на это, я уверила его, что мы еще молодые. А сама подумала, что он уже никогда не будет счастлив. А что насчет меня? Была ли я счастлива? Без Ника и боязни его потерять, без Алексея Александровича?

– Как такое может сочетаться? С одной стороны, ты во мне, с другой – все это… – написал Ник.

Я впервые на полном серьезе задумалась, что мужчины намного более слабые создания, чем женщины. Мы называем это «он сделал мне больно», но иногда это просто осколки их собственного взрыва. Значит ли это, что под циничной натурой Ника всегда скрывался нытик-философ? Или мой бывший любовник разродился новой верой, потому что устал дрочить на содомию? Его новое потерянное амплуа разложило мою старую любовь на кусочки: «ностальгия», «жалость» и «женская забота». А ведь мама предупреждала, что мы начинаем стареть, когда впервые жалеем бывших.

Телефон звякнул: пришел предварительный контракт от «Орбиты» с предложением сорока миллионов рублей компенсации и сообщение от самого Дэна: «Только что дошел до стелс-операции, а это значит, что почти три часа слушал твои стоны, товарищ».

Пока один мечтает о келье, другой монетизирует мой стон – закон сохранения баланса. Я подумала, что да – я достаточно счастлива.

Глава 42

Этот месяц я прожила в страшном напряжении. Я собиралась пойти на свадьбу Алисы и Славы с Алексеем Александровичем, но за неделю до события он огорошил меня тем, что уезжает.

– Командировка, Нино, прости. Я пробовал отказаться, но не получилось, – мрачным тоном сказал он.

Не показывая ужасного разочарования, я его отпустила. Взрослые люди не устраивают сцен, взрослые люди просто фиксируют отсутствие, – убеждала я себя. Потом мне еще несколько раз снился идиотский сон, что мы бежали с Алексеем Александровичем по улице Бетлеми и я кричала: «Смотри, мы свободны! Теперь ты только мой, а я только твоя!» Проснулась я с тем неприятным осознанием, что, скорее всего, это останется только моей фантазией.

Белоснежный зал «Палас Отеля» был наполнен густым, почти приторным ароматом роз. Столы были расставлены по сторонам света: друзья и родственники жениха по одну сторону, близкие невесты по другую, на юге – родители.

Подружек невесты нарядили в одинаковые пышные розовые платья. Мы стояли втроем, раздутые как воздушные шары, будто подчеркивая, что мы всего лишь декорация к главному событию. Ия – четвертая подружка невесты – ожидаемо опаздывала. Напротив нас так же четное количество свидетелей – лучшие друзья Славы и его двоюродный брат. От нечего делать я стала рассматривать мужчин, но они стояли как камни и не проявляли ни малейших признаков жизни. Только двоюродный брат был поживее, поймав мой взгляд, он улыбнулся и подмигнул. Я с достоинством отвернулась.

Алиса пригласила и моих родителей. Я опасалась, что Тамази не придет, но вот и он заявился под руку с моей матерью.

– Не могу пока подойти, – жестами объяснила им я и послала воздушный поцелуй.

Он приветливо махнул мне рукой и направился к столу, проталкиваясь среди гостей. Их посадили за длинный стол вместе с остальными родителями: я наблюдала, как наши с Ией мамы тут же стали обсуждать приглашенных гостей, не сильно заботясь о выражении своих лиц: они отражали все эмоции одновременно. Лейла сказала, что Гела не пришел, сославшись на плохое самочувствие.

Когда мои ноги окончательно затекли, вышла Алиса в том платье, что мы выбрали вместе, и зал взорвался аплодисментами. Свадебный атлас гладко стелился по ее телу, фата спадала мягким покрывалом. Алиска не выглядела девочкой, но она выглядела женщиной, которая уверена в своем выборе. Ее поведение сильно переменилось: она блистала и с удовольствием чувствовала себя в центре внимания, как будто спешила занять собой все свободное пространство, которое мы с Ией так долго у нее отнимали. Когда откладывать торжественную церемонию уже было невозможно, Алиса нашла меня взглядом и развела руками, мол, «где Ия?». Я непонимающе развела руками и состроила ничего не знающее выражение лица.

Заиграл оркестр. Новобрачные взялись за руки и медленно пошли вдоль гостей: меня охватило чувство полного одиночества. На полпути случилось ожидаемое: громко хлопнули двойные тяжелые двери и разряженная в пух и прах, в потрясающей красоты алом платье с лепестками роз заявилась Ия. Все повернули головы в ее сторону, а она подняла руки в красных перчатках: «Не обращайте на меня внимания!», пробежала через весь зал и встала рядом со мной как ни в чем не бывало. Друзья жениха, хранившие до ее появления полную невозмутимость, разом оживились и порозовели. Я почувствовала легкий укол ревности – мое платье на контрасте с ее выглядело еще более простым и дешевым. Мы различались, как принцесса и нищенка.

– В самый последний момент сломалась застежка, представляешь? – зашептала она мне на ухо так громко, чтобы все услышали.

Я едва не рассмеялась. Это была ее месть за секрет, которым не поделилась Алиска. Ийкины красные стрелки, отлично гармонирующие с цветом платья, разбивали ее нелепую историю о поломке платья подружки невесты, подтверждая, что все это было четко спланированной акцией.

– Тихо ты, – шикнула я Ие в ответ, и она округлила глаза.

Церемония прошла быстро, но у меня все равно успели заболеть ноги. Чтобы не выглядеть круглым карликовым тортиком, я надела шпильки, о чем уже несколько раз успела пожалеть.

За нашим столом сидели Ия и Серго, Леван и Майя и какая-то незнакомая мне пара. Я чувствовала себя несчастной иностранкой, попавшей в страну «ВСВП» – вечного счастья возлюбленных пар. Немного скрашивали мое одиночество Леван и Майя, они ссорились с начала вечера, напоминая, что союз – это еще не гармония. Майя что-то длинно выговаривала ему на ухо, Леван, как обычно, слишком глубоко засунул руки в карманы и промолчал, чем вызвал у своей спутницы еще больший гнев. Ия не обращала внимания на то, что ее младший брат, обычно пребывавший в приподнятом настроении, вдруг стал более резким и агрессивным, а была занята только Алисой.

Пока гости подходили к Алисе с поздравлениями, трогали ткань мягкого атласа и фотографировались с молодоженами, Ия трясла головой, отчего бриллиантовые сережки в виде заглавной буквы ее имени то и дело покачивались, привлекая внимание сумасшедшим блеском. Она перешла на грузинский и исходила ядом.

– Ты не считаешь, что в нашем возрасте глупо надевать платье с фатой?

– Она выходит замуж впервые, – сказала я.

– И что, от этого она вдруг стала девственницей?

Леван и Серго разом подняли голову и посмотрели на нас, Ия не смутилась: «А что? У вас были сомнения в невинности сорокалетней невесты?»

– Смысл нам говорить на грузинском, если наш стол понимает его чуть ли не лучше, чем русский? – сказала я. – И Алиса – наша ровесница.

– И что? – завелась Ия. – Мы-то вышли замуж совсем девчонками. Мне двадцати не было!

– Напоминаю, ты развелась с первым мужем.

– Убери с лица эту благочестивую ухмылку, – говорит Ия. – Где, кстати, Алексей Александрович?

– В командировке, – сказала я.

Она смотрит на меня так, будто ей все ясно.

– Какие-то вы все странные, – сказала Ия, с грохотом отставила стул и ушла.

Я отпила из стакана немного воды, чтобы успокоиться, и обратилась к Серго: «Что это с ней?»

– Не обращай внимания, ты же знаешь Ию. Она очень волнуется из-за отца.

– Из-за Гелы? Что так? – удивилась я.

– Долгая история… Явился Демна, и с ним в семью пришел какой-то сумбур… Ия из-за него как с ума сошла. Как бы не вышло проблем. Я понимаю: семья, все дела, но для меня главное – Ия и Софико. Прости, Нино, я пойду и найду ее.

Вот передо мной было две семьи: только что образованная и проверенная временем. Алису как раз страстно целовал ее муж под хлопки фотоспышек и «горькие» крики гостей. А что я? Я отчетливо поняла, что мой брак уже разрушился, просто я все никак не могла это признать.

Я блуждала взглядом по столам и заметила, что у Алиски очень много незамужних подружек. Дамочки нашего возраста сбились в кучу, делая вид, что увлечены светским разговором, но глаза их выдавали: они настойчиво выжидали, когда кто-то из одинаково невразумительных друзей жениха выберет одну из них. «Как новорожденные щенки в поисках хозяина», – рассеянно подумала я. Я не знаю, почему у всех такие проблемы с мужиками. Я в каком-то другом живу мире, видимо.

