Глава 1 Джессика

Мой отец всегда говорил, что мы определяем свою судьбу своими мыслями и поступками. Но теперь-то я знаю, что это лишь половина правды. Наши действия влияют не только на нашу собственную судьбу, но и на судьбы окружающих. Поэтому может так случиться, что кто-то войдет в твою жизнь и просто разрушит ее. Лишь тем, что просто что-то делает.

С тех пор как я сижу в этой комнате и жду, у меня потеют ладони. По другую сторону стола стоят два стула для людей, которые хотят знать, что же со мной произошло. Я решила рассказать им все. Они узна́ют, кто разрушил мою жизнь. Они узнают абсолютно все.

Я по-прежнему одна в комнате. Прямо передо мной на побеленной стене висит большая картина в желтых тонах с зелеными и оранжевыми разводами. Наш учитель рисования сказал бы, что работе не хватает выразительности. Мне же, напротив, кажется, что картина призвана не поражать, а создавать ощущение уюта, чтобы таким свидетелям, как я, было проще говорить. Очевидно, они старались по максимуму скрасить это скудное пространство. Серый ковер, видимо, новый, потому что пахнет химикатами и резиной, а рядом с окном, выходящим на замерзший пруд, стоит небольшая пальма. Хотя я не уверена, что она настоящая. У папы в кабинете стояла точно такая же, однако ее листья были далеко не такими зелеными. Зато его кабинет был намного красивее, чем этот. С большими шкафами, заставленными книгами, и кожаным креслом светло-коричневого цвета, на потертом сиденье которого я вечно елозила штанами, пока папа корпел над бумагами своих клиентов.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать воспоминания и внезапно нахлынувший запах кожи. Долгое ожидание сводит меня с ума, в голову лезут мысли, которые по-прежнему причиняют боль и заставляют злиться. Так и хочется заглянуть в светло-коричневую папку, лежащую на другом конце стола, но, скорее всего, в комнате ведется видеонаблюдение. Хотя я пока ничего подобного не обнаружила, но знаю, что существуют крошечные камеры, которые можно спрятать в корешках книг или искусственных растениях. Впрочем, лучше мне не знать, что́ в этой папке написано обо мне. Я все равно не смогу изменить то, что произошло.

Наконец я слышу звук открывающейся двери. Я оборачиваюсь. Входит Эвелин Хольм – женщина-полицейский. Она совсем не похожа на обычных полицейских. На ней нет формы, лишь серый брючный костюм. Ее темно-русые волосы собраны в пучок. С этой прической она выглядит старше, нежели вчера, когда волосы были распущены.

Она бросает на меня быстрый взгляд, кивает, снова отворачивается и обращается к кому-то за дверью.

– Тереза, передайте, пожалуйста, Болте, что я его жду.

Поблагодарив ее кратким «спасибо», Эвелин закрывает дверь.

Когда она подходит ко мне, до меня доносится легкий кремовый аромат ее парфюма. Ее губы расплываются в широкой улыбке.

– Привет, Джессика. Я Эвелин, – говорит она, хотя вчера уже представилась, пусть и мельком.

Она протягивает мне правую руку с поблескивающим обручальным кольцом на пальце, которое стоит явно недешево. Я встаю со стула и отвечаю на рукопожатие. Моя ладонь все еще влажная – я сильно волнуюсь. Я все еще не знаю, что думать об Эвелин, и сомневаюсь, смогу ли вообще пройти через все это. Эвелин выглядит очень опытной, заметно, что она каждый день работает с незнакомыми людьми, у которых случилось что-то плохое.

Женщина обходит стол и кладет на него свой маленький черный блокнот. Когда она садится и берет в руки ту самую светло-коричневую папку, каждая клеточка моего тела напрягается. Эвелин пролистывает несколько страниц и снова откладывает ее, словно заметив мое напряжение. А может, она закрыла папку лишь потому, что уже и так знакома с ее содержимым. Знает то, что я вчера рассказала ее коллегам. И, скорее всего, все остальное, что касается меня и моей насыщенной жизни.

Я меняю позу, мне хочется нарушить молчание каким-нибудь вопросом, но в голову не приходит ничего путного.

– Хорошо, что ты пришла сюда, – говорит она, положив руки на стол и переплетя пальцы.

– Надеюсь, что так, – отвечаю я. Я хочу, чтобы она узнала, что́ он сделал, хочу, чтобы она нашла его и наказала. Это единственная причина, по которой я здесь. Мне нужна уверенность – и чтобы все это наконец закончилось.

Спустя секунду дверь снова открывается, и я слышу за спиной голос комиссара Болте.

– Простите, но эти проклятые бездомные устраивают свои притоны именно там, где они меньше всего нужны.

Я оборачиваюсь и вижу его мускулистую фигуру, черные волосы, зачесанные назад, квадратные плечи и серьезный, колючий взгляд. В моей памяти он был выше, однако с нашей последней встречи прошло уже пять лет. Тогда я была ребенком. Хотя и сейчас, когда мне шестнадцать, они наверняка все еще видят во мне ребенка.

Как только он узнаёт меня, в его взгляде появляется смесь замешательства и удивления. Я непроизвольно касаюсь головы, чувствуя под пальцами миллиметровую щетину и быстро убираю руку. Так и хочется ему сказать, чтобы не смотрел на меня так. Но я ни в коем случае не хочу показаться невежливой. Меня достаточно долго учили принимать то, что происходит со мной. Иногда я задаюсь вопросом, меняется ли характер человека, самая его суть со временем, если он долго подвергается авторитарному воспитанию. Или же эта покорность – в конечном счете лишь приобретенный рефлекс, неосознанное поведение, чтобы защититься от последствий?

– Джессика, это мой коллега, комиссар Болте, – представляет его Эвелин.

Видимо, она не в курсе, что мы уже знакомы. Хотя это должно быть в моем деле. Или она думает, что я его не помню.

– Здравствуй, – коротко бросает комиссар.

Терпкий запах его лосьона после бритья перебивает нежный аромат Эвелин и запах ковра. Когда Болте проходит мимо меня к своему месту, я замечаю небольшое пятно на его брюках. Знает ли он о нем? Мама бы тут же ему на это указала. Она не раз говорила мне, что появляться в обществе неопрятным неприлично. Она придавала огромное значение чистоте. И тому, что о ней думают другие.

Внезапно это пятно начинает меня раздражать, хотя я его уже и не вижу, потому что его скрывает стол. Но достаточно просто знать, что оно есть.

Болте садится, и кресло тихо скрипит под его весом.

Эвелин дарит мне улыбку – словно некое обещание: «Не бойся, у нас есть опыт работы с молодыми людьми, пережившими ужасные вещи. Ты в надежных руках. Мы сделаем все, чтобы тебе помочь».

Надеюсь, это правда.

Глава 2 Эвелин

Девочка явно нервничает. Это заметно по ее взгляду, блуждающему по комнате. Она словно ищет что-то, за что бы зацепиться.

Я разглядываю нежное лицо Джессики, тонкие изогнутые губы, маленькую родинку на подбородке, темные внимательные глаза, в которых читается боль. Каждые несколько секунд ее хрупкие плечи напрягаются под свитером. Видимо, она сжимает руки под столом. Она еще так юна, но уже успела пережить столько ужасного. Мне жаль ее. Должно быть, ей невероятно тяжело снова вспоминать все, через что она прошла. Чутье подсказывает мне, что Джессика нам пока еще не совсем доверяет. Но для меня важно, чтобы она чувствовала себя в безопасности и что ее понимают, чтобы она смогла рассказать нам все, не сдерживаясь.

От коллег, которые вчера занимались этим делом, я узнала лишь самый минимум. Джессика постучалась в дверь дома у подножия Фельдберга[1] , растерянная и дрожащая от холода. На ней были порванное красное платье в белый горошек и одни лишь носки, промокшие и перепачканные грязью, волосы коротко острижены, голые ноги исцарапаны.

Хозяин дома, пенсионер лет восьмидесяти, укутал девочку в шерстяное одеяло, чтобы согреть, и сразу же отвез ее в детский приют Святой Варвары, где она живет.

Джессика пропала три недели назад. Я хорошо помню ее поиски. Сначала ее искали в магазинах и залах с игровыми автоматами, потом в барах и клубах – местах, куда шестнадцатилетние подростки иногда ходят без спроса, – потому что руководство дома причисляло Джессику к тем, кто не всегда соблюдает правила. Она не по годам взрослая и самостоятельная, но в то же время бунтарка. Она уже не раз сбегала, правда, отсутствовала не больше суток. Говорят, что именно поэтому заявление в полицию подали лишь через три дня – что меня, честно говоря, очень удивило, поскольку в моем понимании забота о подопечных означает нечто иное.

После того как поиски ни к чему не привели, а спустя еще несколько дней Джессика так и не объявилась, мы прочесали все окрестные поля и леса. О ее исчезновении сообщали даже в местных новостях, но никаких следов девочки не было. Спустя еще неделю мы не исключали, что с ней случилось самое страшное и, возможно, ее уже нет в живых. К счастью, Джессика оказалась жива, но, вероятно, мы скоро узнаем, насколько все ужасно было на самом деле.

Сестра Агата, директор приюта, привезла ее к нам вчера. Я заверила женщину, что мы сделаем все возможное, чтобы поймать похитителя. Джессика нашла в себе силы дать показания, и я сделаю все, чтобы сдержать свое обещание. Даже несмотря на работу с психологом, ближайшее время будет для девочки непростым, ведь на допросах ей снова и снова придется переживать все, что с ней случилось.

– Я понимаю, что тебе страшно. – Я ловлю ее взгляд, пытаясь растопить лед.

Из-за темных кругов под глазами Джессика выглядит изможденной, но я все еще вижу в ней бойца. То, что она не сдалась и смогла сбежать от своего палача, говорит о многом. Для этого нужны решимость и сильная воля.

– Я просто хочу, чтобы все это закончилось, – тихим, но твердым голосом говорит она.

– Мы тоже этого хотим, именно поэтому так важно, чтобы ты рассказала нам все. Каждая, даже самая незначительная деталь имеет значение.

Джессика кивает.

Болте прочищает горло:

– Госпожа Хольм пытается донести, что мы сможем заняться этим делом, только если у нас будет достаточно информации.

Я смотрю на него искоса и уже открываю рот, чтобы ответить, но затем решаю промолчать. Не при девочке и не сейчас. Он пытается меня спровоцировать и не понимает, что выставляет в дурном свете не только меня, но и Джессику. Его бесит, что наш начальник Герстхоф поручил это дело мне, а не ему. Это бьет по его самолюбию. С тех пор как я год назад перевелась в этот участок, чтобы не мотаться каждый день из Фрайбурга в Штутгарт[2] , Болте обращается со мной как с малолетней. Не знаю, в чем дело: в том, что он боится позволить коллеге лишить его куска хлеба, или в том, что я работаю здесь не так долго, как он. А может, он просто чувствует, что его власть под угрозой. В течение десяти лет он был здесь главным, а потом появилась я – рьяный следователь из богатой семьи, которая хочет делать все правильно. Которая дважды переворачивает все камни, чтобы ничего не упустить. Которая даже ночью, лежа в постели с мужем, думает о делах. Которая чувствует, что должна каждый чертов день что-то доказывать своим коллегам.

Я делаю глубокий вдох, подавляя едва сдерживаемое раздражение. Сейчас речь не обо мне и не о Болте. Мои проблемы смехотворны по сравнению с проблемами Джессики. Она ждет от меня помощи, и я помогу.

– Хочешь рассказать нам, что произошло? – спрашиваю я. – И, конечно, ты в любой момент можешь сказать, если тебе понадобится перерыв.

Она кивает и смотрит в окно. Судя по взгляду девочки, она следит за снежинками, что опускаются на поверхность пруда и тают в воде.

– С чего мне начать?

– С чего захочешь.

Какое-то время Джессика молчит, словно ей нужно собраться с духом и открыть дверь в свои воспоминания.

– Я проснулась в кровати, – наконец начинает она, не отрывая взгляда от окна, – которая была слишком мала для меня…

Глава 3 Джессика

…которая была настолько маленькой, что я могла лежать в ней, только согнув ноги. Стоило их выпрямить, как пальцы упирались в белый деревянный бортик, на угловых стойках которого красовались резные шарики. Это детская кроватка. Пуховое одеяло было усыпано разноцветными звездами и пахло так, словно его давно не стирали.

Надо мной на потолке сходились белые деревянные балки. Я провела взглядом по стыкам и поняла, что нахожусь под самой крышей с крошечным окошком на фронтоне, сквозь которое виднелись серо-голубое небо и верхушки елей.

Я не имела ни малейшего понятия, как оказалась здесь. Должно быть, что-то случилось.

Я убрала одеяло в сторону, окинув себя взглядом. Джинсы и светло-голубой джемпер со знакомой надписью «Royal». Со мной и моим телом вроде все было в порядке.

Я села и огляделась. В висках застучало, и меня затошнило.

У окна стоял комод, выполненный в том же стиле, что и кровать. Слева от меня была дверь из стали, выкрашенная в темно-зеленый.

Стальная дверь в детской комнате? В детской без игрушек? А на полу был голый бетон.

Я встала и, видимо, сделала это слишком резко. Комната поплыла перед глазами, было безумно холодно. Ноги стали ватными, а тошнота лишь нарастала.

Как долго я пролежала в этой кровати?

Пошатываясь, я подошла к двери и потянулась к ручке, чувствуя, как к горлу все сильнее подкатывает тошнота. Мне стало нечем дышать, я прикрыла рот руками и тут же заметила рядом с дверью пустое ведро из-под краски.

Рвота хлынула из меня и разлетелась брызгами, ударившись о белый пластик.

Я опустилась на пол, вытерла со лба пот и ухватилась за край ведра, снова и снова сплевывая в него кислую массу. Почему здесь стояло пустое ведро из-под краски?

Я собралась с силами и нажала на дверную ручку. Сначала один раз, затем другой – безрезультатно. Сердце колотилось так быстро, так сильно, будто готово было вот-вот выпрыгнуть из груди. Кто-то запер меня здесь.

В памяти всплыла поездка. Мы поехали в город, автобус, полный детей из приюта. Нам повезло с погодой. Светило солнце, и, хотя было прохладно, за столиками уличных кафе и на скамейках сидело много людей. Я стояла рядом с Лили перед «Рыбным фонтаном»[3] . Она завороженно смотрела на фигуры, украшающие метровую колонну. В двенадцать меня бы тоже восхитило это, но мне было шестнадцать. Если меня что и интересовало, так это парни, а у собора как раз стояли несколько, один из которых мне особенно понравился. Я не хотела, чтобы он увидел меня с мелкой двенадцатилеткой, поэтому отошла от Лили и встала в переулке. Там я была одна и могла наблюдать за ним, надеясь поймать взгляд.

Но этому не суждено было случиться.

Кто-то резко дернул меня назад, схватил и с силой прижал тряпку к моему лицу. Это был мужчина, я уверена в этом. Его руки были большими и сильными.

Он усыпил меня.

И теперь я стояла здесь, на этом полупустом холодном чердаке. Запертая в окружении детской мебели и ведра, полного рвоты.

Я бросилась к окну в поисках ручки. Но ее не было. Это была простая деревянная рама со стеклом на уровне моих плеч. Я посмотрела вниз сквозь стекло. Метров пять, не меньше. И куда ни глянь – ничего, кроме леса. Густой темный лес.

На меня нахлынула паника, я не знала, что делать. Я лихорадочно начала ощупывать оконную раму, потянула за нее и вдруг услышала звуки. Стук по дереву, тихий и скрипучий.

Я резко обернулась. Ручка опускалась. Дыхание сбилось и стало прерывистым.

– Отойди от двери! – Это был мужской голос. Он был глухим, словно его слова поглощались сталью.

Я подумала, что он обращается ко мне, но затем кто-то ответил.

– Я просто хотела… – Маленькая девочка. Судя по всему, она стояла ближе к двери, чем мужчина, и ее слова прозвучали громко, виновато и четко.

– Иди в свою комнату, Клара!

Я бросилась к двери.

– Клара, – прошептала я. – Забери меня отсюда.

Ручка с резким щелчком опустилась до упора. Она услышала меня! Я встала рядом с дверью, готовясь рискнуть и использовать шанс.

– Прекрати немедленно! – прорычал мужчина – его голос звучал уже ближе.

Затем послышался возмущенный вздох, а за ним какой-то глухой шум.

– Но я лишь хотела…

– Сейчас же иди в свою комнату!

Шум стих. Как и голоса.

Я колотила в дверь, звала Клару, кричала о помощи. А потом замерла.

Мужчина. Он все еще стоял за дверью?

Некоторое время я прислушивалась к тишине, затем бросилась к комоду и открыла верхний ящик, надеясь найти что-нибудь, чем можно было бы защититься.

Он был пуст. Нижний тоже. Непонятно, зачем здесь вообще стоял пустой комод.

Я посмотрела на окно. Затем изо всех сил попыталась вытащить ящик, но он был намертво прикручен. Я огляделась по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно разбить стекло. Кровать. Нет, слишком громоздкая, слишком тяжелая. Времени было в обрез. Мужчина знал, что я очнулась. Он скоро придет за мной. И что тогда? Что он со мной сделает? Будет мучить? Убьет?

Мысли крутились в бешеном вихре. Отбросив их, я подбежала к окну, замахнулась и ударила кулаком по стеклу. Острая боль пронзила костяшки пальцев, но стекло осталось целым. Ни единой трещинки.

Я потерла болевшие костяшки, подошла ближе к окну и в отчаянии прижалась к нему лбом.

Даже если бы мне удалось разбить стекло, я бы ни за что не пролезла в это крошечное окошко. К тому же, прыгнув вниз, я бы переломала себе все кости. А если кричать о помощи? Кто-нибудь вообще услышал бы? Кругом лишь лес. Ни дороги, ни других домов. Ни людей.

В замке́ заскрипел ключ. Металл заскрежетал по металлу.

Я кинулась обратно к кровати, села, и дверь распахнулась.

У него были каштановые волосы, которые местами торчали в разные стороны. Лицо – худое и угловатое, как и все тело. Я не была уверена, тот ли это человек, который похитил меня. Он показался мне таким старым. Лет сорока или пятидесяти. Но, кажется, это был он.

Он застыл на пороге, приподнял заостренный подбородок и уставился на ведро. Несколько секунд он смотрел на мою рвоту. Я судорожно дышала, громко, слишком громко.

Потом он посмотрел на меня. Пристально, словно хищник. В комнате повисла гнетущая тишина. У меня задрожала челюсть, и, как бы я ни старалась взять себя в руки, ничего не выходило. Я все тряслась.

– Встань.

Он прятал что-то за спиной. Я вцепилась в одеяло и прижала его к груди.

– Встань, я сказал.

Он отчеканил каждое слово с такой жесткостью, что я мгновенно повиновалась. Я вскочила и встала рядом с кроватью. Если бы он подошел ко мне слишком близко, я бы смогла еще немного отступить. Позади меня оставалось еще достаточно места. А за ним была дверь. Открытая. Смогла бы я убежать? Мне нужно было лишь проскочить мимо него.

Я попыталась прогнать эти мысли. Только бы он не прочел их. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза говорили: «Что бы ты ни затеяла, девочка, ты проиграешь».

Он медленно подошел ко мне.

– Пожалуйста, не делайте со мной ничего. – Мой голос прозвучал так пискляво и жалко, словно я мышь.

Он протянул ко мне руку, и я отпрянула. Но в его руке было всего лишь платье, которое он протягивал мне. Красное платье в белый горошек с пышной юбкой. Из-под подола торчали белые синтетические рюши.

– Надень это.

Я сделала шаг вперед, взяла платье и кивнула, давая понять, что надену его сразу же, как только он уйдет.

– А теперь. Снимай одежду. Всю.

Я прижала жесткую ткань к вздымающейся груди.

– Пожалуйста, – взмолилась я.

– Делай то, что тебе говорят.

Он говорил с девочкой точно так же, пока она не послушалась его слов. Интуиция подсказывала, что мне стоит поступить так же. Я должна делать все, что он потребует.

Дрожа, я положила платье на пол. Затем расстегнула пуговицу на брюках и стянула их. Слезы застилали глаза. Я стянула через голову свитер, затем белый топ. Мне было холодно и стыдно.

Он все еще стоял у кровати, слегка отвернув голову, с почти застенчивым, смущенным выражением лица, словно и не собирался причинять мне вреда. Однако в его взгляде явно читалось что-то недоброе.

Я не выглядела на свой возраст. Едва наметившаяся грудь, никаких округлостей, а между ног так мало волос, что брить их не было смысла. Неужели его это смущало? То, как я выглядела?

Мне хотелось спросить его, почему именно я, но не решилась, испугавшись ответа. Если он сознательно выбрал меня, то просто так не отпустит. Если уж решился на такое, то уже не отступишь, даже если понимаешь, что совершил ошибку.

Я слегка развернулась в сторону, прикрывая рукой грудь, мне было неприятно стоять голой. Я медленно сложила одежду на полу и выпрямилась, неуверенно просунув большой палец под резинку трусиков.

– Оставь, – бросил он.

Я вздохнула с облегчением, спешно подхватила платье с пола и прижала его к обнаженному телу. Красная ткань похрустывала, была скользкой на ощупь и электризовалась. Платье напоминало мне костюм клоуна, в который сестра Агата нарядила меня на праздник в первый год моего пребывания в приюте. Я ненавидела быть клоуном. Я вообще ненавидела переодеваться в костюмы. Но был ли у меня выбор?

«Всегда есть выбор», – вспомнились слова мамы. Но нет. На этот раз я ей не верила.

– Надевай!

К платью был пришит жесткий белый подъюбник, который царапал ноги. Я втиснула руки в пышные рукава и стала нащупывать молнию сзади. Платье сидело так тесно, что мне едва удалось подтянуть маленькую металлическую собачку, не защемив кожу.

Мужчина сузил глаза и поджал губы от нетерпения. Он сделал шаг ко мне. Я отпрянула.

Не трогай меня!

– Повернись. – Его голос прозвучал на удивление спокойно. Но я не доверяла этому спокойствию, потому что в нем таилась угроза. «Если ты не повернешься, помоги тебе Бог».

– Я справлюсь, – пробормотала я и потянула молнию. Руки задрожали еще сильнее, ладони вспотели, металлическая собачка то и дело выскальзывала из пальцев.

Мужчина моргнул. Раз, другой. И вдруг, в долю секунды, нанес удар. Голова ударилась о столбик кровати. Сначала я не понимала, что произошло. Пока не ощутила боль на щеке и не почувствовала вкус крови на языке. Кожа горела и пульсировала. Я хотела закричать, но не смогла издать ни звука.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, покачал головой и прикрыл рот ладонью, будто удивляясь тому, что натворил. Он стоял словно вкопанный, уставившись на мою пылающую щеку. Я ждала, что он вот-вот извинится.

Он не сказал ни слова, однако я заметила, что удар не был преднамеренным.

И это должно было радовать, однако больше пугало. Потому что реакция мужчины говорила лишь об одном: он не контролировал себя.

Глава 4

Он застегнул молнию и ушел, оставив меня одну. Я сидела на кровати и не шевелилась. С каждым вдохом платье сжимало ребра, словно туго зашнурованный корсет. Щека пылала.

Спустя некоторое время мужчина вернулся с тюбиком и двумя белыми предметами, которые положил передо мной на пол. Я присмотрелась. Это были туфли – белые пластиковые туфли с ремешками на пряжках.

Я не сопротивлялась, когда он выдавил из тюбика жирную мазь и аккуратно нанес ее на мою щеку. Я позволила ему надеть мне белые носочки и втиснуть ноги в пластиковые туфли. Они тоже были слишком малы, но я терпела, уставившись на стальную дверь и понимая, как же быстро можно сломить волю. Что может сделать одна необдуманная пощечина с тем, кто всегда считал себя несгибаемым.

Закончив, мужчина снова оставил меня одну. В замке повернулся ключ.

На глаза навернулись слезы. Я вспомнила тот момент, когда он поймал меня. Интересно, что подумала сестра Агата, когда обнаружила, что вечером я не ждала автобус вместе с остальными. Задумалась ли она, что меня могли похитить, или просто решила, что я снова сбежала? Как это часто случалось в последнее время. Наверняка второе. Но на этот раз я не собиралась исследовать окрестности.

Я смахнула слезы. Я не могла позволить так обращаться с собой. Куда подевался мой боевой дух? Если я и научилась чему-то в приюте, так это тому, что нельзя позволять себя сломать. Смелость – лучшая стратегия для преодоления страха.

Я встала. Меня больше не заботили ни слишком тесные туфли, ни колючий подъюбник. Теперь у меня была цель, и я начала обыскивать комнату.

Пол был пыльным, но гладким. Нигде ни гвоздя, ни куска проволоки, с помощью которых я могла бы открыть дверь или позже напасть на этого человека. Может быть, хоть что-нибудь найдется за комодом. Мне хватило бы и отколовшегося куска дерева. Я подбежала к комоду так быстро, насколько позволяли жесткие туфли. Полная решимости, я отодвинула его от стены.

Меня прервал тихий писк. Я посмотрела на стальную дверь и услышала высокий взволнованный голосок. Он становился все громче. Настолько, что я разобрала слова:

– Обещаю.

Это был голос девочки. Клары. Что же она должна была пообещать?

Я кинулась к двери.

– Клара, – прошептала я. – Ты должна вытащить меня отсюда. Пожалуйста, выпусти меня.

Она что-то сказала. Но не мне. С ней кто-то был. Возможно, тот мужчина.

Я отступила на шаг, и в ту же секунду в замке повернулся ключ.

Я застыла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как открывается дверь.

В комнату вошел тот же мужчина и с возмущением вскинул подбородок. Он заметил сдвинутый в сторону комод. Его скулы напряглись, а ноздри раздулись. Я вжала голову в плечи, готовясь к удару, и в этот момент увидела ее. Маленькую худенькую девочку с черными, остриженными под каре волосами. Она робко выглядывала из-за мужчины, едва доходя ему до пояса. Ее голубые глаза расширились, словно она не ожидала увидеть здесь кого-то вроде меня. На ней был такой же нелепый наряд, как и на мне. Розовое платье принцессы, которое было ей слишком велико. Казалось, девочке не больше пяти.

– Разве ты не собираешься поприветствовать Салли? – обратился мужчина к ней, заметив мой взгляд.

Салли? Он принял меня за кого-то другого? Он похитил не ту?

– Я не Салли! – выпалила я, наивно надеясь, что моя догадка верна. – Меня зовут Джессика. Джессика Таннер.

Мужчина никак не отреагировал на мои слова, вместо этого лишь положил руку на спину Клары и подтолкнул ее ко мне. Она выглядела такой хрупкой. Судя по бледному лицу и синеватым теням под глазами, она месяцами не выходила на свежий воздух.

Сначала она шла неуверенно, потом все быстрее и быстрее. Ее тонкие ручки обняли меня, сжав мою талию с такой силой, словно я была ее последним спасением. Я даже не подозревала, насколько близка к истине.

– Привет, Салли, – прозвенел ее детский голосок. Клара глядела на меня снизу вверх. – Я так рада, что ты здесь.

Пока она, полная надежды, смотрела на меня так застенчиво, у меня в голове крутилась лишь одна мысль: насколько же он запугал эту девочку, если она даже не осмелилась назвать мое настоящее имя?

Я обняла ее в ответ. Пусть знает, что я рядом. Я буду защищать ее от этого человека. Он ошибся, выбрав меня.

Я подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, но мужчина смотрел не на нас. Его внимание было приковано к комоду. Похоже, его беспокоило, что тот стоит не на месте. Мужчина подошел к нему, и меня тут же охватила нервная дрожь. Это был шанс.

Мужчина стал двигать комод обратно, и я, не медля ни секунды, молча дала Кларе знак, что нам нужно бежать. Когда она поняла, только испуганно взглянула на меня, а затем перевела взгляд на него.

Клара была напугана. Слишком напугана. Мне придется бежать без нее, чтобы потом вернуться с помощью. Я ни за что бы не оставила ее с этим монстром.

