Джерри Каладжяну, человеку, изменившему мою жизнь Должен быть только один сыщик, то есть один главный герой, строящий умозаключения, один бог из машины. Объединив мозги троих, четверых, а то и целой бригады детективов для решения проблемы, вы не только рассеиваете интерес и рвете логические нити, но и получаете незаслуженное преимущество перед читателем. Если сыщиков больше одного, читатель не понимает, за рассуждениями кого из них нужно следить. Это все равно что соревноваться в беге с эстафетной командой. Девятое из «20 правил для пишущих детективы» С. С. Ван Дайна, 1928 год Сиквел [1] – это признание в том, что ты опустился до подражания самому себе. Дон Маркиз

Программа пятидесятого австралийского фестиваля авторов детективного жанра АФАДЖ особенно рад приветствовать нашего почетного гостя Генри Мактавиша, всемирно известного автора серии книг о детективе Морбанде. «Непревзойденный и неподражаемый. Мактавиш просто бесподобен» («Нью-Йорк таймс»). Эрнест Каннингем: Мемуары Эрнеста Каннингема «Каждый в нашей семье кого-нибудь да убил» погружают нас в историю одного из самых известных в Австралии серийных убийц по прозвищу Черный Язык. Сейчас автор работает над новым романом. Лиза Фултон: Вышедший двадцать лет назад дебютный бестселлер Лизы Фултон «Весы правосудия» сотряс основы детективного жанра раскаленной добела яростью и жестокой правдой и вошел в лонг-лист премии «Правосудие в литературе» 2003 года. Сейчас она работает над долгожданным вторым романом. С. Ф. Мейджорс: Захватывающие триллеры С. Ф. Мейджорс покорили мир психологической сложностью, а также неожиданными изгибами и поворотами, от которых волосы на голове встают дыбом. В число ее книг входит бестселлер по версии «Нью-Йорк таймс» «Изгибы и повороты», отобранный для экранизации компанией «Нетфликс». А молодежный триллер «Мой напарник по лабораторной – серийный убийца» адаптирован под бродвейский мюзикл. Она росла, снова и снова перечитывая те три книжки, что имелись в школьной библиотеке ее крохотного городка, а теперь живет в Голубых горах вместе с супругом и двумя собаками. Алан Ройс: Алан Ройс – автор сериала о докторе Джейн Блэк, включающего одиннадцать романов и три повести. Прежде чем взлететь на вершину детективной литературы, он был судебным патологоанатомом и теперь переносит на страницы книг свой опыт вскрытий и работы в морге. «Сурово и бескомпромиссно. Стоит почитать» ( «Тайм», 2011). Вольфганг: Лауреат Книжной премии Содружества 2012 года, входил в шорт-лист премии «Выбор книготорговцев», в шорт-лист «Выбор читателей „Goodreads“» в номинации художественная литература 2012 года, в шорт-лист «Лучшее от Amazon» 2012 года, в шорт-лист премии «Правосудие в литературе», в лонг-лист премии Майлза Франклина 2015 года, в лонг-лист премии «Выбор Независимой библиотеки» 2015 года, лауреат премии Арчибальда от сотрудников Художественной галереи Нового Южного Уэльса в 2018 году, награжден почетной грамотой Международной поэтической премии по региону Океании в 2020 году. В настоящее время работает над интерактивным арт-проектом под названием «Смерть литературы». Пролог От кого: ECunninghamWrites221@gmail.com Кому: penguinrandomhouse.com.au Тема: Пролог Привет, ! Боюсь, с прологом ничего не выйдет. Понимаю, что в детективных романах так принято, нужно зацепить читателя и все такое, но здесь он смотрится как-то пошловато. Разумеется, я представляю, как написать ту сцену, которую ты хочешь от меня получить. Окидываем всевидящим оком картину разрушений в купе, задерживаясь на признаках борьбы: разбросанные простыни, перевернутые матрасы, кровавый отпечаток ладони на двери в туалет. Добавляем скользящий взгляд по уликам: два слова, второпях начирканные синими чернилами поперек рукописи, по контрасту с багровой каплей на острие орудия убийства – ровно столько, чтобы разбередить воображение, не раскрывая карты. А потом покажем труп. Без лица, конечно же. Нельзя открывать читателю имя жертвы с самого начала. Разве только какую-нибудь индивидуальную деталь одежды (ну… не знаю, голубой шарф или что-нибудь еще), которую читатель будет высматривать по ходу событий. Где-то так: рукопись, кровь, труп. Морковка подвешена. Конец пролога. Не подумай, будто я не доверяю твоему редакторскому опыту. Просто не вижу смысла повторять сцену из середины романа лишь для того, чтобы создать интригу. Это все равно что сказать: «Слушайте, мы с вами прекрасно понимаем, что это обязательно случится, только не прямо сейчас». И бедному читателю придется плестись за нами, пока мы не доберемся до убийства. Ладно, согласен, это сцена второго убийства, но ты же уловила суть. Я просто побаиваюсь, что наговорю лишнего. Так что обойдемся без пролога. Ладно? С наилучшими, Эрнест. P. S. После всего случившегося мне, очевидно, понадобится новый литературный агент. Поговорим об этом позже. P. P. S. Да, нужно еще включить программу фестиваля. Думаю, там есть важные подсказки. P. P. P. S. Вопрос по грамматике. Обычно говорят: «ехали на поезде» или «летели на самолете», как будто люди находились не внутри его, а на нем. А вот в названии «Убийство в Восточном экспрессе» все верно, потому что преступление случилось в самом поезде. И в «Смерти на Ниле» – тоже, потому что в реке никто не утонул. Это, конечно, придирки, но вопрос, скорее, о том, какой предлог будет у нас в названии – «на» или «в»? Потому что убийства по большей части происходили внутри поезда, не считая событий на крыше, то есть не считая друга нашего приятеля и тех, кто погиб вместе с ним, но это уже флешбэк [2] . Логично?

Мемуары Глава 1 Итак, я снова пишу. Наверное, это хорошая новость для тех, кто ждал моей второй книги, но печальная для тех, кому пришлось умереть, чтобы я написал ее. Начинаю рассказ из своего купе в поезде, так как нужно кое-что записать, пока я об этом не забыл или, наоборот, не стал придавать слишком большое значение. Мы остановились, но не на вокзале, а прямо на путях, в часе езды от Аделаиды. Часа четыре назад бескрайнюю красную пустыню сменили золотистые пшеничные поля, а затем – сочные зеленые луга молочных ферм. Плоская до самого горизонта равнина превратилась в колышущееся море травы, усыпанное десятками ветряных турбин, медленно и упорно крутящих лопастями. Мы должны были уже прибыть в Аделаиду, но пришлось задержаться, чтобы власти могли убрать тела. Я говорю «убрать», но, думаю, задержка связана с тем, что у полиции возникли проблемы с их поиском. Точнее, с поиском всех частей тел. Так у меня и появилось время, чтобы начать книгу. Мой редактор предупреждала меня, что писать сиквелы – непростое дело. Нужно соблюдать кое-какие правила: к примеру, отмеривать предысторию так, чтобы не наскучить тем, кто читал первую книгу, и не запутать новичков, пропуская слишком много подробностей. Не знаю, к какой из этих двух групп относитесь вы, так что разрешите начать вот с чего. Меня зовут Эрнест Каннингем, и я уже делал это раньше. В смысле, уже писал книги. Впрочем, и серийные убийства тоже раскрывал. В тот раз все вышло довольно естественно. С книгой, конечно, а не со смертями, которые произошли совсем не по естественным причинам. Я решил, что больше прочих выживших подхожу для того, чтобы рассказать эту историю, поскольку уже имел опыт, который с известной долей снисхождения можно назвать «писательским». До этого момента я писал книги о том, как писать книги, точнее говоря, о законах детективного жанра. А если вы настаиваете на чистосердечном признании, то это были скорее брошюры, а не книги. И сам продавал их онлайн, по одному баксу за штуку. Не совсем то, о чем мечтает любой писатель, но на жизнь хватало. А потом, когда все это произошло год назад в заснеженных горах и на меня накинулись журналисты, я подумал, что и сам мог бы написать обо всем, используя собственные знания. Мне, конечно, сильно помогли в этом основные принципы золотого века детективов, установленные такими писателями, как Агата Кристи, Артур Конан Дойл, а в особенности парнем по имени Рональд Нокс, написавшим «Десять заповедей автора детективов». Но не только у Нокса был свой набор правил. Многие авторы пытались разложить детектив по полочкам. Даже Генри Мактавиш и тот имел собственные правила. Если вам кажется, что вы до сих пор не знакомы с законами детектива, то, уверяю вас, они вам известны. Тут все просто и понятно. Давайте приведу один пример. Я пишу от первого лица, а это означает, что я должен остаться в живых, чтобы иметь физическую возможность сесть за стол и рассказать обо всем том, что происходит в книге. Рассказчик всегда выживает. Так что прошу заранее извинить меня за нехватку саспенса [3] в главе 28, когда я едва не отдал концы. Правила просты: ничего сверхъестественного, никаких сюрпризов с близнецами, убийца должен появиться в самом начале (фактически я представил его еще до того, как вы прочитали первую главу, хотя и подозреваю, что кто-то мог пропустить вступительную часть), и он обязан играть в сюжете заметную роль. Последний момент очень важен. Давно прошли времена убийцы-дворецкого. Если играть честно, у нашего убийцы должно быть имя, которое часто произносится по ходу событий. И вот вам доказательство: начиная с этого момента его имя во всевозможных формах прозвучит ровно сто шесть раз. Но самое главное, сама суть любого из правил сводится к тому, чтобы никогда не скрывать от читателя очевидные вещи. Вот почему я говорю с вами об этом. Вы уже и сами, наверное, заметили, что я болтаю больше, чем обычные книжные детективы. Все дело в том, что я не собираюсь от вас ничего скрывать. В моей книге все будет по-честному. Обещаю, что буду надежным рассказчиком, какие редко встречаются в современных детективных романах. Вы можете рассчитывать на то, что каждый мой шаг будет описан правдиво. Никакого жульничества. А еще обещаю, что произнесу ужасную фразу «Все это мне приснилось» только один раз, но я уверен, что в той ситуации она уместна. Увы, никто из авторов не потрудился составить особые правила для сиквелов (как известно, Конан Дойл с облегчением убил Шерлока Холмса и согласился вернуть его только ради денег), так что здесь мне придется справляться самому. Единственный, от кого я могу получить помощь, – это мой редактор, чьи советы, похоже, поступают ко мне через отдел маркетинга. Во-первых, она советует не повторяться, что вполне логично, так как никто не захочет снова и снова читать романы с одним и тем же сюжетом. Но вторым пунктом идет совет не писать книгу, совершенно непохожую на первую, ведь читатель будет ждать что-нибудь в том же роде. На всякий случай повторю: я не имею возможности как-то повлиять на сюжет. Просто записываю все, что произошло, и потому мне сложно выполнить эти два условия. Приходится как-то выкручиваться, и по странному совпадению оба вопроса решаются с помощью знаков препинания. В прошлом году это была точка. Теперь меня спасает запятая. И что это будет за детектив, если в нем не найдется хотя бы одной анаграммы, шифра или головоломки? Здесь они тоже есть. Еще мой редактор советовала вставлять отсылки к первой книге, чтобы читатель захотел купить и ее тоже. Она называет это «обыкновенным маркетингом». Похоже на то, что сиквелу положено быть и новым, и знакомым одновременно. Я уже нарушаю те самые правила, о которых вам говорил. Писатель золотого века детективов С. С. Ван Дайн настаивал, что раскрыть преступление должен один человек. На этот раз сыщиков из себя изображали пятеро. Но я подозреваю, что так и должно было случиться, если собрать в одной комнате шестерых писателей-детективщиков. Я говорю «шесть писателей» и «пять сыщиков», потому что один из них оказался жертвой. Не тот, что носил голубой шарф, а другой. Ван Дайн, должно быть, ворочается сейчас в гробу, хотя это нарушило бы главное правило о запрете всего сверхъестественного. Так что ему придется лежать тихо, но он все равно будет очень разочарован. Позвольте напомнить, что не я решаю, какое из правил будет нарушено, мое дело – записать то, что происходило. Остается только догадываться, как мне удалось наткнуться на еще одно запутанное преступление, и люди, обвинявшие меня, будто бы я наживаюсь на том, что в первой книге серийный убийца основательно проредил мое многочисленное семейство (обыкновенный маркетинг, понимаете?), наверняка поступят так же и в этот раз. Но я не хотел, чтобы так произошло, ни тогда, ни теперь. Кроме того, все ненавидят сиквелы, нередко считая их бледным подобием первой книги. Но если учесть, что в тот раз убийства произошли в заснеженных горах, а сейчас – в пустыне, можно отшутиться от обвинителей так: ни о каком бледном подобии не может быть и речи, по крайней мере, я приобрел неплохой загар. Настало время подтвердить свою bona fides [4] надежного рассказчика. Список преступлений, совершенных на страницах этой книги, включает убийство, покушение, изнасилование, кражу, незаконное вторжение, подделку улик, тайный сговор, шантаж, курение в общественном транспорте, битье по голове (думаю, официально это называется «нападение»), кражу со взломом (да, это не то же самое, что просто кража) и неправильное употребление наречий. И еще несколько фактов на будущее. В поезд сели семь писателей. В конце пути пятеро покинут его живыми. Один будет в наручниках. Общее число трупов: девять. Немного меньше, чем тогда. А я? На этот раз я вообще никого не убью. А теперь начинаем. Заново. Глава 2 Не так страшно оказаться свидетелем прилюдного убийства своего коллеги-писателя, как встретить на переполненной людьми платформе своего литературного агента, которая уже заметила тебя, протиснулась сквозь толпу и спрашивает: «Как продвигаются дела с книгой?» Меньше, чем кого-либо еще, я ожидал увидеть на вокзале Беррима в Дарвине Симону Моррисон, чье агентство расположено за тысячу километров отсюда. Она привезла с собой Мельбурн, вырядившись в пальто, представлявшее нелепую смесь тренча и безразмерного пуховика. И все же она оделась лучше меня. Я был в шортах-карго и рубашке с коротким рукавом на пуговицах, которую мне продали в магазине товаров для рыбалки с уверениями, что в ней «можно дышать». Я всегда считал, что это минимально возможное требование к одежде, но все равно купил ее. Проблема была в другом: хотя нас и предупредили об отправлении на рассвете, но я ошибочно решил, что в тропическом климате Северной территории испепеляющая жара длится круглые сутки, включая и рассвет. Как бы не так! Уже рассвело, но я стоял с западной стороны от стальной змеи поезда, закрывшей своими извивами весь горизонт, и приспустил флаг вовсе не от перегрева – для этого солнцу пришлось бы порядком потрудиться. Тепло было только моей правой руке, с которой содрали кожу в ходе прошлогодних кровавых событий и которую я еще не до конца залечил, щедро пожертвовав для этой цели лоскутком кожи с собственной левой ягодицы, так что теперь носил мягкую перчатку для защиты чувствительного участка ладони. В остальном моя одежда больше подходила для «Парка Юрского периода», чем для поездки в поезде, и я поймал себя на том, что одновременно подгоняю неторопливое солнце и отчаянно завидую Симоне, обмотавшей шею уютным шерстяным шарфом голубого цвета. Я сказал, что у Симоны офис в Мельбурне, хотя на самом деле никогда не видел его. Насколько мне известно, свои дела она вела в итальянском ресторане в городе. Однажды она помогла шеф-повару этого ресторана опубликовать кулинарную книгу, оказавшуюся настолько успешной, что он увяз в ТВ-шоу, а Симона получила в награду постоянно зарезервированный столик и алкогольную зависимость. Каждый раз, когда я усаживался напротив нее на красный виниловый стул, Симона поднимала палец над маленьким ноутбуком, лежавшим у нее на коленях, заканчивала очередное письмо (наманикюренные ногти стучали по клавишам так, что оставалось только пожалеть посетителей за соседними столиками), потом делала глоток битумно-черного кофе (на ободке чашки виднелись следы розовой помады, хотя сама Симона, невольно раскрывая пугающие стандарты чистоты в этом заведении, пользовалась только красной) и лишь затем произносила таким тоном, будто мы давным-давно не виделись: «Ну порадуй меня хорошими новостями!» Она имела пристрастие к накладным плечикам, отбеливанию зубов, тяжелым вздохам и серьгам-хупам, но не в таком порядке очередности. При всем этом я не собираюсь принижать ее способности. Мы познакомились с ней, когда я подписал договор на издание книги «Каждый в нашей семье кого-нибудь да убил» и она пригласила меня на ланч, попросив прихватить с собой этот договор. Я молча сидел, пока она листала документ, подчеркивая отдельные строки и бормоча на разные лады: «Это немыслимо», а потом наконец вспомнила о моем присутствии, откинулась на спинку дивана и сказала: – Это ваша подпись? Не поддельная или что-то в этом роде? Вы это прочитали и согласились? – Она тряхнула страницами договора и дугой подняла брови, я кивнул. – Удивительно, как вы вообще пишете книги, не умея толком читать. Я беру пятнадцать процентов. Я так и не понял, что это было – предложение или оскорбление. Симона вернулась к своему ноутбуку, я посчитал разговор законченным и поднялся со скрипучего пластикового сиденья, не рассчитывая больше услышать о ней. Но через неделю в мой почтовый ящик прилетело письмо от заинтересованного немецкого издательства, а какие-то ребята даже захотели сделать со мной ТВ-шоу. Мне также предложили написать новую книгу. На этот раз художественную. Симона не спрашивала, а сам я не горел желанием сочинять роман, да и не имел ни малейшего представления, о чем писать. Загвоздка в том, что написать его нужно было быстро. Но признаюсь, меня ослепила сумма обещанного аванса – куда большая, чем в прошлый раз, и я согласился. К тому же мне тогда казалось, что по сравнению с рассказом о том, как убивали друг друга реальные люди, это будет приятная перемена. Понятно, что дело так и не закипело. Я знал, что Симона серьезно относится к своей работе, возможно даже слишком серьезно, но если она внушает издателям хотя бы половину того страха, какой вызывает во мне, нужно благодарить небо за то, что она на моей стороне. Разумеется, я старался не отвечать на ее звонки и два месяца увиливал от расспросов, как продвигается работа над романом. Но отправиться ради этого за мной в Дарвин было уже слишком. В любом случае спрашивать такое у писателя – все равно что поинтересоваться, откуда у него на воротнике следы губной помады. Бесполезное дело: никто не скажет правду. – Все отлично, – ответил я. – Что, настолько плохо? – отозвалась Симона. Стоявшая рядом Джульетта, моя подружка, сочувственно сжала мне руку. – Писать художку… немного сложнее, чем мне казалось. Покопавшись в сумочке, Симона достала электронную сигарету и закурила. – Ты взял их деньги. Мы взяли. А я не возвращаю комиссионные, ты же знаешь. Вообще-то, я этого не знал. – Значит, ты проделала весь этот путь, чтобы шпынять меня? Она выдохнула ароматную черничную струйку дыма: – Не все на свете делается ради тебя, Эрн. Просто выпала возможность. – И где же еще, если не в сердце пустыни, покружить над падалью, – вставила Джульетта. Симона расхохоталась скорее с довольным, чем с обиженным видом. Она любила, когда ей бросали вызов, но мне для этого не хватало уверенности. А вот Джульетта то и дело воинственно ее подначивала, чем только радовала. Симона наклонилась вперед, обняла Джульетту, сохраняя дистанцию, как держат на руках описавшегося ребенка, и послала ей по воздушному поцелую в каждую щеку. – Ты всегда мне нравилась, дорогая. Но сейчас ранишь своей прямотой. Я так понимаю, что не убедила тебя в необходимости иметь личного агента? – Продолжай кружить. Мне и одной неплохо. – Если что, у тебя есть мой номер. Это могло быть и неправдой, поскольку у меня ее номера не было. Симона сама звонила мне, а не наоборот. – Я не смогу раздобыть для тебя билет, – вклинился я в разговор. – Мой «плюс один» – это Джульетта. Не знаю, как тебя вообще пустили в автобус. Мне так жаль, что ты проделала такой долгий путь… – Мне не нужен автобус. И ты, Эрн, не единственный клиент у меня, – фыркнула Симона. – Уайатт обо мне позаботился. – Она качнула головой в сторону платформы. – А где остальные? Кто такой Уайатт, я не знал, хотя тон Симоны намекал, что это мое упущение. Среди авторов, указанных в программе, его имени не было. Правда, я только пролистал ее и прочитал не так уж много книг, немым укором лежавших на моем прикроватном столике. Если автор больше всего лжет, когда уверяет, что работа над романом продвигается хорошо, то вторая по величине его ложь – что он уже наполовину прочитал новую книгу своего коллеги. Я припомнил, что в программе Австралийского фестиваля авторов детективного жанра, кроме меня, было названо еще пять писателей. По утверждению сайта АФАДЖ, их выбрали так, чтобы показать «все грани современного детектива»: три популярных писателя, работающих в жанрах судебно-медицинского детектива, психологического триллера и юридической драмы, а также литературный тяжеловес, входивший в шорт-лист Книжной премии Содружества, и главная звезда фестиваля – шотландский феномен, автор серии книг о детективе Морбанде Генри Мактавиш, о котором слышал даже я. Мне же выпала тяжкая доля выступать сразу в двух категориях: дебютанта и автора документальной прозы, поскольку моя первая книга была обозначена как мемуары о реальном преступлении. Джульетта, бывшая владелица того курортного отеля, в котором произошли прошлогодние убийства, тоже написала об этом книгу, но здесь присутствовала как мой гость. Ее книга продавалась лучше моей, и сама она, готов признать, писала лучше меня. Но Джульетта не была родственницей серийного убийцы, а на такую рекламу никто не клюнет, так что приглашения на подобные мероприятия приходили обычно мне. Если вам покажется странным, что мы топтались на вокзале, тогда как обычно литературные фестивали проходят в библиотеке, школьном зале или в местном клубе Лиги ветеранов армии и флота, способном вместить сборище тех, кого внезапно озарило: «Черт, мы совсем забыли, что сегодня встреча с автором!», то вы совершенно правы. Но в этом юбилейном году фестиваль решили провести в «Гане», знаменитом поезде, пересекающем бескрайнюю австралийскую пустыню практически ровно посередине. Изначально это был грузовой поезд, получивший название от сокращенного словосочетания «Афганский экспресс»: в память о первых исследователях-афганцах Австралии, бороздивших на верблюдах красную пустыню задолго до появления паровозов и стальных рельсов. Чтобы глубже затолкать в головы эту мысль, на бортах вагонов нарисовали красный силуэт человека в тюрбане верхом на верблюде. Может быть, название с эмблемой и говорило что-то о духе приключений, но времена пота на лбу и песка на зубах давно миновали. Поезд модернизировали со всей возможной роскошью и удобствами в расчете на артрозные суставы. Теперь это был всемирно известный туристический маршрут, шикарный отель на рельсах. За четыре дня и три ночи нам предстояло проехать от Дарвина до Аделаиды, с экскурсиями по девственной природе в национальном парке Нитмилук, в подземный город Кубер-Педи и Алис-Спрингс в Красном центре Австралии. Уникальное экзотическое место проведения фестиваля наполовину и определило мое согласие, ведь я никогда не смог бы позволить себе такую поездку: цены на билеты не просто поднимались до отметки в тысячу долларов, но и перепрыгивали ее с большим запасом. Еще четверть составила надежда, что четырехдневное погружение в разговоры о литературе как-то воодушевит меня. Что муза выскочит ко мне из-за барной стойки как раз в тот момент, когда я буду чокаться бокалами с самим Генри Мактавишем, который давно уже не участвовал в публичных мероприятиях, и тут мне откроется идея нового романа. Захлебываясь от восторга, я изложу ее Генри, поскольку мы, разумеется, уже перейдем на «ты», а он поднимет бокал и скажет: «Эх, дружище, как жаль, что я сам до этого не додумался!» Рассказывая здесь о своих глупых надеждах на эту поездку, я ощущаю такой же холодок стыда, как и от просмотра старых фотографий в социальных сетях – неужели я и в самом деле все это выложил? – и особенно стыжусь того, что приписал Мактавишу ужасно стереотипный шотландский акцент, хотя никогда не видел его. Думаю, всем понятно, что мы с Мактавишем так и не перешли на «ты». Хотя вдохновение действительно посетило меня после глотка спиртного из его фляжки, поэтому, возможно, я все-таки немного провидец. И да, я сознаю, что назвал три четверти своих мотивов, которые были наполовину финансовыми и на четверть творческими, как справедливо заметила моя глазастая редактор. Еще она подчеркнула, что я ошибся с подсчетом писателей – сказал, что их в поезде было семеро, но все не так просто. Не забывайте, что Джульетта – тоже писатель. Я обещаю, что все исправлю. У меня всегда было туго с дробями, но, поверьте, мы доберемся и до последней четверти. Симона все еще высматривала в толпе второго своего клиента. На платформе собралось около ста человек, но я не мог определить, кто из них писатель, да и отличить участника фестиваля от обычного туриста тоже было непросто, ведь фестивалю выделили только несколько вагонов. Работники поезда, одетые в полосатые красно-белые рубашки и флисовые жилеты с эмблемой верблюда, уже начали разводить пассажиров по разным частям платформы. Одна девушка лет двадцати, не смея поднять глаза, тяжело дыша и разглаживая свой костюм руками, словно это были два утюга, оправдывалась в чем-то перед мужчиной, видимо ее начальником, строго смотревшим на часы. Слов я не разобрал, но язык заискивающих жестов универсален. К нам подошла проводница с планшетом. – Каннингем, – представился я, глядя, как она водит ручкой по списку. Симона назвала свое имя, выглядывая из-за моего плеча, и добавила: – Это должно быть где-то под номерами «Джемини». – Купе О три, – сказала мне женщина с планшетом. – Запомнить просто: это кислород. – Озон, – поправил я, потому что кислород – это О два. – Правильно, вы в О зоне, – прощебетала женщина с планшетом. Симона за моей спиной чихнула, чтобы скрыть смешок. Женщина либо ничего не заметила, либо ей просто было не до того. – Пэ один. Вход через О. Но предупреждаю: идти придется далеко, – объявила она Симоне и поспешила к следующей группе. – Увидимся позже, – помахала нам рукой Симона, все еще вертя головой по сторонам. – Мне кажется, о большом расстоянии предупреждают пожилых пассажиров, а мы могли бы пройти и через весь поезд, – предположил я, шагая вместе с Джульеттой к ближайшему вагону. Мы были здесь моложе всех на пару десятков лет. Посрамлен я был очень быстро. Прямо перед нами стоял вагон А. Справа – два огромных легендарных локомотива. Слева поезд загибался так, что я даже не мог разглядеть, где он кончается. Ошибочно решив, что дело в кривизне, а не в расстоянии, я вскоре уже готов был услышать, что поезд растянулся на целый километр. Постепенно погружаясь в уныние, мы прошли еще семь вагонов, включая багажный, служебный и вагон-ресторан, но так и не увидели впереди ни одной гласной. Возле вагона G мы услышали хриплое рычание и, испугавшись на секунду, что поезд трогается с места, припустили бегом. Затем я увидел, как зеленый «ягуар» проскочил всю парковку, выехал на платформу и остановился прямо у поезда, оставив глубокие вмятины на газоне. После такой вольности я ожидал, что из машины выйдет Генри Мактавиш, но вместо него показался худой как спичка мужчина. Его волосы невероятным образом казались одновременно растрепанными и редеющими, светлый пушок, взлохмаченный вихрем, а высокая тонкая фигура придавала движениям резкость и угловатость, как у пластилинового мультяшного человечка. Решив, что он напоминает владельца бензоколонки, который рассказывает молодым, привлекательным туристкам, что через пустыню есть короткая дорога, неизбежно грозящая встречей с каннибалами и другими отвратительными видами убийства, я поделился этой мыслью с Джульеттой. – Вообще-то, это Вольфганг. И мне кажется, он больше похож на эксцентричного гения, чем на похотливого старого черта, – ответила она. У загадки появилось решение. Неповторимый, как Мадонна, Принц или даже Элмо [5] , Вольфганг был самым авторитетным писателем среди участников фестиваля, единственным, кто входил в шорт-лист Книжной премии Содружества. Но если отбросить заслуги в сторону, удивительно, как он вообще здесь оказался, ведь большинство его книг не имело никакого отношения к детективному жанру. Я решил, что пропуском послужил его роман в стихах, пересказывающий «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте. – Наверняка его книги хорошо продаются, – добавила Джульетта, приподняв бровь, когда «ягуар» прогрохотал обратно на дорогу. – Во всяком случае, лучше, чем наши. Я согласился: мои роялти [6] тянули только на хетчбэк. И то подержанный. По дороге к вагону L мы подныривали и петляли в толпе туристов, делающих селфи на фоне красного верблюда или панорамные снимки на всю длину поезда, и удивлялись обилию до смешного больших телескопических объективов, чуть ли не перевешивающих самих фотографов, а когда они подносили эти громадины к глазам, то становились похожими на врунишку Пиноккио. Если сравнивать масштабы, это все равно что попытаться запихнуть телескоп «Хаббл» в багажник серого «номада». На подходе к вагону N мы уже изрядно вспотели. Солнце разлилось по крыше поезда, как яичный желток, и наши тени вытянулись через всю платформу. Нас со свистом обогнал гольф-кар, из которого высунулась Симона, ее голубой шарф развевался на ветру. Она походила на студента, который развлекается тем, что разбивает почтовые ящики, сидя в машине своего приятеля. Гольф-кар остановился возле двери вагона О. Симона спрыгнула и, перехватив мой удивленный взгляд, отмахнулась от меня со словами: – Ну и что такого? Для этого их сюда и подогнали. Эрн, привыкай к привилегиям пассажира первого класса! Еще одна проводница с планшетом, опустив крохотную лесенку, помогала людям забираться в вагон, поскольку платформа находилась на одном уровне с рельсами. Рядом с дверью в стену вагона были вмонтированы скобы для подъема на крышу. Рад бы сказать вам, что пройду через всю книгу, ни разу не залезая на них, но мы с вами хорошо знаем, что правило «ружья Чехова» применимо как к каминным полкам, так и к лестницам. Мы встали в очередь. Перед нами, судя по короткой стрижке, стоял Вольфганг, и я задумался, не его ли поджидала Симона. Должно быть почувствовав, что я думаю о ней, она обернулась: – Давай покончим с этим. О чем ты хотел меня попросить? – Да я ничего… Как ты… – Я замялся. Вообще-то, я хотел попросить ее кое о чем с того момента, как она внезапно объявилась на платформе, но никак не мог решиться. – Ты три раза судорожно вздохнул, как будто собирался заговорить, а затем сдулся. Совсем как подросток, пытающийся пригласить девочку на свидание. Прекрати свистеть мне в ухо, словно чайник, и выкладывай, в чем дело. Я прочистил горло, немного раздраженный тем, что в этой книге не я, а кто-то другой показывает дедуктивный метод Шерлока. Это же моя книга, в конце-то концов! – Ну хорошо, я хотел попросить тебя об одолжении. – Ты платишь мне за работу, правильно? Одолжение – это для друзей. – Да, это по работе. Но меня задело, что ты не считаешь нас друзьями. – Мы с тобой друзья до гроба. Только не проси меня помочь с переездом. Так что там у тебя? – Он надеется, что ты познакомишь его с Генри Мактавишем, – с обычной своей прямотой пришла мне на помощь Джульетта. – Ты ведь работала с ним, правда? – Ты провела неплохое расследование, – признала Симона, впечатленная осведомленностью Джульетты и немного раздраженная тем, что с нее сбросили вуаль загадочности в таком простом вопросе, как послужной список. – В свое время я была редактором. И мне подбросили его первую книгу, когда я стажировалась в Англии в издательстве «Джемини» по программе редакторского обмена. Он выцепил меня работать с ним напрямую. Так себе работенка, все равно что дерьмо выгребать. – Она усмехнулась и снова обернулась ко мне. – Значит, ты поклонник шотландца? То ли мне показалось, то ли она сказала это с легким разочарованием. Я все еще изучаю книжный мир и свое место в нем, но уже тогда знал, что Мактавиш был из тех авторов, кого в издательствах язвительно называют «популярными». Такой вот парадокс: если ты достаточно хорош, чтобы быть популярным, то, следовательно, слишком популярен, чтобы быть хорошим. – Самую малость, – соврал я. Мактавиш был моим любимым писателем из ныне живущих. Его герой – детектив Морбанд – больше всех прочих походил на современного Холмса или Пуаро. Из тех сыщиков, кто раскрывает дело уже во второй главе, но тянет до самого конца только для того, чтобы разоблачить чью-то ложь. Морбанд мог бы найти убийцу еще до того, как произошло само убийство. – Для этого я тебе не нужна, – сказала Симона. – Вы выступаете на одной площадке. Сами познакомитесь. – Я рассчитывал, что ты рекомендуешь ему меня. Для блёрба. Слово «блёрб» слетело с моего языка, как граната. Блёрб – это хвалебный отзыв на книгу, который издательство использует для рекламы или даже помещает на обложку. Чем известнее те люди, что хвалят тебя, тем лучше для продаж (и для твоего эго, если говорить начистоту). Я был благодарен прекрасному автору детективов Джейн Харпер за ее отзыв на обложке моей первой книги и надеялся увидеть на второй имя Мактавиша. Правда, я еще не написал ее. – Генри не дает блёрбы, – усмехнулась Симона. – Я просто подумал… – Никакого. Блёрба. Не будет, – отрезала она и, положив руку мне на плечо, добавила внезапно смягчившимся тоном: – Сосредоточься на чем-то более продуктивном. Не стоит гоняться за блёрбом на книгу, которую ты еще не написал. У тебя впереди четыре дня безделья. Проведи их с пользой. Напиши хоть что-то. – Тогда-а-а… – насмешливо сморщила нос Джульетта, – если мы все еще говорим об услуге, думаю, это не самое подходящее время, чтобы попросить тебя помочь передвинуть диван? Шутка Джульетты сгладила возникшую неловкость, и я мысленно поблагодарил ее за тонкое понимание ситуации. Потом неосознанно сунул руку в карман и нащупал приятную мягкость обитой фетром маленькой коробочки. Вот она – недостающая четверть. Теперь все причины этого роскошного, творческого и, как я надеялся, романтического отпуска собрались вместе. В очередь встали новые пассажиры. Неоперившееся солнце зашло за тучи, и выступивший было пот осел льдинками на наших шеях. Джульетта зябко повела плечами. Симона заметила это, размотала шарф и протянула ей: – Возьми, дорогая. Пробормотав торопливое спасибо, Джульетта взяла его и принялась накручивать вокруг шеи, но Симону уже позвали в начало очереди. Поднявшись по ступенькам в вагон, она обернулась, словно ей только что пришла в голову важная мысль: – Пять тысяч слов до конца поездки. Получается по тысяче с хвостиком в день. – Это не просто слова. Это… роман, – слабо возразил я. – Я не умею выдумывать такие вещи. Люди как бы должны погибнуть. – Я буду следить за графиком, – пообещала у меня из-за спины Джульетта. – Голубое тебе идет, – оценивающе посмотрев на нее, заметила Симона и опять обратилась ко мне: – Думаю, мне остается только скрестить пальцы в надежде на то, что произойдет убийство, да? – С этими словами она исчезла в чреве поезда. Глава 3 А теперь я хочу познакомить вас с Джульеттой Хендерсон. Начиналось у нас не так уж и романтично, даже если не вспоминать о трупах. Наше первое свидание произошло, когда я, неопытный городской автолюбитель, пытался добраться до горнолыжного курорта, а она остановила свою машину у обочины, чтобы помочь мне выбраться из грязной снежной каши. Оказалось, что она и есть владелица нужного мне отеля. И хотя потом я приложил руку к его разрушению, мы быстро поладили за время поднявшегося безумного ажиотажа прессы. Многих из тех, кто читал мою первую книгу, наверняка удивит, что мы встречаемся. «Я ведь был уверен, что она и есть убийца!» – скажут они. Мне кажется, она будет этим только гордиться. Джульетта выше меня на целую голову, ее ноги созданы для катания на лыжах, за что приходится расплачиваться коленям (в свои сорок один она скрипит, как барабан на «Колесе фортуны»), а веснушки на обгоревших от солнца щеках говорят о радостях жизни на свежем воздухе. За бешеные деньги она продала участок земли, на котором стоял отель, и потратила появившееся свободное время на то, чтобы написать книгу о произошедших событиях. Она вполне обеспечена и может больше не работать, но настаивает на том, что не ушла на покой, а просто ждет новых приключений. Во всяком случае, когда я спрашиваю ее, не скучает ли она по горам, Джульетта отвечает именно так. Не знаю, что сложнее – пережить книжный тур или встречу с серийным убийцей, но, поскольку за последние пятнадцать месяцев нам довелось испытать и то и другое, мы крепко привязались друг к другу. С того момента, как Джульетта помогла мне поставить цепи на буксующие в снегу колеса, она продолжает направлять меня на жизненном пути. Это прекрасный результат, учитывая то, что мы назвали друг другу свои имена только после первого убийства. И да, я доволен этими строками, даже если они покажутся кому-то слегка слащавыми. Я написал их загодя, не для книги, а чтобы запомнить и произнести, когда буду вынимать из кармана маленькую фетровую коробочку. Внутри вагона О мы с Джульеттой друг за другом протиснулись вдоль более узкого, чем я ожидал, коридора. Двухстороннее движение было здесь совершенно исключено, и если кто-то пойдет тебе навстречу, то лучше пропустить его, юркнув в крохотную кухоньку, где находились не только чайник и чашки, но и застекленный пожарный щит с топориком, а также рычаг с надписью «ДЛЯ ОСТАНОВКИ ПОЕЗДА ПОТЯНУТЬ ВНИЗ». Стены коридора обшили искусственным деревом, а на полу постелили изумрудно-зеленый ковер. Двери всех пяти купе в нашем вагоне находились по одну сторону коридора, а по другую – окна высотой от бедра до самого потолка. От вагона к вагону расположение чередовалось, о чем я обязательно должен сказать, потому что это важная деталь. Купе в «О зоне», где остановилось большинство авторов, располагались по западному борту поезда. Само купе оказалось тесноватым, но уютным. Половину его занимало плюшевое сиденье размером с диван на три персоны. В нужное время оно легко превращалось в койку, а на стене за ним виднелся рычаг, наверное выдвигающий верхнюю полку. Койки были одноместные, и верхняя нависала так низко, что, резко сев на постели, можно было удариться головой. Не слишком просторно для романтики. – На дверях нет замков, – покрутив дверную ручку и, видимо, подумав о том же, о чем и я, заметила Джульетта. – Должно быть, требования безопасности. Оглядываясь назад, я могу сказать, что замков не было во всем поезде, за исключением туалетов (одного на всех в нашей зоне), президентского вагона и, вероятно, в машинном отделении. Если вы надеялись прочитать книгу о загадке запертой комнаты, то это не она. Каждый мог зайти, куда ему заблагорассудится, и так же свободно выйти. В нашем купе был небольшой шкаф с мини-сейфом и зеркалом, а также маленький закуток на уровне пола для наших сумок (нам разрешили взять с собой только ручную кладь). Даже с таким минимальным багажом для перемещения по купе требовались навыки танго вдвоем. Туалет напоминал своих собратьев в самолете: все было рассчитано с такой точностью, что стульчак поднимался в миллиметре от раковины, а дверь при открытии касалась и того и другого. Но, в отличие от самолетов, нам в купе не нужен был телевизионный экран: широкое окно будет развлекать нас, показывая пейзажи, мимо которых мы проезжаем. Я поднял лежавший на сиденье буклет с программой фестиваля: списком участников на одной стороне и расписанием мероприятий на другой. Я был потрясен, когда узнал, что экскурсию к кристально чистым водам реки Кэтрин и поход по красной дороге в Алис-Спрингс, которые проводят для обычных пассажиров, нам заменили на беседы с читателями. Радовало хотя бы то, что нам, похоже, удастся побывать в подземном городе Кубер-Педи, где добывали опалы. Я просмотрел список, пытаясь охватить его целиком. С Вольфгангом, чья биографическая справка была слишком литературной, чтобы включать фразы вроде «он живет в Голубых горах вместе с супругой и двумя собаками», мы уже встречались. С книгами Генри Мактавиша я был хорошо знаком. Остальные трое: Лиза Фултон, пишущая юридические триллеры, Алан Ройс, автор романов, основанных на судебной экспертизе, и С. Ф. Мейджорс, которая сочиняла психологические триллеры и жила в Голубых горах с супругом и двумя собаками. – Ты только взгляни! – воскликнула Джульетта, которая отыскала под окном защелку, раздвинула маленький столик, сложенный у стенки, и жестом фокусника показала на него. – Та-дам! Тысяча слов не устоит перед этим. Даже хорошее настроение Джульетты не смогло поднять мой дух, но я оценил ее старания и, подыгрывая ей, достал ноутбук и положил его на столик у окна. Джульетта уселась возле двери и принялась листать новый психологический триллер С. Ф. Мейджорс, для которого ее попросили написать блёрб. Решив, что это попытка уклониться от разговора, я понял намек и раскрыл ноутбук. По правде говоря, заметок там набралось негусто. Когда я изучал правила написания успешного детектива, у меня еще не было даже общих очертаний сюжета или героев, чтобы применить свои знания на практике. В прошлый раз я просто описывал то, что случилось на самом деле. А теперь, господи помилуй, мне придется все это придумывать! Пока у меня в ноутбуке были только общие соображения по структуре романа: что должно произойти, в какой части книги и на какой отметке в тысячах слов это случится. Вот какой получился список: 10 000 слов. Представление героев, убийцы и жертвы. 20 000 слов. Выяснение мотивов. Примечание: к этому моменту необходимо показать 90% улик. 30 000 слов. УБИЙСТВО. 40 000 слов. Определение подозреваемых, расследование, допросы. 50 000 слов. Ложный след + развитие характеров (романтическая линия?). 60 000 слов. Второе убийство. 70 000 слов. Боевая сцена? Обязательно включить момент «ВСЕ ПРОПАЛО». 80 000 слов. Преступление раскрыто. Я сделал эту разбивку, надеясь, что поделенная на маленькие части задача не будет казаться мне такой пугающей. В последний раз, когда Симона интересовалась моими успехами, я был уверен в себе до такой степени, что выслал ей свой план по электронной почте и получил ответ: «Блестящая идея, назад к основам», но принял ее слова за одобрение, хотя на самом деле это был разнос. А теперь мой список напоминал мне об огромном объеме слов впереди. Восемьдесят тысяч неприятностей. Так мне придется проехаться на сотне поездов. Я глубоко вздохнул, открыл новую страницу и написал: «Место действия: поезд». А строчкой ниже добавил: «Это уже было. Точно». Если вам интересно, то к этому моменту мы продвинулись чуть дальше шести тысяч слов, и у меня осталось всего три с половиной, чтобы подтвердить, что вы уже познакомились со всеми, с кем должны были: с жертвой, убийцей и подозреваемыми. Но вместо этого я трачу время впустую, описывая то, как смотрю на чистую страницу и переживаю, что трачу время впустую. Ничего не поделаешь, придется начинать. И не отвлекаться. Мой телефон зазвонил. Всего пару слов: если вы ждали от этого сиквела возвращения прежних героев, то ошиблись книгой. Понимаю, как здорово и мило, когда все ваши любимчики снова в сборе, но это реальная жизнь. Вышло бы совершенно неправдоподобно, если бы все уцелевшие члены моего обширного семейства вдруг очутились еще в одном детективе. К несчастью или к счастью, если говорить о чековой книжке Симоны, со мной это уже случилось дважды, что уж тут говорить об остальных? Я в хороших отношениях со своей бывшей женой Эрин, но теперь мы просто старые знакомые, а не дуэт сыщиков-любителей. Мою мать Одри, моего отчима Марсело и мою сводную сестру Софию вряд ли обрадовала бы перспектива целую неделю проторчать в поезде. Они сейчас на свадьбе в Испании. Но, откровенно говоря, если они не откажут мне в любезности и опять столкнутся там с убийством, я поеду к ним и возьму налоговый вычет для новой книги. Это я к тому, что в жизни не бывает эпизодических ролей. Я взял телефон. Звонил дядя Энди. Вот что вам нужно знать про дядю Энди: во-первых, он садовник, то есть выращивает траву на футбольных полях. Возможно, именно из-за неспешного характера своей работы он старается быстро заводить знакомства и имеет привычку зеркалить собеседника, надеясь, что так он будет вызывать больше симпатии. К сожалению, обычно это приводит лишь к тому, что он говорит громко, но неубедительно. Он соответствует своей трудовой деятельности – человек, чьи старания топчут ногами. А еще он из тех людей, кто убежден, что молодость – это рыбка, которую можно снова подцепить на крючок. Не так давно мы решили, что он наконец-то смирился со своим винтажным возрастом (пятьдесят пять лет) и даже сбрил жуткую козлиную бородку, но наши надежды быстро развеялись, когда однажды он появился у нас с выбеленными до платинового цвета волосами. Все прикусили языки, и только София, которая никогда не упускала возможности кого-то поддеть, спросила, что его так напугало. Я ответил на видеовызов и вынужден был заняться медицинским осмотром ноздрей дяди Энди. Пока он возился с камерой, я посмотрел на Джульетту и закатил глаза. Картинка расплылась и дернулась в сторону, шаркающие шаги заглушали спор, происходивший где-то в стороне от микрофона, причем нападавшей стороной, несомненно, была тетя Кэтрин. Кэтрин – младшая сестра моего покойного отца. В результате несчастного случая ее буйная молодость сменилась строгой взрослой жизнью. При ее приверженности к соблюдению правил по знаку зодиаку она, наверное, была бы директором школы. В футболе она всегда болела за судей и могла с непроницаемым лицом спросить: «Как же ты мог забыть? В календаре же написано!» Счастливее всего Кэтрин бывает, когда у нее есть что починить, и Энди, который, к сожалению, вечно все делает неправильно, на самом-то деле был для нее идеальным партнером. Второе, что вам нужно знать об Энди, – это то, что ему не особенно понравилось, как я изобразил его в первой книге. Энди непреклонно стоял на том, что я сделал его похожим на пустоголового болвана и что он играл в ней куда более важную роль, чем я приписал ему, связывая воедино части детективной истории. А еще Энди так часто повторял, что я «выхолостил» его, что теперь мне совершенно ясно: он сам только что узнал, что значит это слово, и объяснила ему наверняка Кэтрин. Особенно он накинулся на фразу, в которой я назвал его «ужасно скучным человеком». Я возразил, что на самом деле написал не «ужасно», а «до ужаса», но он даже на это не повелся. Придется в новой книге чуточку исправиться. – Эрнест! Как дела, приятель? – добродушно спросил Энди. – Только что сели в «Ган». Ждем отправления. Я покрутил камеру, чтобы он увидел обстановку купе. Энди присвистнул: – Ты счастливый сукин сын, дружище! Я бы тоже на таком прокатился. Не знаю, известно ли тебе, – тише добавил он, словно это был страшный секрет, – но я, вообще-то, ферроэквинолог. Редко случается, чтобы Энди поставил меня в тупик диковинным словом, но значение этого мне потом пришлось поискать. Оказалось, это самый неуклюжий способ сказать, что человека интересуют «железные кони», то есть поезда. Не стоило удивляться, что Энди, кроме страстной любви к выращиванию травы, увлекается еще и поездами. – Какого класса локомотив, который вас тащит? Наверное, полуторатонник? – Если честно, Энди, я не понял ни слова из того, что ты сейчас сказал. Мне показалось, что ты назвал себя диким энтомологом. – Фер-ро… – начал он повторять незнакомое мне слово, но тут на заднем фоне послышалось чье-то ворчание, похожее на призыв перейти к делу, и Энди прочистил горло. – Привет, Кэтрин! – заорал я так, чтобы она услышала меня даже далеко от телефона. – Я звоню тебе по деловому вопросу, – заявил Энди, и я сразу же встревожился, потому что у нас с ним не было никаких деловых связей. – У меня появился новый клиент, и я рассчитываю на твою консультацию. – Я мало что знаю о газонах футбольных полей. – Нет, это другой клиент. Это расследование. То, в чем ты силен. «Клиент», «расследование». Эти слова озадачили меня даже больше, чем «ферроэквинолог». Постепенно смысл сказанного начал проясняться. – Энди, только не говори мне, что ты… – Я уволился. Меня так достала вся эта… – Трава, – шепнул я Джульетте, и она фыркнула в ответ. – Бюрократия. Дело в том, что у меня появились новые возможности, после того как я раскрыл все эти убийства в горах. – Энди, это я раскрыл те убийства. – Ладно, мы вместе раскрыли. Что бы ты там ни написал в своей книге. Верно? – И он скорчил гримасу, выпрашивая мое согласие, но я стоически промолчал. – Понимаешь, люди интересовались, чем я займусь дальше. Спрашивали, не могу ли я помочь им. – Ты же не хочешь сказать, что… – Открыл собственное агентство! Оно называется «Энди все раскроет!». Я всегда хотел быть детективом. – Ничего не выйдет. – Ну хорошо, частным сыщиком. – А тебе не нужно получить лицензию или что-то еще? – Это обязательно? Я точно не знал. Никогда не задумывался об этом. Джульетта, подслушивающая наш разговор, протянула мне свой телефон. Она нашла в Интернете страничку «Энди все раскроет!». Название было написано пузатыми буквами, словно это магазин игрушек. Под ним красовалась фотография Энди в фетровой шляпе-федоре, с незажженной сигарой во рту. Прокрутив страничку вниз, я нашел описание, в котором говорилось: «Всемирно известный благодаря раскрытию убийства семьи Каннингем, Энди поможет решить ваши проблемы! Мы раскроем нераскрываемое!» – Так вот, у меня появился клиент, но дело застопорилось. И Кэтрин сказала… – Энди, – покачал я головой, – это плохая идея. – Я знал, что ты именно так скажешь. – Он отвернулся от экрана и повторил: – Я знал, что он именно так скажет. – Потом поцокал языком и снова заговорил со мной: – Даже не знаю, с чего она решила, что мне нужна твоя помощь. Я уже раскрыл одно похищение. – Правда? Мне стоило ужасных усилий скрыть удивление. – Ну хорошо, это была собака. Но я выследил злоумышленника. Отвергнутый любовник. – Всегда оказывается, что это отвергнутый любовник, – в унисон произнесли мы с Джульеттой. – Кто написал твою биографию для сайта? – снова прокрутив страничку, спросил я. – Она ужасна. – Роботы, чувак. Они могут сделать все, что пожелаешь. – Не хочу тебя расстраивать, но ты и вправду все обдумал? – Ты считаешь, что только тебе можно зарабатывать на всех этих смертях? – огрызнулся Энди. – Я тоже там был, если помнишь. Но мне полагается пройти терапию и молча разбираться со своей травмой, а ты будешь писать эти толстые книги, обналичивать чеки, выступать на ТВ и ездить на поездах. Последняя жалоба показалась мне не такой серьезной, как другие, и я не столько «обналичивал чеки», сколько пересчитывал мелочь, но должен признать, что в целом он был прав. Я переживал свое горе, свою душевную травму публично, хотя записывал это все просто для того, чтобы ничего и никого не забыть, и помочь мне в этом могли только перо и бумага, но немного денег я на книге все-таки заработал. И если Энди решил нажиться на чьих-то дурных поступках, вольных или невольных, то я был бы лицемером, если бы осудил его. – Ладно, – уступил я. – И этот твой клиент… – Я знал, что ты меня не подведешь! Изображение качнулось, как от подземного толчка, и я понял, что Энди победно вскинул кулак. – Это пожилая женщина, цветочница или что-то в этом роде, понимаешь, и кто-то забрался в ее лавку. Мне нужно узнать, кто это сделал. – Понятно. – Отлично! – оскалился в ожидании Энди. – Ита-а-ак… – Это «понятно» означает, что я все переварил, а не что я понял, кто это сделал. – Понятно, – произнес Энди. Должен заметить, что, описывая эту сцену, Энди трудно изобразить в более привлекательном виде, чем в первой книге. – Послушай, Энди, я не могу, не имея никаких зацепок, просто взять и сказать, кто совершил это преступление. Первым делом тебе нужен список подозреваемых. Энди опустил взгляд, и я догадался: он что-то записывает. – Отличная идея, – пробормотал он. – У тебя нет ни одного подозреваемого? – Короче, у меня много потенциальных… – Эндрю, все жители Сиднея не могут быть в списке подозреваемых. – Это преступление национального масштаба, – гордо заявил Энди. – Я всегда хотел побывать на Тасмании. К тому же мне возместят расходы. – Ты разоришь эту женщину. – Услышав, как он цокает языком, я подумал, что уже достаточно потыкал его носом в лужу, и торопливо добавил: – А как насчет улик? Снова послышался скрип, как будто он что-то записывал. Я представил себе большой желтый блокнот с надписью «Раскрытие преступления: что нужно сделать», а под ней еще два слова: «подозреваемые» и «улики». Оставалось только надеяться, что пожилая леди не внесла задаток. – Короче, я допросил ее, – наконец произнес Энди. – Она слегка потрясена и все такое, зато ее муж оказался очень полезным. – Он на секунду замолчал. – Нет, подожди. Возможно, он не муж, а брат. – Энди, муж и брат – это большая разница. Здесь нужна четкость. Каждое слово имеет значение. Любой писатель-детективщик скажет, что выбор слов крайне важен. История изменится самым драматическим образом, если заменить слово «муж» на «брат», и вся картина вторжения в частный дом сделается куда менее пристойной, так что лучше было бы уточнить. Кстати, о выборе слов: клиентка Энди, видимо, садовница, а не цветочница. Возможно, я слишком придираюсь, но между склонной к кровосмешению цветочницей и пожилой садовницей существует большая разница, а я обещал вам быть предельно точным. – Давай начнем с чего-нибудь полегче, – предложил я. – Как ее зовут. Энди скрипнул зубами, отыскивая нужную запись. – Э-э-э… Полли, – наконец сказал он, хотя на самом деле ее звали не так. Но это уже детали. – Хорошо. Значит, Полли… – Постой, ее зовут Полли или у нее цветочное поле? – Энди… – Или, может быть… – Может быть, ее зовут Полли и у нее цветочное поле. – Точно, я так и говорю. Временами говорить с Энди – все равно что смотреть на наездника, который преодолевает барьеры, не перепрыгивая их и волоча деревянные брусья за собой: каким бы ни было препятствие, он продолжает пробиваться вперед. – Но что самое странное: видел бы ты, какая там охранная система! Видеокамеры, кодовый замок. Чувак, это просто крепость. У цветочницы! – (Напоминаю: у садовницы.) – Странно, правда? – Ты считаешь, что охранную систему поставили для чего-то еще? Что грабитель приходил за чем-то особенным? – Это моя рабочая гипотеза. Он выглядел вполне довольным собой, или, во всяком случае, так выглядели его ноздри. Мне пришлось согласиться: это была не самая худшая часть рассуждений и сбора улик. Он успешно перепрыгнул через барьер. – Или это что-нибудь вроде фетиша. В сексуальном смысле. Мне захотелось забрать свою похвалу обратно: деревянные брусья по-прежнему волочились за ним. – Ну… теперь мне все ясно, – резковато сказал я. – Правда? – просиял он. – Нет, Энди. Подозреваемые и улики. Задай ей еще вопросы. И позвони мне, когда узнаешь хотя бы настоящее имя пострадавшей. Вот тогда я постараюсь тебе помочь. Как только я закончил разговор, сиденье подо мной дернулось, из-под пола донесся протяжный стон, и колеса сдвинулись на несколько дюймов. В динамике, встроенном в потолок, захрипел чей-то голос. Джульетта подняла глаза от книги. – Леди и джентльмены, приветствуем вас на борту «Гана»! Мы отправляемся с вокзала Беррима через пятнадцать минут. Приглашаем вас в вагон-бар, где вы можете познакомиться с персоналом и выпить чая или кофе в любое удобное для вас время. С особым удовольствием мы принимаем участников юбилейного, пятидесятого Австралийского фестиваля авторов детективного жанра. Только, пожалуйста, давайте сведем убийства к минимуму. – Хорошее название, – натянув свитер и повязав голубой шарф Симоны, сказала Джульетта. – «Сведем убийства к минимуму». – Кстати, о минимуме. Я написал несколько строчек. Перерыв? – спросил я, понимая, что не заслужил этого. У Джульетты хватило такта не проверять, насколько честен я был, произнося слово «несколько». Она кивнула, но загородила мне проход к двери, когда я поднялся следом, положила руки мне на плечи, чуть наклонилась вперед и поцеловала меня в щеку. – Я понимаю, что ты нервничаешь. Во-первых, прекрати волноваться из-за Мактавиша, из-за этого дурацкого блёрба. Подумаешь об этом, когда напишешь книгу. Кстати… поверь мне, все придет. К своему удивлению, я понял, что растаял и покраснел. Глядя на чистый лист бумаги, легко поверить, что ты одинок. Я не ожидал, что на меня так подействуют простые слова о том, что на самом деле я не одинок. Она мягко встряхнула меня: – А даже если и нет, все равно не переживай. Можешь просто четыре дня смотреть в окно, если хочешь. Или писать все это время. Но мы будем вместе. Так что давай сведем хандру к минимуму. Я кивнул и даже умудрился прохрипеть в ответ: – Спасибо за поддержку. – Это чистой воды эгоизм, – улыбнулась Джульетта. – Если ты будешь все время кукситься, эти четыре дня растянутся до бесконечности. Ведь как только эта груда металла сдвинется с места, мы окажемся в западне. Глава 4 Мы влились в толпу, медленно текущую по коридору с односторонним движением, которая больше напоминала очередь на почту перед праздниками. В следующем вагоне один парень, прямо перед нами, похлопал себя по карманам и растерянно оглянулся на дверь своего купе, оставшуюся в каком-то метре позади него, но быстро смирился с тем, что поток движется в другом направлении. Точно так же Джульетта смотрела на меня каждый раз, когда мы пропускали на шоссе поворот к дому. Здесь, между прочим, нет никакого сексизма, я не собираюсь быть героем-рассказчиком, отпускающим язвительные замечания насчет забывчивости своей подружки. Просто этот момент важен для сюжета. Пройдя два спальных вагона, мы наконец добрались до вагона-бара. Это было самое просторное помещение в поезде из всех, что мы видели. Вдоль стен размещались темно-бордовые кабинки высотой до пояса, а также несколько пар вращающихся кресел, ближе к дальнему концу вагона стояли барные стулья, привинченные к полу, как положено в движущемся поезде. Сам бар был похож на подпольное заведение времен сухого закона: обшитая деревом стойка, за ней полки с бутылками, а сверху подвешены бокалы. Джульетта выбрала подходящее место, заняв два кресла возле западного окна, залитого солнцем, с крохотным столиком размером с раскрытую книгу. Все вокруг было сделано в масштабе три к четырем в целях экономии пространства: сиденье заканчивалось у меня под бедрами, а не под коленками, и нельзя сказать, что это было совсем неудобно, но я чувствовал себя так, будто зашел в гости к хоббиту. Вагон продолжал заполняться, и я обрадовался тому, что мы успели занять место. В воздухе не смолкал гул голосов: убаюкивающий шепот обычных разговоров смешивался с немного визгливыми, преувеличенно бодрыми приветствиями: «Рады вас видеть!» Кроме всего этого, за барной стойкой устало гудела кофемашина, словно не ожидавшая, что ей придется половину недели обслуживать целый вагон писателей. На полке с крепкими напитками я заметил на три четверти пустую бутылку водки, тоже явно не готовую к такому наплыву. Джульетта обвязала голубым шарфом спинку кресла и направилась к стойке раздобыть нам кофе. Там уже образовалась очередь, а девушка, обслуживавшая посетителей, – та самая, что разглаживала руками свой костюм на платформе, – выглядела совершенно растерянной. Я окинул взглядом бар. По моим подсчетам, наш вагон O был средним из трех, расположенных между баром и задним концом поезда (вагон P остался в хвосте, а через вагон N мы шли в бар). Значит, в них ехали примерно сорок человек, однако я заметил, что некоторые посетители заходили со стороны барной стойки, так что, вероятно, в головной части тоже есть купе и число пассажиров следует удвоить. Если отбросить шестерых писателей с фестиваля и их гостей, то остается не так уж и много. То есть в переизбытке посетителей, скорее всего, виноват юбилей фестиваля, поскольку это не обычное мероприятие, готовящееся из расчета проданных билетов. Возможно, по этой причине фестиваль и удалось провести в таком дорогом месте: гостям пообещали близкое знакомство с авторами, чего на таких мероприятиях обычно не бывает. Ешь, пей и общайся – каждый может позволить себе лишнее. В итоге так и получилось: если считать, что и убитые, и убийцы позволили себе лишнее, каждый в конце концов получил то, за что заплатил. Я попытался присмотреться к собравшимся, чтобы представить, как будет проходить мой долгий уик-энд или кого из неудачников, озлобленных годами отказов в публикации и всегда готовых наброситься на тебя, сжимая в руке заляпанную кофейными пятнами рукопись, следует больше всего опасаться. Атмосфера в вагоне-баре была самая располагающая: предпраздничное возбуждение, дополняемое фразой «Где-нибудь всегда время пить чай», и бокал шампанского, который ты на самом деле не просил, но все равно получил, поскольку это верный признак того, что ты готов хорошо провести время. До завтрака было еще далеко, но большинство участников не придавали этому значения. Троица седоволосых женщин, занявших соседнюю кабинку, звенела бокалами и весело смеялась, словно подтверждая мою теорию. Согласно моей шпаргалке по структуре романа, я уже истратил количество слов, отведенных на представление жертвы (жертв), убийцы (убийц) и подозреваемых, не успев по правилам честной игры познакомить вас по крайней мере с двумя категориями. Придется прямо сейчас пройтись по кругу. Правда, я еще не знал всех писателей в лицо, и единственный признак, по которому я мог бы их отыскать, – это выбор напитков: кофе или шампанское. Что ж, с этого и начнем. Шампанское. Напротив меня за столиком на двоих сидел немолодой, но еще и не старый мужчина, в очках с золотой оправой и с наполовину седой, наполовину рыжей бородой. Он держал в руке бокал с шампанским, а второй такой же стоял перед свободным сиденьем. С. Ф. Мейджорс, которую я узнал по фотографии на полученном Джульеттой рекламном экземпляре ее книги, в светло-сером брючном костюме и забранными в хвост черными волосами, выглядела так, словно собралась на заседание суда, а не на отдых, слишком серьезная даже для не пригубленного бокала с пузырящимся напитком. Женщина с короткими темными волосами, в блузке, украшенной местными цветами, возилась со своим телефоном, пристроившись на крайнем сиденье в кабинке с вульгарными пожилыми дамами и стараясь не обращать на них внимания. По тому, как она пыталась держаться особняком, я причислил ее к писателям и методом исключения остановился на Лизе Фултон. Кофе. Сухощавый мужчина лет сорока, с горящими глазам и сутулой спиной айтишника, грозившей, словно черепаший панцирь, поглотить его голову, разглядывал посетителей бара и указывал на каждого писателя сидевшей рядом женщине. У нее вьющиеся волосы были собраны в небрежный пучок, а две пряди свисали вдоль щек, словно рамка фотографии, и я решил, что это его жена, примерно того же возраста, судя по тому, как вежливо, но равнодушно она кивала, как будто он рассказывал ей о происхождении фигурок из «Звездных войн». Этого парня можно было смело записывать в категорию фанатов. Женщина, слишком молодая, чтобы позволить себе такую дорогостоящую поездку, лениво помешивала ложечкой капучино и читала роман «Мизери» Стивена Кинга в мягкой обложке. Сначала я принял ее за студентку университета, но затем, вопреки ее юному виду, изменил мнение в пользу дипломированной журналистки, поскольку она выбрала безалкогольный напиток, не мешающий работе, а на ее футболке красовалась надпись «Слепому коню хоть кивай, хоть подмигивай», прямо отсылающая к романам Мактавиша о детективе Морбанде. Коренастый, невысокий мужчина в ярких подтяжках – определенно писатель, судя не только по экстравагантному наряду, но еще и по тому, как он быстро строчил что-то в блокноте. Скорее всего, это был Алан Ройс. Только Вольфганг не подходил ни под одну категорию, ни под другую. Он стоял в одиночестве в небольшой нише рядом с барной стойкой и неодобрительно принюхивался к бокалу с кроваво-красным вином в руке. Я отыскал взглядом Джульетту, бережно несущую позвякивающие чашки с кофе к нашему столику. Симона не соизволила прийти. «Познакомиться и пообщаться» – это не в ее стиле, так что Джульетта напрасно взяла с собой ее шарф. Генри Мактавиша я тоже нигде не видел. А Лизу Фултон и Алана Ройса опознал с такой уверенностью, поскольку только они держались замкнуто и разглядывали вагон-бар с тем же видом, что и я, словно раздумывая, не поздно ли еще сойти с поезда. Боюсь, я сейчас нарушу собственные правила. Честная игра в детективе получается только тогда, когда все карты, так сказать, выложены на стол с самого начала, но я не сумел как следует представить каждого участника из-за установленных мной же самим ограничений в десять тысяч слов. Так мы и пропустили кое-что важное. На мое плечо опустилась чья-то рука. – Ваша книга хорошо расходится, – произнес мужчина лет шестидесяти, не то чтобы огромного роста, но все же нависающий надо мной, сидящим на хоббитском стульчике. Это был тот самый человек, который, выйдя из купе, хлопал себя по карманам. Он был в смокинге и кожаных туфлях, рубашке с расстегнутым воротником и ослабленным темно-синим шелковым галстуком. Говорил он с английским акцентом в полной уверенности, что громкость и значимость слов – это одно и то же. И поскольку мужчина не сомневался, что все сказанное им имеет важное значение, говорил он очень громко. Как я уже заметил, люди говорят, что твоя книга хорошо продается, когда не хотят тебя откровенно хвалить. Это вроде бы и комплимент, но в то же время просто наблюдение. Есть, например, некоторая разница между фразами «вы отлично выглядите сегодня» и «я слышал, что вы фотомодель». Но мне не понравилось, как он это сказал – с ухмылкой, почти насмешливо. – Очень рад, что она нашла читателя, – скромно отозвался я, решив не отвечать на вызов, и протянул руку. – Простите, мы, кажется, не знакомы? – Вы ведь тот самый мальчик Симоны, верно? – Эрнест, – представился я, не желая быть собственностью Симоны. – Ага, Эрнест. – Он как будто соглашался, чтобы меня звали именно так. Потом оглядел вагон-бар, продолжая ворчливо бормотать; слова вылетали из него одно за другим, словно у него подгорала духовка, выпекающая фразы из мыслей, и он выплевывал их еще сырыми. – Хорошие цифры. Неплохо издано. Ее здесь нет? Я понял, что он смотрит на голубой шарф, повязанный на спинке свободного стула. И знает, кому этот шарф принадлежит. – Нет, мы просто хотели его вернуть ей. – Ну ладно, раз уж я здесь… – начал он, потом остановился и продолжил уже тихо: – Я искал возможность извиниться за наше маленькое… недоразумение. – Не думаю, чтобы мы встречались, – смущенно отмахнулся я. – Не нужно извинений. – Я просто хотел сказать, что это невежливо. Но есть вещи, которые мы не можем контролировать, вы согласны? И я так понимаю, что все мы взрослые люди. Верно? А ваша книга – да, она не для всех. С другой стороны, я всегда ему говорил, что нужно больше работать онлайн. Думаю, это только начало. Я все еще не понимал, за что он извиняется, но это точно был нижний порог извинений, которые я готов принять. Он чихнул и вытер нос тыльной стороной ладони. – Аллергия, – произнес мужчина виноватым тоном, и это было больше похоже на извинения, чем все, что он пытался сказать прежде. – Прошу прощения, но… – я ткнул себя в грудь, – я Эрнест Каннингем, и у меня не такой уж большой список претензий. И если вы не тот парень, который две недели назад въехал задом в мою машину, хотя и ему не стоило отправляться за мной в такую даль, чтобы извиниться, то, думаю, мы в расчете. Я заметил, что Джульетта увязла в разговоре с Мейджорс, и отчаянно захотел, чтобы она поспешила мне на помощь. – Ну конечно же, я должен был представиться. Мой собеседник поправил галстук и снова чихнул. Глаза его немного покраснели. Если честно, мне показалось, что у него закружилась голова, и не только от высоты своего самомнения. Наконец он схватил мою руку и пожал ее: – Уайатт Ллойд, владелец издательства «Джемини». Я опубликовал… Внезапно у барной стойки поднялся шум. – Здесь же все включено или нет? – кричал человек со смутно угадываемым шотландским акцентом. – Если я прошу бутылку, просто дайте мне бутылку. Я разглядел только твидовый пиджак на крепких плечах говорящего, но, судя по повелительному тону человека, привыкшего спрашивать у других, знают ли они, кто он такой, это был гвоздь фестивальной программы Генри Мактавиш. – Я опубликовал это, – сказал Уайатт, обернулся на шум и приподнял бровь. – У вас нет с собой чего-нибудь антигистаминного? – спросил он и вытащил из кармана маленькую белую коробочку. – Джаспер дал мне свои, но это просто хлам. Я взглянул на этикетку: – Еще бы, они ведь от морской болезни, а не от аллергии. – Черт возьми! – Он опять чихнул и качнул головой в сторону барной стойки, где продолжался спор. – Пойду разберусь с ними. Рад, что мы все загладили. И если увидите Симону, – он снова огляделся, – скажите, что я искал ее. По-прежнему не представляя, что именно мы загладили, я благоразумно улыбнулся, хотя чувствовал себя скорее помятым. Еще острее, чем раньше, я ощутил себя случайно попавшим сюда человеком, ведь будь я частью этого мира, то знал бы, кто такой Уайатт, как наверняка и предполагала Симона. Нет, я, конечно, знал, что издательство «Джемини» – серьезная британская фирма, имеющая филиал в Австралии. В основном они издавали Мактавиша. Другие их авторы – Ройс, например – приобрели известность за компанию. А теперь я узнал, что Уайатт, открывший в свое время Мактавиша, благодаря этому поднялся до совладельца издательства. И он нашел время, чтобы прийти и побеседовать со мной, а я в ответ лишь сыпал шуточки. Старался отделаться от него. Прокрутив в голове наш разговор, я почувствовал, что упустил его, хотя это было нелогично, ведь у меня был свой издатель. Видимо, я все еще пытался понять, как должен автор играть свою роль в обществе. Уайатт прошагал к источнику переполоха. Мактавиш тем временем стряхнул с плеча руку мужчины с эмблемой красного верблюда на жилете, который пытался его успокоить. А я остался в вагоне-баре, полном писателей, и закончил перекличку. Подозреваемые: здесь. Жертвы: здесь. Убийца (убийцы?): здесь. Глава 5 Джульетта втиснулась на свое место и теперь с облегчением и жадностью путника, прошедшего через пустыню, потягивала кофе с молоком. – Боже! Я соврала Мейджорс, что почти дочитала ее книгу. – Она оглянулась, желая убедиться, что ее никто не подслушивает. – И еще сказала, что мне понравилось. – А тебе понравилось? – Понятия не имею. Я прочитала примерно три страницы. Она пишет замечательно. Но у меня возникло нехорошее предчувствие, что герой-рассказчик был покойником с самого начала. Я озадаченно посмотрел на Джульетту. Это шло вразрез с одним из самых очевидных правил честного детектива. – Призраков быть не должно. – Я-то это знаю, поверь. Никаких дурацких призраков. Но в наше время психологические триллеры не подчиняются никаким правилам. Мне вообще не нужно было ничего говорить, но я пыталась заполнить паузу. А теперь мне придется писать этот чертов блёрб! – Джульетта опрокинула в себя половину чашки одним глотком и на секунду прикрыла глаза. – Там был настоящий хаос. Мактавиш требовал бутылку виски, а бедная девочка за стойкой будто в первый раз в жизни увидела кофемашину. И ей не понравилось, что он обращался с ней как со своей прислугой. Прости, что я так задержалась. Чем ты тут занимался? – Познакомился с Уайаттом Ллойдом, – ответил я и кивнул на него на случай, если Джульетта не знает, кто это такой, но она поняла, даже не взглянув на него. – Это издатель Мактавиша. – Ага, я как раз удивилась, когда Симона о нем говорила. Мне казалось, четыре дня фестиваля – это слишком для такой важной птицы. Авторы должны приходить к нему, а не он к авторам. – Она пожала плечами. – Может быть, у него какие-то дела с Мактавишем. О чем вы говорили? – Это действительно странно, – усмехнулся я, – но он извинялся. – Ох! Джульетта замолчала, как бывает, когда не понимаешь смысла сказанной шутки, и сжала скулы чуть крепче, чем положено. Потом взглянула на мое лицо и расслабилась. – Значит, ты принял это спокойно. Очень благородно с твоей стороны. Прямо камень с души. – Спокойно принял что? Чашка Джульетты замерла на полдороге ко рту. – Ты ведь сам сказал, что он извинялся? – Ага, и это самое смешное. Нелепость какая-то. Я чувствовал себя как комедиант, отчаянно пытающийся удержать внимание зала, не имея другого выхода, кроме как повторить шутку и, собрав все силы, выкинуть что-нибудь забавное. Это ведь было забавно, правда? – Должно быть, он принял меня за кого-то другого. Даже не представляю, за что он мог извиняться. Джульетта почесала лоб и шумно втянула воздух: – Так ты еще не видел, да? – Что я не видел? – Прости, Эрн, я подумала, что ты не в том настроении… – Не в том настроении для чего? Наш разговор оборвал громкий хлопок в ладоши. Тот самый мужчина из персонала, что утихомиривал Мактавиша, просил внимания посетителей. Его длинные волосы, выбивающиеся из-под шляпы-акубра скотовода, свисали виноградными лозами. Рукава рубашки были закатаны, обнажая жилистые, мускулистые руки, какими можно было удержать либо овцу во время стрижки, либо разбушевавшегося пьяного шотландца. Он подождал, пока не уляжется шум – столик с пожилыми бунтарями был последним, – а потом широко развел руки. – Дорогие гости, – начал он, и я узнал голос, звучавший в громкоговорителе, – от лица нашей команды я рад поздравить вас с началом исторического путешествия на борту «Гана». Предлагаю вам вспомнить об исконных хозяевах тех земель, по которым мы проедем, в том числе земель моего народа аранда, известных вам как Алис-Спрингс, а также народа ларракия, по которым мы сегодня начинаем наше путешествие. – Он помолчал, пережидая всплеск аплодисментов. – Меня зовут Аарон, и я буду руководить вашей поездкой. Надеюсь, за эти четыре дня мы лучше узнаем друг друга. Если вам что-то понадобится, меня всегда можно найти здесь, как и Синтию, – он показал на барную стойку, – которая обеспечит вас и кофеином, и алкоголем. Из нас двоих она одна всю дорогу будет оставаться трезвой. Его последние слова встретили смешками, как и следовало ожидать, когда торжественная речь прерывается шуткой. – А теперь переходим к самому интересному. Нашей части поезда выпала особая честь принимать юбилейный, пятидесятый Австралийский фестиваль авторов детективного жанра. – (Аплодисменты.) – В этом путешествии у нас есть потрясающая возможность узнать, о чем думают лучшие писатели нашей страны. – (Аплодисменты.) – Мы отправляемся в путь прямо сейчас, и первое мероприятие, знакомство с приглашенными авторами, состоится в полдень. Он снова замолчал, но запас восторгов подошел к концу, и раздались только единичные вялые хлопки. – Но, прежде чем начнется веселье, мы подадим вам завтрак. Тут аплодисменты возобновились, пожалуй, даже с еще большим воодушевлением. – Фестиваль будет проходить в восьми вагонах, включая этот бар, ресторан «Королева Аделаида» и президентский вагон, специально арендованный у наших друзей из «Индиан пасифик». Нынешний «Ган» имеет два локомотива, которые тянут тридцать пять вагонов общей длиной семьсот восемьдесят метров и общим весом тысяча четыреста пятнадцать тонн. Я ожидал, что внезапный переход с завтрака на статистику разочарует слушателей, и очень удивился, услышав в толпе заинтересованный и одобрительный гул. Люди почесывали подбородки и говорили: «Да, думаю, это подходящий вес для путешествия». Я получил урок о человеческих увлечениях, который должен был знать и раньше: каждый считает себя знатоком. Аарон продолжал сыпать данными, и вскоре по сосредоточенно подавшимся вперед гостям я понял, что соратники дяди Энди по увлечению ферроэквинологией сочли эти скучные цифры невероятно захватывающими. – По нашим расчетам, на протяжении двух тысяч девятисот семидесяти километров этого путешествия мы истратим семьдесят пять килограммов баррамунди [7] , шестьдесят два килограмма сыра, больше тысячи бутылок вина, – за столиком неугомонных старушек возникло небольшое оживление, – и приблизительно сорок тысяч литров топлива. Снова поднялся гомон весьма информированных мнений о необходимом для путешествия количестве топлива, на этот раз с нотками несогласия, хорошо различимыми по понижению тона. Я подумал, что они наверняка могли бы обойтись и тридцатью девятью тысячами, если бы отрегулировали двигатель. – Надеюсь, они получили скидку, – наклонившись ко мне, шепнула Джульетта. Я фыркнул, и Аарон обернулся ко мне, а следом за ним и все присутствовавшие в баре. – У вас какой-то вопрос? Похоже, он действительно так решил, но было не очень приятно оказаться в центре внимания. У Джульетты вспыхнули щеки. – Ох, простите, это всего лишь шутка, – сказала она, но Аарон продолжал вежливо улыбаться, и ей пришлось добавить: – Я просто подумала, что вам нужны купоны… на топливо… Четыре цента за литр умножить на сорок тысяч… это солидная скидка. Ничто так не убивает эффект шутки, как слишком подробное объяснение. Джульетта заслужила пару одобрительных смешков, но я заметил, что один из пассажиров ошеломленно на нас посмотрел, словно ужасаясь тому, что мы посмели шутить о такой жизненно важной вещи, как запас топлива. От дальнейшего унижения Джульетту спасло то, что вагон дернулся, причем довольно резко, и стоявшим пришлось ухватиться за спинки ближайших стульев. Затем раздался тяжкий вздох внезапно пробудившихся тысячи четырехсот тонн металла. Пейзаж за окнами начал медленно отползать в сторону. – Думаю, это сигнал, чтобы я закруглялся. Только еще одно предупреждение. Вероятно, вы будете время от времени замечать дым. Может быть, вдалеке, а может, и ближе, чем вам бы хотелось. Не тревожьтесь. Пожары в буше имеют естественное происхождение, хотя, если честно, траву поджигают нарочно. Слушатели охнули, на что он явно рассчитывал, судя по довольной усмешке. – Хотите верьте, хотите нет, но поджигателями обычно бывают птицы. Точнее, коршуны. Они летают над пожарищем, поднимают и уносят тлеющие головешки, а потом бросают их в сухую траву. А когда она загорится, набрасываются на разбегающихся грызунов. Так что, если увидите пожар, только не на борту поезда, конечно, не стоит из-за этого беспокоиться! – Тут Аарон повел рукой в сторону вагона-ресторана и объявил: – Завтрак подадут в любое удобное для вас время. Самые голодные пассажиры быстро поднялись, но я с удовольствием посидел еще несколько минут. Теперь, когда мы отправились в путь, меня захватило волшебство путешествия. Я сидел с чашкой обжигающего кофе в руке и под перестук колес смотрел, как сетчатая ограда вокзала Беррима сменяется девственно-голубым небом и яркой зеленью, расцветающей в сезон дождей, и, должен признаться, чувствовал магию. Чувствовал себя, ну да, снобом. Я и в самом деле был очарован, и только минут через пятнадцать вспомнил о необходимости выяснить у Джульетты, что именно она не рассказала мне об Уайатте Ллойде. Глава 6 – Одна звезда? Я чуть было не швырнул телефон на стол, словно это был горячий уголек, разогретый обвинениями из только что открытого браузера. На экране была страничка «Goodreads» с рецензией на мою книгу «Каждый в нашей семье кого-нибудь да убил». Напротив названия стояла маленькая красная звездочка. Всего одна. – Одна поганая звезда? Где он, черт его подери?! – Эрн, мне кажется, ты слишком резко реагируешь, – мягко сказала Джульетта. Я огляделся. Несколько голов уже повернулись, прервав завтрак, в мою сторону после этого взрыва. В вагоне-ресторане было около дюжины кабинок на четырех человек. С белоснежными скатертями и серебряными столовыми приборами, сверкающими в лучах солнца, которые пробивались сквозь филенчатые окна, и нефритово-зелеными лампами на потолке. В дальнем углу я высмотрел Генри Мактавиша, сидевшего вместе с Уайаттом и Симоной, что взбесило меня еще больше. Они наклонили головы друг к другу, лопатки горбились на их спинах, словно крылья стервятников. Явный признак того, что они что-то замышляли. Я хотел было встать, но Джульетта положила руку мне на предплечье и выразительно кашлянула. Проследив за ее взглядом, я понял, что сжимаю в левой руке столовый нож. Видимо, я неосознанно схватился за него, когда вставал, а теперь от удивления выронил, и он со звоном упал на тол. – Капля крови семейства Каннингем все еще течет в моих венах, – сказал я, пытаясь изобразить беспечность. Джульетта перевернула оставленный мной на столе телефон экраном вниз, чтобы красная звездочка не смотрела мне в лицо. Не стоило так беспокоиться. Эта картина уже была вытравлена на внутренней стороне моих век. Рецензия датирована сегодняшним числом. Одна звездочка и одно слово под ней: «отвратительно». Автор рецензии – Генри Мактавиш. В памяти всплыли извинения Уайатта: «Я просто хотел сказать, что это невежливо. Но есть вещи, которые мы не можем контролировать, вы согласны?». – Может быть, у него соскользнул палец? – предположила Джульетта. – В слове «отвратительно» тринадцать букв. – Я говорила о звездочках. – Хочешь сказать, что он без проблем залогинился, набрал название книги, открыл окно для рецензий, вставил текст, а потом промахнулся мимо пятизвездочной кнопки? Я снова посмотрел на столик Мактавиша. О чем они, черт возьми, говорят?! Как может мой агент водить с ними компанию после такого? – Эрн? На этот раз Джульетта щелкнула пальцами перед моим носом. Синтия услышала щелчок и решила, что мы ее подзываем, и нам пришлось, скрывая смущение за свои барские замашки, заказать оладьи и омлет. – Извини, – сказал я, когда мы снова остались одни. – Я просто… перевариваю. Давно она там появилась? Джульетта покачала головой: – Не думаю. Мне она попалась на глаза как раз перед тем, как мы вышли из купе на завтрак. Не то чтобы я нарочно от тебя скрывала, просто не хотела, чтобы ты вышел из себя. Джульетта поджала губы, упрашивая понять ее правильно. Я тут же вспомнил, как она уговаривала меня не обращаться к Мактавишу. – Извини, – повторил я. – Я не должен был срываться на тебе. – Это правда. Хотя, – оглядев приборы на столе, добавила она, – наверное, мне стоило рассказать тебе все, когда у тебя в руке не было ножа. Просто запомни на будущее: рецензии не читает никто, кроме самих авторов и их коллег. – Вот это меня и беспокоит, – признался я. – Я надеялся, что подхожу для этой роли чуть лучше. Прозвучало немного по-детски, но я переживал из-за этого с тех пор, как получил приглашение. Другие участники фестиваля опубликовали много книг, получили много наград, они были настоящими писателями. А я всего лишь оказался там, где одни люди убивали других людей, и записал все это. Мне и раньше казалось, что я самозванец, а теперь я точно знал, что один из коллег меня таким и считает. Пройдет совсем немного времени, и все остальные запоют об этом хором. – Ты еще даже ни с кем не познакомился. – Я не… не уверен, что заслужил право быть здесь. Конечно, дело не только в этом, но так было проще выразить мои тревоги одной фразой. А признаться в чем-то еще я бы все равно не смог. – Эй, твоя книга ничем не хуже других. К тому же мы несколько часов проведем без мобильной связи. Никто из них ничего не увидит. – Я смотрю, вы получили разнос от шотландского старикашки? – Мужчина в радужных подтяжках, в котором я заподозрил Алана Ройса, протянул мне руку и первыми же словами подтвердил мою правоту. – Алан Ройс. Вы не возражаете? Не дожидаясь, когда я отвечу или пожму его руку, он с сопением протиснулся на стул, стоявший напротив Джульетты. Такому крупному мужчине неудобно было сидеть за маленьким столиком. На его мясистых ушах волос было больше, чем на всей остальной голове, они вытягивались тоненькими антеннами, и я подумал, что он наверняка сам их видит и они выполняют примерно такую же функцию, как кошачьи усы, тем более что маленькие, как у плюшевого медведя, глазки наверняка ограничивают его периферическое зрение. Уместившись на сиденье, он оглянулся и щелчком подозвал Синтию, или, может быть, это тенькнули волосы на его ушах. Меня опять охватило смущение: уж теперь-то она точно решит, что за нашим столом собрались одни щелкунчики. Пока Ройс делал заказ, я украдкой заглянул в раскрытый блокнот, который он положил на стол. Заметки были беспорядочными, но мне бросилась в глаза одна, сделанная заглавными буквами: «СВЕДЕМ УБИЙСТВА К МИНИМУМУ», а рядом с ней еще одно слово: «НАЗВАНИЕ?». Ниже шел список имен, включающий меня и Джульетту, с короткими характеристиками. Напротив моего имени было написано: «лицо херувима, простоват, часто смущается, неакадемичен», а напротив Джульетты: «не из его круга». Вероятно, поэтому я и сосредоточился на описании волос у него в ушах. Писатели – мелочный народ. В блокноте были также записи о поезде, схожие с теми, что вы читали у меня: «изумрудно-зеленый ковер», «для остановки поезда потянуть вниз», «топор», «баррамунди = 75 кг». Он даже отметил шутку Джульетты: «купоны на топливо». Ройс перехватил мой взгляд и захлопнул блокнот. Авторы еще и скрытный народ. – Вы ведь пишете судебно-медицинские триллеры, правильно? – попыталась увести разговор от обсуждения рецензии Джульетта. – Моя главная героиня – судебный патологоанатом, если вы об этом. Доктор Джейн Блэк. Одиннадцать романов, три повести. – Мне нравится читать о криминалистах, – сказал я. Он закатил глаза: – Мне нравится думать, что я пишу об обществе, о падении нравов и сострадании, а преступления сами по себе – всего лишь механизм для более… – Ройс взял откровенно наигранную паузу, – глубокого разговора о событиях реального мира. А вся эта криминалистика, на мой вкус… отвратительна. – Выбирая последнее слово, он скривил губы в жестокой усмешке. Это уже было слегка чересчур для автора, в одной из повестей которого, как я потом выяснил, доктор Джейн Блэк отправляется назад во времени, чтобы расследовать убийство динозавра. Однако остроумные ответы требуют времени для обдумывания и помощи Google, но ни того ни другого у меня не было, так что я ограничился свирепым неакадемическим взглядом. – Понимаете, одна звезда – это именно то, что вам нужно, – продолжал Алан, не замечая моего возмущения. – Или пять, разумеется. И то и другое можно использовать для рекламы. Вот две – это плохая новость. А одна – это скандал, который войдет в историю. Люди захотят проверить, настолько ли все плохо. – Может быть, вас это удивит, Алан, но мне от ваших слов легче не стало. – А вы знаете, что Уайатт Ллойд четыре раза отклонял мою первую рукопись, прежде чем согласился ее издать? Таковы правила игры. Эти слова действительно слегка приподняли мое настроение. – Так это вас сегодня мактавишнули? – вступил в разговор женский голос, и его обладательница уселась рядом с Аланом, но смотрела при этом на меня, а это означало, что она тоже прочитала рецензию. – Эрнест, правильно? – (Я кивнул.) – Меня зовут Лиза. – (Не люблю хвастаться, но я попал в точку.) – Вы ведь тоже приглашенные, да? Не хотелось бы сидеть за одним столом с гостями. – Рада познакомиться с вами. Джульетта. Они пожали друг другу руки. – Очень приятно. – Алан… – представился Ройс и сделал чуть заметную паузу, надеясь, что его узнают. – Ройс. – О, певец кровавых вскрытий. Моя мама читает ваши книги. Еще один вид комплиментов в писательском мире: «Сам я себе не враг, но мои знакомые вас читали». – Мне нравится думать, что я пишу об обще… – Мактавишнули, – простонал я. – О боже, все настолько плохо, что даже придумали специальный глагол. Есть еще такие, кто ее не видел? – Не беспокойтесь, – сказала Лиза. – Рецензии не читает никто, кроме… – Каждого в этом поезде. – Приятель, вы не единственный, кому написали рецензию, – заявил Алан таким тоном, будто это был конкурс. – Видите ли, мы все от него получили. – Правда? Надежда на то, что я не одинок в своем горе, прозвучала совсем жалко. – Ну хорошо, мы не получили от него одну звезду, мы получили рецензии. Каждый из участников программы. Я получил четыре, – подняв палец, уточнил он. – Но это похоже на пять. – Может быть, у него соскользнул палец? – тихо произнесла Джульетта. – Что он вам написал? – не удержался я от вопроса. – Как и вам, всего одно слово: «артистично». – Может быть, Эрнесту надоел разговор о его рецензии, – перебила Лиза и виновато посмотрела на меня. – Да ладно. Разве вы не хотите поговорить о ваших? Она опустила взгляд к столу: – Я и правда не хочу. – Пять звезд! – помахал короткопалой пятерней перед носом Джульетты Алан. – «Неподражаемо», так ведь? – Что-то вроде этого. Джульетта взяла мой телефон, пролистала несколько страниц и дала мне взглянуть. – Странно. Его профиль практически не активен. До сегодняшнего утра он никому не писал рецензий, а тут вдруг написал вам пятерым. Всем сразу. По профилю Мактавиша было видно, что он действительно написал только пять рецензий, и все они сделаны сегодня. Опубликованная двадцать один год назад единственная книга Лизы Фултон – юридическая драма «Весы правосудия» об угонщице машин, ставшей жертвой сексуального насилия со стороны судьи, который вел ее дело, – удостоилась пяти звезд, сопровожденных одним словом: «неподражаемо». Роман Алана Ройса «Холодная кожа. Доктор Джейн Блэк. Книга 11» получил четыре звезды и слово «артистично». Пока все сходилось. Готовящийся к выходу роман С. Ф. Мейджорс «Темный незнакомец», та самая книга, которую сейчас читала Джульетта, заслужила три звезды и тоже единственное слово: «манерно». – Он расставил нас по местам, – догадался я еще до того, как увидел рейтинг Вольфганга – две звезды, что и следовало ожидать. – «Божественно», – прочитала Джульетта. – Звучит как пять звезд, – сказал я. «Божественно» – неожиданно хвалебное слово для двухзвездного рейтинга. Если только это не означает: «Ничего не понял, хоть убейте». – Сомневаюсь, что Вольфганг уже видел это, – заметила Лиза. – Авторы из большой литературы не торчат все время в Интернете, как мы. Я бы на вашем месте ничего ему не рассказывала. Мы с Джульеттой согласно кивнули. Увенчанный лаврами писатель не нуждается в одобрении незнакомых людей. Вольфганг писал, ни за что не извиняясь и не стремясь угодить читателю, как бы говоря: «Если книга слишком сложна для вас (как для меня, например), то это ваши проблемы». – Это не совсем справедливый рейтинг, правда? – распушив хвост, обернулся к Лизе Алан. – Пять звезд? Да ладно! – И вдруг подавился собственным смешком, заметив, что никто его не поддержал. – А что такого? Вы ведь всегда были его любимицей. Казалось, Лиза сейчас ударит Ройса, но тут, пытаясь сгладить ситуацию, вмешалась Джульетта: – Это не конкурс. И даже не мнение критика. Просто сидевший за компьютером человек решил перессорить вас, а вы все, между прочим, клюнули на его уловку. Это глупо. Как вы уже знаете, это было не совсем глупо. Я пишу это, поскольку сам тогда так думал, и даже теперь, переписав заново, хотя и по другой причине, все равно остался при своем мнении. – Меня это не волнует, – согласился наконец Алан. – Может поставить мне хоть одну звезду, я не расстроюсь. Блёрб намного важнее рецензии в Интернете. – Он дал блёрб вам? – От удивления я сделал ударение не на том слове, и Алан даже вздрогнул. – И что вы хотите этим сказать? – Я думал, что Мактавиш вообще никому их не дает, – сдал я назад. – А он и не дает, – сказал Алан с довольным видом ребенка, знающего какой-то секрет. – Только когда отвечает услугой за услугу. Нам принесли заказ, избавив Алана от дальнейших объяснений, и мы перестали мериться своей значимостью. Я ел быстро. В отличие от поезда, у меня не было в запасе сорока тысяч литров топлива для общения, к тому же я опасался, что потратил уже слишком много на разговоры с Уайаттом Ллойдом и на эгоизм Алана Ройса. Мне хотелось вернуться в купе и побыть немного одному, хотя Лиза приятно удивила меня и с ней стоило познакомиться поближе. – Мне и вправду понравилась ваша книга, – сказала Лиза, когда мы уже собрались на выход. – О том, что случилось в горах. Весьма достойно. А над чем вы работаете сейчас? Если вас удивили слова «весьма достойно», не так уж часто звучащие в мой адрес, то вы не ошиблись. Она обращалась к Джульетте. Я едва не сгорел от стыда. Так переживать из-за себя и совсем не подумать о том, каково приходится Джульетте, которая даже не участвует в фестивальной программе, ведь она не моя тень и достойна того, чтобы к ней относились как к писателю, что Лиза сейчас и сделала. Я ведь говорил о семи писателях, помните? – Ох! – вздохнула Джульетта. – Я разрываюсь между несколькими… – Ожидает следующего приключения, – сказал я, сжимая ее руку. – Что-то вроде этого. Оглядываясь назад, могу сообщить вам, что улыбка Джульетты получилась вымученной, хотя в тот момент я и не понимал причины. И все же Джульетта, согретая похвалой Лизы, по дороге обратно в купе выглядела веселой и жизнерадостной. А я в глубокой задумчивости еле переставлял ноги, пытаясь разобраться в том, что произошло сегодня утром. И дело было не только в Мактавише, его рецензии и блёрбе, не только в том, что Симона водит дружбу с ним самим и с Уайаттом, а четверо писателей за одним столом не смогли удержаться от выяснения, кто из них лучше. Кроме всего прочего, меня ужасно раздражал блокнот Алана Ройса. Мне показалось странным, что у него есть список всех участников. Зачем он занес в блокнот все наши имена и то, как мы выглядим? Разумеется, некоторые авторы автоматически записывают все подряд, но в его заметках было что-то особенное, чрезмерное. Зачем он это сделал? Может быть, задумал написать книгу о нашей поездке? Понимаю, что тут не обошлось без лицемерия, ведь я сам сейчас пишу о ней, но я хотя бы дождался, пока люди не начали умирать. А тогда я не мог отделаться от ощущения, что тут замешано что-то большее, чем просто ведение путевых заметок. Как будто он знал, что скоро что-нибудь произойдет.