За родительским столом было еще веселее: отец много пил и громко разговаривал с немолодой женщиной с ярко накрашенными красными губами. Она сидела рядом с отцом и хохотала как припадочная, время от времени, якобы невзначай, касалась его плеча. «Славина тетка», – вспомнила я. Я заметила, как мать стала подниматься, но Тамази с раздражением схватил ее за руку.

Ия и Серго вернулись, когда вынесли горячее. Ее взгляд стал нормальным, и мы перешли к нашей обычной семейной болтовне. Леван с Майей сидели с каменными лицами и смотрели в одну точку.

Этим дело не кончилось. Когда начались тосты, к нашему столу подсел двоюродный брат жениха, тот самый, который подмигнул мне перед началом церемонии. От него вкусно пахло дорогим табаком и самоуверенностью.

– Вы подружка невесты? – спросил он.

– Вы что, не видите платье?

Он рассмеялся:

– Пардон. Не знал, с чего начать диалог. Вы замужем? – спросил он.

– Теоретически.

– Это лучший статус, – сказал он. – Меня, кстати, зовут Александр, можно просто Саша.

– Хорошо, что можно.

– Вы сегодня не пьете? Я за вами наблюдал, у вас одна вода весь вечер.

– Наблюдательный вы. Да, я свое уже выпила.

– У меня номер в этом же отеле, – сказал он спокойно. – Если захочется продолжить наблюдение.

Это был стремительный подкат, этим он мне и понравился. «Значит, и секс будет таким, как я люблю, – подумала я. – Без лишних слов и прелюдий».

Я вдруг поняла, что легко могу пойти. Мне ничего не мешает. Он вроде даже и ничего: красивые руки, чисто выбритое лицо. Почему бы и нет? Я больше не знала, в каком мире живу. В том, где мужчина так запросто предлагает незнакомке секс в номере отеля? Или в том, где фата до пола, любовь до гроба? Кроме того, мне польстило, что Саша выбрал меня, несмотря на дебильное платье с рюшами, несмотря на огромное количество одиноких, оборачивающихся на нас с пьяным интересом девушек.

Я увидела, как к нам неспешной походкой направляется мама, и на полном серьезе сказала ему, что подумаю. Он кивнул, поцеловав мне на прощание руку.

Мама подошла попрощаться.

– Голова разболелась, – сказала она. – Я уйду по-английски, Алисе передай мои поздравления.

Когда вынесли торт, Алиса стояла в центре зала под вспышками. Она разрезала торт и объявила танцы. Я уже думала подойти к Саше, взять его за руку и позволить ему увлечь себя в номер, как вдруг увидела своего отца. Тамази вообще перестал замечать, что происходит вокруг: он танцевал с теткой Славы и лапал ее за задницу.

– Смотри, что твой отец творит, – кивнула в его сторону Ия.

Я сделала вид, что не заметила, и притворилась, что разговариваю со своей компаньонкой по розовым платьям. В голове стучало: «У мамы с папой все ужасно. Он постоянно гуляет. Он пьет. Он устает от стабильности». И вдруг: «Я и он в одной связке».

Ближе к десяти Ия исчезла: она приходила и уходила, когда хотела, никому ничего не сказав. Я посмотрела на Сашу, кинувшему на меня вопросительный взгляд, потом на Тамази и выскользнула в июльскую ночь.

Глава 43

После серии удачных продаж моего голоса моя жизнь начала налаживаться. Сегодня я пригласила Алексея Александровича, чтобы отпраздновать свою относительную финансовую независимость и поднять ультимативный разговор о нашем совместном будущем. Ради этого случая я впервые за время приезда в Петербург самостоятельно купила вино. Оно было баснословно дорогое: Philippe Pacalet при нынешних ценах обошелся мне в сумму, чуть меньшую ста тысяч. Это все еще было мне не по карману, и перед кассой я задержалась, раздумывая, не выложить ли его, но затем разозлилась: «Я буду радоваться, что эти поганые гроши трачу с таким размахом!» Дома я бережно обтерла бутылку и поставила ее в холодильник.

Было уже девять вечера, я ожидала своего бывшего мужа с минуту на минуту. Я как раз дорисовала черную, раздваивающуюся, как змеиный язык, стрелку, как вдруг на телефоне высветилось имя. Я замерла: Василиса. Последний раз она мне звонила больше двух лет назад, когда мы еще не обменялись статусами. Что я ей скажу? Она будет кричать и требовать. Тогда я ей отвечу, что это мой муж и я не собираюсь его ей отдавать. Они даже не расписаны. А если она будет плакать, я самодовольно рассмеюсь ей в лицо. Или просто сбросить звонок?

Время замедлилось, я неподвижно смотрела на вибрирующий экран, не решаясь поднять трубку. Когда я поняла, что Василиса вот-вот перестанет хотеть поговорить со мной, любопытство пересилило. В последний момент я ответила.

– Нино?

– Да.

– Это Василиса. Скажи, Леша у тебя?

– Нет.

– Скажи честно, хоть раз.

– Еще нет. Что тебе надо?

Я услышала ее выдох, где-то на заднем фоне заплакал ребенок, и мое сердце сжалось от обиды, ревности или хрен знает от чего еще.

– Слушай, я знаю, что у вас роман… Не кипишуй, у меня к тебе нет претензий.

– Да ты что?

– Не ерничай, ок? Мне и так паршиво.

– Всегда паршиво, когда отбираешь чужого мужа.

– Тебе-то это хорошо известно.

Значит, он рассказывал ей обо мне. Говорил такие вещи, что рассказывают только близким. И мне, обожавшей быть темой чужих разговоров, стало так горько, будто бы мой бывший муж предал меня еще один раз. Пауза затянулась.

– Ладно, – усталым голосом сказала она. – Я не за этим звоню.

– А зачем?

– Я работала с ним семь лет, Нино. Я знаю про всех женщин, с которыми он спал во время вашего брака, и с кем он продолжает спать.

Звук в трубке становится глухим. От шока я перестала дышать и, нащупав стул рукой, села.

– В смысле?

– Ну ты же в своем мире крутишься, а у нас здесь свои темы, – невесело сказала она. – Я видела это собственными глазами. Командировки. Гостиницы. Могу назвать фамилии.

– Ты врешь, – практически спокойно сказала я. Этой мысли оказалось достаточно, чтобы вдохнуть.

– Хотелось бы.

Еще десять минут она мне рассказывала, что у Алексея Александровича было три серьезных романа на работе. С одной из своих женщин он встречался два года. Когда она развелась из-за него, он ее бросил. Потом с каким-то мазохистским удовольствием перечисляла имена девушек, с которыми он ездил в командировки. «Он ни разу не ездил один, слышишь? Ни единого, на хрен, раза». Он всегда снимает два соседних номера, чтобы не палиться.

Я могла бы сказать, что всю супружескую жизнь издевалась над своим мужем, потому что в глубине души знала, какой паршивый он человек, но это было бы ложью. Я никогда не подозревала, насколько он отравлен бесчестием. Правда заключается в том, что я нехороший человек, как и Алексей Александрович. Просто двое нехороших в одном браке – это слишком много. Неудивительно, что он распался.

– Сейчас он крутит роман с кадровичкой из восьмого отдела и с тобой. Месяц назад он летал в Сочи с молоденькой официанткой из «Италии». Нужны доказательства?

– Нужны.

– Я скину тебе все скрины. А ты уж сама решай… Я хорошо его знала до того, как мы… ну… Он был мне родным. Леша постоянно жаловался, говорил, что ты слишком занята собой, что у тебя постоянный любовник, что ты не обращаешь на него внимания. Я уже не знаю, что из этого было правдой. Неважно. Уже в принципе похрен, с кем он спит, с тобой или с кем-то еще, он практически у меня не ночует.

– А где он ночует?

– Вот-вот, – сказала она и издала странный звук, отдаленно похожий на смех.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Я тебе подгадила, вот решила немного обелить карму, или как там у вас говорят.

Где-то далеко в чужой квартире, где не ночевал Алексей Александрович, надрывался его ребенок.

– Мне пора, открывай мессенджер – лови доказательства.

Просмотрев все фотографии, я сделала вывод, что любовницы у моего мужа такие, что мне стыдно за его выбор: претендующий на тонкость и сложность, он на деле выбирает самое простое. Выключив телефон, я рассмеялась пронзительным, истерическим смехом.

Глава 44

Алексей Александрович нашел меня на кухне в совершенно убитом виде. Он посмотрел на мое лицо и испугался:

– Что случилось?!

Я впервые отметила, что от него пахнет и не улицей, и не холодом, и не Василисой.

– Ты был в Сочи в июле? – спросила я.