Я рванула с места, выскочила в дверь и помчалась вниз по деревянной лестнице, где мои пластиковые туфли громко стучали, словно звериные копытца. Преодолев лестницу, я оказалась в огромной детской. Розовые стены, плюшевые игрушки, детский столик со стульями и куклы, расставленные на сундуке. Справа от кровати с фиолетовым балдахином я заметила дверь.

Мой похититель уже практически спустился по лестнице, когда я распахнула дверь и, споткнувшись, выбежала в темный, выложенный коричневой плиткой коридор, который вел в светлую гостиную, расположенную в нескольких метрах дальше. Оказавшись там, я остановилась.

Из решетчатых окон открывался вид на небо, редкий кустарник и хвойные деревья. Дом стоял на склоне посреди леса.

Справа от меня был массивный деревянный стол со стульями, слева – желтый диван перед открытым камином. Со стен на меня смотрели чучела животных: голова оленя, два кролика, журавль.

Двери на улицу не было.

В спешке я, должно быть, проскочила мимо нее, потому что не глядела по сторонам, просто мчалась на свет. Но поворачивать назад было слишком поздно. Мужчина уже стоял в дверном проеме, притащив за собой Клару.

В отчаянии я схватила один из стульев у стола. Я могла бы швырнуть его метким броском, но, пока рядом с мужчиной стояла Клара, я не хотела рисковать.

– Кажется, Салли проголодалась, – сказал он девочке. Моя попытка защититься не произвела на него ни малейшего впечатления. – Наверное, именно поэтому она так торопилась.

Клара посмотрела на меня. Ее глаза расширились, как будто она не могла понять моей глупости.

– Может быть, она хочет овсяной каши, которую ты приготовила для нее сегодня утром, – продолжал мужчина.

Малышка кивнула.

– Ну, тогда иди. Принеси ее сюда. Ты же хочешь потом поиграть с Салли. А я пока усажу ее за стол.

Девочка шмыгнула прочь. Он посмотрел ей вслед, а затем снова повернулся ко мне. Мое сердце бешено колотилось. Я должна была что-то сделать!

– Садись. – Слова прозвучали так резко, что я вздрогнула.

– Пожалуйста, отпустите меня. Я ведь ничего вам не сделала.

Мужчина подошел ко мне, его маленькие глаза сузились. Его взгляд был таким мрачным, таким пронизывающим, мне казалось, что он в любую секунду снова ударит меня. Я была словно парализована и не могла сдвинуться ни на миллиметр. Он протянул руку, схватил меня за шею и сжал так сильно, что я не могла дышать. Я дергала его за руку, царапала кожу, но он не отпускал.

– Не зли меня, девочка, – сказал мужчина и грубо швырнул меня на стул.

Он разжал хватку лишь тогда, когда я перестала сопротивляться. Он обошел стол. Спокойно, словно ничего не произошло, уселся напротив меня и скрестил на груди руки.

На шее все еще горели следы от его пальцев. По его хилому телосложению и не скажешь, что он так силен. Был ли он таким же быстрым? Дверь находилась позади мужчины, мне нужно было лишь успеть проскочить мимо.

– Даже не пытайся. – Он заметил мой взгляд. – И даже если тебе удастся выбраться из этого дома – хотя у тебя все равно ничего не выйдет, – ты далеко не уйдешь. Кругом лес, который я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Это мои владения, место, полное опасностей. Я позаботился об этом. Я найду тебя, живую или мертвую.

Я застыла на месте, пока его угроза жужжала во мне, словно рой ос. Воля и разум боролись друг с другом. Стоило рискнуть или нет?

– Вам это не сойдет с рук, – пригрозила я. – За лишение свободы и жестокое обращение вам дадут как минимум лет десять.

Я не хотела, чтобы он думал, что я вот так просто сдамся. Может, я молода, но не глупа. Я не покорная овечка.

Он лишь рассмеялся.

– Конечно, ты это знаешь, учитывая, что твой отец был адвокатом. Чему еще он тебя научил?

Меня мгновенно бросило в ледяной пот.

– Должно быть, тебе было тяжело, когда он так трагически погиб. А потом еще эта история с твоей матерью… – Мужчина смотрел на меня с притворной жалостью, но я чувствовала, что ему это нравилось. Откуда, черт возьми, он узнал о моих родителях? Он что, следил за моей жизнью? И что еще он обо мне знал?

– Вы больной ублюдок!

Мужчина уже открыл рот, сжав руку в кулак, но в этот момент в комнату вошла Клара, и он снова успокоился. Он натянул на лицо довольную улыбку, которую я бы с удовольствием стерла с его лица этими неудобными пластиковыми туфлями. Девочка села рядом со мной и пододвинула ко мне миску с белой кашей. Она посмотрела сначала на меня, потом на нашего похитителя.

– Тебе придется покормить Салли. Ты же знаешь, как это делается.

На мгновение мне показалось, что я ослышалась. Но Клара не стала сопротивляться его просьбе. Ее маленькая ручка потянулась к пластиковой ложке. Она смело зачерпнула немного каши и, стараясь не расплескать, поднесла ее к моему лицу. Клара рефлекторно открыла рот, как это делают мамы, когда кормят своих малышей. Я попыталась поймать ее взгляд, чтобы понять, что творится у нее в голове, но все внимание девочки было сосредоточено исключительно на ложке, которая уже достигла моего рта. Она осторожно прижала ее к моим губам.

– Салли не открывает ротик.

Мужчина вскинул подбородок и посмотрел на меня. Наши взгляды на некоторое время задержались друг на друге. Если он надеялся, что я стану участвовать в его больных играх, то он плохо меня знал.

– Какие наказания полагаются для тех, кто не хочет быть послушным, Клара?

Девочка сглотнула.

– Она должна отправиться в клетку… или ей запретят на три дня разговаривать.

Мужчина посмотрел на меня.

– Ну, так что…

– Но я же хочу потом поиграть с ней, папа.

У меня отвисла челюсть, и в ту же секунду Клара сунула мне ложку между зубов.

– Теперь ей не придется идти в клетку. – Довольная, девочка вытащила пустую ложку у меня изо рта.

Я чувствовала на языке приторно-сладкую массу, а в голове стучало лишь одно слово.Папа .

– Как только твоя кукла все съест, ты сможешь делать с ней что захочешь, моя дорогая.

Твоя кукла? Я содрогнулась. Мне даже не нужно было себя видеть – до меня уже дошло, как я выгляжу со стороны. Платье в горошек с рюшами, белые носочки и пластиковые туфли. Я была настолько ошеломлена, так потрясена, что даже не замечала, как Клара запихивала мне в рот ложку за ложкой. И то, что маленькая девочка носит платье принцессы, вдруг показалось мне абсолютно понятным. Когда я была такой же маленькой, я целыми днями бегала в зеленой шапочке и жилете, которые мама сшила из фетра, потому что хотела быть похожей на Питера Пэна.

– Ты должна глотать, Салли. – Детский голосок Клары вывел меня из оцепенения. Следующая ложка уже ждала, когда ее запихнут мне в рот, где не осталось места.

– Глотай, Салли, ты же не хочешь, чтобы тебя наказали.

Я не могла решить, заслуживала ли Клара жалости или ее стоило презирать так же, как и ее отца. Она ведь не могла не понимать, что все это – ненормально.

Я с трудом проглотила приторную кашу. Но унижение оттого, что меня кормит маленький ребенок, было еще невыносимее. Ее отец с довольным видом наблюдал, как дочь ложка за ложкой запихивала в меня кашу. До того момента, пока я, не выдержав его взгляда и этой сладкой дряни, не выплюнула отвратительную массу на стол. Теперь между нами лежала небольшая кучка. Клара ахнула.

Когда я подняла глаза, мужчина уже смотрел на меня. Черты его лица заострились, а ноздри раздулись. Похоже, ему потребовались немалые усилия, чтобы не выйти из себя. Видимо, он запрещал себе любые вспышки гнева в присутствии Клары. Как будто он хотел быть хорошим примером для своей дочери. Хотя он был кем угодно, но только не примером.

Глава 5 Эвелин

В комнате на некоторое время повисает тишина. Ни у Болте, ни у меня не находится слов. Впервые мы, похоже, солидарны: то, что пережила Джессика, глубоко шокирует.

Однажды я читала о случае из шестидесятых, когда мужчина похитил девочку, одел ее в свадебное платье и потребовал, чтобы она стала его женой. Она должна была готовить, стирать белье и быть к его услугам в постели. Девочке было всего семь лет. Она находилась под властью похитителя в течение восьми лет. Этот случай вызвал большой резонанс, горячо обсуждался и до сих пор считается наглядным примером того, на что способны люди.

Что должно твориться в голове у отца, который подсовывает своей дочери живую куклу?

Я смотрю на Джессику, которая рассматривает нас, явно не уверенная, стоит ли продолжать свой рассказ.

И только тогда до меня доходит.

– Я совсем забыла предложить тебе стакан воды.

Нелепый предлог, но мне необходимо ненадолго выйти из комнаты, чтобы собраться с мыслями. В горле встал ком, я едва могу говорить. Я останавливаюсь в коридоре и делаю глубокий вдох. Где-то подсознательно я ожидала, что он похитил ее и запер, чтобы регулярно насиловать. Не то чтобы это было бы менее ужасно, но это уже почти норма. Сексуальные маньяки есть повсюду, и некоторые из них не гнушаются найти жертву, запереть ее и держать в подчинении круглые сутки. Но заставить человека быть куклой для своей дочери – то, чего я никак не ожидала. И Болте, судя по всему, тоже.

Я отлучаюсь на офисную кухню и возвращаюсь в комнату для допросов с бутылкой воды и тремя стаканами. Болте раскрыл папку и уставился на какой-то документ. Джессика молча сидит напротив него, сложив руки на коленях. Я невольно представляю ее среди кукол, в красном платье в белый горошек, в белых носочках и пластиковых туфлях. Жуткое видение, которое я тут же отгоняю.

– Как зовут этого человека? – Болте снова закрывает папку. Я понимаю, что он имеет в виду похитителя.

Джессика пожимает плечами.

– Я не знаю.

– И ты никогда не видела его раньше?

– Нет. – Она наблюдает, как я расставляю стаканы на столе и два из них наполняю водой.

– Может, ты помнишь, где находится этот дом? – спрашиваю я и двигаю к девочке один из стаканов. Она не прикасается к нему, просто смотрит, как поднимаются пузырьки.

– Где-то в горах, – нерешительно говорит она. – Довольно высоко. Полицейские вчера меня уже об этом спрашивали.

– Это даже указано в материалах дела, – с упреком добавляет Болте, будто я слишком глупа, чтобы запомнить детали. Хотя я уверена, что он сам только что прочитал это.

Я сажусь, открываю блокнот и вытаскиваю из петли-держателя синюю шариковую ручку. В Шварцвальде много гор, много потайных мест, где можно жить, не будучи обнаруженным. Найти этот дом будет непросто.

– Простите, что я не помню точнее, – извиняется Джессика. – Я так долго бежала по лесу, что даже не знала, куда вообще бегу. Я просто хотела убежать.

– Я понимаю. Мы найдем его, – успокаиваю ее я.

Я восхищаюсь мужеством девочки. Она пережила такие ужасные вещи и все же отвечает на наши вопросы с бесстрашием. Словно понимает, что не только она нам помогает, но и мы можем помочь ей.

– Давай, мы ненадолго вернемся к тому моменту, когда тот человек похитил тебя? – говорю я. – Что ты помнишь еще?

– Что кто-то схватил меня сзади. Он зажал мне рот и нос чем-то мягким, от чего исходил странный запах. Какой-то сладкий и в то же время резкий. Я попыталась отдернуть его руку, но все произошло так быстро.

– В котором часу это было?

– Около половины четвертого.

– Думаешь, это был тот же мужчина или кто-то другой?

– Думаю, тот же.

– Но ты не уверена.

– Нет, не уверена.

– Можешь описать точнее, как выглядит отец Клары?

– У него каштановые волосы, примерно вот такой длины. – Джессика показывает большим и указательным пальцами около двух сантиметров. – Выглядело так, будто он сам подстригал их. И от него очень сильно пахло. – Она кривится.

– Какого он был роста?

– Я доставала ему примерно до плеча.

Джессика не очень высокая, кажется, примерно метр шестьдесят, значит, похититель, возможно, метр восемьдесят.

– Он был худой, но при этом очень сильный. И у него родинка возле левого глаза, почти такая же большая, как кончик моего пальца.

Я записываю ее слова.

– И ты общалась только с ним и его дочерью?

– Сначала – да.

– Интересно… – вмешивается Болте. – Неужели девочка не задавалась вопросом, могут ли куклы вообще разговаривать?

Джессика качает головой:

– Нет.

– А Клару отец тоже подавлял? – спрашиваю я. Тогда было бы очевидно, что она не смела ему перечить.

– Он был с ней строг, это да. Но если вы имеете в виду, наказывал ли он ее так же сурово, как меня, то нет. Он любил ее. Очень сильно.

Болте берет все еще пустой стакан и наливает себе воды.

– Просто сложно представить, что Клара не задумывалась о том, что́ делал ее отец. Если бы я подсунул своей дочери подростка и заявил, что отныне это ее кукла, она бы сочла меня сумасшедшим.

Джессика смотрит на него с удивлением:

– Почему вы думаете, что все это дело рук ее отца?

Глава 6 Джессика

На следующий день меня разбудила Клара. Я не могла разглядеть ее, потому что снаружи было еще слишком темно, но я чувствовала, как ее острые коленки и локти впивались в мое тело, пока она карабкалась по мне, словно непоседливый щенок.

– Салли, просыпайся, – закричала она и шлепнула меня по лицу своей липкой ладошкой.

Веки были тяжелыми и опухшими от слез и недосыпа. Мне снился кошмар. Я собирала для мамы ландыши, как вдруг налетела гроза. Мне стало жутко страшно, что одна из молний ударит прямо в меня.

Однако сну было далеко до реальности, что вновь обрушилась на меня со всей своей безжалостной силой. Чердак. Платье куклы. Странный мужчина и его дочь.

Клара схватила меня за руку и потянула.

– Вставай, Салли!

– Меня зовут не Салли, – зашипела я.

Клара отпустила меня, и на краткий миг я чувствовала лишь вес ее маленького тела. Я закрыла глаза и взмолилась Богу, чтобы она просто ушла и оставила меня в покое.

– Я хочу, чтобы ты сейчас же встала. – Ее голос прозвучал твердо и упрямо. – Я хочу, чтобы ты спустилась вниз и поиграла со мной.

А что, если я не сделаю этого? Что, если я просто останусь здесь? Она маленькая и слабая и ничего не смогла бы с этим поделать.

К моему изумлению, Клара слезла с меня и ушла. Когда дверь с грохотом захлопнулась и щелкнул засов, до меня дошло, что я упустила свой шанс. Можно было просто столкнуть ее. Все это время дверь была открыта.

Я злилась на себя. Пока я заперта на чердаке, я бессильна. Маленькое окошко невозможно открыть, да я бы в него и не пролезла. А в детской Клары все было иначе. Там два больших окна, и на обоих имелись ручки. Одна бы Клара не смогла мне помешать выбраться наружу. Однако вчера ее отец не отходил от нас ни на шаг. Пока Клара одну за другой представляла мне своих кукол и настаивала, чтобы я поцеловала каждую из них, потому что именно так поступают подруги-куклы, ее отец не спускал с меня глаз и следил за каждым движением. Поэтому он не упустил и того, что я несколько раз посмотрела на кукольную расческу, выглядывавшую из-под ковра. Я уже была готова схватить тонкий кусок пластика, как вдруг мои пальцы пронзила боль, потому что мужчина наступил мне на руку каблуком ботинка. Я даже услышала хруст, и боль прошла до локтя, словно из меня выдернули целый пучок нервов. Только когда я умоляюще посмотрела на мужчину и покорно кивнула, он убрал ногу с моей руки.

Клара ничего не заметила или просто сделала вид. Скорее всего, она решила, что это случайность. Ничуть не смутившись, она застегнула платье своей куклы и подняла глаза лишь тогда, когда ее отец встал у сундука и с довольным видом скрестил руки на груди.

Я пока не могла понять девочку, так же как и сказать, сможет ли она мне как-то помочь. Но я обязательно должна была это выяснить.

Засов снова щелкнул, и дверь открылась. К сожалению, вошла не Клара, а ее отец. Я заметила ведро у него в руке лишь в тот момент, когда на меня обрушился поток ледяной воды и закричала от ужаса. Одеяло, платье, волосы, лицо – все было мокрым и жутко холодным.

– Ты должна делать то, что говорит Клара! – Его голос срывался от ярости.

Дочери с ним не было, и я понимала, что это значит. Он был способен на что угодно, и мне не хотелось проверять, куда угодит его кулак, если я не убегу. Каждый мускул на его лице был напряжен, вены на шее вздулись, словно канаты.

– Простите, – жалобно простонала я, и в моих словах не было ни капли фальши.

Его взгляд упал на пластиковые туфли, которые я накануне швырнула в угол, перед тем как рухнуть на кровать в слезах. Мужчина наклонился, чтобы поднять их. Я посмотрела на дверь, но не смогла сдвинуться с места.

– А их лучше не снимать! – Он поднял туфли и бросил к моим ногам. – Даже в кровати. Или ты когда-нибудь видела, чтобы куклы сами снимали обувь?

Я подавила желание ответить, потому что то, что он требовал от меня, та роль, которую он навязывал мне, была настолько абсурдной, что любые слова лишь усугубили бы мое положение. Что бы им ни двигало, мужчина был предельно серьезен.

Я села на сухой край кровати и натянула туфли так быстро, насколько позволяли дрожащие от холода пальцы. Я чувствовала себя беспомощной и одинокой. Дело было не только в унижении и насилии, которым он меня подвергал, но и в безнадежности, которая уничтожала всю мою смелость в зародыше. Она делала меня слабой и покорной. Она растворяла меня изнутри, пока во мне не осталось ничего, за что стоило бы бороться.

– Клара ждет тебя в своей комнате, – сказал мужчина и покинул чердак еще до того, как я успела надеть туфли. Он знал, что я не стану больше рисковать, чтобы получить новое наказание. Настолько он меня уже подчинил.

Я встала, постаралась стряхнуть влагу с платья и волос. Мои конечности так задеревенели от холода, что я могла двигаться лишь урывками.

Открыть тяжелую стальную дверь и шагнуть в детскую, в теплый, нагретый батареей воздух показалось блаженством. До меня донеслось постукивание дерева о дерево. Я спустилась на несколько ступенек и выглянула сквозь перила. Клара сидела на желтом ковре и строила из блоков башню, которая грозила рухнуть в любой момент. На ней были черно-белый полосатый свитер и темно-зеленый комбинезон. На этот раз никакого платья принцессы. Вчера она надевала его в честь праздника. В конце концов, не каждый день тебе дарят живую куклу, с которой ты можешь делать что угодно.

Клара выглядела настолько сосредоточенной, словно на свете не существовало ничего, кроме этой башни и ее самой. Она медленно поднесла кубик к вершине и поставила его. Башня покачнулась, но устояла.

– Тебе не нужно бояться, – сказала девочка и посмотрела на меня.

Я почувствовала себя застигнутой врасплох, сердце колотилось как сумасшедшее, хотя от Клары не исходило никакой угрозы. Она была одна в комнате, сидела там и слегка улыбалась мне, словно желая подбодрить, чтобы я вышла из укрытия и поиграла с ней. Словно это не из-за нее на меня выплеснули ведро ледяной воды.

Я шагнула на следующую ступеньку, на которой уже образовалась небольшая лужица, так что мне пришлось следить, чтобы не поскользнуться.

Дойдя до конца лестницы, я остановилась и посмотрела на дверь. Она была закрыта. С той стороны доносился ровный, монотонный гул, похожий на звук пылесоса.

– Мне нужно в туалет, – сказала я. В ванной наверняка были полотенца, и мне хотелось избавиться от отвратительного ощущения сырости.

– Нам можно выходить только в обед. Кроме того, у тебя есть свой собственный туалет в кукольном домике.

Очевидно, Клара имела в виду пустое ведро из-под краски на чердаке. За это время ее отец вылил из него все.

– Почему нам разрешено выходить только во время обеда?

– Что это у тебя в руке? – вместо ответа спросила девочка.

Я была сбита с толку, но, проследив за ее взглядом, поняла, о чем она говорила. Я даже не заметила, что вертела маленький кулон на шее. Кулон, который так много для меня значил.

– Кулон. – Я снова коснулась теплого золотистого морского конька. – Это принадлежало моей маме. Она подарила мне его, когда мне было примерно столько же, сколько тебе.

– Мне скоро будет пять! – Клара гордо подняла руку с широко расставленными пальцами.

Я молча смотрела на нее. Пять лет назад я жила другой жизнью. У меня были родители. Если бы они остались живы, меня бы здесь не было.

– Почему она дала тебе кулон? – Клара смотрела на меня, нахмурив брови, словно ей никогда ничего не дарили. Хотя это было явно не так, ведь ее комната казалась буквально заваленной игрушками.

– Она сама носила его в детстве и хотела сделать мне приятно.

На самом деле цепочка с кулоном была мне уже маловата: между ней и шеей едва помещался палец. Но это был единственный подарок, оставшийся у меня от мамы. Когда я касалась подвески с морским коньком, мне казалось, что мама рядом. Словно она наклоняется ко мне, целует в лоб и говорит: «Все будет хорошо, моя милая. Вот увидишь, все будет хорошо».

– Это мило, – сказала Клара и вернулась к своим кубикам. Она взяла красный и пододвинула его к своей башне, словно намереваясь построить букву «г».

– А где твоя мама? – спросила я.

– Ее здесь нет.

У меня сжалось сердце, потому что девочка сказала это так тихо.

Я села к ней на ковер. Ее личико было таким маленьким и хрупким. Мне не хотелось верить, что у нее тоже нет матери.

– Она умерла? – осторожно спросила я.

– Нет! – Клара посмотрела на меня так, будто я не в себе. – Моя мама не умерла!

– А где она сейчас?

– Мне нельзя говорить. Но она иногда навещает меня.

По спине пробежали мурашки.

– И почему тебе нельзя говорить?

Клара порылась в ящике, шумя кубиками, достала желтый, а потом снова положила его назад.

– Потому что никто не должен знать, – сказала она и схватила зеленый кубик. – Но я знаю, что она думает обо мне. Потому что она самая любимая мамочка на свете. И самая красивая.

– А что насчет других твоих родственников? – спросила я.

Девочка посмотрела на меня так, словно не понимала, что я имею в виду.

– Твой папа, наверное, часто водил тебя к бабушке с дедушкой.

– Я всегда только здесь.

– Здесь? В этом доме?

Она кивнула.

– Ты никогда не выходила на улицу?

Теперь она покачала головой.

Я попыталась осознать это, но в голове все равно не укладывалось.

– Но ты ведь наверняка была в лесу. Ты знаешь, какие запахи снаружи и что такое природа?

Дом со всех сторон был окружен лесом, и я не могла себе представить, что отец никогда не выходил с Кларой из дома.

– А чем пахнет снаружи?

Я не смогла вымолвить в ответ ни слова, я была слишком потрясена. Что могло такое произойти, чтобы отец держал собственную дочь взаперти? Что не так с этим человеком?

Я посмотрела в окно, на ели, возвышавшиеся прямо перед домом, и кровь запульсировала в моих жилах. Это был путь к свободе, и в тот миг возможность сбежать отсюда казалась ближе, чем когда-либо.

Я встала и подошла к окну.

– Я покажу тебе, чем пахнет снаружи, – сказала я, потянувшись к оконной ручке.

– Нет! – закричала Клара. – Не надо!

Но было слишком поздно. Я повернула ручку и уже хотела потянуть на себя, как раздался оглушительный пронзительный звук.

Клара закрыла оба уха. Я быстро повернула ручку обратно, но сигнализация не выключалась. Я отшатнулась и споткнулась об игру в шарики, которая лежала на табурете, потеряла равновесие и рухнула на пол, а шарики разлетелись во все стороны по половицам.

Не прошло и нескольких секунд, как в дверях уже стоял отец Клары.

Глава 7

– Это была птица, – заверила отца Клара, после того как он отключил сигнализацию.

К сожалению, мне не удалось разглядеть, где находилась панель управления сигнализацией. Должно быть, где-то в коридоре, потому что, убедившись, что я благополучно сижу на полу, отец Клары ненадолго вышел, и через несколько секунд сигнализация отключилась.

Потом он вернулся и уже осматривал окно. Сердце колотилось так сильно, словно собиралось выдать меня.

– В окно ударилась большая черная птица, – добавила Клара. Она стояла рядом с отцом и смотрела на него снизу вверх. – Потом загудела сигнализация, а она улетела. Я думаю, она ужасно испугалась.

– Хм, – произнес отец, с невозмутимым лицом разглядывая стекло.

Если бы все было так, как она уверяла, на стекле остался бы след в том месте, где птица ударилась в окно. Мужчина, конечно же, искал его. Хотя Клара говорила очень убедительно.

Меня глубоко тронуло, что она встала на мою защиту. В приюте никто никогда не делал этого для меня. Я всегда чувствовала себя одиночкой и никогда не была своей. Я была чужой, вечно создающей проблемы. Несмотря на то, что Клара была намного младше меня, ей удалось одним этим жестом заставить почувствовать с ней связь.

– Такое иногда случается. – Отец отвернулся от окна, улыбнулся дочери и погладил ее по голове. С такой любовью, что у меня защемило сердце. Этот жест никак не вязался с образом отца, который держит своего ребенка взаперти.

На пути к двери мужчина скользнул по мне взглядом. У меня на мгновение перехватило дыхание. Это был взгляд не знания, а скорее предупреждения, словно он давал понять, что лучше мне не совершать ошибок.

– Я приду за тобой через час, чтобы поесть, – сказал мужчина Кларе, а затем закрыл за собой дверь.

Я выдохнула. Клара посмотрела на меня, на ее лице появилось довольное выражение, затем она протянула руку и опрокинула свою башню, которая с грохотом рухнула. Девочка сгребла деревянные кубики в кучу.

Я села рядом с ней и стала помогать складывать кубики в ящик.

– Спасибо, что не выдала меня.

– Ты же не могла знать, что окна нельзя открывать.

Она была права, я не могла этого знать. Как и многого другого, чего я еще не знала.

– Это случается довольно часто, – сказала она.

– Что?

– Птицы врезаются. – Клара накрыла ящик крышкой. – Иногда они ломают себе шеи.

Я посмотрела на нее, потрясенная тем, с какой холодностью она это произнесла. В то же время я гадала, не пытается ли девочка сказать мне что-то этими словами. Но ее лицо выглядело не злым, а скорее таким, словно ее мысли были уже где-то далеко.

– Во что теперь поиграем? – Клара несколько раз постучала указательным пальцем по щеке и оглядела комнату. Когда она встала и направилась к полке рядом с кроватью, я поняла, что вопрос был адресован не мне. Скорее всего, это была просто мысль, высказанная вслух, разговор с самой собой. Девочка вытащила из стопки настольную игру и, пританцовывая, вернулась ко мне.

И тут мне пришла в голову еще одна мысль, почему Клара могла меня не выдать. Если бы ее отец меня наказал, то ей не с кем было бы играть. Ведь кто знает, что бы он со мной сделал. Значит, нужно вести себя так, чтобы Кларе нравилось играть со мной. Чтобы она и дальше оставалась на моей стороне. Мне нужно было подружиться с ней.

Игра, которую она выбрала, называлась «Гонки улиток». Мы должны были по очереди бросать кубики и двигать улитку к финишу. Побеждал тот, кто первым пересекал финишную линию. В общем, игра на удачу.

Клара выбрала мне зеленую улитку, а себе – красную. Я сделала вид, что мне нравится ее выбор, и сказала, что зеленый цвет мой любимый, что порадовало девочку.

После двух ходов она вырвалась вперед, и я похвалила ее, какая она молодец, на что Клара широко улыбнулась. Похоже, мой план работал. Но после восьми ходов произошло это. Я отставала на три клетки, когда выбросила шестерку, и моя зеленая улитка сразу же пришла к финишу. Я правда не стремилась выиграть, но не смогла сдержать победной улыбки.