Блокбастер Глава 7 Поезд катил вперед. За окнами мелькали пейзажи Северной территории. Скалистые уступы с чахлыми деревцами, ростом не выше Алана Ройса, скорчившимися так, словно пытались защититься от яркого солнца, уступили место оранжевым пескам, усыпанным колючей травой, из-за которой и все остальное казалось таким же непостоянным под вечным голубым небом. До самого горизонта лежала плоская и неподвижная австралийская пустыня, и меня внезапно озарило, что мы еще даже не достигли ее окраин. С тем же успехом можно было бы нарезать круги по детской песочнице. Через три часа после отправления мы сделали первую остановку в национальном парке Нитмилук, возле каньона реки Кэтрин. Я спустился на гравийную насыпь по выдвижной лестнице. Никакой платформы я не увидел, мы остановились прямо на путях, а сам «Ган» производил здесь еще более неуместное впечатление, сверкая сталью посреди пустого пространства, в котором не было ничего, кроме деревьев, неба и птичьего пения. Отпечатки моих следов на земле ясно давали понять, что мы здесь чужие – и я сам, и этот огромный металлический змей, созданный человеческими руками. Ближе к головной части поезда, почти в километре от нас, пассажиров поджидала цепочка автобусов. Они должны были забрать туристов, не имеющих отношения к фестивалю, на запланированную экскурсию по величественному каньону реки Кэтрин, где высокая стена из скал ограждает девственно-чистые воды реки, кишащие крокодилами. Перед нашими же вагонами прямо на красной земле расставили около сорока черных раскладных стульев для гостей фестиваля. Еще шесть стульев поставили перед ними, на каждом из них лежал беспроводной микрофон, а рядом стояли небольшие колонки. Позади них установили стенд с прямоугольным холстом, который был накрыт черным покрывалом. Джульетта чмокнула меня в щеку, как я сначала решил, на удачу, но повернула в другую сторону, значит, это был поцелуй на прощание. – Ты разве не останешься? – Аарон обещал пристроить меня на экскурсию по каньону, – призналась она с немного неискренним раскаянием. Конечно же, если выбирать между красотами дикой австралийской природы и шестью писателями, состязающимися в самомнении, то тут и выбора никакого нет, но мне не удалось толком скрыть разочарование. А Джульетта переборщила с энтузиазмом: – Ты будешь великолепен!.. Если только ты не хочешь, чтобы я… Предложение было не совсем искренним, она уже повернулась в сторону экскурсионных автобусов, как бегун в ожидании стартового пистолета. Позади нас начали собираться гости фестиваля, а писатели выбирали места. С. Ф. Мейджорс расхаживала взад-вперед с папкой, набитой документами и заметками. Генри Мактавиш шагал неторопливо, сжимая в руке трость с богато украшенным серебряным набалдашником и при каждом шаге втыкая ее в землю с такой силой, что казалось, она вот-вот расколется. Следом за ним плелся Алан Ройс и что-то вещал ему прямо в ухо. Генри выбрал дальний из шести стульев, рядом с уже сидящей Лизой Фултон, возможно решив таким образом отделаться от Ройса. Растерявшийся на мгновение Ройс, оглядевшись и увидев, что самую выгодную центральную позицию занял Вольфганг, без стеснения бросился в конец ряда, взял свободный стул и поставил его с другой стороны Мактавиша. Я не расслышал, что Ройс при этом говорил, но его рот не закрывался ни на секунду, словно он и не прерывал своих рассуждений, чтобы задуматься о том, хочет ли Мактавиш сидеть рядом с ним. Но как только Ройс опустился на стул, Лиза встала и направилась к противоположному краю, то ли желая подколоть Алана, то ли из-за собственного нежелания сидеть рядом с Мактавишем, не берусь сказать. – Не будь смешной, – сказал я Джульетте с вымученной улыбкой. – Сделай побольше фоток. И постарайся, чтобы тебя не съели. Джульетта бросила последний взгляд на импровизированную сцену и собравшихся на ней писателей: – Ты тоже. – Добро пожаловать на нашу первую увлекательную встречу! Оказалось, что ведущей будет С. Ф. Мейджорс. Я знал, что она возглавляет оргкомитет фестиваля, ведь именно она пригласила меня, но говорю об этом здесь, потому что в таких детективных историях очень важно, кто именно собрал пушечное мясо в том месте, откуда они не могут выбраться. Вам наверняка знакома эта сцена – герой оборачивается, держа в руке приглашение, и говорит: «Вы сами позвали меня сюда», другой герой, с точно таким же приглашением, отвечает: «Нет, не я. Это вы меня позвали». Сигнал к грядущим бедам. Так что вы теперь знаете ответ на этот вопрос: всех нас собрала вместе она. Причина, по которой я получил приглашение, может не играть значительной роли в сюжете. Но кое для кого она чертовски важна. Просто я пока не знаю ее. Объявление Мейджорс было встречено аплодисментами, прозвучавшими на открытом воздухе еще более жалко, чем в каком-нибудь зале. Я заметил, как некоторые повернули голову в сторону последнего отправляющегося автобуса. Я занял место рядом с Лизой Фултон, на противоположной стороне от Ройса и Мактавиша. Вольфганг сидел следующим за мной, а Мейджорс заполнила пространство между ним и Мактавишем. Мы чуть сдвинули наши стулья, чтобы исправить перекос, устроенный Ройсом. Я не прислушивался к представлению участников, решив вместо этого внимательнее присмотреться к Мактавишу. Больше всего меня поразило, что он выглядел не так, как я ожидал. Конечно, писатель может выглядеть как угодно, дело не во внешности – по сложению Мактавиш находился где-то между коренастым Ройсом и тощим Вольфгангом, его редкие волосы были растрепаны, но не до экстравагантности, что в порядке вещей для писателя, – но у писателя должен быть особый взгляд. Здесь возможны разные варианты: например, строгость С. Ф. Мейджорс, по-писательски оценивающей полезность всего увиденного, или жажда похвалы у Ройса, самомнение, скрывающее неуверенность в себе, но это видно по глазам, полностью выдающим человека. Глаза писателя широко открыты и полны любопытства, они рассматривают мир со всех сторон, исследуют и объясняют, со снисходительностью или в творческом поиске. Именно это было и в хмуром взгляде Вольфганга, и в застенчивости Лизы, и даже в насмешливых записях Ройса. Но у Мактавиша ничего подобного не было: его глаза выдавали нетерпеливость студента, следящего за часами в ожидании конца занятий. Огорчительно было видеть любимого писателя в таком свете. Я отдавал себе отчет в том, что его приезд стал большой удачей для фестиваля, но теперь понимал и причину, по которой он избегал таких мероприятий: должно быть, Мактавиш чувствовал себя здесь так, будто отбывал срок. С левой стороны, которую Мактавиш подпирал при ходьбе тростью, он казался, за неимением лучшего слова, каким-то сморщенным. Твидовый пиджак болтался на плече, как на вешалке, а брючина вздувалась пузырем вокруг костлявого колена, хотя правая сторона вписывалась в костюм вполне естественно. Нельзя сказать, что он был изуродован, скорее перекошен, как буханка хлеба, на которую случайно вывалили другие продукты. Однажды ночью пьяный водитель сбил его и умчался прочь, оставив изломанное тело корчиться в канаве. Об этом, разумеется, раструбили на весь свет: говорили, что он больше не сможет ходить, не сможет писать. Но посмотрите на него – человека, побывавшего на краю пропасти! Он прислонил трость к своему стулу, и теперь я разглядел, что сверкающий серебряный набалдашник изображал сокола. Мактавиш то и дело отпивал из такой же сверкающей фляжки, и я удивлялся, зачем он каждый раз отвинчивает крышку. – Давайте начнем с вас, Лиза, – перешла к самой беседе Мейджорс. – Ваша поразительная дебютная книга «Весы правосудия» была издана двадцать один год назад. Она стала мировой сенсацией, вдохнувшей новую жизнь в жанр судебной драмы, а также свежим женским голосом в детективной литературе. Ее до сих пор переиздают! Многие люди, и я в том числе, с нетерпением ждали следующей вашей книги. И вот наконец мы получим ее к Рождеству. Простите за прямоту, но почему ждать пришлось так долго? – Видите ли, продолжать после «Весов правосудия» было не так-то просто, – обратилась к слушателям Лиза, и мне показалось, что она едва уловимо имитирует голос диктора. – Некоторые моменты в моей книге, возможно, опередили свое время, и мне кажется, сейчас мир наконец-то готов к задуманному разговору о женщинах и их правах. – Замечательно! – произнесла Мейджорс и заторопилась со следующим вопросом: – Значит, дело не в давлении следующего шага. Оно не сказалось на перерыве? – У меня, как и у всех, тоже был творческий кризис, – ответила Лиза несколько скованно. – Мне нужна была хорошая идея… но не могу сказать, что это сильно повлияло на результат. Я хотела выбрать подходящий момент для издания… Как вы знаете, чтобы написать книгу, нужно раскрыть душу. К тому же новая книга – это всегда новая книга, независимо от того, сколько времени на нее потрачено. – А дети не сбивали вас с пути? Насколько я понимаю, вы стали матерью-одиночкой вскоре после вашего литературного дебюта. Книга-первенец и ребенок-первенец в один год. Наверное, было тяжело. – Полагаю, вы бы не спросили об этом у отца-одиночки. – Лиза даже не потрудилась нарисовать на лице улыбку. – Хотелось бы задать этот вопрос другим сидящим здесь женщинам, но я всего лишь приглашенный автор. Жаль, мы ведь должны держаться вместе. Мейджорс поняла ее намек: – Сейчас самый удобный момент перейти к следующему автору. Думаю, у Эрнеста Каннингема другая ситуация, чем у Лизы. Вряд ли кто-то требует от вас новой книги. Такое откровенное оскорбление ошеломило меня, и я потратил лишнюю секунду, чтобы успокоиться. – Мм… да… Мне кажется, читателям и в самом деле понравилась моя первая книга. Надеюсь, что они прочтут и вторую. Мейджорс изобразила ехидный смешок: – Разумеется-разумеется. Я просто хотела сказать, что нам всем хотелось бы, чтобы вам не пришлось писать другую книгу. После того, что случилось с вами, и особенно с теми, кто вас окружал, в прошлый раз. – Ох, простите, – пробормотал я. Кто-то из слушателей громко кашлянул, и я заметил поднимающуюся над ними струйку дыма, вероятно с черничным ароматом. Симона постучала одной рукой себе по подбородку, а другой провела по щеке. Она показывала мне, что нужно смотреть людям в глаза, говорить внятно и больше улыбаться. Однако со стороны могло показаться, будто она чиркнула пальцем по шее. Я заговорил чуть энергичнее: – Совершенно верно, я и сам не хотел пройти через все это еще раз. Особенно за такие роялти. – Даже Симона улыбнулась моей шутке, и я с облегчением снова включился в разговор: – Но я продолжаю писать. Работаю над романом. – Желаю удачи, – проронил Вольфганг излишне громко, чтобы удивляться тому, что я услышал его. – И не говорите, – согласился я. – Никто не предупреждал меня, что писать романы так трудно. – Некоторым в особенности, – сказал Вольфганг, и я догадался, что его первая реплика вовсе не была такой дружеской и самокритичной, как мне сначала показалось. – Извините, что? – Эта ваша книга. Серийный убийца в отрезанных от мира горах. – Он пошевелил пальцами так, словно пересказывал фильм ужасов. – Все это очень душещипательно. Уверен, подобное дешевое чтиво хорошо продается. – Мне тогда было не до продажи книг, – возразил я. – Я был занят тем, что пытался остаться в живых. Слушатели негромко засмеялись. – Прекрасный перевод стрелок. Сказывается опыт работы с прессой. – Простите, вы меня в чем-то обвиняете? – На фестивале приветствуются острые дискуссии, – вмешалась ведущая. – Но давайте придерживаться правил вежливости. – Я не хотел никого обидеть, – заявил Вольфганг. Он обращался не ко мне. Заигрывал с публикой, будто был рассказчиком, а я несчастным клоуном-мимом, и каждое его слово дышало добродетелью. – Очевидно, на это есть спрос и такой писатель, как вы, может продать много книг. – Что значит «такой писатель, как я»? – вскипел я. – Мастер изящной макулатуры, – ухмыльнулся он. – И это, разумеется, комплимент. У каждого свой конек. Мейджорс нервным движением скомкала верхний листок из своего планшета и сделала робкую попытку привлечь наше внимание: – Ну что ж, я думаю, мы можем… – Нет уж, простите, мне просто интересно. – Я обернулся к Вольфгангу. – Что именно делает мою книгу макулатурой, а ваши – литературой? Нельзя же приехать на фестиваль детективов и насмехаться над всем жанром, если все, что вы сами сделали, – это переписали Капоте. – (Он поморщился от моих слов.) – Все это лишь слова на бумаге, – продолжал я. – И я вкладываю всего себя в свой труд, как и каждый здесь. – Если вы не понимаете разницы между макулатурой и литературой, то это и будет приемлемым определением проблемы. – Скрестив ноги, Вольфганг откинулся на спинку стула, словно считал свой ответ настолько неопровержимым, что никаких возражений и быть не может. – В этом нет ничего постыдного, – как и следовало ожидать, подключился Ройс. – Все мы с чего-то начинали. – Для меня это прозвучало так, что вся разница в том, Вольфганг, есть у вас имя или нет, – заявил я. Слушатели опять засмеялись, и это возмутило Вольфганга настолько, что он выпрямился: – Вы расписываете кровь и кишки ради самого процесса, словно для развлечения. Это отвратительно! Пройдет пятьдесят лет, и книги вроде вашей машины будут выплевывать одну за другой. И разумеется, вы пишете как дилетант. Не я один здесь так думаю. Он посмотрел на Мактавиша, который как-то смущенно поднял взгляд от фляжки, и я понял, что мы ошибались, считая Вольфганга слишком самовлюбленным, чтобы читать онлайн-рецензии. Видимо, никакие восхваления не способны залечить раны, нанесенные незнакомцем в Интернете. Я уже бывал на подобных круглых столах, когда моя книга только вышла в свет, и мне, конечно, приходилось отвечать на острые вопросы. Но в большинстве своем писатели были великодушными, сердечными людьми. А нынешняя литературная дискуссия поразила меня излишней агрессивностью. И теперь я понял почему. Вольфганга взбесило то, что Мактавиш поставил его чуть ли не вровень со мной, и теперь он старался возвысить себя над всем нашим сообществом. Все по-прежнему сводилось к самомнению. – Хотите знать, в чем разница между макулатурой и литературой? Между настоящим писателем и просто писателем? Я вам объясню: она в наречиях. – В наречиях? – Вы слишком часто их используете, – с насмешкой заявил Вольфганг. Утверждение, что настоящий писатель не должен пользоваться целой группой полноценных слов английского языка, показалось мне снобизмом, но, должен признаться, я был слишком взволнован и вряд ли смог бы выразить это словами. Поэтому я молчал, смущенный и разъяренный в одно и то же время. – Отстаньте от парня, – сказал Мактавиш, удивив меня как тем, что встал на мою защиту, так и тем, что вообще прислушивался к спору. – Нет ничего плохого в том, чтобы показать немного крови и кишок. Уверен, это нормально. С микрофоном он обращался неловко, как отец невесты на свадьбе, то отводя слишком далеко от рта, так что были слышны только обрывки слов, то, наоборот, поднося слишком близко, и тот начинал пронзительно фонить. А потом, словно после короткой и яркой вспышки магния, мы вернулись к обычному ритму круглого стола, пусть и не без возбужденного перешептывания слушателей, больше не жалеющих, что пропустили экскурсию по каньону. Следующим на вопросы отвечал Вольфганг, сначала об экранизации его романа «Холодная кровь», а затем о будущих книгах. Оказалось, что в настоящий момент ничего нового он не пишет, а сосредоточился на интерактивной художественной инсталляции под названием «Смерть литературы». Каждую фразу он начинал со слов «итак», «видите ли», «как вы знаете», хотя и рассуждал исключительно об идеях малоизвестных философов. Меня это раздражало, но я молчал. – Немного литературного снобизма для начала, – шепнула мне на ухо Лиза. – Не поддавайтесь ему. – А что такое наречия? Она не сразу поняла, что я не шучу. И потом у меня возникло неприятное предчувствие, что я теряю свою единственную союзницу. Появившаяся было на ее лице улыбка медленно растаяла. Наконец проповедь Вольфганга завершилась, и право отвечать на вопросы перешло к Мактавишу. Слушатели заинтересованно выпрямили спины, ведь именно ради него они и пришли сюда, учитывая то, как редко он выезжал за границу. Удивительно, но, как только внимание переместилось на него, он изменился, словно кто-то щелкнул выключателем. Мактавиш больше не сутулился, уставившись в темное горлышко своей фляжки. Он оживился, рассказывая о промозглых вересковых пустошах родной Шотландии, о том, как рос в бедности, как упорно боролся за то, чтобы его книги не просто издавали, но и принимали всерьез (тут я подумал, что потому он и вступился за меня, хотя трудно было сразу забыть о единственной крохотной красной звездочке), и как, лежа в больнице после несчастного случая, боялся, что не сможет больше писать. Закончил Мактавиш тем, что надеется, читателям понравится его последний роман о детективе Морбанде «Приходит ночь». И сразу же взметнулась вверх чья-то рука. Это была та самая девушка, которую я видел с книгой «Мизери». – Время для вопросов еще будет, – сказала Мейджорс. – Я просто… – Девушка смущенно замялась, будто ей срочно нужно в туалет. – Я думала, вы больше расскажете о книге «Наступает рассвет», учитывая то, что именно она была последней. Это невероятно, Генри. Мне очень понравилось то, как вы… – Спасибо, но время для вопросов еще будет, – повторила Мейджорс с учительской интонацией и повернулась к слушателям. – Молодая леди совершенно права, – вмешался Мактавиш. – Хотя я рассматриваю эти книги как части дилогии. Разумеется, нет никакого смысла начинать с «Наступает рассвет», если вы не читали «Приходит ночь», которую, кстати, переиздают в мягком переплете на этой неделе. Так много стран, форматов и дат выхода, что поневоле запутаешься. И я вам скажу так: покупайте сразу обе. – Он скорчил строгую физиономию и получил в награду дружный смех слушателей. – Не могу себе представить, как это трудно – подвести к финалу серию из шестнадцати книг, – вернулась к основной теме разговора Мейджорс. – Что вы чувствуете, прощаясь с таким популярным героем? – Да уж, это непросто, – неуверенно ответил Мактавиш. Окончания слов немного смазались, прежняя искра погасла. У него явно была алкоголическая зависимость от предварительно записанного текста, в котором не оставалось места для импровизации. Взгляд Мактавиша, пройдя по рядам, остановился на Уайатте, но не в поисках одобрения, как я бы выискивал Симону. В глазах Мактавиша сверкнуло раздражение. Уайатт съежился на своем стуле. Может, он и был владельцем издательства, но сразу стало ясно, кто здесь главный. И Мактавиш адресовал свой ответ именно ему: – Прощание – слишком сильное слово. Не хочу портить впечатление тем людям, кто еще не дочитал, но ни одна дверь не закрыта навсегда. – Похоже, это самая сенсационная новость из всего, что мы можем от вас услышать, – заметив нарочитую отстраненность Мактавиша, ровным голосом сказала Мейджорс. – Тогда еще один вопрос от собравшихся здесь профессионалов. Это правда, что все свои книги вы печатаете на машинке? Я слышала, что ради защиты от спойлеров вы даже не делаете машинописных копий со своих рукописей. Мне кажется, это уже крайность. – Не такая уж и крайность, если задуматься. Рукописи Джоан Роулинг ее издатель носит пристегнутыми наручниками к запястью, словно это ядерный чемоданчик президента США. Издатели Дэна Брауна требуют, чтобы переводчики месяцами работали над книгой прямо в их миланском подвале, без Интернета, и даже в туалет выходили в сопровождении охранника. К этому нельзя относиться легкомысленно. Знали бы вы, чем мне угрожали люди, желающие заполучить рукопись. В наше время, когда все происходит онлайн, я не могу доверять компьютеру. К тому же мне нравится касаться пальцами клавиш машинки. – А если ваш дом сгорит? – не удержался я от вопроса. Признаться, смелости мне прибавил тот факт, что Мактавиш недавно за меня заступился. Я впервые обращался прямо к нему, и он посмотрел на меня с подозрением, будто пытался понять, нет ли в моих словах чего-нибудь обидного. А я подумал, что он, возможно, и не собирался меня защищать, а просто спорил с Вольфгангом. – Я бы посчитал это сигналом от мироздания, что мне, вероятно, необходим еще один черновик, – наконец сказал он, отвернул крышку фляжки и сделал большой глоток, ясно давая сигнал продолжать. Ройс был похож на собаку, просящуюся на улицу, настолько ему не терпелось самому отвечать на вопросы. – И последний… – Завершающий, – вставил Ройс. – Да, конечно. Мейджорс произнесла слово «конечно» как вежливую просьбу заткнуться. Собственно, так было каждый раз, когда ее перебивали. Я отметил, что эта женщина очень тщательно подбирает слова и одинаково не любит, чтобы ей мешали или подсказывали. – Алан Ройс, автор цикла романов о докторе Джейн Блэк, действие которых происходит на стальных столах морга. Леденящее душу чтение. – Мне нравится думать, что я пишу об обществе, о падении нравов и сострадании, а преступления сами по себе – всего лишь механизм для более… – Ройс сделал паузу в том же самом месте, что и в разговоре за завтраком, и я понял, что он относится к себе очень серьезно и пытается представить дело так, будто все дается ему большими усилиями; он был из тех людей, которые поднимают и несут чемодан на колесиках только для того, чтобы пожаловаться, как ему тяжело. – Для более глубокого разговора о событиях реального мира. – Конечно. – Я считаю, что в этом и состоит наша работа. Исследовать общество. Думаю, это и имел в виду Вольфганг, когда упоминал французских модерни… – К тому же у вас есть непосредственный опыт работы с кровью и ужасами, правильно? – Мейджорс доставляло удовольствие снижать пафос речей Ройса; надо отдать ей должное, публику тоже больше интересовал морг, чем разглагольствования Вольфганга о французских модернистах. – Вы ведь сами работали судебным патологоанатомом? – Да, это и вдохновило меня на написание художественной прозы. Произнося последнее слово, Ройс растянул звук «п», поджав нижнюю губу к передним зубам, как будто выстреливал им из требушета [8] . И похоже, целился почему-то именно в меня, хотя в этом не было особого смысла, поскольку я был единственным, кто такие книги никогда не писал. – Замечательно! – воскликнула Мейджорс. – А теперь переходим к вопросам слушателей. Осознав, что его время закончилось, Ройс немного сдулся, но Мейджорс либо не заметила этого, либо не придала значения. Она показала на установленный позади нее прикрытый темной тканью стенд и продолжила: – А после этого вас ждет небольшой сюрприз. Итак, какие будут вопросы? Девушка с «Мизери» подняла руку первой. Мейджорс демонстративно окинула взглядом не подающих других сигналов слушателей и без особого энтузиазма указала на нее. Девушка встала, и один из работников поезда поднес ей беспроводной микрофон. – У меня вопрос к Генри, – подпрыгивая на носочках, заговорила она. – Меня зовут Брук, и вы могли знать меня как президента «Дворняг Морбанда». «Дворняги Морбанда» были преданными фанатами Мактавиша. Однако он ничем не показал, что ему знакомо это название, как не заметил и надпись на ее футболке: «Слепому коню хоть кивай, хоть подмигивай» (эта шотландская поговорка о прямоте и откровенности служила Морбанду коронной фразой в его разоблачительных монологах). Когда я в первый раз увидел эту футболку на Брук, то принял ее за рекламного агента, но теперь, узнав, что эта девушка возглавляет «Дворняг», понял, что она оказалась в этом поезде исключительно для того, чтобы помахивать хвостом перед Генри. Цена за поездку все еще казалась мне неподъемной для ее возраста (навскидку Брук не должно быть больше двадцати с хвостиком, потому что к двадцати пяти стремление что-либо организовать, а тем более возглавлять всемирный фан-клуб растворяется, как сахар в воде), но я подозревал, что она рассчитывает на этом заработать. Или, может быть, девушка так обожала Мактавиша, что для нее не имело значения, сколько придется экономить, сколько смен отработать в баре или мыть полы в ресторане быстрого питания, лишь бы увидеть своего кумира. Я вспомнил слова Генри: «Знали бы вы, чем мне угрожали люди, желающие заполучить рукопись», – и задумался, нет ли в поезде других «Дворняг» и не была ли их одержимость одной из причин, по которым он больше не посещает такие мероприятия. – Я бы хотела спросить, без спойлеров, конечно. – Брук виновато оглянулась на слушателей. – Морбанд ведь… то есть в романе «Наступает рассвет» происходят кое-какие события, и я просто хотела спросить, он и вправду… С заднего ряда послышался стон, знакомый каждому, у кого есть друг, не терпящий спойлеров (в моем случае это Энди, накинувшийся на меня, когда я рассказал ему, чем закончится – представьте себе – «Титаник»). Признаться, меня Брук тоже слегка разозлила, потому что, хотя реклама и обещала, что «Наступает рассвет» станет лебединой песней Морбанда (об этом говорилось на обложке, рядом с броской цитатой из «Нью-Йорк таймс»: «Непревзойденный и неподражаемый. Мактавиш просто бесподобен», означавшей, что Генри никогда ни у кого не выпрашивал блёрбы), я все же считал, что Мактавиш не станет убивать любимого героя. В конце концов, его книги были написаны от первого лица, а вы уже знаете, что для меня это первородный грех честного детектива. Как могла быть написана такая книга, если главный герой умер? Возьмите меня, например. Вы ведь понимаете, что в данный момент я, затравленный писателями, не валяюсь в грязи под палящим солнцем. Нет, я лежу на застеленной полиэтиленовой пленкой больничной койке в Аделаиде, куда меня перевезли из поезда, но пока еще не отпускают домой, так как полиция продолжает собирать показания и части тел. Я пишу все это, время от времени требуя обезболивающего и соскребывая с шеи лоскутки шелушащейся кожи. – Спасибо, Брук, – прочистив горло, сказал Мактавиш, и девушка едва не ощутила в себе способности к левитации оттого, что за пятнадцать прошедших секунд он не забыл ее имя. – Ради других сидящих здесь читателей я сохраню при себе эту тайну, но, полагаю, вы можете трактовать мои слова по своему усмотрению. Брук наморщила нос от этого уклончивого ответа. Служащий поезда протянул руку за микрофоном. Но Брук вцепилась в него, словно испуганный карапуз, у которого отнимают игрушку. Похоже, она забыла, что может изводить Мактавиша вопросами еще четыре дня, и решила непременно воспользоваться случаем и добиться его благосклонности прямо сейчас. – Ну хорошо. Но там, в книге, есть хозяин гостиницы… Его зовут Хейнкель Хабар. Хейн Хабар. Она выжидающе прищурилась и произнесла имя хозяина гостиницы по слогам, как сплетничают о новом парне своей бывшей («Ты ни за что не поверишь, с кем она встречается… с Хейн-ке-лем»), будто у них с Мактавишем был общий секрет. Брук никак не могла дойти до сути, и это начало раздражать меня. Кожа на загривке покраснела, и я пожалел, что заблаговременно не намазался солнцезащитным кремом: теперь она точно покроется волдырями и облезет. – Я права? Мактавиш оглянулся на Уайатта, но тот состроил непонимающую гримасу. Мне и самому стало неловко. Я прочитал все книги о Морбанде, кроме последней, и обычно легко улавливаю, что к чему, но имя Хейнкель Хабар ни о чем мне не говорило, разве только редактор мог бы заменить имя персонажа на что-то более привычное. С другой стороны, как я объяснял Энди и уже напоминал вам, в детективах не бывает случайных деталей, а Мактавиш – большой мастер по части хитростей, загадок и игры слов, так что, если героя зовут именно Хейн Хабар, а не Пей Табор или Пёрл-Харбор, это должно иметь какое-то значение. – Кажется, девушка, вы меня перехитрили, – наконец сказал Мактавиш. Ответ получился расплывчатым, но, видимо, именно это Брук и хотела услышать, судя по тому, как радостно прищелкнула она каблуками и вернула микрофон, очень довольная тем, что этот долгожданный и, наверное, многократно отрепетированный момент закончился так, как ей мечталось. Всего пару слов: я не подстраивал, чтобы она читала в баре именно «Мизери» – книгу, в которой поклонница-психопатка берет писателя в заложники и заставляет оживить мертвого героя (прости за спойлер, Энди). Брук действительно ее читала. По крайней мере, до того, как книгу заляпали рвотой. Думаю, потом она книгу все-таки выбросила. Хотя, раз уж это была рвота Мактавиша, не исключаю, что Брук оставила книгу у себя как ценную реликвию. Мейджорс предложила задать еще вопросы. Вероятно, Брук качала бицепсы, готовясь к встрече, судя по тому, сколько раз она вскидывала руку. Мейджорс упорно не замечала ее и всячески пыталась расшевелить вялых слушателей. Бóльшая часть вопросов была адресована Генри, и я ничего не имел против, а вот Ройс беспокойно ерзал на стуле, надеясь, что кто-нибудь нацелится на него. И едва не взорвался, когда мужчина с двухцветной бородой – я вспомнил, что напротив него в баре стоял второй, нетронутый бокал шампанского – взял микрофон: – У меня вопрос к Эрнесту. Я судорожно поднес микрофон ко рту и улыбнулся, приглашая спрашивать. – Очень простой вопрос, – сказал мужчина, который и теперь, как и на завтраке, сидел один, а рядом оставалось свободное место. – Вы убили его? Как по сигналу, внезапный порыв ветра послал облако жгучей красной пыли прямо нам в глаза. Я вскочил, чтобы стряхнуть с себя пыль и одновременно собраться с мыслями, но сумел выдавить из себя только: – Прошу прощения? – Вы убили его? Приношу свои извинения за то, что оставляю вас без окончания этого диалога, но редактор удалил мой ответ, поскольку он имеет прямое отношение к убийствам, произошедшим в горах в прошлом году. Могу только сказать, что ответил теми же словами, что написал в прошлой книге: в юридически выверенных выражениях, которые не могли мне навредить. Все это время во взгляде Ройса клокотала лава. Поднялась следующая рука. – У меня вопрос к Генри. Это была женщина с вьющимися волосами из той пары, которую я принял за фанатов, тоже «Дворняг». У нее был легкий ирландский акцент, а голос то взлетал, то падал, словно скакал по горам. Сидевший рядом муж мягко потянул ее за локоть, но она сбросила его руку. – Откуда вы берете свои идеи? – Харриет! – зашикал на нее муж, заливаясь краской от смущения. Как фанат он оказался полностью противоположным Брук и запаниковал, когда Мактавиш повернулся в их сторону. – Джаспер, мне разрешили задать вопрос, – твердо сказала Харриет. Пресекая супружеский спор, Мактавиш наклонился вперед и развел руки. – Какой чудесный вопрос! – воскликнул он и пустился в хорошо отработанные объяснения. Если вам интересно, то писатели делятся на две категории: конструкторы, которые вычерчивают план книги, прежде чем ее написать, и те, кто пишет наобум святых и садится каждый день за рабочий стол, не имея ни малейшего понятия, куда их сегодня занесет. Думаю, во мне есть понемногу и от тех, и от других, ведь, проживая события, описанные в моих книгах, я еще не представляю, что произойдет дальше, а когда записываю их, убийца великодушно выстраивает за меня бóльшую часть замысла (хотя я бы поостерегся называть тех убийц, с которыми мне пришлось столкнуться, своими соавторами). Мактавиш разоблачил себя как наобумщика, заявив, что начинает с образа, ощущения или даже цвета, а дальше вдохновение ведет его туда, где окажется Морбанд в конце очередного приключения. Это был обыденный ответ на обыденный вопрос, и я прошу меня простить за то, что вам пришлось выдержать всю беседу, как будто вы сами присутствовали при очень долгом и крайне банальном разговоре, но мне кажется, вы заслужили право по-настоящему прочувствовать, что такое литературный круглый стол. К тому же в этой главе так много подсказок, что обидно было бы пропустить их даже в совершенно невинном на первый взгляд диалоге. Например, в том, что сейчас произойдет. Оказалось, что Хейн Хабар тоже играет важную роль. – Из ваших книг мне больше всех нравится «Под колесами», – сказала Мейджорс (то есть третий роман о Морбанде, если вы вдруг не обладаете энциклопедическими познаниями о творчестве Мактавиша). Брук согласно закивала. Я смутно помнил эту книгу, в которой семейная пара инсценировала столкновение машины с пригородным поездом, чтобы скрыть убийство собственного сына. Там была особенно омерзительная сцена с подготовкой этой аварии, когда они посадили на передние сиденья вместо себя два свежеоткопанных трупа так, чтобы их расплющило до невозможности опознать, но, кроме этого, мало что осталось в памяти. – Я припоминаю, что в газетах была похожая история, – добавила Мейджорс. – Значит, помимо цветов и картинок, вы, должно быть, находили вдохновение… – она помедлила, украв у Ройса трюк с притворными затруднениями с выбором нужного слова, – откуда-то еще. – Не-а, – покачал головой Мактавиш; теперь, когда его язык устал и начал буксовать на согласных, шотландский акцент сделался более заметным. – На самом деле я не очень-то слежу за новостями. Конечно, время от времени они проникают ко мне из окружающего мира, и мне нужно поспевать за изменениями в работе полиции и развитием технологий, но если бы я интересовался только новостями, то не придумал бы ни одной оригинальной идеи для своих книг. Знаете, как говорят: правда удивительнее вымысла. – Но похожая история все-таки имела место. В моем родном городе, – сказала Мейджорс. – Когда я была еще ребенком. Кто-то из слушателей громко кашлянул. Я огляделся и увидел, что Уайатт приложил кулак ко рту. Он смотрел на Мейджорс с таким выражением, словно хотел предупредить: «Осторожнее!» Джаспер все еще закатывал глаза, уверенный в том, что напряжение возникло по вине Харриет. – Была? – заинтересовался Мактавиш. – Вы не помните? А вы, Лиза, не слышали о ней? Это случилось тридцать два года назад. В тысяча девятьсот девяносто первом. Лиза втянула голову в плечи: – Не думаю, что хотела бы… – Это случилось много лет назад, девочка, – перебил ее Мактавиш. – Где вы росли? – Здесь, неподалеку, – ответила Мейджорс. – Мы будем проезжать мимо. На поезде. Примерно в ста километрах от Алис-Спрингс. – Ага. Но вероятность того, что я, у себя в Шотландии, мог наткнуться на эту статью в местной австралийской газете, крайне мала, скажу я вам. Прошу прощения, если эта книга задела вас за живое. Если вы знаете кого-то, кто умер или пострадал в похожей ситуации, как та, что я придумал в своей книге, думаю, вам было больно читать об этом. Но каждый здесь, – подняв трость, он обвел нас взглядом, – убил бессчетное множество людей бессчетным множеством способов. Где-нибудь когда-нибудь это неизбежно повторится в реальной жизни. – Но вы же не считаете… – не унималась Мейджорс. – Слава богу, мы просто придумали это! – рассмеялся Мактавиш. – Если один из нас шестерых вдруг умрет прямо сейчас, то вы получите пятерых подозреваемых, которые прекрасно знают, как уйти от наказания за убийство. Мейджорс побледнела. Ее взгляд метнулся к Лизе, но не нашел поддержки. Лиза сосредоточенно рисовала круги на песке носком туфли. – Если у каждой вашей книги свой цвет, то какой он у «Наступает рассвет»? – спросил я, пытаясь спасти разговор. – Красный, – с чувством произнес Мактавиш. – Красный, как кровь. Брук зааплодировала, словно это был явный намек на судьбу детектива Морбанда. Даже Уайатт ухмыльнулся. «Как насчет опыта работы с прессой?» – подумал я, оглядываясь на Вольфганга. Возможно, тут дело просто в отсутствии практики. Я ничуть не сомневался в том, что Мактавиш – настоящий профессионал. – Генри, а у «Под колесами»? – снова вмешалась Мейджорс. Если бы словами можно было забивать гвозди, то Мактавиш своим ответом всадил бы в шпалу целый железнодорожный костыль. – Зеленый. Выразительно посмотрев на часы, Мейджорс встала, и тут же заскрипели стульями слушатели не столько от оживления, сколько в ожидании перерыва и возможности сходить в туалет. Мочевой пузырь, в отличие от писательского самолюбия, не может раздуваться бесконечно, и многие проверили его на прочность в ходе нашей дискуссии. Задним числом замечу, что алкоголь, вероятно, добавил нам склочности: обычно писатели не ведут себя так воинственно. – Мы замечательно провели этот час. А в завершение утренней программы будет сюрприз, который мы подготовили для вас. Издательство «Пенгвин рэндом хаус» разрешило в порядке исключения показать вам… – Мейджорс подошла к стенду и приподняла верхний край черной ткани, накинутой на холст, – обложку нового романа Лизы Фултон «Крах правосудия», над которым она работала более двадцати лет. Жестом фокусника Мейджорс сдернула ткань, и под ней оказался большой картонный плакат. На обложке было изображено величественное здание, по всей вероятности суда, подсвеченное кроваво-красным заревом заката, с силуэтом города на заднем плане. Имя Лизы Фултон напечатали ярко-золотыми длинными и прямыми буквами, крупнее, чем само название. Но особое внимание привлекала надпись из четырех слов простым белым шрифтом на фоне черного, как кузнечный горн, неба. Каждый отреагировал на эти четыре слова по-разному. Лиза прикрыла лицо рукой, но я успел заметить, как затрясся ее подбородок, а на глазах выступили слезы. С ней должны были согласовать дизайн обложки, но итоговый вариант она явно не видела и теперь казалась совершенно потрясенной. Ройс вцепился руками в колени, а рот сжался в такую тонкую линию, что, вероятно, у него треснули зубы. Вольфганг даже не потрудился обернуться. Мейджорс не спускала глаз с Лизы, но понять значение взгляда я так и не сумел. Это была не зависть, но и для «рада за тебя» теплоты в нем не хватало. Проще всего было прочитать выражение лица Мактавиша: с таким видом сыто похлопывают себя по животу. Еще бы, из четырех слов два принадлежали ему. «Это фейерверк». Генри Мактавиш. Одобрение человека, который никогда не дает блёрбов. Расположены эти слова на обложке были так, что их невозможно не заметить. Они явно обеспечат продажу книги. Втянув щеки, словно боялась расплакаться у всех на глазах, Лиза вскочила и бросилась к поезду. Кое-кто из слушателей последовал ее примеру и тоже поднялся. Уайатт подошел к Мактавишу и приобнял его за здоровое плечо. Я не слышал, о чем они говорили, но Мактавиш рассмеялся в ответ. Увидев встающую с места Симону, я поспешил к поезду. Может, мне и хотелось с ней поговорить, но сил по-настоящему рассердиться на нее у меня не было, так что не стоило и начинать. Я вернулся в вагон-бар, заказал высокий выгнутый бокал «Стеллы Артуа» со срезанной ножом шапкой пены, уселся у окна, заняв целиком крохотную кабинку, и стал ждать, когда шлейф пыли сообщит о прибытии автобусов. Мне не терпелось поплакаться Джульетте и, сидя с бокалом оплаченного организаторами пива на мягком плюшевом сиденье всемирно известного туристского поезда, рассказать о том, как жестоко со мной обошлись. Оказалось, что я занял удобную позицию, иначе мне не было бы видно, как Алан Ройс, побродив среди слушателей, воровато огляделся, желая убедиться, что никто за ним не наблюдает, хотя могу поклясться, он смотрел прямо на меня, но не заметил из-за отблесков солнца на стекле. А значит, он не знал, что я видел, как он еще раз оглянулся, а потом ударом кулака пробил плакат с обложкой книги Лизы Фултон. Глава 8 Первый бокал пива погоды не сделал, но у меня хотя бы перестали дрожать руки. Обычно писатели ведут себя вежливее. Но в этом фестивале было что-то особенное, заставившее нас всех вцепиться друг другу в глотки. Может быть, причина в изоляции, в ощущении, что мы заперты в поезде, без онлайн-трансляций, без журналистов, и предоставлены сами себе, так что любые наши действия могут и не вывести нас обратно в реальный мир, словно в какой-нибудь дурацкой пародии на «Повелителя мух»? Или еще проще: С. Ф. Мейджорс, видимо, собрала исключительно взрывоопасный коктейль из авторов. У каждого свои взаимоотношения, свои обиды, свои споры, а если добавить к этому еще и самомнение, то, поджарив их на пустынном солнце, можно испечь начиненный злобой и завистью пирог. Если, конечно, не брать в расчет меня. Я никогда прежде не встречался ни с одним из этих авторов. Почему же тогда я оказался здесь? Я велел себе не умничать и отправился за второй порцией, но, когда вернулся, обнаружил, что та супружеская пара, Джаспер и Харриет, уже оккупировала мой столик у окна. Посетители все прибывали и прибывали. Рядом с шумной стайкой пожилых дам оставалось одно свободное место, но я сомневался, что выдержу их компанию. Мактавиш с обычной своей выпивкой сидел на барном табурете у стойки, опираясь на нее локтями, и соседние места оставались свободными, но я решил, что и это тоже не лучший вариант. Больше знакомых в вагоне-баре не было, многие, вероятно, вернулись в свои купе. Должно быть, я слишком задержался у занятого столика, и Джаспер заметил это. – Извини, приятель, мы подрезали твое место? – Он пододвинулся, и я сел с ними. – Джаспер Мёрдок. Рад познакомиться. Ежевичный цвет его волос резко контрастировал с зелеными, как у Гэтсби, глазами. Он носил джинсы и заправленную в них футболку. Я пожал ему руку с загрубевшими мозолями на кончиках пальцев, выдающими в нем продавца, а затем обернулся к его жене: – И Харриет, правильно? – (От неожиданности она растерялась и откинула за ухо прядь волос.) – Я слышал ваш разговор на круглом столе. Не подумайте, что я слежу за вами или еще что. Меня зовут Эрнест. – Любитель наречий, – сказала Харриет. Это была дружеская подначка, согласие с тем, что Вольфганг говорил слишком резко. – Живенько все прошло, верно? – спросил Джаспер. – Можно сказать и так. – Я потягивал пиво, наблюдая через окно за тем, как служащий поезда поднимает стенд, а потом чешет в затылке, гадая, как тот мог упасть при полном безветрии. – Похоже, я просто не понял, во что ввязался, – рассмеялся я. – А вы здесь только гости? Ну и как, стоило это заплаченных денег? – Не принимайте на свой счет, – посоветовал Джаспер, а Харриет согласно кивнула. – Как и все хорошие советы, это проще сказать, чем исполнить. – Посмотрите на дело с другой стороны. Ройса и Вольфганга пугает появление свежего мяса вроде вас, потому что на полках не так уж много места. И вот вы стоите там, готовый, так сказать, поплясать на их могилах. Думаю, они так это и воспринимают, – пожал плечами Джаспер. Такое тонкое наблюдение не могло обойтись без личного опыта, и я рискнул высказать догадку: – В каком издательстве вы работаете? В «Джемини»? – Вообще-то, он сам писатель, – призналась Харриет. – Вас пригласили на фестиваль? Джаспер в буквальном смысле слова отмахнулся от вопроса. – У меня есть кое-какие вопросы к Уайатту Ллойду. А здесь проще всего изловить его и все решить. Не так часто выпадает шанс проехать через всю Австралию туда и обратно. – Он провел пальцем в воздухе вверх и вниз, и я вспомнил, что «Ган» совершает рейсы в обоих направлениях. – Особенно для ирландцев, – заговорщицким шепотом добавил он и кивнул на Харриет. Она в шутку толкнула его под локоть: – Не слушайте его. Мои родители из Ирландии, но я родилась в Мельбурне. Теперь стало понятно, почему у нее такой легкий акцент. – Значит, вы сели на поезд в Аделаиде только для того, чтобы проехаться обратно? – Мы арендовали машину. Туда – своим ходом, обратно – на поезде, – объяснил Джаспер. – Долгая дорога. Я вспомнил о таблетках от морской болезни, которые он по ошибке предложил Уайатту. В поездке через пустыню они не так уж необходимы, – должно быть, его сильно укачивает. – Если вы никогда так не делали, рекомендую. Живописная местность. Ничто так не помогает закончить проект, как свободная дорога, сомнительные мотели и чистый воздух. – Ладно, тогда скажите, как писатель писателю. Я слишком мнительный или каждый действительно норовит меня клюнуть? – Мне кажется, вы слишком зависите от их одобрения. Кому какое дело? – передернул он плечами. – Не обложки, не места на магазинных полках, не приглашения на фестивали, а сами истории – вот что останется после нас! Это была проникновенная речь, но мне она показалась немного заученной. Будто он сам себя убеждал, что приглашение на фестиваль не так уж важно, отчасти оправдываясь за то, что никогда их не получал. А слова о месте на магазинных полках, в особенности о том, как мало они на самом деле значат, подсказали мне правильный ответ. – Вы издаетесь сами? – догадался я. Когда успехи онлайн подталкивают автора к изданию на бумаге – это разумный шаг. Теперь понятно, почему он решил подловить Уайатта во время поездки. На любом фестивале найдется по крайней мере один гость с рукописью в руках, ожидающий удобного момента, чтобы подсунуть ее ни о чем не подозревающему издателю. – Электронные книги? Я тоже этим занимался. – Ох… – Он очень хорош, – похвасталась Харриет. – Продал столько же книг, сколько и Мактавиш. – Спасибо, Харри, этого достаточно. – Явно недовольный, что она говорит за него, как ребенок, который обижается на гордящуюся его успехами мать, Джаспер обернулся ко мне. – Да, у меня неплохо получается. В этих словах не было полного смирения. Он неожиданно оказался более застенчивым, ранимым, и я уловил в нем проблеск того же синдрома самозванца, каким страдал сам. Конечно, Харриет старается поддерживать его самомнение, но правда проста: даже если книги Джаспера хорошо продаются онлайн, ему все же пришлось отправиться на охоту за издателем в этом поезде. Я попытался сменить тему разговора и обратился к Харриет: – Я так понимаю, вам нравится то, что пишет Мактавиш? В конце концов, это ведь она задавала ему вопросы. – Я большая поклонница его книг, – улыбнулась Харриет. – А вы? – вмешался Джаспер. Он показался мне вежливым человеком, но в его неприятной привычке перебивать жену, как тогда на круглом столе, по-моему, было что-то собственническое. – Да-а. Не такой фанат, как «Дворняги» или кто-то еще, но тоже поклонник, – ответил я с полуулыбкой. – Если честно, я как раз решаю, оставаться им или нет. – Если это вас утешит, – сказал Джаспер, – я слышал, как та женщина – она ведь ваш агент, да? – убеждала Уайатта убрать рецензию. – Вы тоже ее читали? – Слухом земля полнится. Каждый порой получает плохие рецензии. Не стоит из-за этого переживать. Эй! – Он поднял пустой бокал. – Может, нам лучше освежиться перед обедом, а, Харриет? Она кивнула: – Приятно было познакомиться, Эрнест. Они поднялись и ушли, но их место тут же занял мужчина в очках с золотой оправой и с седой бородой с рыжими вкраплениями – тот, что задал мне вопрос на встрече с читателями, – словно это был столик для экспресс-знакомств. Обветренное лицо, морщины на лбу сложились в трассу высшей категории сложности, а шляпа-акубра на голове выглядела слишком чистой, чтобы предположить, что он приобрел ее в каком-то другом месте, а не в сувенирном магазине на вокзале Беррима. В руках у него было два бокала пива, но не успел я подумать, что сейчас появится его таинственный спутник, как мужчина подтолкнул один из бокалов ко мне. Для меня это было бы слишком. Я едва отпил треть от второй своей порции, но из вежливости подцепил бокал пальцем и благодарно кивнул. – Дуглас Парсонс. – Он протянул мне руку, и я пожал ее. Сначала я подумал, что представляться не обязательно, учитывая, что он читал мою книгу и обратился ко мне на круглом столе, но затем смутился, решив, что это чересчур самонадеянно с моей стороны, а потому после долгой паузы пробормотал: – Эрнест. – Ага, я был на утренней встрече, – сказал он с легким техасским акцентом. Теперь уже у меня не было другого выбора, кроме как притвориться, что сразу не узнал его. – Солнце слепило глаза. Спасибо, что выдержали до конца. – Я задал вам вопрос в конце встречи. Простите, если я был немного… ну… прямолинейным. – Не стоит беспокоиться. Вам нравится путешествие? – Очень даже недурно. Странные ощущения на самом деле. Я много лет мечтал об этой поездке. – Он затих, глядя мимо меня, будто загипнотизированный холмистым пейзажем за окном, а затем сосредоточился на бокале с пивом. – Бесплатная выпивка. Грех жаловаться. – С вами едет еще кто-то? – спросил я. Он слегка покачал головой: – Нет, я один. Я решил не совать нос в чужие дела и не спрашивать об утреннем втором бокале с шампанским, поэтому разговор угас, и какое-то время мы сидели молча. – Насчет моего вопроса. Я просто… – начал он. Я предчувствовал, что так и будет, и ответил резко, словно занял его место на парковке: – Вы должны понимать, что я не могу об этом говорить. По закону. – Знаю-знаю. Я просто… в общем, странно, что я встретил вас здесь. Вот и все. – Странно? – нахмурился я. – Потому что в полете я читал вашу книгу. Одно из тех совпадений, что запрещены в детективах, верно? – Да, но вы летели в Австралию, и, вероятно, мою книгу продавали в аэропорту. Не такое уж и большое совпадение. Он поправил очки на носу: – Для меня большое. – Такой далекий путь. Любимый автор? Мактавиш? – предположил я, зная, что шотландец редко куда-то выезжает и никогда не был в Штатах. Лететь в Австралию, чтобы повидать одного человека, – конечно, крайность, но прибавьте к этому поездку по всемирно известному туристскому маршруту. Возможно, Мактавиш был просто вишенкой на торте. – Это редкая возможность. Не придумав лучшего жеста, чтобы извиниться за прерванный разговор, я привстал на стуле. Под моим недопитым пивом укоризненно собралась лужица сползающей по стенкам бокала влаги. – Понимаю, что вы не можете говорить об этом. Я слишком долго простоял в неудобном положении, и у меня заныли бедра. – Честное слово, не могу. – Но чисто гипотетически… – Даже гипо… – Этот человек многое отнял у вас. Любимую. Друзей. Причинил вам боль. Если бы это вы… – Но это не я. – Гипотетически. – Ну допустим, – сдался я. – Что бы вы почувствовали? После того как отомстили. – Никакой мести. Только борьба за жизнь. Это была чистая правда, но я на секунду замолчал. Может быть, два бокала пива помогли мне забыть предупреждения юристов, или, возможно, мне до чертиков надоело притворство, или все дело во взъерошенной, как спорхнувшая с дерева птица, бороде Дугласа, под которой скрывались дрожащие губы. Так или иначе, но я прибавил еще несколько правдивых слов: – Мне стало бы грустно. – Грустно. – Бессилие вместо силы. Вот что вы могли бы почувствовать, если бы с вами случилось что-то подобное. Сдавить руками чью-то шею – значит взять ситуацию под контроль, верно? Но месть не дает ни силы, ни контроля. Стоит вспомнить обо всем, что привело к этому моменту, обо всем, что могло пойти хорошо, но пошло плохо, и ты будешь ощущать себя жертвой снова и снова. Гипотетически. Заметив, как автобусы подруливают к поезду, я наконец-то встал в полный рост. Выходя из вагона-бара, я оглянулся на Дугласа. Он задумчиво уставился в свой бокал, а потом чокнулся с недопитым моим. У меня неприятно заурчало в животе, но дело было не в самих вопросах – мы живем в мире, где люди преспокойно готовят обед, одновременно слушая самые жуткие криминальные программы, – а в тоне, которым они были заданы. Мне показалось, будто он спрашивал у меня… ну… в общем, разрешения. Надеюсь, мои ответы были достаточно мрачными, чтобы он не принял их за одобрение. Должен признать, что дал довольно подробный анализ человеку, с которым не выпил даже трети пивного бокала. И в какой-нибудь другой ситуации я отругал бы себя за то, что слишком много умничаю, если, конечно, он попросту не соврал мне. Но когда мы отправлялись с вокзала Беррима, у него точно было два бокала шампанского. Так почему же он сказал мне, что путешествует один? И кто такой его спутник? Глава 9 У Джульетты хватило такта соврать, как прекрасно она провела время на экскурсии по ущелью. Особенно наигранно у нее получилось, когда она описывала наскальные рисунки, созданные сорок тысяч лет назад, словами «ну, так себе», но я все равно был благодарен ей за эту попытку. Наконец последний автобус выгрузил пассажиров. Мы с Джульеттой по очереди приняли душ («Ган» резко тронулся с места, когда я принимал душ, так что я поскользнулся и чуть не сломал себе шею), затем переоделись к обеду в вагоне-ресторане «Королева Аделаида». К этому времени уже наступила ночь, и мелькающая за окнами кинолента приобрела глубокий темно-синий цвет, а кусты пролетали мимо темными силуэтами. Ни один из нас не знал, насколько официальным должен быть обед; Джульетта надела платье в оранжево-коричневую клетку – «пустынных тонов», как она выразилась, ну а я выбрал смокинг. Переживали мы напрасно, поскольку в ресторане были люди и в костюмах, и в шортах. Моя теория такова: чем меньше у вас денег, тем больше вы стараетесь принарядиться для торжественных выходов – на обеды или в театр, – поскольку ваши усилия обратно пропорциональны вашим доходам. Понедельная оплата – лучше надеть костюм с галстуком. Оплачиваемый шестиминутный перерыв – и, будьте покойны, я и в оперу приду в шортах. На закуску мы заказали пельмени с мясом крокодила, на вкус напоминающим куриное, а на второе – филе кенгуру, по вкусу похожее на говядину. Столик с нами делила пожилая пара фермеров-книголюбов из Квинсленда, справляющая в поездке пятидесятую годовщину своей свадьбы. Они долго копили деньги, хотя и не признались мне в этом, но на ней было яркое платье в цветочек, а на нем – хотите верьте, хотите нет – смокинг. Не стану описывать их внешность, потому что к убийствам они не имеют никакого отношения. В поезде было много обычных пассажиров, и я боюсь уделить им слишком много внимания, чтобы вы не подумали, будто они более важны для сюжета, чем на самом деле. И обслуживающего персонала здесь гораздо больше, чем я назвал по именам, но для верности нужно пересчитать. Представьте себе ваших бабушку и дедушку: наши соседи по столику выглядели примерно так же. Обед проходил в три смены, мы оказались во второй. Лиза Фултон тоже была здесь, обедала вместе с Джаспером и Харриет Мёрдок. Техасец Дуглас сидел напротив С. Ф. Мейджорс и Алана Ройса, и хотя места, похоже, были заранее распределены, Дуглас и Мейджорс оживленно перешептывались между собой, не подключая к разговору Ройса. Уайатт и Вольфганг занимали другой столик, при этом Вольфганг что-то говорил, а Уайатт внимательно слушал, уперев указательный палец в висок. Я не особенно прислушивался, но, судя по его виду, новости были крайне неприятными. Мактавиш и Симона не пришли, но официант пару раз возвращался с серебряной крышкой-колоколом со стороны головы поезда, значит кто-то заказал обслуживание прямо в купе. Бабушка с дедушкой собрались уходить, а мы с Джульеттой остались выпить вина перед сном и подсели к двум женщинам, работавшим кураторами музея – одна в Лондоне, другая на Тасмании. Густая синева за окном пропала, и, вопреки моим ожиданиям увидеть прекрасные пустынные пейзажи в сумерках, снаружи, вдали от городских огней, была полная темнота. – Ты ни слова не сказал о круглом столе, – перешла в атаку Джульетта. – Рассказывать особенно нечего, – пожал я плечами. – Вольфганг без церемоний заявил, что я плохой писатель. Единственным, кто вроде бы встал на мою защиту, оказался Мактавиш с проклятой своей одной звездочкой. – Эй! – Она ласково провела большим пальцем по моей здоровой руке. – Все просто на взводе. Долгая дорога вчера. Раннее отправление сегодня. Плюс еще жара и выпивка. Кто угодно начнет кусаться. – Ты права, – вздохнул я. – Досталось не мне одному. Мактавиш повздорил с Мейджорс. Ох, послушай, видела бы ты лицо Ройса, когда выяснилось, что Мактавиш дал блёрб новой книге Лизы. На нем можно было вскипятить чайник. – Мактавиш дал блёрб Лизе? – задумчиво нахмурилась Джульетта. – Пугающая щедрость. Теперь число ее читателей наверняка увеличится. – Ей устроили сюрприз, и она была потрясена. Едва не разрыдалась. – Могу себе представить, – сказала Джульетта, со злорадной гримасой раскручивая вино в бокале. – Что ж, нет ничего плохого в том, чтобы лишний раз поддеть Ройса. Видишь? Каждый готов вцепиться другому в глотку. Услышав громкий стук и звяканье посуды, мы обернулись. Это Уайатт приложил кулаком по столу так, что подпрыгнули ложки, а сам он приподнялся со стула. – Вы этого не сделаете! – прошипел он через стол Вольфгангу, который с самодовольной улыбкой на губах потягивал красное вино. – Это разрушит… – Уайатт понял, что все наблюдают за ним, и сменил курс. – Извините! – крикнул он с чрезмерным добродушием, как бандит, перевозящий в багажнике машины похищенного человека, говорил бы со случайно остановившим его полицейским. – Извините. Немного разволновался. – Потом показал на Вольфганга. – Новая книга. Звучит заманчиво. – Он снова опустился на стул, продолжая с извиняющимся видом помахивать посетителям вагона-ресторана. – Мне казалось, «Джемини» не издает Вольфганга, – насупила брови Джульетта. Я высвободил свою ладонь из ее руки и потер глаза. – Не могу отделаться от ощущения, что я… – Те слова, которые мне раньше было так трудно произнести, теперь стучались в зубы, умоляя выпустить их, и я выпустил. – Я недостоин быть здесь. – Ты достоин. Никто здесь ничем не лучше тебя. Ты хороший писатель. Ты заслужил право быть здесь так же, как… – Нет, Джулс. Не только здесь. Я хотел сказать, что не заслужил ничего этого. Нигде. Она растерянно заморгала и подалась вперед. У меня не оставалось другого выбора, кроме как продолжать. Но смотреть на нее я не мог и поэтому уставился в чернильную темноту за окном. – Все те, кто умер… Они не сделали ничего дурного. А я не сделал ничего особенного. Так почему я здесь, а они нет? Я не заслужил этого за их счет. Сидеть в этом поезде, обналичивать чеки за роялти… Я не заслужил даже… даже этого дорогого вина. Меня не должно быть здесь. Почему именно я? – Ох, Эрн! – Больше Джульетта ничего не сказала, просто сочувственно сидела рядом, и я был благодарен ей за это, поскольку слова у меня закончились. Сейчас я пишу эти строки, уже понимая, почему принимал так близко к сердцу нападки других писателей. Нас всех временами мучает синдром самозванца, что не такая уж редкость в писательском кругу. Никто не застрахован от попыток что-то доказать самому себе. Но здесь, на фестивале, пять человек пытались подтвердить свою творческую ценность. И хотя может показаться, что мной двигало то же самое тщеславие, я пытался доказать кое-что еще: решая, кто из моей семьи должен умереть, а кто продолжит жить, судьба не ошиблась в выборе. Мой психотерапевт назвал это виной выжившего. Такое нечасто встречается в романах золотого века детективов. Герой заканчивает дело в одной книге и дальше пребывает в бездействии, пока не начнет снова на страницах следующей. Они не ощущают накапливающего воздействия всех увиденных ими смертей и зверств; каждое преступление не отражается на их психике, не грызет их по ночам. Как бы ни стремился я быть похожим на знаменитых книжных детективов, в то время, когда их создатели берутся за перо, меня преследуют во сне призраки, с которыми они не сталкиваются. Мисс Марпл не снились кошмары, вот что я пытаюсь объяснить. Высказав наконец все это Джульетте, я почувствовал себя немного лучше. Мягкое покачивание поезда помогло успокоиться, и наше молчание было очень уютным. Большинство людей уже покинули вагон-ресторан, но Уайатт и Вольфганг все еще сидели здесь. На столе перед Уайаттом лежало что-то похожее на чековую книжку, и он постукивал по ней ручкой. Я не слышал, о чем они говорили, но, судя по тому, что Уайатт вцепился другой рукой в скатерть и не торопился выводить на бумаге множество нулей, Вольфганг не желал продаваться. Наконец Джульетта зевнула. – Думаю, пора закругляться. Я хочу встать пораньше, чтобы посмотреть рассвет. Аарон говорит, что такое бывает раз в жизни. Идем? – Она кивнула в сторону нашего вагона. – Хорошо бы, – поморщился я. – Но я рассчитывал увидеться в вагоне-баре с Симоной. Это ненадолго. – Черт! – Джульетта похлопала себя по карманам, словно то, что она искала, могло там уместиться. – Ее шарф! Я оставила его в баре после завтрака и совсем забыла, что надо вернуть. Ох, черт возьми! Спрошу утром, может, у них тут есть бюро находок или кто-то мог его подобрать. Не говори ей ничего, ладно? Или скажи, что я все еще ношу его, а не потеряла. Я уже сказал, что ее забывчивость сыграет свою роль в сюжете. И вот, пожалуйста: голубой шарф, переходящий из рук в руки. Эта смена хозяев закончится трупом. – Так ты боишься ее? – ухмыльнулся я, но Джульетта бросила на меня предупреждающий взгляд, ясно говорящий: «Если ты мне не поможешь…», и мне пришлось сдать назад: – Во всяком случае, ему не уйти далеко. Я ничего не скажу. И постараюсь не задерживаться. Она поцеловала меня: – Только не допоздна. И как бы там ни было, я рада, что ты здесь. Прямо здесь. Со мной. – Ничего особенного не случилось, – сказала Симона, и пена от «эспрессо-мартини» перепорхнула с ее верхней губы на мою щеку. – Забудь об этом. – Для меня случилось. – И что я теперь должна сделать? Если тебя это так волнует, мог бы и не принимать извинения Уайатта. – Я не знал, за что он извиняется! – Тогда зачем ты их принял? – Из вежливости! – возмущенно фыркнул я. – А теперь было бы вежливо выбросить все это из головы, пока ты окончательно не опозорился. Я трижды глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Симона как камень – на нее не надавишь. Но день выдался тяжелый, а «Эспрессо-мартини» не славится успокаивающими свойствами. Если бы его подавали на дипломатических встречах, мировые войны случались бы каждые три месяца. Я выпрямился и прочистил горло. – Ладно. Я твой клиент. Я нанял тебя. И я прошу сделать что-нибудь для меня с этой рецензией, которая, не сомневаюсь, навредит моей карьере. Хорошо? Симона секунду-другую взвешивала, насколько серьезно я говорю, а потом хмыкнула и снисходительно похлопала меня по груди: – Если бы я знала, что у тебя есть хребет, Эрнест, наша дружба могла бы расцвести раньше. Нет, я ни в коем случае не стану говорить об этом с Уайаттом, но я горжусь тобой. – Но ты уже говорила с ним. Один из гостей слышал ваш спор. Значит, дело не в том, что ты не хочешь, а в том, что это сложно и ты сдаешься? – Ну хорошо. Твой приятель прав, я обсуждала с ним это. Но поверь мне, Эрн, ни один автор не захочет услышать, что говорит о нем его команда. Я скажу тебе только то, что ты должен знать. На этом я сдулся. – Тебя вообще не волнует моя карьера? – Что это должно означать? – То, что ты слишком дружелюбно общалась с Мактавишем и Уайаттом сегодня утром. Уже после появления рецензии. Симона допила коктейль и окинула взглядом вагон-бар. Учитывая отправление на рассвете и темноту за окном, легко было подумать, что сейчас больше времени, чем на самом деле. В кабинке напротив сидели Харриет и Джаспер. В дальнем углу читала книгу президент «Дворняг» Брук. Мактавиш за последний час поменял только угол наклона локтя, на который он опирался. Три пожилые женщины, две из которых составили нам с Джульеттой компанию за десертом, вели себя как на девичнике, накачиваясь спиртным. Перед каждой из них на столе лежали одинаковые книги, словно на заседании книжного клуба, хотя название на обложке говорило, что написал ее вовсе не один из участников фестиваля: «Одиннадцать оргазмов Деборы Уинсток» Эрики Мэтисон. Об этой книге я кое-что знал. Она стала вирусным событием. Слишком много секса для мейнстрима, но недостаточно, чтобы считать это откровенной порнографией. О ней хихикали во всех салонах и на вечерних чаепитиях, а продажи перевалили за миллионы. Если маститые писатели так взъелись на меня, то Эрику Мэтисон они должны просто презирать. Книгу удалили с TikTok, который был не только популярной социальной сетью, но и тем эхом, которое люди вроде Ройса должны были хорошо слышать, когда новые писатели находили новых читателей в новой среде. Та женщина, с которой я не был знаком, с серебристыми волосами, собранными в прическу «улей», как раз показывала, радостно позвякивая золотым браслетом, свой экземпляр, подписанный автором для «В». На корешке был логотип издательства «Джемини», а на обложке – наклейка книжного магазина в Дарвине, хорошо мне известная, потому что я заходил туда поискать свою книгу на полках, но ничего не нашел. Мое внимание отвлек стук трости Мактавиша. Он сполз с барного табурета и принял вертикальное положение. – Вот и ладно. Отведи-ка вот этого спать! – крикнул он через весь бар Синтии, указывая большим пальцем себе в грудь. Кое-кто из гостей решил воспользоваться моментом и ринулся ему наперерез с раскрытыми экземплярами книги «Приходит ночь» и ручками наготове. Я ожидал, что Брук последует их примеру, но последним в этой мини-очереди оказался Джаспер. У него не было при себе книги, он просто заранее вытянул перед собой руку, словно корабельный румпель, и сделал так несколько шагов, пока не уткнулся неуклюже в пояс Мактавишу. – Джаспер, – произнес он. Мактавиш ответил невнятным «привет», но руку не пожал. Джаспер негромко откашлялся: – Джаспер Мёрдок. – Ага. Отлично. Минуточку. – Мактавиш выудил из кармана пиджака ручку, взял с барной стойки картонную подставку для пива, что-то нашкрябал на ней и вручил Джасперу. – Вот так. Джаспер постоял немного, вертя в руке подставку, потом вернулся за свой столик, передал подставку жене, а сам сел и сделал большой глоток. Он был похож на мальчишку, прошедшего через весь школьный двор, чтобы пригласить свою тайную любовь на свидание, израсходовав при этом все запасы стыда и энергии. – «Джасперу Мёрдоку», – прочитала Харриет и положила подставку в сумочку. – Вот это память! Мактавиш проковылял по коридору в сторону вагона-ресторана и своего купе, дальше по ходу поезда, тяжело ударяя в пол тростью при каждом шаге. – Хорошо, – сказала Симона, когда Мактавиш скрылся из виду и размеренный стук его трости затих вдали. – Просто чтобы ты знал: мы с тобой партнеры. Ты не можешь указывать, что мне делать. Мы должны доверять друг другу. – Говорила она твердо, с шипением, но не предостерегающим тоном, а скорее в стиле «Я скажу тебе только то, что ты должен знать». – Я просто… Она подняла указательный палец: – Я не закончила. Знаю, ты расстроен. Я поняла это. Но мне ни к чему, чтобы ты впутывался в разборки с Мактавишем, понятно? Я слышала, что у Генри немного напряженные отношения с Уайаттом. Они с давних пор ведут дела напрямую. Уайатт вцепился в Мактавиша, когда никто из моих коллег еще о нем не разнюхал, так что Генри до сих пор не обзавелся агентом. И определенные трения между автором и издателем могут дать кому-нибудь вроде меня возможность поработать с кем-то вроде нашего шотландского друга. Без обид, но я приехала сюда не для того, чтобы наслаждаться круглыми столами. Если я зацеплю здесь Генри, мой бизнес поднимется на новый уровень. И ты поднимешься на новый уровень, как часть моего бизнеса, и другие мои авторы тоже. А вот когда мы почешем друг другу спинку, кто-нибудь вроде тебя сможет заполучить свой блёрб. – Ты собираешься подписать контракт с Мактавишем? – подумал я вслух. – Конечно же, Уайатту это не понравится, поскольку он, вероятно, что-то крутит с Мактавишем на книгах о Морбанде. Или, может быть, ты пригрозишь забрать его куда-то еще. Она зашикала на меня и оглядела вагон-бар, проверяя, не услышал ли нас кто-нибудь. – Господи, ты не мог бы вести себя чуточку осмотрительнее?! – Значит, ты не хочешь устраивать сцену из-за рецензии Мактавиша, поскольку это может свести на нет твои шансы подписать с ним контракт. И я должен понимать так, что ты делаешь мне одолжение? Она посмотрела на меня как на идиота: – Нет, я делаю это для себя. Конечно, для себя. Ты никогда не слышал про капитализм? Но я говорю, что это может пойти на пользу и тебе тоже. В перспективе. – Боже, неужели в наше время каждый старается ограбить другого?! – Только не меня. Никому и в голову не придет. И тут я кое-что вспомнил. – А кто издает Вольфганга? – Ох! – Она мысленно пробежалась по картотеке в своей голове. – Бретт Дэвис. Из «Харпер Коллинз». А что? – Уайатт пытался перекупить его. – Неужели? – хмыкнула Симона. – Не думаю, что это в его стиле. Хм… Видимо, пытается добавить немного качества в свой список авторов. Чтобы уравновесить этот хлам. – Она кивнула на столик женского книжного клуба, где продолжали с безудержным восторгом обсуждать книгу Эрики Мэтисон. Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать их. – И еще одно: ты говорила, что Мактавиш не дает блёрбов. На этот раз я не о себе, клянусь! – Я поднял руки, защищаясь от ее гнева. – Просто интересно. – Он и не дает, – ответила Симона. – Я удивлена ничуть не меньше тебя. Либо у Лизы и ее издателя есть что-то серьезное против него, либо он сделал это просто для того, чтобы посмотреть на выражение лица Ройса. – Оно того стоило, – мстительно сказал я, и Симона наградила меня кривой усмешкой, которую можно было приравнять к овации стоя. Обсуждение литературного мягкого порно начало захлестывать и наш столик. – Это… честное слово, это… гениально! – воскликнула дама с прической «улей». – Такая многослойность! – согласилась ее подруга. – Такая глубина! Третья поцеловала кончики пальцев: – Это откровение! – Простите, – перебила их Симона, перегнувшись через спинку стула. – Вы, случайно, не об этой книге говорите? Эрики Мэтисон? – Может, и о ней. – Изобразив оскорбленную добродетель, дама с прической «улей» дернула шеей. – А вы ее читали? – Нет, не читала, – ответила Симона с интонацией, ясно говорившей «и не собираюсь». – Жаль, люди вроде вас могли бы узнать из этой книги много нового, – сказала дама, а ее подруги хором захихикали. Симона натянуто улыбнулась: – Спасибо за рекомендацию. – Ну что ж, леди, думаю, мы можем допить наши бокалы на площадке для курения, – заявила дама с прической «улей» намеренно громко, чтобы услышала Симона. Следом за ней поднялись и ее подруги, прижимая к груди свои бесценные книги. Уход получился не таким театральным, как задумывалось, поскольку им пришлось забрать еще свои сумочки и бокалы, но дама с прической «улей» все равно превратила это шествие в целый спектакль. – Вот так, в наши дни слово «гениально» совсем износилось, – заметила Симона, когда они вышли. – Вероника и сама должна бы это понимать. – Вероника? Ты знакома с этой женщиной? Она тоже издатель? Ответный взгляд Симоны как бы говорил: «Не понимаю, зачем я только с тобой вожусь». – Блайт? Главный книжный критик «Геральд»? – (Я растерянно посмотрел на Симону.) – Она не станет писать тебе рецензию. Не ее уровень. По крайней мере, я так думаю. Интересно, кто это был с ней? Точно не критики. – Это музейные работники. Я с ними уже знаком. – Неудивительно, что им понадобилась эта вульгарная дрянь! – Симона хлопнула себя по коленкам. – Ладно, мне пора. Ранний отъезд и все остальное. – Еще один вопрос. Обещаю, что не буду жаловаться. – Эрнест, не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. – Тебе что-нибудь говорит имя Хейнкель Хабар? Она покачала головой и озадаченно втянула воздух сквозь зубы: – То есть я догадываюсь, что это какая-то головоломка. Вот так и нужно разговаривать с Генри. Чтобы привлечь внимание, произвести впечатление на него, нужно использовать его приемчики. Он любит шифры, загадки, игру слов и все это барахло золотого века. Похоже, эта отчаянная девочка… – Она повертела пальцем в воздухе, отыскивая имя. – Брук. – Да, Брук! Она суперфанат. Похоже, ей позарез нужно было произвести на него впечатление и она была готова к его собственной игре. Должно быть, какая-то шутка для посвященных. Подсказка для читателей или что-то вроде этого. Но я понятия не имею, в чем тут дело. А теперь пора спать. – Симона встала. – Говорят, восход здесь такой, что ради него не жалко умереть. Как часто бывает, когда совершаешь серьезные ошибки одну за другой, я сделал еще три, прежде чем осознал первую. Следовали они в таком порядке: я в задумчивости просидел в вагоне-баре до того момента, пока не остался там один, заказал себе еще один мартини и решил разобраться с Мактавишем. Еще не определившись окончательно с этой последней ошибкой, я вышел из бара, но направился не в ту сторону и очутился в вагоне-ресторане. Рассудив, что это знак судьбы и что ноги лучше знают, куда мне идти, я двинулся дальше мимо других купе, через лязгающий тамбур и дверь с надписью «Платиновый вагон». Первый ряд купе здесь располагался вдоль другого борта поезда, так что в пассажирские окна можно увидеть восход. Второй ряд был снабжен маленькими табличками «Служебное помещение», а окна, как и у меня, выходили на запад. Я услышал громкий стук в такт моим шагам, но решил, что он доносится либо от колес, либо с кухни. Затем прошел сквозь двойные двери еще одного тамбура и попал в последний вагон нашего отсека. Но никакого коридора за ним не оказалось, только дверь с табличкой «Президентский вагон». Это был тупик. Меня не удивило то, что Мактавишу предоставили самое роскошное купе, какое только можно найти в поезде. Удивило другое: я был здесь не один. Ройс стоял спиной ко мне. Он уперся плечом в дверь и размеренно колотил в нее кулаком. Совсем как неверный муж просит пустить его в семейный дом. Аромат несвежего дыхания и пива окатил меня еще в тамбуре. Здесь, на стыке вагонов, пол не был сплошным, и колеса стучали громче. Сквозь щели смутно угадывалась каменистая земля, каждые две-три секунды озаряемая искрами из-под колес. – Генри! – закричал Ройс, не видевший меня, и опять заколотил в дверь: «Бум-бум-бум». – Генри! Этот стук я и слышал из соседнего вагона. Я положил руку на плечо Ройса, и его словно бы ударило током. Он резко развернулся и хмуро уставился на меня. Его глаза были налиты кровью. На лбу, в том месте, которым он прислонялся к двери, осталась красная отметина. – Проч-ч-чь отсюда! – заорал он, расходуя звуки «ч» так щедро, словно только что ограбил банк и вынес их целую гору. Ройс двинулся на меня, и я сделал шаг назад на случай, если он начнет размахивать руками. Но он лишь стоял, пошатываясь. Вид у него был жалкий и подавленный. Значит, я сам так же выгляжу в глазах Симоны? Так же цепляюсь за чувство собственного достоинства? Это удручающее зрелище немного меня образумило. Мысленно я поклялся, что с завтрашнего дня буду вести себя профессиональнее. – Поверьте, я понимаю вас, – сказал я. – Я сам пришел сюда по той же причине. Но давайте не будем сегодня позориться. Выспимся, примем душ и утром посмотрим на свое самочувствие. Ройс свирепо оглянулся на дверь, будто та оскорбила его. – Они там. – Они. – Я слышал, как они разговаривали. Женский голос. Он обещал мне, а теперь сидит там с ней. – Ройс развернулся и заорал: – Я слышал, как вы разговаривали! Я осторожно коснулся его плеча: – Не делайте ничего такого, о чем завтра пожалеете. – Выходи и поговори со мной! Он опять шагнул к двери, но я был быстрее, ловко подцепил его за подмышку и развернул кругом. Он ошеломленно заморгал, не понимая, почему вдруг пошел не в ту сторону, но смирился и не стал возражать. – Почему она? – брызгал он слюной мне в ухо. – Почему он выбрал ее? – Это всего лишь блёрб, приятель, – ответил я, убеждая скорее себя, чем его. Я наполовину довел, наполовину доволок Ройса через вагон-ресторан и вагон-бар до его купе. Поначалу я решил, что мое плечо намокло от слюней Ройса, но потом понял, что он плакал, уткнувшись мне в шею. – Это же просто слова. – Ройс икнул. – Ему не нужно было даже читать эту проклятую книгу. Раньше обо всем заботился Уайатт. Он говорил, что поможет, если будет необходимо, но так и не помог. А продажи… – Он рыгнул. – Продажи не такие, как раньше. Неожиданно для себя я вдруг почувствовал симпатию к Ройсу. – Эй, вы же сами рассказывали, что прошли через четыре отказа с первой книгой. Вы брали препятствия и потруднее. Выше голову! – Я умолял. На этот раз, пожалуйста, не проси у Генри блёрб, а заставь его написать. Уайатт обещал сделать все, что только возможно. Он понимал, что это может изменить мою жизнь. Сюда, – показал он на свою дверь. Мы остановились перед его купе, и Ройс долго хлопал себя по карманам в поисках ключа, пока не вспомнил, что у двери нет замка, и ввалился внутрь. Мои симпатии к Ройсу не дошли до того, чтобы стащить с него одежду и уложить спать, и я остался у двери, когда он рухнул лицом вниз на нижнюю койку. – Скажите, этого ведь не было? – скорее простонал, чем проговорил он в подушку. – Всей этой ерунды в горах? Вы все придумали, верно? Чтобы прославиться. – Это было. И я никому не пожелал бы такого, – ответил я, а потом добавил, решив, что он все равно не вспомнит: – Даже вам. Ройс что-то мяукнул, потом рассмеялся, икнул и рыгнул одновременно. Вполне различимо, но довольно пикантно. – Значит, вам просто повезло с этими убийствами, да? – Да уж, приятель, повезло. – Конечно, есть и другая возможность. – Да? – Если вы это не придумали. Тогда, может быть, вы сами все и сделали? Еще один способ написать книгу. Слова растягивались на его зубах, как жевательная резинка, превращая фразы в монотонное гудение. – Вы пьяны. – А вы все врете, – продолжал задирать меня Ройс. – Неплохая идея. Автоматическая известность. Проще, чем искать материал. – Спокойной ночи, Ройс. – Генри стоило бы вести себя осторожнее, – заявил он, когда я уже собрался закрыть дверь. Мне показалось, будто он просто бормочет себе под нос, но, оглянувшись, я увидел смотрящий прямо на меня налитый кровью глаз Ройса. – Я столько сделал для этого человека. Зря он так… приберегает… моей дружбой. – Пренебрегает? – А? – Вы хотели сказать пренебрегает? – Мм… – Что вы сделали для Мактавиша? Ройс заморгал, словно весь хмель в один миг слетел с него. – Каннингем? Что вы здесь делаете? – Помогаю вам добраться до кровати, приятель. Вы немного перебрали. – Скажите честно, этого ведь не было? Мы зашли на второй круг. Он напрочь забыл все, что говорил мне до сих пор, и наверняка не вспомнит, что делал этим вечером. Ничего сверхъестественного в обвинениях Ройса не было: мистификация – одна из великих традиций литературы. Душераздирающая история о страданиях наркомана от человека, который к веществам никогда не прикасался; свидетельства пережившего Хиросиму, написанные среди тепла и уюта собственного воображения; дневник пятнадцатилетней девушки, состряпанный почтенной дамой в возрасте пятидесяти четырех лет. Одна женщина в своих воспоминаниях утверждала, что во время побега от нацистов ее подобрало в снегу семейство волков, и весь мир ей поверил. По ее книге даже выпустили успешный фильм, прежде чем посыпались обвинения, а отдуваться за все пришлось издателям. Ройс не первый, кто всеми средствами пытался оскорбить меня. Я приходил на утренние телешоу и веду страничку в Twitter. – Это было, – повторил я. – Тогда вы самый невезучий сукин сын из всех, с кем мне доводилось встречаться. И если невезение все еще следует за вами, возможно, что-нибудь случится и здесь. – Будьте осторожнее со своими желаниями. Он фыркнул в ответ: – Я бы хотел этого. Завтра мы проснемся, и один из нас будет мертв. – Не говорите так. – Вы просто боитесь. – Чего? – Что я окажусь прав. А если даже и нет, я все равно хотел бы посмотреть, как вы себя поведете при настоящем убийстве. – Спокойной ночи, Ройс. Я закрыл дверь и через пару секунд услышал громоподобный храп. Джульетта давно уже крепко спала, когда я вернулся в наше купе. Она заняла верхнюю полку. Ее рука, бледная в лунном свете, свисала через край. Я быстренько переоделся в пижаму, лег на нижнюю полку, закрыл глаза и попытался уснуть. Поезд летел сквозь темноту. Глава 10 Это коронный трюк в детективах, когда глубокой ночью накануне убийства герой случайно слышит интересные разговоры. Так вышло и на этот раз. Спалось мне плохо. Я рассчитывал, что мягкое покачивание поезда подействует успокаивающе. Возможно, так бы и получилось, если бы не два мартини и два пива, плескавшиеся во мне, будто в стиральной машине. По отдельности они были бы прекрасны, но вместе отплясывали свинг в моем животе, как ключи в чашке. Едва уснув, я тут же проснулся от внутреннего бурления и направился по коридору в общий туалет, не желая устраивать бесчинства прямо в нашем тесном купе. Туалет был один на весь отсек; его оборудовали на месте бывшего закутка для приготовления чая и кофе позади вагона-ресторана. И хотя мой долг, как сторонника честной игры в детектив, рассказывать вам все, я избавлю вас от некоторых подробностей, за исключением того, что туалет выглядел ужаснее сцены любого убийства из тех, что произойдут в этом поезде. Утирая рот по дороге обратно, я проверил телефон и выяснил две вещи: время едва перевалило за полночь, мы официально находились вне зоны доступа. До самого Алис-Спрингс от моего телефона толку не будет. Я заметил на ковре дорожку из цветочных лепестков, розовых и изящных, намекающую на чьи-то щедрые попытки завязать романтические отношения. «Это объясняет, зачем Уайатту понадобились таблетки, – подумал я, – или же у него просто аллергия на романтику». И тут я услышал голос Уайатта. – Мне все равно, чего вы хотите, – говорил он в соседнем купе, громко, но не настолько, чтобы кого-нибудь разбудить. – Это прописано в договоре. Еще больше Морбанда. Все просто. Зачем что-то менять после стольких лет? Я притормозил, но так и не расслышал ответную реплику Мактавиша, приглушенную дверью. – Это всего лишь реклама. Каждый прочитает книгу, если будет думать, что она последняя, а потом каждый обрадуется, когда узнает, что это не так. Послышались шаги одного из собеседников. – Вы обещали мне вернуть его. А не то, что вы написали… здесь. Еще один приглушенный ответ. Я прислонился к двери, чтобы услышать больше. Вспомнилось, как смутился Мактавиш, когда ему задали вопрос о том, чем все закончится с Морбандом, как он посмотрел на Уайатта. Видимо, это было продолжение того спора. – Знаю-знаю. Хейн Хабар. Охренеть как остроумно! Пауза. – Не смейте мне угрожать! Поезд вдруг повернул. Я ударился головой о дверь, и, к моему ужасу, голоса затихли. Я метнулся по коридору в чайный закуток и тут же услышал, как дверь со щелчком открылась. На случай, если Уайатт или Мактавиш выйдут из купе проверить, в чем дело, я притворился, будто пришел за чаем, но мое представление провалилось: кто-то выбросил испортившийся чайник в мусорное ведро. Впрочем, это было не важно, потому что дверь снова щелкнула, закрываясь, и через минуту я прокрался по коридору обратно. То ли Уайатт теперь говорил тише, то ли спор прекратился сам собой, но я больше ничего не услышал и поспешил к себе в купе. Заснуть я по-прежнему не мог. Джульетта надо мной так мирно посапывала, свесив руку с верхней полки, что за стуком колес я едва слышал легкий свист ее дыхания. Как у нее получается не обращать внимания на то, что творится вокруг? Раньше я думал, что мне не хватает наград и признания, чтобы стать настоящим писателем, но теперь, после спора Мактавиша с Уайаттом, понял, что он в точно такой же ловушке, как и я. Есть ли какой-то свет в конце тоннеля? Или не имеет значения, кто ты такой и насколько хорошо делаешь свое дело, – все равно кто-нибудь будет предъявлять права на тебя? Требовать еще и еще. Весь день я ощущал во рту кислый привкус, и не только от извергнутого мартини. Меня не оставляло предчувствие, что дальше будет только хуже. Но я даже не представлял насколько. Глава 11 Возможно, это окажется неожиданностью, но все пережили эту ночь. Понимаю, что в детективе обычно происходит иначе. В нем непременно должны присутствовать подслушанные накануне вечером обрывки разговоров (есть), а также сложные мотивы и предыстории каждого представленного персонажа (есть), затем все расходятся по купе, как в бродвейской постановке, дружно хлопают дверями, а когда рассвет побеждает ночь, мы видим залитое кровью купе и труп жертвы. Но не в этот раз. Еще нет. Восход, впрочем, был именно таким впечатляющим, как нам и обещали: золотой горн, из которого растекается по песку сверкающая лава. Мы приближались к центру Австралии, и земля вокруг сделалась неописуемо плоской. Возможно, вас удивит, как удивило моего редактора, такое скучное определение – «плоская». Но она такой и была: бесконечная голая равнина, какую мог бы увидеть путешественник, сидя на горбу верблюда с мыслями о том, что вот он очутился на краю света. Да, она была плоская. Это был центр Австралии. Мы с Джульеттой наблюдали восход солнца, стоя в пижамах посреди коридора. Потом приняли душ, оделись, передвигаясь по тесному купе в сложном рисунке танго, и отправились в вагон-бар на утреннюю встречу. Там собралась та же паства, уже знакомая каждому по первому утру фестиваля: частью нетерпеливая, рвущаяся в бой, частью страдающая от выпитого прошлым вечером, – и ни одного трупа, о котором можно было бы поговорить. Дамский книжный клуб любительниц эротики (все живые) с бледными от вчерашних излишеств лицами. Брук (живая) застолбила за собой место в первом ряду, положив на пол книгу «Мизери» и держа в руках огромный альбом, наполненный небрежно наклеенными вырезками с неровными краями. Сегодняшний круглый стол был не таким представительным, как вчерашний: только С. Ф. Мейджорс (живая), перелистывающая свои записи, и Мактавиш (который еще не подошел), так что два складных стула оставили в конце вагона, а слушатели расселись на том, что сумели стащить из бара. Чуть погодя появился и Мактавиш (живой), в жилете и с красным галстуком, вместе с Уайаттом (живым). Оба пребывали в благодушном настроении, очевидно покончив со вчерашним спором, хотя на переносице Мактавиша заметно было небольшое покраснение, похожее на предвестник будущего синяка. Неужели у них дошло до физического выяснения отношений? Брук попыталась подсунуть свой альбом Мактавишу, но Уайатт протиснулся между ними и напомнил, что время для автографов будет предоставлено после окончания беседы. Симона (живая), проходя мимо, сжала мое плечо и уселась рядом с Дугласом (живым), который на этот раз был лишь с одной чашкой кофе, не подозревая, должно быть, что я их пересчитываю. Вольфганг (живой) сидел спиной к выступающим и читал потрепанную книжицу под названием «Цена разума», по размеру и толщине похожую на научную брошюру, хотя она с тем же успехом могла оказаться и сборником стихов невероятно самовлюбленного поэта. Джаспер и Харриет (живые) тоже были здесь, подтверждая мою догадку, что они такие же охотники за автографами из племени «Дворняг». Синтия (живая) снова работала за кофемашиной под присмотром нашего хозяина Аарона (живого). Ройс (живой или, скорее, полуживой), с расплывшимися по лицу следами похмелья, приплелся как раз в тот момент, когда Мейджорс откашлялась перед началом встречи, и рухнул на стул, как будто ему прострелили колено. Отсутствовала только Лиза Фултон (жива ли она, еще предстояло выяснить). Пока все прочищали свои неперерезанные горла, разглаживали следы похмелья с непростреленных лбов, наполняли стаканы неотравленной водой, пока собирались и наливали себе кофе последние из слушателей, Мактавиш подался вперед и шепнул Брук: – Слишком крутая штука, чтобы пить ее в одиночку. Прежде чем он успел что-то добавить, пронзительный свист микрофона известил о начале беседы. Мейджорс со своей стороны сделала все возможное, чтобы утренняя встреча послужила более близкому знакомству с Мактавишем и его книгами. Но сам Мактавиш, несмотря на все ее усилия, привычно глотнул из фляжки и пустился в те же байки, что и накануне. Мой взгляд плавно скользнул к окну. Пейзаж не баловал изобилием дикой природы. Даже для кенгуру здесь было слишком пустынно, и только какая-то птица кружила, выпустив когти, в вышине над поездом. Небо на горизонте кое-где пятнали густые тучи. Вдалеке показалась крохотная точка вертолета, несущего подвешенный снизу контейнер с водой. Глядя на него, я подумал, что коршуны, поджигающие буш, беспокоят людей немного больше, чем об этом рассказывал Аарон. Естественная экосистема, круговорот жизни и прочее. Может быть, и так, но устраивать подобное опустошение, сжигать целый лес только ради своего жалкого завтрака – нет, это не казалось мне таким уж естественным. Это было слишком… по-человечески. Тут я услышал, как Мейджорс спросила: – С вами все в порядке? И все смешалось. Я обернулся и увидел, как Мактавиш поднес руку ко рту, плечи его тяжело заходили. Он то ли рыгнул, то ли икнул, и струя рвоты хлынула сквозь его пальцы на передние ряды, а слушатели завизжали и шарахнулись в разные стороны. Мактавиш согнулся пополам, уронил фляжку на пол и перестал прикрывать рот рукой, заблевав весь ковер, а заодно и книгу Брук. Я вскочил, как и все остальные в баре, и замер, не зная, чем помочь. Аарон проталкивался из передней части вагона с аптечкой в руке. Побелевшее лицо Мактавиша приобрело синеватый оттенок, его била крупная дрожь. Он вцепился в трость и выпрямился. Дышал он резкими, короткими рывками. На мгновение мне показалось, что Мактавиш справился с собой, хотя он все еще грузно опирался на трость. Его бледная кожа покрылась потом, зрачки превратились в крохотные точки. Спиртное из фляжки медленными толчками выплескивалось на ковер. Он посмотрел на нас, утер рот и сказал: – Кажется, я неважно себя чувствую. А потом он умер. В буквальном смысле. Как будто кто-то выключил его мозг. Его глаза не закатывались медленно, веки не закрывались постепенно. Секунду назад он смотрел прямо на меня, и вдруг его микросхема перегорела, глазные яблоки дернулись в разные стороны (одно вверх и влево, другое куда-то вбок), и все в нем умерло. Еще мгновение он стоял прямо благодаря трости, а потом тело обмякло, сломалось и рухнуло на пол. Неподвижное. Мертвое. Никто не шевельнулся. Это было слишком нелепо, слишком неожиданно и слишком жестоко, и никто не подумал даже закричать. Ни одного звука, только общее испуганное молчание. Если, конечно, не считать скрип карандаша Алана Ройса, что-то записывающего в свой блокнот. Глава 11,5 Вот что вы сейчас думаете. На данный момент главный ваш подозреваемый – Лиза Фултон, поскольку она единственная в этой поездке относилась ко мне сравнительно хорошо. Как ни парадоксально, отсутствие улик само по себе становится уликой. К тому же только ее не было в вагоне-баре, когда умер Мактавиш. Алан Ройс занимает сейчас последнюю строчку в вашем списке подозреваемых, потому что такие отвратительные тараканы в детективных книгах обычно оказываются жертвами и вы считаете его слишком очевидным кандидатом на роль убийцы. С. Ф. Мейджорс и Вольфганг находятся на равных позициях, где-то посередине, вместе с Симоной и Уайаттом. Ясно, что каждый из них что-то скрывает, но неясно, заслуживают ли эти тайны того, чтобы убить ради них. Уайатт, кроме того, сидит в центре паутины, учитывая его положение в издательстве «Джемини» и деловые отношения с большинством, если не со всеми остальными. Вы присматриваетесь ко всем четверым. Вы, безусловно, учитываете и то, что убийцей может быть не один из авторов, а кто-то из гостей, и в эту группу у вас попадают Брук, Джаспер и Харриет Мёрдок, дамский клуб любительниц эротической книги и Дуглас. Вы не уверены, что у вас достаточно оснований посчитать кого-нибудь из них убийцей, но особое внимание привлекает, пожалуй, «таинственный незнакомец» Дуглас. Вы не исключаете и персонал: барменшу Синтию и руководителя нашей поездки Аарона, так как из всех служащих поезда я назвал по именам только их двоих. Разумеется, кандидатуры Аарона и Синтии могут прийти вам в голову, ведь вы помните о предстоящем втором убийстве и можете посчитать эту причину достаточной, чтобы упомянуть и их имена. Джульетта до сих пор ускользала от вашего внимания, поскольку сквозной персонаж в сиквелах обычно не совершает убийства, если только его характер не меняется полностью, но такое несоответствие не считается честной игрой. Конечно, вы можете заподозрить ее в зависти, учитывая то, что мы оба написали книги об одном и том же событии, но лишь меня пригласили на фестиваль. Но давайте внесем ясность: только идиот стал бы обвинять Джульетту в убийстве. Итак, теперь мы представляем себе ситуацию с подозреваемыми. А еще вы наверняка задумались о следующих моментах сюжета. Действительно ли умер Генри Мактавиш? Бывает же, что герои в таких книгах иногда возвращаются. Но я скажу вам определенно: подмигивайте хоть слепому коню, хоть шотландскому писателю, его труп уже остыл. Или вы решили, что важную роль может сыграть сюжет романа «Под колесами». Или вам пришло в голову, что любой в этой книге может оказаться не тем, за кого себя выдает. Вы гадаете, а не находится ли в поезде под чужим именем некий Хейнкель Хабар? Помимо всего прочего, я обещал вам, что использую имя убийцы во всех возможных формах сто шесть раз. Справедливости ради, раз уж в игре участвует несколько человек, я сосчитаю каждого. Текущий счет таков: Генри Мактавиш: 136 Алан Ройс: 70 Симона Моррисон: 56 Уайатт Ллойд: 51 С. Ф. Мейджорс: 46 Лиза Фултон: 40 Вольфганг: 40 Джаспер Мёрдок: 27 Харриет Мёрдок: 21 Брук: 20 Аарон: 14 Книжный клуб/Вероника Блайт/дама с прической «улей»: 14 Хейнкель Хабар: 10 Синтия: 9 Дуглас Парсонс: 8 Эрика Мэтисон: 4 Джульетта: ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ Вам может показаться, что для рассказчика детективной истории я слишком откровенен. Возможно. Я говорю все это, потому что, хотите верьте, хотите нет, но детектив – это командный вид спорта. Некоторые авторы, не лучшие из них, играют против читателей. Но мы с вами одна команда, и, чтобы игра была честной, вы должны видеть то же, что и я. Я хочу, чтобы вы решили задачу наравне со мной. Разумеется, вы все еще не доверяете мне. Вы поневоле думаете о том, что я, желая скрыть правду, скармливаю вам кучу ложных следов, ведущих не туда. И если я называю кого-то главным подозреваемым, на самом деле он последний из подозреваемых, и vice versa [9] . И конечно же, раз уж вы так подумали, то можете заподозрить, что и я хочу, чтобы вы именно так и думали, будто бы я называю кого-то главным подозреваемым для того, чтобы заставить вас думать, что вы перехитрили меня и посчитали его последним из подозреваемых. И так до бесконечности. Ключевой момент успешного детектива – работать не только с доверием читателя, но и с недоверием тоже. В итоге вы решите, что весь список – это ложный след. В ответ я могу сказать только то, что до сих пор говорил вам одну лишь правду. В конце концов, я ведь говорил, что Генри Мактавиша отравят, разве не так? Ну хорошо, наверное, не совсем такими словами. Но я же сказал, что вдохновение посетило меня после глотка спиртного из его фляжки.