Он замер буквально на миг, раньше я бы даже этого не заметила, изо всех сил старался казаться невозмутимым:

– Когда была свадьбы Алисы? Да, я ездил в командировку, – спокойно ответил он. – А что?

– Разве в Сочи? Ты называл другой город.

– Нет.

– Ты снимал два номера?

Он усмехнулся:

– Ты о чем вообще?

Я смотрела на него, не мигая.

– Ты всегда бронируешь два номера?

– Нино, – произнес он устало, – опять приступ фантазий?

Эти слова произвели на меня страшное впечатление – я не хотела ни кричать, ни плакать, ни доказывать, что я не сумасшедшая.

– Она сказала, что ты никогда не ездишь один.

Он не спрашивает, кто «она», а осторожно садится напротив:

– Ты разговаривала с Василисой?

– Да.

– И ты ей веришь?

– Я не верю тебе.

По реакции Алексея Александровича я поняла, что этот разговор станет для нас определяющим: голос бывшего мужа стал более властным, а тон насмешливым.

– Это ревность. У нее ребенок, неудивительно, что она нестабильна.

– Ребенок твой?

– Ты же знаешь, что да.

– Ты ночуешь у Василисы?

– Ты слышала про личное пространство?

– Личное пространство есть только там, где ложь. Отвечай, ты ночуешь у нее?

– Иногда.

– А где еще?

Он усмехнулся почти нежно, вытянул губы трубочкой и совершенно чужим голосом произнес:

– Ты хочешь список?

Я открыла рот, чтобы обрушить на него то, что копила годами.Ты самый настоящий злодей! Я прочла много книг, но ни в одной не встречала такого фальшивого ублюдка, как ты! Но сколько ни силилась, не смогла выдавить из себя ни слова. «Он никогда и не собирался возвращаться к нам», – поняла я. Алексею Александровичу понравилась неотягощенная изматывающим враньем жизнь с Василисой – эта женщина действительно знала его настоящего и, очевидно, принимала таким. Только вот ее терпеливая любовь совсем распустила его и в то же время сделала его возвращение ко мне невозможным: распробовавший свободу теряет и желание играть в камерном семейном спектакле.

Неплохо, Вася, поздравляю! Был ли у меня хоть один шанс сохранить семью? Превратилась бы я в одну из жен, законсервированных в браке? Ту, о которой шепчутся знакомые, жалостливо качая головой? Нет! Рано или поздно все бы вскрылось. Думаю, это подлинный талант – стать женой мудрой и понимающей. Увы, у нас не было ни единого шанса. Просто он не мог оторваться от нашей извращенной любви и решил продолжать агонию, покуда хватит сил. Бедный Алексей Александрович, ты же и сам не хотел такого развития событий.

Но там, на кухне, я пылала непримиримой ненавистью. Я в гневе, а может быть, от отчаяния вытерла слезы. Подошла к холодильнику, вытащила Philippe Pacalet и дрожащими руками разлила вино в бокалы.

– Выпьем за то, что я никогда больше не хочу тебя видеть.

Он засмеялся, но глаза остались неподвижными.

– Мне жаль, что ты так решила. Я уже понял, что я полное дерьмо. Для тебя я всегда буду полным дерьмом, что бы ни сделал.

От этой вопиющей несправедливости меня накрыл приступ бешенства. Я подняла бутылку, целясь ему в голову, но Алексей Александрович так резко и нелепо дернулся, что я со смехом опустила ее:

– Трус.

Он не стоит моих ста тысяч. Раздраженный, раздосадованный, разозленный оттого, что потерял не меня, а свой вычищенный образ, испещренный как погон звездами, Алексей Александрович заорал:

– Сумасшедшая! Как вы меня, женщины, затрахали!

– Я запрещаю тебе подходить к детям! Я не хочу, чтобы они общались с таким мудаком, как ты!

– Да-да, это мы еще посмотрим!

– Как я рада, что изменяла тебе, – честно сказала я. – Я трахалась с другими с самого первого года нашего брака.

– Я всегда знал, что ты шлюха, – сказал он.

– Убирайся. Больше никогда не переступай порог этого дома.

Глава 45

Все потеряло смысл двадцать четвертого декабря. Я всегда жила в ожидании будущего, а теперь я вдруг поняла, что больше ничего хорошего не случится. Никогда. Или случится, конечно, но ты этого больше не ждешь и не хочешь. Год назад пришла зима и задержалась навсегда.

Мы сидели на кухне с мамой, и я вдруг поняла, что она состарилась прямо у меня на глазах, пока я была занята только собой.Как меняются глаза стариков! Они становятся бледными, будто время выпило их. Ее прежде такие выразительные глаза превратились в светлые щели, глубоко спрятанные в воспаленных складках кожи.

– Прошел год, – сказала я. – И знаешь, что я тебе скажу? Ошибочно было полагать, что станет лучше.

– Нельзя плакать вечно.

– В моей жизни больше ничего не осталось. Я пробовала молиться, мам. Каждый день я встаю на колени и думаю, что это моя вина. Потерять смысл страшно.

– А что страшного? – ответила она странным голосом.

Мама потянулась через стол, ища мою руку, и крепко стиснула ее. Я ощутила холод ее тонкой морщинистой руки:

– Живи без смысла. Вот природа живет без смысла – и ничего.

В том, что она говорила, был свой чудовищный резон. Держать себя в руках, просыпаться утром, варить кофе, читать книги на грузинском, стараться путешествовать и жить дальше. Тогда, может, и перестанет быть больно. Только я уже не боялась боли, я боялась того, что может прийти вместо нее.

– Мама, а что дальше?

– Я не знаю, – она закрыла лицо руками.

Глава 46

Я думала, что окончательный разрыв с Алексеем Александровичем утопит меня во тьме. Этого не произошло, хотя настроение в те дни у меня было просто отвратительное.

В этот бессолнечный сезон я затеяла ремонт, будто можно перекрасить память. Мой Питер не боролся с погодой: он принял ее и растворил в себе, сделав своей частью. Так решила поступить и я. Для начала я освободила гардеробную Алексея Александровича и заняла ее своими летними вещами и туфлями, прятавшимися до этого на нижних полках. За коробкой оказалась его любимая шапка, которую он потерял задолго до нашего расставания. Он искал ее несколько месяцев, а она все это время лежала в пыли, смиренно ожидая своего хозяина; я бросила ее в мусорный бак, нисколько не жалея.

Я избавилась от жемчужно-серой гаммы, придумала затянуть одну стену в ошеломляющий терракотовый шелк в память о Тбилиси; попробовала одно за другим все кресла и выкинула недостаточно мягкие, развернула кровать на сто восемьдесят градусов: теперь окно открывалось в сторону БДТ и утро встречало меня в постели мутным стеклянистым рассветом. Кажется, все: прошлое запаяно, будущее встает на востоке, настоящее любуется Фонтанкой, вымощенной, как осколками тарелок, блестящим от дождя диким гранитом.

Осмотрев сделанную спальню с мучительным удовлетворением, я вдруг отчетливо поняла, что эта комната точно воссоздана мной из несуществующих воспоминаний. Над кроватью пустое пространство – ровно такое, чтобы заполнить разрезанными пополам плодами граната, выписанными кистью Мариам. Я вздрогнула. Специально ли я повторила то, что видела в «будущем» или это будущее делало все возможное, чтобы осуществиться? С некоторым облегчением я подумала, что Мариам не оставила никаких контактов и что мне никак не заполучить себе эту злополучную картину, терзающую меня уже столько времени.

После десяти вечера мы с мальчиками начинали жить собственными жизнями, отгораживаясь друг от друга пространством своих комнат. Матвей до позднего времени взрывал врагов и строил города, комната Дато тонула в суровой тишине. Сама я запирала дверь и читала, читала, иногда до раннего утра, глотая чужие жизни. Интеллектуальное возбуждение было тише сексуального, но пользы от него было значительно больше, а социальные последствия напрочь отсутствовали. Когда мысль персонажа медленно разворачивалась ко мне и обнажалась, я испытывала такое длительное напряжение, которое раньше накрывало меня только в предвкушении секса.

Книги вызывали переживания, полные удивления: наконец кто-то объяснял мне странные извилины поступков других людей, и на этом фоне мои собственные переставали казаться такими безумными, какими я привыкла их считать. Я восторженно, с примесью шокирующего стыда, наблюдала за Анной и Маргаритой, Настасьей и Катериной, искала процеженный смысл их жизней, проводила параллели, ловила забавные уколы в сердце и успокаивалась. Иногда я поднимала голову и глядела в зеркало, усмехаясь: «Старею. Читаю. Надо больше спать и больше двигаться».

Однажды я уснула над книгой и с криком подскочила только в девять утра.

– Черт! Мальчики, подъем! – закричала я.