Какое-то время Клара ничего не говорила и просто уставилась на мою улитку. На ее лице застыла смесь изумления и шока, словно она все еще не могла осознать, что я выиграла. Девочка не подавала вида, но я чувствовала, что она злится.

– Мы можем сыграть еще раз, – предложила я. – Уверена, в следующий раз ты точно придешь первой.

– Обычно я всегда выигрываю. – Клара взяла игровую доску и скинула улиток в коробку. Видимо, еще раз играть она не хотела.

– Бывает, что просто не везет. – Я знала, о чем говорю.

Она положила игру обратно на полку.

– У тебя красивая комната. – Я попыталась отвлечь ее. – Я бы тоже хотела иметь такую.

Девочка украдкой огляделась, прищурившись, словно проверяя, права ли я. За ее поджатыми губами скрывалась улыбка. Она явно гордилась своей комнатой. А я была рада, что так быстро смогла отвлечь ее от проигрыша.

Клара разбежалась и плюхнулась на розовое кресло-мешок.

– Это мое любимое место!

Хихикая, она растянулась на нем во все стороны, похожая на черепаху, лежащую на спине.

Я подползла к ней и пощекотала ей живот, пока она не скорчилась от смеха. Ее маленькая правая ножка ударила меня по бедру, а левая рука запуталась в моих волосах. Девочка пыталась расчесывать пальцами мои каштановые пряди. Ее громкий визг перешел в хихиканье. Она разглядывала мои спутавшиеся от воды волосы, и улыбка на ее лице сменилась задумчивым, почти грустным выражением.

Я хотела спросить, что случилось, но в этот момент дверь открылась и вошел ее отец.

Он звал нас обедать.

Мы встали, и Клара взяла меня за руку. Она шла, подпрыгивая, рядом со мной и смеялась. Грусть исчезла, словно ее и не было. Словно мне показалось. Мы последовали за отцом по коридору, мимо ванной и входной двери, которая, вероятно, была заперта или поставлена на сигнализацию. Скорее всего, и то и другое.

Ноги покалывало, во мне бурлило огромное желание убежать, но я понимала, что далеко не уйду. Пока он рядом со мной. Было бы глупо даже пытаться.

Мы прошли в гостиную. Мое место было рядом с Кларой, спиной к окну, так же как и до этого.

На столе стояли кастрюля с картофельным пюре и фрикадельками, два стакана воды и две тарелки. Одна для нее и одна для него. Как и вчера, кормить меня должна была Клара. По очереди: две ложки себе, одну – мне. Пока она не наелась и не принялась с гудением заталкивать фрикадельки в картофельное пюре, словно машинки, заезжающие в гараж.

– Перестань играть с едой, Клара, – потребовал отец.

– Я просто прибираюсь, – солгала она.

– С едой не играют, сколько раз можно повторять?

Девочка хмыкнула, отделила одну фрикадельку от пюре и отправила ее себе в рот. С угрюмым видом она принялась ее жевать. Наконец, спустя целую вечность, она выплюнула ее обратно на ложку. Отец отложил столовые приборы и бросил на дочь предостерегающий взгляд. Она опустила глаза, некоторое время смотрела на свое творение, а затем поднесла это к моему рту.

– Ешь, Салли.

Я с отвращением уставилась на разжеванную массу, покачивавшуюся у меня перед лицом.

Отец прочистил горло. Я поймала его недвусмысленный взгляд и закрыла глаза. Я медленно открыла рот, и Клара засунула туда ложку. На вкус было похоже на мясо, но от осознания того, что девочка только что его жевала, проглотить это было непросто. Когда я снова открыла глаза, меня уже ждала следующая ложка.

Клара не хотела больше есть, что она только что продемонстрировала. Наступила моя очередь доедать остатки, которых, конечно же, на тарелке было еще много, потому что ей разрешалось самой накладывать себе из кастрюли.

– Я не могу больше, – сказала я после того, как девочка запихнула мне в рот, наверное, уже двадцатую ложку. Я боялась, что слишком тесное платье в любой момент лопнет по швам.

– Скажи своей кукле, чтобы за едой она вела себя тихо. – Сказав это, отец Клары даже не поднял глаз от своей тарелки, поэтому не видел, насколько я была ошеломлена его словами. Я ненавидела, когда он так меня называл.Кукла. Я ненавидела, что он обращался со мной так, словно я не человек, а вещь. Почему он так поступает?

– Ты должна вести себя тихо и доесть, Салли. – Клара сунула мне в лицо следующую ложку. Меня чуть не вырвало, я была в ярости и одновременно унижена. Как они могли делать вид, что это нормально?

– Ты хорошо поиграла сегодня, моя милая? – Отец собрал ножом остатки еды на своей тарелке. Я уставилась на серебряное лезвие. От него отражался свет, заставляя металл сверкать, словно драгоценное сокровище. Оно был на расстоянии одного лишь движения руки. Всего лишь быстрого, резкого движения. Но я была словно парализована. Будто внутри меня был установлен шлагбаум, заставляющий ждать зеленого цвета.

– Я играла с Салли в «Гонки улиток», – сказала Клара и запихнула мне в рот очередную ложку.

– Это здорово. Зная тебя, ты, конечно, выиграла.

Она замолчала на некоторое время, и во мне вспыхнуло тревожное чувство. Почему ему понадобилось напомнить именно об этом? Я так старалась, чтобы Клара выкинула из головы этот проигрыш.

Она по-прежнему ничего не говорила, и отец нахмурился.

Но тут у нее вырвалось:

– Салли сломала мою башню. Она просто опрокинула ее.

Я уставилась на девочку, не веря своим ушам. Я поперхнулась и закашлялась.

– И она просила сказать тебе, что сигнализация была из-за птицы. Но на самом деле она открыла окно.

Мой наполненный желудок превратился в твердый комок. Я была так зла, настолько вне себя от ярости, что готова была накричать на Клару.

– Зачем ты это говоришь? – резко вырвалось у меня.

Я вся вспотела и едва сдерживала ярость. Хотя я прекрасно понимала, почему она предала меня. Все те хорошие моменты, что были между нами ранее, то приятное чувство, когда я думала, что эта девочка на моей стороне, – все это испарилось в одно мгновение. И все из-за того, что она проиграла в какую-то дурацкую игру.

Клара не смотрела на меня, но на ее лице читалось выражение, которое я дико ненавидела. Она была похожа на своего отца и даже не стеснялась врать.

– Если это так, – отец девочки посмотрел на меня, подняв подбородок, – то твоя кукла заслужила очередное наказание.

Во мне все сжалось. Я хотела выбраться отсюда. Сильнее, чем когда-либо, и прямо сейчас. Прочь от этих жестоких людей, прочь от этого ужасного места.

Я встала, и в этот момент мужчина ударил кулаком по столу. Так сильно, что вздрогнула не только я, но и Клара. Зазвенела посуда, ложка упала с тарелки.

– Сядь, или я привяжу тебя к стулу на ближайшие три дня. И в течение этого времени тебе будет запрещено есть. Больше никакой еды и питья.

Я чувствовала себя так, словно находилась в аду. Будто меня сослали в место, которое должно было научить меня страху. Он серьезно собирался оставить меня без еды и воды на три дня? Через три дня без воды я умру, это знает каждый ребенок. Он не мог так поступить! Я не позволю!

Я резко развернулась, так быстро, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Полная решимости, я побежала вокруг стола по направлению к двери, но отец Клары был быстрее. Он схватил меня за руку и резко дернул. Я споткнулась и больно упала на колени. Мужчина схватил меня обеими руками и потащил за собой, словно мешок с цементом.

Я взглянула на Клару и увидела ее самодовольную улыбку, пока он волоком тащил меня мимо нее в коридор, чтобы запереть на чердаке до конца дня. С того момента я поняла, что друзей у меня здесь не будет.

Глава 8

Следующие два дня без еды и воды были ужасными. Мне казалось, что в желудке открывается дыра, которая с каждым урчанием становилась все больше. Я мерзла, хотя в комнате Клары было комфортно и тепло. Голова раскалывалась, и я дрожала так сильно, что даже не смогла бросить Кларе мяч, который она вручила мне. Он отскочил в метре от девочки и угодил прямо в голову кукле, которая сидела на сундуке с игрушками.

– Ты сделала больно Лоле! – Клара прижала куклу к себе, качая ее из стороны в сторону, словно это был настоящий ребенок. – Можешь быть осторожнее?

– Мне очень жаль.

– Ей теперь больно.

Я опустилась на пол и уткнулась лицом в ладони. Я чувствовала себя настолько измотанной, что было плевать, в чем меня упрекала Клара. Я все время думала о жарко́м, которое было сегодня на обед. Этот запах! Это дикое желание ощутить его вкус на языке и проглотить. Я была вынуждена целую вечность наблюдать, как Клара и ее отец пережевывали сочное мясо, разминали вилками картофель, пропитанный подливкой, и отправляли его в рот. Как они между делом пили из своих стаканов, словно вода нужна лишь для того, чтобы протолкнуть еду в желудок. Мне было невыносимо смотреть на них, но стоило отвести взгляд, как отец бил кулаком по столу, сжимая в руке жирный нож, словно орудие пытки. Он заставлял меня смотреть на все это, чтобы я усвоила урок на будущее и больше никогда не допускала дурных мыслей.

Мужчина тщательно следил за тем, чтобы наказание возымело эффект. Каждый раз перед тем, как мы шли в ванную, он заклеивал мне рот скотчем, чтобы у меня не возникало и мысли пососать влажную салфетку, которой Клара умывала мне лицо каждый вечер. О том, что, запертая на чердаке, я слизывала конденсат с окна, он, конечно, не знал. Но это была лишь капля в море.

Но больше всего в этой ситуации меня шокировало то, что Клара воспринимала все это как нечто само собой разумеющееся. Пока девочка вот уже несколько минут держала и утешала свою куклу, ее, казалось, ничуть не волновало, что я два дня как голодала и умирала от жажды. С другой стороны, именно ей я и была обязана этим наказанием.

Пока ее отец проводил бо́льшую часть дня в своей мастерской в подвале – на тот момент я еще не знала, чем он там занимался, – Клара присматривала за мной, словно мой личный тюремный надзиратель. Ей стоило лишь позвать отца, как на меня обрушивалось новое наказание. И, похоже, девочка в полной мере наслаждалась своей властью.

Она обращалась со мной как со своей собственностью. Если Клара хотела, чтобы я спрыгнула с лестницы, я делала это, потому что ушибить лодыжку было наименьшим злом по сравнению с наказанием ее отца. Если у нее не было настроения со мной возиться, я должна была неподвижно сидеть рядом с другими куклами и делать вид, что не дышу. Словно я действительно была одной из них.

Но на утро третьего дня без еды и воды она перешла все границы. К тому времени я была настолько слаба, что не сопротивлялась, когда она велела мне сесть на один из своих детских стульчиков. Я уже почти не чувствовала голода, но во рту было так сухо, словно его выстлали пенопластом. Мне было трудно говорить и думать, а порой казалось, что комната вращается вокруг меня, словно я сижу на карусели.

Я заметила, что Клара поставила рядом со мной небольшую банку с краской. Она открутила крышку, и воздух наполнился едким запахом. Девочка несколько раз окунула кисточку в желтую краску. Мелкие капли упали на пол. Затем она скрылась у меня за спиной.

И вдруг на мою макушку опустился холодный, тяжелый сгусток. Что-то гладило меня по волосам. Раз, два. Это было похоже на поглаживание. Словно кто-то положил ладонь мне на голову и нежно поглаживал по затылку. Почти успокаивающе, если бы не леденящий холод.

Клара стояла рядом со мной и окунала кисть в желтую краску. Видимо, из-за своего обезвоженного состояния я медленно соображала, что́ она делала. А именно – красила мои волосы в желтый цвет.

Я повернулась к девочке в тот самый момент, когда она подняла кисточку, чтобы снова нанести краску на мои волосы.

– Что… – прохрипела я, но слова, которые я пыталась произнести, застряли в пересохшем горле. У меня закружилась голова от резкого движения, и, несомненно, едкий химический запах тоже способствовал тому, что все поплыло перед глазами.

– Сиди смирно, Салли!

Словно управляемая дистанционно, я снова перевела взгляд вперед, пытаясь остановить карусель перед глазами и дыша открытым ртом. Я чувствовала, как кисть касалась моей головы. Словно я была не тем человеком, который сидел на этом стуле, а всего лишь безмолвным наблюдателем того, что здесь происходило.

– Это выглядит глупо, – пробормотала Клара и бросила кисть на пол.

Я заметила ножницы, лежащие в нескольких сантиметрах от стула. Большие ножницы с длинными ржавыми лезвиями. Клара схватила их прежде, чем вялая мысль успела достичь моего сознания.

Раздался «щелк», и на пол рядом со мной упал толстый пучок волос.

Мои волосы. Не волосы незнакомки, что сидела на этом стуле секунду назад и не ведала, что с ней происходит. Это былимои волосы.

– Чего уставилась? – закричала Клара.

Затем девочка протопала мимо меня, сжимая ножницы в руке. Она сорвала с сундука белокурую куклу, вцепилась ей в затылок и закричала ей в лицо:

– Ты тупая корова! Мне плевать, нравится тебе или нет!

И тут произошло это. Она замахнулась и вонзила ножницы кукле прямо в глаз.

На краткий нереальный миг мне показалось, что я в вакууме. Я видела, как Клара стояла там, с куклой в руках, видела ржавый металл, торчащий из головы куклы, и все это складывалось в авангардную картину. Когда Клара вытащила лезвие из пластика, раздался тихий хлопающий звук. Затем она снова повернулась ко мне. Мы смотрели друг на друга одну, две, три секунды, прежде чем она зашагала. Прямо на меня.

Я закричала – громко, пронзительно.

Клара от неожиданности даже выронила ножницы. Они скользнули в сторону и упали у моей правой ноги. К лезвиям прилипло несколько длинных темных волос, кончики которых были выкрашены в желтый цвет.

Это были мои волосы. Мои волосы. Я громко и судорожно дышала, в груди разгорался жар, становясь все сильнее. В доли секунды я схватила ножницы и нацелила их острием на Клару.

Теперь уже кричалаона . Испугавшись, девочка отступала от меня, пока не уперлась спиной в сундук.

Я могла бы убить ее. Я хотела убить ее. Я была полна решимости. Нас разделяло всего два шага. Два шага, и я могла вонзить ножницы в ее тело. Я отомстила бы за все, что она мне сделала. Я представила, как лезвия входят в ее грудь, как она безжизненно падает на пол, а мои руки покрываются кровью.

Я ужаснулась.

Клара заплакала.

Ножницы в моей руке задрожали. Мне было стыдно за мысли, что пронеслись у меня в голове. Я не могла этого сделать, даже несмотря на то, что Клара изуродовала мои волосы, которые были мне так дороги. Я не могла причинить ей боль. Она была всего лишь ребенком. Маленьким ребенком, который так и не понял, что хорошо, а что плохо. Ребенком, который искренне верил, что я – ее кукла, с которой можно делать что угодно, потому что ее отец разрешает и даже поощряет это.

Я наклонилась, пошатнувшись вправо, и положила ножницы на пол. Выпрямившись, я протянула к Кларе свои пустые руки в знак доказательства того, что не собираюсь причинять ей боль.

Она успокоилась, глубокие всхлипы сотрясали ее грудь, когда дверь открылась и ее отец уставился на нас расширенными от ужаса глазами.

Он перевел взгляд с меня на Клару и только потом заметил ножницы, лежащие на полу между мной и Кларой.

Я хотела поднять их, чтобы защититься, но мужчина оказался рядом так быстро, что я не успела даже наклониться. Он оттолкнул меня в сторону, я ударилась о стул и споткнулась.

Он хмуро посмотрел на мои волосы, которые валялись на полу рядом с банкой краски.

– Клара, ты была в подвале? – Это прозвучало так наигранно, словно он проверял ее, хотя прекрасно знал, что она была там. Дело не во мне и не в том, что Клара со мной сделала. Ему никогда не было до меня дела.

Девочка с капризным видом скрестила руки на груди.

– Я хочу куклу-блондинку! – Она топнула ногой. – Я не хотела с коричневыми волосами!

Отец не сказал ни слова. Он поднял банку и кисть и вышел из комнаты. А я осталась стоять, пытаясь осмыслить произошедшее.

Спустя несколько минут мужчина вернулся с тряпкой и принялся вытирать пол, пока мы с Кларой сидели на ступеньках лестницы и наблюдали. Краска на моих волосах к тому времени уже немного подсохла. Но на пальцах все еще оставалась желтизна, когда я трогала гибкую корку, прилипшую к прядям. К участку, где были отрезаны волосы, я и вовсе боялась прикоснуться.

После того как отец все убрал, он повел нас обедать. Я приготовилась к тому, что из еды мне снова ничего не достанется. Как и прежде, придется лишь наблюдать.

Но, к моему удивлению, он сказал Кларе, что она может снова кормить свою куклу – то есть меня.

Когда она положила первую ложку мне на язык, это было лучшее, что случилось со мной за долгое время. Настолько прекрасное ощущение, что я почти забыла, во что превратились мои волосы из-за Клары. Мне хотелось часами смаковать суп во рту, чтобы насладиться вкусом и наконец избавиться от ощущения сухости. Я проглотила и почувствовала, как жидкость стекает по пищеводу в желудок. Ложка за ложкой я наслаждалась этим целительным чувством. Существовали только я и этот суп.

Оглядываясь назад, я удивлялась, что отец Клары не продлил запрет на еду до вечера, а продержался три дня с точностью до минуты. Я ждала, что он накажет меня. За то, что напугала Клару ножницами, и то, как я теперь выглядела.

Я и не подозревала, что после обеда меня ждало нечто более ужасное, чем наказания до этого.

Глава 9

Клара отложила ложку, тарелка была пуста. А я могла бы съесть гораздо больше.

– Можно теперь посмотреть «Аманду» с Салли?

Девочка с надеждой посмотрела на телевизор у окна.

– Позже, дорогая. Мне нужно ненадолго одолжить твою куклу.

Внутри меня все сжалось. С тех пор как я здесь, он ни разу не трогал меня, но я подозревала – нет, я знала, – что это может измениться в любой момент.

Лицо мужчины оставалось бесстрастным, вероятно, чтобы Клара не догадалась, что творится в его больном сознании. Она и не спрашивала. Он протянул ей витамины, как делал это каждый день, и она послушно запила две капсулы глотком воды. После чего мужчина отправил ее в свою комнату.

Без меня.

Воздух вокруг был словно наэлектризованный. Хотя суп немного подкрепил меня, я все еще чувствовала себя слишком истощенной. Может, лучше не сопротивляться, а просто позволить этому случиться. Однажды я где-то слышала, что в момент тяжелейшей травмы сознание способно отделиться от тела. Пока тело испытывает страдания, какая-то часть разума уходит в тихое место умиротворения. Может, и со мной будет то же самое?

– Вставай и иди со мной, – приказал мужчина после того, как дверь в комнату Клары громко захлопнулась.

Он смотрел на меня сверху вниз требовательно и пронзительно, словно предупреждая, и я каждой клеткой своего тела чувствовала: он заставит меня силой, если я не подчинюсь.

На пути в коридор мужчина положил руку мне на спину. Я чувствовала тепло его пальцев сквозь ткань платья. Словно клеймо, прожигающее мою плоть, от которого я никогда уже не избавлюсь. Я ускорила шаг, пытаясь уйти от прикосновения и этого мерзкого ощущения. Мужчина, должно быть, заметил это, потому что в коридоре схватил меня за руку и потащил в ванную. Открыл дверь и втолкнул меня в маленькое темное помещение, включив свет.

Заперев за нами дверь, он сунул ключ обратно в карман брюк. Правый. Я запомнила.

– Раздевайся.

Я уставилась на коричневую плитку, ноги дрожали. Внезапно платье на плечах ослабло, мужчина расстегнул молнию, чтобы я не теряла времени. Все тело била дрожь, страх словно парализовал меня.

– Ну же!

Я стянула рукава и спустила платье с бедер. Оно упало на пол, и мужчина тут же поднял его.

Пока он шел к раковине и включал воду, я обдумывала, как добраться до ключа. Мужчина стоял совсем рядом, подставив желтый от краски воротник платья под струю воды, и стирал его. Он наверняка бы заметил, если бы я полезла в его карман, и схватил бы меня еще до того, как я успела открыть дверь и запереть его внутри.

Сердце бешено колотилось. Я не могла решиться.

Он положил платье на унитаз, чтобы оно сохло. Я следила за каждым движением и гадала, зачем он стирал платье, если ему нужна была я. Ему вообще должно быть плевать на платье. «Сначала работа, потом удовольствие», – на ум пришла любимая присказка сестры Агаты, которую она ежедневно пыталась вдолбить нам, чтобы мы считали работу по дому главным приоритетом. Может, он из того же теста, что и она.

Мужчина вытер руки полотенцем и вернулся ко мне. Я в панике огляделась по сторонам. И тут я заметила маленький табурет у стены. На нем лежали предметы, выстроенные в ряд, как на операционном столе. Ножницы, рулон желтого скотча, бритва и темно-зеленая банка, содержимое которой я не могла разглядеть, потому что табурет был слишком далеко. Мысли путались, метались в панике, будучи совершенно бесполезными.

– Залезай в ванну и садись на край.

Мой взгляд упал на лезвие, но мужчина встал передо мной.

– Залезай в ванну!

Я поняла, что у меня нет выбора. Он был намного выше меня. Оставшись в туфлях, носках и трусиках, я перешагнула через край.

– Сядь и наклони голову вперед!

Я повернулась к мужчине спиной и опустилась на узкий край ванны. Словно одурманенная, я уставилась на коричневую плитку. Мне стало жарко, я вспотела.

– Сиди смирно, и я не сделаю тебе больно.

Каждая мышца моего тела была напряжена, я застыла от страха.

Когда он взял один из предметов, раздался резкий щелчок. А затем громкий, скребущий звук прямо у моего уха. По коже побежали мурашки. Страх.

Я покосилась и краем глаза увидела ножницы, которыми он щелкал, словно разрезая воздух. Мужчина схватил мои волосы, и я все поняла. На глазах выступили слезы. Я всхлипнула.

И вот первый щелчок. Мои волосы соскользнули вниз по спине. Затем снова и снова. Вскоре желтые слипшиеся волосы были повсюду. На моих бедрах, плечах, в ванне. Даже на моих пальцах, которые цеплялись за край ванны. Всюду лежали мои волосы. Моя гордость. Часть моей жизни.

Он стриг до тех пор, пока я не почувствовала холод ножниц у самой кожи головы. Щелк, щелк. Сверху, сзади, по бокам. Иногда свободной рукой он обхватывал мой затылок, ставя или удерживая в нужном положении, хотя я не двигалась ни на миллиметр. Не шелохнулась ни разу, даже когда он положил ножницы обратно на табурет.

Я закрыла глаза и почувствовала, как слезы скользят из уголков глаз и стекают по лицу. В этот момент я поняла, что пропала навсегда. Я не могла выбраться отсюда. Они творили со мной все, что хотели и как хотели. И я ничего не могла с этим поделать.

В банке оказалась пена для бритья. Он покрыл ею мою голову со лба до затылка, а затем начал брить. Сантиметр за сантиметром, медленно и тщательно, снова и снова этот скребущий звук, холодное, царапающее ощущение на коже головы. Каждые несколько минут мужчина споласкивал бритву в раковине.

А я тем временем смотрела на коричневую плитку, считая светло-серые швы между ними и забывая в конце числа. Я сосредоточилась на крошечных трещинках между плиткой и затиркой. Сосчитала и их. Я одержимо искала путь к бегству от своих мыслей, чтобы не осознавать того, что происходило вокруг. Я мечтала оказаться где-нибудь за пределами этих стен, в месте, где кто-то сказал бы мне: «Все будет хорошо, вот увидишь, все снова наладится». Как раньше говорила мама, прежде чем исчезнуть навсегда. Но, несмотря на мои усилия, швы держали меня в этом доме, словно грязная серая решетка.

Мужчина закончил, вытирая полотенцем мою голову и растирая так сильно, что кожа горела.

А потом он прикоснулся ко мне.

Я вздрогнула, ощутив каждый его теплый палец на своем черепе, словно он касался моей щеки или обнаженного плеча. В этот момент мне захотелось умереть.

Он осторожно провел рукой по коже моей головы, вероятно, чтобы убедиться, что не осталось ни единого волоска. Потому что еще не закончил.

Мужчина взял скотч и отрезал кусок длиной в ладонь. Приклеил его к моему голому черепу. Всего было две полосы. Когда он снова оторвал кусок скотча, раздалось громкое шуршание, я ощутила легкое потягивание кожи головы. Рядом со мной на пол упала защитная лента яично-желтого цвета, приземлившись на мои остриженные волосы. Двусторонний скотч. Пленка от второй полоски упала мне на бедро. Я не стала ее смахивать, просто смотрела. Пока краем глаза не заметила светлый парик, который мужчина снял с вешалки для полотенец. Не знаю, где он нашел его так быстро, но, судя по затхлому запаху, он был старым. Мужчина натянул его мне на голову и крепко прижал. На мои плечи легли жесткие светлые локоны.

Последние остатки гордости во мне рассыпались в прах. Я чувствовала себя настолько униженной, настолько ничтожной, что уже не понимала, что было хуже: если бы он надругался надо мной или вот это. Слезы неудержимо текли по лицу. Мужчину же это, казалось, совершенно не волновало. Он положил платье рядом со мной на край ванны и сказал в своей сухой манере:

– Одевайся.

Мне удалось влезть в платье, хотя зрение было настолько затуманено, что я видела лишь одно большое красное пятно. Он застегнул молнию, и все еще влажная ткань прижалась к моей спине.

После этого он сунул мне в руку полотенце. Очевидно, его все-таки раздражали мои слезы. Мне хватило быстрого жеста и строгого взгляда, чтобы я вытерла их с лица.

Мужчина снова схватил меня за руку и повел к двери. Я увидела свое отражение в зеркале и разглядела жесткие светлые локоны, обрамляющие лицо. Я не узнавала себя. Я больше не походила на человека, а была похожа на куклу, куклу-блондинку, как и желала его дочь.

В этот момент до меня дошло, что все, что делал этот человек, служило лишь одной цели. Дело было не в нем. Все это было ради нее. Все, что он делал, было лишь для того, чтобы его дочь была счастлива. Это было его целью, его миссией. И в тот момент я возненавидела Клару до глубины души.

Глава 10 Эвелин

– Он запер свою дочь, но при этом хотел, чтобы она была счастлива, – подытоживает Болте, в недоумении качая головой.

– Это какое-то безумие, – говорю я.

– И чтобы сделать ее счастливой, он старался, чтобы она всегда получала все, что хочет, – добавляет Болте.

– Он делал все для нее, – шепчет Джессика, отводя взгляд к окну. На какое-то время она погружается в свои мысли. – И все же мой отец никогда бы не позволил мне или моей младшей сестре стать такой, как Клара.

– Твоей сестре? – Я смотрю на нее с изумлением. – У тебя есть сестра?

Взгляд Джессики по-прежнему прикован к окну, но в ее глазах появляются слезы.

– Я не знаю.

– Ты не знаешь? – Я немного в замешательстве и тянусь к папке, которая все еще лежит перед Болте. Открываю ее и ищу информацию о семье Джессики. Она должна быть там. Я не помню, чтобы у нее была сестра. Может, я пропустила это.

– Моя сестра еще не родилась, когда мама исчезла.

– Исчезла?

Вот, то самое место. Ее родители разошлись пять лет назад, по крайней мере, так сказано в деле. Вскоре после этого отец погиб в результате несчастного случая, после чего Джессика попала в приют. Ни о каких братьях или сестрах в деле нет информации.

– Твои родители расстались, – говорю я.

– Это там так написано? – Она с удивлением смотрит на дело.