Судебно-медицинский детектив Глава 12 Нас быстро разогнали по купе, чтобы персонал мог все прибрать. Звучит бессердечно, но, какой бы трагической ни была смерть, все равно наступает момент, когда кто-то должен прийти с ведром и тряпкой. Кроме того, среди пассажиров «Гана» хватало людей закатного возраста: это был не первый покойник, с которым приходилось иметь дело персоналу. Лохматый мужчина, изнурявший свой организм, прихлебывая из серебряной фляжки, – не самый маловероятный кандидат на преждевременную кончину. А раз так, пока гостей мотало от потрясенной дрожи до слезной паники (первой была Мейджорс, второй – Брук), служащие действовали с завидным спокойствием. Никто даже не заикнулся о том, чтобы остановить поезд. Мы находились неизвестно где, и неизвестно, где здесь можно было бы остановиться. С поездами так всегда: что бы ни случилось, они должны тарахтеть дальше. Я расхаживал кругами по нашему тесному купе, к сожалению не самого подходящего размера для блестящих дедукций, а Джульетта сидела и смотрела в окно. Пока мы завтракали, невидимки из персонала приспособили купе для сидения, прибрав постели и задвинув полки к стене. За окном у самого горизонта поднимался дым. Джульетта поджимала ноги каждый раз, когда я приближался к ней. – Думаю, тебе лучше сесть, – сказала она, когда я заканчивал сотый круг, и похлопала по сиденью рядом с собой. – Ты протопчешь пол до дыр. – Этому нет никакого объяснения, – заявил я и повернул на очередной пятишаговый круг. – Этому есть прекрасное объяснение. Пожилой алкоголик с избыточным весом скончался от сердечного приступа. Дело закрыто, детектив. – Она демонстративно потерла руки. – Пожилой алкоголик, которого все в этом поезде ненавидели. – Если ты зол на него, это еще не значит, что и все остальные тоже, – возразила Джульетта. – У каждого были на то причины, – ответил я и начал загибать пальцы. – Ройс считал, что Мактавиш предал его, не дав одобрительного отзыва. Уайатт требовал, чтобы он продолжил цикл о Морбанде. Я слышал, как они ругались. Симона хотела подписать с ним договор. – Прислушайся к тому, что говоришь. Ради этого не убивают. Немного зависти и разногласий. Лиза получила отзыв. – Джульетта, передразнивая меня, старательно загнула палец. – Симона, не сомневаюсь, предпочла бы, чтобы он остался в живых и подписал договор, и Уайатту он был нужен живым, пишущим новые книги. – Они могли и взбрыкнуть, когда он сказал «нет». – Я, конечно, не специалист, но убийство своей дойной коровы не кажется мне правильной тактикой для переговоров. И потом, все остальные были его поклонниками. – Вот именно. – Что «вот именно»? – Она поджала ноги. Я повернулся к ней: – Возможно, Брук одержима им. – О-о-о! – Джульетта зловеще пошевелила пальцами. – Мотив. – Ты не была на вчерашнем круглом столе. Он прошел очень напряженно. С. Ф. Мейджорс тоже за что-то обижена на него. У них был горячий разговор. А еще… – Кое-что вспомнив, я оживился. – Прошлым вечером в его купе была женщина. Джульетта скрестила руки на груди, но в ее глазах сверкнула искра нового любопытства. – Прошлым вечером? – Я слышал… – Значит, ты начал вынюхивать еще до того, как его убили? – Нет, я пошел объясниться с ним из-за рецензии. Она опять поджала ноги. – Правда? Эрнест… – Я передумал. Когда я подошел к его купе, там уже стоял Ройс и стучал в дверь. Но Мактавиш к нему не вышел. Ройс сказал, что слышал за дверью женский голос. Джульетту мои слова, видимо, не убедили, однако она чуть сдвинулась вперед. – Это тогда ты услышал, как Уайатт требовал у него новые книги о Морбанде? – Нет, это случилось позже, – смущенно ответил я. – В коридоре. – Но ты ничего не вынюхивал. – Я вышел… поблевать. Слишком много выпил. – Значит, ты был пьян. На этот раз она не поджала ноги, и я наткнулся на них. – Я помню, что слышал, – твердо заявил я. – Я просто хочу сказать, что не стоит доверять свидетельствам пьяного человека, если дело происходит не в книге. – Но я не был пьяным. – Эрн, я не пытаюсь спорить с тобой, я пытаюсь тебе помочь. Все это просто предвзятость. Ты сам хочешь, чтобы все не складывалось. – Зачем мне это нужно? – Ты думаешь, что это связано с книгой. – Я думаю, что это преступление. – А разве это не одно и то же для тебя? Я остановился и рухнул на сиденье рядом с Джульеттой. Положил руку ей на колено и долго смотрел на мелькающую за окном пустыню. – Ладно, – наконец произнес я. – У меня немного эгоистичный интерес. Но подумай о том, чем это закончится. – Я вспомнил схему своего будущего романа. «60 000 слов: второе убийство». – В таких случаях убийство никогда не бывает единственным. Должны быть по крайней мере два. Джульетта накрыла мою руку своей: – Это реальная жизнь, а не книга. И она не обязана подчиняться твоим правилам. И что самое главное, не обязана даже быть честной игрой. – Ну а если я прав? Что, если убийца только начинает? Что, если я смогу остановить его… на этот раз? Эти три слова решали все: «на этот раз». Там, в горах, погибло много людей. Если бы я соображал и действовал быстрее, возможно, вышло бы иначе. А теперь нескольких человек связывало слишком много ниточек и тайн, чтобы списать смерть Мактавиша на случайность. Разве я не должен хотя бы попытаться что-то выяснить? А может быть, пусть сам я и не особенно верил в такую чушь, но, хотя я недостоин находиться здесь, мне это предначертано судьбой. – Если я ничего не сделаю, – сказал я, – то все, что произойдет, будет на моей совести. – Это не твоя работа, – мягко возразила Джульетта. – И что бы ни случилось сейчас или позже, оно будет не на твоей совести. – Знаю, – ответил я тоном, дающим ясно понять, что это не так. Джульетта пожевала губу, понимая, что я жду, но в то же время не спрашиваю ее разрешения. – Если тебе это нужно, просто для себя, а не по какой-то другой причине, тогда можешь позадавать вопросы. Конечно можешь. Но ровно настолько, чтобы убедиться, что все обстоит именно так, как и выглядело с самого начала. Не старайся доказать, что Мактавиша убили. Попробуй доказать себе, что он просто умер. Кому-то это может показаться хвастовством, поскольку… в общем, теперь, задним числом и с колотой раной, мне, конечно же, легко говорить, насколько она ошибалась. Но на тот момент совет Джульетты был очень полезным. Мое возбуждение мгновенно улеглось. – Хорошо. Значит, вопрос заключается в том, как он умер. Если его убили… Я не говорю, что так все и было! – перехватив ее взгляд, добавил я. – Но мне нужно либо исключить убийство, либо выяснить, каким образом оно произошло. – Похоже на отправную точку. – Может быть, это был яд. Во фляжке. – Я бы так и сделала, – пожала плечами Джульетта. Тут затрещал громкоговоритель и голосом Аарона объявил, что через два часа мы прибудем в Алис-Спрингс и персонал поезда будет нам безмерно благодарен, если до этого времени мы останемся в своих купе. Алис-Спрингс – это небольшой город, в котором проживает примерно тридцать тысяч человек. Вполне достаточно для полицейского участка и морга. Там труп Мактавиша снимут с поезда. Времени оставалось немного. – Я должен осмотреть тело, – сказал я, поднимаясь. – Что? Зачем? – Чтобы выяснить, был ли он отравлен. – И что ты скажешь? Ты ведь не врач. И даже не детектив. – В прошлый раз… – Тогда с нами был настоящий врач. Теперь совсем другое дело. Для начала нужно провести вскрытие, токсикологический анализ. Подожди до Алис-Спрингс. Тебе нужны специалисты. В памяти всплыли слова Мактавиша: «Если один из нас шестерых вдруг умрет прямо сейчас, то вы получите пятерых подозреваемых, которые прекрасно знают, как уйти от наказания за убийство». Возможно, у нас в поезде все-таки есть специалисты. Пять писателей-детективщиков, каждый из которых специализируется в разных областях. Пять человек, десятилетиями изучающих все способы раскрыть преступление. Или совершить его. Не успел я и слова сказать, как Джульетта решительно замотала головой: – Нет, Эрн. Это не считается. – Выслушай меня. – Тебе нужен кто-то, чтобы провести вскрытие. А еще человек, знающий законы, иначе ты рискуешь скомпрометировать доказательства. – У нас есть оба. – Нет, эти люди всего лишь писатели. – Ройс работал судебным патологоанатомом. А Лиза – юристом. Они оба специалисты. – И я начал скороговоркой перечислять специализации каждого приглашенного автора: – Криминалистический детектив. Юридическая драма. Мейджорс разбиралась в психологии преступников: допросы, досье и прочее. Это тоже пригодится. А Вольфганг… да, пожалуй, художественная литература особой пользы не принесет. По большей части все так и вышло. Вклад Вольфганга, не считая потрясающего образца литературной дедукции по поводу запятой, был крайне незначительным. – А себя ты куда поместишь в этой великолепной команде борцов с преступностью? – Я знаю правила, – с гордостью заявил я. Джульетта лишь всплеснула руками: – Если это попадет в книгу, я отказываюсь быть ворчливой подругой. Похоже, тебе бесполезно напоминать еще раз, что это реальная жизнь, где никто не обязан подчиняться правилам детектива. Но если ты хочешь сделать меня персонажем второго плана, я не желаю больше участвовать в пантомиме «не суйся туда». – Она отвернулась от меня и уставилась в окно. Молчание похоже на подтекающий кран: вода все капает и капает, пока не начнет выливаться из раковины, и тогда ее уже не остановить. Честно говоря, мы никогда прежде не ссорились. Одежда на полу или спор из-за того, кто вынесет ведро с мусором, – это такая мелочь по сравнению с охотой за серийным убийцей, и нам никогда не приходило в голову, что из-за наших семейных разногласий стоит повышать голос. Но купе наполнялось молчанием, и коробочка в моем кармане потяжелела. Это не входило в мои планы. В возможности пересказать все есть свои преимущества – можно еще раз похвастаться, что оказался прав. Но есть и недостатки – приходится заново переживать моменты, когда был не прав. Я должен был тогда сказать намного больше. Должен был понять, что Джульетта не просит меня не думать о том, как умер Мактавиш, она просит меня подумать о ней. Не просит меня не уходить, а просит остаться. На бумаге это выглядит почти одинаково, но на самом деле смысл совершенно другой. Если кто-то из вас надеется, что я нашел правильные слова, значит вы были не очень внимательны: я из тех, кто привык удваивать ставки. Я продолжал совершать ошибки, не снижая скорости. Встал, что уже было плохим началом, потому что никому не нравится, когда с ним спорят, глядя сверху вниз. А затем сказал худшие слова из всех возможных вариантов (не только в этом разговоре, рискну утверждать, но и в человеческих отношениях вообще): – Мне нужно поговорить с Аланом Ройсом. Глава 13 Когда я открыл дверь, Ройс стоял прямо перед ней с занесенным кулаком. На его зеленом, как у лягушки, лице читалось удивление. Мне тоже понадобилось время, чтобы осознать, что я не вызвал его магией слов, а он сам пришел и как раз собирался постучать в мою дверь. Я вытолкал Ройса в коридор и поспешил выйти следом, пока Джульетта его не увидела. – Как вы вовремя. Мы можем поговорить в вашем купе? – спросил я и повел Ройса, не спрашивая дорогу, потому что узнал ее еще прошлым вечером, когда укладывал его спать. Явно не привыкший к радушному приему, Ройс замешкался на мгновение, а затем потрусил за мной. Воспользовавшись вынужденным карантином, он принял душ, но похмелье все еще висело над опущенными плечами и поникшей головой Ройса, будто пары алкоголя поддерживали его и тащили вперед, словно нити, управляющие марионеткой. Купе я выбрал не только для того, чтобы увести его подальше от Джульетты. Мне хотелось еще и поразнюхивать там. Нет, я не ожидал увидеть на подоконнике открытый пузырек с ядом (желательно с этикеткой в виде черепа и перекрещенных костей), но попытаться стоило. Я предоставил ему право самому открыть дверь в иллюзии любезного приглашения. В прошлый раз мне в темноте не удалось рассмотреть его купе, но сейчас я был потрясен тем, в каком оно состоянии. Как будто Ройс прожил здесь не сутки, а целый месяц: одежду он разбросал по всему ковру, а пустые промежутки занимали упаковки от фастфуда, беспорядочные груды бумаги и пустые бутылки из-под питьевой воды и пива. Эту картину можно было разместить на молочном пакете с заданием «Найди потерявшийся предмет». Я бочком зашел в купе, словно боялся наступить на мышеловку. Задел ногой что-то влажное, вздрогнул и отпихнул от себя эту гадость, оказавшуюся скомканным полотенцем. Возможно, койки в купе не были подняты, поскольку Ройс в тот момент спал, так что мы нахмурились, вздохнули и сумели-таки повернуть верхнюю полку к стене, а сами уселись на нижней. Ройс устроился за маленьким столиком у окна, взял блокнот и постучал по листу закрытой шариковой ручкой. Лист был исписан синими чернилами. Я разглядел там и свое имя, подчеркнутое наполовину. – Итак, – начал он, – вы хотели убийство, и вы его получили. Я не стал поправлять, что это было желание Ройса, а не мое. – Значит, вы считаете, что это убийство? – Почему же еще мы здесь сидим? Он снял колпачок с ручки, элегантной, толщиной в большой палец, с серебристым орнаментом по всему корпусу. Она имитировала старинную перьевую ручку, но с современными чернилами, так что чернильница не требовалась, а сама такая острая, что ей, наверное, было мучительно больно записывать тупые мысли Ройса. – Давайте начнем со вчерашнего вечера, – предложил он. Ройс на удивление легко соглашался на допрос, а я мысленно похлопал себя по спине, приписав его открытость своим развившимся детективным способностям. – Да, пожалуйста. Что вы помните? Он ткнул в мою сторону ручкой: – Я помню вас. Вы прямо кипели от нетерпения поговорить с Генри. И были, как мне кажется, настроены довольно агрессивно. – Кажется, вы немного перепутали. Это вы колотили кулаком в его дверь. – Значит, вы не хотели поговорить с Генри? – Конечно хотел. Но это не важно. Вы сказали тогда, что слышали голоса. За дверью. Ройс кивнул: – Они заткнулись, как только я постучал. Но Генри точно говорил с кем-то. С женщиной. С Лизой Фултон. – Вы уверены, что это была Лиза? Он пожал плечами: – По голосу похоже на нее. – Похоже на нее или она? – Я все время забываю, что вы здесь новичок, но получить блёрб можно разными способами. – Ройс многозначительно приподнял бровь. Как он сказал вчера за завтраком? «Только когда отвечает услугой на услугу». Я понял намек. Лиза и Генри. Разумеется, секс – это всегда хороший мотив в детективах, но здесь все получалось слишком просто. Отношения между Лизой и Мактавишем, безусловно, могли вызвать ревность Ройса. Но если так, то жертвой должен был стать не Мактавиш. Скорее уж Ройс напал бы на Лизу. Я понял это по тому, как он скривил губы, говоря о разных способах. Ничего особенного, просто старый добрый сексизм, и Ройсу он подходил, словно специально для него скроен. Конечно же, он был тогда пьян, и у него хватало причин невзлюбить Лизу. Но откуда мне знать, хорошо ли он расслышал? На фестивале немало других женщин: Синтия, Харриет, Мейджорс, Симона, Брук, Джульетта и книжный клуб Вероники Блайт – это только самые заметные. В конце концов, собеседник Мактавиша мог вообще быть не женщиной. Все зависит от того, сколько выпил Ройс. Вы бы сами смогли определить пол человека по шепоту? Особенно если говорят за дверью. С другой стороны, хотя для танго нужны двое, а в живых остался только один, Лиза, похоже, получила все, что хотела, от этого обмена услугами. Обложка уже показана, одобрительный отзыв получен. Она покинула круглый стол со слезами благодарности на глазах. Свидание прошлой ночью могло быть своего рода наградой. Конечно, это безнравственно. Но на мотив никак не тянет. И все же вчерашняя тайная встреча Лизы и Мактавиша может стать неплохой отправной точкой. – Вы сказали, что хотели поговорить с Генри, – прервал мои размышления Ройс. – А потом передумали. Почему? – Увидел там вас, – честно ответил я. – Понял, что слишком зол, и одумался. Я не стал объяснять, что здравого смысла мне добавила отвратительная картина моего возможного будущего в исполнении Ройса. – Вы были в ярости? – Конечно в ярости. Из-за этой проклятой рецензии. Он записал мой ответ. Я воспользовался паузой и задал свой вопрос: – Вы ведь видели все, что случилось сегодня утром. Это был яд? – Точно? – Это вы у нас судмедэксперт. – Куда бы… его? – пробормотал он так неразборчиво, что мне пришлось восстанавливать фразу по тем обрывкам, которые удалось расслышать: «Куда бы вы подмешали его?» – Во фляжку, – ответил я. – Правильно? Ройс и это записал. – Предположим, что так. – Предположим? – Раз вы так утверждаете. Пару слов, с вашего позволения: вам повезло, что не Ройс пишет эту книгу, потому что он, как мне кажется, ненадежный рассказчик. – Я ничего не утверждаю. Я спрашиваю ваше мнение… эксперта, – закончил я, словно вырвал больной зуб. Ройс взял свой блокнот и отлистал страницы назад жестом дорожного инспектора, выписывающего штраф. Он задумчиво раздувал щеки, и мне подумалось, что, зажги я спичку, купе взорвалось бы от чистого бензина, который он с шипением испускал в воздух. Я взглянул на исписанную каракулями страницу. Среди прочих заметок там были и рецензии из «Goodreads», записанные столбиком в порядке возрастания оценки, начиная с моей одной звездочки и так далее: Вольфганг: ★ ★ «Божественно» С. Ф. Мейджорс: ★ ★ ★ «Манерно» Я: ★ ★ ★ ★ «Артистично» Вместо имени Лизы он безжалостно написал: «Шлюха», а дальше, явно дрожащей рукой, добавил пять звездочек и одно слово: «Неподражаемо». Даже при быстром взгляде я обратил внимание на довольно резкую формулировку при достаточно мягкой оценке С. Ф. Мейджорс и обратную картину у Вольфганга. Такое ощущение, что их нарочно поменяли местами. Ройс заметил, что я подглядываю, и убрал блокнот в сторону. Затем откашлялся и посмотрел на дверь. – Может, переберемся в бар? – спросил он немного нервно, чуть ли не дрожащим голосом. – Мне и здесь неплохо. А вам? – Почему я? – Потому что… Вы серьезно? Сколько раз я должен повторить? Мне нужна ваша помощь. Вы работали судебным патологоанатомом. Человека более близкой к врачу профессии мне не найти. Ройс слегка надулся от гордости: – Вы хотите, чтобы я раскрыл это? Не сумев предложить ничего лучшего, я пожал плечами. Он снова откашлялся: – Хорошо. Думаю, здесь все ясно. Не понимаю я только одного. Если честно, меня немного задело, что он не просто разобрался с недавно случившимся преступлением, но и сделал это раньше меня. Понимаю, мои слова звучат бездушно. Главное в раскрытии преступления – привлечь убийцу к ответу, а не то, кто окажется первым, но все же… из всех возможных, почему это должен был сделать именно Ройс? Разумеется, в этой книге еще многое должно случиться, и вы уже понимаете, что либо Ройс ошибся, либо его убьют, прежде чем он успеет мне все рассказать. Не стану говорить о том, что бы в этом случае я предпочел. Скажу только, что во всем разбирался сам до главы 31, когда Энди, как ни больно это признавать, оказал мне помощь. – Вы раскрыли дело? Ройс повернул голову и посмотрел мимо меня на дверь. – Почти, – пропищал он. Я в нетерпении шагнул к нему: – Так расскажите. Что я упустил? Ройс вжался в оконное стекло, подальше от меня, и спросил: – Где вы достали героин? – Героин? – Я хочу сказать, что мы можем назвать его ядом, если угодно. Фактически героин является ядом, пусть и не используется в популярных романах так часто, как цианид, мышьяк или что-то в этом роде. Но он все равно весьма эффективен. Мы были свидетелями смерти от передозировки. Героин подавляет нервную систему, замедляя такие процессы, как кровообращение и дыхание. Я исследовал его действие в девятой книге о докторе Джейн Блэк. Я бы сказал, что причиной смерти было аноксическое поражение мозга, то есть в мозг перестает поступать кислород. Клетки отмирают, и он отключается. Я вспомнил посиневшее лицо Мактавиша, его прерывистое дыхание. Его глаза потеряли связь с мозгом, будто кто-то щелкнул выключателем. Щелк – и все, смерть. В этом что-то есть. – Героин… – пробормотал я себе под нос, а затем до меня дошло. – Постойте, вы только что спросили, где я… – Я замолчал, оценивая ситуацию: я стою посреди купе, Ройс прижался к стене, оглядываясь на дверь; мое имя в его блокноте подчеркнуто. – Подождите. Что, по-вашему, здесь происходит? – Вы только что сознались, – заявил Ройс. – Сознался? – Да, я вас допрашиваю. – Нет, это я вас допрашиваю! – возмутился я. – Почему вы, а не я? – Потому что я рассказчик! – Не в моей книге. Восстановив в памяти наш разговор, я понял, что Ройс и впрямь задавал много вопросов. Я следовал правилам детективных романов, например, исключил из числа подозреваемых Джульетту, поскольку считал сыщиком себя. А в книге Ройса, в его голове, сыщиком был он, а я – подозреваемым. Черт возьми, похоже, я был там убийцей! – Вы же не думаете всерьез, что я… – начал я, но не договорил. Ройс отлистал еще несколько страниц и прочитал вслух: – Вы пришли вчера вечером к купе Генри… – он замешкался, водя пальцем по странице, пока не нашел нужное слово, – в ярости. Вы были злы на него из-за рецензии. Одна звездочка, «отвра…». – Я знаю, что там было написано, приятель. Его палец двинулся дальше по странице. Ройс был похож на школьника, отвечающего урок перед классом. – Вы передумали ругаться с ним, так как там был свидетель. Видимо, я. И тогда вы решили использовать яд. Подмешали его во фляжку. – Я думал, вы спрашивали, куда бы его подмешал убийца. А я спрашивал у вас, был ли это яд, а не утверждал, что это он. – Я всплеснул руками, и Ройс поморщился. – Не говоря уже о том, что в вашей версии полно дыр. Я не ношу с собой чертов героин и не стал бы заваливаться к вам в купе и сознаваться в преступлении первому, кто меня об этом спросил. И у меня не было мотива. Плохая рецензия – это не мотив. Не важно, зол я был или нет, за такое не убивают. Ройс пролистнул еще две страницы. Я не видел, что там написано, но он явно сделал эти заметки еще до нашего разговора. – За такое – нет. Но за сто тысяч долларов – очень даже может быть. – Что? – Вам нужно написать книгу, – продолжил Ройс. – Если вы не сдадите ее, придется вернуть деньги, а вдохновения у вас нет, потому что никто вокруг за это время не отдал концы. Я растерялся. Насчет ста тысяч долларов он был раздражающе прав. – Кто вам сказал… – Вы сами говорили вашему агенту, – перебил он меня и отлистал страницы еще дальше, до самой обложки, – что люди должны умереть, чтобы вы смогли написать книгу. Когда вы садились в поезд, я стоял в очереди рядом с вами. И я всегда знал, что с вашей первой книгой что-то нечисто. Что-то не складывается. Я наблюдал за вами все это время, делал заметки, пока не убедился, что понял ваши намерения прежде, чем вы начали действовать. Я беззвучно, по-рыбьи, открывал и закрывал рот. Оказывается, Ройс не делал общие заметки: он следил исключительно за мной. Худший в мире сыщик-любитель сочинил целую детективную историю с убийством из одной подслушанной фразы при посадке в поезд. Однако Ройс еще не закончил. – А теперь вы приходите сюда и рассказываете, что вы сделали, потому что собираетесь меня убить, а потом вывести злодеем в своей будущей книге. – Он встал, снял колпачок с ручки и вытянул ее перед собой, словно меч. – Но не сегодня! Не с этим автором. Я сделал успокаивающий, как мне казалось, шаг вперед, но он ткнул ручкой куда-то в сторону меня: – Не подходите ко мне! Я прошел курс самообороны, когда работал над шестой книгой о докторе Джейн Блэк. – Никогда не слышал ничего более нелепого, – заявил я. – Меня научили кое-каким полезным приемам. – Речь не о курсе самообороны, а о том, что убийца – это я. Выбросив руку вперед, я с неожиданной легкостью вырвал у него ручку. Я и сам не очень быстрый парень, но у Ройса рефлексов вообще не найдешь без помощи археолога. Он долго хватался за воздух в том месте, где раньше была ручка, а потом взвизгнул, плюхнулся на койку и прикрыл голову руками. – Я никого не убивал, – сказал я. – И не собираюсь начинать с вас. Он немного опустил руки и уставился на меня поверх локтей: – Значит, вы просто хотели узнать мое… мнение? Ройс, который с удовольствием высказывал свое мнение, когда никто этого не просит, и, вероятно, считал, что спрашивают его слишком редко, все еще выглядел сбитым с толку. – У меня возникло подозрение, что во фляжке что-то было. В этом поезде только у вас есть опыт судмедэксперта, вот я и подумал, что мы вместе сможем что-то выяснить. И вот пожалуйста – героин. Разговор сложился не так, как я рассчитывал, но кое-чего мы добились. Ройс пришел в себя и снова начал ворчать: – Могу я получить назад мою ручку? Она особенная. Я поднял ее и разглядел на корпусе логотип издательства «Джемини». Принадлежавшего Уайатту Ллойду и издававшего Мактавиша и Ройса. Я прижал палец к острию пера и посмотрел на вмятинку на коже. – Красивая. Острая. Это подарок? – За мою первую книгу. Так сказать, добро пожаловать в нашу компанию. – Он протянул руку, требуя ручку назад. Вполне справедливо, подумал я. Издательства любят делать приветственные подарки. Я получил кружку и бутылку шампанского, что, как ни парадоксально, отражало увлечения писателя несколько больше, чем ручка. – Имейте в виду, я не исключаю вас из числа подозреваемых, – пропыхтел Ройс. – Или… или… может быть, кто-то пытается помочь вам написать книгу. Доставляет вдохновение со стороны. Я уже открыл дверь, чтобы выйти. – Куда вы собрались? Я бросил Ройсу его ручку. – Хочу выяснить, не разрешат ли мне осмотреть тело. Вы со мной? Глава 14 – Я никак не могу разрешить вам ковыряться в трупе. Аарон решительно скрестил руки на груди, словно захлопнулся медвежий капкан, и загородил проход через вагон-бар в вагон-ресторан. Синтия, поставив рядом ведро мыльной воды, с таким усердием протирала пол в том месте, где Мактавиша вырвало, что скрежет разносился по всему пустому вагону. Труп уже унесли, и влажное пятно осталось последним свидетельством того, что час назад здесь умер человек. Без обычного гомона гостей было слышно, как дребезжат бокалы на барной стойке и поскрипывают на ходу рессоры. – Мы можем помочь, – взмолился я. – У нас есть опыт. Аарон оглядел нас, будто подбирал игроков в мини-футбольную команду. – Бедняге уже ничем не поможешь. Через час мы будем в Алис-Спрингс. Если вы еще немного посидите спокойно в своих купе, мы успеем все прибрать. – Мы хотим помочь не Генри, – сказал Ройс. – Мы хотим помочь вам. – Я благодарен вам, мистер Ройс, но у нас все под контролем. Как бы ни было печально все это, мы прошли хорошую подготовку и на случай подобных обстоятельств. А теперь не могу ли я попросить вас вернуться в купе? Аарон вытянул руку в сторону коридора. За его спиной Синтия в натянутых по самые локти желтых перчатках продолжала отскребать пол. В вагоне резко пахло хлоркой. – В вашем поезде часто случались убийства? – спросил я. – Простите, что? – Мы полагаем, что Генри Мактавиш был убит, – объяснил я, скривившись из-за того, что мне пришлось включить в это «мы» Ройса, но другого выхода не было. – Может быть, вы подготовлены к тому, что кто-нибудь из старой гвардии может уснуть вечным сном, но, раз уж дело дошло до убийства, поверьте мне, вам понадобится наша помощь. Аарон поцокал языком, очевидно прокручивая в голове сцену смерти Мактавиша, потом выдохнул через нос и принял решение: – Я ценю вашу озабоченность, но мистер Мактавиш провел жизнь, ни в чем себе не отказывая. В конце концов эти излишества его доконали. Вот и все. – Вы ошибаетесь, – прошипел Ройс. Взгляд Аарона посуровел. – Я был очень терпелив с вами обоими… – Он хотел сказать: а что, если вы ошибаетесь? Если здесь произошло убийство, значит в поезде находится и убийца, – добавил я, очень надеясь, что мою улыбку сочтут скорее доброжелательной, чем безумной. – Разумеется, вы сможете увезти труп в Алис-Спрингс, но к тому времени, когда выяснится, что мы были правы, поезд уже будет на полпути к Аделаиде и ваши гости окажутся заперты в нем вместе с убийцей. Я нарочно растянул слово «гости». Волшебный пароль был настолько очевиден, что мне оставалось только намекнуть на него: коллективная ответственность. Аарон нахмурился и посмотрел на часы. Он явно пытался соотнести ценность нашего мнения со временем, оставшимся до Алис-Спрингс, где настоящая полиция поможет ему разобраться, есть в поезде убийца или нет. – Вы сказали… опыт, – осторожно, все еще неуверенно произнес он и покрутил пальцем в воздухе, но дело уже сдвинулось с мертвой точки. – Но вы не полицейские. – У нас есть навыки, – ответил я. – Вы же писатели. – Ройс работал судмедэкспертом. На Аарона это не произвело впечатления. – А кем работали вы? Не обращая внимания на насмешку, я решил сделать последнюю попытку и широко развел руки: – Послушайте, я понимаю, что это выглядит нелепо. Но мне уже довелось побывать в такой ситуации. Я смотрел в глаза серийному убийце. Видел, как умирали люди, которым я мог… должен был помочь. И если я говорю вам, что знаю, с чем мы можем столкнуться, то делаю это не ради хвастовства или развлечения. Нет, – добавил я после паузы, решив просто сказать ему правду, – я делаю это, потому что мне страшно. Ройс бросил на меня осуждающий взгляд: «тряпка». За моей спиной Синтия сорвала с рук перчатки и с влажным шлепком бросила их в ведро. Я понизил голос, прекрасно понимая, что разыгрываю пантомиму, но мне необходимо было превзойти себя, чтобы перебороть незаинтересованность Аарона. – Этот убийца нападает не по ночам, не в полутьме. Он наносит удар среди бела дня, на глазах у всех пассажиров. Думаете, он остановится на одной жертве? Думаете, он будет приноравливаться к расписанию движения поезда? Нет. С Мактавиша все только начинается. И если вам кажется, что час – это недолго и вы можете подождать, тогда остается надеяться лишь на то, что мы ошиблись. Пойдемте, Алан! – Я схватил Ройса за плечо. – Мы вернемся в наши купе и забаррикадируем двери. И вам, Аарон, советуем сделать то же самое. Иначе кто-то в этом поезде перейдет в разряд бывших. И я имею в виду не увольнение с работы. Ройс, не разгадавший моего плана, стоял как вкопанный и не желал разворачиваться. Но в конце концов затопал следом. – Эрнест, мы должны взглянуть на труп, – на ходу бормотал он вполголоса. Я зашикал на него, и мы пошли дальше. Рука Аарона легла на мое плечо в самый последний момент. – Пять минут, хорошо? И только для того, чтобы вы предупредили меня, что кому-то из пассажиров грозит опасность. И не вздумайте валять дурака. Слава богу, в Алис-Спрингс есть копы, кое-чем мне обязанные, и они пропишут вам по первое число. Смерть Генри Мактавиша была жестокой, но без крови и выпускания кишок, так что на теле не осталось никаких следов. Он выглядел таким же, как при жизни, разве что немного бледнее, а на подбородке засохла струйка рвоты, хотя ее вполне можно было принять за сонные слюни. Но все-таки в смерти ему чего-то не хватало. Чего-то трудноуловимого, как эластичный бинт без заколки, как салат без хруста, как текст без голоса. Я поднес кулак ко рту, сдерживая рвотные позывы. Это был седьмой труп, с которым я имел несчастье столкнуться за свою жизнь. Не знаю, какое волшебное число делает человека нечувствительным, но до него еще далеко. Я пишу эти строки уже не в больнице, а в номере отеля, но и от числа десять мне так же не по себе. Мы находились в купе L1 служебного вагона, расположенного между вагоном-рестораном и президентским вагоном. Аарон объяснил, что здесь находятся купе для персонала, но L1 зарезервировано под медицинские нужды. Однако я прочитал то, что было написано между строк: обычно умерших в поезде пассажиров просто завертывали в простыню и оставляли лежать на койке до следующей остановки. Но если труп нужно было убрать, скажем, потому, что умерший делил с кем-то купе, его относили в L1. Думаю, Мактавиша, которого поселили отдельно, в президентском вагоне, пришлось переместить во избежание слухов о том, что в купе высшего класса появилось привидение. Аарон сказал, что в тех рейсах, когда поезд заполнен под завязку, а в этот раз было не так, персонал тянет жребий, кому ночевать в купе L1. Чистые простыни ничего не значат против памяти матраса. Понимая, что нас поджимает время, как оставшееся до Алис-Спрингс, так и скупо отпущенное Аароном, Ройс отбросил благоразумие, опустился на колени и начал осматривать труп. Я то и дело заглядывал через его плечо, а в дверях беспокойно маячил Аарон. Ройс открыл Мактавишу рот, пользуясь вместо перчаток носовым платком, вытянул наружу кончик языка и ощупал щеки с внутренней стороны. Аарон шумно проглотил слюну. – Часто у вас такое случается? – спросил я, чтобы отвлечь его. – Э-э-э… мм… то есть бывает иногда… – Его взгляд скользнул по Мактавишу, потом опять вернулся ко мне, и он, видимо забыв, что собирался сказать дальше, закончил просто: – Естественные причины. Меня всегда восхищала эта фраза. Люди по природе своей легко поддаются эмоциям, низменным инстинктам. Мы так остро ощущаем некоторые вещи – любовь, конечно, но еще и ненависть, – что практически созданы для того, чтобы взрываться по любому поводу. На мой взгляд, убийство – самая естественная причина смерти, какую только можно представить. – У вас никогда не было неприятностей с пассажирами? – продолжал наседать я. – Драк или чего-то еще? – Это место для роскошного отдыха, а не дешевый туристский маршрут, – заявил он, а потом, посмотрев, как Ройс оттягивает тяжелые мешки под глазами Мактавиша и разглядывает уголки глаз, добавил: – Правда, раньше у нас тут никогда не было писателей. – Но должен же быть какой-нибудь изолятор? При чрезвычайной ситуации? – Наверное, мы могли бы запереть кого-нибудь в холодильной камере, если понадобится, но я никогда об этом не задумывался. Если возникнет опасность для жизни, можно вызвать «Летающих врачей» [10] , но бóльшую часть пути мы находимся слишком далеко от них и поэтому привыкли справляться сами. Нас учили, как реагировать на кризисные моменты, оказывать медицинскую помощь и все такое, если ситуация совсем выйдет из-под контроля, но, вообще-то, это не наша обязанность. Мы просто делаем все, что в наших силах. – А сейчас ситуация вышла из-под контроля? Аарон пожал плечами: – Я видел вещи и похуже. Я так выпучил глаза, что просить его о продолжении было уже не обязательно. – Примерно тридцать лет назад школьный автобус остановился прямо на рельсах. До того, как мы превратились в отель на колесах, это был товарный поезд. Там была мясорубка, – выдохнул он сквозь зубы и затряс головой, отгоняя воспоминания. – Четверо детей, учитель и еще водитель, конечно. Я знаю, что вы насторожитесь, услышав фразу «тридцать лет назад», поскольку прошлое в детективных романах никогда не спит. Второй случай непременно окажется важным для всего расследования, и я должен сразу сказать вам, что так получится и теперь. Разумеется, у нас будет несколько предысторий и вторых случаев на выбор. Я представил себе тот школьный автобус. В сельских районах, как правило, одна школа приходится на очень большую территорию, а сам автобус не похож на обычный рейсовый. Это белый пузатый пассажирский фургон, мотающийся от одной фермы к другой. Вся поездка может занимать больше двух часов, и железную дорогу приходится пересекать по несколько раз. – Машинист не заметил его? – Эта штука весит… – Тысячу четыреста тонн, – отозвался Ройс, тоже оказавшийся ферроэквинологом. Сняв с левой ноги Мактавиша ботинок и носок, он теперь что-то делал с пальцами ноги. И я засомневался, не перешли ли мы от вскрытия к магическим ритуалам. Мактавиш умер от яда во фляжке, а не от ржавого гвоздя. – Совершенно верно, – подтвердил Аарон и опять повернулся ко мне. – Мы не могли остановиться в один миг. Я был тогда помощником машиниста. Первая работа, семнадцать лет. Такое непросто забыть. Это была не наша вина. На секунду меня посетило видение прижатых к стеклу детских ладошек. Тысяча тонн стали обрушилась на них. – А как водитель автобуса мог не заметить приближение огромного поезда? – Водителя теперь не спросишь, от него осталось мокрое место. Проверить исправность мотора и коробки передач тоже было трудно. Их разорвало на куски. Вы еще долго? Ройс усадил Мактавиша и подтолкнул в мою сторону, пробормотав: «Подержите его», словно слесарь с отверткой в зубах. На секунду я замешкался, не желая оставлять свои отпечатки пальцев экспертам-криминалистам, но труп начал падать на меня, не оставляя мне выбора, а Ройс уже трогал его ноги и язык. Я подошел и поддержал Мактавиша за плечи, чуть наклонив вперед, пока Ройс стаскивал с него пиджак, похлопываниями приказывая мне приподнять покойнику то одну, то другую руку. Без пиджака признаки смерти на теле Мактавиша стали заметнее. Вены на шее вздулись синими ручьями. Ройс закатал рукава на рубашке Мактавиша, и я увидел, что кожа на левой руке бугристая и плотная, как бывает на месте давно зажившего ожога. Рубец тянулся до самой шеи и, вероятно, спускался к ноге. Напоминание об аварии, после которой он выжил только чудом. Ройс осмотрел складки на локтях, затем поднялся: – Мне нужно взглянуть на его купе. И на фляжку. Аарон снова сверился с часами. Он разрешил нам обследовать труп из-за угрозы безопасности пассажиров, но уже через сорок пять минут в поезде должны были появиться настоящие полицейские, и он снова начал беспокоиться. Ройс зашел в туалет помыть руки и теперь пытался перекричать шум льющейся из крана воды. – Я подозреваю, что он умер от передозировки наркотиков. Простите, что потревожили вас, но осторожность никогда не помешает. Мне только нужно проверить, нет ли в купе чего-то такого, что подтвердило бы мои подозрения, например шприца или других приспособлений для приема наркотиков. Это был блестящий пример словесных манипуляций, где правда о причинах смерти смешалась с ложью о цели осмотра купе, а та небрежность, с которой Ройс говорил об этом, вытирая руки, переводила нашу тактику от запугивания к тому, что от нас больше всего и хотели услышать. А заодно и давала Аарону возможность почувствовать свою правоту, на что тот незамедлительно клюнул. Мы вышли из купе L1, Аарон захлопнул дверь и повесил на ручку картонную табличку «Тихо, я еще сплю», вместо того чтобы запереть на ключ, что показалось мне излишне циничным. Пройдя по коридору, мы очутились в качающемся тамбуре, и сквозь лязг железа и свист ветра я шепнул Ройсу: – Не знал, что вы специалист по ногам. Он покачал головой: – Наркоманы обычно колются в руку, но если вена повреждена или они хотят скрыть свою зависимость, то выбирают более неприметные места: в уголках глаз или между пальцами ног. – Но дело не в наркотиках? – рискнул предположить я. – Алкоголь? Да. Наркотики? Нет. Убийство? Несомненно. Аарон отпер дверь в президентский вагон. Через мгновение его удивленный возглас из купе Мактавиша оборвал наш разговор: – Какого черта вы здесь делаете?! Глава 15 Брук вскинула вверх руки, как будто мы ворвались в купе с пистолетами. Кровь не просто отхлынула с ее лица, а просочилась по ногам сквозь пол до самых рельсов, оставив ее с белыми, как фарфор, щеками и побледневшими, удивленно сложенными в трубочку губами. – Это частное помещение, – заявил Аарон. – Это место преступления, – подхватил я. – Кто вы такая? – спросил Ройс. Я настолько удивился, увидев ее здесь, что даже не оценил по достоинству роскошь президентского вагона. Несмотря на название, я не ожидал, что купе Генри может занимать весь вагон. Мы оказались в гостиной, где легко расселись бы десять человек. Желтый кожаный диван проходил полукругом вдоль восточной стены, напротив стоял стол, заваленный бумагами. В дальнюю стену был вмонтирован телевизионный экран. Эта деталь особенно бросилась мне в глаза. Как может человек, настолько богатый, чтобы позволить себе такое купе, быть настолько безразличным к обстановке, за которую он заплатил? Еще одной деталью не в пользу хозяина была кучка пепла на ковре под моими ногами – вопиющее нарушение запрета на курение. Хотя в воздухе чувствовался скорее аромат черники, чем запах сигаретного дыма. Все здесь напоминало лобби роскошного отеля – деревянные панели (не пластиковая имитация, как в моем купе), отделка золотом даже на сверкающей люстре. Впечатление такое, будто вы находитесь внутри «борта номер один». Ройс взял со стола недопитую бутылку виски и присвистнул. – Дорогой? – спросил я, хотя дата на бутылке, древнее моего года рождения, сама по себе уже отвечала на этот вопрос. Рядом с кучей бумаг лежал альбом Брук, и тут до меня дошло, что это не Мактавиш оставил их в таком беспорядке – мы застали Брук за просмотром. Она заметила направление моего взгляда, а созревшие на ее губах слова извинения тут же сменились другими, стоило ей осознать, что именно я сказал. – Место преступления? Вы считаете, что Генри… – Ее руки взметнулись к губам. – Боже мой! Только не подумайте, пожалуйста, будто я… – Не слушайте их, – сказал Аарон. – Они просто… В общем, возможно, они будут нам помогать, но я еще не решил. И никто вас ни в чем не обвиняет. За исключением того, что вы проникли сюда без разрешения. Брук смотрела себе под ноги. Ее щеки снова залились краской. – Он дал вам ключ вчера вечером, – предположил я, вспомнив, как утром Мактавиш пожаловался Брук, что ему пришлось пить такой дорогой виски в одиночестве, намекая на то, что она не приняла приглашение. Брук чуть заметно кивнула: – Я не собиралась к нему приходить. И не пошла бы никогда. – Зачем тогда было брать? – спросил Ройс. Мне стало окончательно ясно: он готов заподозрить женщину на основании одного-единственного мотива – секса и не способен понять, что приглашение можно принять, а можно от него и отказаться. – Генри Мактавиш был моим героем, – сказала Брук. – Так что да, это был волнующий момент, когда он подошел ко мне вчера вечером. Я мечтала, чтобы это случилось. Но мечтала как его читательница, как его фанатка. Чтобы нас сблизили его книги, которые так много мне дали. Я вспомнил ее вопрос на круглом столе – загадочный и тщательно подготовленный с целью произвести впечатление на Мактавиша. Симона рассказывала, что с ним нужно говорить шарадами и ребусами. «Хейн Хабар». Она проделала весь этот долгий путь, чтобы получить возможность сказать ему: «Я понимаю ваши книги лучше, чем кто-либо еще». Это не такая мелочь, как страсть или соблазн. Когда она заговорила снова, ее губы чуть дрожали. – А потом он подошел, и я подумала, что дождалась этого момента. Он наклонился ко мне, дохнул на меня перегаром и вложил в ладонь ключ. Ни единого слова, только ключ. И посмотрел на меня так, будто это награда, будто… – она запнулась при одном лишь воспоминании, – я это заслужила. Я замерла. А когда пришла в себя и поняла, что это означает, он уже уходил. Поэтому я просто зажала ключ в кулаке, так что чуть не порезала кожу. – Прекрасный спектакль, дорогая! – похлопал в ладоши Ройс. Возможно, судмедэкспертом он был и неплохим, но способностей психолога ему явно не хватало, здесь больше пригодилась бы С. Ф. Мейджорс. – Значит, вы не приходили к нему вчера вечером? Я вспомнил, как Ройс рассказывал о женском голосе за дверью. Он думал, что это была Лиза, но на самом деле не видел ее. – Нет, конечно. Я спала в своем купе. – В каком? – спросил я, чтобы потом нарисовать схему. – В вагоне для гостей фестиваля. Я подождал уточнений, но она все не решалась, ведь я сам только что сказал ей, что в поезде может находиться убийца. Брук имела полное право осторожничать с незнакомым человеком, спрашивающим, где она ночует. – N один, – наконец назвала она. – Послушайте, я собиралась поговорить с ним после круглого стола. Я плохо спала ночью. Все боялась, что неправильно поняла написанное. Хотела прояснить утром, когда он будет трезвым. В крайнем случае просто отдала бы ему ключ. Поэтому я отправилась в «Королеву Аделаиду», но этот издатель остановил меня. Я вспомнил, как Уайатт отодвинул ее в сторону и сказал, что автограф-сессия будет позже. – А потом у него случился сердечный приступ, и я подумала, что могу оставить ключ себе. – При этих словах Брук отвела глаза в сторону – первый случай, когда она явно солгала, потом выпрямилась и, подбоченясь, спросила: – Почему вы ведете себя так, будто проводите расследование? Никто ей не ответил. Аарон потер ногу носком ботинка. – Боже мой! – рассмеялась она. – Это и есть расследование. Вы считаете себя настоящими детективами. Ничего себе! Это просто великолепно. Скажите, кто из вас Холмс, а кто Ватсон? Нет, подождите, дайте я сама догадаюсь. Компаньон. – Она показала пальцем на Ройса и сморщила нос. Ройс шагнул к ней, но Аарон преградил ему дорогу рукой: – Думаю, мы пришли сюда, чтобы подтвердить причину смерти, а не ругаться с гостями. Опасаясь, что он отменит разрешение покопаться здесь, мы с Ройсом, согнув спины и почесывая подбородки, принялись с преувеличенной серьезностью искать улики. Я осмотрел мусорное ведро и нашел там окровавленную салфетку, а также маленькую белую карточку с надписью: «От поклонницы». В голове эхом отдались слова Брук: «Мактавиш был моим героем». Примыкающий к гостиной и не сильно от нее отличавшийся коридор вел к четырем отдельным купе. Два из них оказались нежилыми. В третьем оборудовали небольшой кабинет – настоящий письменный стол со стулом, на столе одинокая ручка с фетровым наконечником. Последнее купе было самым большим – спальня Мактавиша, размером вдвое больше обычного купе, с неубранной двуспальной кроватью посередине, креслом, повернутым к окну, и валяющимся на полу раскрытым чемоданом, из которого торчал пиджак, облизывая ковер языками рукавов. – Где его пишущая машинка? – спросил я, оглядываясь. – А? – Ройс пожал плечами, потом приподнял матрас: самое подходящее место, чтобы спрятать наркотики. Там было пусто. – Разве Мактавиш не говорил, что все свои книги он пишет на машинке? – напомнил я. – В соседнем купе стоит письменный стол. А машинки нет. И чернильницы тоже. – Да, но ручка-то есть. Ройс опустил матрас, встал на колени и попытался заглянуть под кровать. Пошарил там минуту, а потом вытащил себя обратно, отряхнул костюм с таким видом, словно обследовал чердак с привидениями, а не купе пятизвездочного поезда. – Салфетки в мусорном ведре указывают на кровотечение из носа, какие часто случаются у людей, употребляющих героин. Я прекрасно понимал, что он врет. Как бы давно Ройс ни перестал работать по профессии, он не мог не понять, почему побагровела переносица Мактавиша. Я видел ее еще до того, как умер шотландец. Салфетки в ведре появились не потому, что он принимал наркотики. Прошлым вечером кто-то расквасил Мактавишу нос. Но эту ложь я еще мог вынести. То же самое Ройс говорил Аарону в каюте L1, чтобы тот поверил, что наше любопытство может принести пользу, а еще он не хотел, чтобы его отодвинули на второй план. Чего я не мог стерпеть, так это того, что Ройс, поднимаясь на ноги, спрятал в карман клочок бумаги, найденный под кроватью. Уничтожать улики – обычное дело для виновной стороны, и у меня мелькнула мысль: не спрятал ли Ройс что-то, разоблачающее его самого? Но читать выражение лица Ройса было куда проще, чем его книги. Несомненно, шпилька Брук, назвавшей Ройса компаньоном сыщика, оставила большой синяк на его самолюбии, и теперь он хочет доказать, что это он Холмс, а я Ватсон, а не наоборот. И улику он украл, скорее всего, чтобы раскрыть дело быстрее меня. Мы на мгновение встретились взглядами, и сразу стало ясно: наш брак по расчету близок к разводу. Прошу прощения у ценителей хороших метафор, но о мужской дружбе речи тоже не было. – Я все-таки хотел бы осмотреть фляжку, – сказал Ройс Аарону. – На ней могут быть следы. Аарон отстегнул с пояса радиотелефон: – Синтия, та фляжка, из которой пил наш бедняга, случайно, не у тебя? – Ага, – протрещал в ответ голос Синтии. – Можешь куда-нибудь ее отложить? Она может понадобиться для экспертизы. – Экспертизы? Вы считаете… – Я не знаю, но лучше перестраховаться, чтобы потом не пожалеть. – Простите, шеф, но я уже вымыла ее. А что, не нужно было? Она сказала это так беззаботно, почти наигранно беззаботно. Я представил, как она стоит и наматывает на палец прядь волос. Ройс закатил глаза. Нужно отметить, что именно Синтия вымыла и ковер, на который пролилась жидкость из фляжки. Как я уже говорил, уничтожение улик не стоит упускать из виду и Синтию тоже можно записать в подозреваемые. А еще я подумал, что не Ройсу, только что спрятавшему в карман другую улику, осуждать ее. Считайте, что я просто отметил этот факт. Сами понимаете, честная игра. – Дура! – крикнул Ройс, наклонившись к телефону Аарона. – Ты помешала расследованию. – Нужно нажать на кнопку, чтобы она услышала, – пояснил Аарон. – Вот так. – Ты… ох, ладно, забудьте, – вздохнул Ройс, не сумев вызвать в себе ту же ярость во второй раз. – Спасибо, Синтия. – Кто это там? – протрещало в телефоне. – Алан Ройс, – ответил Аарон. – А-а-а, этот придурок? – Синтия, я включил громкую связь. Начиналась какая-то комедия, поэтому я объявил, что еще раз загляну в гостиную. Алан же хотел осмотреть нежилые купе, и я с радостью направился обратно один. Брук все еще сидела на диване. Может быть, Аарон велел ей обождать здесь или она осталась из любопытства, но я решил, что мне повезло: если Ройс может скрывать от меня улики, то я могу скрыть от него результаты допроса. – Выглядит все не очень хорошо, – сказал я, поднимая со стола несколько листов бумаги. – Вы ведь это понимаете, верно? Брук почесала правую руку с шоферским загаром до локтя, – видимо, она слишком долго сидела у окна в машине. – Я только десять минут назад узнала, что это убийство. Я рассмотрел листы бумаги, которые держал в руках. Особого смысла в записях Мактавиша не наблюдалось, а разборчивость почерка менялась в зависимости от того, насколько он был пьян. На одном листе значилось: «Отсечение головы – выживание?» Дальше большими буквами: «ИССЛЕДОВАНИЕ». На другом листе: «Морбанд. Совещание по фильму. Хью Джекман. Это музыкальный фильм? Райан Рейнольдс. Это комедия?» – Бросьте! – постучав по бумагам на столе, сказал я. – Вы пришли сюда не за этим. – Изображаете из себя детектива? – Поджав губы, она обвела пальцем в воздухе мою фигуру. – Вы уходите от ответа. – Что вы хотите от меня услышать? Я сказала правду. – Нет, не сказали. Однако я не обвиняю вас в убийстве. Но он был вашим любимым автором и только что закончил сериал о вашем любимом герое. А теперь совсем закончил с сериалами. И я задумался о том, что бы сам сделал, если бы был его фанатом, чтобы получить последнюю рукопись. – Так, прекрасно, молодец! – Она швырнула на стол пачку листов, и один из них плавно спланировал на ковер. – Я пришла за сувениром, понятно? Просто что-нибудь, написанное его рукой. – Вроде этого? Я поднял лист с пола. Одно из преимуществ полученной в прошлом году травмы заключалось в том, что даже без перчаток я вряд ли оставлю отпечатки пальцев, и поэтому я старался прикасаться ко всему, что могло быть уликой, только правой рукой. В нижней части листа стоял логотип с красным верблюдом, как и на блокноте в нашем с Джульеттой купе. Наверху было написано: «Хейнкель Хабар». Ниже шли черточки, обозначающие отсутствующие буквы, как при игре в «виселицу». Затем следовал бессмысленный набор букв, еще дальше – «Хейн» с восклицательным знаком. На следующей строке – подчеркнутое слово «Рейх». Почерк походил на что-то среднее между буквами, выведенными трезвой рукой, и пьяными каракулями, и, поскольку выглядело все так, будто Мактавиш пытался решить придуманную им самим головоломку, я рассудил, что это писал вообще не он и что на самом деле лист выпал из альбома Брук. Это она так пыталась отгадать, что кроется под именем «Хейнкель Хабар». Брук вырвала у меня лист: – Может быть. – Рукописи здесь нет, – сказал я. – А вы искали именно ее. – Ничего подобного! – Она попыталась переубедить меня с притворным негодованием уличенной в неверности жены, но любопытство победило. – Как вы узнали? – Я слышал, как Мактавиш передал ее Уайатту Ллойду вчера вечером. Она должна быть в его купе. – Ну и что тут такого? Да, я искала роман. Это плохо? – Зависит от обстоятельств. Мне очень жаль, что ваша книга так пострадала. «Мизери», правильно? Хотите, я расскажу вам, как она заканчивается? Брук изобразила куртизанку, потрясенную полученным непристойным предложением. – Ни за что! – Не знаю, много ли вы успели прочитать об Энни Уилкс… – Только не перегибайте палку. Я прекратил вопросы. Теперь у меня были три версии, связанные с Брук. Первая: она так разозлилась на Мактавиша за убийство ее любимого героя, что напала на него. Вторая: она была настолько оскорблена, настолько раздавлена его предложением, что решила его проучить. Третья: она что-то узнала о Хейнкеле Хабаре, записала в блокнот и в зашифрованном виде сказала об этом Мактавишу на утреннем круглом столе. Тогда, возможно, он пригласил ее к себе в купе вовсе не с сексуальными намерениями, если решил, что она знает слишком много. Возможно, он хотел рассказать ей о Хейнкеле Хабаре. Может быть, хотел сделать так, чтобы она заткнула рот. Два варианта их встречи вполне могли закончиться самообороной. Разбитым носом и полным ведром окровавленных салфеток. Но я сомневался, чтобы какой-то из них привел к убийству. Вторая версия казалась мне самой весомой, если не забывать о том, что Ройс спрятал в кармане какой-то клочок бумаги. Но я, разумеется, еще не знал, что там написано, поэтому и вы тоже пока не знаете. – Ладно, теперь моя очередь, – сказала Брук. – Сердечный приступ, да? – Думаю, это очевидно, что у меня другие подозрения. – И пока я единственная подозреваемая? – Разумеется, вы ведь единственная, кого застали на месте преступления. Брук взяла свой альбом и принялась листать. Там была куча небрежно наклеенных вырезок и фотографий. Генри Мактавиш, получающий премию. Диплом на имя «Дворняг Морбанда». Она остановилась на пожелтевшей газетной статье и подтолкнула альбом ко мне. Первым делом я отметил дату: август 2003 года. На вид Брук было около двадцати. – Надеюсь, вы не начали собирать свою коллекцию с младенческого возраста? – Я даже еще не родилась, приятель. Вы считаете меня вполне взрослой, чтобы убить человека, но не настолько, чтобы снять фотокопию газеты в библиотеке? Господи, вам понадобится любая помощь, какую вы сможете получить! Прочитайте эту чертову статью. ЗВЕЗДЫ БУДУЩЕГО Оливер Райт, 19 августа 2003 года, Эдинбург ГОД СПУСТЯ ПОСЛЕ ВЫХОДА СВОЕГО ДЕБЮТНОГО МИРОВОГО БЕСТСЕЛЛЕРА ГЕНРИ МАКТАВИШ ВЕРНУЛСЯ С ДРУГИМ НЕВООБРАЗИМЫМ УБИЙСТВОМ, РАЗГАДАТЬ КОТОРОЕ ПО СИЛАМ ЛИШЬ ГЕНИАЛЬНОМУ ШОТЛАНДСКОМУ ЗАТВОРНИКУ. Первую половину статьи занимала рецензия на вторую книгу Мактавиша «По колено в проблемах», в которой тон обозревателя после начальной приманки становился более критическим. Ясно было, что первая книга покорила его, и потому он не мог смешать с грязью вторую, но только это удерживало его от варварской расправы. Рецензия завершалась выводом, что вторая попытка Мактавиша в целом принесла разочарование, и в конце статьи были размещены короткие рецензии на дебютные книги двух других авторов, появившихся вместе с Мактавишем на круглом столе Эдинбургского международного книжного фестиваля. Я обернулся к Брук: – Это шутка? В ответ она постучала пальцем по статье. Я присмотрелся. Между двумя последними абзацами в газетную колонку втиснулась маленькая фотография размером всего в квадратный дюйм. Три человека, весело проводящие время в баре. Я узнал всех троих. Под фотографией была подпись: «Автор популярных детективных романов Генри Мактавиш замечен на Эдинбургском международном книжном фестивале в компании двух многообещающих дебютанток: Лизы Фултон (слева) и С. Ф. Мейджорс (справа)». Фотография была сделана в темном углу темного бара, владелец которого явно поскупился на огни, – в буквальном смысле, потому что, как я потом выяснил, в 2015 году он попытался поджечь заведение, чтобы получить страховку, но не добился успеха. Однако ошибиться было нельзя. Мактавиш сидел, приобняв Лизу за плечо, а С. Ф. Мейджорс смотрела прямо в объектив. Перед ними стояли кружки с пенящимся пивом, все трое весело, непринужденно улыбались. Непохоже было, чтобы они позировали перед камерой, фотография больше напоминала дружескую атмосферу школьных выпускных альбомов, вызывающую ностальгию по юности. Вот они сидят втроем на одном фестивале. Двадцать лет назад. Опять эта фраза. А теперь они все вместе в одном поезде. Я понимал, что от этого нельзя отмахнуться. – Почему вы показали ее мне? – спросил я. – Потому что, раз уж вы не способны ни на что большее, чем пара версий о том, почему я могла убить его, вам, наверное, захочется узнать, у кого на самом деле был мотив для убийства. Эта фотография, – она ткнула пальцем в страницу, – сделана сразу после издания «По колено в проблемах», второго романа о Морбанде, который провалился в продажах. И за год до того, как у Генри вышел… – продолжала она разматывать ниточку для меня. – «Под колесами», – закончил я. Третий роман о Морбанде. До меня медленно начало доходить, что же пыталась сказать Брук. – Та самая книга, о которой Мейджорс говорила на первом круглом столе. Основанная, по ее словам, на реальных событиях. – Вот именно! Понимаете, она и раньше утверждала, что первая упомянула эту историю. На. Этом. Самом. Фестивале. – На каждом слове Брук тыкала пальцем прямо в белозубую улыбку Мейджорс. Я пытался осознать мелькнувшую в моем воображении картину. Звон бокалов, шепот сплетен, слова утешения из-за рецензии, робкие замечания о том, что «продажи выше, чем ожидалось». Помещение, полное понимающих тебя людей. Писательство – это работа мечты, но все-таки работа, и временами приятно побыть среди тех, кто разделяет твое убеждение, что пачка бумаги и чернила стоят жизни и смерти. Писательство – дело сугубо личное, и немногие согласятся с тем, что подобная атмосфера коллективного убожества действует как омолаживающее средство. Конечно, если эти люди не убивают друг друга. Стайка писателей в одной комнате требует того, чему на языке людей нет названия. Может быть, соболезнование. Сочувствие. Это полевой госпиталь для печатного слова. Я вспомнил свои первоначальные надежды на это путешествие, мечты подружиться с Мактавишем. Потом представил, как он, Лиза и Мейджорс собираются вместе, делятся своими планами, вдохновением… идеями. Как это спросила Мейджорс на круглом столе? Какого цвета «Под колесами»? И Генри ответил со злорадной усмешкой: «Зеленый». Зависть. – Мейджорс считает, что Мактавиш украл у нее идею «Под колесами»? – В точку! Она никогда об этом не забывала. Говорят, они выпивали, делились идеями, беседа получалась довольно непринужденной и творческой. Знаете, как это бывает: кто что читает, кто над чем работает. А потом, через год с небольшим, она увидела на полках новую книгу Генри. – Брук изобразила руками взрыв. – Почему я не слышал о том, что вы рассказываете? Я, конечно, не из «Дворняг», но тоже фанат и всегда замечаю, если в прессу попадают какие-то скандалы. Как вы сами об этом узнали? – Мейджорс пришлось быть осторожной в высказываниях, – ответила Брук. – Уайатт Ллойд… не то чтобы угрожал судом, но вел себя… агрессивно. Кроме того, если я завтра скажу вам, например, что собираюсь написать о Генрихе Восьмом, это еще не значит, что история принадлежит мне. Она общеизвестна, и моя книга не лишает кого-то другого возможности написать о том же. Если поразмыслить, – она поднесла ко лбу палец, изображая раздумья, – то, помнится, была уже одна история об убийстве в поезде. В моей голове вдруг зазвенела фраза, оброненная Мактавишем: «Если вы знаете кого-то, кто умер или пострадал в похожей ситуации…» – Тогда еще один вопрос. Кто такой Хейнкель Хабар? Она расхохоталась в ответ: – Уж лучше бы вы не гавкали всякую ерунду об Энни Уилкс. – Что? – Хейн Хабар – это причина, по которой я не могла бы его убить. Подумайте хорошенько. – Ладно, – попытался я еще раз. – Мейджорс знала тех людей, которые были замешаны в настоящей истории, лежавшей в основе «Под колесами»? Брук неопределенно покачала головой. Это скорее означало «откуда мне знать», чем «я не знаю». Я вернулся к статье: – Вы сохранили эту заметку, стало быть, считаете ее важной. Разумеется, вы по-прежнему любите его книги, и вам было бы проще поверить, что он не крал идею у Мейджорс. Но вы все равно верите слухам. Брук вздохнула: – Конечно, у меня были причины ее сохранить. Это важный эпизод биографии, независимо от того, кто во что верит. Как и любой настоящий слух, он не стал широко известен, хотя его и не особенно скрывают. Во всяком случае, «Дворнягам» о нем известно. Время от времени эта история всплывает в подкастах. Но не как важная новость. – Объясняла она излишне подробно, я ведь не слышал раньше этих обвинений. – А Мактавиш все отрицал. Я всегда ему верила. Но… вы правы, я сохранила статью. А теперь, когда увидела его… – Она положила свою руку на мою. – Ты читаешь книги автора, и тебе кажется, что ты хорошо его знаешь. Он разговаривает с тобой на сотнях страниц, и между вами возникает близость, которую ты сама и создаешь. Я действительно любила Генри Мактавиша. А потом я оказалась здесь, увидела, как он пьет, скандалит, увидела его взгляд, когда он протянул мне ключ… Возможно, теперь я считаю, что нарисовала себе неправильный образ этого человека. Возможно, теперь я думаю, что он из тех, кто любит удовольствия, но не желает ради этого много работать. И может быть, я задумываюсь о том, не должна ли была поверить ей с самого начала. Я взвесил услышанное. Получилось неплохое резюме для Мактавиша: человек, который хочет получать удовольствия бесплатно. Или брать без спроса. – А как насчет Лизы? – спросил я. – Она не подтвердила ее слова? Я вспомнил, что на круглом столе Мейджорс как будто ожидала, что Лиза ее поддержит, и расстроилась, когда этого не произошло, вспомнил замешательство, возникшее, когда выяснилось, что Мактавиш дал Лизе блёрб. Случившееся нетрудно было истолковать так, словно Лиза сделала выбор. Может быть, Мактавиш даже предложил ей это в обмен на молчание. Брук покачала головой, но смотрела в пол. Слова Ройса эхом звучали в моей голове – «получить блёрб можно разными способами», – пока я не понял, что воспоминания не могут быть такими раздражающе-писклявыми. А на самом деле это был живой Ройс, который закончил осматривать пустующие купе и теперь стоял передо мной, прислонившись к телевизору. От него разило самодовольством, как от человека, нечестным путем раздобывшего правильные ответы для прохождения теста. – Вы говорите о Генри и Лизе? – оскалился он. – Они. Здесь. Были. Генри говорил, что она настоящий фейерверк в постели. Брук чуть не стошнило от такого сравнения. – Нашли что-нибудь? – Я изобразил улыбку. – Более приличное, если можно. – Вам бы понравилось. А что тут у вас происходит? Допрашиваете подозреваемую без меня? – Она далеко не самая вероятная подозреваемая, – возразил я. – Что делает ее очень даже вероятной, – покачал он пальцем. – Вы должны бы это знать, Эрнест: последний в списке подозреваемых никогда не бывает преступником, это слишком очевидно. Настоящим убийцей окажется предыдущий. – Буду иметь в виду, – пообещал я. – Кроме того, вы, возможно, этого и не заметили, но у меня острый глаз. Она читала в поезде «Мизери». – Он заявил об этом так, будто сделал гениальное наблюдение, равного которому не найти в мире, а затем посмотрел в сторону коридора. – А куда пропал этот парень? – В ответ прозвучал смыв воды в туалете, но Ройс все равно позвал: – Аарон? Брук повернулась ко мне: – В «Мизери» говорится не об одержимости. Если подходить с точки зрения Энни Уилкс. Все гораздо проще. – Брук встала и, проходя мимо Ройса, задела его плечом, хотя нельзя сказать, что он преграждал ей дорогу к двери; положив на стол ключ от президентского вагона, она сказала: – Не стоит встречаться со своим героем. Аарон вышел из туалета, вытирая мокрые руки о жилет, и тут «Ган» резко остановился. Мы все втроем синхронно качнулись. – Отлично! – произнес Аарон и похлопал Ройса по плечу. – Думаю, ваше расследование закончилось. Слава богу, у нас есть профессионалы. Добро пожаловать в Алис-Спрингс. Глава 16 Нам велели оставаться в поезде, пока выносят тело. Я послушно вернулся в купе, где Джульетта оценивающе посмотрела на меня, потом взглянула на часы («что-то тебя долго не было») и спросила: – Ну как, теперь ты доволен? Я кивнул и положил руку ей на колено. Путь наименьшего сопротивления. Возможно, она и поверила бы мне, сумей я отвести взгляд от санитаров, с кряхтеньем тащивших тряпичную куклу Мактавиша в черном пластиковом мешке по ступенькам и дальше на платформу. Так буднично и деловито, словно это не труп знаменитого писателя, а стиральная машина, которую нужно поднять на второй этаж. Я привык думать, что пишу для того, чтобы помнить о происшедшем. Но оказалось, что еще и для того, чтобы помнили обо мне. Глядя на то, как возятся санитары с покойником, я понял, что количество книг с твоим именем на корешке не так уж и важно, все твое наследие можно упаковать в один пластиковый мешок. Я был так же решительно настроен развеяться в Алис-Спрингс, как Джульетта – отвлечь меня от мыслей о Мактавише. Сегодняшний круглый стол милосердно перенесли на следующий день, и мы могли либо выбрать те развлечения, которые предоставляют обычным туристам, либо прогуляться по городу самостоятельно. Мы с Джульеттой предпочли бы второй вариант (Мейджорс рассказала мне, где можно купить лучший кремовый торт), но потом Джульетта настояла на том, чтобы поехать вместе со всеми на автобусную экскурсию в ущелье Симпсон-Гэп – чудо природы, где время и вода вырезали узкий каньон в крутых скалах из красного камня. Я надеялся перехватить Симону и задать пару вопросов, но явно переоценил ее любовь к осмотру достопримечательностей. Она осталась в поезде (нам объявили, что вагон-бар снова открылся). В любом случае меня мгновенно захватило зрелище высоченных скал цвета охры на фоне ясного голубого неба, и я совершенно забыл о своем желании кого-то расспросить. Я сидел на песке в том месте, где одну половину ущелья освещало солнце, а вторая находилась в тени скал, Джульетта опустила голову мне на плечо, и половину ее лица тоже закрывала тень. Эти скалы существовали миллионы лет. И они будут стоять здесь, когда наши кости превратятся в прах, а наши книги станут пылью. Мы были просто точками. Но две точки – это больше, чем одна. Думаю, вы сами понимаете, как хорошо, когда можно извиниться без слов. Было так чудесно, что я лишь вполглаза посматривал, чем занимаются остальные. Харриет и Джаспер делали селфи, словно у них был медовый месяц. Вольфганг нашел плоский участок скалы и медитировал на нем. Леди из книжного клуба восторженно глазели на кенгуру. С. Ф. Мейджорс пускала блинчики в лужице воды ниже по ущелью, а Брук с отвагой юности скакала с камня на камень вдоль кромки воды. Лиза спряталась в тени и кричала оттуда Брук, чтобы та была осторожной, а потом помогла ей смазать кремом алоэ вера обожженную солнцем руку. Ройс не отходил от установленного для нас столика с напитками и налегал на пиво. Синтия приглядывала за всеми, периодически объявляя, сколько у нас осталось времени. Я заметил, что у Харриет и Джаспера никак не выходит поймать в кадр для селфи все ущелье, и подошел к ним. – Снять вас? – спросил я. – Честное слово, я отлично умею делать фотографии для Instagram [11] . Снимков будет более чем достаточно. Или даже повторю, если понадобится. Харриет рассмеялась и передала мне фотоаппарат. Снимки получились хорошие, хотя я обратил внимание на слишком натянутые улыбки. Как после недавнего спора. Мне показалось, что Харриет хотела попросить меня переснять, но Джаспер не согласился. И я направился к Джульетте, но шел медленно, чтобы подслушать их разговор. – Это большие деньги, – сказал Джаспер. – Я не могу просто так сказать «нет». – Нам они не нужны, – ответила Харриет. – Разве ты оплатила поездку? Поверь, нам они пригодятся. Харриет это явно не понравилось. Она с сердитым видом направилась к бару. Джаспер двинулся следом, повторяя ее имя: – Харриет! Харриет?! Харриет? Знакомая триада для любого, кто долго прожил вместе, каждая интонация означала что-то иное: «Да ладно тебе», «Ты серьезно?», «Извини!». Уайатт не поехал со всеми на экскурсию. В последний раз я видел его на платформе, когда он кричал что-то в телефон. Вероятно, ему пришлось заняться какими-то бумажными делами после смерти писателя. Дуглас тоже решил остаться. Я не вспоминал ни об убийстве, ни о Дугласе, пока мы не подъехали к поезду, розовощекие, опьяненные солнцем, за исключением Ройса, опьяненного совсем другим, и тут я заметил Дугласа, торопливо идущего вдоль платформы. В том, что мы появились как раз в этот момент, не было никакого совпадения: нам велели вернуться к пяти вечера. Сначала я подумал, что Дуглас сам боится опоздать. Но он то и дело оборачивался, проверяя, не идет ли кто-нибудь следом. Наконец он подошел к урне, опрокинул в нее содержимое своего рюкзака, а затем, оглянувшись в последний раз, вытащил что-то из кармана и тоже отправил в урну. А через мгновение уже тронулся дальше. Я посмотрел на соседей по автобусу. Люди оживленно болтали, довольные экскурсией. Джульетта дремала на моем плече. Кроме меня, никто ничего не видел. Как только нас высадили, я извинился, отошел к урне и сделал вид, будто высморкался в бумажную салфетку, надеясь, что Джульетта не придаст значения тому, как я пропустил по дороге две другие урны. Внутри были горой набросаны упаковки из-под фастфуда и пустые бутылки, огрызки яблок и банановые шкурки, но в самой середине лежала сложенная газета. Не тот предмет, ради которого стоило бы так осторожничать. Наклонившись, я приподнял край газеты. Я никак не ожидал увидеть там орудие убийства. Не этого убийства, конечно. Но такую вещь, которую можно пронести в поезд только с целью убийства. В газету был завернут сверкающий серебром револьвер.