Обе комнаты были пусты, и я чуть не прослезилась: «Датоша, какой заботливый ребенок, надо же!»Он не заботливый, он просто занял место взрослого.

В том, что случилось у нас с Алексеем Александровичем, все же был жирный плюс, который даже перевешивал произошедшее: мы помирились с Давидом. После нашей ночной разборки с бывшим мужем старший сын с невозмутимым видом зашел на кухню и взял отцовский бокал с вином.

– Я все слышал, – сообщил он.

Я чокнулась с ним бутылкой и спросила его, как спрашивают о чем-то важном старинного друга:

– И что думаешь?

Дато сказал, что знал все. На футбольный матч «Зенит – Краснодар» заявилось очень много зрителей, в том числе вся параллель из Датошкиной гимназии. Несмотря на это, он обратил внимание на женщину, которая сидела рядом с папой. «Они делали вид, что не знакомы, но держались за руки, когда были уверены, что мы не смотрим».

– Эта? – Я показала ему фотографию кадровички.

– Нет.

– Эта?

– Нет.

Оказалось, с ними ходила официантка. Та самая, с которой он летал в Сочи вместо того, чтобы пойти на Алискину свадьбу.

– Какая же сука, – в сердцах сказала я и опрокинула в себя бокал до дна.

– Мам, вот честно. Даже ты этого не заслуживаешь.

С этого дня он стал ухаживать за мной. Ужин у нас превращался в произведение искусства: Дато накрывал стол черной скатертью и сервировал фарфоровым сервизом, который прежде мы берегли только для гостей. Вечером на столе всегда стояли корзины с ягодами и мучнистыми бананами, сильно пахли бородинский хлеб и мясные отбивные, которые он научился жарить так, как когда-то его отец. Он начал покупать продукты сам: сравнивал цены, знал, что и где покупать выгоднее. Дато следил за мной. «Ты почти ничего не съела», – говорил он. «Маме сейчас тяжело, я сам», – тихо объяснял он Матвею, думая, что я не слышу.

Парень, которому оставалось жить три года и два месяца, наконец обнимал меня как раньше.

Глава 47

Удачная сделка с Orbita Interactive сильно укрепила мое финансовое положение. Мы с Дэном Рожковым сумели найти общий язык. Он оказался профессионалом, который категорически не хотел двигаться по процентам в чужую пользу, но свои обязательства выдерживал: контракт был составлен с исключительной щепетильностью и исполнен точно в обещанный срок.

Я заехала в офис Левана после пяти, чтобы поставить очередные подписи на пролонгационных документах. Леван был рассеянным и не мог ответить ни на один мой вопрос, что совершенно не вязалось с его обычно организованным характером. Наконец мне это надоело:

– Что случилось?

– Ничего. – Он пожал плечами.

– Ну я же вижу, что на тебе лица нет.

Оказалось, что они с Майей расстались. От неожиданности я присела:

– Но почему? Я думала, у вас все идеально.

Их отношения с Майей казались очень серьезными, они стали встречаться, едва окончив институт. Молодая врач и выпускник матмеха. Полтора месяца назад Ия сказала мне, что он собирается сделать ей предложение. «Леванико женится, – с легкой грустью подумала я. – Ну что ж, его девочка действительно блестящая партия».

– Все так думали. Она целовалась с другим.

– Ну и что? – расхохоталась я, не заботившись о том, что ему может быть неприятно. – Подумаешь, поцелуй!

Леван поморщился, сказав, что это стало последней каплей.

Он мне нравился всегда, но я слишком боялась показать это и испортить наши близкие, практически родственные отношения. Иногда мне казалось, что он смотрел на меня с нежностью, иногда с огоньком, но мы никогда не переступали черту, не говорили открыто. Как бы мне ни хотелось соблазнить его, я не видела ни единой возможности. Он был слишком правильный и никогда не изменял своей девушке. Таких мужчин не надо портить, сбивать их с истинного пути. Значит, теперь он свободен. Я замолчала, не зная, что говорить. Я хотела похлопать его по плечу, утешить, что разрыв с кем-то – это глоток свежего воздуха, возможность прожить новый сценарий, впустить в жизнь настоящее приключение, но, заглянув в его печальные глаза, я засомневалась, что он правильно меня поймет. Поэтому я сказала:

– Мне очень жаль, – и сочувственно сморщила лицо.

– Ничего страшного, – сказал Леван. – Я так вкладывался в эти отношения, столько времени был ей мужем, что теперь и я намерен развлекаться. Не хочу ничего постоянного, просто секс.

Он кинул на меня взгляд хитрый и понимающий. Я сразу поняла, что он намеренно прозвучал грубо, чтобы объявить: «Я больше не мальчик, обрати на меня внимание». Неужели он так быстро переключился и дает нашим отношениям возможность случиться? Прищурившись, я раздумывала, насколько эта двусмысленность серьезна и как мне правильно на нее среагировать. «Бедная Ия, – не в тему подумала я. – Я уже спала с ее отцом, теперь я собиралась соблазнить ее младшего брата».

– Что скажешь, Нино? – невпопад спросил Леван.

Он смотрел себе под ноги, не решаясь поднять взгляд. С ним было странно изображать из себя роковую женщину. Я неловко приблизилась к нему почти вплотную, не смея поцеловать его по-настоящему. Он сделал это сам, и я почувствовала его ресницы на своей щеке.

– Это мэтч! – улыбнулся он.

– Что мы делаем? – спросила я.

– Не знаю.

Мы начали свой удивительный диалог распутницы, притворяющейся романтичной, и настоящего романтика, принявшего распутный вид. «Я соблазнила мальчишку», – сокрушалась я. «Кто еще кого соблазнил», – усмехался он. «Я виновата», – говорила я. «Оба виноваты». Меня обезоружило то, как он без колебаний поделил мою огромную вину и взял на себя ровно половину.

– Нино, ну я же прекрасно понимаю, что это не просто интрижка.

Мы не были обычной блудливой и ненасытной парой. Мы переспали тринадцатого числа, в день рождения Майи, я не знаю, сделал ли он это намеренно, чтобы избавиться от нее, или случайно, – мне было все равно.

После первого раза я подумала, что это неплохо и я бы смогла научить его всему, что мне нравится. Леван был очень чувственным и откликающимся. Сладость дымной вишни моих очень дорогих духов он принимал за мой естественный запах – под ним ему был не слышен опьяняющий нездоровый аромат моего порока. Он был очень сфокусирован на моем удовольствии, но мне не хватало его мужской инициативы. «Слишком по-детски угодлив», – думала я. Несмотря на мягкий характер, я всегда чувствовала, что он не даст мне давить на себя. Чтобы не повторять прошлых ошибок, я решила сразу все рассказать Ийке. Пригласила ее в гости вместе с Софико, которую не видела уже две недели.

Она вошла в квартиру и не сильно удивилась Левану:

– И ты тут, Леванико! – Она тут же сунула племянницу ему в руки: – Я теперь тебя вообще не вижу. То работа, то Майя. Нино тебя и то чаще видит… как у вас там?

– С работой все отлично! – Он подбросил Софико вверх, и ее звонкий смех отскочил от пустых стен.

– Здесь все изменилось, – сказала Ия, оглядываясь.

– Ремонт.

Она кивнула и не расспрашивала. Ия подошла к дорожной сумке, вытащила игрушки Софико и раскидала их по полу. «Поставь ее, поставь. Давай лучше помоги мне!» – прикрикнула она на Левана. Она сунула брату в руки коробки с едой и приказала отнести их на кухню.

Мы сели за стол напротив нее, как перед экзаменатором. Она резала хачапури, ругаясь, что сыр не тот: «Кузнечный рынок в край испортился» – и подозрительно поглядывала на нас.

– Ну? – сказала она наконец.

– Я расстался с Майей, – храбро начал Леван и замолчал.

– Не может быть! Давно?

– На прошлой неделе.

– Ах, помиритесь еще, – махнула она рукой в его сторону. Слова младшего брата никогда не представляли для нее большой серьезности. – Перед свадьбой всегда так. То сходитесь, то расходитесь… Правда, Нино? – повернула она ко мне голову, ища поддержки. – Майя хорошая девочка. Когда я болела, она единственная позвонила мне и спросила, что привезти. Вот ты, Леванико, никогда бы…

– Мы с Нино встречаемся, – перебил он ее.

Тишина.

– Что? С какой Нино?

Я подняла руку.

– Вы что, шутите? Решили поиздеваться надо мной, да? – Она перешла на грузинский. – Слишком поздно! Вот Софико уже из меня всю душу вынула, да, дочка?

Софико в этот момент неуверенно шла вдоль стены, держась за нее обеими руками.

– Ия, это правда, – сказала я.

Она смотрела на нас секунд пять, потом десять и вдруг рассмеялась: «Вот это поворот!»