Болте почесывает бровь и заглядывает в папку, словно желая удостовериться, так ли это на самом деле. Хотя именно он составлял этот отчет.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Джессика продолжает:

– С тех пор как мама уехала в тот отель, я больше ее не видела. Накануне все было хорошо. Она пообещала мне, что, как только вернется, мы купим новый синтезатор. Старый сломался – две клавиши перестали работать. За неделю до этого родители записали меня на уроки фортепиано в школе. Мама сказала, что я смогу сыграть что-нибудь для сестры, когда она появится на свет, на что папа ответил, что мне придется поторопиться, ведь ребенок должен родиться через три недели. Я выбрала «Где-то над радугой», потому что это была моя любимая песня.

Я смотрю прямо на Болте, но он явно избегает моего взгляда. Его, кажется, все это вообще не интересует, хотя должно было бы, ведь, чтобы продвинуться в расследовании, нам необходимо знать прошлое Джессики. А мы до сих пор не догадываемся, почему похититель выбрал именно ее. То, что он, похоже, кое-что знал о ее родителях, должно заставить нас задуматься.

– Я ждала с нетерпением появления малышки, – говорит Джессика. – Мы все ее ждали. Папа сделал новый деревянный пол в комнате, где мама обычно сушила белье. Мы покрасили стены в малиновый цвет, который мне разрешили выбрать самой. Я даже нарисовала картину, на которой была изображена вся наша семья. Папа вставил ее в рамку и повесил над ее кроваткой. – Она делает глубокий вдох. – А затем внезапно я осталась одна.

Джессика больше не может сдерживать слезы, которые катятся и катятся по ее щекам. Очевидно, что все нахлынуло разом. Воспоминания о родителях, похищение, недели в заточении. Джессика – сильная девочка и невероятно умная для своего возраста. Она справится, я в этом абсолютно уверена.

Болте откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

– Тогда нам стоит продолжить.

Джессика опускает голову, словно пытаясь скрыть, что плачет. Я бросаю на Болте серьезный взгляд. Как можно быть таким бесчувственным?

– Я понимаю твою боль, – говорю я. – Очень тяжело, когда родителей нет рядом. Чувствуешь себя одиноким. – И это чувство никогда не проходит.

Она поднимает глаза. Еще одна слеза скатывается по ее лицу.

– Если хочешь, мы можем сделать перерыв. – Что и мне было бы на руку, так как мне бы очень хотелось выяснить, где сейчас мать Джессики. Болте передал девочку в управление по делам несовершеннолетних после того, как ее отец погиб, так что он должен знать, что случилось с ее матерью.

– Нет, все в порядке, – говорит Джессика, вытирая слезы рукавом свитера.

– Хорошо, тогда мы можем двигаться дальше, – раздраженно говорит Болте.

Она кивает.

– Ты сказала, что все окна и двери были заперты и стояли на сигнализации. Неужели не было никакой возможности выбраться из этого дома?

– Единственная возможность, которая у меня была, – это Клара.

Глава 11 Джессика

Я никогда не забуду реакцию Клары, когда ее отец привел меня к ней в комнату после того, как побрил мне голову. Сначала какое-то время она молчала, словно ей необходимо было привыкнуть к моему виду. Но затем уголки ее рта поползли вверх. Во взгляде затаилось удовлетворение, самодовольная гордость, не оставляющая сомнений в том, что я не более чем ее собственность. Ее вещь. Ее игрушка, которая должна подчиняться ее прихотям и капризам.

Отец оставил дочь распоряжаться своей вещью и вернулся в подвал. Он выполнил свой долг: кукла стала блондинкой, комнаты заперты, а дом стоит на сигнализации, чтобы его дочь ни в коем случае не лишилась своей любимой собственности.

Как только он скрылся в своей мастерской, Клара заставила меня пойти в гостиную и включила телевизор. Она вставила диск в проигрыватель и запрыгнула рядом со мной на диван.

– Это наш любимый фильм, – заговорщически прошептала она мне, когда начались вступительные титры.

Я ничего не ответила. Я даже не посмотрела на нее, просто уставилась в телевизор. Она не заслуживала моего внимания. Из-за нее к моей голове приклеили жесткий скотч. Она была причиной, по которой я вообще оказалась в этом аду. Она вызывала у меня отвращение.

В предвкушении просмотра Клара ерзала на диване, постоянно задевая меня то локтем, то ногой. Я готова была схватить ее, швырнуть на пол и задушить собственными руками.

Но вместо этого я сидела словно парализованная и смотрела этот дурацкий мультфильм.

Он назывался «Моя лучшая подруга Аманда». Аманда – это кукла со светлыми волосами, которая принадлежала маленькой девочке Кики. Стоило Кики загрустить, как Аманда оживала и приглашала девочку пуститься в приключения, которые снова делали ее счастливой. Они побывали в разных странах, пробрались во дворец, переодевшись в принцесс, и отыскали двух разбойников, укравших золото у короля.

Когда мультфильм закончился, я поняла, какой была моя роль во всей этой истории. Клара захотела себе Аманду, и отец доставил ее в дом. Внезапно все обрело смысл.

Клара танцевала вокруг дивана, напевая песню из мультфильма, а я пыталась осмыслить, в какую чудовищную реальность попала.

– Тебе же тоже нравится этот мультфильм, правда? – с полной уверенностью спросила девочка.

– Это глупый мультфильм, – сказала я. Хотя я твердо решила не говорить ей больше ни слова.

Клара вскарабкалась на подушку рядом со мной и спросила с наивной детской непосредственностью:

– Почему ты так говоришь?

– Потому что не бывает кукол, которые умеют говорить.

Я наблюдала за ее лицом, с которого постепенно исчезла улыбка. Клара выглядела так, словно у нее отняли все игрушки. Она была на грани того, чтобы расплакаться. Во мне зашевелились ростки торжества, чувства власти. То, что могла она, могу сделать и я.

Девочка обиженно нахмурила брови.

– То, что ты говоришь, неправда! Ты тоже кукла и умеешь говорить.

Я понимаю, что дети до определенного возраста не могут отличить реальность от вымысла. Я до сих пор помню плюшевого медвежонка, которого мама принесла мне после встречи с подругой Гиттой в городе. Его звали Брумбрум, и он был для меня всем, пока не потерялся во время прогулки. Я неделями твердила родителям, что мы обязаны его найти, потому что была уверена, что Брумбрум скучает по мне так же сильно, как и я по нему, и наверняка ищет меня повсюду. Но в конце концов я поняла, что не стоит верить во все свои фантазии. В детском саду надо мной смеялись, когда я утверждала, что видела рождественского ангела. А в школе для фантазий тем более не было места.

Но я сомневалась, что Кларе доведется пережить подобное и она поймет это на своем опыте. У нее не было друзей, и она не ходила в детский сад. Девочка росла в изолированном мире, где не было ничего, кроме ее фантазий.

– Открою тебе секрет. – Я заглянула в ее большие голубые глаза. – То, что ты видишь по телевизору, не настоящее. Аманды не существует. И я тоже не кукла, я такой же человек, как ты и…

– Ты врешь!

– Твой отец просто притворяется, что все это по-настоящему. Он хочет, чтобы ты в это поверила, потому что…

– Ты врешь!

Я закатила глаза.

– Да послушай же. Если я скажу тебе, что вон в том углу притаился слон, мы можем спрятаться от него и делать вид, будто он сейчас на нас нападет. Но это не значит, что он действительно существует. Мы можем представлять себе вещи, но это не значит, что это правда.

Клара с тревогой посмотрела в угол комнаты, потом снова на меня.

– Ты все время врешь! Там нет никакого слона.

– А в телевизоре нет никакой куклы. Да пойми же наконец!

Она с подозрением смотрела на меня.

– Я не та, за кого ты меня принимаешь! – закричала я.

– Ты злая кукла! Я сейчас же пойду к папе и скажу, что хочу новую.

Клара вскочила, ее обычно бледное лицо стало пунцовым.

Когда она бросилась к двери, я осознала, что натворила. Я должна была остановить девочку, чтобы она не наябедничала отцу. Именно он в конечном счете держал всю власть в своих руках, потому что его дочь значила для него все. Потому что он любой ценой защищал ее больной мир фантазий. И он будет наказывать меня, пока я не подчинюсь, пока не признаю, что я ее кукла. Потому что это было то, чего хотела его дочь.

– Клара! – крикнула я и побежала за ней. – Подожди. Прости меня.

Ее волосы разлетелись, когда она повернулась ко мне, а взгляд был полон ненависти.

– Ты злая кукла! Мне нравятся только добрые куклы.

Девочка развернулась и зашагала прочь. Я настигла ее у лестницы, одернула и развернула к себе. Ее тонкие ручки лежали в моих ладонях, словно две хрупкие палочки.

Она дергалась и ворчала:

– Отпусти меня!

– Ты права. Я кукла.

Она перестала вырываться и зло сверкнула на меня глазами.

– Тогда зачем ты мне врешь?

Я виновато прикусила губу, прежде чем сказать:

– Это сложно.

Судя по выражению лица, Клара не понимала, но, по крайней мере, теперь слушала.

– Знаешь, – продолжила я, – иногда мне просто хочется быть такой, как ты.

– Как я?

– Ну, такой же живой, как человек. – Я постаралась придать лицу печальное выражение.

Она с удивлением посмотрела на меня.

– Ты хочешь быть человеком?

Я действительно думала, что моя стратегия сработала и Клара пожалеет меня, но внезапно ее лицо скривилось. Она покачала головой, расстроенная и рассерженная. Я обидела ее. Она хотела куклу, а я не желаю ею быть.

– Пойми меня правильно. – Я пошла на попятный. В ее глазах заблестели слезы. – Куклой быть здорово, правда. Просто иногда… иногда мне хочется узнать, каково это – быть человеком.

– Зачем тебе это?

Я обдумывала, что сказать. И в тот момент, когда я заглянула в полные слез глаза Клары, мне в голову пришла идея, настолько ясная, настолько блестящая, что по мне словно прошел электрический разряд.

Глава 12

Было неразумно показывать Кларе свои настоящие чувства. Мне следовало догадаться, что это лишь разозлит ее. Но я всего лишь человек, а то, что я пережила в этом доме, выходило далеко за пределы моих возможностей.

Вот только понимать этого, к сожалению, девочка не желала. Для нее я была и оставалась куклой, с которой она проводила время.

Однако у меня было одно значительное преимущество перед обычными куклами. То самое, которое представляло меня Амандой в ее глазах. Я умела говорить! Мой голос был моим инструментом, а Клара – единственным слабым местом в этом доме. Поэтому мне предстояло направлять ее с помощью слов в нужное мне русло.

Мы снова устроились в гостиной. Так я могла быть уверена, что отец Клары нас не услышит. Но я также знала, что у меня не так много времени, потому что он в любой момент мог подняться по лестнице, чтобы приготовить ужин. На улице уже сгущались сумерки.

Все еще со слезами на глазах Клара села рядом со мной. Ее маленькое, хрупкое тельце разместилось на огромном диване. Словно куклой былаона .

– Ты должна понять, – сказал я, – что у таких кукол, как мы с Амандой, есть своя жизнь, как и у вас, людей. Мы не просто куклы. Нам иногда хочется отправиться в приключения вместе с нашей подругой-человеком. Приключения, которые снова сделают тебя счастливой, понимаешь? Потому что я не хочу, чтобы ты грустила.

Врать Кларе было приятно. И это было так просто. Все, что мне нужно было сделать, – это войти в мир Кики и Аманды, чтобы выбраться отсюда целой и невредимой.

Глаза Клары расширились, и она тут же закивала. Девочка была на моей стороне.

– Я бы с удовольствием поехала с тобой на прогулку в город. – Я обратила ее внимание в сторону окна. – Там не только деревья.

Возможно, нам понадобится несколько дней, чтобы добраться до города, но в воображении Клары до него было рукой подать. Как в мультфильме. Да я и не собиралась брать ее с собой.

– Мы могли бы прогуляться, – с сияющими глазами сказала я, – а еще там есть гигантские вафли, с которыми можно поиграть, прежде чем съесть с кучей шоколадного сиропа.

Поскольку отец не разрешал Кларе играть с едой, я была почти уверена, что она клюнет.

– Что такое «прогуляться» и что такое «вафли»?

– На прогулке мы можем посмотреть игрушки. В магазинах их полно. А вафли – это самое вкусное, что ты когда-либо ела. Они сладкие, и их подают с шоколадным или малиновым сиропом и даже с ванильным мороженым и разноцветной сахарной посыпкой.

Клара смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Я хочу в страну вафель! – решительно пробормотала она.

– Тогда я отведу нас туда.

– Но мы должны сказать папе, что мы…

– Нет! – прошептала я, перебивая девочку. – Это наш секрет.

Я прижала указательный палец к губам, показывая, что никто не должен об этом узнать.

Она пожала плечами, хихикнула и повторила мой жест.

Мы сидели там словно две заговорщицы. У нас была тайна, которая объединяла меня с Кларой так же, как девочку с куклой в мультфильме. Я чувствовала ликование, будто только что прошла по канату, натянутому между небом и землей.

Однако оставалась еще одна проблема.

– Ты знаешь, где твой папа хранит ключ от входной двери?

Клара покачала головой, и моя эйфория мгновенно улетучилась.

Затем девочка сказала:

– Но он всегда уходит вечером, когда мы уже в кроватях. Иногда я не могу сразу заснуть и слышу, как он открывает дверь.

Это был проблеск надежды, вот только в этот момент Клара будет в своей кровати, а я – в своей. А чердак на ночь всегда запирается. И, очевидно, не без причины.

– У тебя есть ключ от моего кукольного домика?

– Нет, – ответила девочка, а затем добавила: – Но я знаю, где он висит.

У меня в груди вспыхнул маленький фейерверк. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не разразиться криком радости. Для Клары это было всего лишь большое приключение, для меня же на кону стояла вся жизнь.

Спустя несколько минут план был готов. Клара знала, что делать. Как только сегодня вечером отец уйдет из дома, она возьмет ключ и освободит меня. А потом мы отправимся в «Вафельную страну».

– Ты умница, Клара. – Я похвалила ее, и она расплылась в улыбке до ушей.

Следующие полчаса я провела как на иголках. В мыслях я уже представляла, как мчусь по лесу, пока Клара, сидя рядом, радостно перечисляла, какие игрушки хотела бы купить на прогулке. Но в глубине души у меня также таился страх. Ее отец ни в коем случае не должен был узнать о нашем плане.

Когда он поднялся по лестнице из подвала и начал готовить ужин на кухне, страх охватил меня с новой силой. Если Клара проболтается, все будет напрасно.

На ужин была чечевица с капустой и яичницей. Клара скривилась, увидев коричнево‐зеленую мешанину на своей тарелке. Бо́льшая часть этого, вероятно, достанется мне. Что даже хорошо, ведь моему организму отчаянно необходима энергия.

Поначалу все шло на удивление гладко. Клара вела себя чуть беспокойнее обычного, отцу пришлось дважды сказать ей, чтобы она сидела смирно, но в ответ девочка лишь закатывала глаза и бормотала что-то себе под нос. А я все это время сидела рядом, скованная напряжением, и изо всех сил старалась сохранять невозмутимое выражение лица. Кажется, я никогда еще так не нервничала, как в тот вечер. Каждое слово, каждое движение заставляло меня внутренне содрогаться.

Когда отец Клары поймал мой взгляд и прищурился, у меня возникла абсурдная мысль, что он может что-то заподозрить. Меня мгновенно бросило в жар. Неужели я выдала себя, когда так торопливо проглатывала еду? Или по мне было видно, что мысленно я уже на свободе?

Клара запихнула мне в рот еще одну ложку, и на этот раз я специально жевала медленно. Ее отец наблюдал за мной, пока мое сердце готово было разорваться. Я нахмурилась, потому что именно так обычно вела себя в его присутствии бо́льшую часть времени. Немой протест. Он не должен заметить, что все не так, как обычно.

– Ты хорошо провела день, дорогая? – спросил он дочь, а я сидела рядом с ней с полным ртом и молилась, чтобы Клара не сказала ничего лишнего.

Она бросила на меня взгляд, который было трудно истолковать. Хитрый, словно что-то знала.

– Мы смотрели «Аманду» и разговаривали, – сказала девочка.

От напряжения у меня даже вспотели руки.

– И о чем же вы разговаривали? – мужчина произнес это так настойчиво медленно… словно что-то подозревал.

Клара хихикнула, и я прочувствовала это каждой клеточкой своего тела. Она собиралась проболтаться. Отныне каждое ее слово могло означать лишь мой конец.

– Мы говорили о вафлях. С ванильным мороженым и шоколадным сиропом.

Отец с удивлением посмотрел на нее.

– Вы говорили о еде?

Она кивнула. Затем бросила на меня заговорщический взгляд, который он, к счастью, не заметил, потому что в тот же момент потянулся за своим стаканом. Я отвела глаза, перед тем как мужчина снова посмотрел на нас и, возможно, заметил бы это.

– И об игрушках, – продолжила Клара.

Он отпил и поставил стакан обратно.

– О твоих игрушках?

– Не-е‐ет. Я рассказала Салли, что хочу пони. Такого, на котором можно кататься.

«Пожалуйста, Клара, замолчи. Пожалуйста!»

– И косметичку, потому что я леди.

Ее отец съел последний кусочек яичницы. Я посмотрела на тарелку Клары, намекая, чтобы она кормила меня дальше, а не болтала без умолку. Еда означала время, а ее на тарелке было еще довольно много.

– В «Вафельной стране» много-много игрушек, – сказала Клара.

Я слегка толкнула девочку ногой под столом, так, чтобы это не было заметно. Иначе я не знала, как еще помочь себе. Но Клара, похоже, не поняла. Сияя от радости, девочка посмотрела на меня и сказала:

– Ведь правда, Салли?

Я безразлично кивнула. Иначе было бы только хуже.

– Мы с Салли полетим в «Вафельную страну».

Когда она это произнесла, мое сердце на мгновение остановилось.

Ее отец посмотрел на нас обеих по очереди. Я не могла расшифровать его взгляд, но мне и не нужно было, чтобы понять, что наш план теперь висел на волоске.

– Твоя еда остывает, Клара.

Пока его дочь кормила меня чечевицей, взгляд мужчины остановился на мне. Я смотрела с покорностью, хотя в глубине души во мне бушевало волнение. Мне хотелось, чтобы он поверил по выражению моего лица, что мне неинтересна «Вафельная страна» Клары. Я пыталась спасти то, что еще можно было. Удалось мне это или нет, еще предстояло узнать. И уже сегодня ночью.

Глава 13

После ужина, когда отец Клары отправил нас в комнату, мою кожу покалывало, словно меня окатили ледяной водой. Меня охватывало то волнение, то страх.

Перед тем как отправиться на чердак, где он вскоре должен был запереть меня, я в последний раз взглянула на Клару. Она натягивала на себя розовую пижаму и с озорной ухмылкой улыбалась мне.

«Какая же она наивная», – подумала я и улыбнулась в ответ.

В кукольном домике меня встретили темнота и холод. Я быстро скользнула в постель, прежде чем стальная дверь захлопнулась и скрыла единственный слабый луч света. Парик был колючим, но я не решалась сорвать его с головы. Сейчас было необходимо избегать малейшей ошибки, которая могла бы стоить мне наказания.

Моему телу потребовалось время, чтобы согреть холодное одеяло. Минуты, что я провела, прислушиваясь к тишине, были настоящей пыткой. Каждая секунда, которую Клара проводила наедине с отцом в своей комнате, могла разрушить мой план. Она уже и так многое разболтала. Одно лишь слово о ключе, и все было бы напрасно.

Обычно ее отец не задерживался так надолго. Чаще всего моя постель еще не успевала согреться, как он уже заглядывал на чердак. Может, мне встать и тихонько открыть дверь? Достаточно было бы небольшой щели, чтобы подслушать их разговор. Нет, лучше не стоит, уже прошло слишком много времени. Если Клара и собиралась ему все рассказать, это уже давно произошло. Оставалось не так много времени, как он поднимется по лестнице, чтобы запереть меня. Или чтобы наказать.

Я заставила себя не думать о худшем и повернулась к двери спиной, чтобы мужчина не заметил, что я не сплю. Обычно он просто проверял, что я в постели, а затем запирал дверь.

Через маленькое окошко я разглядывала луну меж верхушек деревьев. Луна была не полной, но света все равно должно было хватить, чтобы сориентироваться в лесу. Хотя я не знала, где именно нахожусь, план был прост: бежать в одном направлении, пока не наткнусь на какой-нибудь дом. Тогда все получится, мне помогут и со мной снова будут обращаться как с человеком. Эта мысль придавала мне смелости и уверенности.

Шорох у двери вырвал меня из беззаботных грез. Я знала, что это он и что в этот момент он смотрит на меня своими темными глазами, высоко подняв подбородок. Его выдавал запах. Смесь затхлого мясного бульона и чего-то странного и кислого.

Своим глубоким дыханием я попыталась заставить мужчину поверить, что уже сплю. Казалось, я ждала целую вечность, чувствуя лишь, как колотится сердце.

Наконец дверь закрылась, в замке повернулся ключ. И снова наступила тишина. Так же, как на втором этаже приюта, когда сестра Агата выключала свет, будучи уверенной, что мы не занимаемся ничем иным, кроме сна.

Напряжение отпустило меня. Но страх остался. То, что мужчина позволил мне уснуть, не означало, что он ничего не знает. Он мог намеренно позволить мне бежать навстречу гибели. Клара откроет кукольный домик, мы проберемся к двери, а ее отец будет ждать нас там. Или же он к тому времени уже отговорил свою дочь отправляться в «Вафельную страну» и просто оставил меня мучиться до утра.

Я отогнала эти мысли, надеясь, что ни одна из них не окажется правдой.

Глава 14

Не знаю, сколько времени я пролежала без сна, но очень долго. Так долго, что уже почти не верила, что Клара придет. Она была маленьким ребенком, для которого ничего не стояло на кону. Если бы Клара не отважилась на это приключение, то в фантазиях ее уже ждало бы следующее путешествие. Я решила, что она либо заснула, либо отец действительно ее отговорил.

Но внезапно раздался стук в дверь. Кто-то вставил ключ в замок и повернул его.

Я не двигалась, продолжая лежать и смотреть на сталь, которая выделялась темным прямоугольником на фоне стены. Я приготовилась в любой момент закрыть глаза, ведь это мог быть отец Клары.

Дверь открылась, и, к моему облегчению, я действительно увидела ее. Босиком, в розовой пижаме, девочка стояла и хихикала.

– Салли! – крикнула она взволнованно и слишком громко. – Мы сейчас отправимся?

– Твой папа ушел? – прошептала я.

– Я услышала, как захлопнулась входная дверь, и сразу побежала за ключом.

Вся затея была очень рискованной, но у меня не было выбора.

Я сползла с кровати и подошла к Кларе. Пока я кралась вниз по лестнице, пробиралась через детскую и старалась как можно тише выйти в коридор, девочка взволнованно прыгала рядом. Мне хотелось сказать ей, чтобы она заткнулась, в конце концов, ее отец мог выйти из дома ненадолго и уже вернуться в гостиную или быть где-то еще внутри. А может, он вообще не выходил из дома. Но в то же время я не хотела, чтобы Клара подумала, будто мы занимаемся чем-то неправильным. Пока было достаточно того, что мне удалось уговорить ее не включать свет.

– Нам не нужен свет, луна и так достаточно яркая, – прошептала я, и она убрала руку с выключателя.

Пробираясь мимо темной ванной комнаты, я услышала тихий скрип, который раздался прямо за моей спиной. Я резко обернулась. Дверь в детскую была широко распахнута, а в окне за ней виднелась абстрактная композиция из еловых веток и лунного света. Это выглядело жутко. И опасно. Мне уже начало казаться, что я чувствую присутствие отца Клары. Это чувство буквально ползло по моему позвоночнику.

Какое-то время я не двигалась с места, настороженно вглядываясь в каждый угол. Откуда-то же должен был донестись скрип. Или это дерево на потолке? «Дом может издавать звуки», – однажды ночью сказал мне папа, когда я не могла уснуть.

Я снова повернулась вперед, Клара уже стояла у входной двери. Я хотела, чтобы она подождала меня на случай, если внезапно сработает сигнализация.

Но, прежде чем я успела что-то сказать, она дернула за ручку и распахнула дверь. Та была не заперта, сигнализация не сработала. Видимо, он ее отключил. Тем лучше для меня.

На какое-то мгновение я просто застыла на месте и не могла поверить своим глазам. Дверь была открыта. Ледяной воздух хлынул в коридор и обжег легкие. Ноги покалывало, с дрожью я готовилась ко всему. И как только я собралась бежать, заметила, что что-то не так. Клара не двигалась с места.

– Нет, мы не можем, – сказала она, и во мне все замерло.

«Ее отец, – подумала я. – Он где-то там». Неужели она увидела его?

Клара повернулась ко мне с широко раскрытыми глазами.

– Сначала нам нужны деньги, иначе мы не сможем купить вафли.

Услышав это, я с облегчением вздохнула. Я чуть не рассмеялась вслух. Я хотела сказать, что вафли бесплатные, но девочка уже проскочила мимо меня и побежала в детскую, скорее всего, за своими игрушечными деньгами. Я посмотрела ей вслед, а заметив, как она включила свет, бросилась к входной двери и окинула взглядом темный лес, окружавший дом.

Все казалось таким нереальным, словно декорации. В лицо ударил ледяной ночной воздух, пахло дождем и сосновыми шишками. Нет, это было по-настоящему. Между деревьями петляла заросшая гравийная дорожка, которая слабо различалась в ночи. Я не заметила ни припаркованной машины, ни какого-либо подозрительного движения, которое указывало бы на то, что отец Клары находится где-то рядом. Оставалось лишь надеяться, что я ничего не пропустила в темноте. Что он не поджидал меня где-то там.

Я снова огляделась. Все казалось пустынным и таким тихим. Если не сейчас, то когда?

В тот момент мне было наплевать на Клару, я воспользовалась шансом и побежала, оставив ее одну в доме.

Мои ноги заплетались. Я снова и снова спотыкалась. Подмерзшая земля была скользкой, неровной и усеянной ветками.

Я не успела убежать от дома и на десять метров, как между деревьями скользнул луч света. Справа налево. Я обернулась и увидела фары автомобиля, мелькавшие сквозь подлесок. Машина проехала по гравийной дорожке к дому, остановившись прямо перед ним. Это был отец Клары. Он вернулся.

Видел ли он меня?

Я надеялась, что нет. А если и видел, то было уже слишком поздно. Я снова развернулась и побежала еще быстрее, чем прежде. Гладкая подошва туфель не была предназначена для такой местности, но снимать обувь я тоже не хотела. Это отняло бы слишком много времени, а я была еще слишком близко к дому. Единственное, от чего я хотела избавиться как можно скорее, – это парик. Я схватилась за волосы, и мне пришлось приложить немало сил, чтобы сорвать его. Раздался тихий треск, и кожа головы оказалась открыта холоду. Я швырнула фальшивые волосы в кусты и побежала дальше, ни разу не оглянувшись. Я бежала, перепрыгивая через корни и нагибаясь под свисающими ветками, пока не начала задыхаться. Я то и дело поскальзывалась или спотыкалась о камни и рытвины, потому что почти ничего не видела. Колючие ветки царапали мне ноги и цеплялись за платье. Спустя некоторое время во рту пересохло настолько, что с каждый вдохом казалось, будто губы склеивались.

Мне нужна была передышка. Всего на минуту, а потом бежать дальше. Когда-нибудь же этот лес должен был закончиться. По ощущениям, я бежала все время лишь в одном направлении. Но лунный свет не позволял ориентироваться настолько хорошо, как я думала. Все вокруг выглядело таким одинаковым. Ни ручья, ни полянки, одни лишь высокие черные стволы и ветви деревьев на серебристо-голубом фоне.

Я оперлась рукой о дерево. Дыхание постепенно успокоилось, и в тишине послышались редкие шорохи и треск. Я обернулась в ту сторону, откуда доносились звуки. Любая тень стала казаться человеком. Я утешала себя тем, что это нормально, когда тебе страшно. А кому в лесу ночью в одиночестве не бывает страшно?

Однако внезапно раздался шаркающий звук, словно кто-то волочился по лесу. Я затаила дыхание и начала вглядываться в темноту. И тогда я увидела фигуру, двигающуюся среди елей. Не животное, нет, это был человек. Несомненно, человек. Который очень спешил. Он подходил все ближе и ближе. И с собой у него был фонарик. На каждый шаг яркое пятно раскачивалось из стороны в сторону.