Психологический триллер Глава 17 Обедали мы на Телеграфной станции, в одном из старейших поселений в сердце страны. Она находилась на полпути между Аделаидой и Дарвином и служила ретрансляционным пунктом для передачи сообщений азбукой Морзе. Мы ехали тем же маршрутом, по которому осуществлялась электронная связь еще сто лет назад. Железнодорожная линия вполне могла быть телеграфной. Саму станцию – несколько исторических каменных коттеджей – превратили в музей, поставив в комнатах перегородки из оргстекла, за которыми видны были пластиковые декорации колониального быта. На пыльной круглой площади между домами расставили столы, накрытые белыми скатертями, словно на свадьбе, маленькие ванночки с торчавшими оттуда горлышками винных и пивных бутылок напоминали морские мины, а на сцене два музыканта с гитарой и банджо исполняли песни в стиле кантри. Обед готовили на открытом огне на достаточном удалении от нас, чтобы запах жареного мяса хотя и дразнил наши ноздри, но все же не заставлял думать, будто мы находимся на кухне. Перед поездкой нас попросили взять с собой вечерний наряд специально для этого обеда, поэтому я надел смокинг, к счастью прикрывающий мятую рубашку, которую я забыл повесить на вешалку. Закат был вызывающе золотым, идеально подходящим для фотографий. Штативы с бинокулярными камерами выстроились вдоль забора, как солдаты на линии обороны. При всей красоте заката я не сводил глаз с Дугласа. Не сказал бы, что хорошо разбираюсь в оружии, но тот револьвер, который он выбросил в урну, был мне знаком – короткоствольный, с вращающимся барабаном, в самый раз для русской рулетки, запрещенный в Австралии, как и большинство других систем. Объяснить, откуда у тебя взялась такая штука, не очень-то просто. Я даже представить себе не мог, как Дуглас пронес бы револьвер в самолет из своего Техаса, и поэтому решил, что он приобрел оружие в Дарвине. Если оно запрещено в Австралии, это еще не означает, что его невозможно достать, а вокруг Дарвина множество ферм, жители которых владеют огнестрельным оружием на законных основаниях, но Дугласу все равно пришлось бы постараться. И раз уж он пошел на все эти сложности, какой смысл выбрасывать револьвер, даже не выстрелив? Сам Дуглас, так настороженно озиравшийся на платформе, сейчас выглядел беззаботным и даже танцевал с дамами из книжного клуба перед музыкантами. Настроение у него было явно праздничное. Я говорю это вовсе не с осуждением; этим вечером вообще мало кто грустил. Три четверти пассажиров поезда ничего не знали о случившемся, и даже из тех, кто знал, лишь немногие считали, что это был не просто несчастный случай. Я хочу сказать, что люди собрались повеселиться, вот и все. На обед подали приготовленные на гриле бараньи ребрышки, а на десерт – шоколадный дампер [12] . У каждого из нас было свое место; карточки специально разложили так, чтобы отделить нас от нашей компании и поддерживать общий разговор, поэтому мы с Джульеттой оказались далеко друг от друга. Зато С. Ф. Мейджорс сидела со мной за одним столом. После основного блюда, когда многие разбрелись кто к кострам, кто к ведеркам со льдом, в зависимости от температурных пристрастий, я подсел к ней. – Кажется, мы с вами еще толком не поговорили, – сказал я и протянул ей руку. – Спасибо, что пригласили меня на этот междусобойчик. Мейджорс приподняла брови с таким видом, будто собиралась что-то ответить, а затем хмыкнула и покачала головой. – Этот междусобойчик… – Мейджорс раздраженно покатала на языке последнее слово и швырнула мне назад, – просто полная катастрофа. Если увидите Уайатта, – добавила она, потирая виски, – дайте мне знать. Не хотелось бы с ним встречаться сейчас. – Вы не виноваты в том, что произошло. – Расскажите об этом юристам «Джемини». Хотя Уайатт рассчитывает заработать кучу денег, они все равно захотят на кого-нибудь свалить всю вину. Под каток может попасть и мое место в совете директоров фестиваля, если не места всех членов Общества писателей детективного жанра. Мы убили Генри Мактавиша. Ясное дело, что теперь многие писатели захотят к нам присоединиться. – Я думал, это был сердечный приступ. – Я прикинулся дурачком. Она уже выпила достаточно, чтобы вытерпеть меня. – Разумеется, вы так и думали. Послушайте, Эрнест, я психолог и умею читать выражение лица. Лучше просто спросите то, что вы хотели от меня узнать. Она была немногословна, и я понял, что мне позволен только один вопрос. Поэтому я подлил ей вина, выбирая правильную наживку. Похоже, мне не удалось завоевать ее этой любезностью, но она все же отпила из бокала. – Каков психологический портрет одержимого? – спросил я. – Например, сталкера [13] . – Или суперфаната, – подсказала Мейджорс, у которой не было времени на мои хитрости. – Преклонение – это прекрасно. Весь вопрос в том, когда оно пересечет черту и станет нездоровым. Это больше относится к сталкеру, чем к тому, кого он преследует. Сталкер может вообразить, что между ними существуют какие-то отношения. Связь, понять которую способны только они сами. Он пытается внедриться в мир, которому не принадлежит, и оправдывает свои действия самым неправдоподобным образом. Например, так: «Я просто хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома». Он совершенно не способен различать свои устремления и желания жертвы. Принимает вежливость за флирт, доброжелательность за влечение. И дальше в том же духе. – Такая точка зрения очень опасна. Потому что может показаться, что решения жертвы влияют или направлены на сталкера, даже если на самом деле не имеют к нему никакого отношения. – Точно так. Скажем, я получаю работу мечты и отправляюсь на другой конец страны. Совершенно безобидный, глубоко личный поступок. Но кто-то с таким видением может расценить мои действия как удар, нанесенный именно ему. Они не любят перемены. «Перемены, – мысленно повторил я. – Например, кто-то перестанет писать те книги, которые тебе нравятся». Тут было над чем подумать. И что-то еще промелькнуло в моем сознании. – Вы сказали, что Уайатт рассчитывает заработать кучу денег? – Ох, целую гору. Разумеется, книги Генри и так продаются, но случившееся сделает его последний роман литературным событием. Знаете, как это бывает, когда откапывают незаконченную рукопись ушедшего из жизни писателя – «Пойди поставь сторожа» Харпер Ли, например, или последний роман Стига Ларссона, так и не завершившего свой цикл «Миллениум», так и не дописанный Стигом Ларссоном? Это лучшая раскрутка. Последняя книга. Больше не будет. Вы обязаны ее прочитать. Прибавьте сюда переиздание в новой обложке наследия гения, – взмахнула рукой Мейджорс и едва не подавилась последним словом, – ушедшего от нас так рано. Это золотая жила. Для Уайатта смерть Мактавиша – едва ли не лучшее, что могло произойти. – А… – Подождите. Моя очередь. Я отломал кусочек дампера и сунул в рот. Он был вязким и масляным, как скон. – Ладно. – Вопрос не о правосудии. Он о стремлении себя проявить. – Это не вопрос. – Разве нет? Ох! И все равно я права. Если позволите, дам совет… Вам следует быть осторожнее в своих оценках, потому что сейчас вы хотите, чтобы это было убийство. Так отчаянно хотите, что можете игнорировать реальные факты, чтобы подогнать все под свое видение. Отчасти потому, что вам нужна история, а на кону стоит сто тысяч баксов… Я поднял руки вверх: – Черт возьми, и откуда только все знают!.. – И отчасти потому, что вы хотите проявить себя перед нами: Вольфгангом, Ройсом. Теми, кто считает вас слишком коммерческим или просто слишком удачливым автором. Мейджорс наклонила бокал, и я наполнил его из бутылки, стоявшей посередине стола. – Но самое главное то, что вам необходимо оказаться полезным. Ведь если вы остались в живых после событий, случившихся в прошлом году, не для того, чтобы помочь кому-то сейчас, то для чего вы вообще выжили? Поэтому вы и написали свою первую книгу. Чтобы найти какой-то смысл во всем, что произошло. А теперь вот вам мой вопрос: я близка к истине? Мое молчание ответило лучше всяких слов. Она кивнула. Теперь я мог продолжать. – На этом фестивале довольно пестрая группа приглашенных авторов. Нас подбирали специально? – рискнул я спросить. – Мне нужен был баланс между известными именами, перспективными авторами и теми, кто попадает в газетные передовицы. Вольфганг помог получить финансирование. В грантовых комитетах любят людей с послужным списком. Хотя я не надеялась, что у нас будет много громких заголовков. Можно сказать, что я неплохо поработала, правда? Это объясняло приглашение Вольфганга. Мы с Ройсом оставались никому не нужными отщепенцами. – Здесь нет никакой связи с тем фактом, что вы, Лиза и Мактавиш вместе были на Эдинбургском международном книжном фестивале в две тысячи третьем году? Плечи Мейджорс выпрямились, бокал с вином замер, не добравшись до рта, и пар от дыхания затуманил стекло. – Думаю, было бы не очень уважительно обсуждать это сейчас, – наконец произнесла она. – Зачем же тогда вы пригласили меня? – Я вас не приглашала, – жестко ответила она, явно в отместку за мой последний вопрос. Колкость я пропустил мимо ушей, но задумался о том, кто пригласил меня, если не она. – Совершенно ясно, что вы хотели увидеть здесь Мактавиша. Ходят слухи, что он украл у вас замысел романа «Под колесами». Какая-то доля правды в них есть? – Я не собираюсь давать вам мотив, – ощетинилась она. – Но вот что меня интересует: вы считаете, что это убийство? – Ройс думает, что это отравление. – (Мейджорс презрительно фыркнула.) – Что такое? – «Ройс думает». Оксюморон дня. – Она изобразила, будто выводит эти слова в воздухе, как на рекламном плакате. – Он был когда-то патологоанатомом. – Это он вам так сказал? – Я видел в биографической справке. – Вы же понимаете, что это чепуха, правда? Там можно написать все, что угодно. – Но он ведь работал в лаборатории? У него есть ученая степень? Вы не могли соврать об этом. – Конечно работал – практикантом, интерном или кем-то еще. Делал ксерокопии, бегал за кофе. Просто маркетинговый ход, ничего более. Уайатт понимал, что это будет убедительно смотреться на его первой книге, и теперь, спустя одиннадцать книг, думаю, Ройс и сам поверил, что так и было. От этих слов у меня внутри что-то рухнуло. Получается, я подвесил все расследование на заключении Ройса о том, что орудием убийства был героин. – На самом деле от него было мало пользы, – сумел выдавить из себя я. – Хотите получить психологический портрет Ройса? У нас не хватит времени. Мы не успеем разобраться с его проблемами до конца поездки. Разумеется, он заинтересован в том, чтобы это было убийство, тогда он наконец-то получит шанс воскресить свои представления о себе, по большей части выдуманные. Я дипломированный психолог и еще не растеряла квалификацию. Разумеется, Ройс где-то практиковал, но я бы дважды подумала, прежде чем доверила ему поставить диагноз. Все его изыскания чисто теоретические. Думаете, Лиза умеет заводить машину без ключа, как это делает ее героиня? Мысленно я все еще пытался спасти достоверность полученных улик. Даже если Ройс завысил свою квалификацию, никто не будет отрицать, что он подготовил материал для одиннадцати романов (не забыть бы еще три повести) и у него должно быть чутье на такие случаи. Кроме того, он говорил, что специально изучал свойства героина для одной из своих книг. Стоит ли доверять ему? Или я просто вижу то, что хочу видеть? В одном Мейджорс, несомненно, права: я отчаянно хочу принести пользу. Я уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но она щелкнула пальцами перед моим лицом. – Ну что ж, мистер Каннингем, на этом сегодняшний сеанс заканчивается, – проговорила Мейджорс нараспев, с придыханием, как, наверное, обращалась бы к самым нездоровым психически своим пациентам. – Думаю, нам лучше продолжить занятия в другой раз. Запишитесь у моего секретаря, когда будете выходить. И она показала рукой на воображаемую дверь. Вокруг коттеджей развели костры в железных бочках, музыканты заиграли громче, пыль разлеталась из-под ног танцующих. На самом чистом небе, какое я только видел, светили чудесные крохотные звездочки. Джульетты за ее столом не оказалось. Я стоял возле ведра со льдом, высматривая ее, и тут мне на плечо тяжело легла чья-то рука. Я обернулся и увидел Дугласа Парсонса. Раскрасневшийся, тяжело дышавший, он не столько похлопывал меня по плечу, сколько на него опирался. – Эрнест! – обрадованно завопил он, словно заметил старого друга в дальнем конце супермаркета, а не сам только что ко мне подошел. – Дуглас, – кивнул я в ответ, подумав, что «здравствуйте» прозвучит слишком официально, зато обращение по имени поднимет ему настроение, ведь выглядел он в тот момент немного подавленным. – Развлекаетесь? – спросил Дуглас. – Мы ездили на экскурсию в буш. А как вы провели день в городе? Повеселились? Он был настолько пьян, что я едва не решился спросить: «Пристрелили кого-нибудь?», но удержался. Он посмотрел на звезды, словно в религиозном экстазе, а потом сказал: – Поворотный момент в жизни. – Рад за вас. – Я должен поблагодарить вас за это. Вот что я хотел вам сказать. Спасибо. Это путешествие уже отучило меня принимать извинения неизвестно за что, но я все же поддался его просительному взгляду. – На здоровье. Он выхватил бутылку из ведра со льдом, будто меч из ножен, обрушив на землю маленькую лавину льдинок. Потом протянул пиво мне. Я взял, по-прежнему не понимая, соучастником чего становлюсь. – Я серьезно, Эрнест. Вы, наверное, подумали, что я вам вчера соврал. Когда мы познакомились. Когда сказал, что путешествую один. – Ох! – махнул я рукой. – Нет, я ничего такого не подумал. – Подумали. И это правильно. Я знаю. Фактически я путешествую один. И все же со мной едет кое-кто еще, но, понимаете, бестелесно. Напомню вам, что по правилам честного детектива призраки запрещены, и я уже готов был списать слова Дугласа на пьяный бред, но он продолжил: – Я жил неподалеку отсюда. На родине я разводил скот, потом захотел перемен и решил: Австралия – подходящее место, чтобы показать, на что я способен. Мы с моим другом Ноа сидели на крыльце и смотрели, как проезжает мимо этот поезд. Ноа он очень нравился. Мы выучили расписание и все прочее. И когда поезд стал пассажирским, я решил прокатиться на нем. За Ноа. И вот, – развел он руками, – я здесь. Все, о чем мы мечтали. – Но Ноа с вами нет, правильно? – спросил я, хотя уже знал ответ. Два бокала шампанского. Грустный тост. – Он умер. – Мне очень жаль. – Это ни к чему, – просиял Дуглас. – Вот за что я хочу вам сказать спасибо. Я уехал, когда это случилось. За океан. И пытался там забыть обо всем. Но сегодня… я развеял его пепел. Смог отпустить его. Через тридцать два года. Благодаря тому, что вы сделали. Я свободен! – Он поднял глаза к небу и то ли закричал, то ли завыл. Я заметил капли пива на его бороде, похожие на росинки в тропическом лесу или, не так благородно, на слюну в пасти бешеной собаки. Затрудняюсь сказать, что на него нашло – просветление или помутнение. Я восстановил в памяти тот короткий разговор с Дугласом. Он спрашивал меня, что чувствуешь, убивая человека. Хотел узнать, сладка на вкус месть или горька. Даже учитывая содержание моей первой книги, вопросы были крайне необычными. «Постойте, как он только что сказал?» – подумал я. «Благодаря тому, что вы сделали». Простите, что возвращаюсь к фразе, написанной всего тремя абзацами выше, но это очень важно. Кусочки мозаики сложились. Три отдельных события обрели связь. Дуглас взял в поездку оружие. Генри Мактавиш умер. Дуглас избавился от оружия. Он не пошел бы на все эти трудности с проносом револьвера, чтобы потом просто использовать для убийства героин. Выбросить оружие Дуглас мог только по одной причине: оно ему больше не было нужно. И это означает, что человек, которого он хотел убить, уже умер. Выходит, Дуглас обвиняет меня в убийстве Мактавиша? Благодарит за то, что я избавил его от проблем? – Простите за вопрос, – понизив голос, начал я. – Вы сказали, что хранили прах Ноа тридцать два года? Как умер ваш друг? Глаза Дугласа сверкнули. Клянусь, я не преувеличиваю! – Да, вы молодец. Почему бы и не рассказать вам? Чтобы в вашей книге эта сцена получилась лучше. Как будто вы сами все объясняете. Я принял приглашение. Какая трагедия случилась тридцать два года назад, мне уже было точно известно. – Я так понимаю, что Ноа был учитель. – Не просто учитель, а хороший. Великий учитель. Он понимал детей. Здешние школы не похожи на другие. Здесь нет этого обезличенного «покажи и назови», нужно понимать каждого ребенка. Ноа мог что-то делать неправильно, но у него было чутье, а на одном чутье далеко не уйдешь, особенно в шестидесятые, если ты гей в сельской Австралии, должен вам сказать. Не хочу говорить, что именно делал тот человек, но иногда встречаются настоящие чудовища. Однако Ноа все же заметил неладное. Одна девочка в его классе, всегда такая смышленая и веселая, вдруг притихла. В конце концов Ноа убедил ее рассказать, что же с ней случилось, а потом хотел помочь ей обратиться в полицию. Не могу сказать, как именно тот парень узнал, что его разоблачили, но как-то узнал. Ему нужно было придумать способ, как заставить всех молчать. Всех, кто об этом знал. Школьный учитель. Изнасилованная девочка. Насильник, которому грозит разоблачение. Четыре ребенка и учитель, погибшие в аварии на железнодорожном переезде. – Водитель автобуса, – догадался я. – Это был водитель автобуса. Он приставал к детям. Как это сказал Аарон? «Водителя теперь не спросишь, от него осталось мокрое место». Совсем как в сюжете одной книги. Дуглас угрюмо кивнул: – Он остановил автобус прямо на рельсах. Закрыл дверь. Прах Ноа был скорее символическим, чем настоящим. Как, позвольте спросить, можно опознать тело в такой каше? Я снова представил себе детские ладошки, прижатые к оконному стеклу, поднимавшийся к небу столб пыли, но на этот раз увидел еще и одинокую тень, убегавшую прочь от путей, потные руки, скользнувшие по закрытой двери, и в этот момент Дуглас с громким хлопком сжал ладони. Глава 18 Оказалось, что водителя автобуса звали вовсе не Хейнкель Хабар. Разумеется, я прогуглил это в первую очередь. Алис-Спрингс подарил мне соединение с Интернетом, и сообщение о столкновении товарного поезда со школьным автобусом выскочило в поиске мгновенно. Я нашел список погибших: четверо детей, учитель Ноа Уитрок и водитель Трой Фёрт. Никаких намеков на обвинения против Троя или кого-либо еще, просто трагическая случайность и ничего больше. Но сама история вместе с версией Дугласа поразительно совпадала с сюжетом романа «Под колесами», который, как утверждала Мейджорс, Мактавиш у нее стащил. Только замени родителей на водителя, машину на автобус, и получится тот же самый способ убийства. И тот же самый способ уйти от наказания. К моему сожалению, Трой Фёрт не был и анаграммой Хейна Хабара, как ни крути. Впрочем, можно рассуждать так же, как Дуглас: вполне вероятно, что при аварии труп был изуродован до неузнаваемости. Справедливо было бы напомнить и про искалеченный левый бок Генри Мактавиша. Я не собираюсь вести вас к разгадке по садовой дорожке, но уже предупреждал, что некоторые люди в этой книге действуют под разными именами. Все эти соображения промелькнули в моей голове, но никак не желали связываться вместе. Дуглас оставил меня и отправился танцевать. Я прогулялся между столами, и тут Уайатт схватил меня за брючину: – Эй! Я подобрал вчера шарф Симоны. Видимо, его забыла ваша подружка. Скажите Симоне, что он у меня. Я поблагодарил его и сказал, что Джульетта вздохнет с облегчением. Уайатт подался вперед и хлопнул меня по спине, но, поскольку он сидел, получился скорее удар по почкам. Он выглядел на удивление жизнерадостным для издателя, чей автор и, предположительно, друг только что сыграл в ящик, однако я напомнил себе, что Уайатт рассчитывает заработать на его смерти кучу денег. Судя по тому, что я услышал в коридоре вчера вечером, он был не в восторге от рукописи Мактавиша, оказавшейся не новой книгой о Морбанде. Но вероятно, факт посмертной публикации уравновесит невысокую ценность ее содержания. – Я отдам ей, когда увижу. У нее будет на одну причину меньше для недовольства, – рассмеялся Уайатт. – Не любит что-то терять. – Думаю, даже Симона понимает, что смерть не считается потерей клиента, – ответил я. – Я бы дорого заплатил, чтобы послушать, как вы скажете это ей. – Уайатт показал на сидевших возле одного из костров Симону и Вольфганга. – И она уедет отсюда не совсем с пустыми руками. Я дал ей утешительный приз. Хотя это не значит, что теперь она сразу кого-то подпишет. – Он захихикал над собственной шуткой, но я так и не понял, в чем она заключалась. – К тому же она потеряла Генри не из-за того, что он умер, нет. Для нее все было еще унизительнее. Она сделала предложение. Подставив вас, между делом. Он отказался. А потом умер. Прости-прощай и так далее. Уайатт перекрестился с почти оскорбительной небрежностью. После такого крестного знамения Иисусу понадобился бы мануальный терапевт. – Эй! – снова прокричал Уайатт, но уже через мою голову. – Джаспер, шампанское? Есть что отпраздновать! – И он поднял бокал, наполовину расплескав его. Джаспер шел потанцевать с Харриет. Но оклик Уайатта втянул его в наш поток, и он поморщился, когда ему в руки сунули бокал. Уайатт явно готов был отпраздновать свалившееся на него с неба богатство с каждым, кто пройдет мимо. А я, словно спрыгнувший с пехотной мины или, как Индиана Джонс, отдавший золотого идола, принес Джаспера в жертву Уайатту и сбежал, отправившись к Симоне и Вольфгангу. Раздраженный то ли моим приходом, то ли тем, что опустился до знакомства со мной, Вольфганг проворчал что-то вместо приветствия. Они с Симоной держали в руках длинные металлические шпажки, на которых поджаривали маршмеллоу на стоявшей рядом жаровне. Причем Вольфганг лишь слегка опаливал свой, а Симона сжигала так, что он вспыхивал, как метеор, а расплавленный сахар капал на угли. – Все в удивительно хорошем настроении, – заметил я. – Учитывая сегодняшнее происшествие. Вольфганг содрал зубами корочку со своего маршмеллоу. – Одним писакой меньше. Кто станет жалеть? Симона рассмеялась, рассмеялась жестоко. Да, я в курсе, что это наречие. – Довольно бессердечно, – сказал я. – Готов поспорить, вы его даже не читали. – А вот и читал, – к моему удивлению, обиженно произнес Вольфганг. – Самую первую книгу. Чушь, разумеется! Пугающая грамматика. Запятых на каждой странице больше, чем тростниковых жаб в Квинсленде. Он просто помешался на этих дурацких оксфордских запятых [14] . Не желая ввязываться в спор о плохой литературе, который наверняка закончится оскорблениями, я решил сменить тему: – Как продвигается ваш арт-проект? – Арт-проект? – Да-да, живопись или что это такое. «Смерть литературы». Вольфганг сухо усмехнулся: – Хорошо продвигается, спасибо. И это не живопись, это эксперимент. – Ради этого стоит доехать живым до Аделаиды, по крайней мере, – сказал я. Губы Вольфганга недовольно скривились. Огонь отбрасывал на его нос и подбородок длинную тень, похожую на шрам. – Если вы доберетесь так далеко. Для вас это путешествие может оказаться опасным. На вашем месте я бы призадумался. – На моем месте? – переспросил я срывающимся голосом. Это была угроза? Он знает, что я взялся разнюхать это дело, изображая из себя сыщика? Вольфганг растянул губы в усмешке, скорее означавшей злобный розыгрыш, чем обычную шутку. – Кто-то убирает плохих писателей. Я бы посоветовал вам запирать на ночь дверь. Симона игриво ущипнула его за плечо, на мой взгляд, не так уж и больно, для своих пятнадцати процентов. Потом заметила, что я нахмурился. – Выше голову, Эрн! – Не самый лучший способ остаться в памяти, вот и все. – Разве нет? – фыркнул Вольфганг. – Думаете, мы относимся к нашим умершим с нежностью? Позвольте дать вам урок истории. «Вашингтон пост» писала в некрологе Эдгару Аллану По: «Это известие многих испугает, но никого не огорчит». А ведь он был настоящий гений. И все вы, авторы детективов, обязанные ему своей успешной карьерой, говорите о Кристи, о Конане Дойле и совсем забыли о По. Познания Вольфганга в жанре, который он, видимо, презирал, меня приятно удивили, как и то, что он читал Мактавиша. Я даже начал относиться к нему лучше: по крайней мере, он попытался сблизиться с тем, что собирался критиковать. – И я, по-вашему, должен горевать о не бог весть каком шотландском писаке просто потому, что он продал сколько-то книг? Увольте! Я и так оказал ему немалую честь, относясь с презрением, которого достоин лишь великий художник. Как нам оценить человека? Он может быть мерзким и подлым, но если сказанное им чего-то стоит, то слова переживут его самого. – Как я понимаю, вы пытаетесь жить согласно этому девизу. Лицо Вольфганга вытянулось, как пережаренный Симоной и уже начавший растекаться маршмеллоу, а затем он отсалютовал ей бокалом и, не замечая меня, скрылся в темноте. – Что-то ты в дурном настроении, – заметила Симона, вороша угли. Кончик ее серебристой шпажки в пятнах подгоревшего сахара разогрелся до оранжевого сияния. – А тебе не кажется, будто здесь что-то не так? – спросил я. – Все вокруг вроде бы довольны, что Мактавиш умер. – Если все выглядят довольными, это еще не значит, что кто-то его убил. – В глазах Симоны отразился огонь, а затем они вспыхнули собственным светом, и ее губы изогнулись в улыбке. – У тебя тоже есть причины порадоваться. Теперь ты напишешь книгу! Должно быть, это большое облегчение. – Кстати, насчет книги. Как все узнали о моем авансе? – Слухи, – с покерным лицом пожала плечами Симона. Я уже убедился, что на жесткость она отвечает ядом, и решил, что лучше отложить этот вопрос и воспользоваться ее хорошим настроением. Раз уж Симона так рада, что мне наконец-то будет о чем писать, то, может быть, она подскажет мне кое-какие детали. – Допустим, из этого получится книга. Помоги мне с предысторией. Ты ведь работала на Мактавиша, верно? Как это вышло? – Я поехала в Великобританию по программе обмена работать редактором в «Джемини». Тогда они еще были барахтающейся в тине мелюзгой, пока Морбанд не набил деньгами их кошельки, но я ухватилась за возможность сменить обстановку. Тут-то Генри и подцепил меня на постоянную работу личной помощницей, после успеха первого Морбанда. – Теплое местечко? – Да уж лучше, чем работать на Уайатта. Неплохая зарплата, удобный график. Я бы сказала, что он доставал меня меньше, но, вообще-то, они два сапога пара. Господи, начало нулевых, – вздохнула она. – Печально слышать, что все было так плохо. – Было? – усмехнулась она. – Сейчас не лучше. Мы с извинениями избавлялись от самых тухлых яиц, и они на время исчезали, но потом возвращались, продавая больше книг, чем раньше, светились на телевидении, собирали стадионы. Проблемы глубже, и каждый, кто сидит и думает, что мы все наладили, потому что меня больше не шлепают по заднице на работе, просто не хочет замечать глубинных структурных недостатков. – Мне показалось, ты в хороших отношениях с Уайаттом, – сказал я. – И хотела стать агентом Мактавиша. Она вытащила из углей раскаленный добела кончик шпажки и подняла его вверх: – Нужно быть храбрым человеком, Эрнест, чтобы обвинять феминистку в двойных стандартах. – Я не хотел… – Знаю, что не хотел. Но ты не имеешь права говорить такое, поскольку тебе не нужно делать выбор. Как я уже сказала, такие мужчины будут гнуть свое. И я должна играть в эту игру, как и все остальные. Я считаю, что могу брать их деньги, потому что занимаюсь их делами. Если вдуматься, это и есть феминизм. Я был поражен, взглянув на Симону с другой стороны, увидев ее болевые точки. Несгибаемая гордость и уверенность в себе словно бы ставила Симону над обстоятельствами. Но теперь я понял, как ей приходится притворяться и каких жертв это ей стоит – быть твердой как кремень, чтобы стоять вровень с людьми вроде Мактавиша и Уайатта. Я задумался о Мактавише. Что он сделал, чтобы заслужить такое возмездие? Вспомнил вопрос Брук на круглом столе и заметки в купе Мактавиша. Что, если слова о Хейнкеле Хабаре – это не попытка заинтересовать, а публичное обвинение? – Не было ли у Генри каких-то, скажем так, неприятных контактов? – спросил я. – В каком смысле? – Группа недоброжелателей или что-то в этом духе. – Насколько мне известно, нет. А что? – Я нашел в его бумагах слово «Рейх». Симона усмехнулась: – Мне нравится, как ты работаешь с шифрами и ребусами. Это помогает продавать книги. Много книг. Пять звездочек за попытку, – подмигнула она мне, будто сказала что-то важное, только я не уловил, что именно. – Но нет, Генри не был нацистом. Не могу сказать, чтобы он связывался с чем-то похожим. Его слабостью были милые молоденькие девочки. И он такой не один. Я кивнул: – Мейджорс рассказала мне, что у Мактавиша была интрижка с Лизой Фултон. Симона оглянулась и заметила в тени одного из домов Мейджорс, кричавшую на Дугласа Парсонса. Кто бы мог подумать? У Дугласа был растерянный, оправдывающийся вид, он развел руки в жесте, говорящем: «Понятия не имею, о чем это вы». Странно, разве они знакомы? – Так и сказала? Что ж, она всегда имела зуб на Лизу. Еще с Эдинбурга. – За то, что Лиза не поддержала ее обвинения в плагиате? Кажется, я в первый раз видел Симону такой ошеломленной. – Так-так-так. Возможно, у тебя получится с книгой. Да, ты правильно все понял. Мейджорс убеждена, что Лиза должна была встать на ее сторону. Но отказалась поддержать Мейджорс, потому что провела ночь с Генри. – Значит, она переспала с Генри и за двадцать с лишним лет не написала больше ни одной книги? Это правда? – Насчет книги сказать не берусь, но они были вместе, – понизив голос, подтвердила Симона. – Теперь об этом помалкивают. Но я, как помощница Генри, знала все его логины – один пароль на все случаи жизни, между прочим, такие вот шифры и ребусы, – и на мне же лежали его электронная почта и веб-сайт. Я видела, какие сообщения он посылал. Тухлые яйца, да и только. Включая и то, что он написал Лизе после проведенной с ней ночи. – Ты не можешь зайти туда снова? – Господи, нет, конечно! Я забыла пароль. Помню только, что он тогда написал. Назвал ее, если я ничего не путаю, «фейерверком в постели», – проговорила она и тут же поморщилась. – Сама себе удивляюсь, как я смогла так долго продержаться на этой работе. – А почему ты ушла? – Я проработала там всего полтора года. После «По колено в проблемах» продажи скатились. Это была не выдающаяся вещь. Со второй книгой всегда тяжело, а потом он еще и попал в аварию. От обезболивающих он сделался рассеянным, это в лучшем случае, и третью книгу выдавливал из себя, прямо скажем, словно камень из почки. Я почувствовала, что нужно уходить самой, пока Генри не сообразил, что больше не потянет помощницу. К тому же, понимаешь, вся эта ерунда, что крутилась вокруг Мейджорс. Я хотела работать с настоящей литературой. Ясное дело, это была большая ошибка, учитывая популярность «Под колесами» и контракт с бонусами, на который согласился Генри, переманивая меня из «Джемини», но, послушай, теперь у меня есть ты, правда? – И она ущипнула меня за щеку. – Но ты все еще чувствуешь, что он перед тобой в долгу, и поэтому захотела получить его в клиенты? Симона рассмеялась: – А ты и впрямь кое-что понимаешь. Нет, не совсем так. Я уже говорила, почему решила подписать Генри. Он стоил много денег, и я хотела получить свою долю. Но конечно, где-то в глубине души я считала, что он задолжал мне за те полтора года, которые я с ним вытерпела. – А возможность у тебя появилась, поскольку Уайатт был недоволен последней книгой Мактавиша? Один хотел закончить серию, другой – продолжать. Между ними начались трения. Я так понимаю, что из-за отсутствия агента Уайатт сам контролировал такие вещи, как права на экранизацию, торговля атрибутикой и всем прочим, во что издатель обычно не сует нос. А это большие деньги. Мактавиш стоил больше, чем просто выручка с продажи книг. – Очень хорошо, – одобрительно сказала она. – Ты неплохо поработал. – Что ты почувствовала, когда Генри отказал тебе? Я думал, Симона проткнет меня своей шпажкой, но она лишь насадила на острие новый маршмеллоу. – Откуда ты узнал? – Слухи. Она втянула щеки: – Так, значит, я уже там? – Где? – В твоей книге. – Наверное. – Ты сделаешь меня подозреваемой? – Все зависит от того, как ты восприняла отказ Генри. – Ой, брось ты! Это тонкий момент. Чем возмущаться чьим-то поведением, ты бы лучше на себя посмотрел. Ты как будто не испытываешь ни капли признательности. Чуть больше спокойствия насчет идеи новой книги. Она свалилась тебе прямо в руки. Ведь убийство – именно то, что было нужно. Удачно все получилось, да? Не стоит благодарности. – Не стоит благодарности? – повторил я, чувствуя, что это звучит как-то странно. – За то, что заставила тебя выйти из зоны комфорта. Не стоит благодарности. – На этот раз она растягивала слова, словно жевательную резинку, как люди, считающие, что их помощь недооценили. – Ты не ответила на мой вопрос, – сказал я. Симона обернулась на жизнерадостный рев, донесшийся от столика, где сидели дамы из книжного клуба. Посмотрела на них и снова заговорила со мной: – Вот она, правда. Такие, как Генри и, черт его побери, Алан Ройс, думают, что они единственные. Но правда в том, что много других, более голодных, чем они сейчас, только и ждут своего часа. Пусть я не подписала договор с Генри, что с того? Будет другой Генри. Другой ты. И что бы там ни думал о себе Вольфганг, будет другой Вольфганг. Он собрал все премии на свете, но я видела его отчеты по роялти. – Она свела большой и указательный палец до маленькой щелочки между ними, словно речь шла о неприличной шутке. – Вот за что бы я точно убила, так это за книги Эрики Мэтисон, – повела Симона рукой в сторону книжного клуба. – Я понимаю, что это просто еще одна книга с именем и фамилией, но она еще и с номером… – присвистнула она. – Уайатт должен быть счастлив. – Книга с именем и фамилией? – растерянно спросил я. – Скажи, ты указываешь в названии имя и фамилию героя? И еще порядковый номер, чтобы было по-настоящему броско. Теперь такие вещи в моде. «Одиннадцать оргазмов Деборы Уинсток», «Пять жизней Эрин О’Лири», «Четыре кузена Барбары не важно какой». Они повсюду. Поразмысли над этим, когда будешь писать, что там у тебя получится. Я наконец-то заметил Джульетту там, где катались на верблюдах, она разговаривала с Харриет. – Хорошо, я подумаю. Извини, я только что отыскал в этой толпе Джульетту, так что пойду, если ты не против. Да, вот еще что: твой шарф у Уайатта. Он обещал вернуть тебе. И спасибо, что поговорила со мной. Я уже собрался уходить, но Симона схватила меня за руку, сжав немного сильнее, чем было необходимо: – Ты на верном пути, Эрн, и это здорово, что ты опять думаешь о книге. Я горжусь тобой. Честное слово, горжусь! И я хочу, чтобы ты ее написал. Вот только не втягивай меня в это дело, ладно? Она не просила, а скорее требовала. И я кивнул, больше для того, чтобы отвязаться, но Симону, похоже, и это устроило. – Вот и молодец. Хотя, если из этого получится книга, тебе нужна будет какая-то изюминка. Все не обязательно должно быть как в жизни. Добавь немного романтики. Я видела тот план, что ты мне прислал. Кажется, пока путешествие проходит строго по твоим наметкам. То, что ты расставил подозреваемых и определил мотивы, – это прекрасно, но, пожалуй, не хватает действия. Меня удивило уже то, что она вообще читала мои путаные заметки, а уж тем более – принимала их всерьез. Ее глаза возбужденно сверкнули. – Чего тебе точно не хватает, мой друг, так это второго убийства. Она была не так уж и не права. Мы приблизились к отметке в шестьдесят тысяч слов, а это означало, что я должен получить второй труп. Не то чтобы реальный мир подчинялся схеме моего романа, но до сих пор он выполнял мои пожелания по этой книге даже слишком точно. А я приписывал это удаче космического масштаба. Прокручивая в голове слова Симоны, я помахал Джульетте. Коробочка в кармане терлась о мою ногу. Не в моих силах было вызвать второй труп. Скорее уж я пытался предотвратить новое убийство, но романтика – это я могу. Симона говорила со мной на удивление откровенно, и я узнал много нового о Мактавише. Чего я до поры до времени не знал, так это того, что она солгала мне. Дважды. «Две неправды Симоны Моррисон», если позволите. Глава 19 «Романтика – это я могу», – мысленно напевал я, словно мантру, маршируя к Джульетте, пока не сообразил, что действительно марширую, настолько переполняла меня решимость. Я попытался изменить походку на более непринужденную, но в итоге начал ковылять, словно весь день провел в седле и натер себе все. – Выпил, что ли? – усмехнулась Джульетта. – Вообще-то, я слежу за своим мужем, – сказала Харриет таким тоном, будто знала, что мы недавно поссорились. – Лучше пойду остановлю его, пока он тоже не напился. Быстро же она придумала тактичный предлог, чтобы уйти. Мы с Джульеттой остались одни. Она всерьез отнеслась к требованиям дресс-кода и потрясающе выглядела в оранжевом платье, тщательно выглаженном, длиной до колен. Мы стояли под самым чистым звездным небом, какое я видел в жизни, в середине путешествия на известном всему миру поезде, в сердце природных чудес пустыни. Все было бы идеально, но недавняя ссора нависала над нами, пылая ярче звезд. Мы вместе провели в ущелье целый день, но я до сих пор так по-настоящему и не извинился. Я даже пожалел, что не взял с собой маршмеллоу, чтобы чем-то занять руки. – Привет, – произнес я. – Привет. Все правильно, она хотела, чтобы я заслужил прощение. – О чем это вы тут говорили? – кивнул я в сторону Харриет. – О мужчинах. – Ага. Что-то хорошее? Любой читающий это женатый мужчина сразу поймет, что некоторые вопросы сами отвечают на себя. – Извини, если я немного увлекся, – сказал я. Джульетта тяжело вздохнула: – Если? Я попробовал еще раз: – Извини, я немного увлекся. – Так уже лучше. Она улыбнулась, взяла меня за руку и подняла голову к небу. Я сделал то же самое, и какое-то время мы стояли рядом, глядя в темноту. – И я не собираюсь на тебя злиться. Наоборот, я рада, что ты так увлечен. Рада, что у тебя появился стимул для новой книги. Но при этом я еще хочу, чтобы ты был здесь, со мной. Ты тратишь так много времени на поиски улик, что можешь пропустить звезды. – А если звезды – это и есть улики? – спросил я. – Ты прав. Это сделал Стрелец. Я понятия не имел, какой набор звезд называется Стрельцом, но все равно поискал его в небе. – Я люблю тебя, ты знаешь это? – Знаю. И я тоже тебя люблю. Я нащупал сквозь ткань брюк коробочку в своем кармане. – Думаю, мы должны больше времени проводить вместе. – Хорошее начало. Она решила, будто я все еще извиняюсь за то, что сбежал от нее играть в детектива. – В смысле, каждый день. – Мы вместе торчим в этом поезде. Думаю, мы многое узнаем друг о друге. – Вообще-то, мы не так уж часто видели друг друга в первой половине поездки. – И кто же в этом виноват? – Я говорю не об этом… Послушай, я пытаюсь сказать кое-что еще. Я готов на все ради тебя. – И я готова на все ради тебя, Эрнест. С тобой все в порядке? – Ты моя вспышка. Она перевела взгляд со звезд на меня: – Что за чушь ты несешь? Я опустился на одно колено. То ли не зная, что еще сделать, то ли просто потеряв равновесие из-за того, что все пошло не так. – Боже мой! – воскликнула она. – Я понимаю, что поездка не совсем удалась. Я все время отвлекался, и мы редко виделись друг с другом. И на экскурсию я с тобой поехать не смог, а потом остался в баре, когда ты рано ушла спать… – Тут мне в голову пришла одна мысль, и я замолчал. – Это слишком долгий пролог для того, кто их так не любит, – заметила Джульетта. – Ты сразу пошла спать в тот вечер? Ее губы на секунду беззвучно округлились. – Так ты ради этого вопроса встал на колено? – Нет, это вышло случайно. Просто когда ты сказала, что готова на все ради меня… – Боже мой! – повторила она, но это было совсем другое «Боже мой», чем в первый раз. – Ты меня… допрашиваешь? – Нет, прости, я всего лишь хотел спросить… – Мне все равно, о чем ты хотел спросить, мне важно, что ты спросил. Ты проверяешь мое алиби? – Просто вдруг щелкнуло в голове. – Щелкнуло. И это был не вопрос. Люди за столиками заметили, что я опустился на колено, начали поворачиваться к нам и наблюдать, что там у нас происходит. Издали, откуда не было слышно слов, все выглядело лучше, чем на самом деле, и они сбились во взволнованную кучку. Ветер доносил их шепот, похожий на шум волн, ударяющих о берег. Ну хорошо, послушайте. Я не горжусь тем, что произойдет дальше. Но я обещал рассказывать вам всю правду, обо всех своих глупостях и так далее, поэтому справился с желанием представить себя в более, скажем так, галантном виде. – Я ведь на самом деле не подозреваемая? – спросила Джульетта. – Вообще-то, подозреваемые все. – И ты? – Э-э-э… нет. – Почему? – Я же рассказчик. Она хотела всплеснуть руками, но поняла, что все на нас смотрят, и вместо этого прижала дрожащие руки к бокам и выдавила из себя фальшивую улыбку. А потом проговорила сквозь зубы: – Полная чушь! И ты сам это знаешь. То, что ты пишешь роман, не дает тебе охранную грамоту. Это жизнь. Она не подчиняется правилам детектива. Если будешь порхать везде, словно ты неуязвим, закончится тем, что тебя самого убьют. Ройс тоже пишет роман, гений, и я уверена, в своей книге он не преступник. – Я просто задаю вопросы. Это очень значимое дело. – Дело? Дело?! Ты не детектив, Эрн, – покачала она головой. – Я так и знала, что не нужно было ехать. По щекам ее хлынули слезы, и она вытерла их тыльной стороной ладони. Досадно, что толпа зрителей приняла их за слезы счастья и радостно загудела. Защелкали вспышки камер. – Ты не хотела ехать? – спросил я, удивленный тем, как это меня задело. – Не знаю, как тебе объяснить. Ты был сам не свой после тех убийств. Я видела это. Думала, книга, которую ты пишешь, поможет тебе собраться, придаст какой-то смысл тому, что случилось. И ты собрался, благодаря ей. Я решила, что эта поездка добавит тебе уверенности. А ты не нашел даже пяти секунд, чтобы оценить это. – Оценить что? – Тебя не приглашали на фестиваль, Эрн. Это меня пригласили. Мне показалось, что кто-то выключил звезды. Перед глазами все расплылось, потемнело. В памяти вспыхнул разговор с Мейджорс, то, как она посмотрела на меня, когда я поблагодарил ее за приглашение. «Я вас не приглашала». – Но Мейджорс… – Пригласила меня. Небольшое quid pro quo [15] за поддержку, которую она искала. Я ответила «нет», но предложила взамен тебя. Думала, тебе это нужно. Думала, это поможет тебе почувствовать, что тебя ценят. Но в результате сама оказалась эпизодическим персонажем на шоу Эрнеста Каннингема, как второстепенный герой собственной книги. Ты все время повторяешь, что я жду новых приключений, но разве я хоть раз тебе об этом говорила? Может быть, я хотела бы открыть другой отель, хотела бы написать еще одну книгу. Но ты никогда не спрашивал, мы все время говорили о тебе. Я знаю, через что ты прошел, как тяжело тебе было. Но это ведь мой дом тогда сгорел, это я лишилась источника дохода. И все-таки я отдала приглашение тебе. Я не сижу без дела, «ожидая нового приключения», я жду тебя. Но теперь понимаю, что, возможно, это все, чем я могу быть для тебя, – просто частью твоей истории. И это меня пугает, – вздохнула она. – Прости, – произнес я, попросту не зная, что еще сказать. Меня вовсе не приглашали в это путешествие. Джульетта сделала мне огромный тайный подарок, и вот как я с ней обошелся. Стыд обжег меня изнутри. Колено уперлось в жесткий песок. Толпа зашумела громче, решив, что это самое долгое предложение руки, какое они только видели. В отличие от секса, чем оно короче, тем лучше. – Поздно просить прощения, – сказала Джульетта. – Ты подумал, что это сделала я. – Я не… – Даже если на одну секунду. Даже если такая мысль только мелькнула у тебя в голове. Этого достаточно, – шмыгнула носом она. – Давай просвети меня. Зачем я могла бы это сделать? Что ж, это редкое умение – отличать настоящие вопросы от риторических. Умение, которым я, как выяснилось, не обладаю. Нужно было просто промолчать. И уж точно не нужно было прислушиваться к голосу Симоны в своей голове. «Ты как будто не испытываешь ни капли признательности… Она свалилась прямо тебе в руки». – Может быть, ты хотела помочь мне… Наверное, вы тоже хотели бы, чтобы я остановился, но, увы, этого не произошло. Все было именно так глупо, как кажется теперь. – Написать книгу. Джульетта посмотрела на меня как на официанта, перепутавшего заказ: – Ты считаешь, что это достаточный мотив для убийства? Не знаю, почему мои губы продолжали двигаться. – И он дал мне плохую рецензию, – поморщившись, добавил я. – Это какая-то устаревшая сексистская чушь, Эрн. Не каждая женщина станет убивать только за то, что гордость ее друга немножко задели. Значит, я убила Генри Мактавиша, потому что он дал тебе плохую рецензию, – рассмеялась она. – Ты и в самом деле думаешь, что все это – просто твоя история. Я глубоко вдохнул. – Пожалуйста, Джульетта, прости меня. Я сказал, не подумав. Это все нервы. Мой язык болтает ерунду сам по себе. Пожалуйста, разреши мне начать сначала. Я вытащил из кармана коробочку, открыл и поднес ей кольцо. Толпа радостно взревела. Глава 20 Она сказала «нет». Глава 21 На самом деле все было немного сложнее. По части неправильно сделанных предложений, обвинить по ходу дела свою подругу в убийстве – это непревзойденная глупость. Я сам говорил, что только идиот способен обвинить Джульетту. Оказалось, что этот идиот я. – Я уезжаю домой, – заявила она. Я все еще стоял на колене, держа кольцо на ладони. Подколенное сухожилие ныло от напряжения, я не рассчитывал долго стоять в такой позе. На будущее: если будете делать предложение, сначала поприседайте для разминки. – Что? Ты не сможешь уехать прямо сейчас. – Я не на школьной экскурсии. Что захочу, то и буду делать. – Но поезд… – Остановлюсь на ночь в мотеле, а завтра улечу домой. – Пожалуйста. – Это не «нет, никогда». Это только «нет, не сейчас». – Не сейчас, – повторил я. – А когда? – Тебе во многом нужно разобраться по дороге в Аделаиду. И я говорю не об убийстве. Однажды ты поймешь, чья эта история. Вот тогда. А сейчас… – она схватила меня за руку и рывком поставила на ноги, – давай не будем попадать в неловкое положение. На нас все смотрят. Нужно устроить им представление. Она поцеловала меня под радостные крики и вспышки камер, но ее губы, холодные и сухие, прижались к моим совершенно безучастно, словно мы позировали для папарацци. Она даже подалась вперед бедрами и изящно вскинула ногу. Я пишу это сейчас – тот поцелуй, застывший во времени, благодаря этим словам и фотографии, которую Лиза Фултон прислала мне по электронной почте перед тем, как… ну… до этого мы еще доберемся, – и снова размышляю над вопросом Джульетты: чья это история? Думаю, я не раскрою страшную тайну, если скажу, что сейчас, когда я пишу эти строки, виновные уже найдены и обезврежены. Это приводит к главному правилу, которого я придерживаюсь с собачьей преданностью: раз уж рассказ ведется от первого лица, то отсюда следует, что я остался в живых во всех перипетиях этой истории. Но тот факт, что я пишу, еще не означает, что эта история моя или что она закончена. Я могу, например, дописать фразу, а в следующее мгновение кто-то выбьет дверь моего номера в отеле в Аделаиде и выстрелит мне в голову. Историю рассказывает не тот, кто записывает, а тот, кто читает. Слова на бумаге ничего не стоят, пока их не прочтут. А вдруг, пока я записываю эту историю, она еще продолжается? В поисках выпивки я пережил карнавал похлопываний по спине, пока не нашел оазис рядом с Джаспером Мёрдоком, протянувшим мне бокал шампанского, словно тот крюк, который удерживает истребитель при посадке на авианосец. Если Джасперу и показалось странным, что я праздную такое событие в одиночестве, то он из вежливости промолчал. – Кажется, вас можно поздравить, – сказал он. Я выпил бокал и плюхнулся на стул, но Джаспер неправильно понял мое уныние и налил мне еще. – Понимаю, дружище. Я еще не забыл, как сам делал предложение Харриет. Словно марафон пробежал. – Во второй раз ничуть не легче, – заметил я. – Ох! – Вероятно, впервые узнав о моем предыдущем браке, а это означало, что моя книга так и лежит на его прикроватном столике нераскрытой, Джаспер слегка покраснел, а потом предположил: – Наверняка это проще, чем развод. Я иронически приподнял бокал. Шампанское сразу ударило в голову. – Предлагаю выпить за маленькие подвиги. У вас лучше выходит с романтикой, чем у меня. Я видел лепестки цветов у вашей двери вчера вечером. Это ведь ваше купе справа, рядом с Уайаттом? Здорово получилось! – Если только Уайатт не рассопливится, – усмехнулся Джаспер. – Это все Харриет придумала. «Давай украсим купе», – изобразил он ее ирландский акцент. Я изучающе посмотрел на него: – Как у вас это получается? – Что? – Не принимать ничего всерьез. – Вы опять о Генри? – вздохнул Джаспер. – Если бы я сказал «нет», вы бы мне поверили? Он наклонил голову, соглашаясь: – Обычно писатели врут лучше, чем вы. – Но я быстро учусь. – Плохие рецензии – это часть писательской жизни. Мы все их получаем. Я тоже когда-то получил и написал ответ рецензенту. А потом женился на ней. – Не может быть! Харриет? – Ага, она тогда была литературным обозревателем, – кивнул он. – Послушайте, тут нет никакого секрета. Вы пишете всю эту ерунду, чтобы порадовать читателя или чтобы ваше имя было на слуху? Все сводится к этому. После беседы с Мейджорс я осмелел настолько, что попытался сам составить психологический профиль собеседника. Наш поезд битком набит амбициями, блёрбами и наследием, а Джаспер посреди всего этого казался слишком равнодушным к известности. Харриет явно была с ним не согласна. Но возможно, дело не в скромности, а в необходимости. Мне вспомнилось, как Уайатт, которого я ни разу не видел улыбающимся за всю поездку, хотел что-то отпраздновать с Джаспером, и это прибавило мне уверенности в собственных выводах. – Легко говорить об этом тому, чье имя не стоит на обложке, – сказал я. Улыбка Джаспера погасла так быстро, что ему пришлось ее возвращать. – Не понимаю, о чем это вы, – наконец пробормотал он. – Конечно не понимаете, – подмигнул я ему. Джаспер упирался сколько мог, а затем смирился. – Только не говорите никому. Серьезно. Это имеет смысл, только если никто ничего не знает. Это была далеко не самая блестящая моя дедукция. Книга Вероники была подписана автором для «В». И я знал, что куплена книга в Дарвине перед началом поездки. Подписать ее могли только в какой-то из трех последних дней. Объяснение может быть только одно: Эрика Мэтисон едет в этом поезде. – Вы сразили меня наповал, – признался я. – То-то Уайатт так улыбался! Вы приехали сюда подписать новый договор. Похоже, и вам есть что отпраздновать. – Мне? Да-а. Харриет? Она успокоится. Нет, она рада за меня, конечно, – увидев выражение моего лица, добавил он. – Но предпочла бы, чтобы я издавался под своим именем. Я вспомнил, как они спорили из-за денег. Теперь все стало понятно: Харриет расстроилась из-за того, что он написал книгу только ради денег. Она хотела, чтобы он писал ради себя самого, и пыталась убедить его, что деньги не имеют значения, даже если они финансово проиграют. Хотела увидеть его по другую сторону того круглого стола, на который они пришли посмотреть. – Но я издавался и под своим именем. Это не так весело, как кажется. И я доволен, особенно если Уайатт сдержит слово и удвоит аванс. Иногда мне кажется, что это совсем неплохо… Я понял, что он смотрит на другую сторону площади, где Харриет продолжала танцевать в облаке пыли, подняв руки над головой и раскачиваясь, вся во власти музыки. – К тому же у меня есть где оставить свое имя. – Джаспер показал на нее. – Вот где. Вот о чем надо думать. Мы хотим усыновить ребенка. Моя фамилия, переданная детям и так далее, переживет любую книгу. – Да уж, – уставившись в землю, промямлил я. Он снова повернулся ко мне: – Хорошо, когда можно с кем-то поговорить об этом. – Раз уж мы говорим по душам, у нас с Джульеттой, кажется, все развалилось. – Это прямо рекорд. Вы же обручились всего двадцать минут назад. – Боюсь, у меня лучше получается врать, чем вы думали. – Тогда какого же черта вы сидите тут и пьете со мной?! Я встал из-за стола. – Верная мысль. – Я протянул ему руку и произнес карамельно-официальным тоном: – Приятно было с вами познакомиться, миссис Мэтисон. Он рассмеялся с большим облегчением. Секрет раскрыт, и ноша упала с его плеч. Он стиснул мне руку и сказал, пародируя мою манерность: – Джаспер Мёрдок, с вашего позволения. Глава 22 Тем, кто ждал безумной гонки в аэропорт и романтической развязки (плюс свидание в туалете, если судить по таким книгам), наверное, лучше почитать Эрику Мэтисон, поскольку через десять минут после того, как я оставил Джаспера, нас загнали в автобусы и отвезли к поезду. Мне сообщили, что Джульетта уже уехала на такси в город. Она не отвечала на мои вызовы, хотя я названивал ей всю обратную дорогу. На платформе Аарон, нервно поглядывая на часы, сказал мне сквозь зубы: – Простите, сэр, но она просила не говорить вам, куда собралась. Мы отправляемся через пять минут. Я оглядел платформу, надеясь, что Джульетта передумает и в последний момент объявится. Полицейских машин на стоянке больше не было видно. – Кто-нибудь из полиции будет сопровождать нас во второй половине поездки? – Нет. А зачем? – удивился Аарон. – Для нашей защиты. – От кого они должны нас защищать? Тело увезли, и вы с вашим приятелем сами сказали, что здесь все было чисто. Послушайте, я понимаю, что вечер у вас выдался нелегкий. Но либо вы едете с нами, либо остаетесь здесь. Огни города отбрасывали тусклое зарево в ночное небо. Мои представления о том, каким будет путешествие, рухнули. Все это осталось мечтой. Выбор был такой: сесть в поезд или до самого рассвета стучаться в двери каждого мотеля в Алис-Спрингс. Когда пишешь эти строки, так легко задним числом понять, что я сделал много ошибок, и детективных, и эмоциональных. Это была еще одна. Я выбрал поезд. Глава 23 Первое, что я сделал, вернувшись в поезд, – совершил преступление. Точнее говоря, кражу. После вкусной еды и выпивки все были в отличном настроении, и большинство решило продолжать веселье в вагоне-баре. Дуглас попросил у Синтии чашку чая, жалуясь на то, что титан в нашем вагоне совсем испортился. Я тоже отправился в вагон-бар, собираясь залить – нет, еще мрачнее, утопить в спиртном свою печаль. Однако, едва войдя, я увидел Алана Ройса, сидевшего, расставив ноги, как биржевый брокер в общественном транспорте, и тут же развернулся в сторону коридора. Дело было не в том, что я не хотел видеть Ройса, просто он переоделся. Как вы помните, дверных замков в «Гане» практически не было, и я быстро прошмыгнул в купе Ройса. Аллергия на уборку своих вещей у него, конечно же, не прошла: мятый утренний пиджак лежал на кровати, а брюки валялись на полу, будто он, в буквальном смысле слова, вышел из них. Джекпот! Я понимал, что поступаю некрасиво, пусть даже с таким человеком, как Ройс. Но когда эту книгу напечатают, думаю, у него не будет возможности обвинить меня в такой мелочи. Особенно после того, что сделал он сам. Потом я не спеша прошел по вагонам в хвост поезда, где находилась открытая площадка для курения. Она была крохотной, на трех-четырех человек от силы, с чугунной оградой, чтобы гости не кувырнулись вниз, и небольшим навесом. Стук колес поезда здесь звучал громче, механический и чуждый тишине ночной пустыни. Параллельные рельсы со свистом выскакивали из-под вагона и отмеряли с идеальной точностью наш путь, разворачиваясь метр за метром, пока мы набирали скорость. Я смотрел, как исчезает вдалеке Алис-Спрингс вместе со всем, что в нем было. Затем я развернул клочок бумаги, вытащенный из кармана Ройса. Тот самый, который он спрятал от меня, обыскивая купе Мактавиша. Это был чек. Ну ладно, половина чека. Он обгорел с нижнего правого угла, и пламя пожрало все реквизиты, кроме шапки с названием банка и суммы: 25 000 долларов. Я вспомнил пепел на полу в комнате Мактавиша и свой вывод о том, что он нарушил запрет на курение. Это была одна из моих ошибок. За спиной у меня открылась дверь, я засунул чек в карман, оглянулся и увидел Лизу Фултон. Она была в сапфировом вечернем платье до пола, слишком роскошном для строгого дресс-кода в походных условиях. Лиза испачкала подол в пыли на ферме, а на ее правом локте я заметил небольшой синяк и еще раз порадовался, что не участвовал в буйных танцах. – Поздравляю! – прикрыв сигарету от ветра и щелкнув зажигалкой, произнесла Лиза. Я не сразу понял, с чем она меня поздравляет. Вдали все еще были видны тускнеющие огни Алис-Спрингс. – Спасибо, мы так счастливы! – Настолько, что поехали дальше один? Я надеялся, что у меня будет в запасе больше времени, прежде чем все заметят отсутствие Джульетты в поезде. Но попытался быстро придумать объяснение: – Так уж получилось. Мы хотели все сделать быстро. К следующим выходным, например. Нужно со всеми договориться. Похоже, Лиза мне не поверила, и я, чувствуя, как зашаталась моя ложь, подкрепил ее новой. – Кроме того, – усмехнулся я, – здесь многовато трупов для идеального праздника. – Не пойдет. Труп всего один. – Уверен, и одного достаточно. – Зависит от того, что за праздник. Между прочим, я сфотографировала, как вы делаете предложение. Дайте мне свой электронный адрес, и я отправлю вам снимок, пока сигнал еще принимается. Я так и сделал, и через минуту, хотя прием слабел на глазах, мой телефон пискнул. Для непосвященных фотография выглядела вполне романтично: звездная ночь, пламя костров для жарки маршмеллоу, но я видел только напряжение на своем лице. И блеск в глазах Джульетты. – Это просто… – Я помедлил, охотясь за нужным словом, а потом выпалил его прямо в небо: – Незабываемо. Спасибо! – Не за что. А как насчет слухов, будто вы с Аланом считаете смерть Генри подозрительной? На этой почве я чувствовал себя гораздо увереннее. – Мне кажется, обстоятельства сами напрашиваются на расследование. А еще мне кажется, что многие люди имели причины не любить Мактавиша. – Многие? – Пожалуй, каждый. Она отвела взгляд от рельсов и изучающе посмотрела на меня: – И я? На какое-то мгновение я замялся. – Говорят, у вас с Мактавишем когда-то был роман. Ее пальцы чуть не смяли ограду. – Скорее свеча, чем костер. Все очень быстро закончилось. – Но память вы оставили. Он дал вам блёрб. И только вас одной не было на круглом столе следующим утром. – Все это несколько потрясло меня, – вздохнула она. – И я рада, что не пришла. – Да, это было ужасно. Вам повезло, что вы не видели. – Думаю, вы старательно все изучили. – Мне бы не хотелось, чтобы люди так говорили. Она пожевала фильтр сигареты, явно чувствуя себя не в своей тарелке, но уйти не спешила. Как будто хотела, чтобы я о чем-то спросил ее. Примерно так же, как признание Джаспера отчаянно рвалось наружу. Или хотела понять, много ли я знаю. А я был только рад такой игре. – Ройс слышал ваш голос в купе Мактавиша тем вечером. – Ройс был пьян! – фыркнула Лиза. – Значит, это были не вы? Сомневаюсь, чтобы он пустил к себе Мейджорс. У Харриет ирландский акцент. Синтия и Брук слишком молодые, а Симона слишком шумная. У меня такое впечатление, что Ройс, даже сильно навеселе, не мог перепутать голоса. Она промолчала. Я вытащил из кармана обгоревший чек и показал ей: – Интересно, этого хватило бы, чтобы купить отзыв? Лиза рассмеялась, хотя и немного удивленно: – Если вы думаете, что я зарабатываю на продаже книг столько, что могу отстегнуть двадцать пять тысяч за один блёрб, то вы просто рехнулись. К тому же от такой суммы в душе Генри ничего бы не шелохнулось. – Можно заплатить и другим способом. Она поморщилась: – Вы набрались этого от Ройса, так ведь? Я посмотрел на убегающие из-под колес рельсы. Эту мысль мне действительно подкинул Ройс, и произносить такое вслух было противно. – Да уж, простите. Это не моя идея. Но вы что-то хотели мне сказать и для этого пришли вслед за мной сюда. В первый раз меня кто-то фактически просит задать ему вопрос. Возможно, я выбрал неправильный. Что вы все-таки хотели мне рассказать? Такая тактика принесла больше успеха. – Я не убивала его. – Лиза глубоко вздохнула. – Но завтра вы решите, что это сделала я. Думаю, мне просто хотелось рассказать хоть кому-нибудь. Я так понимаю, вы напишете об этом в своей книге. Напишете в точности так, как было на самом деле? – Что случится завтра? – Это был бы неправильный вопрос. – Но вы все-таки были в его купе? – Если вас это обрадует, да, была. Я пришла, чтобы поблагодарить его – словами – за отзыв. Ройс принялся колотить в дверь, и мне пришлось оставаться там до тех пор, пока вы оба не ушли. Вот и все. Я обдумал ее ответ. – Вы не ударили его? В мусорном ведре лежала окровавленная салфетка. – Нет. – Давайте представим ситуацию. Вы заходите в его купе, чтобы поблагодарить за отзыв. Словами. – (Лиза кивнула.) – Но может быть, ему показалось, что слов недостаточно. Может быть, Мактавиш захотел другой благодарности. Мы оба знаем, что он любил это дело. Возможно, он грубо схватил вас за руку, оставив синяк вот на этом месте, чуть выше локтя. И возможно, получил от вас в нос. Это не убийство. К чему скрывать такой пустяк? Я близок к истине? Она развернулась, чтобы уйти. Я хотел было остановить ее, но решил, что не стану, как некоторые, хватать женщину за руку. – Я верю вам, – сказал я, и она остановилась сама. – Мактавиш был тем еще подонком. Если вас тревожит то, что должно случиться завтра, то, может быть, вместе мы сумеем это предотвратить? Поможем друг другу? Лиза не ответила, но по тому, как дернулась ее щека, я понял, что она скрипит зубами. – У вас есть опыт работы в суде. Это могло бы пригодиться. Ее зубы заблестели, она почти улыбалась. – Так вот что вы задумали? Ройс – патологоанатом? Мейджорс – психолог? Я – юрист? Вольфганг – не знаю, заноза в заднице, что ли? Объединить все наши специализации в одного супердетектива? Как «Могучие рейнджеры»? [16] Я покраснел: – В вашей трактовке и впрямь звучит глуповато. – Это и есть глупость. Мы писатели. Я не работала юристом с… Постойте, а какой профиль Мейджорс дала мне? – Брошенная любовница, – ответил я. Нет, не беспокойтесь, память вас не подвела, и вы не пропустили ни одной страницы. Мейджорс не давала мне психологический профиль Лизы. Я просто решил посмотреть на ее реакцию, если так скажу. И добился своего. – Самодовольный кусок… – начала Лиза, но оборвала себя. – Не слушайте ее. Она давно злится на меня. – Почему вы не поддержали ее после того случая в Эдинбурге? От возмущения Лиза совсем забыла, что я прощупываю почву. – Я не могла, и она это прекрасно знала. Господи, совсем другая ситуация, чем когда она давала показания в суде! А через год после выхода «Под колесами» вдруг раз, – щелкнула Лиза пальцами, – и это стало моей проблемой. Нелепость какая! – Она снова посмотрела на меня. – Я не убивала Генри. Есть только один мотив для убийства – любовь. Но я не любила его. Такого даже близко не было. – Для убийства есть две причины, – поправил я. – Любовь и деньги. Лиза покачала головой: – Ну… может быть, еще любовь к деньгам. Но все сводится к любви. – Она открыла дверь; в теплом свете из коридора, просочившемся на площадку, убегающие рельсы стали видны лучше. – Черт возьми, вы сами сказали, что мотив был у всех! Возможно, все его и убили. – Кажется, это где-то уже было. – Ничто не сравнится с классикой, – сказала она и захлопнула дверь за собой. Глава 24 Было бы банальностью и неправдой сказать, что моя постель опустела без Джульетты, потому что это была всего лишь койка в купе. Но все равно чего-то не хватало. Наверное, она так спешила или настолько не хотела столкнуться со мной, что не вернулась в поезд собрать вещи. Ее одежда все еще висела на вешалках, зубная щетка лежала возле раковины. Чувствовалось какое-то опустошение. Перед сном я, немного помедлив, аккуратно сложил одежду Джульетты в чемодан, застегнул его и убрал на верхнюю полку, борясь с желанием проверить ее карманы, не найдется ли там маленького флакончика. Я бы так и сделал, но слова Джульетты тяжело давили на меня. «Даже если на одну секунду. Даже если такая мысль только мелькнула у тебя в голове. Этого достаточно». Связь продолжала слабеть и к этому моменту уже держалась на волоске. Я послал сообщение Джульетте. Позвонил. Отправил еще одно сообщение. Потом я попытался нагуглить кое-какую информацию. Знаю, что это легкий путь. Но будьте ко мне снисходительны. В наше время авторам детективов приходится придумывать способы избавиться от телефонов-сыщиков, иначе читатель будет все время сидеть и думать: «Да погугли же наконец!» Моим коллегам из золотого века не нужно было обходить такие трудности, никаких вам «О нет, Шерлок Холмс не мог добраться до „Британской энциклопедии“, потому что потерял ключи от библиотеки!» Поскольку я потерял доверие к медицинским познаниям Ройса, начать пришлось с симптомов передозировки героином. С большой неохотой Google (или я) признал правоту Ройса. Затем я набрал в поисковике «хромота Генри Мактавиша», но не нашел ничего особенного, за исключением рецензии на его вторую книгу, хуже всего принятую читателями, где слово «хромота» было использовано в переносном смысле. А дальше я решил выяснить подробности аварии, где собрал более богатый урожай. На экране телефона задрожал, словно входящий факс, образ Генри Мактавиша, краснолицего, не похожего на себя. Хирургам пришлось пересаживать кожу почти на всю поверхность его ноги. Это было в 2004 году, как раз между выходом второй и третьей книги Мактавиша. Как выразилась о его третьем романе Симона? «Выдавливал из себя, словно камень из почки». Неудивительно, что книга шла тяжело. После такой-то аварии! Ответа от Джульетты все еще не было. Я уже начал подозревать, что Интернет работает, но не отсылает сообщений, хотя и не был уверен, что такое технически возможно, но зато это немного утешало меня до той поры, пока телефон не пискнул, доказывая, что я ошибался. К моему разочарованию, это было сообщение от Энди: Я составил список подозреваемых. С точки зрения статистики это, скорее всего, бывший муж. Я отправил ответ: Звучит разумно. Ревность. Озлобленность. Серьезные мотивы. Энди тут же прислал новое сообщение: Замечательно. Проблема только в том, что бывшего мужа у нее нет. Есть только нынешний. Если у нее нет бывшего мужа, как он может быть в списке подозреваемых? Тут возникла пауза, во время которой бедолага Энди попытался задуматься. Вероятно, может , – ответил он. Вероятно? Он скинул мне ссылку: Все подробности я вбил сюда, и это оказалось наиболее вероятным. Я прошел по ссылке, и она вывела меня на ChatGPT – открытое программное обеспечение с ИИ, захватившее мир подобно урагану, к полной растерянности университетских профессоров, чьи студенты теперь пишут с его помощью все свои рефераты. Действительно впечатляющая программа, но она пугает как тех, чья работа связана с текстами, так и тех, кто смотрел «Терминатора». Можно ввести в нее что угодно, и она тут же выплюнет вам ответ на любой вопрос, начиная с «Напиши мне реферат в 500 слов о Древнем Египте» и заканчивая, как в случае с Энди, биографией для веб-сайта или задачкой «Кто ограбил цветочную лавку пожилой леди?». Разумеется, Энди увлекся ИИ: он способен с невозмутимым лицом произнести слово «взаимозаменяемый» и объявить, что будущее за криптовалютой, скандаля в кафе из-за того, что его якобы обсчитали. Мне очень хотелось задать ИИ вопрос: «Как сказать своему дяде, что он идиот, но сделать это иносказательно?» Но я сомневался, что ИИ знает столько ругательств, сколько для этого потребовалось бы. Я снова написал Энди: ИИ не замена человеческому мозгу. Но порадуй меня, скажи, каких еще подозреваемых назвал Skynet? Хорошо, что иногда для оскорбления Энди достаточно дать ему возможность сделать это самому. Он ответил: Агент ФБР под прикрытием… И сатанистский культ смерти. Затем, после паузы, Энди написал: Ладно, намек понял. Спокойной Мой Интернет сдох, потом снова пискнул. Я вернулся к поиску. На этот раз я забрел на форум «Дворняг Морбанда» на Reddit. Последний пост был озаглавлен «„Наступает рассвет“: обсуждение со спойлерами». Я отчасти ожидал, что о смерти Мактавиша уже стало известно, но, очевидно, новость еще не просочилась сюда. Я прокрутил ветку. Люди обсуждали последнее издание, и многие переживали из-за окончания сериала о детективе Морбанде. Особенно меня заинтересовал один пост: MongrelWrangler22 (админ): О нет, ребята, Морбанд – это моя ЖИЗНЬ. Я буквально лежу сейчас и плачу. Мне придется купить другую книгу, потому что эта промокла от слез. Если все закончилось… я не знаю, что сделаю… Этот пользователь был администратором, исполняющим у «Дворняг» какую-то организаторскую роль, – возможно, их президентом. По-моему, это звучало ужасно похоже на Брук. Я прокрутил ленту сочувственных ответов MongrelWrangler22, отказывающихся признавать, что Морбанд мог умереть, и нашел еще один встревоживший меня пост: Все, что нам нужно, – это добраться до Мактавиша. Я верю, что мы сможем… убедить его… дав правильную мотивацию, а дальше стоял маленький эмодзи с молотком. Я устал от потока сообщений и кликнул на профиль MongrelWrangler22. Аватаром там был мультяшный портрет, как я понял, самого Морбанда, судя по суровой шотландской внешности, а местом проживания указана Австралия, в остальном же это был аноним. Ниже шел обстоятельный список последних комментариев MongrelWrangler22. Я наугад кликнул на один из них: Можно я кое-что скажу? Я люблю эти книги, потому что чувствую, что он говорит со мной. Понимаете? Они как будто написаны прямо для меня. Сказка на ночь и любимое лакомство. Я знаю, ребята, что вы все любите эти книги не меньше, чем я, но именно так мне кажется, когда я читаю их. Как будто мы вдвоем. Расскажите, как вы читаете книги про Морбанда. С удовольствием выслушаю каждого. Что говорила Мейджорс об одержимости? Способность перенести переживания другого на себя? Очень похоже на подростка. Я вернулся на страничку с профилем MongrelWrangler22 и открыл самый последний комментарий, чтобы проверить, не говорится ли там о «Гане». Запись была оставлена три дня назад в ветке «„Наступает рассвет“: обсуждение со спойлерами»: Отставить! Повторяю: отставить! Я снова могу дышать. Долбаный Хейн Хабар! Ответы на комментарий разнились от «Кто такой Хейн Хабар?» до «Ну и что с того?», но MongrelWrangler22 с тех пор в ветке не появлялся. Удачно получилось: последний комментарий в точности совпал со временем посадки в поезд, идущий по пустыне с очень ограниченным приемом. Никого другого, кроме Брук, на месте MongrelWrangler22 я не мог представить. «Отставить!» Это просто фигура речи или фразу нужно понимать буквально? Трудно сказать. В наше время понимать буквально в Интернете следует буквально все. Отставить что? Затем я без особой причины набрал в поисковике «Арт-проект Вольфганга». Но запрос получился слишком расплывчатым, и меня завалили страницами о его тезке, знаменитом австрийском музыканте. Я задумался, не говорит ли Вольфганг по-немецки, тогда он мог бы мне помочь с этим словом «Рейх». Дальше я перепробовал все комбинации имени Вольфганг со словами «писатель», «искусство», «интерактивный», «эксперимент». Но вышел только на сообщение о нашем фестивале с той самой строчкой, что повторяется во всех его биографиях: В настоящее время работает над интерактивным арт-проектом под названием «Смерть литературы». В голове у меня мелькнула мысль: «Но насколько интерактивен твой проект, Вольфганг?» Мелькнула и унеслась прочь. Связь держалась из последних сил. Я рискнул и набрал еще один запрос, но он загружался пять минут, и стало окончательно ясно, что это последняя помощь из XXI века, на которую я могу еще надеяться. О поиске подсказок речи уже не было, только чистое любопытство. Статья в «Нью-Йорк таймс» за 2009 год под названием «Дебютант Джаспер Мёрдок не может тягаться с лучшими авторами детективов», написанная Харриет Сайкс, фрилансером из Мельбурна, Австралия. Честно говоря, прочитав статью, я мог только удивляться тому, что Джаспер женился на Харриет. Хотя в рецензии было не так уж много сказано о самой книге, Харриет упорно сравнивала его с литературными тяжеловесами жанра – профессиональными авторами, мультимиллионерами. Она не желала принимать во внимание, что это совершенно другой уровень, и просто смешивала его с грязью. Мёрдок хотел писать так, как Мактавиш, и в его книге был заметен какой-то проблеск потенциала, но, увы, он не дотягивал до планки, установленной шотландским фаворитом. Стоит ли теперь удивляться, что Джаспер перестал писать детективы. Но я вспомнил, как он смотрел на танцующую Харриет. Если после этой рецензии их пути пересеклись (а я представил себе, как он набирается смелости написать рецензенту по электронной почте, возможно, приглашает на кофе, чтобы объяснить, что пытался сказать в этом романе, или, может быть, выпивает половину бутылки белого вина и разражается набором слов, достойных занесения в словарь самых изощренных и изобретательных ругательств), то он, наверное, ни о чем не пожалел. Я перечитал статью через призму хиппи и дзен-буддизма Джаспера и понял, что она не такая уж и безжалостная. Прокручивая страницу дальше, я увидел также, что Харриет была автором часто используемого Мактавишем блёрба: «Непревзойденный и неподражаемый. Мактавиш просто бесподобен», взятого из рецензии на его пятый роман, вышедший в 2006 году. Снова написав Джульетте, я на мгновение воспрянул духом, когда телефон тут же пискнул, но это оказался лишь красный восклицательный знак, объявляющий, что отправить сообщение не удалось. Я отложил телефон и закрыл глаза. Но голос Джаспера продолжал звучать у меня в ушах. Только теперь он сказал и кое-что еще: «Если Уайатт сдержит слово и удвоит аванс». Я вспомнил, как Уайатт звонил по телефону на вокзале. Возможно, согласовывал условия контракта? Сначала я не придал этому значения – решил, что Джаспер подписал контракт на новую книгу под именем Эрики Мэтисон. Но если эта рецензия что-то значит, если книга Джаспера и в самом деле была «Мактавишем за полцены», то все, что он пишет, всегда будет только подражанием. Даже успех «Одиннадцати оргазмов Деборы Уинсток» не сможет сгладить ощущение, что он жалкий подражатель, обреченный оставаться в тени других авторов. Единственный способ одолеть это сравнение – избавиться от него насовсем. Засыпая, я думал о двух вещах: Генри Мактавиш не хотел писать новую книгу о детективе Морбанде. А для Уайатта Ллойда облегченный вариант Мактавиша, возможно, был бы лучше, чем совсем никакого. Глава 25 Понятия не имею, сколько я проспал, но по грубому стуку в дверь сразу догадался, чей это кулак, и ничуть не удивился, когда увидел стоявшего в коридоре Ройса. Куда больше меня удивила выстроившаяся за ним вереница. – Идемте, – только и сказал он, прежде чем прошаркал к следующей двери, чтобы ломиться теперь и в нее, пока я протираю со сна глаза. Ройс продолжил двигаться во главе колонны, словно тюремный надзиратель, зачем-то решивший разбудить заключенных. Я пристроился в «паровозик» между Симоной и Вольфгангом. Многие были в пижамах. Я вышел в выцветшей футболке и спортивных штанах, Симона – в фиолетовых шелковых брюках и рубашке такого же цвета с инициалами «СМ» на нагрудном кармане, зато Вольфганг удивил своей длинной сине-белой полосатой пижамой. Я предполагал, что он так и спит в костюме-тройке. С. Ф. Мейджорс шла следом за Вольфгангом в том же наряде, который надевала на обед, и это означало, что она либо успела одеться, либо вообще не ложилась спать. Мы поплелись к следующей двери. Я проверил время – три часа ночи. – Что здесь происходит? – коснувшись ее плеча, спросил я у Симоны. – Ройс раскрыл дело, – прошептала она. – Требует, чтобы все собрались в вагоне-баре. – Что? Ройс? Если бы у меня во рту была вода, я бы ее выплюнул. – Нельзя сказать, что у тебя самого не было такой возможности. Черт возьми, Эрнест, ты должен был успеть первым! – Ну и что же тогда все это значит? – Не сердись. Ты ведь понимаешь, что он хочет собрать вместе всех подозреваемых для великого разоблачения. Да ты и сам бы сделал то же самое, разве не так? – Я знаю, как должна выглядеть кульнимация! – раздраженно ответил я. – Куль-ми-нация, le point culminant, – поправил Вольфганг, заливая французским мое неправильное произношение, словно сиропом. – Мерси! – прорычал я, не желая оборачиваться и смотреть на него. Впереди Лиза открыла дверь своего купе, быстро закрыла за собой, чтобы никто не заглянул внутрь, и присоединилась к нашей процессии. Кто-то похлопал меня тяжелой ладонью по плечу. Опять Вольфганг. Лица я не видел, но чувствовал, как прожигает мой затылок его злорадная усмешка. – Похоже, старина, он вас переиграл. Теперь ваша книга будет второй скрипкой. Слушателей собралось меньше, чем ожидал Ройс, и они были полусонными. Мы расселись по стульям и диванам, а Ройс встал у стойки, поглаживая подтяжки и пересчитывая нас по головам. Писатели пришли все, а вот из остальных – только Симона и Харриет, которая, должно быть, проснулась, когда наша колонна проходила мимо их с Джаспером купе (я представил, как они играют в «камень-ножницы-бумага», чтобы определить, кому придется встать и выяснить, в чем причина переполоха). Джаспера, Дугласа и Уайатта среди нас не было, как и поклонниц Эрики Мэтисон. Купе Аарона и Синтии находились по другую сторону от вагона-ресторана, и Ройс, похоже, не стал их будить, рассудив, что присутствие Аарона и Синтии не так уж и важно. Он все никак не решался начать и снова пересчитал присутствующих, постукивая пальцем по воздуху. В конце концов Вольфганг поднялся и сделал вид, что хочет уйти, лишь так заставив Ройса прервать подсчет потерь и громко откашляться. – Уверен, каждый из вас ломает голову над тем, зачем я собрал всех, тем более в такой ранний час, – произнес он наверняка заготовленную заранее вступительную фразу. Все недовольно заворчали, прекрасно понимая, почему оказались здесь. Но и это не заставило Ройса хотя бы на шаг отступить от сценария. – Возможно, вас удивит эта новость, но Генри Мактавиш был убит. И убийцей был кто-то, находящийся в этом помещении… – Он запнулся и быстро поправился: – Простите, в этом поезде. Его запинка многое объясняла. Ройс не хотел начинать свои разглагольствования, потому что в вагоне-баре не оказалось кого-то важного для его версии. Это могли быть Джаспер, дамы из книжного клуба, Уайатт, Аарон, Синтия, Дуглас и, вероятно, Джульетта. Возможно, Ройс не знал, что она сошла с поезда. Я бы добавил еще и Брук, но как раз в этот момент она вошла в вагон-бар и устало прищурила глаза, пытаясь понять, что здесь происходит. Брук села рядом с Лизой, которая тут же отодвинулась, явно недовольная такой соседкой. – Не тяните, – сказала Симона, но это лишь сбило Ройса с мысли. – Вам нужны наводящие вопросы? – не удержался я от подначки. – Я уже задавал их вам. – Не могли бы вы просто… – вспылил он, но прижал кулаки к бокам и шумно выдохнул. – Спасибо, Эрнест, я прекрасно справлюсь сам. Порывшись в кармане, он с легким смущением вытащил блокнот, затем отцепил от него ручку с логотипом «Джемини» и принялся водить ею по пунктам своего выступления. – У многих из нас были причины не любить Генри Мактавиша. Некоторые, вероятно, даже порадовались его смерти. Но есть только один… или одна… – на этом месте в его конспекте точно было написано «многозначительная пауза», – кто действительно мог на это решиться. Симона громко зевнула. Румянец медленно пополз вверх из-под воротника Ройса. – Давайте оглядимся. Среди нас есть автор, который считает, что Генри украл у нее идею книги. Есть литературный агент, решивший урвать кусочек от прибылей Мактавиша, но оказавшийся у метафорического разбитого корыта. – Он наклонил ручку в сторону сначала одной, а затем другой подозреваемой, и они обе нахмурились; честно говоря, до этого момента доводы Ройса выглядели вполне разумно, я и сам рассматривал оба варианта. – У нас также есть писатель, ненавидящий коммерческую литературу. – Вы серьезно думаете, что это мотив? – фыркнул Вольфганг. – Я не убивал его. Ройс задумчиво помолчал, а потом провел ручкой в блокноте горизонтальную черту, будто достаточно было просто не согласиться с ним, чтобы тебя вычеркнули из списка подозреваемых. – Кроме того, у нас есть запутавшийся автор, – он показал ручкой на меня, – которому отчаянно необходим сюжет для новой книги. Возможно, он решил сам его создать. К тому же на кон поставлено много денег. А может быть, кто-то еще хочет помочь ему, какой-то близкий человек, например… – Ройс завертел головой, очевидно отыскивая Джульетту. – Она спит, – ответил я, и Лиза бросила на меня удивленный взгляд, но я в притворном ужасе схватился за голову и охнул от внезапного прозрения. – Если только… если только она снова не отправилась убивать. – Если вы не желаете относиться к этому серьезно… – Запутавшийся автор ко всему относится очень серьезно. – Я театрально нахмурил брови. – Значит, я подозреваемая? – подняла руку Лиза. – Алан, расскажите, почему вы меня подозреваете? – Я сомневаюсь, что бывшая любовница… – Между прочим, звучит довольно правдоподобно, – заметила Мейджорс. – С психологической точки зрения. – Вы производите впечатление человека, сознающего, сколько воды утекло за двадцать лет, – сквозь зубы сказал Лизе Ройс, слишком охотно отвергая возможный мотив убийства. – Так что я не считаю вас основной подозреваемой. – Значит, я могу идти спать? – Нет! – брызгая слюной, прошипел Ройс. – Я еще не сказал… – Следует отдать вам должное, Ройс, – перебил его Вольфганг. – Обычно ваши слова действуют на меня как снотворное. Но на этот раз у вас получилось на удивление занимательно. – А как насчет вас? – спросил я. – Чем вы не подозреваемый? – Генри был… э-э-э… – Ройс осекся. – Моим другом. – Мейджорс, а вы как считаете? – продолжал я допытываться. – Если говорить о психологии, то при близких личных отношениях такое вполне вероятно. – Вас очень разозлило, что Генри не дал вам одобрительный отзыв, – напомнил я. – Вы сами говорили, что он в долгу перед вами, в большом долгу. – Я этого не говорил, – побледнел Ройс. – Говорили. И к тому же были тогда пьяны в стельку. Я встретил вас, когда вы собирались зайти к Мактавишу и всыпать ему перцу. Но вместо этого могли всыпать и чего-то другого. – Можете вы наконец заткнуться?! – Ройс вздохнул. – Все должно происходить не так. Я буду обходить вас по очереди, разбивать ваши алиби, а потом назову убийцу. Это ненормально, когда кто-то срывает своими замечаниями кульнимацию! – Куль-ми-нацию, – хором поправили мы с Вольфгангом. Если бы «Ган» был паровозом, горящие уши Ройса могли бы служить ему вместо топки. – Только один человек имел реальный мотив. Вот на что указывают улики. Тот, кто пришел в купе Генри, тот, кто был ему близким другом и мог тайком что-то подлить в его флягу. Тот, кто был расстроен суммой, которую может потерять на следующей книге Генри. Тот, кто предложил ему чек на двадцать пять тысяч, чтобы Генри изменил концовку. Генри отклонил предложение – сжег чек прямо на глазах у убийцы. Готов поспорить, вы не знали, что у меня есть эта улика, так ведь, Эрнест? – Он похлопал себя по карману, собираясь показать обгоревший чек, но, разумеется, так и не нашел его. Я спрятал улыбку. – Они подрались, и он разбил до крови нос Генри. Этот человек понял, что следующая книга мертвого Генри продавалась бы вдвое лучше, чем живого. И звали этого человека… Я на секундочку прервусь и покажу список имен, чтобы вы могли понять, кто на данный момент приблизился к отметке в 106 упоминаний, если это вам поможет: Генри Мактавиш: 286 Алан Ройс: 220 Симона Моррисон: 96 Уайатт Ллойд: 90 С. Ф. Мейджорс: 86 Лиза Фултон: 83 Вольфганг: 77 Аарон: 59 Брук: 57 Джаспер Мёрдок: 55 Харриет Мёрдок: 50 Дуглас Парсонс: 35 Книжный клуб, Вероника Блайт, дама с прической «улей»: 26 Синтия: 25 Хейнкель Хабар: 24 Эрика Мэтисон: 11 MongrelWrangler22: 6 Трой Фёрт: 3 Джульетта: ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ Ноа Уитрок: ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ (поскольку он был представлен в середине повествования, слишком поздно, чтобы оказаться убийцей, согласно правилам честной игры в детектив). Мейджорс явно поднялась в списке, и в нижней части тоже произошли какие-то подвижки, так что Аарон, Джаспер, Харриет и Брук почти сравнялись. Ройс перешел в категорию «слишком очевидный», а кроме того, зачем было устраивать это «грандиозное разоблачение», если он и был убийцей? Некоторые были включены в список лишь для того, чтобы сделать его более представительным, но, если учесть, что Вольфганг, например, добавил с последнего подсчета лишь жалкие тридцать семь пунктов, все еще может измениться. И не забудьте сложить разные имена одного человека. Ладно, отступление закончилось. Давайте позволим Ройсу закончить речь… – Уайатт Ллойд! Все замолчали, переваривая сообщение, хотя больше чесали голову, чем охали. Согласно голой статистике, упомянутый девяносто один раз Уайатт (теперь уже девяносто два) определенно мог быть убийцей. – Это доказано? – нарушив молчание, недоверчиво спросила Брук. Я мысленно перебирал улики. Мотив у Уайатта точно был: Ройс прав, что это финансовый вопрос. Но я слышал, как они спорили в купе Уайатта, а вот Ройс об этом не знал. Значит, там Генри и сжег бы чек. К тому же я был уверен, что нос Мактавишу расквасила Лиза. – Это чертовски точно доказано! – рявкнул Ройс. Теперь руку подняла Симона: – Не уверена. Где вы нашли чек? – За двадцать пять тысяч Генри и пальцем бы не пошевелил. У него аванс должен быть шестизначным, – заметил Вольфганг. – Разве у Уайатта сбиты костяшки пальцев? – удивилась Мейджорс. – Я что-то не заметила. – ПОСЛУШАЙТЕ! – взвыл Ройс. – Я рассказал все в точности так, как это случилось. Генри Мактавиш был убит, и Уайатт Ллойд – ни капли в этом не сомневаюсь – его убийца! После окончания речи Ройса не прошло и миллисекунды, когда из хвоста поезда донесся пронзительный крик. Никто не произнес ни слова и не сдвинулся с места, прежде чем в вагон-бар ворвался запыхавшийся Джаспер и сказал: – Уайатт Ллойд убит.