Ия встала, обошла стол и обняла нас по очереди.

– Ты, – ткнула в Левана, – наконец-то сделал что-то интересное. И ты, – повернулась ко мне, – наконец попробуешь отношения с кем-то адекватным.

– Ты не злишься?

– Злюсь? – Она фыркнула. – Нино, вы оба взрослые – живите. Только не делайте из этого драмы.

Я подумала, что в моей жизни всего два человека, реакцию которых я никогда не могу предугадать заранее, – папа и Ия. Именно поэтому я им верю.

Глава 48

Мы решили послушать Ию и не делать из наших отношений драму. Леван заезжал ко мне днем, когда мальчики были в школе, и никогда не оставался на ночь, но все же внимательный Датоша догадался, в чем дело.

– Он хороший человек, мама, – улыбнулся он. – Я рад за тебя. Теперь ты и без меня справишься.

– А ты куда собрался? – с улыбкой спросила я и потрепала его по голове, как в детстве, и он не отстранился.

Моя любовь всегда сопровождалась одержимостью, как с Ником, ощущением катастрофы, как с Сандро, или мучительной ревностью. С Леваном этого ничего нет – только нежность и благодарность. Я захотела особенной любви, той, что никогда не искала. Леван весь состоял из тепла и льна, несмотря на юный возраст, он был готов опекать женщину, которая с ним рядом. То ли из-за его слегка неуклюжей походки, то ли оттого, что я помнила его совсем мальчиком, мне хотелось все время запрыгнуть к нему на руки – проверить его на устойчивость.

Мы решили просто наслаждаться тем временем, которое нам выпадало. Пили кофе, лежали молча, касались друг друга без планов. Иногда казалось, что мир за пределами моей квартиры не существует, но он существовал.

В тот день телефон Левана вибрировал уже третий раз. Он посмотрел уведомление, усмехнулся и наконец повернул экран ко мне.

– Началось. Смотри.

На экране шла онлайн-трансляция игровой конференции из Пекина. Черная минималистичная сцена, огромный LED-экран за спиной Дэна Рожкова, вырядившегося как стареющая поп-звезда, с микрофоном-гарнитурой, пульсирует красным «Orbita Interactive». Новое обновление «Сектора» бьет рекорды игровой популярности, в аудиопаке еще больше меня. Весь прошлый месяц мы с Леваном провели в «Хма. Цехе»: Дэн просил меня издавать все более откровенные звуки, а я все больше чувствовала себя порнозвездой.

– Теперь звук триггерится не просто на событие, а на интенсивность действия. Чем выше адреналин игрока, тем глубже модуляция, – сказал Леван.

В правом углу стрима бежал счетчик: «Live players: 5 017 116».

– Это сейчас?

– Это прямо сейчас. Ты теперь аудио-триггер, поняла? Твоя тембральная формула привязана к ощущению победы. Это почти нейробиология!

То есть я могу заставить их кончить только одним своим голосом? В меня играют свыше пяти миллионов человек. Я почувствовала, как меня возбуждает масштабность. Массовое использование.

Слайды за спиной Дэна сменялись: «Immersive audio», «Deep response system», «Overdrive 2.0». Дэн на сцене улыбался.

– We do not sell violence, – говорил он. – We sell experience[39] .

На дисплей выбежала цифровая инопланетянка цвета холодного перламутра, очень отдаленно напоминающая меня, и, замахав всем рукой, закричала моим голосом: «Привет, Пекин! Я уже внутри игры, а ты?» Я слушаю, как гортанно звучит китайский, утонувший в грузинском акценте, а зал захлебывается в экстатическом восторге.

– Не похожа, – фыркнула я.

– Очень похожа. Ты лучшая! – Глаза, направленные на меня, улыбались, светясь неподдельным восхищением.

– Будешь есть? – спросила я и, не дожидаясь его ответа, вытащила ягоды. Леван с усмешкой смотрел на башню спелой клубники и мороженого, которую я щедро полила упругими синтетическими сливками.

– Да, я не твоя мама, я еще только учусь готовить, – вырвалось у меня, о чем я тут же пожалела, подошла и поцеловала его в клубничный рот.

– Ты мне нравишься такая, какая есть, – и голос его звучал искренне и безыскусно.

Однажды я поскользнулась на верхней ступеньке и полетела вниз. Разбила в кровь колени и ладони, которые успела выставить при падении. До «Хма. Цеха» доползла в слезах. Леван аккуратно целовал мои ссадины. Я подумала, что он лучший мужчина из всех, кого я знаю. Рядом с ним я всегда бы чувствовала себя в безопасности. «Это иллюзия, Нино», – одернула себя я. В самом начале они все такие. Я вспомнила Алексея Александровича и горько усмехнулась. Дальше я смотрела на него только через делящие все на два очки.

Тогда я еще не знала, что Леван – моя последняя любовь, самая хрупкая и нежная. Я прикасалась к его раскрывающимся губам, пила его мелкими глотками и думала, что скоро найду себе кого-нибудь другого.

Глава 49

Это произошло двадцать шестого ноября две тысячи двадцать седьмого года. Неизвестные в костюме химзащиты расстреляли Гелу в тот момент, когда он выходил из собственной парадной. Бедная Ия! Что же нам теперь делать? Он прожил шестьдесят два года. «Я никогда не говорил тебе, но ты значила для меня все», – вспомнила я. Гела, я не знаю, как к тебе относиться…Это ты в ответе за болезненные причуды моей психики? Может, из-за тебя моя чувственность приняла столь экзальтированную форму? Это тебе я должна сказать спасибо?

Когда Леван позвонил мне около трех часов дня и путано рассказал о случившемся, я тут же поехала к Ие.

– Его больше нет, Нино, – Ия сказала это прозаично, как будто речь шла о чьем-то постороннем отце. Она держалась, как и подобает дочери стального человека. Держалась просто невероятно, если учесть, что мы стояли прямо на том месте, где все произошло.

– Пойдем отсюда, – потянула я ее за рукав.

Ее губы задрожали, и она прикрыла глаза рукой. Я обняла ее и сама заплакала, не стыдясь прохожих, бросавших на нас любопытные взгляды.

– Почему папа не общается с Гелой? – спросила я у мамы за год до того, как его убили.

– Уже давно.

– А почему?

– Из-за чего ссорятся мужчины? Из-за денег, из-за сфер влияния. Мы с Лейлой так и не разобрались, кто больше виноват, да оно и неважно. Твой отец, кстати, очень настаивал на том, чтобы я оборвала всю связь с семейством Беридзе.

– И ты прекратила?

– Я ограничила.

Неужели тебя больше нет, Гела? Мне казалось, что ты будешь с нами вечно.Тонкие девичьи соображения относительно моего первого любовника видоизменялись из года в год и окончательно оформились только через много лет. В юности мне казалось, что страсть ко мне свела Гелу с ума, сбила его моральные установки напрочь, заставила забыть о дружбе с моим отцом и даже о своей семье. После разговоров с мамой о сложностях в их с Тамази отношениях я с досадой подумала, что он намеренно покрыл бесчестием чтимые традиции. Может, я была просто инструментом для того, чтобы ощутить свою власть над Тамази? Мол, смотри, что я с ней сделал? Вот она, твоя дочь, видишь? Она подо мной. Когда я придвинулась ближе к возрасту Гелы, то поняла, что ореол «взрослости», которым принято окружать тех, кому за тридцать пять, штука напрочь фальшивая. Никакие они не взрослые, а просто постаревшие дети. Его поступок перестал быть трагедией страсти, а стал тем, чем и был: смесью тщеславия, слабости и глупости.

И я… просто я была юна и красива.

Третий день я бродила по квартире сама не своя, то копаясь в старых фотографиях, то зависая на новостных сайтах, читая, как медиа обливают Гелу грязью: «МЕСТЬ ДЛИНОЙ В ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ: грузинский бизнесмен расстрелян у своего дома». Одни называли его «палачом», другие «человеком, которого настигла судьба». В рекомендациях то и дело всплывала запись с камер наблюдений – я не посмотрела, я не хотела видеть, как человек, которого я когда-то любила, выходит из парадной с пакетом в руке и делает два шага к машине. Не хотела видеть, как он дергается от первого выстрела. Как всегда прямой, не сгибающийся человек вдруг опускается на колени. Как он беспомощно закрывается рукой и получает еще несколько выстрелов в голову.

Я выкурила бессчетное количество сигарет и пропиталась запахом кофе, пока размышляла: вдруг это я своим появлением в Тбилиси запустила цепочку этих событий? Если бы я никогда не встречала Демну, вдруг Гела по-прежнему был бы жив? По пути домой я, взволнованная трудноопределимыми эмоциями, купила сильнодействующее снотворное.Боже, вот здесь я купила это впервые.