Я лихорадочно взвешивала варианты. Мне следовало убежать и поискать укрытие, ведь, возможно, незнакомец еще не заметил меня. Но в такой одежде, в этом красном платье в белый горох с оборками, меня вряд ли возможно было не заметить. Вполне может быть, он уже увидел меня.

Я собиралась спрятаться за елью, когда в ночи раздался звук выстрела, угодившего в дерево неподалеку от меня. Кора разлетелась в щепки, и я вскрикнула от ужаса. Похоже, у него был пистолет или ружье, и, судя по всему, он не боялся ранить или в худшем случае убить меня.

Пульс застучал в висках, и я задрожала от страха. Что же теперь делать?

Шаги приближались, в лесу раздавались ритмичное шуршание и хруст веток.

Я все же решилась и побежала прочь. С гулом в ушах и в диком страхе, дышащем мне в затылок, я перепрыгивала через корни, бежала зигзагами, продиралась сквозь колючие кусты и заросли. Как только показалось, что у меня есть шанс уйти, что-то схватило меня за лодыжку. Тонкая петля врезалась в кожу и дернула ногу вверх. Я потеряла равновесие и упала. Моя нога за что-то зацепилась, и я повисла в воздухе. Я дергалась и пыталась выбраться, пока не заметила поблескивающий металлический шнур, который тянулся от ноги к толстой ветке. В памяти всплыли слова отца Клары:

«Кругом лес, который я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Это мои владения, место, полное опасностей. Я позаботился об этом. Я найду тебя, живую или мертвую».

Глава 15

Отец Клары направил луч фонарика прямо мне в лицо, словно желая убедиться, что это действительно я. Затем он сунул рукоять фонарика в карман куртки, и луч света несколько раз проскользнул по его лицу и облачкам пара от его дыхания, делая его черты зловещими, мрачными и полными ненависти. Через плечо болталось ружье, из которого он в меня стрелял.

Мужчина достал что-то из-за пояса и начал возиться со шнуром, обмотанным вокруг моей лодыжки. Раздался тихий щелчок, и моя нога была свободна.

Он наклонился ко мне и, схватив меня за руку, поставил на ноги. Я надеялась, что все будет быстро и что я смогу вынести боль, которую мне, несомненно, причинят.

Он снял с пояса проволоку, завел мои руки за спину и обмотал ею запястья. После этого схватил меня за плечо и, не говоря ни слова, поволок за собой.

В отличие от меня, мужчина был одет: теплая куртка и ботинки. Мне было трудно поспевать за его быстрым шагом. Я спотыкалась, теряла равновесие и падала. Он снова поднимал меня и тащил дальше.

– Что вы собираетесь делать? – Что со мной будет? – Почему вы просто не отпустите меня?

Ни на один из моих вопросов не последовало ответа.

В какой-то момент до меня дошло, что мы шли в другом направлении, а не туда, откуда я прибежала. Мы прошли мимо заснеженного склона и пересекли небольшой ручей, который я наверняка бы заметила, пока бежала по лесу.

Когда мы снова оказались в окружении одних лишь деревьев, мужчина резко остановился и начал что-то искать в кармане куртки.

– Сядь, – приказал он.

Я сделала, что он велел, опустилась на землю с предчувствием чего-то плохого.

Я не видела, что он достал из кармана. С одной стороны, было еще слишком темно, а с другой, это явно был очень маленький предмет, который мужчина зажал в кулаке. Он посветил фонариком вокруг, сделал несколько шагов и начал счищать подошвой ботинка ветки и листья. Мужчина поднял прогнившую деревяшку и отбросил ее в сторону.

Я стала искать пальцами на земле камень или какую-нибудь упавшую ветку, с помощью которой можно было бы разогнуть проволоку на руках. Но пальцы не нащупали ничего, кроме влажных хвойных иголок и крошечных камней. Раздался громкий металлический скрежет. Мужчина поднял круглую решетку, которая, словно по волшебству, осталась стоять почти вертикально.

Лишь когда он вернулся ко мне и поднял на ноги, я разглядела дыру в земле. Решетка была всего лишь крышкой, которую он открыл, чтобы…

Меня охватила паника. Я изо всех сил упиралась, пока мужчина силой тащил меня к этой дыре, ведущей в черную пустоту, в которую меня легко было запихнуть. Я ударила его связанными руками и услышала звук, будто что-то порвалось, – это конец проволоки прорвал ткань его куртки. Но, видимо, недостаточно глубоко, чтобы ранить мужчину. Он подтащил меня к краю ямы.

– Сядь! – рявкнул он, толкнул меня на колени и с силой дернул руки вверх. Я завалилась вперед. – Сядь на край!

Боль в запястьях была настолько сильной, что у меня не осталось иного выбора, кроме как подчиниться приказу. Я села на кольцо из бетона и спустила ноги в дыру в земле. Проволока на запястьях ослабла, но, прежде чем я успела отреагировать, он столкнул меня вниз.

Я ударилась о твердую влажную землю, но боль была терпимой. Яма оказалась не такой глубокой, как я предполагала. Около двух метров. Над головой был круглый просвет, что, по абсурдной причине, принесло мне облегчение. Но знакомый скрип и скрежет уже возвещали о том, что произойдет дальше. Я едва успела подняться на ноги, как мужчина накрыл отверстие решеткой.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, что я нахожусь в своеобразном бетонном колодце, вкопанном в землю. Дно было из утоптанной земли. Затем меня поглотила тьма. Мужчина придвинул деревянную доску к отверстию. Я слышала, как он набрасывал сверху ветки, но потом наступила тишина.

Какое-то время я просто стояла, пытаясь не поддаваться панике. Как скоро он вернется и вытащит меня – или же он хочет оставить меня тут, чтобы я умерла? Обе мысли крутились в голове, словно карусель. Незнание того, что меня ждет, сводило с ума. Я начала кричать и звать на помощь, хотя прекрасно знала, что здесь, внизу, меня не услышит ни одна живая душа.

Я впустую ощупывала шероховатые стены в надежде найти выход. Хотя знала, что его нет.

Я свернулась калачиком на земле и попыталась успокоиться. Что было совсем нелегко, потому что, когда ты заживо погребен в черной яме, все, что у тебя остается, – это мысли: охваченные паникой, полные страха, безнадежные, они проносятся в голове, пока нарастающая усталость не поглощает их тихо и незаметно.

Скребущий звук заставил меня открыть глаза. Сквозь решетку пробивался дневной свет, внутрь проникал холодный воздух, напоминая мне, где я нахожусь. Я проспала всю ночь. Не замерзнув, что, вероятно, объяснялось тем, что я находилась на два метра ниже поверхности земли.

Отец Клары просунул голову в отверстие и бросил мне одеяло. Затем хлеб, несколько неочищенных морковок и бутылку воды.

– Расходуй экономно, – сказал мужчина. На какое именно время мне этого должно хватить, он не уточнил.

Поначалу я была почти благодарна, что он больше не закрывал отверстие доской, так что у меня хотя бы был свет. Но когда ночью пошел дождь, я стала мечтать об укрытии. Я прижалась к краю бетонного кольца и уставилась на лужу, образовавшуюся в центре и медленно впитывавшуюся в землю.

Я плакала и уговаривала себя, что мама услышит меня, если я буду очень крепко сжимать подвеску с морским коньком на своей цепочке. Не просто же так говорят, что между матерью и ребенком существует ментальная связь? Я хотела в это верить. Каждый новый день. Мне так хотелось, чтобы она обняла меня и согрела. Чтобы поцеловала в лоб и сказала, что все будет хорошо.

После двух дней, проведенных в этой сырой яме, безысходность была самым страшным. Даже ужаснее голода. В голове крутились вопросы, на которые не было ответов. Почему из всех людей он выбрал именно меня? Знал ли он, что я сирота? Что меня будут искать спустя рукава, потому что для руководства приюта я была лишь проблемой? Или дело было в том, что он знал моих родителей? Почему он не выбрал другую девочку? Почему именно я?

Мама искала бы меня, и папа тоже, если бы был жив. Они бы собрали всех своих друзей и знакомых, чтобы перевернуть каждую травинку в поисках меня. Папа бы не успокоился, пока не нашел меня. Но в приюте меня никто не ждал. Сестра Агата, вероятно, даже не сообщила в полицию. Им было плевать. Я была для них лишь обузой.

На третий день я начала царапать черточки на бетоне маленьким камнем. Когда шел дождь, я ловила ртом капли, падавшие сквозь решетку, потому что почти ни одна из них не попадала в узкое горлышко бутылки. Через четыре дня закончилась еда. К тому времени в этом колодце воняло, как в выгребной яме, хотя я специально выкапывала маленькие ямки, чтобы справить нужду, а затем закапывала их землей. Я хотела есть и пить, ругая себя за то, что не разделила паек на меньшие порции. Я мечтала о теплой постели и пыталась подготовиться к худшему – к смерти. Я легла на землю и ждала, когда силы покинут меня. Я даже заставляла себя воспоминать моменты из детства, потому что говорят, что перед смертью ты вновь видишь прожитые мгновения. Но умереть было не так просто. Возможно, внутри я была к этому еще не готова. Надежда, какой бы крошечной она ни казалась, может быть невероятно сильной. Она питает нас, даже когда мы думаем, что потеряли всякую волю к жизни.

Отец Клары не появился ни разу с тех пор, как сбросил мне одеяло и еду. Я была уверена, что здесь и умру. Медленно и мучительно.

Вечером, на пятый день, судя по моим отметкам, снаружи донесся шум. Ритмичное шарканье. Шаги, скребущие по земле. Может, животное, а может, все же человек? Я облизала пересохшие губы и села. Звякнул металл, и решетка исчезла.

Когда я увидела над собой лицо отца Клары, я поняла, что все кончено.

Глава 16 Эвелин

Джессика берет стакан и делает большой глоток, словно ее снова настиг страх умереть от жажды. Должно быть, очень тяжело – заново проживать все, что она перенесла. Я восхищаюсь ее силой и мужеством. Любой другой на ее месте сломался бы и, возможно, даже не попытался сбежать.

Взглянув на часы, я понимаю, что уже почти половина первого. Наверное, Джессика тоже проголодалась. Но, прежде чем спросить, не хочет ли она чего-нибудь перекусить, я хочу выяснить кое-что еще.

– Он привел тебя обратно в дом?

Девочка опускает пустой стакан.

– Да. Там я и узнала, что это была Клара.

– Что значит – Клара? – спрашивает Болте.

– Именно ей я была обязана этим наказанием. Пять дней в яме – ее решение, потому что я отправилась в «Вафельную страну» без нее.

– Отец позволял ей принимать такие решения?

– Он всегда был лишь тем, кто выполнял ее желания. Исполнителем. Если бы она захотела меня убить, он сделал бы это.

На какое-то время ее слова повисают в воздухе. Никто ничего не говорит. То, что пятилетней девочке дана такая власть над другим человеком, одновременно и ужасно, и жестоко.

– Прервемся ненадолго, – говорю я. – Ты, наверное, голодна.

Джессика кивает.

Я объясняю ей, где находится туалет, и прошу Терезу принести пару сэндвичей из бистро за углом. Она соглашается присмотреть за девочкой, чтобы мы могли обсудить с Болте и командой первые шаги наших действий.

Тереза – очень чуткий человек, что, возможно, отчасти связано с ее возрастом. Люди за шестьдесят, похоже, обладают определенным самообладанием, которого так часто не хватает более молодым, как и мне самой. Работая секретарем, она не только отвечает на телефонные звонки, но и всегда готова выслушать любого, кому необходимо выговориться.

После того как Тереза возвращается из бистро и устраивается с Джессикой в комнате для допросов, я вместе с Болте отправляюсь на встречу с командой.

– Что с матерью Джессики? – спрашиваю я, стараясь не отставать от напарника. – У вас есть ее адрес?

– Нет, у нас ничего нет.

– Значит, это правда, что она исчезла?

Он презрительно фыркает.

– Сбежала. Назовем это так.

– В один прекрасный день? Вот так просто? – Я зажимаю папку с делом и блокнот под мышкой и разворачиваю сэндвич с ветчиной, который мне принесла Тереза. Сегодня утром я съела лишь одно вареное яйцо, которое нашла в холодильнике. Как это часто бывает, на нормальный завтрак у меня не хватило времени.

– На тот момент она была уже взрослой женщиной и могла сама решать, где жить. Никаких признаков насильственного преступления не было. Думаю, мне не нужно объяснять, что у нас связаны руки.

– Да, но чтобы вот так просто исчезнуть? На позднем сроке беременности?

– Между ее родителями было далеко не все так радужно, как думает Джессика.

– Она сказала, что мать уехала в какой-то отель.

– Да, где якобы проводился семинар. Только никакого семинара там не было. В том отеле даже нет конференц-зала.

– И зачем же она тогда туда собиралась? – Я откусываю кусок сэндвича.

– Ни за чем. Похоже, она вообще не ездила в этот отель. На ее имя не было забронировано ни одного номера.

– Но куда же она тогда делась? – спрашиваю я с полным ртом.

Болте останавливается.

– Давайте я подытожу. В браке не все гладко, муж – полный идиот. Поэтому женщина собирает свои вещи и заявляет, что едет на семинар, которого даже не существует. Ну как? Ничего не напоминает?

– Он ее бил?

– Не знаю. – Он закатывает глаза и снова ускоряет шаг, словно пытаясь любой ценой избежать дальнейших вопросов. Я спешу за напарником.

– Но вы же сами сказали, что он идиот.

– Пару раз мне приходилось иметь с ним дело.

– После того, как исчезла его жена?

Болте снова останавливается.

– Франко Таннер был адвокатом. Как говорится, юристом-оборотнем. Тот, кто все делал в одиночку и считал себя умнее полиции.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, у меня звонит телефон. Я зажимаю сэндвич вместе с папкой под мышкой и достаю телефон из кармана пиджака. Это Николас.

Болте отправляется к коллегам без меня. Как только он исчезает за дверью, я отвечаю на звонок:

– Привет, дорогой. Я сейчас должна идти на совещание с коллегами.

– Я просто хотел сказать, что пока не знаю, успею ли сегодня к ужину домой. Я встречаюсь с программистом и, скорее всего, перекушу там.

– Ты кого-то нашел? – Я чувствую облегчение, потому что Николас ищет замену уже несколько месяцев, с тех пор как ушел Даниэль, решив зарабатывать больше в другом месте. Что рано или поздно должно было случиться.

– Пока еще ничего не решено, но выглядит многообещающе.

– Это хорошо. Действительно хорошо.

– Похоже, ты на взводе.

Я вздыхаю.

– У нас тут девочка, которой удалось сбежать от похитителя. Она пережила ужасные вещи. Теперь мы должны найти этого типа.

– Ты обязательно его найдешь. Ты лучший комиссар криминальной полиции, которого я знаю.

Я смеюсь:

– Спасибо, что хоть ты так думаешь.

– Увидимся.

– Пока.

Улыбаясь, я убираю телефон обратно в карман и захожу в отдел.

Ханнес и Тарек уже сидят за столом. Хотя Ханнес заметил меня, он не отрывает глаз от своего ноутбука. Он – прихвостень Болте и думает, что может получить определенные привилегии, если будет лебезить перед ним. В благодарность Болте часто его прикрывает. Но я думаю, что он делает это лишь для того, чтобы Ханнес оставался ему верен.

– Похоже, ты проигрываешь, – говорю я Ханнесу и жду, когда он наконец посмотрит мне в лицо. Что он и делает, при этом выглядя весьма удивленным. Ему и в голову не могло прийти, что экран компьютера отражается в стеклах его очков.

– В карты, – поясняю я. – Выглядит не очень.

Он закрывает ноутбук и смущенно косится на Болте, который, скрестив руки, прислонился к краю стола Тарека. Болте поджимает губы, но ничего не говорит, предоставляя слово мне. В кои-то веки.

Я кладу вещи на стол.

– Мы имеем дело с жестоким обращением. Однако похититель – лишь исполнитель. Он наказывал Джессику, когда она не выполняла то, что требовала его пятилетняя дочь.

Тарек и Ханнес обмениваются озадаченными взглядами, а затем смотрят на меня, нахмурив брови.

Я вкратце пересказываю им то, что рассказала нам Джессика, и в конце вижу на их лицах шок.

Ханнес проводит ладонью по лбу.

– Это безумие.

– И его имени девочка не знает? – спрашивает Тарек, который в свои двадцать восемь самый молодой член в команде. Многие над ним посмеиваются, потому что он всегда приходит на работу в костюме и галстуке. Его черные волосы идеально зачесаны на пробор на правую сторону. Он педантичен не только в том, что касается его внешности, но и в расследованиях, поэтому я рада, что он в команде. Хотя иногда он бывает немного рассеян, с тех пор как влюбился. Тереза рассказала нам, что он начал встречаться с кем-то.

– Мы не знаем имени похитителя, – отвечаю я. – Зато знаем имя его дочери. Пожалуйста, найдите всех девочек по имени Клара, которым около пяти лет и которые зарегистрированы здесь или в соседней местности.

– Я займусь этим, – говорит Болте.

Я удивлена, ведь обычно он остается в тени или ограничивается делегированием задач другим, как только речь заходит о распределении обязанностей. С другой стороны, для получения информации достаточно пары телефонных звонков. Выходит, он просто выбрал себе самую удобную часть работы.

– А что насчет матери? – спрашивает Ханнес.

– Это главный вопрос, потому что здесь что-то нечисто. Кларе запретили рассказывать, где она находится. И мне интересно почему.

– Значит, она не живет в этом доме?

– Понятия не имею. Может, он держит ее где-то взаперти. – Я открываю блокнот. – В любом случае нам нужно как можно скорее найти этот дом.

– Есть ли еще какие-нибудь зацепки, кроме «в лесу» и «где-то в горах»?

– Джессику нашли у подножия Фельдберга. Адрес дома, в который она стучалась, есть в материалах дела.

– Ты хоть представляешь, насколько огромна территория вокруг Фельдберга?

– Я знаю. Мы должны действовать системно. Свяжитесь с властями или энергетическими компаниями. Хотя с последними мы, скорее всего, упремся в закон о защите данных. Может быть, мы найдем что-нибудь в интернет-картах. Возможно, нам даже удастся организовать вертолет. Однако дом, судя по всему, небольшой и расположен посреди леса, где-то на крутом склоне.

Я листаю блокнот, пробегаю глазами последние записи.

– Ах да, и спросите в приюте, не замечали ли они подозрительного человека, подходящего под это описание. – Я вырываю страницу, на которой отметила внешность мужчины, и передаю ее Ханнесу. – Мы должны исходить из того, что он какое-то время выслеживал Джессику, прежде чем похитить. Возможно, он также знал, что ее отец был адвокатом и погиб. И он, похоже, знает, что случилось с ее матерью. Видимо, Джессика не была случайной жертвой.

Тарек пробегает глазами по моим заметкам.

– Как ей вообще удалось выбраться из этого ада?

– Это мы еще узнаем.

Глава 17

Совещание длится около двадцати минут.

Когда мы с Болте возвращаемся в комнату для допросов, Тереза с Джессикой сидят за столом и играют в «Эрудит». В воздухе витает запах кофе и булочек. Перед Джессикой – пустая бутылка «Спрайта», упаковка из-под сэндвича и немного крошек. А перед Терезой – большой бумажный стаканчик с кофе, который она, очевидно, принесла из бистро, что понятно, потому что кофе из нашего автомата настолько безвкусный, словно его фильтруют по два раза.

Тереза обреченно качает головой:

– Она невероятно хороша. Против нее у меня нет ни шанса.

Джессика смущенно улыбается и помогает Терезе собрать фишки с буквами и сложить их в мешочек. Кажется, перерыв пусть и ненадолго, но отвлек ее от мрачных мыслей. Девочка выглядит даже немного веселой.

Я благодарю Терезу. Она кивает мне и забирает с собой пустые упаковки из-под еды.

Мы садимся за стол вместе с Джессикой. Я открываю свой блокнот и кладу на него ручку.

– Ничего, если мы продолжим?

Джессика, кажется, заметила, что из моего блокнота вырвана страница. Она выглядит озадаченной.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

Девочка вздрагивает, словно я вырвала ее из мыслей.

– Пожалуйста, скажи, если тебе будет слишком тяжело.

– Все в порядке. – Она делает глубокий вдох. Мы смотрим друг другу в глаза.

– Ты очень храбрая.

Она пожимает плечами.

– Приходится. Всегда приходилось. Я живу в приюте. Если там кто-то не храбрый, тому лучше сразу броситься с моста.

– Тебе, наверное, было очень тяжело. Исчезновение мамы и несчастный случай с отцом.

Страшно представить, каково это в одночасье попасть к чужим людям, в чужую обстановку, совсем одной. И это в одиннадцать лет.

– Это был не несчастный случай.

Я с удивлением смотрю на нее.

В разговор вступает Болте:

– Я знаю, что ты так думаешь, Джессика. Однако, к сожалению, факты говорят об обратном.

Он знает, что она так считает? Почему, черт возьми, об этом ничего не известно мне?

Джессика с вызовом смотрит на него.

– Факты говорят, что во время утренней пробежки по лесу папа наступил на браконьерскую ловушку, которая была установлена там незаконно. Он истек кровью, пока лежал беспомощный и раненый. Полицейское расследование ни к чему не привело, а виновного так и не нашли. Это единственная причина, по которой вы ограничились версией о несчастном случае.

– Если бы он не бежал по лесу, этого бы не случилось, – возражает Болте.

– Он бегал по этому маршруту, сколько я себя помню. И никогда ничего не происходило! – Джессика выглядит совершенно разбитой.

Болте скрещивает руки и в раздражении качает головой.

– Мне очень жаль, что с твоим отцом случилось такое, – пытаюсь успокоить девочку я и тут же жалею о своих банальных словах, ведь ей от них не легче.

Джессика отводит взгляд к окну, в ее глазах отчаяние и слезы, а подбородок дрожит.

– Без сомнения, тебе пришлось многое пережить, – снова начинаю я.

– Вы даже понятия не имеете, через что мне пришлось пройти! – Джессика со злостью смотрит на меня. – Когда исчезла мама, для меня рухнул мир. Когда умер отец – мир рухнул во второй раз. Все, что я услышала от сестры Агаты в этом паршивом приюте, – это то, что мама меня бросила. Что я ей больше не нужна. А поскольку кроме нее у меня больше не было родных, то лучшим местом для меня была церковь Святой Варвары. Надо же. – Она презрительно фыркает.

Я понимаю гнев Джессики и хотела бы ее утешить, но не знаю как. Каждое слово кажется неуместным, заискивающим, недостаточным.

– То, что я пережила там, в лесу, было… – Она зажмуривается и качает головой, словно не может и не хочет говорить, насколько ужасными были последние несколько недель. – Но и жить в приюте тоже не сахар. Сестры требуют дисциплины. Целыми днями. Все должно быть по правилам. Завтрак, обед, тихий час. Нет никого, кто бы обнял тебя вечером, почитал что-то или сказал, как сильно тебя любит. Никому нет ни малейшего дела до того, что будет с твоей жизнью, потому что они уверены, что из тебя все равно ничего не выйдет. Там всех сваливают в одну кучу – или, как называют это сестры, относятся ко всем одинаково, независимо от того, откуда ты, кто ты и на что способен. – Джессика снова смотрит в окно, где в воздухе кружатся снежинки. – Я долгие годы верила в то, что мне рассказывали об исчезновении мамы. Я представляла, как она держала на руках мою маленькую сестренку и пела ей песни, как они жили в домике на пляже и строили песчаные замки. Я представляла, как моя сестра росла одновременно со мной и каждое воскресенье помогала маме с выпечкой. Я видела, как они смеются и танцуют вместе. И знаете что? Я ненавидела свою сестру за это. Я ненавижу ее за то, что она забрала у меня маму.

По ее щекам снова текут слезы. Джессика зарывается лицом в ладони и всхлипывает.

– Может, нам стоит продолжить завтра, – говорит Болте.

Она выпрямляется, качает головой и вытирает слезы тыльной стороной ладони.

– Нет. Я хочу покончить с этим.

– Хорошо, – говорю я и делаю глубокий вдох.

Я решаю дать девочке минутку, чтобы эмоции немного улеглись, но Болте рушит мой план.

– Когда ты была в том доме, ты не пыталась сделать что-то с собой?

Она снова вытирает слезы.

– Нет. Я хотела жить.

– Но ты снова пыталась сбежать.

– Да, спустя несколько дней. Но это была ошибка.

– Что случилось?

Глава 18 Джессика

Я была в комнате с Кларой, мы только что пообедали, как вдруг об оконное стекло ударился канюк[4] . Раздался глухой «тук», а затем коричневые пушистые перья птицы посыпались вниз. В тот же миг по всему дому завыла сигнализация.

Отец Клары тут же ворвался к нам. Наверняка хотел убедиться, что это не из-за меня сработала сигнализация.

Но не в этот раз. Я послушно сидела, прислонившись к кровати Клары, и позволяла ей расчесывать белокурый парик, который он снова приклеил мне на голову после моей попытки побега. Меня до сих пор злило, что я бросила его всего через несколько сотен метров от дома после того, как убежала в лес. Это явно указало направление, в котором я бежала.

Отец Клары внимательно посмотрел на меня, а затем подошел к окну. Увидев крошечное перышко, прилипшее к стеклу, он вернулся в прихожую. Мужчина оставил дверь открытой, и с места, где я сидела, было видно, как он открыл нечто вроде щитка и нажал на выключатель, после чего сирена умолкла. Он не использовал ключ, чтобы открыть щиток, достаточно было трехзначной комбинации. Потому что он трижды нажал на цифровую панель, перед тем как дверца открылась.

У меня защекотало под кожей. Именно такого момента я и ждала.

В приюте мне без проблем удалось украсть две тысячи евро из сейфа сестры Агаты. Для этого я заранее искала информацию в интернете и наткнулась на видео, в котором объяснялось, как взломать кодовый замок. Код сейфа в приюте состоял из четырех цифр, так что открыть этот дурацкий щиток не составит труда. Тогда я отключу сигнализацию и выберусь отсюда незамеченной.

Оставалось только дождаться, когда отец Клары вернется в свою мастерскую. И мне нужно было придумать, каким образом ускользнуть на некоторое время из поля зрения Клары. Что было непростой задачей. Потому что с момента неудачного путешествия в «Вафельную страну», я чувствовала, она мне не доверяла. Возможно, отец устроил ей разнос и велел получше присматривать за мной, чтобы я снова не потерялась.

– Хочешь чаю, Салли? – Клара встала с кровати и усадила куклу с выколотым глазом за детский столик, где уже сидела ее вторая любимая кукла, Лола. Первой ее любимицей, конечно же, была я.

Клара выжидающе посмотрела на меня.

– Ты должна сказать «да, пожалуйста», чтобы я могла предложить тебе место.

– Да, пожалуйста, – сказала я, чтобы сохранить видимость. Я все еще пребывала в раздумьях о системе сигнализации. Как мне устроить так, чтобы Клара не находилась все время рядом?

Она отодвинула стул от столика.

– Пожалуйста, садись, Салли.

Я встала, подошла и села на предназначенный мне стул между Лолой и одноглазой куклой.

Клара заняла место напротив нас и раздала чашки, которые стояли на подносе рядом с другой кукольной посудой. Я посмотрела на Лолу, чьи губки были сложены так, словно она уже ждала, когда в них что-нибудь положат.

– Тебе же нравится мятный чай? – спросила меня Клара, словно у меня и впрямь была возможность сказать «нет».

Не дожидаясь моего ответа, она взяла чайничек и налила воздух в мою чашку.

– Вот, пожалуйста.

Она налила чай и двум другим куклам. Довольно улыбаясь, Клара поставила чайник обратно на поднос, затем взяла свою чашку и поднесла ее ко рту, изящно выставив мизинец. Достаточно было одного требовательного взгляда, и я последовала ее примеру.

– Ты тоже голодна, Салли? – с ухмылкой спросила она. – Я испекла вафли.

Я выдавила улыбку, в то время как невидимая удавка сжимала мою грудь.