Юридическая драма Глава 26 Рукопись. Кровь. Труп. Купе Уайатта превратилось в живодерню. С нижней полки сброшен матрас, простыни изодраны, подушка валялась на полу. Дверь в туалет измазана кровавыми отпечатками пальцев. На столике рядом с окном лежала стопка бумаги толщиной с кулак. Внизу, между столом и дверью в туалет, сидел Уайатт Ллойд. Он опирался спиной в угол стены, голова упала на грудь. Стекавшая с шеи кровь образовала на груди жуткую красную манишку и собралась в лужу на полу под ногами. Уайатт был в синих атласных трусах и некогда белой футболке. Вероятно, он лежал в постели, когда на него напали. Нижнее белье придавало картине даже более оскорбительный вид, чем запекшаяся кровь. На локте был намотан кусок пропитавшейся кровью ткани – голубой шарф Симоны. Причина кровотечения торчала у него из шеи – стержень ручки с логотипом издательства «Джемини». Я вспомнил, что точно такой же ручкой, с тонким как бритва острием, указывал на меня Ройс. Нетрудно было представить, как ее всаживают в мягкую шею Уайатта, он опирается руками на дверь в туалет, хватает первую попавшуюся тряпку, чтобы остановить кровь. Мы столпились в дверном проходе, но никто не желал заходить в купе. Только толкались в переполненном коридоре, вытягивая головы и пытаясь что-то разглядеть. Ройс стоял позади всех и подпрыгивал, тоже пытаясь заглянуть внутрь. Похоже, он был раздосадован тем, что его главный подозреваемый внезапно оказался жертвой. Поднявший тревогу Джаспер ушел за Аароном. Симона отпихнула меня в сторону, секунд пять рассматривала купе, а потом развернулась обратно к коридору. – Ох! – закрыв лицо руками, произнесла она. – Какая потеря! Я накрыл ее руку своей: – Понимаю, он не заслужил это. Она стряхнула мою руку, словно водоросль: – Придется теперь отдать шарф в химчистку. – И пошла прочь, покачивая головой. – Простите, можно мне взглянуть? – продолжал свои попытки просунуть нос в купе Ройс, которому, при его телосложении, не оставалось ничего другого, кроме как пробиваться сквозь чащу чужих спин. – Да пустите же! – Вы затопчете все место преступления, – сказала, обернувшись, Лиза. – Думаю, мой опыт судебного патологоанатома может здесь пригодиться, – надулся он. – Сомневаюсь, вы ведь предполагали, что он и есть убийца. – Может быть, он не вынес тяжесть вины, – возразил Ройс. – И покончил с собой. – Воткнуть себе в шею ручку – не самый надежный способ самоубийства, – заметила Мейджорс. – Кроме того, не думаю, чтобы человек, решивший убить самого себя, так разгромил свое купе и отчаянно пытался остановить кровотечение. – Дайте мне осмотреть труп, и я все вам объясню. – Ройс, думаю, у вас нет права что-то здесь осматривать, – не удержался я и чуть сдвинулся, преграждая проход. – Мне сказали, что весь ваш медицинский опыт – сплошная выдумка. Вы никогда не работали патологоанатомом, а были всего лишь интерном. Ваша биография так же раздута, как и ваше эго. – Однако вы были рады принять мой совет, когда вас это устраивало, – парировал он. – Я учился не один десяток лет! У меня два высших образования. Я поступил в тот же университет, что и Артур Конан Дойл. Вот вам моя bona fides. А «Сандей таймс» писала, что у меня правильный научный подход. «Сандей таймс», вероятно, никогда не встречалась с Ройсом лицом к лицу. – Так уж и быть, учитывая ваш реальный опыт работы в криминалистической лаборатории, мы дадим вам знать, когда нам понадобится кофе. – Ах так! – затрясся от возмущения Ройс. – Раз вы не хотите относиться ко мне с уважением, я… я… я отказываюсь назвать причину смерти. – У него из горла торчит ручка, – сказал я. – Думаю, мы догадываемся, в чем дело. После этих слов Ройс в ярости убежал, заставив Брук отступить в нишу кухонного уголка. Она подошла к нам, но Лиза положила ей руку на плечо и отвела подальше. – Там все в крови, – объяснила Лиза. – Вы слишком молоды, чтобы смотреть на такое. В конце концов Вольфганг первым вошел в купе. Переступил через ноги Уайатта, взглянул на пачку бумаги на столе и пролистал несколько страниц. Я шагнул за ним, собираясь обследовать купе, не настолько, впрочем, большое, чтобы не заметить самое важное еще от двери. Я пока не мог решить, то ли убийца разворотил здесь все, разыскивая какую-то вещь, то ли беспорядок вызван отчаянной борьбой. Лежавший на полу чемодан Уайатта был закрыт. Если кто-то что-то и искал, то не слишком старательно. Я взглянул через плечо Вольфганга на верхний лист, на котором на пишущей машинке аккуратно было напечатано название рукописи: «Жизнь, смерть и виски», а под ним слова «Первый черновик» и дата нашего отъезда из Дарвина. Это означало, что автор закончил книгу или, во всяком случае, отпечатал титульный лист в первый день поездки. Еще ниже от руки было написано: «Генри Мактавиш». Факты говорили сами за себя: Мактавиш закончил рукопись, подписал ее и передал Уайатту, и, значит, подслушанный мной в первый вечер спор можно отбросить в сторону. – Это не роман о Морбанде, – сказал Вольфганг, поднимая взгляд от рукописи. Я изобразил на лице изумление: он ведь не знал, что я слышал, как Уайатт именно на это и жаловался. – Но это и не детектив, – удивленно вскинув брови, продолжил Вольфганг. – Это серьезная литература, и неплохая притом. Я мысленно отметил, что это был первый комплимент, услышанный мной от Вольфганга. Похоже, он и сам от себя такого не ожидал. – Мактавиш и серьезная литература? – не поверила Мейджорс. – Разумеется, это все еще Мактавиш. Ему никогда не избавиться от своих недостатков. Стиль писателя сродни татуировке – некоторые привычки очень живучи. Но в отдельных аспектах он определенно прибавил. – Кажется, Вольфганг наконец понял, что сказал что-то хорошее, и поспешно добавил: – На мой взгляд, конечно. Я вспомнил, каким жестом Симона показала продажи самого Вольфганга. Неудивительно, что Уайатта новый роман огорчил. Мактавиш не просто отказался от популярного героя, но и шагнул в сторону не самого продаваемого жанра. Но это был интересный шаг, и Мактавиш стал выглядеть чуточку человечнее в моих глазах. Даже он, продав столько книг, хотел, чтобы его считали серьезным писателем. – Лиза, пришло ваше время показать себя, – сказал я. – Кому теперь принадлежит «Жизнь, смерть и виски»? По закону. Лиза на секунду задумалась. – Книга все еще принадлежит Мактавишу, хотя он и умер. Авторские права обычно остаются за создателем семьдесят лет после его смерти. Считая от вчерашнего дня, я полагаю. – Но Уайатт рассчитывал заработать на ней кучу денег, поэтому Ройс и решил, что он был убийцей. Мактавиш приносит ему книгу не того жанра, Уайатт убирает его, и ценность романа взлетает до небес? Правильно. – Да, но только за счет роста продаж, – ответила Лиза. – Права Уайатта на публикацию никак не изменились бы. Либо у него есть договор, который можно согласовать с наследником, либо у него нет текущего договора, и ему придется выкупать права у наследника. – Генри был убежденный холостяк, – напомнил Вольфганг. – У него нет семьи. – К кому же тогда перейдут авторские права? – Или правополучатель указан в завещании, – сказала Лиза, – или, надо полагать, потребуется официальное утверждение, которое и определит законного правопреемника. – И какой-нибудь человек может заявить, что он законный правопреемник, так? – Да, в этом и смысл утверждения завещания, там всем этим и занимаются. Но кто может им быть в случае с Генри? – пожала плечами Лиза. – Давным-давно пропавший брат, et cetera et cetera [17] , – проворчал Вольфганг, все еще уткнувшийся носом в рукопись. – Они всегда появляются откуда-то из глухомани, как только запахнет деньгами. – А Уайатт не может заявить о правах? – Как издатель Генри – нет, не может. – Но они ведь дружили много лет, – сказала Мейджорс, стоявшая возле зеркала и шкафчика для посуды. – Не так уж глупо предположить, что Уайатт мог быть наследником Генри. Старые друзья тоже могут попасть в завещание. И это снова дает Уайатту мотив для убийства. Но мотив для убийства самого Уайатта… Ну… тот, кто, скорее всего, получит выгоду, будет вторым в очереди. Эй, на этой ручке логотип «Джемини». Где можно раздобыть такую? – Подарок от издательства, – ответил я. – У Ройса такая есть. – Он держал ее в руке, когда выступал перед нами с маленькой речью, – добавил Вольфганг. – Рискну предположить, что Ройс очень старался, чтобы мы ее заметили. Я вспомнил, как Ройс тыкал ручкой в собравшихся, строго следя, чтобы никого из нас не пропустить. Я как-то особенно остро это прочувствовал. – Наверное, у Мактавиша она тоже была, – предположила Лиза. – Вы не видели такой же ручки в его купе? Я покачал головой. Единственная ручка, которую я там видел, была с колпачком. К тому же я был не первый, кто заходил к Мактавишу. Как тогда сказала Брук? «Я пришла за сувениром». – А у вас? – спросил Вольфганг, и я, только проследив за его взглядом, понял, что он обращается к Лизе. – До того, как вы сменили издательство? – Может быть, дома где-то есть, – ответила Лиза. – На самом дне ящика. Я издавалась в «Джемини» много лет назад. – Как удачно, – заметил Вольфганг. – А это что? Мейджорс показала на шкафчик, где рядом с миниатюрным сейфом, открытым и пустым, стояли два деревянных пенала. Она приоткрыла один. Внутри, на белой шелковой ткани, лежала ручка «Джемини». Мейджорс проверила второй, там было то же самое. Никогда не задумывался об этом, но футляр модной ручки очень похож на гроб. – Возможно, был и третий, – добавила Мейджорс. – Какого черта вы здесь делаете?! – спросил Аарон, появившийся в дверном проеме. За спиной у него топтались Джаспер и Харриет. Должно быть, они и привели Аарона. – Расследуем, – ответил я. – Размышляем, – сказала Лиза. – Читаем, – заявил Вольфганг. – Вон! Вон! Вон! – Аарон вытолкал нас в коридор и закрыл дверь. – Не могу поверить, что вы заставили меня это сказать, но прекратите свои игры с покойником. – Это не игры, – возразил я. – Если убийца находится в поезде, мы хотим выяснить, кто он такой, прежде чем убьют еще одного из нас. – Еще одного? – всхлипнула Брук. – Когда сможет прибыть полиция? – спросил я Аарона. – Мы сейчас посреди пустыни, они не смогут. – Пошлите вертолет, – предложил я. Аарон пожевал губу. – Все заняты тушением пожара. Свободных нет. «Проклятые птицы», – подумал я. – Вернитесь в Алис-Спрингс, – сказала Мейджорс. – Сколько до него? Часов шесть или около того? – Ага, я просто разверну состав и поеду в другую сторону, да? – Ладно, тогда просто остановите поезд и вызовите автобус, – не отступал я. – Здесь по-прежнему ходят товарные поезда. Мы должны добраться до стоянки, чтобы нас смогли обогнать. – Ну так измените свое дурацкое расписание, – вмешался Вольфганг и навис над Аароном с устрашающим, несмотря даже на его полосатую пижаму, видом. – Я хочу немедленно покинуть эту груду ржавого железа. – Послушайте! Вы все здесь не сыщики и не полицейские! – огрызнулся наконец Аарон. – Я прошу вас, как и в прошлый раз, вернуться в ваши купе и ждать. Мы остановимся в Мангури, прибудут полицейские, мы пропустим пассажирский поезд, а затем помчимся прямо в Аделаиду. – А как же Кубер-Педи? – спросила Лиза. – Там по плану должна быть следующая остановка. – Это маленький городок, но по меньшей мере тысяча жителей в нем наберется, верно? – добавил я. – Мы не будем останавливаться в Кубер-Педи, – объявил Аарон. – Мы остановимся в Мангури, ближайшем к Кубер-Педи населенном пункте. Вокзала в Мангури нет, только платформа посреди пустыни, построенная для того, чтобы можно было пропустить товарный поезд, и у нас нет другого выбора, кроме как отправиться туда, если мы не хотим, чтобы нам врезались в хвост. Между нами и городом сорок километров сплошных шахт. Поверьте мне, это лучший план – остановиться в Мангури, пропустить товарный поезд, а потом отправиться прямиком в Аделаиду. Надеюсь, мы окажемся там на двенадцать часов раньше обычного времени прибытия. Вольфганг уже направился к выходу. – Ладно, а я надеюсь, что не умру до этого момента. Пожалуйста, принесите мне завтрак в купе, – бросил он через плечо. Аарон широко развел руки, будто хотел показать, что не может предложить нам ничего лучше. Синтия принесла стул и уселась на нем в коридоре. Очевидно, ей приказали охранять купе Уайатта. Адреналин схлынул, и вернулось ощущение времени: уже приближался рассвет. Глупо было желать друг другу доброй ночи: с одной стороны, слишком официально, а с другой – в нашем положении явно недостаточно. Во фразе «спокойного сна» скрыто прозвучало бы «будьте осторожны». А «увидимся завтра» превращалось в мрачный вопрос. Однако мы все равно обменялись любезностями и разбрелись по купе. Когда я добрался до своей двери, со мной оставалась только Лиза. Ее купе находилось ближе к вагону-бару, а значит, Лиза нарочно прошла мимо него. – Как вы считаете, любовь или деньги? – спросила она. – Это просто не могло случиться из-за денег. Если кто-то имел финансовые мотивы, чтобы убить Мактавиша, то причин убивать еще и Уайатта у него не было. В первую очередь я подумал о Джаспере, но мои ночные предположения о том, что он захотел убрать конкурента, видимо, оказались ошибочными. Еще имело бы смысл подозревать, что он убил Мактавиша, чтобы обеспечить подписание договора на книгу, но ему меньше, чем кому-либо еще, было бы выгодно убить Уайатта, с которым он только что этот договор подписал. – Как вы узнали, что это случится? – Я этого не говорила, – нахмурила брови Лиза. – Вы сказали: когда что-то случится, я подумаю, что убийца – вы. Возможно, вы рассчитывали, что труп найдут только утром. Может быть, Джаспер нарушил все планы, обнаружив мертвого Уайатта среди ночи. Вы это имели в виду? Она огляделась. Темный коридор был пуст, тени от растущих вдоль дороги деревьев пробегали по ее лицу, как мерцающее колесо рулетки. Она наклонилась ко мне и, понизив голос, сказала: – Вы и в самом деле хотели спросить об этом в тот момент, когда мы остались одни? – Если вы хотели, чтобы это прозвучало угрожающе, нужно было говорить более убедительно, надавить посильнее, – ответил я. – К тому же вы сами пошли за мной. Я подумал и решил, что все это предназначено для записи. Вы хотите обеспечить себе место в моей книге, стать ее героем со своей собственной историей. Поэтому вы из сил выбиваетесь, чтобы устроить яркую сцену. Нет, я не считаю вас убийцей, но вам нужно, чтобы я что-то сказал о вас. – (Ее щека дернулась.) – Невозможно навредить репутации умершего [18] , если дело в этом. Она продолжала молчать, и я решил подойти с другой стороны: – Я не знал, что Уайатт вас издавал. – Он издал мою дебютную книгу. Об угонщице машин. Я ничего не скрываю. Любой может проверить. Издательство я сменила для этой книги. Исключительно по деловым причинам. – Она многозначительно подняла палец. – Чтобы вы не забегали вперед. – Я и не собирался. – Я верю в это даже меньше, чем Аарон, заперший нас в смертельной ловушке, – наклонившись еще ближе, сказала она. – Вот вам мой юридический опыт, которым вы так хотели воспользоваться. Я достаточно долго работала с полицией, чтобы понять, как они действуют. Отвезти нас на автобусе в Кубер-Педи – проще простого. Городок небольшой, но там есть гостиница и крохотный аэропорт. Но чем больше звеньев в цепи – автобус до города, к примеру, – тем слабее она становится. Так что сейчас мы надежно заперты. Никто не войдет, никто не выйдет. Только тут до меня дошло. – Не могут же они… – Могут. Они не хотят, чтобы убийца сбежал, и поэтому заперли нас вместе с ним. На всю дорогу домой. Глава 27 Есть такая поговорка: «Не пяться задом в Кубер-Педи». Кубер-Педи знаменит по двум причинам. Во-первых, там невообразимая жара, заставляющая бóльшую часть из тысячи горожан жить под землей. Их дома утоплены в склоны горы, а каменные стены комнат напоминают ядерные бункеры пятидесятых годов прошлого века. Двери либо вырублены в скальной породе, либо это просто люки в земле. Что удивительно, вторая особенность – вовсе не дефицит витамина D, как можно было подумать, а опаловые рудники. Еще необычнее то, что эти подземные богатства не захвачены одной горнодобывающей корпорацией-мультимиллиардером. В основном их добывают мелкие предприятия вперемежку с оптимистами-одиночками. Ходят слухи, что в городе полным-полно тайных миллионеров, предпочитающих изображать бедняков, чтобы люди не узнали, какие богатые у них участки, и не забрали себе. Добыча опалов ведется просто: вырыл яму, проверил яму, забросил яму. Власти Кубер-Педи требуют, чтобы шахты оставались открытыми, а отработанную породу высыпали рядом. Таким образом достигаются две цели: защита людей от падения в плохо засыпанную шахту и сообщение о том, что участок уже обследован. В результате вся пустыня вокруг усеяна шахтами и холмиками пустой породы. Хотя Кубер-Педи и не виден со станции Мангури, где стоял теперь поезд, эти ямы все еще маячили перед глазами, словно постоянно расширяющийся пояс астероидов. Порой они отстояли на метр одна от другой, хотя и отличались по глубине и степени опасности для жизни. Главный совет каждому, кто сюда попал: смотри под ноги. И никогда не пяться задом. Мне самому не особенно грозила опасность свалиться в яму, потому что всех нас заточили в наших купе до конца поездки. Но я не завидовал дублерам Аарона и Синтии из другого конца поезда, где обычные пассажиры, ничего не знавшие о предполагаемом убийстве Мактавиша и очевидном убийстве Уайатта, были ужасно недовольны сокращением путешествия, которое случается раз в жизни. Я смотрел из окна на тысячи шахтных термитников, пытаясь разобраться со своими версиями, мотивами и подозреваемыми и определить единственно верные. Раскрытие преступления мало чем отличается от добычи опалов: вырыл яму, проверил яму, забросил яму. Честно говоря, я полагал, что уже мог исключить четверых подозреваемых, и мне не хватало всего одной детали, чтобы покончить с остальным. Нужно просто вырыть еще одну яму. Между участками старателей пропетлял, поднимая столбы пыли, полноприводной «лендкрузер» и затормозил рядом с поездом. На машине не было никакой эмблемы, да и вылезший из нее мужчина не носил форму, но было ясно, что это либо полицейский, либо детектив. На спине у него висел небольшой рюкзак, а на голове была широкополая шляпа, потерявшая форму от долгого использования, не то что туристская модель Дугласа прямо из коробки. Бежевый фермерский костюм плохо сидел на нем, а густые усы он, видимо, отрастил для того, чтобы мухи не залетали в рот. Мужчина просунул голову в салон «лендкрузера» и сказал что-то в переговорное устройство, вмонтированное в приборную панель, а затем направился к поезду и постучал в борт вагона-бара. Видимо, остальные пассажиры лучше меня исполняли приказ, потому что в коридоре было настолько тихо, что я, выйдя из купе, почувствовал себя преступником. После трех дней пути, когда под ногами грохотали колеса, тишина казалась еще более глубокой. В книгах убийство всегда представляется захватывающим, но в реальной жизни это скорее адреналиновые качели, и временами просто необходимо побыть в одиночестве. Такими замкнутыми и задумчивыми были сейчас все в нашем вагоне. Возле купе Уайатта дремала на стуле Синтия. Я на цыпочках прокрался мимо нее. В вагоне-баре Аарон болтал с полицейским. Заметив меня, он немедленно показал на меня пальцем: – Нет-нет! Опять? Только не это! Только не вы! У нас теперь есть профессионалы. Вернитесь, пожалуйста, в купе. – Я хочу знать, что здесь происходит, – заявил я. – Это и есть тот самый детектив-любитель, который вам помогает? Усы полицейского дернулись в ухмылке. – Он не помогает, – решительно возразил Аарон. – Честно говоря, они тут совсем ополоумели. Я подошел к полицейскому и протянул руку: – Эрнест. – Детектив Хатч, – представился он и ответил на рукопожатие. – Прошу вас, детектив! – взмолился Аарон. – Этот фарс и так затянулся. Не думаю, что стоит его продолжать. – Рано или поздно мне нужно будет переговорить с Эрнестом. Так почему бы не сейчас? Уверен, его содействие может оказаться полезным. Я невольно выпятил грудь. «Может оказаться полезным». Еще как! Детектив положил мне руку на плечо и проводил к дивану. Даже сквозь рубашку я почувствовал, какая крепкая, грубая у него рука. Он был спокоен и никуда не спешил. Насколько я понял, Хатч планировал проехать с нами до Аделаиды, а потом вернуться в Мангури, чтобы забрать автомобиль. – Коллега, расскажите мне все, что знаете, – сказал Хатч, и, должен признаться, слово «коллега» воодушевило меня еще больше. – Итак, Генри Мактавиш упал замертво посреди выступления вчера утром. Мы подозреваем яд. Возможно, героин, но мы открыты и для других версий. – Мы? – Я и Алан Ройс. – А-а-а, тот самый, что работал патологоанатомом? – Хатч сцепил руки на груди. Я решил, что он из тех детективов, которые обладают достаточно подвижным умом, чтобы не записывать все подряд. Совсем как Морбанд. – Что ж, вы правильно поняли, – медленно кивнул он. – Героин. Судя по анализу крови. «Надо же! – подумал я. – Интерном был Ройс или нет, но он не подвел». – Так, что скажете еще? – У многих людей были причины убить Мактавиша, – продолжил я. – Я бы сказал, от личной неприязни до сильной ненависти. У каждого подозреваемого свои мотивы. Возьмем, например, С. Ф. Мейджорс. Она считала, что Мактавиш… Хатч расцепил руки и отмахнулся от моих объяснений: – Хорошо-хорошо. Давайте сначала поговорим о фактах, а потом перейдем к версиям. Что со вторым убийством? – Оно произошло рано утром. Мы нашли Уайатта, издателя Мактавиша, убитым ударом в горло, вскоре после того, как поезд отъехал от Алис-Спрингс. Так вот, это все усложняет. Можно допустить, что Уайатт имел серьезный мотив убить Мактавиша, потому что рассчитывал заработать кучу денег на посмертном издании его последней книги. Я описал Хатчу всю закулисную сторону дела, объясняющую, почему последние слова Мактавиша – собственноручно написанное имя на обложке, вероятно, последний след, который он оставил в мире, – приобрели большую ценность для издателя. – Но у кого был мотив убить Уайатта? Если снова взглянуть на наших подозреваемых, можно задуматься о Лизе Фул… – Так-так. Отличная работа. – Я еще не рассказал вам свою версию. – Еще успеем, успеем. – Он все-таки достал из нагрудного кармана блокнот, щелкнул ручкой и покатал ее между пальцами, как покерную фишку. – Итак, Уайатт Ллойд. Вы обнаружили труп, когда поезд был в пути, то есть Джаспер обнаружил. Он сказал, что находился в соседнем купе, услышал, как кто-то проходил мимо, а когда проснулся окончательно, почувствовал запах крови. Кто-нибудь видел, как Уайатт уходил после обеда на Телеграфной станции? – Я не видел, – ответил я. – Про остальных сказать не могу. Хотите, я выясню это, когда буду продолжать расследование? – Давайте разбираться не спеша, шаг за шагом. Мы определим ваш круг задач позже. – (Щелк, щелк, завертелась ручка.) – Значит, никто не видел его после обеда. Можно предположить, что он умер до отправления из Алис-Спрингс? – Не думаю. Кровь была свежая… вроде бы. – Вроде бы свежая? – повторил Хатч, перекатывая слова на языке так, словно они были иностранные. – Это медицинское заключение Ройса? Я откашлялся: – Не совсем. Я решил, что Ройс становится в этом деле ахиллесовой пятой и лучше не подпускать его к расследованию. – Мне это кажется разумным решением. Отгонять показушников подальше и использовать собственный бога-а-атый опыт, – протянул Хатч. От моего самодовольства в одно мгновение не осталось и следа. «Коллега», «круг задач» – точно с такими же словами посылают ребенка за мороженым. «У меня для тебя есть ва-а-ажное поручение, напарник!» – А медицинское заключение о времени смерти Уайатта? Как именно, – Хатч покрутил в воздухе ручкой, – оно было получено? – Это совершенно очевидно. – Да-да. Вроде бы свежая кровь. Очень хорошо. – Вы что, прикалываетесь? – Нет, мистер Каннингем. Я очень серьезен. Значит, вполне можно допустить, что Уайатт Ллойд был убит до отправления «Гана» из Алис-Спрингс. – Он что-то записал в блокноте. – Наверное. Но кровь была свежая. – Вроде бы. – Да, – уступил я. – Могло пройти какое-то время. Точно не знаю. – Ага. – Послушайте! – Я подался вперед. – Вам нужен мой анализ каждого подозреваемого? Я провел ряд допросов. – Допросов? Впечатляюще. – По моему мнению… – Думаю, мы будем придерживаться фактов, мистер Каннингем, – улыбнулся он. – Вы не заинтересованы в моем участии во всем этом, да? Просто любезничаете со мной? Его зубы на мгновение показались под усами, как белый тигр в тростниковых зарослях. – Нет, я не нуждаюсь в ваших взбалмошных версиях и легко могу обойтись без вашего представления. Мне нужно, чтобы вы помогли установить время некоторых событий. Я обернулся к Аарону: – Я не хочу сидеть здесь и терпеть покровительственные насмешки, в то время как убийца находится в поезде. Позвольте мне помочь вам. – Вы в полной безопасности. Убийцы вообще нет в поезде, – ответил Аарон. – Арест произвели еще в Алис-Спрингс. – Спасибо, достаточно, – строго сказал Хатч, но Аарон уже и сам догадался, что наговорил лишнего. Хатч повернулся ко мне, и сразу стало ясно: даже если его не интересуют мои рассуждения, он все же хочет, чтобы я ему что-то рассказал. – Вы кого-то арестовали? Кто это? Я прокрутил в голове список всех, кого видел после посадки в поезд. И мог бы поклясться, что сели все. За исключением разве что Уайатта. Может быть, его и впрямь убили до того, как поезд отошел от платформы? Я понимал, что Хатч мало ценит мои медицинские заключения, но даже он обязан был признать, что я способен отличить свежую кровь от засохшей. – Ума не приложу, кого вы могли арестовать в Алис-Спрингс. И не думаю, что мы здесь в безопасности, – добавил я, оглянувшись на Аарона. – Она за решеткой, – заверил меня Хатч. – А вы в безопасности. – Она? Хатч прикрыл глаза, осознав свою ошибку. А я наконец-то понял все. Почему он хотел поговорить со мной. Почему я не дождался ни звонка, ни сообщения до того момента, как связь была потеряна. Почему Хатч забеспокоился, что Аарон слишком много болтает. Я побледнел. – Вы, должно быть, шутите? – Джульетта ушла с обеда раньше вас. Вы видели ее после отправления? – Это просто смешно. – Я попытался встать. Хатч положил тяжелую руку мне на плечо и надавил, усаживая обратно. Несмотря на мешковатую одежду, мужчиной он был крупным, и его сила удивила и потрясла меня. – Я хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы. И это не смешно. – Он стиснул мое плечо еще сильнее. – Джульетта носила голубой шарф, который был намотан на кулак покойника. Если у вас нет убедительного объяснения этому, я хочу знать, видели ли вы ее между обедом и отправлением. – Вы все неправильно поняли. Это шарф Симоны. Джульетта только взяла его поносить. – Значит, Джульетта вернула его Симоне? – Вообще-то… нет… но она оставила его на завтраке, – внезапно вспомнил я. – А Уайатт подобрал! Потому что узнал шарф Симоны. Он сказал мне, что сам ей отдаст. Хатч посмотрел мне прямо в глаза: – Значит, единственный человек, который мог подтвердить, что Джульетта потеряла шарф, сейчас мертв? – Это правда, – признался я. – И нет, я не видел ее после обеда. – Но она ушла раньше вас, так? Взяла такси. Я уже поговорил с водителем. Он высадил ее на вокзале в Алис-Спрингс. Я скептически затряс головой: – Может быть, это потому, что вокзал находится в центре города? Ее багаж остался в купе, нетронутый. Она не возвращалась за ним. – Или хотела, чтобы вы так думали. Почему она сошла с поезда? Люди мечтают об этом путешествии, а она закончила его раньше времени. Или она убегала от чего-то? Вопрос показался мне ехидным. Должно быть, Хатч знал настоящую причину ее отъезда. Джульетта могла дать разумное объяснение своему поступку, когда ее допрашивали. Ну конечно. Все, с меня хватит! – Могу я идти? – твердо спросил я. Хатч ослабил нажим на мое плечо и похлопал по нему, как врач ребенка после укола: «Видишь, это совсем не больно». – Конечно. Спасибо за вашу экспертизу. Я не смог сдержать желание оставить последнее слово за собой. – Моя невеста не убийца. – Вроде бы невеста, не так ли? – ощерился Хатч. Я не поверил. Ни на секунду. Даже мысли такой не допускал. Джульетта невиновна. Она не могла быть виновной. И эта слепая вера, которой Джульетта так хотела от меня двенадцать часов назад, пробудила во мне что-то новое. В детективах золотого века, по правде говоря, не требовались ни прорисовка характеров, ни мотивы: их raison d’être [19] составляло интеллектуальное любопытство. Этого было достаточно, чтобы вызвать исследовательский зуд, желание решить загадку просто потому, что она и создана для решения. Я тоже начинал с этого, из чистого любопытства стараясь свести все факты воедино, не задумываясь о том, что ответ означает. Потом мои мотивы стали шире: теперь я хотел создать из этого книгу, а дальше убийство Уайатта оказалось куда более жестоким, чем смерть Мактавиша, поиски сюжета сменились страхом. Но все мои мотивы – любопытство, обналиченное в тревогу за собственную безопасность, – были эгоистичны. Как раз то, что хотела сказать Джульетта, когда спрашивала, чья это история. Моя. Я представил себе Джульетту, сидящую на алюминиевой скамье в камере. Действия детектива перестали быть загадкой. Теперь я не просто хотел раскрыть дело, я обязан был его раскрыть. И быстро. В тот момент, когда на меня снизошло откровение, одновременно произошли два события. Во-первых, из громкоговорителя приплыл голос Аарона, объявившего, что путь свободен и через пять минут мы отправимся из Мангури в заключительный рывок до Аделаиды. А во-вторых, я заметил разбитое стекло «лендкрузера» детектива Хатча и чью-то тень на водительском сиденье. Я выскочил из купе, но не успел пробежать весь коридор, как наткнулся на Хатча. Он стоял у двери в купе Уайатта и, цокая языком, осматривал место преступления. Проснувшаяся Синтия вскочила, увидев мое приближение. Хатч обернулся и выставил вперед руку, останавливая меня. – Думаю, вам лучше вернуться в свое купе, – сказал он, но в просвете между его рукой и телом я успел разглядеть все, что мне было нужно для подтверждения своих подозрений. – Хватит, приятель! Предоставьте это дело юристам и суду. Меня так и подмывало гаркнуть ему: «Кто-то хочет угнать ваш „лендкрузер“!», но я лишь примирительно поднял руки вверх и попятился. Стараясь сохранять непринужденный вид, я направился обратно к себе, но ноги так рвались перейти на бег, что мне пришлось сдерживать себя. Убедившись, что Хатч отвернулся, я проскочил мимо своей двери и двинулся в сторону тамбура. Там уже ноги понесли меня во всю прыть, пока я не уткнулся в хвост последнего вагона и не повернул ручку двери на площадку для курения. Жар пустыни стеной обрушился на меня. Я поморщился от белого сияния. Но тут поезд с грохотом ожил и покатил вперед, прямиком до Аделаиды. Я посмотрел вниз, где земля превращалась в ленту конвейера. Скорость увеличивалась от прогулочной ходьбы до бега трусцой, а затем и к стремительной скачке. Земля начала расплываться. Времени на сомнения больше не оставалось. Я вырыл яму. Теперь пора было отыскать опалы. Ухватившись за железные перила, я перемахнул через них и с хрустом приземлился на насыпи. Глава 28 У меня не было времени подумать о том, что поезд укатил вдаль, оставив меня на солнцепеке, без пищи и воды, в сорока километрах голой пустыни от ближайшего города. Или о том, что я в одиночку бросился в погоню за возможным убийцей, да еще и пешком, а у него есть машина. Я действовал инстинктивно, на одном адреналине. Я подозревал, что кража рано или поздно произойдет, только не знал, когда именно. Но, увидев тень в «лендкрузере», я вспомнил, что Синтия задремала на стуле, и понял, что это случилось. Быстрый взгляд за спину Хатча в купе Уайатта – это все, что мне требовалось: на столе было пусто. Рукопись «Жизнь, кровь и виски» пропала. Я помчался вдоль рельсов – поезд провез меня мимо «лендкрузера», и мне пришлось возвращаться. Грохот «Гана» затих, и я расслышал завывания автомобильного мотора, который кто-то отчаянно пытался завести без ключа, но увидел мое приближение, и провода выскользнули из потных пальцев. Я был, наверное, в пятидесяти метрах от автомобиля, когда угонщица прекратила безнадежные попытки, быстро взглянула на меня, перебежала дорогу и бросилась в пустыню, к шахтам. – Лиза! – закричал я. – Подождите! Я тоже отклонился от дороги и пробежал мимо огромного знака с черепом и перекрещенными костями, предупреждающего: «Опасно. Открытые шахты. Не ходите пешком». Лиза была впереди, но дистанция между нами сжалась примерно до десяти метров. Я смотрел под ноги, но старался не упускать ее из виду. Повсюду открывались отвесные стены ям с холмиками земли, насыпанными рядом. Лиза бежала осторожнее, и я постепенно догонял ее. – Я знаю, что произошло! – снова крикнул я. – Пожалуйста, давайте поговорим! Лиза не останавливалась, и я продолжал бежать, петляя между ямами и бугорками. Ближе, еще ближе. Я смотрел ей в спину. Секунд через тридцать я настигну ее. Левая нога скользнула в сторону. Посмотрев вниз, я увидел, как земля под ногой стекает в глубокую темную яму. Отчаянно взмахнув руками, я с трудом удержал равновесие, а потом постоял еще секунду на краю, глубоко вздохнув от облегчения. Когда я снова поднял голову, Лизы уже не было. Я повертел головой, но так и не увидел ее нигде. Все поле опаловых шахт казалось пустым, заброшенным. Только вдали в яркое голубое небо поднимались тонкие комариные ноги кранов и буровых установок. Я прислушался. Никаких шагов. Она не могла убежать от меня так быстро, я потерял равновесие всего на долю секунды. Может быть, упала? Тогда я бы услышал крик. Должно быть, она спряталась, притаилась где-нибудь за холмиком. Или даже перепрыгивала от одного к другому, возвращаясь в обход к машине. Или пробралась мне за спину. Я представил тянущиеся ко мне руки и резко развернулся. Никого. Только я и сотни безмолвных холмиков. Я осторожно двинулся вперед, теперь уже больше думая не о скорости, а о том, чтобы не шуметь, и заглядывая по пути за каждый холмик. – Выходите, Лиза, – сказал я. – «Ган» уехал. Мы остались вдвоем. Я шел по широкой дуге, позволяющей лучше разглядеть, что находится за каждой кучей земли. И вдруг заметил локоть. Неотчетливо, за три холмика от меня. Лиза и в самом деле пробиралась обратно к машине, перебегая от одного укрытия к другому, когда я отворачивался. Я видел ее лишь долю мгновения и решил отойти на шаг в сторону, чтобы проверить. Поговорка правильнее звучала бы так: «Не пяться задом и не отходи в сторону в Кубер-Педи», но время для придирок было не самым подходящим. На этот раз я шагнул в самый центр ямы, в пустоту. Меня качнуло вперед, нога мгновенно провалилась. Я сильно ударился грудью о край ямы, так что перехватило дыхание. Вторая нога соскользнула следом. Я попытался уцепиться за что-нибудь руками, но вокруг были только щебень, куски земли и острые камни, сдирающие кожу с голых пальцев и ломающие ногти. Я попытался закричать, но не смог даже вздохнуть. Ноги болтались в воздухе. Я уперся локтями, но и они постепенно сползали под тяжестью моего веса. Я понятия не имел, какова глубина этой ямы, но, даже если бы не разбился насмерть, здесь, в пустыне, меня бы все равно не нашли. Неделю умирать со сломанными ногами в темноте. Нет, лучше уж расшибиться сразу при падении. Я услышал топот бегущего. Трудно сказать, с какой стороны он прозвучал. Я барахтался все отчаяннее, но только обрушил еще больше земли, невольно создав почти идеальный тоннель для соскальзывания вниз. Я чувствовал кровь на кончиках пальцев, теплую и липкую. Плакали мои отпечатки пальцев уже во второй раз. Соскользнув еще на пару дюймов, я понял, что все кончено. Красная пыль в волосах, в глазах, на спекшихся губах. Умереть, стать пылью? По щекам покатились слезы. Будет ли видно небо со дна ямы или я умру в полной темноте? Я подумал о Джульетте, сидящей в камере. Есть ли там хоть крошечное окошко, чтобы она могла видеть ту же серебристую синеву, что увижу я из своей ямы, и, может быть, мне будет от этого не так одиноко? И я сорвался вниз. Глава 29 Меня схватили за запястья. Безжалостный рывок едва не вывернул мне плечи. Падение прекратилось. Я посмотрел вверх. На фоне солнца четко выделялся силуэт Лизы. Она широко расставила ноги, вонзив каблуки в землю на краю ямы. На секунду мы замерли, я висел в воздухе. Удержать меня Лиза смогла, но вытащить наверх сил не хватало. Я уперся коленями в стену ямы, оттолкнулся, и мы каким-то образом сумели побороть гравитацию. Я перевалился через край ямы и прижался щекой к земле, наслаждаясь тем, что еще способен дышать. Лиза сидела рядом, подтянув колени к груди и положив руки сверху. – Спасибо, – проговорил я. – Я не убивала его, – тихо сказала Лиза. – И второго тоже. Я не убийца, и поэтому не могла допустить, чтобы вы сгнили здесь. – Она вытерла нос рукой, волосы ее растрепались от долгого бега. – Но я не рассчитываю на то, что вы мне поверите. Я перекатился на спину, все еще тяжело дыша. Острый камень впился мне в шею. Вот что упускают авторы детективов в таких напряженных сценах: иногда героям необходимо немного отдышаться. – Вообще-то, я вам полностью верю, – приподнявшись на локтях, ответил я. – И я знаю, что он с вами сделал. Тогда, в Эдинбурге, в две тысячи третьем. Это не была интрижка, как все предполагают. Он вас изнасиловал. – Он не… Я думал, Лиза будет все отрицать, но в горле у нее вдруг что-то скрипнуло. Она смотрела прямо мне в глаза: – Его было не остановить. Я пыталась что-то сделать. Правда пыталась. Потом Мактавиш всем говорил, что я сама этого хотела. Я была молодая, подающая надежды дебютантка, а он знаменитый автор. Трудно в такое поверить. Все решили, что я его поклонница. Но было совсем не так. – Ничего-ничего. – Я никому об этом не рассказывала. Но Мейджорс была с нами в баре, пока мы не разошлись. Я уверена, она знала: случилось что-то плохое. Я пришла к ней, просила поддержать меня, но она не захотела поднимать шум по той же причине, по которой в конце концов замолчала и я. Вы не поймете. Я хотела стать известной своими книгами, своими словами и голосом, а не той меткой, что поставил на мне другой человек. Конечно, поначалу я хотела рассказать обо всем, – вздохнула она. – Пусть даже одна. Хотела обратиться в суд. Я ведь сопротивлялась, оцарапала ему спину, и у меня под ногтями осталась его ДНК. Вы ни за что не поверите, но из-за дурацкой ошибки лаборанта мой тест перепутали с каким-то другим. Позднее его нашли, но он уже был недействительным, поскольку не могло быть никакой уверенности, что он не поддельный. Уайатт угрожал мне, говорил, что я сама хороню свою карьеру, и к тому времени стало ясно, что у меня нет других вариантов, как только подписать соглашение о неразглашении. Деньги тоже сыграли свою роль. Но честно говоря, все сводилось теперь к моему слову против его слова, и соглашение казалось единственным выходом. И мне… нужны были деньги, – проговорила она сквозь зубы. – Как вы догадались об этом? – Причин несколько. Уайатт издал вашу первую книгу, а со второй вы пошли к другому издателю, и это намекает на какой-то конфликт. Разумеется, вы не хотели работать с человеком, который помог Генри Мактавишу выкрутиться без потерь. Но это стало понятно только после того, как сложились другие звенья головоломки. Мой агент Симона работала личной помощницей Мактавиша. У него был, скажем так, определенный стиль общения с женщинами. – Можно назвать и так. – Он был отъявленным мерзавцем, если хотите. Но это – субъективная оценка. Факты же таковы, что после Эдинбурга вы с Мейджорс отказались поддержать друг дружку в ваших обвинениях. В конце концов, вы ведь были там вместе и наверняка видели то, что могло бы помочь. Лиза сама мне сказала: «Совсем другая ситуация, чем когда она давала показания в суде». Кроме Мейджорс, у нее не было свидетелей. А без вещественных доказательств, которые суд не принял, никаких шансов на возбуждение дела не оставалось. – Мейджорс могла дать вам второй голос против его одного, но она отказалась помочь. Через год она поняла, что Мактавиш украл у нее идею новой книги, но все доказательства сводились к тому самому вечеру. И вы были свидетелем этого разговора. Она обратилась к вам, но вы уже подписали договор о неразглашении. К тому же вам, наверное, было больно вспоминать ту историю. Близко к тому, как все было на самом деле? Лиза бросила камешек в яму и посмотрела, как тот исчезает в темноте. Звука падения я не услышал, и в животе у меня похолодело. – Я не виню ее. У нее не было выбора. Она бы погубила свою карьеру. А мне бы пришлось нарушить соглашение, чтобы поддержать ее. Но было все равно больно. Наверное, поэтому я и решила не помогать ей. Сколько раз я видела такое! – Лиза покачала головой. – Этот мир не способен вынести сразу двух сильных, успешных женщин в одном месте, нам приходится соперничать. Так его устроили такие люди, как Уайатт. Я ничего не имею против нее, просто… я позволила Уайатту и Генри победить. Хотя сама и не понимала тогда, что делаю. Еще один камешек полетел в пропасть. – Это был ключ к пониманию, – сказал я. – Уайатт не смирился с тем, что ваша новая книга уйдет к другому издателю. А у Мактавиша было жестокое сердце. Вот они и придумали этот трюк. Разумеется, вашего нового издателя обрадовали слова Мактавиша на обложке, даже с оговоркой, что вы не видели ее до этой поездки. Сначала я решил, что вас потряс отзыв, но нет: вы были в ужасе. Потому что именно это слово было в письме, которое послал вам тогда Мактавиш. Симона работала у него помощницей, а Ройс, может быть, и извращенец, но я слышал одно и то же слово от них обоих: «фейерверк». И, поместив его на вашу книгу, они как бы ее пометили. Навсегда. Унижение, о котором знали только вы. – Все это выглядит весомой причиной, чтобы убить их обоих, – заметила Лиза. – А у вас все еще нет причин мне верить. Так почему же вы поверили? – Думаю, вид этих слов на обложке стал для вас последней каплей. Вы отправились в купе Мактавиша и сказали, что больше не будете молчать и вам плевать на соглашение. Он попытался откупиться от вас, как уже делал раньше, и выписал чек на двадцать пять тысяч долларов, который вы сожгли у него на глазах. Мир изменился; вы надеялись, что на этот раз вас услышат. Вы решились. В этот момент он и схватил вас. – Ага, – кивнула Лиза. Я вздохнул: – Вы меня разочаровали. Мне показалось, что мы решили говорить друг другу правду. Зачем же опять лгать? Лиза сглотнула. Она перестала бросать камешки в яму и просто смотрела вниз, как будто прыжок туда был подходящим способом закончить разговор. – Генри не хватал вас. Левый бок у него покалечен, и он всегда опирается левой рукой на трость. Если бы он попытался дотянуться до вас, то сделал бы это правой рукой. Если вы стояли перед ним, а иначе у вас не вышло бы ударить его в нос, то он должен был схватить вас за левую руку. У вас синяк на правой. Лиза втянула воздух сквозь зубы. – Ладно, – продолжал я. – Это не обвинение. Я просто пытаюсь сложить вместе все детали. Вам всегда хотелось побить Мактавиша, для этого вы туда и пришли. И ударили ему головой в нос. Отчасти – просто ради удовольствия, отчасти – чтобы спрятать в карман окровавленную салфетку. А синяк поставили себе сами, чтобы можно было все списать на самооборону, если Мактавиш посмеет заявить о нанесении травмы. Но это была только страховка: вы знали, что он промолчит, учитывая то, о чем вы с ним говорили. На самом деле вам нужна была салфетка. Точнее говоря, кровь на ней. Вот здесь-то и начались сложности. Лиза рассмеялась, но как-то нервно. – Зачем мне могла понадобиться окровавленная салфетка? – Вы родили ребенка. От него. Вот почему, в первую очередь, вы приняли плату за молчание – потому что были беременны. А теперь, спустя все эти годы, решили получить его ДНК как доказательство. Двадцать лет понадобилось вам, чтобы написать вторую книгу, отчасти из-за вашего отношения к этому бизнесу. Трудно было снова доверить кому-то свой труд, свою жизнь, в том числе и потому, что вы в одиночку растили ребенка. Инсценировка драки получилась замечательно, и вы ушли с тем, что вам было нужно, – с его ДНК. Но тут вдруг Мактавиш умирает, и вы понимаете, что можете оказаться главной подозреваемой. У вас с давних пор сложные отношения, а тут появляется вещественное доказательство жестокой драки. И теперь у вас есть еще более явный мотив, поскольку авторские права на все его книги, включая новую, должны перейти к наследнику. А ваш ребенок и есть этот наследник. Во всяком случае, анализ ДНК должен это подтвердить. И вы украли рукопись, чтобы защитить ее, надеясь, что к тому моменту, когда мы обнаружим ваше отсутствие, настоящий убийца уже будет пойман. Проблема лишь в том, что завести двигатель без ключа на деле гораздо сложнее, чем об этом пишут. А еще в том, конечно, что вам пришлось оставить свою дочь. Лиза так побледнела, что я испугался, как бы она не обгорела на солнце. Я встал и отряхнул пыль с колен. – Давайте проверим ваши навыки угонщицы, потому что вы должны помочь мне догнать поезд. И тогда Брук расскажет мне свою часть истории. Глава 30 Мы потратили на обратный путь к «лендкрузеру» вдвое больше времени, чем должны были. Как будто перебирались через реку по шатким камням, хотя под ногами у нас была ровная, надежная земля. Я по два раза проверял каждый пятачок, прежде чем поставить туда ногу. – Мне казалось, я хорошо все спрятала, – сказала Лиза. – Не хотела, чтобы Генри узнал. – Что у матери, что у дочери, – я показал на ее синяк, – не на той руке. Она расправила плечи: – Он что-то ей сделал? – Нет. У Брук загар на правой руке. Во всех вагонах для гостей фестиваля купе расположены с левого, восточного борта поезда. Они заплатили за то, чтобы увидеть восход солнца. Писателей поселили справа, и мы смотрим на закат. Солнце светит в каждое купе только половину дня. Если бы Брук сидела у окна в гостевом купе, как и должна была, то у нее загорела бы левая рука, а не правая. А если бы она загорела не в поезде, то загар был бы на обеих руках. Значит, она поселилась в одном из писательских купе. К тому же она солгала, когда я спросил номер ее купе. Очевидно, Брук была «плюс один» кого-то из авторов. Лиза усмехнулась. Мы добрели до «лендкрузера». Я смахнул с сиденья осколки разбитого стекла и запрыгнул в машину с пассажирской стороны. Лиза скрючилась под рулевым колесом и откинутой приборной панелью, откуда свисали провода, с которыми она возилась перед тем, как я погнался за ней. – И все из-за какого-то дурацкого загара! – проворчала она. – Не только, – возразил я. – Когда Ройс разбудил нас, вы постарались выскочить из купе как можно быстрее, чтобы никто не увидел там кого-то еще. Ройс собирался поднять только писателей, но стук, конечно же, разбудил и ее. Любопытство взяло верх, и она отравилась следом за вами. Потому вы и были так недовольны, когда она с опозданием все же пришла в вагон-бар и села рядом с вами. И ее не по возрасту сильное увлечение Мактавишем. Я не сразу понял, психопатия это или нет. Потом вы увели ее от трупа Уайатта. Просили ее быть осторожнее, когда она бросала камешки в ущелье. Предложили ей солнцезащитный крем алоэ вера. Все это говорит о материнском инстинкте. А еще она искала рукопись в президентском вагоне. – Очень хорошо, – сказала Лиза, держа провод во рту. – И Брук слишком много знала о том вечере в Эдинбурге, когда была зачата. Прежде всего, она сохранила ту статью с фотографией, на которой были вы все. Но она хорошо знала и о том, что Мейджорс обвинила Мактавиша в плагиате. Брук отмахнулась тогда от меня, заявив, что это всем известно, но нет: с начала поездки никто открыто не говорил о плагиате, были только завуалированные угрозы. Знать, что тогда произошло, она могла только в одном случае: если ей все рассказал тот, кто сам был там. Брук сказала мне, что должна была поверить ей с самого начала, и я решил, что она имеет в виду Мейджорс. Но она говорила о своей матери. Вы хотели развенчать его в глазах дочери. – Она была увлечена им – самим Генри, конечно, учитывая все его успехи, но куда больше Брук волновала мысль о том, что это ее отец. Потом она подросла, и у нее появились вопросы. Я долго думала, что ей сказать. Врать не хотела, но не могла и заставить себя рассказать правду о том, что он со мной сделал. Я понадеялась, что ей хватит истории Мейджорс, чтобы понять, какой он плохой человек, и не придется выкладывать остальное. Я ведь думала, что нас разделяет океан и целая жизнь, что мы никогда больше не встретимся. – Но ей нужен был образ отца, и она создала его сама. Из его книг. Я вспомнил слова С. Ф. Мейджорс об одержимости. «Сталкер может вообразить, что между ними существуют какие-то отношения. Связь, понять которую способны только они сами. Он пытается внедриться в мир, которому не принадлежит». В этом случае связь была буквальной, но суть не менялась. MongrelWrangler22 призналась на своей странице, что эти книги как будто написаны прямо для нее. Сказка на ночь. Читая романы о детективе Морбанде, Брук словно бы разговаривала со своим отцом. Неудивительно, что она не хотела, чтобы они закончились. – Я закрывала на это глаза. Мне казалось, что никакого вреда здесь нет, скорее польза. Какая-то отдушина. Как я уже сказала, он должен был оставаться на другом континенте. – До этой поездки. – Вот именно. Ой! Провод заискрил, ударив Лизу током, она затрясла рукой, а двигатель фыркнул и заревел. Лиза уселась за руль и похлопала по приборной панели: – Теоретические знания в конце концов окупаются. И мы пустились в погоню. Единственная дорога на Мангури сворачивала в сторону Кубер-Педи, поэтому Лиза поехала вдоль железнодорожного пути. Наверное, для поезда это был довольно ровный участок, но нас жестоко подбрасывало на кочках. «Ган» виделся крохотной точкой у самого горизонта. – Когда вас пригласили сюда, она, наверное, умоляла взять ее с собой? – Отчаянно! Но я отказалась. Я вообще не собиралась принимать приглашение – не хотела быть где-то рядом с ним. Но Брук очень хотела наконец-то встретиться с ним. Все закончилось ужасной ссорой, мы кричали так, что посыпалась затирка из швов кухонной плитки. И я сгоряча рассказала ей, что он сделал. Что он изнасиловал меня. – И она все равно хотела приехать? – спросил я, хотя уже знал ответ. «Я должна была поверить ей». – Она только сильнее захотела. Вы же понимаете, что я не усадила ее рядом с собой, чтобы мягко объяснить, как все произошло. Я выкрикнула это ей через всю кухню. Лиза оторвала взгляд от дороги, где «Ган» стал заметно ближе, превратившись из размытого комочка в сверкание стали, и попыталась прочитать выражение моего лица. – Видимо, у вас нет детей. Или девочек, во всяком случае. В ярости она обвинила меня в том, что я все это придумала, чтобы не взять ее с собой. Брук – умная девочка и не позволила бы гневу победить здравый смысл, к тому же она знала, на что способны мужчины. Но вы должны понять, что у нее в голове был образ отца. Автора ее любимых книг, рассказчика сказок на ночь. Он говорил с ней все эти годы с помощью Морбанда. Она не могла так просто отказаться от созданного образа. – Значит, она нашла способ поехать без вас. – Она сказала, что сама заплатит за дорогу, если я не возьму ее. Если понадобится, продаст машину. И я решила, что лучше тоже поехать и защищать ее здесь. – Похоже, защита была нужна не ей. – Она не стала бы их убивать. – Кажется, вы сами в этом не уверены. В голове у меня вспышкой промелькнули все разговоры с Брук. Вот она набирается смелости, чтобы представиться Мактавишу. Вот он вкладывает ей в руку ключ от купе. Тот образ, который она хранила все это время, несмотря на предупреждения матери, рушится у нее на глазах. Она сжимает ключ так сильно, что режет себе пальцы. Вот бутылка виски, к которой, вероятно, была прикреплена записка: «От поклонницы». Вот Мактавиш шепчет Брук: «Слишком хорошая вещь, чтобы пить ее в одиночку». Вот она говорит мне в президентском вагоне: «Не стоит встречаться со своим героем». Пальцы Лизы, сжимавшие руль, побелели. Тот мужчина, что изнасиловал ее, и тот, который его покрывал, оба мертвы. Мне не обязательно было это говорить. Вероятно, Лиза подумала о том же. Я точно знал, почему она оставила Брук одну. «Даже если на одну секунду. Даже если такая мысль только мелькнула у тебя в голове». Любовь не защищает вас от сомнений. Я знал это не хуже любого другого. А Лиза понимала, что, оставив Брук в поезде, навлечет подозрения на себя и даст ей хороший гандикап. Лиза разыскала меня и рассказала все, что должна была рассказать, в надежде, что я запишу все это. И когда-нибудь ее дочь прочтет мою книгу и поймет, что мать спасла ее. Забавно, но Брук тоже верила, что мать способна на такое преступление. Она изо всех сил старалась расписать мне возможные мотивы Мейджорс, чтобы отвлечь внимание от матери. Они защищали друг дружку. – Зачем вы согласились отвезти меня? – спросил я. – Потому что вы все раскрыли. Вы ведь раскрыли? Я кивнул, но «лендкрузер» так трясло, что кивок вышел чуть более уверенным, чем мне бы хотелось, и поэтому я вынужден был прибавить: – Почти. Она вдавила педаль газа, и мотор взревел. – И вы не думаете, что это сделала она. Это я точно могу сказать. Так что, возможно, вы ей нужны. Вот почему я посажу вас на поезд. Я так внимательно наблюдал за Лизой, что теперь, подняв голову, с изумлением понял, что хвост «Гана» закрывает почти весь обзор. Лиза разогналась до восьмидесяти, поравнялась с последним вагоном и сбросила скорость до семидесяти, держась рядом. Спокойное, задумчивое постукивание, которое я слышал, находясь в поезде, сменилось оглушительным грохотом. – Вы погнались за мной не потому, что беспокоились за украденную рукопись, – крикнула сквозь оглушительный рев Лиза. – И не потому, что считали меня убийцей. Вы хотели меня о чем-то спросить. Но так до сих пор и не спросили. Только рассказали о том, что уже знаете. Поезд уже рядом. Самое время спро-сить. – Мейджорс говорила правду? – Вы серьезно? И это все? – Вы были там в тот вечер. Я думаю, она рассказала Мактавишу свою версию, отличавшуюся от истории, попавшей в газеты. Именно эту версию он и украл у нее в «Под колесами», правильно? – Вы прыгнули с поезда на полном ходу, чтобы спросить об этом? – Мне нужно было знать наверняка. – Вы уже знаете, – кивнула она. – Разве вы ничего не поняли о Генри Мактавише? О том, как он поступал? Этот человек привык все брать у женщин. У меня он взял тело. У Мейджорс – мысли. Глава 31 Вылезти из окна движущейся машины не так просто, как это выглядит в кино, не говоря уже о том, чтобы выпрыгнуть из него. Держась одной рукой за боковое зеркало, а другой за крышу, я высунулся наружу. Стекло не опускалось до самого низа и теперь упиралось мне в бедра. Ветер ревел в ушах, пыль из-под колес летела в глаза, щеки жалили мелкие мошки. Прищурившись от ветра, я смотрел на «Ган». Лиза нацелилась на площадку для курения и старалась держать «лендкрузер» как можно ближе к рельсам. Площадка была слишком высоко для прыжка, но я вполне мог бы ухватиться за перила и вскарабкаться на нее. Мы чуть приблизились и шли уже борт к борту. Кончики пальцев почти касались перил. Я оперся одной ногой о дверцу и напряг мышцы. – Сейчас буду прыгать! – крикнул я Лизе. – Держите руль крепко. Она шевельнула губами, но я не разобрал ответа сквозь рев ветра и грохот поезда. Оставалось надеяться, что она услышала меня. Я протянул руку к перилам, сделал глубокий вдох и… Машина подо мной яростно дернулась, одновременно затормозив и вильнув в сторону. Меня головокружительно развернуло лицом к расплывчатому пятну красной пыли, а потом мотнуло в другую сторону, с хрустом приложив ребрами по дверной раме. Хвост «Гана» стремительно приближался. Мы ехали теперь быстрее, чем он, и я едва успел убрать голову, когда вагон со свистом пронесся мимо окна, срезав боковое зеркало и обдав взрывом разлетевшихся осколков. – Простите, – сказала Лиза. – Телеграфный столб. Я оглянулся на удаляющуюся огромную колонну, стоявшую возле самых рельсов. Лизе пришлось объезжать ее. – В следующий раз предупреждайте, хорошо? – Я же сказала: не прыгайте. Я посмотрел на поезд, все еще идущий рядом. Лиза сбавила ход и снова подрулила к площадке для курения, на этот раз чуть сзади. Я украдкой взглянул на спидометр. Пятьдесят. Поезд немного сбросил скорость. – Наверное, нам нужен другой план. Этот героизм не по мне. На секунду Лиза задумалась, а затем резко повернула руль в сторону поезда. Сноп искр вылетел из-под машины, когда мы перескочили через рельс, а затем Лиза выкрутила руль назад, и машина поехала дальше прямо по путям. Рельсы бежали между колесами, мы буквально пристроились в хвост поезду. Я восхищенно кивнул: – Этот план мне нравится больше. Следите за скоростью. Похоже, поезд пошел чуть медленнее. – Тридцать восемь, – сказала Лиза. Я снова вытащил себя из окна, только на этот раз не пытался отпрыгнуть в сторону, а прополз вперед, пока не скорчился на капоте. Скорость была не настолько сумасшедшая, как показывают в боевиках, и такой трюк мы вполне могли бы исполнить на гладкой дороге со знаком «Осторожно, дети!». Но ноги у меня все равно сделались ватными. Возможно, я и не разобьюсь насмерть, если упаду. Но если полечу под колеса «лендкрузера», или грохнусь между машиной и поездом, или угожу под сам поезд, то стану покойником независимо от скорости. Лиза подъехала почти вплотную к поезду. Я с удовольствием услышал скрежет металла о металл. Ближе уже некуда. Но это оказалось труднее, чем просто перешагнуть. Лизе было нелегко удерживать нужную скорость, «лендкрузер» швыряло то вперед, то назад, и просвет менялся от ничтожно малого до пугающего. Я принял стойку спринтера, готового к старту, одной рукой опираясь о лобовое стекло. И тут мой телефон зазвонил. Точнее говоря, я почувствовал, как он жужжит в кармане. Должно быть, мы вошли в пятно приема. Я вытащил телефон и прокричал, не глядя на экран: – Джульетта? – Нет, дружище. Это Энди. Ты не очень занят? Я представил себе эту картину: помятый бампер «лендкрузера», пристроившегося в хвост скоростному поезду, яростный свист ветра – и себя самого, съежившегося на капоте. «Ган» неплохо прикрывал меня от ветра и шума, так что я мог расслышать голос Энди сквозь этот хаос. – Не самое удобное время, если честно, – сказал я. – Я быстро. Это насчет Маргарет. Бибикнул автомобильный клаксон, я оглянулся и увидел злое и недоумевающее лицо Лизы, всплеснувшей руками в универсальном жесте: «Какого черта?!» – Что еще за Маргарет? – Ну… то ограбление, с которым я работаю. – Кажется, ты говорил, что ее зовут Полли. – Нет, я говорил, что у нее цветочное поле. – Ты этого не говорил. Я же предупреждал тебя, Энди, что здесь важна точность. Лиза снова бибикнула, долго и протяжно. Я поднял вверх палец. Ее губы сложились в слово, неподходящее для бумаги. Но разговор с Энди был действительно важен. Я ведь говорил вам, что в таких книгах два совершенно непохожих дела часто оказываются связаны между собой. – Господи, Энди, мы с тобой работаем над одним делом! – Да? У тебя новое дело? – Двойное убийство. Энди огорченно зацокал языком: – Почему тебе всегда достается лучшее? Я пропустил его слова мимо ушей. – Ты считаешь, что твое ограбление связано с наркотиками, правильно? – Ага! Как раз это я и хотел тебе сказать. В цветочном бизнесе ограбления – обычное дело. Потому что некоторые цветы содержат опиум. Фактически героин. Его можно выпарить. – Цветочное поле, – пробормотал я. – Нет, ее зовут не Полли. Я же тебе говорил, ее зовут Маргарет. – Маковое поле, Энди. Опиум. – Да, я же только что тебе сказал. Это ее специализация… – Он на секунду пропал, но тут же снова объявился. – Странно, да? Как это связано с твоими убийствами? – Кажется, твой грабитель – это мой убийца. – Шаг вперед? Я посмотрел на площадку для курения, куда мне предстояло шагнуть. – Расскажи о своем деле. – Нетушки! – перешел на крик воодушевленный Энди. – Твое дело я уже раскрыл? Ведь раскрыл, да? Нет, конечно. Я уже многое понял из разговора с Лизой, но настроение у меня было великодушное. Возможно, из-за наплыва адреналина. К тому же он и в самом деле дал мне важную подсказку прошлой ночью. Поэтому я сказал: – Да, Энди, ты раскрыл его. – Ура! Я расскажу об этом на веб-сай… И тут связь прервалась. Лиза опять надавила на клаксон – на этот раз двумя короткими импульсами – «бип-бип», и я опять сосредоточился на поезде передо мной. Шум ветра немного притих. Лиза просигналила еще раз, видимо желая поторопить меня. Перила впереди раскачивались, но просвет между ними и капотом оставался небольшим. Это был мой шанс. Я выпрямился, сделал пару шагов по капоту и прыгнул. И перестарался. При такой скорости я рассчитывал пролететь на полсекунды дольше, но грохнулся о перила практически мгновенно. Ошеломленный ударом, я едва не соскользнул вниз, но изо всех сил вцепился в перила и повис, пытаясь отдышаться. Ветер уже не ревел, да и хлестал не так сильно. Я рассмеялся – спонтанная реакция на опасность. Разве мог я подумать, отправляясь в эту поездку, что мне придется хвататься за хвост идущего полным ходом поезда? Но сейчас нужно было просто подтянуться и перелезть через перила. Я не решался посмотреть вниз, боясь, что желудок не выдержит размытой картины проносящейся подо мной земли, но на «лендкрузер» все-таки оглянулся, в полной уверенности, что тот скрылся в облаке пыли, унося вдаль Лизу и рукопись «Жизни, смерти и виски». «Лендкрузер» по-прежнему был позади поезда. Но еще больше удивило меня то, что Лиза уже не сидела за рулем. И не забралась на капот. Она стояла в пыли рядом с машиной. Подождите. Стояла? Я поглядел вниз. Земля была на месте, но она не двигалась. Вот тебе и прыжок в поезд на полном ходу! Теперь понятно, почему я так больно треснулся о перила и почему стих ветер. Лиза бибикала, пытаясь меня остановить, поскольку поезд затормозил. Должно быть, я прыгнул в тот момент, когда он уже еле тащился. И вот я вишу на перилах, изо всех сил цепляясь за жизнь, а поезд стоит неподвижно. Немного смущенный этим, я забрался на площадку для курения. Лиза подхватила сумку с заднего сиденья и полезла следом за мной. Дверь вагона открылась, и на площадку вышел Аарон. – Какого черта вы здесь делаете?! Удивив и себя, и самого Аарона, я бросился к нему обниматься. – Спасибо, что остановились ради нас! – Что это там на рельсах? – Он со страхом покосился на «лендкрузер». – Что у вас тут творится? – Мы пытались вернуться в поезд. – Вернуться? – Разве вы не поэтому остановили поезд? – спросила Лиза. – И вы не видели, как Эрнест изображал Тома Круза? – О чем вы вообще говорите? Я не останавливал поезд ради вас. Только сейчас он присмотрелся к моему виду: заляпанные раздавленной мошкой щеки, измазанный в пыли подбородок, взлохмаченные ветром волосы. Он снова взглянул на «лендкрузер», и у него отпала челюсть. – Но вы же остановились, – допытывался я, искренне надеясь, что больше никто не умер. – Почему? – Коровы на путях, – ответил он и недоуменно покачал головой. – У нас вам здесь не какой-нибудь дурацкий боевик. Глава 31,5 Я собираюсь раскрыть это дело. То есть я уже раскрыл его. А сейчас собираюсь всем объяснить, что произошло. Совсем как Ройс, только, в отличие от него, я все понял правильно. Вам известно, как обычно приходит великое озарение. Согласно составленному мной плану, которому события нескольких прошедших дней следовали с пугающей точностью, мы только что проскочили момент «Все пропало!» (я чуть не погиб, притом дважды!), и это означает, что наступило время все разъяснить. Вот я и решил взять паузу, чтобы дать вам последнюю возможность высказать свои догадки. Эта страница будет последней, где еще можно похвастаться, что вы поняли быстрее меня. Или если вам захотелось, взяв ручку и бумагу, раскрыть тайну Хейна Хабара, то и для этого сейчас тоже самое подходящее время. Я также хочу, чтобы вы знали, что на следующих страницах шесть человек по очереди произнесут фразу «Я никого не убивал». Это повторение вовсе не мой творческий просчет, просто именно так все и было. Когда мой редактор спросила, нельзя ли как-то разнообразить реплики, я ответил, что она может напрямую обратиться к тем, кто произнес эту фразу, но не думаю, что она станет гоняться за каждым из участников событий, не говоря уже о том, чтобы посетить тюремную камеру или морг. Итак, мы возвращаемся. Никаких больше остановок. Прямым ходом в Аделаиду. Генри Мактавиш: 337 Алан Ройс: 246 Лиза Фултон: 149 Уайатт Ллойд: 138 С. Ф. Мейджорс: 106 Симона Моррисон: 106 Вольфганг: 94 Аарон: 80 Брук: 71 Джаспер Мёрдок: 63 Харриет Мёрдок: 53 Дуглас Парсонс: 37 Синтия: 31 Книжный клуб, Вероника Блайт, дама с прической «улей»: 29 Хейнкель Хабар: 26 Эрика Мэтисон: 12 MongrelWrangler22: 8 Трой Фёрт: 4 Джульетта: ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ Ноа Уитрок: ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ Детектив Хатч: ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ

Художественная литература Глава 32 Пришла моя очередь колотить в двери, поднимать писателей и некоторых гостей. В детективах обычно все слоняются вокруг без определенной цели, за исключением самого сыщика, вот и теперь каждый так или иначе страдал от безделья, считая минуты до Аделаиды. Мейджорс слушала подкаст. Ройса пришлось будить. Джаспер и Харриет играли в скребл. Дугласа в купе не было. Вольфганг что-то записывал в блокнот и скептически воспринял мою просьбу собраться в вагоне-баре, пробормотав, что он уже видел в этой поездке что-то подобное. Симона правила договор. Рассмотрев мою вымазанную в крови и покрытую пылью физиономию, она похлопала меня по плечу: – Как вижу, третий акт был полон опасностей. Брук бросилась на шею матери, но, завидев меня, опустила руки и, запинаясь, принялась что-то выдумывать о том, что они большие друзья и она просто решила подождать Лизу в ее купе. – Комедия окончена, – сказала Лиза. – Он все знает. Не волнуйся. Брук напряженно и недоверчиво покосилась на меня. – Я раскрыл тайну Хейна Хабара, – предложил мир я. – Надо же, какой вы умный! – ответила Брук, шагая в сторону вагона-бара. – Интересно будет послушать. Почти все пошли за мной, кто из любопытства, кто от скуки. Даже Аарон ничего не смог возразить. Я не стал возвращать в вагон-бар только дам из клуба поклонниц Эрики Мэтисон – Веронику Блайт и двух ее подруг. Не потому, что они не сыграли в событиях никакой роли, как раз таки сыграли, просто их личное присутствие было необязательно. В вагоне-баре Синтия протирала кофемашину, а детектив Хатч, очень кстати, допрашивал там Дугласа. Когда мы вошли, Хатч поднялся и крикнул: – Стойте! Допросы еще не закончены. Я требую, чтобы все вернулись в свои купе. Но его протесты не могли нас остановить. – Вы разве не слышали? – сказал я. – У нас здесь литературный фестиваль. Мы собрались на последнее выступление. Я представлю свою новую книгу. Называться она будет «В этом поезде – каждый подозреваемый». Обрадованная Симона даже негромко похлопала в ладоши. – Фестиваль отменен, – сердито перебил меня Хатч. – Никаких больше круглых столов. – Я директор фестиваля, – твердо заявила Мейджорс. – И я говорю, что мы запланировали еще одну встречу. Прямо сейчас. Фестиваль продолжается. Хатч плюхнулся на стул и махнул рукой, словно говоря: «Делайте что хотите!» – Вообще-то, мне понадобится ваша помощь, – сказал я. – Не устраняйтесь от дел так быстро. Хатч вздохнул: – Что вам еще? – У вас есть пистолет? – Нет. Только шокер. – А сколько у вас наручников? – Я показал на его рюкзак. – Две пары. – Подойдет, – решил я и на секунду задумался. – В первую очередь мне нужно, чтобы вы арестовали Алана Ройса.