После смерти отца Леван замкнулся в себе, а потом ушел от меня одним днем без объяснений. Видимо, когда умер Гела, умерла и та часть Левана, которая отвечала за любовь ко мне. Несмотря на то что я знала: рано или поздно наши отношения закончатся, я оплакивала его горестнее всех.

Глава 50

Как только забрезжило утро, я рванула к гипнологу. Все те эпизоды, которые я считала ненастоящими, не существовали только на момент их прохождения. Это было не воображение, это было расписание.

Я распахнула дверь в кабинет, нисколько не тревожась о том, что не предупредила врача о своем приходе, хотя в последний раз мы виделись не менее двух лет назад. Я завопила с порога: «Николай Васильевич, я прошу вас отдать мне мои записи!» Он как раз водил руками около головы застывшего в странной позе пациента и в изумлении обернулся. Я заметила, что он сильно постарел – пергаментно-желтое лицо совсем иссушилось.

– Нино, у меня прием!

– Господи, что с вами? Ужасно выглядите! Работа вас измотала окончательно», – вырвалось у меня.

– Девочка моя, что вы здесь делаете? Подождите немного, я сейчас подойду. – Одной рукой он опрокинул оцепеневшего в этом странном положении мужчину на кушетку, другой подтолкнул меня к двери.

В ожидании я расположилась в большом кресле для посетителей, твердо намереваясь прояснить ситуацию.Сейчас он принесет мне тетради, и мы с ним разберемся, что именно со мной происходит, только и всего.

Николай Васильевич задерживался, и я постаралась подготовиться к нашему непростому разговору – по возможности вспомнить все, что забыла. Я абсолютно точно много раз видела Алексея Александровича в дверях уже после нашего разрыва: «Мы с ним исступленно трахались так, как делали только в самом начале знакомства, да и то… нет, мне кажется. Здесь было возбуждение, граничащее с психозом, не помню, чтобы мой муж когда-либо вызывал у меня настолько сильную эмоцию». Видела Фросю в Доме книги: «Не подходи ко мне, Нино! Ты знала, что он мне нравится. А тебе он ни капли не нравился! Зачем ты сделала это со мной?» Мне несколько раз приходила в голову мысль найти ее и извиниться, все-таки в моем возрасте не так просто заводить новых друзей, а мы с ней как-то находили общий язык, но в итоге я бросила эту затею. Что я ей скажу? Прости, Фрось, я немного сумасшедшая? Потом много было дверей, указывающих на то, что у меня клиническая депрессия: «Я не могу вдохнуть месяцами. Николай Васильевич определил меня к психиатру. Тот сказал, что мне нужно оставаться в клинике не меньше восьми недель». В этих «воспоминаниях» я принимала препараты… много препаратов.

Как только Николай Васильевич появился и жестом пригласил меня пройти в кабинет, я накинулась на него, повторяя: «Это все сбылось! Все. Каждая деталь! Это не фантазии под гипнозом. Это будущее!» Я долго и весьма подробно объясняла ему, что за нашу терапию неоднократно путешествовала во времени. Николай Васильевич меня не слушал. Он говорил точно, профессионально, в своей обычной чудаковатой манере, и ни одно его слово не относилось к тому, что я только что сказала. Мне стало очень страшно.Вы вообще слышите меня?

– Нино, оставайтесь в контакте со своим телом. Что вы сейчас ощущаете? Сколько часов в сутки вы спите? Принимаете ли вы назначенный препарат регулярно? Вы знаете, какой сейчас год?

Я будто из глубины слышала свой сонный голос, отвечающий на эти ничего не значащие для меня вопросы. Тут до меня и дошло. Я не путешествовала в будущее. Я просто никогда не жила в настоящем.

Глава 51

Д етский хор распадается на сказочное многоголосье. Он состоит из двадцати маленьких мальчиков: они по очереди берут собственную тонкую ноту и тянут ее, состоящую из воздуха и легких детских воспоминаний, прямо к небесному своду.

«Садись, садись», – говорят мне, и я послушно опускаюсь на деревянную лавку.

Я равнодушно рассматривала прибывших. Вот стоит Алексей Александрович: уголок его рта смешно дергается в нервном тике. Убитый горем Леван плачет, как мальчик закрывая руками лицо. Я откуда-то знаю, что Тамази не пришел, потому что не смог даже встать с кровати.

Все остальные повторяли одинаковым голосом глупые причитания, одинаково бросали на меня фальшивые сочувственные взгляды, одинаковые лица обменивались поверхностной скорбью. Чужая смерть обнажила липкие, мерзкие, вязкие, человеческие недостатки: люди болезненные, люди-истерики, любопытствующие вуайеристы. Кто-то положил руку мне на плечо. Кто-то сказал: «Он отправился к звездам».

Дивная музыка стекала по иконам и не пропускала ко мне посторонние звуки. «Вот оно, настоящее безумие», – подумала я. Посмотрела на свои туфли: ноги перемазаны грязью до самого верха. «Значит, я упала», – думаю.

Ко мне подошла женщина со смутно знакомым лицом.

– Мне так жаль, – сбивчиво говорила она. – Ужасно жаль. – Она стала выплескивать на меня соболезнования, давясь хрипами: – Такой добрый, такой умный, почему это произошло… – Ее рот искривился в судорогах вежливой скорби и наконец исторг из себя позорное любопытство: – Он хотя бы не мучился, Нино?

– Нет.

Ему было очень больно, Оксана Владимировна. Я думаю, он сразу пожалел о том, что сделал, потому что Матвей нашел его в куче рвоты. Он пытался избавиться от таблеток. Он пролежал совсем один пять часов. За пять часов я ни разу не вошла в его комнату. Я ничего не слышала, хотя стояла в нескольких метрах. За время, пока мой старший сын умирал, я успела сварить кофе и ответить Дэну на два письма.

Матвей вернулся около двух часов дня. Забежал в спальню, я поцеловала его, а когда он дернул меня за руку, сказала: «Даманебет тави, бавшвебо, шэмаргэи![40] Дайте послушать подкаст».

Младший брат пошел искать старшего. Он прыгал на нем, думая, что тот прикалывается.

– Вставай, – сказал он, а потом увидел рвоту и почувствовал ее запах. Потом бил его по плечу. Потом по щекам. Потом кричал: «Мама».

Мне кажется, я звала его, хотя сразу поняла, что он умер. Я делала искусственное дыхание. Считала вдохи. Сбивалась. Начинала заново. В комнату вбежали врачи, когда у меня уже не было сил изображать из себя врача. Матвей сидел рядом с братом, плакал, гладил его холодный лоб и закрытые глаза. Я говорила им: «…он не специально, ненарочно, он просто ошибся». Пока Датошу забирали, я думала: «Где его паспорт?» – и потом: «Что я скажу маме?» В комнате я нашла запечатанное письмо для «@blondangerr». Я открыла ее соцсети и подумала, что я никогда не передам ей письмо от моего мальчика. Ведь тогда все поймут, что он сделал это с собой намеренно.

– …стоит страшным, вопиющим к небу вопросом: «Господи, почему Ты это допускаешь?»

Посередине зала стоит гроб с распахнутой крышкой. Я не смотрю. Я знаю его лицо наизусть. Зачем мне смотреть? Его уже там нет. Матвей стоит рядом с братом, не отходит от него ни на шаг. Около него застыла моя мать: ее худые руки сжимались и разжимались, как будто она что-то мяла. Я вдруг поняла: она хоронит внука, а я – ребенка.

– Принятие этого – это огромная работа. Скорбь пришла в судьбу человека, и человек должен потрудиться…

Алексей Александрович лишился остатков самообладания и выбежал на улицу. Глухие удары сердца отдаются в голове. Я думаю, как же я не услышала, как хлопнула входная дверь. Не заметила, что Датоша вернулся из школы через полчаса, как ушел. Я не знала, что он заперся в комнате. Бьющуюся в истерике Ию вывели из церкви Успения Пресвятой Богородицы.

– Со мной все в порядке, – сказала я кому-то.

Хладнокровная проповедь гласит: «Да упокоит его среди ангелов и праведников…» Мне не дает покоя вопрос: люди, вы действительно верите в это? Давай, проницательный батюшка, видящий души насквозь. Убери религиозный пафос, вместо него просто крикни мне в лицо: «Где же ты была, мама? Разве не ты должна была его защитить? Почему теперь я должен оправдывать твою тупость тем, что „мы доверяем воле Божией, даже когда она непостижима“?»