– Сейчас вернусь. – Клара подскочила, подбежала к шкафу и принялась в нем рыться. Вскоре она вернулась с синей пластиковой коробкой. Она присела, открыла крышку и достала желтый брусочек, похожий на восковой мелок. Но это, конечно же, был не мелок. Она оторвала кусочек своими маленькими ручками и начала разминать.

Меня охватило дурное предчувствие. Лучше всего было бы сказать, что я не голодна, что мне достаточно чая, но я знала настойчивость Клары и, главное, знала, что меня ждет, если я снова воспротивлюсь ее воле.

В данный момент я не могла рисковать. Не сейчас, когда свобода была так близка. Я не могла позволить себе ошибку, которая бы стоила мне лишнего времени и страданий, потому что на этот раз все получится. Я сбегу.

Клара сформировала шарик и прижала его к столу так, что получилась маленькая лепешка. Она ударила по ней кулаком, расплющив ее. При этом затрясся стол, а одноглазая кукла опрокинулась и упала со стула. Но Клара была так увлечена своим занятием, что даже не заметила этого. Она отлепила от стола расплющенную массу и шлепнула ее на маленькую пластиковую тарелочку.

– Вот, пожалуйста, – сказала она и пододвинула ее ко мне. – Папа сказал, что вафли едят руками. Он испек мне немного, пока тебя не было.

Я подняла брови и улыбнулась, словно и вправду была за нее рада.

– Ешь, Салли. Ты же не хочешь вернуться в яму.

Моя улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. От одного лишь этого милого лицемерного голоса, с которым Клара швырнула в меня угрозу. Маленькая гадина. Мне хотелось наброситься на нее и стащить со стула. Но это, конечно, было невозможно. Я лишь навредила бы себе, как всегда. Поэтому я загнала гнев в самый дальний угол сознания и дотронулась указательным пальцем до гладкой поверхности пластилина. Он был еще теплым и мягким от ее рук. И, несомненно, он был вредным, возможно, не смертельно, но уж точно не полезным.

Я не могла заставить себя.

– Пластилин нельзя есть.

Клара закатила глаза.

– Это не пластилин, это вафля. Ты же видишь! Я испекла ее специально для тебя и теперь хочу, чтобы ты ее съела.

Она сидела, скрестив руки, и смотрела на меня. Клара ждала, когда я сделаю то, что она требует. Если я откажусь, то она, без сомнения, позовет отца. Я не хотела возвращаться в яму, я хотела вернуться к своей настоящей жизни.

Я оторвала кусок от того, что Клара называла вафлей. На тарелке осталась примерно еще половина. «Два укуса, – сказала я себе, – всего лишь два укуса». К счастью, у нее маленькие ручки, иначе было бы гораздо больше. Тем не менее мне потребовалось немало усилий, чтобы положить мягкую массу в рот и, главное, прожевать ее. Ощущение было такое, словно я откусывала кусок масла, но не тающего, а обволакивающего вязким комком зубы, который не крошился и не рассыпался на кусочки. Это было отвратительно на вкус, и, покатав его во рту, я поняла, что придется проглотить эту массу целиком, потому что жевать ее было бесполезно. Поэтому я зажмурилась и сделала это. Комок протиснулся в пищевод, словно камень. Я ощущала каждый сантиметр его движения и с облегчением выдохнула, когда он наконец достиг желудка.

Недолго думая, я схватила второй кусок и сжала его до размера с кончик моего пальца. Мне хотелось покончить с этим как можно быстрее. Не жевать, а просто проглотить. Но это оказалось не так-то просто. Я целую вечность перекатывала пластилин на языке, пока он не стал скользким. Я просто не могла себя заставить проглотить его. Не без стакана воды.

Клара недовольно посмотрела на меня.

– Тебе не нравится?

Я кивнула и с трудом выдавила:

– Нравится, вкус замечательный.

В конце концов я собрала всю волю в кулак и протолкнула комок в горло, поперхнулась и все-таки смогла его проглотить. Лучше бы меня вырвало.

– Где Мими? – Клара огляделась.

Я уставилась на нее, все еще борясь с тошнотворным чувством, которое теперь болталось у меня в желудке. Мне даже показалось, что я чувствую оба комка в животе.

– Моя кукла пропала!

Девочка имела в виду одноглазую куклу, которая упала со стула, потому что она сильно ударила о стол.

«Она спряталась от тебя», – со злорадством подумала я. И пока я заканчивала фразу, в моей голове что-то щелкнуло. Внезапно жестокость Клары и пластилин перестали иметь значение. Все мое внимание было сосредоточено исключительно на идее, которая складывалась в моем сознании.

– Мими хочет поиграть в прятки! – воскликнула я с притворным восторгом. Потому что это был мой шанс!

Глава 19

– Поиграть в прятки?

И снова стало очевидно, насколько Клара вырвана из социальной среды. Каждый нормальный ребенок знает, что такое прятки.

– Мими спряталась и хочет, чтобы мы ее нашли. Я буду искать там, – я указала на кровать, – а ты ищи здесь. Кто найдет ее, тот и выиграет!

Сначала Клара смотрела на меня с недоверием, но когда я резко встала со стула, подбежала к ее кровати и подняла покрывало, то она тоже вскочила, бросилась к сундуку и подняла крышку.

Заглядывая под кровать, я краем глаза наблюдала за девочкой. Ей очень хотелось найти куклу, но она не прилагала особых усилий, осматривая все вокруг не особо внимательно, и я решила, что так она никогда не найдет ее. Даже если бы та стояла рядом. Но я ошибалась.

– Я нашла Мими! – воскликнула Клара менее чем через пару минут. – Она спряталась под столом.

Она вытащила куклу и протянула ее мне в качестве доказательства.

– Молодец! – Я похвалила ее, потирая руки в предвкушении. – Тогда теперь твоя очередь.

– Чего?

– Прятаться, конечно. А я должна искать тебя.

К моему удивлению, Кларе не нужно было повторять дважды. Она мигом залезла под стол.

– Только не там. Я уже знаю это место. Тебе придется искать новое. А чтобы я не видела, где ты прячешься, я встану в коридоре, прикрою глаза и буду вслух считать до ста.

Девочка прищурила глаза и с подозрением посмотрела на меня. Я на краткий миг засомневалась, хочет ли она вообще продолжать играть.

– Зачем тебе нужно выходить в коридор?

Мне потребовалась секунда, чтобы придумать ответ.

– Если я останусь здесь, то смогу услышать, в какую сторону ты пойдешь. Я услышу каждый шорох и узна́ю, где искать. Ты же не хочешь, чтобы я нашла тебя сразу?

Она покачала головой.

– Вот видишь. – Я проскользнула через дверь спальни и юркнула в коридор.

Клара последовала за мной, остановилась в дверном проеме и смотрела, как я встаю лицом к стене, прямо у щитка.

Прикрыв лицо руками, я демонстративно начала считать:

– Один.

Она все еще стояла на месте, я чувствовала это.

– Давай прячься! Два.

Наконец-то. Клара потопала быстрыми шагами обратно в детскую. С моей души будто свалился камень.

Я намеренно считала медленно, чтобы у нее было достаточно времени спрятаться, а у меня – разобраться с комбинацией кодового замка.

К счастью, кнопки не издавали звука, так что я могла быстро перебрать все возможные варианты.

Когда я досчитала до пятидесяти, у края парика выступила испарина. Я надеялась, что все получится быстрее. Было непросто одновременно считать и подбирать комбинации. Мои пальцы дрожали. А надежда угасала.

На семьдесят третьей попытке это наконец произошло: щелкнул замок, и створка открылась. Я готова была лопнуть от счастья.

Я лихорадочно пробежала глазами по подписанным переключателям, но ничего похожего на «сигнализация» не было. Придется отключить электричество. Но ни в коем случае нельзя было допустить ошибку, нажав на выключатель, связанный с подвалом.

«Первый этаж», – прочитала я и без лишних раздумий перевела маленький переключатель вниз. Раздался щелчок где-то в стене. Я тяжело вдохнула, ожидая, что в любой момент сработает сигнализация. Но ничего не произошло. Только из детской доносился шорох. Клара. От волнения я забыла продолжить считать.

– Сто! – крикнула я. – Я иду!

Я быстро закрыла щиток и забежала в детскую.

Она так хорошо спряталась, что я не сразу ее заметила. Хотя я знала, что она где-то здесь, мне казалось, словно я одна в доме.

Мой взгляд упал на выключатель. Я нажала на него, чтобы проверить, действительно ли отключено электричество. Так и есть, свет не загорелся.

Переполненная адреналином, я бродила по комнате и осматривала мебель в поисках Клары. Все выглядело как обычно. Почти все. Потому что на полу были разбросаны мягкие игрушки, которые обычно… Я посмотрела на нейлоновый мешок, который в этот момент пошевелился.

Должна признать, я и не предполагала, что она может так хорошо прятаться.

Теперь, когда я знала, где она, я могла притвориться, что не могу найти ее. Потому как мне необходимо было доказать, что считать в коридоре имело смысл.

– Где же спряталась Клара? – пробормотала я, изображая озадаченность и вытирая со лба выступивший пот.

Я заглянула под кровать с балдахином, откинула одеяло и открыла шкаф. Постепенно, шаг за шагом, я продвигалась в ее сторону. Дойдя до мешка, я дернула за шнурок и развязала его.

Испугавшись, девочка посмотрела на меня во все глаза, а затем рассмеялась:

– Ты долго искала.

– Это потому, что ты так хорошо спряталась. Я просто не могла тебя найти.

Она вылезла из укрытия и, хихикая, принялась швырять разбросанные игрушки обратно в мешок.

– Думаешь, ты найдешь меня быстрее? – спросила я, пытаясь поддержать ее игровой настрой.

– Конечно! – Она помчалась, словно олененок, в коридор.

Все шло лучше, чем я ожидала. Я не могла поверить в свою удачу.

Клара встала на то же место, где до этого стояла я, закрыла глаза ладонями и начала считать, хотя и совершенно бессистемно.

– Один. Пятнадцать. Двадцать восемь. Девять. Шестьдесят три…

На мгновение я удивилась, что почти пятилетняя девочка не умеет считать даже до десяти. И тут до меня дошло – это же она решила запереть меня в яме на пять дней. А ведь могло быть и хуже. Но сейчас я не хотела ломать над этим голову. Если не потороплюсь, она может начать искать меня менее чем через десять секунд.

Быстрым шагом я подошла к окну и потянула за ручку. К моему удивлению, оно открылось без каких-либо усилий, никакой сигнализации не прозвучало, ничего. Вместо этого меня окружил холодный воздух. Я была ошеломлена. Сработало! Отсутствие электричества действительно отключило электронный замок окна.

Я тихо перелезла через подоконник и закрыла за собой окно. Я пригнулась и пошла в сторону. Под подошвами туфель хрустели ветки. Я ненадолго прислонилась к стене, чтобы успокоить колотящееся сердце. Птицы щебетали, дятел постукивал, словно хотел поаплодировать мне. Я вдохнула чистый воздух полной грудью. Все произошло так спонтанно, что у меня даже не было плана и времени понять, какой дорогой идти лучше всего. Бежать прямо в лес я не хотела, потому что так меня могла увидеть Клара. Справа склон круто обрывался – я знала это, потому что там находилась гостиная, а слева путь преграждал сарай. Мне нужно было обойти его, тогда я выйду к фасаду дома. Солнце стояло еще довольно высоко. Оставалось еще несколько часов до того, как отец Клары поднимется из подвала, чтобы приготовить ужин. Этого времени должно хватить, чтобы выбраться отсюда по гравийной дорожке.

Я обогнула сарай и застряла ногой в земле. Она была сырой и воняла тухлятиной. Я, как могла, попыталась обойти это место. Земля была рыхлой и неровной, как будто кто-то раскопал промерзшую почву.

Когда я наконец добралась до другой стороны сарая, то увидела зеленый внедорожник отца Клары, припаркованный на подъездной дорожке. Я на мгновение задумалась, не оставил ли он ключ в замке зажигания. Но я никогда раньше не водила машину и к тому же не хотела создавать шума, который в худшем случае мог меня выдать. Поэтому, не раздумывая, я побежала к гравийной дорожке.

Не знаю, что заставило меня в последний раз оглянуться на дом, но в тот момент, когда я это сделала, я увидела его. Он стоял у стены дома с ружьем в руках и целился в меня.

Глава 20

– Еще один шаг – и ты труп, – крикнул он с таким спокойствием, какое бывает только у того, кто предвидел побег своей пленницы.

Я не могла понять, как ему это удалось. Я была абсолютно уверена, что все это время он находился в своей мастерской. Он никогда не поднимался наверх до наступления темноты. Никогда. И все же сейчас он стоял здесь. Невозмутимый и настолько уверенный в себе, что мне захотелось закричать. Но я не решалась даже на это.

– Идем, – сказал он, не отводя от меня ствол. – Я хочу тебе кое-что показать.

Во мне заклокотало плохое предчувствие, но был ли у меня выбор? Нет. У меня не было выбора. Если только я не была готова умереть на месте.

Я медленно пошла к мужчине. Только когда я оказалась прямо перед ним и ружье было на расстоянии вытянутой руки от моего лица, он опустил его. Он схватил меня за руку и потащил через открытую входную дверь, возвращая туда, где я должна была быть.

Клара стояла посреди коридора и смотрела на нас с открытым ртом.

– Иди в свою комнату, Клара.

Она не стала возражать отцу, забежала в детскую и захлопнула дверь.

Я поняла, что сейчас произойдет что-то, что мне совсем не понравится. Мужчина подтолкнул меня к лестнице в подвал. Туда нельзя было заходить ни мне, ни Кларе. Если ей было нужно, чтобы отец поднялся, она должна была позвать его. Чем он занимался в своей мастерской днем, нас не касалось.

У меня задрожали колени, когда мужчина схватил меня за затылок и толкнул вниз по темной лестнице. Свет включился лишь на последних ступеньках. Видимо, сработал датчик движения.

Он провел меня мимо двух комнат, где стояли огромные бочки из синего пластика. От них несло на весь подвал. Вонь стояла прогорклая и затхлая, словно где-то лежало мертвое животное. Напольная плитка бежевого цвета была грязной и при каждом шаге издавала чавкающий звук, скользкая подошва туфель прилипала к ней. Если в жилой части дома отец Клары, похоже, уделял внимание чистоте, то здесь пол явно никогда не мыли.

На стене висели фотографии в рамках. Все они были сделаны в лесу, многие – ночью. И на каждой из них он держал в руках убитое животное. Сова, рысь, глухарь. Все животные, охраняемые законом. Словно он хотел что-то доказать этим.

Мужчина остановился перед самой дальней дверью, которая вела в глубокую темноту. Но затем на потолке зажглась неоновая лампа, мерцая и жужжа. Комната была размером с гараж. На полу и под деревянным верстаком одно чучело сменялось другим. Неподвижные и безжизненные, но обманчиво реалистичные. Зайцы, совы, рыси, бобры, волк. Верстак, покрытый грязью и остатками клея, был завален тюбиками с краской, консервантами и коробками, полными соломы и древесных опилок. На стенах висели небольшие инструменты, от вида которых у меня перехватывало дыхание. Молотки, пилы, ножи, стамески, скальпели.

Мужчина вытолкнул меня за порог. Едкий запах мертвой плоти и химикатов въелся в слизистые, вызывая рвотные позывы, которые я с трудом подавляла. Он еще сильнее сжал мой затылок.

– Иногда случается, что кукла ломается по неосторожности. – Мужчина направил мой взгляд на инструменты. – Например, когда она играет с электрощитком и не понимает, что в коридоре установлена камера.

Он резко повернул мою голову и направил мой взгляд на монитор, висевший рядом с дверным проемом. Широкоугольная съемка показывала весь коридор дома. Было видно всё. Все двери, каждый угол, электрощиток, перед которым я стояла и минутами подбирала код. Мужчина видел, как я забежала в детскую, а вскоре после этого Клара стояла у этого чертова щитка, пока я пробиралась к мнимой свободе. Скорее всего, камеры были установлены по всему дому.

Он снова дернул меня, заставив посмотреть на инструменты. Затем потянул назад, к проходу в соседнее помещение.

– Когда я закончу с ней, она займет почетное место в моей коллекции.

Отец Клары рванул мой затылок влево, и на этот раз я практически перестала дышать. Я закашлялась и одновременно застонала.

Передо мной стояла девочка. Неподвижная, безжизненная, обманчиво настоящая. На ней были такие же кукольное платье и парик, как и на мне. Она была еще совсем маленькой, думаю, не старше десяти лет. Это было пугающе, жестоко и не укладывалось в голове. Если бы она не смотрела в одну сторону, словно окаменевшая, я бы подумала, что она еще жива. Но она была мертва. Она не выжила.

– Ты не поверишь, насколько сложно найти подходящих девочек. – Свободной рукой мужчина подкатил к себе табурет на колесиках, отпустил мой затылок и сел.

Я отвела взгляд от девочки и, отступая назад, чуть не споткнулась о собственные ноги, когда увидела, что́ лежит на верстаке позади нее.

Тело девушки, хотя об этом можно было лишь догадываться, поскольку плоть была содрана до костей. Ноги и одна рука были обмотаны проволочной сеткой и частично покрыты папье-маше.

– Последняя еще не закончена. – Отец Клары ненадолго повернулся на табурете в ее сторону, прежде чем снова посмотреть мне в глаза. В его взгляде читалось радостное возбуждение. Не оттого ли, что он наслаждался тем, что видит меня ошеломленной, или же он просто гордился своей работой?

– Таксидермия – очень трудоемкая работа. Но за нее хорошо платят. На черном рынке за чучела исчезающих видов животных просто дерутся. Но таксидермия людей еще сложнее. Приходится работать точнее. – Мне захотелось повернуться к готовой девочке, но я была не в состоянии справиться с шоком. Мой мозг отказывался воспринимать то, что я здесь увидела. Как человек может быть настолько извращенно жестоким?

Он немного откатился в сторону на своем табурете, открывая вид на незаконченную девочку.

– Эта умерла, потому что Клара дала ей выпить растворитель, – вздохнул мужчина, словно сожалел об этом.

Я была будто парализована и невольно вспомнила о пластилине у себя в желудке.

– Сейчас большинство таксидермистов работают с манекенами из пластика, на которые натягивают кожу и шкуру. Но для некоторых экспонатов нет готовых деталей, поэтому я пользуюсь традиционным способом.

Он провел рукой по твердому папье-маше, ожидая моей реакции. Мертвое тело лежало на разостланной газете, на которой было темно-коричневое пятно по центру тела. Засохшая лужа крови. Я невольно представила, как мужчина вскрывал ей живот. Прямым разрезом сверху вниз, как показывают по телевизору, когда судмедэксперт проводит вскрытие. И как потом он вынимал внутренности, пока кровь хлестала из тела.

Я отвела взгляд и заметила на стене фотографии. Портреты девушек, снятые с разных ракурсов. Некоторые части лица были отмечены черным фломастером и расчерчены линиями.

– Я всегда делаю фотографии перед тем, как сдирать с них кожу для дубления. Позже это облегчает мне работу, когда я восстанавливаю лицо. – Мужчина объяснял так просто и по существу, словно речь шла о бытовом приборе, который он разбирал на запчасти, чтобы после ремонта потом собрать обратно.

То, что этот человек творил в подвале, было самым отвратительным, что я когда-либо видела, а он вел себя так, словно это было самое увлекательное хобби на свете.

Я с отвращением отвернулась и посмотрела в лицо готовой, препарированной девочки. Оно было идеальным, вы бы и не догадались, что когда-то она выглядела так же, как та другая, что лежала на верстаке. Ее кожа немного напоминала искусственную, но, если не присматриваться, она выглядела невероятно реалистично.

Может, она была еще жива, когда он снимал мерки с ее лица? А девушка на верстаке, знала ли она, что ее ждет? Может, она стояла здесь после неудачной попытки побега?

Ледяная рука схватила и сжала мои внутренности так сильно, что меня затошнило. Не хватало слов, чтобы описать, что я чувствовала в тот момент. Мне нужно было выбраться отсюда, из этого подвала, подальше от этого смрада, подальше от этих кукол. Хотя называть их так было кощунственно и бесчестно, словно я оскверняла их.

Я была не первой и буду не последней, если смирюсь с уготованной мне ролью. Именно это и пытался донести до меня отец Клары. Я поняла это. Больше ему не нужно было ничего показывать.

Я попятилась к двери, желая уйти, но он схватил меня за руку.

– Ты остаешься!

Мужчина встал с табурета, усадил меня на еще теплое сиденье и откатил вместе с табуретом в дальний угол комнаты.

– Ты остаешься, – повторил он, сделал два шага назад и прислонился спиной к верстаку. В треугольнике, образовавшемся между его вытянутой рукой и бедром, я увидела забальзамированный череп мертвой девушки. Мои колени задрожали.

– Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем все это?

Я не ответила, потому что в тот момент мне не хотелось этого знать. Для человека, творившего такое, могло быть только одно объяснение. Он был сумасшедшим, и я не знала, что он собирается делать дальше. Что собирается сделать со мной.

– Клара рассказала мне, что вы смотрели мультфильм. Про Аманду, ну, ты знаешь, про куклу.

Я кивнула, потому что его глаза, как у павиана, явно требовали этого.

– Она обожает этот мультфильм. Я подарил ей первую куклу на четвертый день рождения.

Мужчина отвел глаза, и на краткий миг мне показалось, что я увидела в них слезы.

– Клара – особенный человек. Она заслуживает того, чтобы быть счастливой.

«Каждый заслуживает счастья, но не за счет других», – хотелось сказать ему. Но вместо этого я решила спросить:

– Почему я?

Он задумчиво посмотрел на меня, а потом улыбнулся:

– Потому что ты тоже особенная.

Я не знала, что на это ответить, поэтому ждала, что он продолжит. Очевидно, мужчина был в настроении поговорить, хотя в моем присутствии обычно был немногословен. Может быть, в мастерской он чувствовал себя комфортно, как дома? В конце концов, бо́льшую часть своего времени он проводил именно здесь. Или он просто хотел как можно дольше показывать мне этот ужас, чтобы я больше никогда не осмелилась возражать фантазиям его дочери? Потому что, куда бы я ни посмотрела в этой комнате, моя судьба была очевидной. Даже если это были просто стеклянные глаза, глядевшие на меня из пластиковых контейнеров и разнообразных канистр с химикатами, аккуратно разложенные по одноразовым баночкам.

– Клара обладает способностью видеть вещи так, как их не видит никто другой. Она необыкновенный человек.

– Может быть, потому что она так и не научилась видеть вещи такими, какие они есть. – Я пристально посмотрела мужчине в глаза. – Ей не нужна кукла, ей нужна мама. Ей нужен кто-то, кто будет о ней заботиться. – Я выдержала его взгляд, по крайней мере, мне хотелось притвориться, что я могу ему противостоять, что я нахожусь с ним на равных, хотя внутри у меня все дрожало. – Где мама Клары? – спросила я, надеясь, что он скажет.

– Какое тебе дело до этого?

– Я просто хочу знать.

Он протянул ко мне руку. Я вздрогнула, когда мужчина коснулся моего лица. Слегка дотронулся до моей щеки и нижней челюсти.

– Мне пришлось долго тебя искать.

Он смотрел на мои рот, нос, глаза. Делал мысленные замеры. Его взгляд причинял боль, словно тысячи крошечных уколов.

– Ты похожа на нее.

– На кого? – Я затаила дыхание.

– На свою мать.

Я услышала, как дыхание вырвалось у меня изо рта, почувствовала, как пальцы мужчины отдалились от моей кожи, и краем сознания заметила, что он снова прислонился к верстаку.

– Ты унаследовала от нее это упрямство. Смотри, чтобы оно не погубило тебя.

Я уставилась на него.

– Откуда вы знаете мою маму?

Мужчина не ответил. Какое-то время он просто смотрел мимо меня в пустоту, затем вздохнул, и его взгляд потемнел.

– Я просто хочу, чтобы у малышки был кто-то, с кем можно играть.

Внутри меня все перепуталось. Я больше не знала, что и думать.

– Почему я на самом деле здесь?

– Я только что сказал тебе.

Я не верила ему. Должно было быть что-то еще.

– Если вы хотите, чтобы Кларе было с кем играть, почему бы ей просто не пойти в детский сад?

– Ты что, не понимаешь? – От резкого голоса я вздрогнула. В уголке рта мужчины собралась слюна. – Она не может жить так, как живут другие. Она не способна на это.

Если кто и не был способен, так это он. Клара была всего лишь ребенком.

Ее отец со злостью посмотрел на меня.

Я не хотела злить его, поэтому попыталась говорить более примирительным тоном:

– Может, ей просто нужно побыть среди людей, тогда…

Он оттолкнулся от верстака, схватил меня за горло и сжал его.

Все случилось так быстро, что поначалу я даже не поняла, что происходит. Я пыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Я не могла дышать, размахивала руками и пинала мужчину ногами, чтобы он наконец отпустил. Он резко толкнул меня назад. Головой я ударилась о стену. Вспыхнувшая боль отдалась по всей спине.

– Что ты вообще знаешь о Кларе? – прошипел мужчина мне в лицо, не переставая вдавливать меня в стену, выжимая из меня жизнь. – Ты понятия не имеешь. Ты даже не знаешь ее.

Я в отчаянии билась, жадно хватая ртом воздух, но он не отпускал меня. Мои руки и ноги покалывало так, словно они вот-вот перестанут функционировать. Внезапно я ясно осознала. Я умру. И когда он закончит с моей оболочкой, я буду стоять рядом с остальными.

Мои веки затрепетали, в теле не осталось сил, я перестала бороться. Меня охватил покой. Вспышки света перед глазами слились в одно ослепительно белое пятно. Мои легкие все еще пытались бороться за жизнь, но я знала, что все закончится.

Хватка на моей шее ослабла. Белизна отступала, словно пелена, которая становилась все тоньше и тоньше.

Он оставил меня в живых.

Я пыталась вдохнуть, но горло будто сжали невидимые тиски. Я ловила ртом воздух и хрипела, вцепившись в горло. Воздух, мне нужен был воздух. Мужчина пристально смотрел на меня, в замешательстве наблюдая, как я борюсь сама с собой. Его глаза были влажными – я успела заметить это, прежде чем он отвернулся от меня.

Мое горло постепенно приходило в норму, боль в груди ослабевала. Тело снова функционировало.

Отец Клары по-прежнему стоял ко мне спиной, словно не желая видеть, что натворил. Я огляделась по сторонам, быстро, отчаянно, и заметила стамеску, лежащую всего в метре от меня на деревянном ящике

Глава 21 Эвелин

Я неподвижно сижу на стуле и пытаюсь выбросить из головы образ мертвых девушек. Чувствую, что мне нехорошо. То, через что прошла Джессика, не дает мне покоя. Лишь бы это не читалось на моем лице. Важно, чтобы она чувствовала себя под моей защитой; следователь, не справляющаяся с ситуацией, вряд ли смогла бы стать для нее опорой. К тому же я впервые руковожу расследованием в этом комиссариате и не хочу допустить ошибки. Нельзя позволить, чтобы произошло то, что было шесть лет назад в Штутгарте, когда меня отстранили от дела об убийстве, потому что я эмоционально не справлялась с тем, что мать издевалась над собственным ребенком и утопила его в ванне. Мне было трудно осознать, как можно не ценить и не любить свою плоть и кровь. Этот случай настолько выбил меня из колеи, что мне пришлось пройти курс психотерапии. Но психотерапевт, доктор Руфус Виккерт, полностью оправдал свою репутацию и вел себя настолько непрофессионально, что я прекратила встречи после шести сеансов. Потребовалось больше года, чтобы я смогла вернуться к службе.

Внезапно мои мысли обрывает Болте, когда задает Джессике вопрос:

– Ты ударила его стамеской?

Его вопрос звучит сухо. Похоже, все это не задевает его так, как меня.

– Нет, – вздыхает Джессика, – я даже дотянуться до нее не успела. Он повернулся ко мне и заметил мой взгляд еще до того, как я успела протянуть руку. Он обмотал мне запястья проволокой и привязал к верстаку. Он оставил меня в подвале на всю ночь, потому что, по его мнению, я ничего не поняла. В соседнем помещении горел свет, чтобы я могла видеть чучело.