Семь дедукций Эрнеста Каннингема Глава 33 – Я никого не убивал! – возмутился Ройс. – Я не стану надевать на человека наручники только потому, что вы так сказали, – заявил Хатч. – Я не говорил, что его нужно арестовать за убийство, – уточнил я. – Кажется, у этого преступления есть стандартная формулировка. Препятствие правосудию? Фальсификация доказательств? – Дальше я уже обращался ко всем: – Генри Мактавиш совершил гнусное преступление, а Уайатт Ллойд и Алан Ройс помогли ему уйти от ответственности. Ройс побледнел. Все уставились на него, пытаясь понять, что же он сделал. С. Ф. Мейджорс смотрела в пол. Я обернулся к Лизе. Мне не хотелось причинять Фултонам больше боли, чем необходимо, но они заслуживали того, чтобы Ройс ответил за преступление, и это означало, что нужно выложить все факты. – Можно? Лиза скованно кивнула. Брук крепко сжала ее руку. – Эдинбург, две тысячи третий год. Между Мактавишем и Лизой не было интрижки, как показали свидетели. Он ее изнасиловал. – (В вагоне-баре воцарилась густая тишина.) – Лиза, в такой ситуации – ваше слово против его слова – вы не могли тягаться с деньгами и влиянием того, кто стоял за Мактавишем, а именно Уайатта. Но была еще надежда на судебную экспертизу. ДНК Мактавиша под вашими ногтями могла подтвердить, что вы пытались сопротивляться. Но лаборант допустил ошибку, и суд не принял доказательство. Других свидетелей у вас не было, и Уайатт предложил вам сделку. Немного денег за молчание. Получите чек и не выносите сор из избы. Вы согласились еще и потому, что Мактавиш был отцом вашего ребенка. Брук – дочь Генри Мактавиша. Не без удовольствия хочу сообщить, что, услышав эту новость, все заахали. – Брук, вы ни разу не встречались с ним, но создали себе идеализированный образ отца по его книгам. Вы не поверили матери, когда та пыталась предостеречь вас насчет Генри. А потом приехали сюда, и оказалось, что он именно такой, как рассказывала Лиза. Это разбило вам сердце. – Звучит как намного более серьезный мотив для убийства, чем у меня! – воскликнул Ройс. – Ее отец и человек, который помог ему выкрутиться. – Он стукнул себя в грудь и прокричал: – Не-ви-но-вен! – Я никого не убивала, – сказала Брук. – Разумеется, у вас был мотив, – признал я. – Он был у каждого здесь. Но если бы убийцей были вы, то с таким мотивом к этому моменту, полагаю, Ройс тоже был бы мертв. – Вы мне угрожаете? – Нет, Ройс. Я говорю, что, если бы кто-то убивал всех замешанных в деле об изнасиловании Лизы Фултон, вы были бы весьма вероятной жертвой. Он пропищал что-то похожее на «нет», но во мне не было ни капли жалости. – Вы никогда не работали полноценным судебным патологоанатомом, как утверждается в вашей биографии. Только интерном в лаборатории. Это было в Эдинбурге, верно? Прямо мне этого Ройс не говорил, но хвастался, что учился в том же университете, что и Артур Конан Дойл, то есть в Эдинбургском университете. Не такое уж большое достижение предположить, что интернатуру он проходил в том же городе. – Но вы хотели стать писателем. Ваша рукопись пылилась непрочитанной в редакторском столе, хотя вы четырежды посылали ее в «Джемини». Пока она не попала к Уайатту. Однажды он пришел к вам и предложил договор, о котором многие писатели боялись и мечтать. А сам попросил вас о маленькой услуге. Поменять местами этикетки на двух пробирках. Именно такую сделку вы заключили, не правда ли? Вы смошенничали ради Уайатта, а он издал вашу книгу. Это очевидно. Почему еще «Джемини» вдруг могло передумать после четырех отказов? В вашей биографии было указано место работы. Должно быть, Уайатт не поверил своему счастью. И время совпадает: ваша первая книга была издана в две тысячи четвертом. Но теперь продажи упали, Уайатт потерял к вам всякий интерес, и вы решили исправить дело, получив блёрб у Генри. А когда он поддержал Лизу, а не вас, вы были оскорблены. Сами же говорили мне, что Мактавиш у вас в долгу. Ройс распустил сопли. Не хочу расписывать в подробностях этот диалог, скажу только, что больше всего здесь подходят слова «рыдание» и «заискивание». В перерывах между сопливыми пузырями он признал, что все мои умозаключения – чистая правда. Хатч заинтересованно подался вперед. – Значит, три человека заключили тайную сделку и двое из них теперь мертвы? – вмешалась в разговор Харриет. – И все-таки убийца не Алан? – Несомненно, его громкие обвинения были всего лишь отвлекающим маневром, – сказал Вольфганг. – Чтобы после всей этой оперетты назвать виновным того, кто наверняка уже мертв. Хороший способ выпустить пар. – Благодарю вас обоих, но Ройс не делал этого. Главным образом потому, что он трус. Он из тех, кто стоит рядом, но прячется за спинами других. Сам он с ножом не ходит. Но лишить жертву шансов на правосудие ради издания своей книги – это и есть, на мой взгляд, трусость. – Я посмотрел на Хатча. – Можете надеть на него наручники, если желаете. Хатч показал наручники Ройсу: – Я не имею полномочий на расследование зарубежного преступления, которое могло произойти на самом деле, а могло и не произойти. Но если вы будете содействовать полиции, это вам, возможно, потом зачтется. Ройс кивнул. Хатч пристегнул его руку к подлокотнику кресла, и Ройс сидел, словно у него совсем не было костей. Казалось, он смирился с тем, что должно произойти. Я бы сказал, что он с грохотом упал в моих глазах, если бы там было откуда падать, а так даже легкого шлепка не получилось. В следующий раз он что-нибудь напишет разве что в Twitter, который как раз и предназначен для искренних извинений. – Хотя выводы Ройса были ошибочны, он все же изложил разумные мотивы для каждого из вас. И он не случайно отказался считать вас, Лиза, подозреваемой, – добавил я, вспомнив, как она пыталась подловить его вопросом: «Алан, расскажите, почему вы меня подозреваете?» – Это была вполне жизнеспособная версия, но он понимал: если раскрыть ваш мотив, станет очевидна и его собственная причастность. Мейджорс, со слезами на глазах, прошла к Лизе через весь вагон-бар и обняла ее. – Это всегда тянется так долго? – откашлявшись, спросил Хатч. – Всегда, – хором ответили ему все писатели-детективщики. – Теперь я должен назвать мотивы и алиби каждого из вас. По сути, это требования жанра. А мой литературный агент, – понизив голос до заговорщицкого шепота, продолжил я, – принимая во внимание все, что она сделала закулисно, так сказать, для появления этой книги, вероятно, хочет услышать достойное окончание. Хочет, чтобы я выжал из этого дела максимум. Симона заерзала на стуле, доставив мне такое удовольствие, что я решил не форсировать события и обернулся к С. Ф. Мейджорс. – В частности, Ройс был прав в определении вашего мотива. Тем вечером в Эдинбурге вы раскрыли Мактавишу идею для книги. Год спустя вышел в свет роман «Под колесами» именно с таким сюжетом. Что вас и взбесило. Потому что это была не просто идея, а история из вашей жизни. Верно? Мейджорс прикусила губу, бросая быстрые взгляды на кого-то еще. Скоро я и до него доберусь. – Вы учились в провинциальной начальной школе, правильно? Так написано в вашей биографии. Перечитывали те три книжки, которые имелись в школьной библиотеке, а это значит, что школа была очень маленькая. Вы хорошо знаете Алис-Спрингс и подсказали мне лучшую пекарню, где можно купить кремовый торт. Вы выросли здесь. – (Мейджорс кивнула.) – Думаю, «Ган» тогда столкнулся именно с вашим школьным автобусом. Но вряд ли вы сами побывали в той аварии, ведь в ней никто не выжил. Вероятно, вы в тот день пропустили школу. – Я приболела. В любой другой день мои родители напичкали бы меня панадолом, надавали бы платков и послали в школу, но я не любила физкультуру по средам и притворилась больной. Я могла бы умереть вместе со всеми, – сказала Мейджорс дрогнувшим голосом, и меня окатило волной сочувствия: тот же вопрос «почему я», которым мучился я сам. – Та девочка… из моей истории, вы ведь к этому клоните… ее звали Анна. Она была моей лучшей подругой, если хотите знать. Я понимал, что для нее это было как расшатывать больной зуб, и потому переключился на Дугласа: – Давайте поговорим о том, как вы двое встретились. Ваш друг Ноа был школьным учителем, и он погиб в этой аварии. Вы говорили мне, что водитель автобуса Трой Фёрт приставал к школьнице с непристойностями. К Анне, как мы только что узнали. Ноа убедил Анну пожаловаться на него, чтобы положить этому конец. Но Трой остановил автобус на путях и заблокировал двери. – Он убил пятерых, – сказал Дуглас. – Причем четверо из них дети. – Происшествие попало в местные новости. Это, конечно, была трагедия, но не более того. Обычно такие истории быстро уходят в прошлое, но только не в этот раз. Потому что она была пересказана и зажила новой жизнью в третьей книге одного из самых популярных в мире писателей-детективщиков. Но «Под колесами» – это не просто пересказ происшествия, это реальная история о том, что преступник представил убийство как железнодорожную аварию, и правду знали очень немногие. Лучшая подруга жертвы, – кивнул я на Мейджорс, – и друг ее учителя. Но было одно принципиальное отличие: в книге убийце удалось скрыться. Если вы поверили, что это настоящая история, то могли поверить и во что-то безумное. Могли поверить, что в «Под колесами» заключен скрытый смысл: Трой Фёрт остался в живых. Все женщины, собравшиеся в вагоне-баре, с подозрением посмотрели на мужчин: Вольфганга, Ройса, Джаспера, Дугласа. Даже Аарон не ушел от пристального внимания. – Тут, Дуглас, вы и появились на сцене. Вы пронесли в поезд пистолет. Нет, не волнуйтесь, Хатч, – успокоил я поднявшийся было ропот, – пистолет лежит в мусорном баке на вокзале в Алис-Спрингс. Дуглас, вы задали мне вопрос на первом круглом столе. Вам хотелось знать, что чувствует человек, отнявший чужую жизнь. Вы сели в поезд уже готовым к убийству. – Я не… – Я знаю, что вы не Трой Фёрт. Но вы разыскивали его. Я дал всем время переварить это. – Трой Фёрт – это Генри Мактавиш! – охнула Симона. – Его травма… – Простите, что беру на себя роль редактора, – вмешался Вольфганг, – но разве это правдоподобно? Мейджорс знала, что мужчина, развративший и убивший ее лучшую подругу, все еще гуляет на свободе, и не сдала его копам? – Совершенно неправдоподобно, – согласился я. – В первую очередь, время не совпадает. Так могло случиться в любой из наших книг, но не в реальной жизни. Проблема в том, что Дуглас в это поверил. Он решил, что «Под колесами» – правдивая история о том, как Генри Мактавиш избежал наказания за массовое убийство. В конце концов, в книге было достаточно правды, чтобы сделать ее убедительной. Но это была правда, которую Мактавиш украл у Мейджорс, не подозревая о последствиях. Мейджорс откашлялась: – Идея книги изменилась, потому что много лет спустя мне показалось, будто я видела человека, похожего на постаревшего Троя Фёрта. Вот и все. Мимолетный взгляд всколыхнул воспоминания. Мы все охотимся за такими вещами, Хатч, чтобы вы понимали. Писательство – это не более чем подбрасывание хвороста в костер в надежде на то, что все вспыхнет от крохотной искры. Как и многие хорошие идеи, она мгновенно стала центром всей истории. Что, если я и впрямь встретила Троя Фёрта? Вот о чем я рассказала Генри в две тысячи третьем. О своей идее. Но в ней были подробности из истории Анны. Реальные подробности. Их оказалось достаточно, чтобы убедить Дугласа, что это правда. Потом он подошел ко мне за обедом после первого круглого стола, где мы с Мактавишем обсуждали «Под колесами», и Дуглас подумал, будто я догадываюсь, что он задумал. Я сказала ему, что он сумасшедший, что моя ненависть к Мактавишу вызвана совсем другим, что это выдуманный сюжет. Я вспомнил, как Мейджорс о чем-то шепталась с Дугласом, не приглашая в свой разговор Ройса. – А вечером на Телеграфной станции я все ему объяснила. Трой Фёрт был ужасным человеком, но он давно умер. Из-за жажды мести вымысел в голове Дугласа смешался с тем, что он хотел считать реальностью. – Вот почему вы поблагодарили меня и выбросили пистолет после смерти Мактавиша, – вернулся я к Дугласу. – Вы приехали сюда, чтобы убить его, а теперь подумали, что я сделал это за вас. Мейджорс накричала на вас на Телеграфной станции, так как решила, что это вы убили его из-за своих подозрений. Разумеется, вы жестоко ошибались. Генри Мактавиш – это Генри Мактавиш. Где в его биографии найдется время, когда он мог бы работать водителем школьного автобуса в Австралии? И Трой Фёрт действительно погиб в той аварии. А Мактавиша сбила машина. Это подтверждено документами. Но вы были уверены, что все произошло иначе, и приехали сюда, чтобы убить его. И это правда. – Я никого не убивал, – сказал Дуглас, оглядывая собравшихся в баре. – Все было так, как я вам рассказал. Я приобрел пистолет в Дарвине, с жаждой мести в сердце. Это так. Но передумал после ваших слов о том, чем за это придется заплатить. Во время прогулки я развеял пепел Ноа над бушем и покончил с этим. – С точки зрения закона я тоже никого не убивал, – напомнил я. В том, что намерения Дугласа не перешли в действия, я не сомневался. Простить уже мертвого Мактавиша было, разумеется, куда проще, но Дуглас и в первый день имел немало возможностей пристрелить его, однако не сделал этого. Возможно, Мейджорс посеяла в его душе сомнения, а я помог ему понять, что справедливость не только в отмщении. Так или иначе, но он образумился и выбросил в мусорный бак свой пистолет на платформе в Алис-Спрингс. – На торжественном обеде у вас был такой вид, будто вы от чего-то освободились. В тот момент я не понял, в чем дело, но теперь понимаю. – Вы раскрыли множество полупреступлений, – сложив руки на груди, заметил Хатч. – Но мне обещали раскрытие убийства. – Правильно. Но, прежде чем перейти к следующей части, я хочу, чтобы все вспомнили, чем именно был убит Уайатт. – Ручкой, – сказал Хатч. – Не простой ручкой, – поправил я. – Ручкой с логотипом издательства «Джемини». Такие подарки получали все авторы Уайатта, включая, насколько я понимаю, Ройса, Мактавиша, возможно, Джаспера, а также Лизу – за ее первую книгу. Плюс Симону, которой Уайатт подарил ручку вчера… Я припомнил язвительную фразу Уайатта за обедом: «И она уедет отсюда не совсем с пустыми руками. Я дал ей утешительный приз. Хотя это не значит, что теперь она сразу кого-то подпишет». Уайатт не удержался от покровительственного жеста, протянув ей ручку с хмурой усмешкой, говорящей «повезет в следующий раз». – И разумеется, Вольфганга. – Вообще-то, Вольфганг издается в «Харпер Коллинз», – сказала Симона. – Вольфганг, – обернулся я к нему, – так все же, насколько интерактивен ваш арт-проект? Глава 34 Вольфганг сложил ладони в ленивый, ироничный хлопок: – Думаете, вы здесь самый умный, да? – Он перестал хлопать и развел руки. – Ваш выход. Позабавьте нас. Я ждал этого момента и не медлил ни секунды: – С тех пор как я увидел название вашего проекта «Смерть литературы», мне стало понятно, что он связан с унижением кого-то из элиты. Вы убеждены в том, что ваши работы – это искусство, а все прочее… Как вы сказали про книги «писателей вроде меня»? – Я показал пальцами знак кавычек, вспомнив выступление Вольфганга на круглом столе. – Ах да, макулатура. А кто у нас на данный момент олицетворяет собой дешевую литературу? Кто-то может назвать шотландскую звезду детектива Генри Мактавиша. Другой вспомнит самого Уайатта Ллойда, который как раз специализируется на издании коммерческой литературы, включая не только Генри Мактавиша, но и Эрику Мэтисон. Вольфганг зевнул: – Ройс уже это пробовал. Вам нужно придумать что-нибудь еще. – Очевидно, что проект был задуман с целью унизить Уайатта. На обеде в первый вечер вы не удержались от злорадства, и ваши слова его оскорбили. Он кричал, что вы разрушите его бизнес. А потом попытался подкупить вас. Насколько я понял, вы не пошли на это. – Плата за сохранение литературы не по карману таким, как он. – Совершенно верно. Но тогда возникает вопрос: что вы могли сделать такого, что разрушило бы бизнес Уайатта Ллойда? Ответ прост. Вы пригласили в эту поездку трех женщин: двух арт-кураторов и литературного обозревателя. Все они читали «Одиннадцать оргазмов Деборы Уинсток» Эрики Мэтисон. У всех были совершенно новые книги, купленные прямо в Дарвине, а одна даже была подписана автором-затворником, никогда не появлявшимся на людях. Все они, достойные уважения, интеллигентные женщины, считают эту книгу гениальной. Почему? Потому что Эрика Мэтисон – это и есть ваш арт-проект. Если вы ведете подсчет, то уже знаете, что Вольфганг упомянут девяносто четыре раза, а Эрика Мэтисон – двенадцать. Вместе, по правилам для псевдонимов, они составляют известное магическое число. – О да, вы добились большего, чем Алан, – ухмыльнулся Вольфганг. – Вот откуда у вас ручка «Джемини», – сказал я. Вольфганг устроил целое представление, изобразив, что надевает невидимую маску от подбородка до лба. Глаза его искрились. – Вы видите перед собой Эрику Мэтисон. Уайатт не знал, что это я. Я действовал через агентство с иностранным счетом и почтовый ящик, на который он отсылал договор или что-то еще. – Или ручку. – И то правда. Мой план состоял в том, чтобы послать ему самый примитивный, отвратительно написанный хлам. – Вольфганг с отвращением причмокнул влажными губами на звуке «м». – И он ухватился за это. Как собака. И сделал одним из бестселлеров года. Чем только подтвердил мою правоту: настоящее искусство не ценят, а коммерческую литературу можно высосать из пальца. – Но против коммерческой стороны вы ведь не возражали? Симона говорила мне, что продажи у ваших книг плачевные. И все же вы подъехали к поезду на «ягуаре» за двести тысяч баксов. Вы не истинный Робин Гуд. – Прибыль входила в мои планы, – оскалился Вольфганг. – В том-то и заключается ирония. Если хотите, я вам потом объясню. – Можете оправдываться как угодно. Для справки: я считаю вас лицемером. Но вы человек с убеждениями, и цель любого эксперимента в разоблачении. Вот о чем вы сказали за обедом Уайатту: что это ваша книга. А еще сказали, что собираетесь объявить об этом публично. Вот для чего вы пригласили влиятельных экспертов, чье мнение уважают. Вы объяснили им смысл шутки, подписали книги и с удовлетворением слушали, как они называют вашу книгу гениальной. Теперь эти отзывы авторитетных профессионалов о вульгарном романе, до глубины души поразившие Симону, – «гениально», «глубина», «откровение», – стали понятны. Я замолчал, обвел взглядом собравшихся и снова повернулся к Вольфгангу: – Но ничего особенно разрушительного в этом нет – вот что я долго не мог понять. Ваша цель могла заключаться в том, чтобы доказать, что каждый человек способен написать бестселлер. Да ради бога! Говорят, Марио Пьюзо так и сделал с «Крестным отцом». Или, может быть, вы хотели пролить свет на то, что некоторые книги, некоторые авторы получают незаслуженно большие деньги. Но все это, в конечном счете, не так уж важно. Миллионы людей все равно будут читать Эрику Мэтисон. Возможно, Уайатт попал бы в неловкое положение, но прибыль «Джемини» останется заоблачной. «Смерть литературы» требовала чего-то более драматичного. Эрика Мэтисон должна была стать средним пальцем, показанным книжной элите, должна была поставить их на место. Вероника Блайт так и сказала Симоне: «Люди вроде вас могли бы узнать из этой книги много нового». Я зашагал по вагону-бару, размышляя на ходу. Аарон, с которого в конце концов слетел весь профессиональный лоск, взял стул и подсел к нам, откручивая крышку с бутылки водки. – Никакой Эрики Мэтисон не существует. Но весь фокус в том, что не существует и книги, которую она якобы написала. Тут Вольфганг впервые утратил самодовольный вид. Он понял, что я вычислил его. – Ваша цель была не просто в том, чтобы состряпать книгу ниже собственных способностей. Вы создали «Одиннадцать оргазмов Деборы Уинсток» с помощью компьютерной программы. Ее написал за вас искусственный интеллект. Вот почему вчера утром вы читали учебник по программированию «Цена разума». В наши дни ИИ стал открытым ресурсом, каждый может им воспользоваться. Черт возьми, даже мой дядя создал веб-сайт с помощью ChatGPT. Почему нельзя так же написать и книгу? Вы сами говорили на круглом столе, что книги вроде моей через пятьдесять лет будут создавать машины. А вот это уже достаточно драматично, чтобы подтвердить вашу идею. – Я ткнул пальцем в его сторону. – Новый бестселлер Уайатта Ллойда написан компьютером. Он пришел в ярость. За такое можно и убить. – Вы удивитесь, насколько это было просто, – сказал Вольфганг. – Я только настучал на клавиатуре, что должно случиться в каждой главе. И алгоритм выплюнул вот это. Вся работа заняла один день. Текст был далек от совершенства, но редакторская команда Уайатта подчистила его. Уайатта так вдохновила эта примитивная писанина, что его мысли расплылись от мелькания долларовых купюр и он не заметил ни одного красного флажка. Его не остановило даже то, что мы ни разу не встретились. Вуаля! В этом весь смысл. Коммерческая литература – это всего лишь рецепт. Настоящее искусство создается только здесь, – показал он на свой лоб. – Если я правильно понимаю, – вмешался Хатч, наклонившись вперед, как сверхусердный школьник, больше не отстраненный, а полностью увлеченный разговором, – все это дает Уайатту мотив убить Вольфганга. Но никак не наоборот. – Вот именно, – ответил Вольфганг. – Но не только это. Я хотел, чтобы все узнали правду. Поэтому я и пригласил гостей. Новости должны были попасть в прессу, как только мы прибудем в Аделаиду. Я сказал об этом Уайатту прямо в лицо. И с самого начала собирался все рассказать. Я никого не убивал, – пятым по счету, если вы следите, повторил одну и ту же фразу Вольфганг, – чтобы скрыть тайну. – Вы правы, – согласился я. – Я сомневался, не окажется ли денег так много, что вы поменяете свое решение. Теперь, когда вы добились финансового успеха, прежде обходившего вас стороной, могли бы вы убить, чтобы сохранить такое положение? Нет, думаю, вы не стали бы это делать. А еще вы дали мне самую главную подсказку, которая помогла найти настоящего убийцу. – К вашим услугам, – сухо произнес Вольфганг. – Кроме шуток. Вам действительно понравился стиль одного автора. Вольфганг вздохнул, возможно оскорбленный обвинением в положительном отзыве. – Я говорю о романе «Жизнь, смерть и виски». Пролистав рукопись в купе Уайатта, вы решили, что стиль Мактавиша улучшился. Правильно? – Чуть-чуть, – фыркнул Вольфганг. – Да, слово в слово. Вы решили, что в «Жизни, смерти и виски» есть мельчайшие улучшения. Первая книга Мактавиша, единственная, которую вы читали, была, по вашему мнению, ужасна. Усыпана оксфордскими запятыми, как вы мне сказали. И добавили, что стиль – как татуировка. Никто не может избавиться от своих мелких недочетов. У Мактавиша такой вредной привычкой была оксфордская запятая. Разгадка лежит прямо перед нами. – Поскольку мы обсуждали литературную технику, многие из собравшихся писателей уже поняли, в чем дело, но Хатчу объяснения все еще были нужны, и я продолжил: – На титульном листе, черт возьми! В названии «Жизнь, смерть и виски» отсутствует оксфордская запятая. Тут я должен срочно извиниться перед вами, потому что сейчас нарушу одно из основных правил. Оказалось, что призрак в этой книге все-таки будет. – Генри Мактавиш больше не писал свои книги, – объявил я. – Это делал Джаспер Мёрдок.