Внутри ни покаяния, ни молитвы. Я смотрела на улицу: идет снег, и это такое чудо, что он идет. Люди продолжали приходить. Я удивилась, как много у него друзей. Среди них девушка со светлыми волосами. Она смотрела под ноги, волосы крупными локонами лежали на темном пальто «Он считал ее лучшей, а она даже не собрала волосы», – настойчиво билось у виска и в глубине сердца. Я хочу подойти к blondangerr и завязать эти чертовы волосы.

– «Держите ее! Сейчас упадет!» – на какой-то миг я и вправду поверила, что мы с Дато улетели.

Глава 52

Вскоре я поняла, чего хотели от меня мама и Ия, и к исполнению задуманного подступила с присущей мне рассеянностью. В этот день я расцеловала мальчиков с особой нежностью и задержала на пороге Датошу:

– Слушай, поговори с отцом, а? Просто поговори. Это не должно длиться вечно, в конечном счете для тебя он всегда старался… Да-да, не закатывай глаза. …быть хорошим отцом. Господи, какой же у тебя несчастный вид! В чем дело, а? Ладно, можешь не говорить. Я и так знаю.

– Я подумаю мам, спасибо.

– Подумай, может, летом съездите с ним в Сочи?

– Не знаю. До лета еще дожить надо, – усмехнулся он.

– Постой, – я ухватила его за пиджак. – Ты ведь знаешь, что значит быть настоящим грузином?

Он вздохнул:

– Да. Это значит не предавать своих, даже если они тебя предали.

Я не стала говорить ему, что сами грузины не всегда так поступают, ведь не в каждом из них так много мудрости, как в маленьком мальчике.

– Вот именно, – сказала я. – Я тебя люблю.

Он сжал мои пальцы: «Я знаю, я тоже».

Я методично резала овощи и думала, что этого мало. Нужно пробовать говорить с Датошей еще и еще, ждать, пока в его запечатанном от чужих советов сознании проснется крошечное желание высказать отцу собственную обиду. Вот тогда дело пойдет… В дверь настойчиво позвонили – что-то забыл. Я вытерла руки о передник и открыла дверь: на пороге стояла незнакомая девушка, как две капли вина похожая на Ию в молодости.

– Тетя Нино, – завопила она, только увидев меня. – Ты что маме на звонки не отвечаешь?

«Софико», – успела подумать я, прежде чем потеряла сознание.

Глава 53

За минуту я постарела на двадцать лет. Вот так проживаешь свою жизнь меньше чем за сутки, а потом кто-то выдергивает тебя из воспоминаний – например, Софико, и время, как предатель из шпионских книг, начинает перематываться вперед. Если смотреть на себя в зеркало каждый день, то привыкаешь к изменениям своей внешности: перемены не кажутся ужасными, ведь они постепенные, незаметные, щадящие женскую психику. Мы бы сошли с ума (все женщины на свете – я точно знаю), если бы старость обрушивалась на нас в один день, допустим, в качестве подарка на юбилей: на сорок, пятьдесят или семьдесят лет. Именно так и ощущается старение после затянувшейся возрастной регрессии – как внезапное, сбивающее с ног. Меня пробрал озноб такой сокрушительной силы, что я схватилась руками за голову. Вот только что мне было тридцать восемь лет, и в одну секунду я вернулась в свое тихое безжизненное настоящее.

Я вскочила и стала стряхивать с себя налипшую старость. Мое изношенное тело вызывало во мне брезгливый ужас, я не могла оторвать взгляд от изборожденными венами рук, перебирающих длинных седые пряди. Боже… Кожа на ногах сморщилась и отвисла – я посмотрела на колени и разрыдалась.

– У тебя есть сигареты, Софико? – послышался родной мужской голос. – Она не курит очень давно. Дай ей сигарету, давай доставай, я не скажу маме. Нино сейчас вспомнит. Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

Леванико. Это Леванико пришел вместе со своей племянницей. Он помог мне подняться и обеспокоенно заглянул в глаза:

– Ну ты как?

Я не могу оторвать взгляд от полоски обручального кольца на его руке. Мой Леванико, ты сделал правильный выбор, видишь, как бы ты мучился со мной, если бы мы до сих пор были вместе?

– В порядке, в порядке.

Все как прежде: вновь вернулась головная боль и слабость в руках – предвестники бессильной старости.

– Сколько ты была в трансе?

– В этот раз недолго, со вчерашнего вечера.

Голова наполнилась множеством новых воспоминаний.

Теперь я вспомнила, что последним счастливым днем моей жизни стало двадцать третье декабря 2029 года. Именно в этот день случилось событие, которое поделило мое судьбу на две части: счастливая молодость и зрелость, наполненная мрачным безумством кошмаров. Их невозможно вынести. После смерти Датоши меня беспрерывно разъедал яд – я существовала, балансируя между дремой и реальностью. Я лежала целыми часами в бездонной кровати в лихорадочном возбуждении, и, стоило мне забыться на несколько минут, я летела в омерзительные бессвязные сновидения, прерывавшиеся резкими паническими приступами. В этом городе, который я полюбила, едва мне стукнуло тридцать шесть лет, было много мест, чтобы умереть. Я терялась в выборе: повеситься в подъезде на Моховой под траурную капель протухшего водостока? Лечь на железнодорожный путь станции Старая деревня? Подняться на Литейный мост и сигануть с него в Неву, либо неоригинальное – порезать вены и истечь кровью в ближайший водосток. Я выбрала проходить бесконечную терапию у Николая Васильевича. Это лечение должно привести к непротивлению, к признанию трагически сложившихся обстоятельств, к смирению.

– Ничто вовсе не произошло случайно, Николай Васильевич! – кричала я. – Мы долго засеивали почву для нашего проклятия!

Врач посмотрел на меня как на спятившую:

– Разве это важно, Нино? Прошлое не изменишь. Принятое Датошей решение было безумием, разумеется. Можно было предотвратить? Возможно. Но ребенок так скрывал нервный срыв, что только по некоторым симптомам можно было бы понять, что он устал учиться, устал есть, устал стараться…

«Спасибо, Николай Васильевич, великий утешитель и красноречивый отец безумцев, наставник для потерявшихся и ищущих ответов в истории, – думала я. – Вы отнимаете у пациентов всякую надежду».

К сорока годам я поняла, что никогда не смогу проникнуться истинно христианским духом смирения, этой прекрасной легендой для глубоко верующих людей. Они ждут минуту благодати, наступающую в тот момент, когда свет проникает в душу, – я же ее не хотела. Тоска сделалась безграничной, упорная скорбь – непроходящей, и только в прошлом я могла забыться по-настоящему.

Наши непримиримые противоречия с Николаем Васильевичем развивались втайне от него. Внешне я поддакивала гипнологу во всем, чтобы не вызвать подозрений.

За несколько лет я довела технику самогипноза до совершенства. Первое погружение отправило меня далеко в безвременно ушедшее прошлое, освободив от назойливых, неотвязных мыслей о предопределенности смерти. Оно показалось мне истинным спасением. Я нарисовала подробную карту воспоминаний и, как анатомическое пособие используют для изучения болезней, так и я путешествовала в прошлом, рыская в поисках предпосылок своего и Датошиного безумия. Что из чего вытекло? Где во всем этом моя вина? Рассеянные в сознании истины находили друг друга и обрастали связующими нитями. «Ничто не происходит внезапно», – твердила я. Я питалась собственным существом, ела себя медленно, с расстановкой, научилась растягивать время: теперь, чтобы прожить всю жизнь, мне хватало нескольких суток. Возможно, в этом упорном лишении себя будущего я видела искупление.

– Тебе лучше? – Леван настойчиво пихал мне сигарету, но я упрямо сжала рот и замотала головой.

– Нет, то есть – да, лучше, конечно.

Горечь тоски, ставшая невыносимо пронзительной после последних дверей, улеглась, успокоилась в шрамах иссеченного сердца и в прочих символах моего растерзанного прошлого. Ощущение приближающейся старости подошло и устаканилось: я словно выцветала из этого мира и делала это без сожалений. Я вспомнила лицо Датоши, почти стершееся в памяти, его зеленые глаза, унаследованные от отца. Я представила его в самом сверхъестественном виде – мой мальчик боялся смерти, а теперь не боится ничего, ведь от него остался лишь призрак.

Мой ребенок слишком рано встал взрослым. Я привыкла опираться на него, как будто это нормально – взять и заменить мужа старшим сыном. И он не жаловался: держал младшего брата, держал меня, держал дом, и я думала – это значит, что с ним все в порядке. Потом врачи говорили, что у Давида было опасное состояние с выраженной внутренней изоляцией и внешней «нормальностью». То есть подросток хорошо учится, помогает, не создает проблем, не пьет, не курит, и родители говорят: «Мы ничего не замечали».