Джессика закрывает глаза и кусает нижнюю губу. Боюсь, жуткое зрелище будет преследовать ее еще долго, даже если она закроет глаза. Возможно, даже сейчас она это видит.

Я тихо вздыхаю и открываю блокнот.

– Я понимаю, что тебе тяжело вспоминать о них, – говорю я, – но можешь описать внешность этих девушек?

Она отводит взгляд, задумчиво сузив глаза.

– У той, что на фотографии, были светлые волосы. У нее круглое лицо с большими темными глазами. – Джессика делает паузу и опускает взгляд. – Она выглядела грустной, – шепчет она, тяжело выдохнув и ковыряя ноготь на безымянном пальце.

– Сколько ей было лет?

– Примерно столько же, сколько и мне.

– А как выглядела другая? – спрашивает Болте.

Джессика снова поднимает глаза.

– Я не знаю. На ней был парик. Не думаю, что он соответствовал ее настоящему цвету волос. Я даже не уверена, что цвет глаз был настоящим.

– И ни одна из них тебе не показалась знакомой? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Я знаю только девочек из приюта. Никого из знакомых не было.

Нам нужно просмотреть дела о пропавших, возможно, мы найдем девочек, которых сможем показать Джессике для опознания.

– Думаешь, он выбрал тебя случайно? – Задав вопрос, чувствую покалывание под кожей, потому что к этому моменту я почти уверена, что она не была случайной жертвой. Комментарий похитителя о ее маме не выходит у меня из головы все это время, к тому же он еще и браконьер. Что, если Джессика права и смерть ее отца не была случайностью? Но как это все связано?

– Вы про то, что он знал мою маму? – Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Да.

– Он не сказал мне, почему выбрал именно меня. Думаете, это как-то связано с моей мамой? – Джессика выпрямляется, внезапно становится собранной и внимательной.

– Сейчас трудно сказать.

– А для чего, собственно, тебе понадобились две тысячи евро из сейфа приюта? – вмешивается Болте с вопросом, неожиданным, словно гром среди ясного неба.

Джессика смотрит на него в таком же недоумении, как и я.

– Я проиграла пари, – бормочет она, явно смущаясь.

– Руководство приюта рассказало нам, что ты любишь вламываться в планетарий по ночам, а в одном элитном бутике стащила чертовски дорогую толстовку.

Он кладет руку на коричневую папку, словно собирается копаться в ее прошлом.

Лицо девочки заливается краской.

– Потому что я интересуюсь астрономией, а звезды можно увидеть только ночью, и у нас не так много карманных денег. Но какое это имеет отношение к тому, что…

– Никакого, – говорю я, испытывая желание отвести Болте в сторону и спросить, что все это значит. Он что, пытается изображать образцового полицейского?

– Я не единственная, кто занимается подобными вещами, – защищается Джессика. – Многие в приюте так поступают. Сестры буквально сами толкают нас нарушать их дурацкие правила.

Я искоса смотрю на Болте. Он поднимает брови и избегает моего взгляда, словно это не он только что разжег этот костер.

– Конечно, непросто расти в приюте. – Я пытаюсь перевести разговор в другое русло.

Девочка долго смотрит на меня. На ее лице появляется тень подозрения. Слишком поздно. Она чувствует угрозу с нашей стороны и, вероятно, боится, что мы донесем на нее руководству приюта из-за сейфа. Джессика больше не доверяет нам. Именноэтого с самого начала я пыталась избежать.

– Откуда вам знать? – бросает она мне. – Очевидно, что вы выросли в хорошей среде и ваш любящий муж заботится о вас. – Девочка смотрит на мое обручальное кольцо. – Такое не случается с теми, кто живет в достатке, как вы.

Мне хочется перевернуть кольцо большим пальцем, и я злюсь, что оно выглядит так вычурно. Николасу хотелось сделать мне приятное. Четыре сверкающих бриллианта за те четыре года, что мы были вместе до свадьбы. С тех пор прошло больше десяти лет. Не следовало позволять ему выбирать кольцо. Не в первый раз люди судят обо мне по деньгам, которые оставили мне родители, а с этим кольцом я словно выставляю это богатство напоказ.

– Может, и так, – говорю я. – Но я знаю, каково это – потерять родителей в очень юном возрасте.

Джессика смотрит на меня, слегка приоткрыв рот, словно не находя слов. Выражение ее лица смягчается. На мгновение я чувствую странную связь между нами. Думаю, ей это было необходимо. Ощущение, что она не одинока в горе.

– Это был долгий день, – говорю я. – Мы отвезем тебя домой. Отдохни немного.

Она начинает нервничать:

– А что, если он…

– Мы выставим у приюта патрульную машину. Кроме того, проверим средства охраны и при необходимости установим еще одну камеру у входа. Не волнуйся, с тобой ничего не случится.

Ее плечи опускаются.

– Мы хотим помочь тебе, – говорю я и несколько секунд смотрю Джессике в глаза, чтобы придать своим словам больше веса.

Она кивает.

Я улыбаюсь и встаю со стула. Джессика с Болте тоже встают.

В комнате воцаряется странная тишина, слышны лишь наши шаги, шаркающие по ковру. Как-то неправильно вот так просто возвращаться к обычным делам, будто мы поставили галочку в списке. Я позабочусь о том, чтобы после консультаций с психологом Джессика получила хорошего психотерапевта, действительно хорошего, который поможет ей вернуться к жизни. Когда все это закончится. Когда я помогу ей.

Мы вместе выходим в коридор. Я прикрываю за нами дверь. Болте отправляется к коллегам, чтобы организовать для Джессики машину.

Я прощаюсь с девочкой.

– Увидимся завтра.

Она кивает и уходит, останавливается и снова обращается ко мне.

– Папа всегда считал полицию некомпетентной, – говорит она. – А когда он умер и ничего не произошло, я поняла, что он был прав. Теперь ваша очередь показать мне, что это не так.

Я удивлена тем, насколько решительно она требует от меня помощи, но девочка права. Это моя обязанность – найти человека, причинившего ей столько страданий, и защитить ее от него.

– Я сделаю для этого все возможное.

Джессика с облегчением улыбается. Это первый раз с момента нашего знакомства, когда я вижу ее улыбку.

После ее ухода я еще некоторое время стою у двери комнаты для допросов, пока Болте не появляется из-за угла и не проходит мимо.

Нужно кое-что прояснить, и он так просто от меня не уйдет.

– Что это было? – я окликаю его и догоняю.

– Не понимаю, о чем вы. – Болте даже не останавливается.

– Отлично понимаете.

– Что? Потому что я намекнул, будто она не невинная овечка?

– То есть хотите сказать, Джессика это заслужила?

– Я ничего не хочу сказать. Вы слишком сильно вовлеклись во все это. Заниматься терапией девочки – не ваша работа. Лучше делайте то, за что вам платят.

Я фыркаю от его наглости.

– Она еще ребенок! С ней нельзя обращаться как со взрослой.

Вообще-то Болте должен это знать. Понимание психологии входит в базовую подготовку каждого комиссара уголовной полиции. Без этого невозможно провести грамотный допрос.

– Она не ребенок, она подросток.

– Это ничего не меняет! У нее…

Он перебивает меня:

– Что конкретно вы можете рассказать мне о детях и подростках? У вас их даже нет.

Я резко останавливаюсь, Болте продолжает идти, а мое сердце готово выскочить из груди. Попадание в самое больное.

Естественно, Болте не знает, что у меня не может быть детей, хотя я всегда их хотела. Чем старше я становлюсь, тем сильнее страдаю от этого. В двадцать три года врач диагностировал у меня миому матки. Ее удалили, однако мои биологические часы продолжают тикать. Николасу известно, что я никогда не смогу стать матерью – я призналась ему в самом начале наших отношений, и все же он поддерживает меня. Я бесконечно благодарна ему за это. Особенно в такие моменты, когда мне кажется, что он – единственный, кто меня поддерживает.

Я прогоняю раздражение, которое в очередной раз Болте вызвал во мне, и настигаю его. Он стоит у кофеварки и ждет, пока бумажный стаканчик наполнится черной жижей.

– Как бы то ни было, – говорю я, смягчая тон, – нам необходимо еще раз перепроверить дело отца Джессики.

– Для чего?

– Потому что он погиб в браконьерском капкане. Неужели вы считаете простым совпадением, что наш похититель – браконьер? И мало того, он знает мать Джессики.

Болте забирает наполненный стакан и поворачивается ко мне.

– Думаете, он – единственный браконьер в Шварцвальде? Капкан мог поставить и не похититель Джессики.

– Мы не можем этого исключать.

Во взгляде Болте читается пренебрежение.

– Вы так утверждаете, будто браконьер намеренно поставил капкан для Франко Таннера.

– Возможно. Хотя я пока не понимаю, зачем ему это понадобилось.

– Я лично закрыл это дело. Все доказано – это был несчастный случай. Теперь у нас новое дело, его и необходимо расследовать.

А чем, по его мнению, я сейчас занимаюсь?

Болте собирается уйти, но я встаю у него на пути.

– Это хорошо, что вы видите ситуацию по-своему. Но вы забываете, что главная здесь – я.

Глава 22

Я убираю штопор в кухонный ящик и достаю из шкафа бокал для вина. Старая деревянная рама скрипит, напоминая мне, что давно пора заменить ее на новую. Шкаф, как и весь дом, достался мне в наследство от родителей. На самом деле он слишком велик для нас с Николасом. Некоторые комнаты наверху и флигель мы даже не используем. Раньше там жила прислуга моих родителей: няня, повар, водитель отца. Это старинный особняк с двустворчатыми дверями, лепниной на потолках и паркетом «елочкой», который поскрипывает при каждом шаге. Бо́льшая часть антикварной мебели напоминает мне о детстве.

Будь воля Николаса, мы бы давно перестроили дом и заменили старую мебель на новую. Но по какой-то причине мне тяжело с ней расстаться.

Я наливаю в бокал «Бордо», которое нашла в кладовке. Подарок, который Николас получил от одного из своих деловых партнеров. Мы редко пьем алкоголь, обычно не хватает времени, но сегодня мне захотелось.

Сажусь за дубовый стол и открываю дело Малены Таннер, матери Джессики. Тереза была так добра, что достала его для меня из архива. В папке всего три документа и фотография.

Пригубив вина, я пробегаю глазами заявление о пропаже, поданное отцом Джессики Франко Таннером. Он утверждал, что его жена собиралась на семинар в отель «Корона», который находится во Франции, примерно в ста километрах отсюда. Согласно протоколу, администратор не нашел бронирования номера в системе. Кроме того, в том отеле вообще не проводилось никаких семинаров.

Все указывает на то, что Малена солгала мужу. Но зачем? Есть также показания соседей Таннеров. Они утверждали, что родители Джессики часто ссорились, хлопали дверями, обвиняли друг друга, а иногда переходили на оскорбления.

Но в каком браке этого не происходит? Сколько раз я ссорилась с Николасом, потому что он вечно откладывает все на потом и никогда не выносит мусор. Иногда дело доходит и до криков, никто не хочет уступать, и каждый считает себя правым. Но это не значит, что мы перестали любить друг друга.

Я ставлю бокал и смотрю на фотографию в папке. Малена – красивая женщина с каштановыми волосами, лицом в форме сердечка, большими темными глазами и румяными щеками. Джессика очень похожа на нее.

Я закрываю глаза и вздыхаю. Не может быть, чтобы никто не знал, где сейчас находится эта женщина. Должно было случиться нечто серьезное, чтобы она бесследно исчезла. К тому же родители Джессики ждали второго ребенка. Неужели можно вот так просто сбежать лишь из-за размолвок друг с другом? И уж точно нельзя бросить свою одиннадцатилетнюю дочь. Или все же такое возможно?

Вспоминается мое детство. Отец был предпринимателем и почти не бывал дома, а мама часто путешествовала – по делам благотворительности. Чужие дети были ей нужнее, чем собственные. За мной присматривала няня, она каждый день надевала мне новую одежду и проверяла домашнее задание. Конечно, она не могла дать мне ту любовь, в которой я нуждалась, и делала лишь то, за что ей платили.

За день до моего двенадцатилетия родители впервые за долгое время оба оказались дома. Они собирались устроить для меня вечеринку с гелиевыми шарами и большим надувным батутом. Но вечеринка так и не состоялась. Посреди ночи в наш дом вломился преступник и зарезал моих родителей спящими. Убийцу приговорили к пожизненному заключению. Он до сих пор находится в тюрьме и хранит молчание.

После той ночи я переехала жить к тете, а в восемнадцать лет унаследовала состояние родителей. Все эти деньги ничего для меня не значат. Как и отец, я нахожу удовлетворение в том, чем занимаюсь, в своей работе. А в лице Николаса у меня есть муж, который поддерживает меня в этом. И одно я знаю точно: если бы у нас были дети, я бы не была такой, как мои родители.

Я наливаю себе еще вина и читаю дальше. Франко Таннер ответил на показания соседей. Он утверждал, что у его жены не было причин уходить от него.

Я пью и чуть не захлебываюсь, когда читаю, что́ еще он указал в протоколе.

В замке входной двери слышится скрип ключа, Николас вернулся домой. Он впускает с собой поток холодного воздуха, который достигает и меня. Судя по звукам, он вешает пальто на вешалку, снимает туфли и ставит их на полку.

– Милая? – зовет он, как всегда, когда приходит домой.

– Я на кухне!

Не проходит и минуты, как он появляется. В темно-синей рубашке, которую я подарила ему на годовщину свадьбы, Николас выглядит как настоящий бизнесмен. Дома он обычно носит толстовки и джинсы. Главное, чтобы было удобно и практично.

Он смотрит на бутылку красного вина и мой наполовину наполненный бокал.

– Есть что отметить?

Я с удивлением понимаю, что опустошила почти всю бутылку.

– Это из-за дела, – говорю я. – Оно непростое.

– Видимо, и вино тоже. – Николас хитро улыбается, отчего на щеках появляются милые ямочки.

– Я не собиралась напиваться, – уверяю я и отодвигаю бутылку на полметра, словно это она во всем виновата. – Как прошло у тебя?

– Ох, – стонет он, проводя пальцами по светлым волосам и откидывая их с лица, затем качает головой. – Ничего не получится.

– Почему? У программиста нет необходимых навыков?

– Нет, он хорош. Но у него слишком мало времени.

– И поэтому ты его не берешь?

Я не понимаю, почему Николас хотя бы не попробует. Он работает над этим приложением уже более семи лет и до сих пор не заработал на нем ни цента. Единственный программист, который от него не сбежал, – это Бен. И то только потому, что Николас с ним дружит. Но Бен уже давно стонет, что не может заниматься программированием в одиночку. Я не удивлюсь, если однажды он бросит Николаса и найдет себе другое занятие.

– Мне нужен тот, кто был бы увлечен этим так же, как и я, Эви.

– Я это понимаю, но когда-нибудь тебе уже нужно будет закончить.

Он опускает взгляд и вздыхает.

– Ты боишься, что на это уйдет все твое наследство. Но я обещаю, что верну все до цента, как только…

– Нет. – Я перебиваю его. – Дело не в этом.

Материальная поддержка – самое меньшее, что я могу сделать для Николаса, раз уж не получится подарить ему детей. Он дает мне так много, что я хочу хоть что-то дать взамен.

– Я просто хочу, чтобы ты наконец-то добился успеха. Да и Бену когда-нибудь это тоже надоест.

Я не хочу, чтобы Николас думал, что я в него больше не верю. Потому что я верю. Если он что-то задумал, то доводит это до конца, даже если иногда на это требуется больше времени. И у его идеи с виртуальным ассистентом действительно есть потенциал.

– Все получится, – говорит он. – Бен меня не подведет. И не то чтобы мы совсем не продвинулись.

Само спокойствие. Таким я его и знаю. В этом отношении Николас – моя идеальная противоположность. Проблемы начинаются тогда, когда что-то идет не так, как он ожидал. Но об этом лучше не думать.

– Это то дело, о котором ты говорила по телефону? – Николас указывает на папку, которая все еще лежит открытой передо мной.

– Да, в некотором смысле.

Он подходит к холодильнику.

– И что же в нем такого ужасного, что тебе понадобилась целая бутылка вина?

– Девочка, о которой я тебе рассказывала, Джессика – ее похитил мужчина, чтобы у его дочери была живая кукла.

– В каком смысле? Он сделал ее куклой своей дочери?

– Именно так.

– Это же ненормально. – Он режет багет и делает сэндвич с ветчиной.

– Но самое странное, что пять лет назад пропала ее мать. А вскоре после этого отец попал в капкан для животных во время пробежки и умер от потери крови. Я думаю, что похититель как-то с этим связан.

– И почему? – Николас открывает ящик и начинает что-то в нем искать.

– Потому что он знает ее мать. И он браконьер. Болте считает мое предположение слишком надуманным… Ты ищешь что-то конкретное?

Он чешет висок.

– У нас совсем не осталось плавленого сыра?

Я вздыхаю:

– Он в отделении слева от холодильника. Ты меня вообще слушал?

Николас достает ломтик сыра, срывает фольгу, кладет сыр на сэндвич и садится рядом со мной.

– Извини, теперь я весь внимание.

– Я постоянно думаю о том, была ли смерь отца Джессики лишь несчастным случаем. И исчезновение ее матери тоже не дает мне покоя. Единственные, кого Болте допрашивал, были ее муж и соседи. А что насчет коллег или друзей? Ведь должен же был найтись хоть кто-то, кому она доверяла. Я не хочу ни в чем обвинять Болте, но, судя по всему, он не особо вовлекался в это дело.

– Ну, мы-то уже знаем, что Болте – идиот.

Подходящее утверждение.

– Согласно его расследованию, она бросила мужа. Но я не могу в это поверить, потому что в протоколе я обнаружила кое-что еще. Отец Джессики, оказывается, несколько раз видел темно-зеленую «Ладу» рядом с их домом. А Джессика рассказала, что у ее похитителя был зеленый внедорожник.

Николас замирает с куском сэндвича во рту и некоторое время думает, прежде чем прожевать и проглотить его.

– Это действительно странно.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Это не может быть простым совпадением.

– И что ты будешь делать?

– Первым делом я поговорю об этом с Болте. Завтра же утром.

Глава 23

На следующее утро, когда я приезжаю в участок, Ханнес и Тарек уже ждут в переговорной. Единственный, кого нет, – Болте. Красноречивое свидетельство того, насколько серьезно он подходит к делу.

Мы ждем пятнадцать минут, пока он наконец не появляется в дверях. Спокойно ставит стаканчик с кофе на стол и снимает кожаную куртку.

Когда Болте усаживается рядом с нами, я бросаю перед его носом папку с делом матери Джессики, раскрытую на той самой странице, которую обнаружила вчера.

– Кто-то следил за матерью Джессики.

Болте поворачивает папку так, чтобы можно было прочитать документ. По крайней мере, делает вид, что читает.

– Откуда вы это взяли?

Я слегка наклоняюсь вперед, опираясь на локти, и тихо говорю:

– Есть одно секретное место, которое называется архивом. Там хранятся все дела, которые считаются закрытыми.

Его губы складываются в тонкую прямую линию, он опускает глаза и, кажется, действительно читает то, что там написано.

– Вы это не проверили, – говорю я.

Болте молча смотрит на заявление отца Джессики, затем закрывает папку.

– Его жена солгала ему. Она утверждала, что едет на семинар, которого даже не существовало. Какое мне дело до машины, которая время от времени парковалась на их улице?

– А должно быть, потому что это проливает совершенно новый свет на нашего похитителя.

– И какой же? – спрашивает Болте.

– Возможно, это была его машина?

Он презрительно фыркает.

– Это вам нагадал ваш хрустальный шар?

Ханнес хихикает.

– Нет, это говорит моя проницательность. Видимо, вы не слушали, когда Джессика сказала, что ее похититель водит зеленый внедорожник.

Мы смотрим в глаза друг другу. На долю секунды во взгляде Болте мелькает удивление.

– Мы займемся расследованием исчезновения матери девочки, – говорю я.

– Как скажете. – Болте скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. – Сами увидите, что из этого выйдет.

Меня раздражает, что он продолжает вести себя так, будто дела родителей Джессики не имеют ничего общего с ее делом. У меня такое чувство, что он только и ждет, чтобы я обломала себе зубы об это расследование. Иначе я не могу объяснить его деструктивное поведение.

– Как продвигаются ваши поиски? – Я смотрю на Тарека, единственного, в ком я могу быть уверена, что он выполняет мои указания.

Но отвечает Ханнес:

– За последние несколько месяцев в приюте не было замечено никого подозрительного.

Новость не из хороших, но я ожидала этого. Потому что, если бы это было так, сестра Агата уже рассказала бы нам, когда мы начали поиски.

– Что вы узнали о Кларе? – спрашиваю я Болте, потому что, видимо, сам он не догадывается нам об этом сообщить.

– Ничего.

– Ничего?

– Она не зарегистрирована.

– Что вы имеете в виду?

– Именно то, что и сказал. В ведомстве по делам населения нет никакой Клары в возрасте от четырех до шести лет. – Он пожимает плечами, верный своим словам: «Нет никаких следов».

– Это значит, что она родилась не в больнице, – говорит Тарек.

Я соглашаюсь с ним.

– Должно быть, мать родила Клару где-то в другом месте.

В комнате на некоторое время воцаряется тишина, словно все размышляют, где могли произойти эти роды.

– Полагаю, вы еще не нашли дом похитителя, – говорю я.

– Мы занимаемся этим.

Я кладу руку на блокнот и смотрю на часы.

– Если повезет, то скоро у нас будет новая зацепка.

Тарек встает, берет со стола конверт и протягивает его мне.

– Это девочки, которые пропали без вести за последние два года. Все в радиусе ста километров. К счастью, не больше четырех.

В дверь стучат, и в комнату заглядывает Тереза.

– Я просто хотела сообщить вам. Джессика уже в комнате для допросов.

– Спасибо! – Я киваю Терезе и обращаюсь обратно к коллегам: – Есть еще какие-нибудь новости?

Ханнес с Тареком качают головами, Болте встает и бросает свой стаканчик из-под кофе в корзину для мусора.

Мы с Болте направляемся к Джессике, не говоря по пути друг другу ни слова. Когда мы входим в комнату для допросов, девочка поворачивается к нам. Она сидит на том же стуле, что и вчера, в джинсах и темно-синей толстовке.

– Здравствуй, Джессика, – говорю я и сажусь напротив нее.

– Здравствуйте.

– Как ты, все в порядке?

– Да. – Она натянуто улыбается и отводит взгляд к окну.

Болте садится рядом со мной, скрестив руки на столе. Светские беседы не его конек. Я заметила это еще в нашу первую встречу. Тогда он назвал мне лишь свои имя и звание и дал понять, что держит все в своих руках. После этого он велел Терезе показать мне мое рабочее место. Наверняка он не ожидал, что всего через год ситуация изменится.

– Я хочу показать тебе несколько фотографий. Может быть, ты сможешь сказать, есть ли среди них те девочки, которых ты видела в подвале.

Я открываю конверт, достаю фотографии пропавших девочек и кладу их рядом друг с другом перед Джессикой. Возраст девочек – от восьми до семнадцати лет.

Она внимательно рассматривает каждую из них. Ее взгляд ненадолго задерживается на светловолосой четырнадцатилетней девочке.

– Я не уверена.

Я показываю на светловолосую девочку.

– Могла это быть она?

Взгляд Джессики скользит по фотографии.

– У нее не было веснушек. И брови были тоньше, а лицо гораздо круглее. – Она решительно качает головой. – Нет, это была не она. Ни одна из них.

Я складываю фотографии в стопку.

– У меня есть еще одна фотография, – говорю я, листая блокнот, пока не натыкаюсь на сложенный лист, который положила туда утром. Я разворачиваю его перед Джессикой.

Она смотрит на распечатку «Лады» – старой модели темно-зеленого цвета, которую я нашла в интернете.

– Это похоже на ту машину, что ты видела на подъездной дорожке?

Рядом со мной царит полная тишина, словно Болте тут вообще нет.

– Да, именно так она и выглядела. – Девочка с надеждой смотрит на меня. Я смотрю на Болте, который по-прежнему сидит молча.

Затем, не глядя на меня, он говорит:

– Хорошо, с этим мы разобрались. Как насчет того, чтобы продолжить с того места, на котором остановились вчера?

Джессика берет распечатку и передает ее мне. Я сворачиваю фото и кладу обратно в блокнот. Затем я делаю быстрый вдох, позволяю триумфу просочиться сквозь меня и начинаю с первого вопроса.

– Вчера ты упомянула, что сначала общалась только с отцом и дочерью. Значит ли это, что потом появился кто-то еще?

– Да.

Глава 24 Джессика

До обеда мы должны были оставаться в комнате Клары. Иногда меня выпускали с чердака лишь к полудню. Я не понимала почему. Мне часто было страшно, что обо мне просто забыли или что с ними что-то случилось, а я так и останусь заперта здесь до конца своих дней. Я представляла, как грабитель убивает их обоих и выносит из дома все вещи и трофеи животных, даже не подозревая, что на чердаке есть кто-то еще. Мои крики и мольбы о помощи оставались без ответа. То ли потому, что верхний этаж был так хорошо изолирован, то ли потому, что на меня попросту не обращали внимания.

Однажды утром я сидела с Кларой на ковре в детской и рисовала по ее указаниям яблоню, пока она сама рядом выводила каракули.

Было что-то успокаивающее в скольжении восковых мелков по бумаге. Мне удалось на какое-то время сбежать от реальности, в которую я попала. Пока не открылась дверь.

В комнату заглянула женщина со светлыми волосами до плеч, полными губами и пухлыми щеками.

– Я знаю, что сегодня мне нельзя заходить в комнаты. Но я кое-что уронила, и теперь плитка в ванной разбита, – сказала она с восточноевропейским акцентом.

Мы с Кларой сидели и смотрели на нее. Я была настолько ошеломлена, что не могла вымолвить ни слова, и, прежде чем мой мозг успел осознать происходящее, из коридора раздался голос отца.

– Уходи, сейчас же! – крикнул он, после чего женщина быстро отвернулась, и дверь захлопнулась. Вскоре после этого в замке повернулся ключ.

Я уставилась на дверь и сказала шепотом:

– Кто это был?

Клара провела синим мелком по бумаге, рисуя небо.

– Это Дарья.

В груди все застыло от шока.

– Дарья?

Значит, в этом доме был кто-то еще. Кто-то, кто, возможно, даже не знал о моем существовании. Кто-то, кто мог бы мне помочь.

– Она покупает нам еду и витамины. И убирает все.

Я вспомнила о таблетках, которые Клара пила после каждого приема пищи. И о звуке пылесоса, который я слышала иногда по утрам. До того времени я всегда думала, что это ее отец наводил в доме порядок. И вдруг до меня дошло, отчего в подвале была такая грязь и почему меня порой выпускали с чердака лишь к полудню. После этого в детской Клары все становилось чистым и всюду чувствовался цитрусовый запах.

В коридоре раздался какой-то грохот и стук, а затем заработал пылесос. Мои щеки пылали. Синтетическое платье прилипло к коже, мне было так жарко. Желание забарабанить в дверь стало настолько сильным, что я уже была готова вскочить. Но взгляд Клары удержал меня на полу. Я не могла позволить себе ошибок.

Она сунула мне в руку темно-зеленый мелок.

– А теперь нарисуй птиц на небе.

Я взяла мелок и уставилась на рисунок, вернее, смотрела сквозь него, в то время как мои мысли были заняты лишь этой женщиной. Я должна была что-то сделать, ухватиться за шанс. С другой стороны, я не хотела все испортить. Если бы я закричала о помощи, отец Клары наказал бы меня за это. Или того хуже. На ум сразу пришла мастерская в подвале.

Нет, я не могла допустить ошибки. Женщину наверняка будет легко успокоить. «Дети просто играют», – большего ему и не нужно будет объяснять.

Я нарисовала на бумаге небольшую дугу, мелок выскальзывал у меня из пальцев.

Я вытерла пот о платье.