Призрак Глава 35 Писатель-призрак. Все оказалось так просто, так очевидно. Давно уже нужно было догадаться, что Мактавиш больше не пишет свои книги сам. Одно только время их издания уже говорило о многом. Первый роман Мактавиша стал всемирным бестселлером, но второй провалился, и вместе с ним рухнула его уверенность в себе, добавьте к этому болезненное восстановление после аварии. Как сказала Симона, «третью книгу он выдавливал из себя, словно камень из почки». А это означало, что он вынужден был украсть идею у С. Ф. Мейджорс просто для того, чтобы написать книгу. Но такой фокус нельзя исполнить дважды. Брук прекрасно сформулировала это тогда, в президентском вагоне. «Возможно… он из тех, кто любит удовольствия, но не желает ради этого много работать». Ему нужно было найти другой способ писать книги. – Я думал, вы клюнули на историю с Эрикой Мэтисон, – прошептал Джаспер. – Вчера вечером я сказал вам, что знаю о том, что вы пишете не под своим именем. Сначала вы немного забеспокоились, решив, что мне все известно, но в тот момент я, конечно, подразумевал Эрику Мэтисон. Вы как будто почувствовали облегчение, и я решил, что это естественная реакция на признание после такого долгого притворства, но на самом деле вы радовались оттого, что ваша тайна все еще не раскрыта. В конце концов, говоря вашими словами, это имеет смысл, только если никто ничего не знает. Я сам подсказал вам выход, еще не подозревая, что настоящая Эрика – это Вольфганг, а вы были только рады назваться ею, чтобы пустить меня по ложному следу. Пусть даже я здесь ошибся, но подсказки остались. Вы ведете себя так, чтобы никогда не оказываться в центре внимания. А Харриет всегда старается вас подбодрить, помочь вам почувствовать себя успешным человеком. Но это огорчало вас. Думаю, условия вашего договора о неразглашении очень жесткие, и поэтому вы постоянно шикали на нее. Вы говорили, что Харриет хочет, чтобы вы писали под своим именем, и, возможно, когда-то у вас была эта же мечта. Ваш первый роман вышел в две тысячи девятом, и рецензия в «Нью-Йорк таймс» провела неблагоприятное для вас сравнение с Мактавишем, за которого писали тоже вы. При этом Харриет так расхваливала написанную вами пятую книгу Мактавиша, что ее слова до сих пор служат блёрбом на обложках. Здесь стоит опять вспомнить сравнение с татуировкой – собственный голос скрыть невозможно. Вы писали так, как пишете вы, а от себя никак нельзя избавиться, даже если весь мир убежден, что это кто-то другой. Но рецензия надломила вас. С тех пор вы перестали бороться за собственный голос и решили, что будете счастливы, оставаясь в тени. А потом сделали то, что ни один писатель позволять себе не должен: ответили на рецензию. Симону прямо-таки передернуло. Но Джаспер сам мне сказал: «Плохие рецензии – это часть писательской жизни. Я тоже когда-то получил и написал ответ рецензенту». – В своем ответе вы открыли Харриет правду, не так ли? Сказали, что считаете рецензию несправедливой, потому что вы и есть настоящий Генри Мактавиш. Думаю, это признание и привело к первой вашей встрече. Харриет кивнула, пока Джаспер объяснял: – Я хотел извиниться. Она подумала, что такое признание может стать громкой сенсацией, и мне пришлось попросить ее молчать об этом. Мы взяли кофе. И внезапно все эти мелочи потеряли значение. – Она всегда была для вас лучшей поддержкой, – сказал я. – С тех пор как она узнала, кто на самом деле пишет книги Мактавиша, Харриет старалась дать вам ту высокую оценку, которую сама же не высказала в той рецензии. И хотя вы не желали привлекать к себе внимание, она порой не могла удержаться от похвалы. Или от раскрытия правды. На круглом столе Харриет спросила у Мактавиша, откуда он берет идеи для книг. А мне она сказала, что вы «продали столько же книг, сколько и Мактавиш». Такое утверждение легко было принять за обычное хвастовство, но она выразилась очень точно: ваши продажи – это продажи Мактавиша. А когда я спросил у нее, не является ли она поклонницей Мактавиша, Харриет ответила, что она большая поклонница его книг. Не автора, а книг. Ваших книг. Джаспер оглянулся на Харриет. Я вспомнил, как он рассердился, когда она мне это сказала, вспомнил, как они ссорились. Она хотела, чтобы Джаспер занимал центральное место, но он вольготно чувствовал себя и с краю или, во всяком случае, так утверждал. Харриет сжала его плечо. Трудно сказать, что это было – страх или извинения. – Но подсказки приходили не только от Харриет. Мактавиш писал все свои книги на печатной машинке, каждую рукопись в одном экземпляре, якобы для того, чтобы избежать спойлеров, но в действительности он просто не хотел оставлять метаданные, показывающие, на каком компьютере набран текст. По всему выходит, что он должен был дописать «Жизнь, смерть и виски» уже в поезде и передать с рук на руки Уайатту, но в купе Мактавиша не было пишущей машинки. И еще, конечно же, загрубевшие пальцы Джаспера, вынужденного работать на старой машинке. И та ошибка, что случилась в самом начале круглого стола. Я вспомнил, как Мактавиш, перепутав «Приходит ночь» и «Наступает рассвет», слегка заплетающимся от выпитого языком оправдывался, почему он не помнит порядок написания собственных книг. «Так много стран, форматов и дат выхода, что поневоле запутаешься». – Мактавиш даже не знал, о какой из книг должен был говорить на круглом столе. Больше того, он, похоже, не вполне понимал, что сериал закончился. Мне сначала показалось, что все было не так. Я думал, Мактавиш огорчен тем, что Уайатт настаивает на продолжении сериала о Морбанде, на деле же он узнал о смерти своего героя только на первом круглом столе. То-то он так свирепо смотрел на Уайатта! – Думаю, у него состоялся разговор с Уайаттом об этой маленькой неприятности. Но Мактавиш совсем оторвался от реальности и вряд ли вообще осознавал, что теряет свою дойную корову. Это вы, Джаспер, выдвинули ультиматум Уайатту. Никаких больше Морбандов, пока не издадут ваш собственный роман «Жизнь, смерть и виски». А потом, когда вы передали рукопись Уайатту, тот не захотел ее принимать. Уайатту нужно было уладить дела с Мактавишем, и он отказался от сделки: его интересовал только новый Морбанд. Я слышал, как вы спорили. «Это прописано в договоре, – говорил Уайатт. – Еще больше Морбанда. Все просто. Зачем что-то менять после стольких лет?» Как только я осознал свою ошибку с Эрикой Мэтисон, мне стало ясно, что Мактавиша не было в купе Уайатта. Прежде всего, я не слышал отчетливого стука его трости. Только обычные размеренные шаги. – Уайатт думал, что я собираюсь дать ему еще один роман о Морбанде. Хотя «Наступает рассвет» должен был стать финалом. Единственный способ убедить его согласиться на то, чтобы я убил Морбанда, – представить это как рекламный трюк. Большие продажи последней, так сказать, книги и еще бóльшие продажи возвращения главного героя. Я очень надеялся, что, если дам ему время, если предложу что-то фантастическое, он изменит свое мнение. Или, может быть, я смогу убедить его, что если просто возьму год перерыва в работе над книгами о Морбанде, то смогу сделать и то и другое. – Джаспер поцокал языком, теперь он был зол. – Уайатт прочел не больше страницы. Харриет массировала плечо Джаспера. Мои догадки подтверждались. «Вы обещали мне вернуть его! – кричал тем вечером Уайатт. – Знаю-знаю. Хейн Хабар. Охренеть как остроумно!» – Уайатт мог взять другого писателя-призрака, – сказал Хатч. – Но не такого хорошего, – возразила Харриет. И я был с ней согласен: в романах о Морбанде ДНК Джаспера никак не меньше, чем ДНК Мактавиша. В конце концов, это он написал большинство книг. Уайатт должен был понимать, что Джаспер незаменим. – Вот почему вы ввели в последнюю книгу Хейна Хабара, – продолжил я. – Вы обещали это Уайатту. Для остроглазых фанатов, таких как Брук, которая сказала мне, что Хейн Хабар – это причина, по которой она не могла бы убить Мактавиша. Хейн Хабар – это анаграмма слова «Райхенбах». Знаменитый Райхенбахский водопад, в который упал Шерлок Холмс. Но он недолго оставался мертвым. Конан Дойл вернул его, живым и невредимым. И это еще один довод, почему Мактавиш никак не мог написать последнюю книгу. Я нашел в его купе фирменный бланк «Гана», на котором он пытался разгадать анаграмму после круглого стола. Зачем ему решать головоломку, которую он сам придумал? Брук улыбнулась. – Джаспер, как вы отреагировали, когда Уайатт отказался взять вашу книгу? – спросил теперь уже Хатч. Джаспер вздохнул: – Я сказал, что разрываю договор и больше не буду Мактавишем. Вот и все. «Не смейте мне угрожать!» – услышал я тогда голос Уайатта из-за закрытой двери. – И еще одна, последняя подсказка. На самом деле мне не обязательно было об этом говорить, я и так получил достаточно подтверждений призрачного авторства Джаспера, но Симона приложила так много усилий, чтобы подготовить все это для меня, что никак нельзя было отказать ей в финале, которого она так страстно желала. – Симона, ты ведь знала обо всем этом еще с того момента, как третья книга наконец-то вышла? Зная, что «Под колесами» – это плагиат, ты наверняка была в курсе обвинений Мейджорс и переговоров с Джаспером о четвертой книге. Ты рассказывала мне, что хотела заниматься настоящей литературой. Поэтому и бросила работу. – Если чувствуешь запах скандала, значит он уже близко, – проворчала Симона, не ожидавшая, что разговор так быстро перекинется с Джаспера на нее. – Я решила уйти, пока косточки домино не посыпались. – Но они не посыпались, а тебе оставалось лишь наблюдать за тем, как Уайатт и Мактавиш богатеют на тайне, которую ты хранила. Ты хотела свой кусок пирога и попыталась убедить Мактавиша подписать с тобой агентский договор, то есть занялась старомодным шантажом. Ты говорила, что с Мактавишем нужно разговаривать на языке шифров и ребусов, и сама так и сделала. «Чтобы привлечь внимание, произвести впечатление на него, нужно использовать его приемчики. Он любит шифры, загадки, игру слов и все это барахло золотого века». Именно так она и сказала мне. – Перед тем как сесть в поезд, ты залогинилась на страничке в «Goodreads», которую так просил его завести Уайатт, и оставила там пять рецензий от имени Мактавиша. В то время, когда ты работала с Мактавишем, этого портала еще не было, но он везде использовал один и тот же пароль, хотя ты и уверяла меня, будто забыла его. Возражения Симоны угасли еще до того, как сорвались с губ. – Мактавиш растерялся, когда Вольфганг предположил, что ему тоже не нравится, как я пишу, хотя он якобы только что поставил мне одну звездочку. Прежде он никогда не пользовался порталом, и это были его первые рецензии. Вот почему ты не хотела договариваться с Уайаттом, чтобы их сняли. Это был шифр. Угроза Мактавишу. Я сам видел, как идеально все разложил в своем блокноте Ройс, и теперь почувствовал себя дураком, оттого что раньше не догадался. Эрнест: ★ Отвратительно Вольфганг: ★ ★ Божественно С. Ф. Мейджорс: ★ ★ ★ Манерно Я: ★ ★ ★ ★ Артистично Шлюха: ★ ★ ★ ★ ★ Неподражаемо – Ты зашифровала здесь слово из пяти букв. Потому-то две звездочки Вольфганга не подходили к оценке «божественно», а «манерно» звучало слишком резко для трех звезд С. Ф. Мейджорс. Если прочитать большие буквы сверху вниз, то получится ОБМАН. Возле барной стойки Аарон сделал большой глоток водки прямо из бутылки. Криптология не каждому по зубам. – Разумеется, Мактавиш не заходил на «Goodreads», но ты знала, что Уайатт расскажет ему. А у Мактавиша, при его искушенности в шифровке, хватило сообразительности, чтобы во всем разобраться. И раз уж это не мог быть Уайатт, он заподозрил тебя в использовании своего аккаунта. Ты сделала подачу. И он, должно быть, пригласил тебя к себе в купе поговорить с глазу на глаз. Я уловил там черничный аромат твоих сигарет. Но угрозы разоблачения оказалось недостаточно, чтобы Мактавиш подписал с тобой договор. Ты спорила до покраснения, но добилась только утешительного подарка – ручки. Но потом он умер, и ты решила, что я могу написать об этом. Ты говорила мне, что чем сложнее зашифрованы улики, тем лучше будет продаваться книга. За обедом ты попыталась привлечь мое внимание к рецензиям – пять звезд за старание. И все время намекала на то, что убийца – Джаспер. Если я разберусь с этим делом, ты окажешься в выигрыше с двух сторон: у меня появится возможность написать еще один бестселлер и, рассказав об этом, я посажу в лужу Уайатта. Жаль, что он умер, прежде чем увидел свое имя на бумаге. Строго по расписанию, как мне кажется. Симона сложила руки на груди: – Может быть, в чем-то ты и прав. Но я не убиваю людей, так что можешь писать свою дурацкую книгу, Эрнест. Я дала тебе только одну звезду, потому что думала, ты сможешь это пережить. Не ожидала, что ты такой хлипкий. – Получается, ты недостаточно хорошо меня знаешь. – Это не значит, что я причиняю боль людям. Симона была последней, кто произнес фразу: «Я никого не убивал». Она промаршировала через весь вагон-бар, выхватила у Аарона бутылку с водкой, глотнула и поставила на стойку. – Вы уже можете арестовать Джаспера? – обратилась она к Хатчу. Хатч слышал достаточно, чтобы во всем разобраться. Он шагнул к Джасперу, тот попятился, но уперся задом в стойку. Бежать ему было некуда. Харриет сочувственно взяла его за руку. – Проблема в том, что Джаспер согласился на сделку с Уайаттом, – продолжил я. – Уайатт удвоил аванс, так что роман «Жизнь, смерть и виски» должен был стать посмертным романом Мактавиша. Может быть, у Джаспера и был мотив убить Мактавиша, но никак не Уайатта. Джаспер этого не делал. Не успел я договорить, как убийца сама разоблачила себя. Честно говоря, это было неуважение ко мне – так испортить самый важный момент. Детектив должен объявить разгадку, а потом все медленно обернутся к преступнику. Но все уже и так смотрели на Харриет Мёрдок, которая взяла со стойки бутылку, разбила ее об угол и прижала острым сколом к горлу Симоны. Глава 36 – Харриет? – Джаспер растерянно посмотрел на меня, потом повернулся к ней. – Харриет? – Как будто хотел спросить: «Это и правда ты?» И снова уставился на меня: – Серьезно? Харриет? Это недоверчивое повторение имени жены стало лучшей похвалой моим выкладкам. Харриет была крупнее, сильнее и моложе. Она развернула Симону и крепко обхватила ее выше груди. Остальные, включая Джаспера, отступили. Кто-то, наверное, смог бы справиться с ней один на один, но скол бутылки, прижатый к шее Симоны, удерживал нас. – Мне очень жаль, Джаспер, – сказал я. – Скажи им, что это неправда! – умолял он жену. – Или скажи, что ты не хотела. Это был несчастный случай. Прошу тебя. Харриет ничего не ответила. Капля крови, бусинкой повисшая на стекле, упала в бутылку. Симона выпучила глаза и замахала руками: «Не подходите!» Хатч изобразил целую пантомиму, отложив шокер в сторону, в надежде на то, что Харриет успокоится. – Это не был несчастный случай. Харриет села в поезд с заранее продуманным планом, как убить их обоих, и сумкой, набитой украденными цветами. Хотя я, честно говоря, думаю, что она еще долго собиралась с духом уже в поезде. – Простите, так значит, орудием убийства были цветы? – спросил Хатч. – Из мака можно получить героин. И заварить с ним чай. Мак выращивают на Тасмании в фармацевтических целях. В обычном цветочном магазине его не купишь. Наркоманы часто крадут мак, чтобы самим приготовить из него наркотик. Разумеется, вы все это знаете и без меня, не правда ли, Харриет? Не знаете только, что та эксцентричная пожилая леди по имени Маргарет, с чьей фермы вы украли мак, уважает закон и имеет пристрастие к дешевым детективам. – Тасмания? – переспросил Джаспер, разглядывая жену, словно какой-нибудь образец абстрактной живописи. – Я знал, что вы начали путешествие оттуда, – сказал я. – Вы говорили, что воспользовались случаем проехать всю Австралию снизу доверху, дописывая по дороге «Жизнь, смерть и виски». И по ошибке дали Уайатту таблетки от морской болезни вместо антиаллергенного средства. А единственный способ проехать Австралию снизу доверху – это переплыть из Тасмании на материк через Бассов пролив на пароме. Вот откуда у вас таблетки от морской болезни. Уайатт, поселившийся по соседству с вами, схватил ужасную аллергию в первый же день, потому что ваше купе и ваша одежда покрылись пыльцой мака, которой Харриет набила свою сумку. Я заметил лепестки в коридоре, но подумал, что это чья-то романтическая затея. Харриет сделала шаг назад, в сторону вагона-ресторана. Симона споткнулась, и острый край бутылки провел более глубокую красную борозду по ее шее. – Я сделала это ради тебя, Джаспер. Я видела, как подействовала на тебя моя глупая рецензия. Она погасила в тебе стремление к чему-то большему, заставила быть довольным своим местом в чьей-то тени. Знаешь, что я чувствовала? Понимая, что сама убедила тебя, будто ты ничего особенного собой не представляешь. Мне больно было видеть свои слова «неподражаемый», «непревзойденный» на каждой долбаной обложке! – кипятилась Харриет. – Эти слова должны говорить о тебе. Они и сказаны о тебе. Нет, я хотела это исправить. Ты должен иметь свое имя. Свой успех. Свое наследие. – И на пути к этому стоял Мактавиш, – подсказал я. – Хотя Джаспер и попытался завершить сериал, убив Морбанда, Уайатт ни за что не позволил бы ему выйти из игры. Уайатту не нужна была книга «Жизнь, смерть и виски». Зачем брать роман Джаспера Мёрдока, когда можно получить еще один от Мактавиша? Так что Мактавиш должен был уйти, чтобы расчистить дорогу Джасперу. Но даже это еще не стало последней каплей, правильно? Харриет покачала головой. – Как я уже говорил, вы сомневались, что сможете это сделать. Но переломный момент, превративший вас из гипотетической убийцы в настоящую, был очень простым. Подставка для пива. Я вспомнил, как Джаспер подошел к Мактавишу и представился. А тот написал на подставке для пива: «Джасперу Мёрдоку». И Харриет прочитала написанное вслух: «Вот это память!» – Мактавиш даже не знал его имени! – выкрикнула Харриет, отступая и вынуждая Симону идти в ногу с ней сначала в небольшой коридорчик за барной стойкой и дальше, к двери в следующий вагон. Джаспер, Хатч и я осторожно двинулись следом, по шагу вперед на каждый ее шаг назад. – За все, что ты для него сделал. За все деньги, которые ты ему принес. А он принял тебя за фаната, просившего автограф. Автограф! Я продолжал говорить: – Вы заварили чай с опиумом в кухонном уголке в конце вагона. А потом выбросили чайник в мусорный бак, потому что не хотели, чтобы кто-то еще в поезде случайно получил дозу наркотика. Вы подлили чай в бутылку виски высшего сорта, от которого Мактавиш не смог бы отказаться, и оставили перед его дверью вместе с анонимной запиской «От поклонницы», чтобы он увидел бутылку утром. Мактавиш решил, что она от Брук, которой он накануне вечером сделал непристойное предложение, не зная, что это его собственная дочь. Утром, перед самой своей смертью, он предложил ей выпить вместе, уверенный в том, что она понимает, о чем речь. Я слышал, как он сказал Брук: «Слишком крутая штука, чтобы пить ее в одиночку». – Но вы не хотели, чтобы все вышло так драматично. Рассчитывали, что он выпьет стаканчик на ночь и умрет во сне или, еще лучше, после окончания поездки, когда вас уже и близко не будет. К несчастью, Мактавиш оказался алкоголиком. Он принял на грудь сразу, перелив виски в свою флягу. Бутылка крепче прижалась к шее Симоны. – Харри, прошу тебя… – приговаривал Джаспер. – Успокойтесь, Харриет, – сказал я. Вряд ли обязательно было объяснять ей, как она совершила преступление, но это, похоже, отвлекало ее, мешало перерезать горло Симоне, и я продолжил: – Но все еще могло сойти вам с рук. В конце концов, вы придумали хороший план. Единственная проблема заключалась в том, что смерть Мактавиша имела прямо противоположный эффект тому, на который вы рассчитывали. Джаспер должен был освободиться, но внезапно та книга, которую Уайатт не желал издавать при жизни Мактавиша, теперь оказалась ценной. Вы вовсе не сняли с Джаспера цепи, а заковали в новые. Не важно, от своего имени пишет Джаспер или нет, все равно, как сказано в вашей рецензии в «Нью-Йорк таймс», он пишет, как Мактавиш. И Уайатт, понимая, что сможет выдать «Жизнь, смерть и виски» за книгу Мактавиша, удваивает сумму, которую платил за прежних Морбандов, и покупает этот, уже посмертный роман. Большую литературу от Мактавиша. Теперь я понял, что в Алис-Спрингс Уайатт выбивал по телефону дополнительные деньги для сделки. – Джаспер был более чем доволен этими деньгами и с радостью согласился. Он просто хотел, чтобы его книгу издали, и не важно, чье имя будет стоять на обложке. В ущелье Симпсон-Гэп вы поругались с ним из-за сделки и были вне себя от ярости. Вы ведь проделали все это именно для того, чтобы Джаспер мог издаваться под своим именем. А вечером вы отправились к Уайатту. Не знаю, как проходил разговор, но, кажется, представляю, чем он закончился. Уайатт заявил, что Джаспер принадлежит ему и с этим вы ничего не сможете поделать. В подтверждение он достал ручку «Джемини» и размашисто написал на обложке книги Джаспера: «Генри Мактавиш». Единственные рукописные слова в напечатанном на машинке романе. Это последнее оскорбление вы уже не смогли стерпеть. Вырвали у него ручку и… – Ты свободен, – перебила меня Харриет. Она стояла, прислонившись спиной к двери вагона, и смотрела только на Джаспера. «Есть только один мотив для убийства – любовь». Так сказала Лиза. И в самом деле любовь. – Все эти годы на тебя смотрели свысока. Но ты заслуживаешь большего. А они заслужили то, что получили. Я люблю тебя. Я сделала все это ради тебя. – Нет, не ради меня, – всхлипывал Джаспер. – Не говори так, Харри. – Я люблю тебя. – Не говори так. – Я люблю… – Она вдруг осеклась. Я достаточно насмотрелся в глаза убийц, и это мгновение было мне знакомо. Остекленевший взгляд вдруг прояснился. Она словно пробудилась от комы. – Джаспер? Я люблю тебя. – Харриет… я… я… я совсем не узнаю тебя, – едва сумел выговорить Джаспер. Сухожилие на руке Харриет едва заметно дернулось, и я понял, что сейчас она пустит в ход бутылку. Я рванулся к ней. Заметив мое движение, Харриет толкнула на меня Симону, и в узком коридоре эффект получился не хуже, чем от точного броска в боулинге: все повалились на пол, а Харриет юркнула в дверь между вагонами. Мы расплели наши конечности. Хатч застонал, схватившись за поврежденное запястье. С Симоной, похоже, ничего страшного не случилось; кровь измазала ей шею, но больше не текла. Она отпихнула меня в сторону и прорычала: – Со мной все в порядке. Поймай ее! Я метнулся к вагону-ресторану, Джаспер прибежал следом. В ресторане было пусто. – Куда, черт возьми, она подевалась?! – удивился Джаспер. Из следующего вагона донесся звон разбитого стекла, свист ворвавшегося в поезд ветра прозвучал аккомпанементом. Мы выбежали в коридор и увидели дрожащие на ветру листья и осколки на ковре под ближайшим окном. Я высунул голову и успел заметить ногу Харриет, тут же исчезнувшую за краем крыши. Она поднялась по лестнице, вмонтированной в стену вагона. Я обернулся к Джасперу и показал на крышу. Ветер выл в ушах, как торнадо. Хатч протиснулся в дверь, морщась от боли и баюкая поврежденное запястье. Он похлопал меня по плечу и протянул свой шокер. Сам подняться по лестнице он явно не мог. Я кивнул и показал в дальний конец вагона, где, по моим воспоминаниям, должна была висеть табличка «ДЛЯ ОСТАНОВКИ ПОЕЗДА ПОТЯНУТЬ ВНИЗ». Я уже напрыгался по несущимся на полной скорости машинам выше всякой приемлемой нормы (которая в идеале должна, разумеется, стремиться к нулю), но, к своему личному разочарованию и сожалению каждого, кто захочет превратить эту книгу в малобюджетный фильм, во второй раз за день вылез из окна. Адреналин заглушал боль в содранных до крови пальцах, и я быстро взобрался по лестнице. Наверху меня встретил такой ветер, что я едва заставил себя открыть глаза. Харриет казалась размытым пятном, хотя стояла на четвереньках всего лишь в метре от меня, выгнув спину, словно кошка. Ветер отбросил меня назад, ноги заскользили по гофрированной крыше. Вот почему Харриет так скорчилась – чтобы уменьшить парусность. Я упал на живот и пополз к ней. Меня похлопали по ноге, и я оглянулся. Это Джаспер поднялся на крышу следом за мной. Я крепче сжал шокер, прижимая его к крыше, и подтянулся ближе к Харриет. Поезд словно бы и не думал тормозить. Сколько нужно времени, чтобы опустить рычаг? Аарон наверняка уже вызвал по радио машиниста. Но тысячу четыреста тонн в один миг не остановишь. Неожиданно что-то ударило меня по запястью. Прищурившись, я различил в темном пятне сапог Харриет. Шокер откатился в сторону. Хотелось бы мне рассказать вам, как он замер в неустойчивом равновесии на краю крыши и я в последний момент успел схватить его, но, хотя в остросюжетных романах с обилием боевых сцен героям часто везет сверх всякой меры, в этой книге действует то, чего большинству других недостает, – законы физики. Шокер качнулся и упал вниз. Я попытался поймать Харриет, но поймал лишь воздух. Глаза пообвыклись к ветру, и размытое пятно передо мной начало обретать форму. Похоже, она развернулась ко мне. И я все-таки разглядел, как Харриет замахнулась и вонзила острый край разбитой бутылки мне в плечо. Кровь потекла в то же мгновение, причем очень сильно. Как будто мне в спину плеснули водой из ведра. Я хотел схватить ее, но не смог шевельнуть правой рукой. Я чувствовал, как сморщилась кожа вокруг раны, когда Харриет выдернула из нее бутылку. Видел, как она отползала. Вот и вся боевая сцена. У меня закружилась голова. Все, что мне оставалось, – это лежать неподвижно и надеяться, что меня не сдует ветром с поезда, прежде чем он остановится. Я ощутил чью-то руку на плече, потом чье-то горячее дыхание возле уха. Джаспер склонился надо мной: – Назовите меня моим именем. Моим настоящим именем. Он двинулся дальше, к Харриет, широко развел руки, и она выронила бутылку. Не знаю, что он ей говорил. Она вытерла рукой лицо. Джаспер подполз еще ближе. И обнял ее. Они прижались друг к другу так крепко, что, наверное, слышали, как бьются их сердца. Словно солдат вернулся домой с войны. Харриет зарылась лицом в плечо Джаспера. Возможно, они на секунду забыли обо всем, что было вокруг: о ветре, крови, смерти, боли. Просто держали друг друга в объятиях. А потом Джаспер перекатился вместе с ней через край крыши. От кого: ECunninghamWrites221@gmail.com Кому: penguinrandomhouse.com.au Тема: Эпилог Привет, ! Эпилог оказался нелегким делом в основном потому, что он еще не случился. Я должен был рассказать о том, что произошло после кульминационной сцены, и это как раз просто. Не так уж много опаловых шахт осталось заполнить. Ройса арестовали за сокрытие факта изнасилования. Дугласа Парсонса, насколько я понимаю, оштрафовали за незаконное владение огнестрельным оружием. Лиза Фултон избежала обвинения в угоне автомобиля, но Хатч проворчал, что теперь она должна ему новый «лендкрузер». Учитывая то, что Брук официально признали наследницей Мактавиша (благодаря результатам анализа ДНК), я не сомневаюсь, что Хатч рассчитывает на последнюю модель. А Харриет и Джаспер… что тут сказать, они стали просто красными разводами на борту «Гана». Должно быть, ты уже видела фотографию в газетах. Мейджорс более открыто заговорила о плагиате и теперь будет добиваться судебного разбирательства. Не могу это доказать, но, похоже, она собиралась разорвать договор о неразглашении, который подписала одновременно с Лизой. К тому же невозможно навредить репутации умершего, поэтому она может обвинять Мактавиша в чем угодно. Я также подозреваю, что она знала больше, чем старалась показать. Зачем еще она пригласила в поездку одновременно Мактавиша, Ройса и Лизу? Возможно, они планировали это вместе: отличная возможность раз и навсегда разоблачить оба преступления Мактавиша. Остальные гости были просто балластом. Вольфганга позвали, как объяснила мне Мейджорс, просто за послужной список, позволяющий выбить дополнительное финансирование, а меня, как выяснилось, вообще не приглашали. У Мейджорс нашлось свободное место, и она предложила его Джульетте, от которой хотела получить блёрб. Ты наверняка считаешь, что я слишком жестко обошелся с Симоной. Мне плевать на ее рецензию с одной звездочкой! Честное слово, плевать! Но если бы она раньше рассказала мне о писателе-призраке, а не надеялась на то, что я решу эту загадку и книга получится более сложной, тогда Уайатт и Джаспер остались бы живы. Возможно, и Харриет тоже живой предстала бы перед судом. Впрочем, дело совсем не в той лжи, которую она наговорила мне в поезде, а в том, что между мной и Симоной появилась странная трещина, и мне кажется, что нам лучше прекратить профессиональные отношения. А вот с самой концовкой есть проблемы. Большинство книг, написанных от первого лица, имеет один важный недостаток: они воспринимаются так, будто все происходит в реальном времени. Поэтому читатели способны испытывать саспенс, когда, например, герой карабкается на крышу поезда, но по молчаливому согласию они не будут сочувствовать автору, который сидит в номере отеля с рукой на перевязи и колотит по клавишам. Но на самом деле мы все прекрасно понимаем. И поэтому читатель вправе ожидать, что я доживу до конца книги. Сейчас мы приближены к реальному времени, насколько это вообще возможно, пока меня не выпускают из отеля. Не знаю, сколько времени займет проверка всех обстоятельств дела, но могу сказать, что Хатч – не тот детектив, о котором стоило бы писать книги. То есть он вполне может оказаться аккуратным, обстоятельным и опытным, но не способен все схватывать на лету. К тому же лекарства, которые мне прописали для плеча (кстати, я до сих пор не могу им пошевелить и уже начинаю беспокоиться из-за этого), заставляют мои пальцы летать по клавишам. Поэтому я и смог так быстро записать всю историю. Еще одно мое преимущество в том, что у меня куча времени, чтобы погуглить все, что мне нужно. Знаешь ли ты, например, что Мэтисон – это второе имя Алана Тьюринга? Того самого, который создал машину для расшифровки нацистских кодов. Его считают отцом машинного самообучения. Или искусственного интеллекта, как теперь принято говорить. Как это в духе Вольфганга, ха-ха! Что же касается твоих замечаний, то да: я сказал, что в поезд сели семь писателей. Но ведь Мактавиш на самом деле давно уже не писал книги, правильно? Добавь сюда Джульетту и Джаспера. Еще я сказал, что пятеро в конце поездки сойдут с поезда живыми. Если опять не считать Мактавиша, Джаспер разбился насмерть при падении. Я видел, как он угодил под колеса (бр-р-р, это был для меня десятый труп), а Джульетта сошла на полдороге. Оставим эту задачку для математиков, хорошо? За Аароном и Синтией никакого темного прошлого не числится. Но я не могу полностью вычеркнуть их из книги. Кто-то же должен был работать в поезде, верно? Нельзя делать вид, будто их там не было. Если читатель посчитает их отвлекающим маневром за одно то, что они ничего не сделали для продвижения сюжета, путь это останется на его совести. Меньше нужно читать книги с нечестными сюжетными ходами. Я с самого начала сказал, что здесь не будет «убийцы-дворецкого». Я также говорил, что в таких книгах, как эта, часто переплетаются два разных дела. Вероятно, у Энди теперь не будет продыху от деловых звонков, после того как его похитительница маков оказалась серийным убийцей. Я разрешил ему рассказать обо всем. И даже самому разбираться со СМИ – и фестивалями – на этот раз. Итак, вернемся к эпилогу. Я понимаю, что ты хочешь получить ценный товар – мое примирение с Джульеттой. Объятия, слезы, преклоненное колено (заметка для себя: нужно заняться фитнесом). Ясно, что нам с Джульеттой надо объясниться и я должен попросить прощения. Но с помощью FaceTime можно сделать не так уж много. Скоро она будет здесь. Это был сущий ад для нее – сначала выйти из камеры в Алис-Спрингс, потом взять напрокат машину, потому что она не могла лететь самолетом из-за пожаров в буше, копов и репортеров, и в итоге дорога займет часов пятнадцать, причем для безопасности лучше сделать в пути две остановки. Я пошутил, что она могла бы сесть на поезд. Шутку она не оценила. Все дело в том, что великого примирения еще не произошло. Знаю, тебе бы хотелось романтического завершения книги, но я могу рассказать только о том, что уже случилось, а на данный момент не случилось ничего. Допустим, стало немного лучше, чем раньше, но это мало о чем говорит. Разумеется, я знаю, как буду просить прощения. Пока записывал все это, я о многом успел подумать. В самом начале мне казалось, что это история о наследии. В конце концов, ради этого писатели и пишут. От тщеславия Ройса до правды Мейджорс, от принципов Вольфганга до ярости Лизы, до моих мемуаров. Все ради того, чтобы оставить что-то после себя. Я думал, что это и есть наследие – твое имя на чем-то вещественном. Но наследие – это не чернильный штамп. Важно не оставить свои отпечатки, важно, чтобы отпечатки остались в тебе. В случае с книгами наследие – это не то, что ты написал, а то, что получили люди, как они расширили, обогатили и наполнили светом твои слова своими трактовками, воспоминаниями и переживаниями. Это страсть, это слезы. Это форумы в Интернете, это MongrelWrangler22. Это Джульетта, тайком отдавшая мне свое приглашение. Джаспер Мёрдок понимал, что имя – не самое главное в писательском труде, а теперь это понял и я. Книга не станет книгой, пока ее не прочтут. Я говорю об этом, потому что у меня было время обдумать то, что хотела сказать Джульетта, когда спрашивала, чья это история. Теперь я знаю ответ. С наилучшими, Эрнест P. S. Помяни черта, и вот уже кто-то стучится в мою дверь. Может быть, ты все-таки получишь свой эпилог.

Соавтор Эпилог Здесь не место для злорадства, но я предупреждала Эрнеста, что эти идиотские правила доведут его до могилы. Сколько раз я говорила ему, что реальная жизнь не подчиняется правилам детективного романа. Но разве он послушает свою подругу? Нет, конечно. И вот вам подтверждение: рассказ от первого лица не гарантирует, что ты останешься жив. Нельзя, разумеется, описать собственную смерть, но книга может закончиться раньше самой истории. Тебя может сбить автобус, пока ты несешь рукопись в издательство. Или, как случилось с Эрнестом, к тебе в номер ворвется женщина, упавшая под колеса поезда пять дней назад. Не знаю, как Харриет сумела его выследить, но уверена, что Хатч именно поэтому держал Эрнеста под замком сначала в поезде, потом в больнице и в номере отеля. Ради безопасности. Черта с два это ему помогло! Трудно собрать трупы, разодранные на куски колесами поезда, и вскоре стало ясно, что по какому-то капризу физики и воздушных течений погиб только Джаспер. Хатч сказал Эрнесту, что пока найдены не все части, и фактически не соврал, просто той частью, которая потерялась, была вся Харриет. Итак, вернемся в номер отеля. Харриет угнала машину, доехала до Аделаиды и постучала в дверь. Лицо покрыто запекшейся кровью и грязью, двух зубов нет, одна рука все еще висит вдоль тела, как ветроуказатель в тихую погоду. Зато вторая действует хорошо. Достаточно хорошо, чтобы держать нож. Достаточно, чтобы всадить его в живот Эрнесту. Может быть, это судьба, а может быть, просто чудесно рассчитанный момент, но я вошла в открытую дверь номера в самый разгар хаоса. Харриет подмяла под себя Эрнеста, ее поврежденная рука болталась, как слоновий хобот, а здоровую она занесла для нового удара и кричала, что Эрн отобрал у нее Джаспера. Раньше я никогда никого не била кулаком, но вырубила ее на удивление быстро. Правда, сломала себе руку в четырех местах. Об этом в книгах не пишут. Эрнест, впрочем, остался жив. Я подоспела вовремя. И вот что хочу сказать. Может быть, это и глупо – сыпать соль на рану, когда в него закачали две пинты чужой крови, но все же ему стоило немного подумать, прежде чем обвинять меня в убийстве. Вот теперь действительно все. Эрнест пришел в себя и попросил меня написать эту главу за него. Чтобы подвести итог. Я вошла в его файл и исправила подсчеты. Харриет остановилась на твердых ста шести упоминаниях (правда, пять последних добавила я), для тех, кто играл в эту игру. И последнее. Знаете, сиквелы не всегда разочаровывают. Иногда второй заход получается именно таким, как нужно. Дает шанс исправить все ошибки, которые ты совершил в первой книге. Или повторно задать важный вопрос. И во второй раз я сказала «да» – вот что я хотела сообщить. Я сказала «да» по очень простой причине. И мне кажется, что он по этой же причине попросил меня написать эпилог. Эрнест наконец-то сказал мне, чья это история: наша.

Примечания автора, или Мои извинения ферроэквинологам

Те, кто разбирается в поездах, наверняка заметили, что я намеренно внес некоторые изменения в устройство реального «Гана», необходимые мне по сюжету. Самые очевидные заключаются в том, что у «Гана» нет площадки для курения, а президентский вагон я телепортировал из другого поезда. Прошу также считать моей оплошностью все упоминания о кровожадности пассажиров и недостаточном комфорте. На самом деле я благодарен персоналу поезда за безупречную работу, особенно за то, что они не вызвали полицию, когда я расспрашивал их о возможности совершения убийства.

Благодарности

Ни один из героев этой книги не имеет ничего общего с реальными людьми, и, раз уж пошел такой разговор, они являются полной противоположностью невероятно гостеприимному сообществу талантливых писателей, книготорговцев и профессионалов издательского дела, оказавших мне самую разнообразную помощь.

В этой книге Эрнест научился тому, о чем я знал всегда: ни одна книга не пишется в одиночку.

Мои замечательные родственники – семьи Паз и Стивенсон – подтвердят вам это. Алиша Паз, наша история – самая любимая для меня.

А теперь наступает момент, когда автор перечисляет кучу имен, а затем произносит что-то банальное вроде: «Здесь не хватит места для всех, кто помог выходу этой книги, так что спасибо вам всем». Я считаю, что это полная ерунда. Давайте найдем место. Существует много людей, очень важных для того, чтобы книга была издана, но о них никто не вспоминает. И я должен выразить свою искреннюю благодарность каждому сотруднику «Penguin Random House Australia», работавшему над этой книгой в большей или меньшей степени.

Сердечное спасибо всем вам:

Аарон ван ден Аккер, Абдуразак Осман, Адам Лащук, Аделаида Дженсен, Адиба Оэмар, Алана Хэмилл, Али Уоттс, Элисон Эркхарт, Аманда Мартин, Эмбер Гилкрист, Амуор Малу, Эми Тейлор, Эндрю Баррингтон, Эндрю Синклер, Анета Прайм, Анджела Уилсон, Анита Алессандро, Анита Мейсон, Анна Ристевски, Энтони Имброгно, Энтони Пагано, Аойфе Спенс, Эшли Кинг, Эшвин Хурана, Бекки Иннес, Белинда Коннерс, Белинда Хансен, Белинда Менегини, Белинда Уортон, Белла Арнотт-Хоар, Бен Паттисон, Бенджамин Файрклог, Бенджамин Паттисон, Бенджамин Тан, Беверли Казинс, Бонни Мадда, Брейден Берд, Брэндон ван Овер, Брендан Джеймс, Бретт Стрингер, Бриджет Уитниш, Бронвин Файстл, Брук Сондерс, Калеб Саутхерст, Кэмерон Уотсон, Карл Николакакис, Карло Зиино, Кэролайн Ли, Кэролайн Мутуа, Кэтрин Хилл, Кэтрин Уилер, Шарль Маликон, Шерил Хилл, Хлоя Уодсворт, Кристин Эббс, Кристин Джарратт, Кристин Спитери, Клэр Де Медичи, Клодин Крюгер, Клайв Хебард, Клайв Джексон, Коннор Париссис, Кортни Мосс, Кристина Костин, Дэмиен Лавдей, Даниэлла ДиКарло, Дарья Издрайла, Дэвид Аткинсон, Дэвид Брауэр, Дэвид Чин, Дэвид Филлипс, Дэвид Йейтс, Деб Кларк, Дебби Макгоуэн, Дебора Джонс, Дебра Пиконе, Дайан Остин, Дайан Белл, Дайан Дипьетро, Дайан Хэмилтон, Дайан Сазерленд, Доминик Руссо, Дороти Тонкин, Дуэйн Гири, Елена Сементон, Елена Калудис, Эмили Крейкер, Эмили Флетчер, Юнис Самрадж, Фелисити Хауслер, Фрэнсис Чжан, Гейл Стокер, Гэвин Бербидж, Гэвин Шварц, Джефф Бантин, Джорджетт Риссмиллер, Джорджи Демертзис, Грейс Хоу, Грэм Дэвидсон, Грег Ричи, Грегори Блайт, Густаво Сеа, Ханна Армстронг, Ханна Ладбрук, Хейден Уилсон, Хизер Керди, Хайди Камиллери, Генри Бикман, Хестон Кларк, Холли Брэдбери, Холли Тухи, Имана Сивич, Айрин Тэм, Изабель Верро, Изабель Йейтс, Джек Лейси, Джеки Коулинг, Джеймс Кейв, Джейн Паркхилл, Джанетт Маккейб, Джанин Браун, Джанин Нельсон, Джеррид Брюэр, Джейсон Мартин, Джейсон Паркер, Джейсон Плейтер, Джефф Грандин, Джефф Халверсон, Джеффри ван Верховен, Джемма Ли Хэдли, Дженни Эванс, Джереми Вайн, Джессамин Тарзия, Джессика Бедфорд, Джессика Де Кария, Джессика Малпасс, Джессика Райс, Джо Бейкер, Джо Энн Андренсек, Джоди Рамодьен, Джоди Ришес, Йоханнес Якоб, Джон Кейси, Джон Рейли, Джон Уорд, Джордан Артери, Джозеф Рикард, Джошуа Тейлор, Джойс Картер, Джулия Кафл, Джули Берланд, Джули Детеринг, Джули Стэк, Калхари Джаявира, Катарина Пребанда, Кейт Груби, Кейт Хой, Кейт Ламонт, Кэтрин Ферни, Кэтрин Найт, Катрина Слотер, Келли Игл, Келли Энн Дженкинс, Керри Джордан, Кевин Приск, Киррили Слейтер, Лахлан Андерсон, Лара Фокс, Лаура Харрис, Лорен Дэйви, Лавиния Истратоайе, Лиэнн Рассел, Лианна Баттерфилд, Лили Крозье, Лили Хуан, Луиза Кейн, Луиза Крисп, Луиза О’Лири, Луиза Ройл, Люси Андерсон, Люси Далзил, Линдал Малхолланд, Мария Макэллиготт, Мэри Керр, Марк Плейс, Марк Тревин, Мартина Баджо, Мэри Верни, Мэттью Барбатьелло, Мэттью Ховард, Мэттью О’Брайен, Мэттью Питман, Мелани Мерфи, Мелисса Гилмор, Мелисса Джекс, Мелисса Лэйн, Мелисса Сомерс, Мередит Керноу, Майкл Блэк, Майкл Динс, Майкл Ли, Мик Шлюссер, Миланка Гунасекера, Митчелл Уилкс, Митци Ферш, Моана Таита, Натали Тарпинян, Небойша Матеич, Нил Годвин, Ник Каррелл, Ник Мэтьюз, Никки Кристер, Никла Мартин, Нимиша Мауник-Белл, Нина Ванг, Нироша Сигера, Ноэль Медсон, Оливия Мид, Памела Тасконе, Патрик Мэнган, Пэтти Чан, Пола Пенгелли, Перри Кириаку, Питер Аткинс, Питер Рэндалл, Филип Хокинс, Филиппа Сэвидж, Фиби Маккензи, Фуонг Тхи Суан, Порнтип Харикул, Рэйчел Деллоу, Рэйчел Скалли, Рангинуи Эве, Рейган Краучер, Ребекка Блафф, Ребекка Дип, Ребекка Дор, Ребекка Кинг, Ребекка Черешски, Роберт Браун, Роберт Макгарк, Рон Рикеттс, Рорта Тао, Розалин Хакарая, Ровена Си, Райан Керр, Салли Данкерли, Санчо Эрнандес, Сандра Эммс, Сандра Уоллис, Сара Черчилль, Сара Махони, Сара Макдулинг, Сара Ришителли, Саурав Шривастава, Шон Хейган, Шейни Остхейзен, Шейн Керр, Шеррин О’Брайен, Саймон Рэннард, Софи Эмброуз, Софи Тиг, Стефани Мэтьюз, Стивен Скотт, Стивен Фрэнсис, Сюзанна Брэдли, Сюзанна Хоуи, Сьюзи Уикс, Танайя Лоуден, Тэрин Берджес, Тианг Боу, Текауита Леалофи, Терри Данстан, Терри Уитниш, Тесса Робинсон, Танаттия Нитирунгруанграт, Тиан Фрэнсис, Тиана Уорнер, Тиарн Гайатт, Тимоти Чегвин, Тимоти Смит, Тина Бут, Тони Макнамара, Трейси Дэнг, Тревор Смит, Триш Харви, Усама Камал, Вальдета Зиджаи, Вероника Эз, Вишали Сешадри, Венди Стобби, Уилл Беннетт, Зои Бешара, Зои Уолтон, а также агенты: Пиппа Массон, Кейтлан Купер-Трент, все отрудники «Curtis Brown Australia», Лесли Конлифф и Крис Карчер.