Я уверена только в одном: ты не хотел умирать. Может, хотел испугать, наказать, хотел исчезнуть ненадолго, на чуть-чуть, а получилось – навсегда. Может, ты вовсе и не виноват, может, это проклятие рода Кецховели?

Сначала я долго сидела в твоей комнате, где все осталось на тех же местах, и ждала, пока ты вернешься из школы, скажешь: «Я пошутил, мам» и «Что ты делаешь в моей комнате, мама? Выйди, пожалуйста». Я могла бы тебе признаться, что плакала каждый день каждую неделю каждого месяца. Я проплакала целый год. Но, во-первых, это пошлость ужасная, а во-вторых, ты и так это видел. Видел, что я не просто тоскую по тебе – я не могу идти дальше.

Через пару месяцев после того, как умер мой старший сын, курьер вручил мне потрепанный кожаный тубус, пахнущий пылью далеких перевалов. Я долго держала его на вытянутых ладонях, потому что знала, что внутри, но все-таки сняла тугой ремешок, отвинтила крышку, и холст сам выскользнул наружу. На нем огромный кровавый гранат, вместо рубиновых зернышек – пустые ячейки, бледные глазницы, бездна в миниатюре. Кровавый ободок кожуры еще сочился алым – след, словно плод пытался удержать жизнь, да выпустил ее всю до капли. Мариам прислала мне мой собственный вкус боли.

Посмотри на эту картину, Датоша. Мой герой. Пусть твои зеленые глаза смотрят на нее. Посмотри, я люблю тебя.

Глава 54

– Нино, ты сделала больше, чем я когда-либо надеялся, – сказал Николай Васильевич, опираясь на трость. Его голос был слабым, но глаза все так же светились вниманием. – Перестала спорить с тем, что уже случилось. Давно простила Алексея Александровича, правда же?

Правда. Мы обедали с бывшим мужем на прошлой неделе. Я смотрела на человека, с которым прошла рука об руку почти целую жизнь, и не чувствовала злости или обиды. Я завидовала тому, что он сумел вновь поймать жизнь за хвост: растил других детей, получал повышения, праздновал годовщины свадьбы с Василисой. С возрастом он не потерял привлекательности и все так же смотрел на меня с ласковым прищуром, чуть подернутым временем. Он продолжал опекать меня, даже когда уже мог оставить.

– Это настоящая сила. Ты с мужем разобралась, с собой – почти, есть интересы, желания и, главное, чудесный младший сын, он подарил тебе внучку. Остался только Давид.

Я заулыбалась: Этери, я ее очень ждала. Почему даже она не может вывести меня из грез?

– Знаете, я все думаю… не зря же самоубийц нельзя отпевать? Вдруг, когда Алексей Александрович помудрил с документами, мы нарушили какой-то святой закон и я теперь застряла в прошлом именно из-за этого? – предположила я.

– Нино, если бы Бог наказывал матерей за бумажные формальности, мир давно бы опустел. Вы расплачиваетесь не за нарушение закона, а за то, что не можете простить себя. Это разные вещи.

Мне хочется уснуть, провалиться в мой бесконечный сон:

– Я не хочу его отпускать.

– Это контрпродуктивно, Нино. – Николай Васильевич вздохнул и чуть улыбнулся. – Не нужно забывать насовсем… Это часть жизни. У вас сейчас все хорошо, вы занимаетесь спортом, посмотрите, какая красавица. Вам сколько лет, пятьдесят восемь? А посмотрите, выглядите как та же огненная девчонка, с которой я когда-то познакомился. Куколка!

Я усмехнулась. За четверть века я знала его как облупленного. Он врал – никакая я не куколка. Смешно: когда я впервые пришла в этот кабинет, врач казался мне старым. А сейчас ему за восемьдесят, и я вижу, что он выглядит совсем неплохо, только подсох, как древний орешник.

– Вы ведь не балуетесь самогипнозом?

Я моргнула: нет, Николай Васильевич, я им не балуюсь – я в нем живу. Мне уже было понятно, что я могу находиться в прошлом достаточно долго, практически до самой смерти Датоши. Только чем ближе я подбираюсь к роковой дате, тем сильнее рассеивается морок, обнажая мою ужасающую реальность. Я поверила, что это злые духи прорываются в мое сознание и заставляют меня бессистемно скакать по времени.

– Я редко говорил это своим пациентам, но я тобой горжусь. Ты победила не одиночество – одиночество нельзя победить, но ты научилась с ним жить. Ты перестала пить, перестала называть это лекарством. Ты больше не врешь себе про брак. Ты признала: «Я тоже виновата». Это много, Нино.

Мы с Николаем Васильевичем стали ближе, чем просто врач и пациент. Когда его дружеские чувства становились сильнее профессионализма, он позволял себе называть меня на «ты», и мне на душе становилось теплее от этого мимолетного признания.

– Сегодня важный день. Мы погрузимся в гипноз в последний раз. Последний гипноз – сеанс прощания. Там, в вашем коридоре, есть «символическое пространство», «комната памяти», «место внутреннего наблюдателя» – как только не называют! Это место, где вы поймете, что гипноз вам больше не нужен. Было бы идеально, если бы в этом пространстве вы встретили саму себя в разных ипостасях, и каждая из вас смогла бы сказать: «Тебе пора идти дальше, не держись за меня». Настало время отпустить ночных призраков.

Он был прав, я знала, что готова.

– Останешься только ты, Нино. Обновленная, с желанием жить настоящей жизнью. Ну и я, – он развел руками. – Я тебе больше не нужен. Зачем тебе дряхлый старик, а? Ты все еще вполне можешь найти себе мужчину! – Он подмигнул.

Нет, я не хочу. Желание романтики истощилось. Приелись, опротивели сексуальные отношения, не привносившие в мою жизнь ничего нового. Кроме того, по моим наблюдениям, как только я подпускала мужчин к телу, они тут же теряли человеческий облик. Я так любила их, так жаждала их внимания, но с возрастом мое презрение к мужской половине оформилось в простую концепцию: я готова была рассматривать их в любом амплуа, кроме романтического.

Я закрыла глаза: мой коридор, мои двери – я побывала за каждой. Четверть века я училась контролировать непроходимое, рвущееся на простор желание до последней капли испить самые жгучие и сладкие картины прошлого. Оно затягивало в ту пору, когда я была молода и беззаботна: любила, умирала, расстраивалась, веселилась, закрывала страдающее сознание пеленой забытья.

Я в задумчивости походила по коридору: это все будет позади. Светящаяся дверь отдавала пустотой, видимо, это и есть то самое символическое пространство, которое поможет мне отпустить прошлое без сожаления. Странно, что раньше его не было. Значит ли это то, что я никогда не была готова к этому сакральному действию так, как сейчас? Из-под двери сочился мягкий рассеянный свет. Здесь время не шло, не тикало, не торопило. Здесь не было ни вопросов, ни ответов. Только я и мое прошлое, тихо сложенное в разноцветные дверные проходы. Кажется, я только сейчас поняла, что это место было создано не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы прощать.

Я была «доченькой», Ниношей-рыбкой, Нино, Нинеллой, Ниной, «любимой мамочкой», «его девочкой», «милой». Я улыбнулась, мысленно прощаясь с каждой дверью, за которой я была счастлива. Ладонью я дотронулась до двери и подумала об Этери. Ей всего полгода, и я нужна ей. Значит, я буду еще зваться «бабуля», «бебия Нино».

Я посмотрела на свои руки, немолодые, но еще и не старые, если не драматизировать. Да, многое позади, но многое еще впереди. Во мне крепнет стремление к побегу:

– Знаете, Николай Васильевич, тут очень смешно получилось! Прямо рядом с «комнатой прощания» как раз дверь, из-за которой мы с вами познакомились, представляете?

– Не нужно, Нино, – сказал громкоговоритель.

– Простите, дорогой друг, я это заслужила. – Я повернула ручку и сделала шаг.

Глава 55

Легкой пружинистой походкой я захожу в просторный кабинет, который мне не нравится с первого взгляда. Светлые стены, высокий потолок, в углу – вульгарное растение, распустившее оранжевый хвост. На столе из красного дерева аккуратно разложены блокнот и ручка.

Я смотрю в окно, не отрываясь: за окном светит сыростью петербургский ноябрь. Может быть, наши лица выглядят уставшими лишь потому, что этот мертвенный свет делает их такими?

Я сажусь, закидываю ногу на ногу, предчувствуя как переполняющее меня превосходное настроение сейчас выплеснется наружу блестяще сымпровизированной провокацией, и говорю:

– Наша великая любовь началась с секса втроем.

Женщина, называющая себя психологом, глянула на меня исподлобья поверх очков, так и норовивших съехать с утиного носа, и уточнила:

– Ваша великая любовь с мужем?

– С мужем? – не поняла я. – При чем здесь мой муж?