– А как часто приходит Дарья?

– Время от времени.

– И надолго она остается?

Клара с подозрением посмотрела на меня.

– Зачем тебе это знать?

Я пожала плечами. Не стоило быть слишком любопытной.

– Просто так. Я не знала, что у нас есть домработница.

– Она приходит только по утрам, убирает и пылесосит, а потом снова уходит. – Клара ткнула в лист бумаги. – Здесь тоже должна быть.

Я нацарапала вторую ласточку, слишком неровно, слишком быстро. Я не могла сосредоточиться. Нужно было что-то придумать, пока Дарья еще здесь.

– Нам нужна корзина для яблок. Вот здесь. – Клара снова ткнула в листок.

Я тихо вздохнула и нарисовала корзину, машинально, некрасиво. Тем временем в голове у меня проносились мысли о том, который час. Мой желудок уже давно урчал. Это был знак, что скоро обед. Значит, до этого Дарья уже должна будет уйти.

– Ты нарисовала дерево таким высоким. Теперь нужно нарисовать лестницу, чтобы можно было сорвать яблоки. Потому что я не смогу до них дотянуться, видишь? – Клара постучала пальцем по маленькому человечку, который должен был изображать ее саму, с круглым животом, круглой головой и четырьмя палочками вместо рук и ног.

Мне очень хотелось сказать ей: «Почему бы тебе самой не нарисовать эту чертову лестницу?» У меня уже не хватало нервов на ее прихоти. Голова шла кругом. Мне нужно было что-то придумать, а это не получалось сделать, потому что я постоянно выполняла указания Клары. У меня был только один шанс, а что, если ее отец не захочет больше рисковать и отныне всегда будет запирать меня на чердаке, как только Дарья будет появляться в доме?

Клара, ворча, сунула мне черный карандаш и посмотрела на меня нахмурившись. Я нарисовала дурацкую лестницу у дерева.

– А теперь ты должна нарисовать себя на лестнице и сорвать для меня яблоко.

Я подняла взгляд и посмотрела ей в глаза. Уголки рта девочки растянулись в мерзкой улыбке. Она знала, что мне больше не хочется рисовать.

– Сделай это сейчас же! – приказала Клара.

Внутри меня разгорался гнев, смешанный с отчаянием.

Я взяла карандаш.

– Все, что тебе нужно сделать, – это вытянуть руку, и ты сможешь сделать это без посторонней помощи. – Я провела линию, изображающую ее руку, через весь рисунок, до самого яблока.

Клара больше ничего не сказала. С открытым ртом она смотрела на линию, которая торчала из ее человечка, словно антенна.

Пылесос перестал работать. Не знаю, как давно. Стало очень тихо.

– Ты испортила рисунок! – Потрясенные слова Клары ворвались в тишину.

Мое сердце билось, словно дикая птица в клетке. Мне нужен был звук извне, подтверждение того, что Дарья все еще здесь.

– Убери это! – взвизгнула девочка. – Немедленно убери это!

– Успокойся! – прошипела я в ответ. Голова гудела. Я хотела услышать, там ли еще Дарья. Я должна была как-то обратить на себя внимание.

– Ты сделала это нарочно! – Клара сердито посмотрела на меня. – Друзья так не поступают!

– Я тебе не подруга. Я просто твоя кукла. Вы заперли меня здесь! Вы меня похитили! – Мой голос был таким громким, что Дарья должна была услышать меня, если она все еще была там.

Я вся дрожала. Что, если отец Клары услышал меня? Нет, пожалуйста, пожалуйста.

Было снова тихо.

Клара с возмущением посмотрела на меня. Словно не понимая, что я пытаюсь сказать. Словно я внезапно окончательно сошла с ума.

Она с разочарованием опустила глаза, и в ее голосе послышались слезы.

– Я просто хотела, чтобы ты сорвала мне яблоко.

А теперь она еще и вела себя так, будто этоона жертва.

– Куклы не стоят на лестнице! – закричала я. – Они неподвижно лежат где-нибудь в траве!

Я взяла красный карандаш и нарисовала на лужайке нечто злое. Вложила в него всю свою ярость. Упущенный шанс, страх, что такой возможности больше никогда не представится, разочарование, беспомощность и всю ненависть, которую чувствовала.

Клара сделала глубокий вдох и выдох. Несколько раз подряд. Она часто задышала. Все громче, все быстрее. Ее бледное лицо стало вишнево‐красным. А потом это произошло.

Она набросилась на меня, прижала руку к моему лицу. Что-то врезалось мне в шею, раздался тихий треск. Она снова оттолкнулась от меня, зарычала и встала передо мной. Из ее правого кулака свисали две золотые нити, лицо все еще было ярко-красным. Ее глаза извергали искры. И тогда я поняла, что это был за звук. То, что она держала в руке, было цепочкой моей мамы.

Я схватилась за шею, ощутив лишь голую кожу. Жестокая реальность пронзила меня, словно ледяной поток.

Клара отступила на шаг, потянула мою самую дорогую вещь обеими руками, злорадно усмехнулась и разорвала ее. Затем замахнулась и швырнула остатки цепочки, разбросав их по комнате.

Одна из них, звеня, приземлилась под кровать. Я не уследила за остальными. Я подползла к кровати и вытащила из-под нее обрывок цепочки. Небольшую часть. Но где же был морской конек? В панике я забегала глазами по комнате. В висках стучал пульс.

– Сейчас мы нарисуем новый рисунок, – сказала Клара, стоя надо мной. – Такой, где ты срываешь мне яблоко.

Глава 25

Все произошло так, как я и предполагала. С тех пор как Дарья ворвалась в детскую, меня больше не выпускали с чердака до самого обеда. Независимо от того, приходила домработница или нет.

С тех пор прошло два дня. И все это время я только и думала о том, как бы дать о себе знать Дарье.

Пока наконец в голову не пришла идея.

Дважды в неделю отец Клары наливал теплую ванну, чтобы как следует ее вымыть. И, разумеется, мое присутствие было обязательным.

Совершенно голая, в одном лишь парике, я сидела рядом с девочкой в ванне, прижавшись к краю, чтобы у нее было место для игр. Она терла мою кожу жесткой мочалкой до красноты, плескала мне водой в лицо, намыливала мои поджатые ноги и ерзала взад-вперед с такой силой, что я едва могла удержаться на месте из-за волн. К концу купания вода доходила нам лишь до бедер. Остальная же часть воды заливала пол в ванной.

Отцу Клары это не казалось забавным. Он настоял на том, чтобы мы убирали за собой это безобразие.

Пока Клара собирала воду губкой, мне в руки всучили швабру и красное ведро. Девочка взяла их из шкафа, который стоял между унитазом и раковиной. Того самого шкафа, где хранилось все необходимое для уборки: пылесос, веник, ведро, тряпки. Короче говоря, территория Дарьи.

Это был мой путь к свободе. И у меня уже была идея, как это сделать. Я просто оставлю ей записку.

Я прокручивала эту мысль в голове, но страх снова и снова не давал мне покоя. С тех пор как отец Клары показал мне свою коллекцию кукол, было ясно, что я больше не могу рисковать. А оставить записку – уже риск. Что, если он найдет ее раньше Дарьи или она в замешательстве сама покажет записку?

Нет, это слишком опасно. Я отбросила эту идею. Нужно было придумать что-то получше.

Когда солнце стояло уже высоко в небе, в замке повернулся ключ. Отец выпустил меня из моей тюрьмы. Как только я увидела Клару, сидящую на кровати с балдахином, с хитрой ухмылкой на лице, я поняла, что она что-то замышляет.

Она дождалась, пока отец выйдет из комнаты, чтобы приготовить обед, затем спрыгнула с кровати и прошептала:

– Я кое-что нашла.

Теперь она улеглась на пол и заползла под кровать таким образом, что видны остались лишь ноги.

Вскоре девочка выползла обратно.

Сначала я увидела лишь темную металлическую трубу, но, когда Клара высунула голову из-под кровати, я разглядела предмет в ее маленьких ручках. Я в ужасе отступила назад. Она нашла ружье.

Девочка вскочила, ухватилась за приклад и поднесла ствол к щеке. Она точно знала, как его держать, и уж наверняка знала, как из него стрелять.

– Клара, опусти ружье, – сказала я.

Она тут же направила ствол в мою сторону. Я отступила. Она снова прицелилась в меня. Клара сильно пошатывалась, потому что ружье, конечно, было нелегким, но это не означало, что она не могла попасть в меня.

– Я – охотник, а ты – косуля, – сказала девочка и сделала шаг в мою сторону.

Я застыла, словно каменная, уставившись на ее маленький указательный палец, лежащий на спусковом крючке. Мое сердце бешено колотилось.

– Пожалуйста, опусти, – повторила я, протягивая к Кларе обе ладони, пытаясь хоть как-то удержать ее.

Наверняка она тайком принесла его из подвала. Вероятно, ночью, когда отца не было дома. Видимо, он не считал нужным прятать оружие в защищенном от детей месте.

– Ты должна прыгать через всю комнату, – крикнула она, – чтобы мне было сложно тебя поймать. Папа сказал, что косули очень пугливые.

– Послушай, Клара, это не игрушка. – Я пыталась убедить ее, хотя знала, что девочка меня не послушает. Никогда не слушала.

Ружье было тяжелым, Клара с трудом удерживала его, ствол постоянно ходил ходуном, раскачиваясь от моей груди до бедер. Если бы я сделала три шага к ней, то, возможно, мне удалось бы схватить его. Но что, если она меня опередит?

– Прыгай уже наконец, Салли. Иначе ты умрешь.

Клара немного выпрямилась, чтобы держать ружье поднятым.

Я раздумывала, что мне делать. Если я брошусь бежать, игра начнется. Слова бы ни к чему не привели, и я была слишком напряжена, чтобы перехитрить ее.

Я протянула руку и очень медленно шагнула в ее сторону. Я успела сделать лишь шаг, когда она нажала на спусковой крючок.

Раздалось тихое «клац».

Прошла секунда, прежде чем я осознала, что ружье не заряжено. Напряжение рухнуло, словно карточный домик. Боже, как же мне повезло!

– Ты должна лечь на пол, – сказала Клара. – Я же тебя подстрелила.

Я подчинилась. Я легла и почувствовала такое облегчение.

Все могло закончиться совсем иначе.

Я могла умереть.

В тот же вечер я стащила из коробки один из мелков Клары и незаметно пронесла его на чердак. Потому что после произошедшего я поняла, что моя жизнь висит на волоске, даже если я не рискую.

Перед тем как лечь в постель и дождаться проверки отца Клары, я достала мелок из носка и спрятала его под матрас.

Теперь мне не хватало лишь листка бумаги, чтобы написать записку Дарье и спрятать ее в ведре для уборки.

– Может, нарисуем картинку? – предложила я Кларе на следующий день.

Я понимала, что не смогу просто вырвать лист из ее альбома для рисования так, чтобы она не заметила. Но если я спрошу ее, могу ли взять ее рисунок в кукольный домик, потому что он такой красивый, и скажу ей, какая она талантливая и что для меня будет честью поставить картинку на свой комод, она точно не откажется.

– Нет, я не хочу рисовать, – ответила Клара. Прямо и беспощадно. – Мы будем собирать пазл.

Она достала коробку из шкафа. В пазле было сорок девять деталей, на картинке был изображен цирк с ареной, где резвились львы, слон, тюлень с мячом на носу, клоун и канатоходец. А вокруг – толпа зрителей. Я сбилась со счета, сколько раз мы собирали этот пазл за время моего заточения. Я могла собрать его с закрытыми глазами. Пока для Клары каждый раз было новым испытанием собрать рамку, я сортировала детали для центра. Когда я поставила канатоходца на свое место, в голове родилась идея. Она напомнила мне слова, которые часто повторял мой отец: «Если у тебя есть цель – путь найдется сам собой». Именно так и произошло.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спросила я Клару, стараясь, чтобы голос звучал без всякого умысла.

Она оторвала взгляд от пазла и нахмурилась.

– Я имею в виду, кем по профессии. Когда станешь взрослой.

– Не знаю. Может быть, королевой? – Когда Клара погружалась в один из своих вымышленных миров, можно было буквально видеть, как в ее голове прокручивается фильм. Она смотрела вдаль, слегка поджав губы. – У меня будет большой замок, пять пони и много блестящих платьев.

Да, и все будут плясать лишь под ее дудку.

– Я всегда хотела стать летчицей, – сказала я, мечтательно глядя в потолок.

– На самолете?

– Да. Ты когда-нибудь летала на нем?

Конечно, я не ждала, что она ответит «да». Так оно и вышло.

– Я не смогу летать на самолете, – сказала Клара.

– О нет, я уверена, что сможешь. Подожди, я покажу тебе!

Я вскочила и побежала к полке, где лежали принадлежности для рисования. Видимо, я разожгла ее любопытство, потому что девочка не стала протестовать. Я достала из ящика альбом и вернулась с ней.

Она молча наблюдала, как я хватаю чистый лист и вырываю его.

Затем я начала его складывать. Клара следила за каждым моим движением.

– Самолетик! – прошептала она, когда я держала готовое к взлету творение между большим и указательным пальцами.

– А теперь я покажу тебе, как это делает летчица.

Я встала у лестницы, замахнулась и запустила бумажный самолетик через комнату. Он прочертил прямую линию в направлении сундука с игрушками. Клара с удивлением наблюдала за ним. Когда он рухнул на пол прямо перед сундуком, она подскочила и подняла его.

– Ты тоже хочешь такой? – спросила я.

– Я хочу самый большой самолет! Больше, чем «Дамбо».

– Конечно!

Я оторвала новый лист и показала, как складывать самолетик.

– Если загнуть концы крыльев вверх, он полетит еще быстрее.

Клара посмотрела на меня так, как никогда до этого. Она улыбалась и раньше, но в этот раз улыбка была особенной, искренней и отражалась в ее глазах. Девочка сияла так, словно я подарила ей величайшую радость этим самолетиком. Я находилась в замешательстве, потому что еще никогда не видела ее такой счастливой. Она казалась другим человеком.

После нескольких неудачных попыток Клара поняла, как складывать лист, и вскоре по всей комнате были разбросаны бумажные самолетики. На кровати, на ковре, на лестнице и даже на подоконнике.

Пока мы собирали их и снова запускали, я незаметно сунула один из них под платье. Ткань так плотно обтягивала мою талию, что самолетик держался намертво. А поскольку Клара была увлечена, запуская свои творения по комнате, она даже не заметила, что одного не хватает.

Но позволить себе довольную улыбку я смогла лишь вечером, когда ее отец запер меня на чердаке.

Мне пришлось не спать до самого рассвета, потому что тогда было достаточно светло, чтобы написать Дарье записку. К тому же была велика вероятность, что отец Клары еще спит. Хотя мне пока не удалось обнаружить камеру ни в мебели, ни в белых деревянных балках, я не могла сбрасывать со счетов то, что он может следить за мной из своей мастерской и здесь.

Я ненадолго остановилась и сделала глубокий вдох. Надеюсь, я не совершила самую большую ошибку.

Я отбросила тревожные мысли, развернула бумажный самолетик и оторвала от него кусочек. Я потерла тупой конец мелка о бумагу, пока он не стал достаточно острым, чтобы можно было написать строки, которые я прокручивала в голове всю ночь:

Дарья, мне нужна ваша помощь. Меня зовут Джессика Таннер. Отец Клары похитил меня и держит здесь в плену. Пожалуйста, обратитесь в полицию и скажите им, где я нахожусь. Вы единственная, кто может мне помочь.

Я спрятала записку под платье, а мелок и остатки бумаги засунула под матрас. Затем я снова легла и попыталась поспать хотя бы несколько часов.

Глава 26

Ключ повернулся в замке ровно к обеду.

Пока я не доставляла хлопот, распорядок дня был одинаковым. За обедом Клара кормила меня объедками, которые сама не хотела есть, затем ее отец исчезал в подвале, а девочка использовала меня как подружку для игр. Так что до ужина, после которого меня снова запирали в кукольном домике, у меня был некий промежуток времени, в течение которого я могла передвигаться по первому этажу, пока это позволяла Клара. Правда, она редко выпускала меня из виду.

После обеда она без умолку твердила о том, что́ хочет получить на свой предстоящий день рождения, и когда я наконец собралась осуществить свой план, сказав, что мне срочно нужно в туалет, она просто пошла со мной, чтобы продолжить свой словесный поток уже там.

– А когда мне подарят на день рождения лошадь, я назову ее Типпи. Вам с Лолой тоже можно будет иногда на ней кататься, – снисходительно сказала Клара, пока я усаживалась на стульчак и искала глазами скрытую камеру. Это, собственно, и была моя вторая проблема. Я не знала, в каких комнатах ее отец установил камеры наблюдения.

– Но может быть так, что Типпи этого не захочет, тогда только я…

– Клара, – сдавленным голосом я прервала ее. – Наверное, сейчас тут будет плохо пахнуть. Если не хочешь стоять в облаке неприятного запаха, тебе лучше подождать меня снаружи.

– Фу, – пискнула девочка, выбегая из ванной и захлопывая за собой дверь. Быстрее, чем я ожидала.

Я расслабилась и немного посидела, чтобы убедиться, что она больше не появится в дверях. С Кларой никогда нельзя быть уверенной.

Когда ничего не произошло, я наклонилась вперед. Сделав два глубоких вдоха, я завалилась на бок, свалилась с сиденья унитаза и ударилась плечом об пол. Около минуты я, неподвижно и неестественно выгнувшись, лежала на холодном кафеле и прислушивалась. Глаза закрыты, лицо расслаблено.

Если отец Клары действительно установил камеру в ванной, то должно было пройти не так много времени, прежде чем он появился бы в дверях, чтобы посмотреть, что со мной.

Но он не пришел. Ничего не происходило.

Может быть, камера действительно была только в коридоре? Пришлось рисковать.

Я поднялась и неуверенным шагом добрела до шкафа с принадлежностями для уборки. Изнутри до меня донесся резкий цитрусовый запах. Я вытащила записку из-под платья и положила ее в красное ведро рядом с пылесосом. Я накрыла ее тряпкой, чтобы мое послание не бросалось в глаза.

Теперь оставалось лишь надеяться, что Дарья первой обнаружит записку и захочет освободить меня из этого ада.

Чтобы проверить, приходила ли она убираться, я в тот же день тайком оставила следы. Волосок от парика, который обронила в комнате Клары рядом с лестницей, несколько крошек под обеденным столом, которые небрежно смахнула со стола рукой после того, как Клара накормила меня кусочком хлеба.

Каждый вечер, сидя на краю ванны в ожидании, пока Клара протрет мне лицо салфеткой, я чувствовала, как бешено колотится сердце. Не слишком ли опрометчиво я поступила, положив записку в ведро? Прошло уже три дня, а Дарьи все еще не было. Волос из парика по-прежнему лежал рядом с лестницей, а крошки – под столом. Стоит случиться какой-нибудь неприятности, вроде недавнего потопа, устроенного Кларой, и ее отец или сама девочка достанут ведро из шкафа, и мне придет конец.

Мне приходилось буквально заставлять себя не смотреть постоянно на шкаф, пока Клара терла мое лицо. На этот раз это заняло чуть больше времени, чем обычно, потому что она непременно захотела накрасить меня маркером, который, вероятно, стащила из мастерской в подвале.

Когда ее отец увидел черные линии под моими бровями и большие, неправильно очерченные губы, он лишь покачал головой и забрал маркер.

Тот факт, что Клару никогда не привлекали к ответственности, даже когда она подвергала мою жизнь опасности, лишь укрепило мою уверенность в том, что записка в ведре стоила того, чтобы рискнуть. Я должна была выбраться отсюда, потому что в следующий раз мне может не повезти и девочка разрисует меня не просто маркером.

И так я прождала еще один день. Вернее, одну ночь, потому что когда в следующий раз отец Клары выпустил меня из клетки и я спустилась вниз, то мне показалось, что в воздухе витал легкий цитрусовый аромат. Я оглядела детскую комнату и заметила, что все выглядит аккуратно и прибранно. Волоска от парика тоже не было.

Отец Клары вел себя как обычно. Что было тоже хорошим знаком, потому что, если бы Дарья рассказала ему о моем призыве о помощи, выражение его лица наверняка было бы иным.

Теоретически мне оставалось лишь ждать, пока не появится полиция, но мне, конечно, захотелось проверить, оставила ли Дарья ответ, и для этого мне снова было необходимо побывать одной в ванной. Мне нужен был другой предлог, потому что сегодня Клара не отходила от меня ни на шаг, словно маленькая собачонка.

– Кажется, я не могу переварить цветную капусту. Меня сильно тошнит, – сказала я после того, как отец девочки скрылся в подвале.

Клара, которая в это время стаскивала все подушки с дивана, чтобы построить пещеру, с удивлением посмотрела на меня. Я стояла рядом с ней и демонстративно держась за живот.

– Но я тоже съела много цветной капусты. – Она вскочила и принялась двигать кофейный столик, упираясь в него всем своим весом.

На самом деле она съела всего две ложки, половина содержимого которых упала обратно на тарелку. Бо́льшую часть Клара запихнула мне в рот. Хотя ей бы не помешало съесть хоть раз немного больше пары ложек. Она становилась все худее, а тени под глазами – все темнее.

– А куклу тоже может тошнить? – спросила девочка.

– Если она съела слишком много.

– Но я не хочу, чтобы тебя стошнило в моей пещере.

– Я тоже этого не хочу. – Я прикрыла рот ладонью. – Поэтому я лучше пойду в ванную, пока не поздно.

Она проводила меня взглядом, когда я пронеслась мимо нее к двери. Надеюсь, на этот раз Клара останется на месте и продолжит строить свою дурацкую пещеру.

Оказавшись в ванной, я с облегчением убедилась, что она не сочла нужным последовать за мной. Что заставило меня быть настороже, потому что в последнее время это было нехарактерно для нее.

Я захлопнула за собой дверь и подождала еще несколько секунд, прежде чем открыть шкаф с инвентарем для уборки.

В красном ведре лежала тряпка. Не та, что я положила поверх записки, чтобы спрятать ее. Эта была желтой, а моя – светло-голубой. Я судорожно отодвинула ее в сторону и обнаружила в ведре свою записку. Она больше не была сложена. Она была скомкана.

Плохой знак.

– Салли? – послышался детский голос Клары.

Я быстро достала бумажный комок, зажала его в кулаке и закрыла дверцу шкафа. Затем я бросилась к унитазу, встала над ним на колени и сделала вид, что меня рвет. За моей спиной открылась дверь. Я то хрипела, то судорожно вздыхала, прекрасно зная, что девочка стоит в дверях и наблюдает за мной. Мои жалкие звуки эхом отдавались в унитазе.

Я, наверное, представляла собой жалкое зрелище, нависая над унитазом и борясь с собственным телом. Меня и вправду немного затошнило, потому что скомканный листок бумаги серьезно беспокоил меня. Тем не менее я не должна была переусердствовать, чтобы Клара не додумалась позвать отца.

Правой рукой я нащупала кнопку смыва и нажала на нее. Вода хлынула с шумом и брызнула мне в лицо мелкими каплями. Я простонала еще несколько раз, затем вытерла рот тыльной стороной ладони и с измученным выражением лица повернулась к Кларе.

Я вздрогнула и отшатнулась от шока. Потому что в дверном проеме стояла не Клара, а ее отец.

– Кажется, Салли заболела, – услышала я слова девочки. Она стояла где-то позади или рядом с ним. Я не могла ее разглядеть.

– Тогда ей нужно лечь в постель, – сказал мужчина, пристально глядя на меня, будто зная, что сейчас творится в моей голове.

Глава 27

Клара протиснулась мимо отца и помогла мне подняться, подхватив своими маленькими пальчиками мой локоть.

– Давай, Салли, отведем тебя в постель.

Ее голос звучал мягко и заботливо. Она поддерживала меня так, словно я была немощной старушкой. Я сохраняла видимость и позволила ей вести себя. Дышала тяжело и сутулилась, чтобы у ее отца не осталось сомнений в том, насколько мне плохо.

Она повела меня наверх, на чердак. Ее отец последовал за нами. Он остановился у стальной двери и наблюдал, как Клара откидывает одеяло, чтобы я могла лечь в постель.

Он смотрел на меня с таким пристальным вниманием, что смятая записка в руке будто обжигала кожу. Я ждала каждую секунду, что он заметит мой сжатый кулак и прикажет разжать его. Мне хотелось спрятать руку за спину, но это бы лишь вызвало у него еще больше подозрений.

Клара отошла в сторону, и я легла в кровать, позволив ей укрыть меня до самого подбородка.

– Салли поправится? – спросила девочка отца, печально глядя на меня. Что было полным абсурдом, потому что обычно ей было абсолютно плевать на мое самочувствие.

– Мы приготовим твоей кукле суп, и тогда ей наверняка станет лучше.

Клара кивнула и вышла вслед за отцом из комнаты. Как бы я ни не любила ее, в тот момент мне было немного жаль девочку. Она выглядела совершенно подавленной. Словно и вправду боялась за меня.

Ее отец еще несколько секунд смотрел на меня, затем закрыл дверь и задвинул засов. Похоже, он не доверял мне. Или это был просто его обычный запугивающий взгляд? А может, он хотел заставить меня поверить, что читает мои мысли? Словно немая угроза, чтобы я не совершала ошибок?

Ему не стоило беспокоиться. Судя по всему, живой мне отсюда не выбраться. Я вытащила руку из-под одеяла и посмотрела на скомканную записку. Если бы Дарья хотела мне помочь, она бы не скомкала записку. Она бы взяла ее с собой и показала в полиции, чтобы доказать, что говорит правду.

Я развернула бумажку, пока написанные мною строки полностью не предстали перед глазами. Может, она боялась потерять работу или думала, что все это просто глупая шутка. А может, ей просто плевать на меня.

Я держала записку перед собой и заметила, что на обратной стороне что-то написано. На обороте сквозь бумагу проступала какая-то надпись.

Я быстро перевернула записку.

Я не могу пойти в полицию. Мне очень жаль. Я вытащу тебя. Завтра в одиннадцать.

Секунду я просто смотрела на текст. «Нет, это невозможно», – была моя первая мысль. Как она собиралась это сделать? Отец Клары запирал меня на чердаке каждое утро. И он мог все видеть через камеру в коридоре. Возможно, Дарья этого не знала. Я должна была сообщить ей.

Я села, достала из-под матраса мелок и бумагу. Мои ладони вспотели, пока я отрывала листок, потому что Клара и ее отец могли вернуться в любой момент.

Я писала так быстро, как только могла. О том, что по утрам меня запирали на чердаке, что я не могу просто так выйти из дома, что в коридоре есть камера наблюдения и он бы нас увидел.

Я хотела предложить другие способы, как еще Дарья могла бы мне помочь, но ничего не приходило на ум.

Мой взгляд метнулся к двери. Послышался шум и шаги на лестнице. Я судорожно собрала клочки бумаги. В замке повернулся ключ. Я запихнула все под матрас и забралась под одеяло в тот самый миг, когда дверь открылась. Отец вошел с пластиковой миской. Запахло куриным бульоном. Клара проскользнула под его рукой, пока он придерживал тяжелую дверь. Сердце бешено колотилось.

Девочка присела на край кровати рядом со мной с ложкой в руке. Разумеется, она собиралась кормить меня.

Ее отец подождал, пока я сяду, затем поставил миску мне на колени и оставил наедине с Кларой.

– Лейси тоже заболела, – сказала она, помешивая ложкой суп. – У нее поднялась температура, потому что лоб был очень горячий.

Клара положила ложку и коснулась своей маленькой ручкой моего лба.

– Ты не горячая. – Она улыбнулась.

– Кто такая Лейси?

– Моя другая кукла. Которая была у меня до тебя.

Я резко вздохнула. Девочка, которая лежала на верстаке в подвале. Естественно, ее настоящее имя было не Лейси.

– Что с ней случилось? – спросила я, хотя уже давно это знала. Клара убила ее. Она заставила ее выпить чистящее средство.

Девочка сунула мне в рот ложку бульона. На вкус он был таким соленым, что я невольно скривилась.

– Она сломалась.

На фотографии над верстаком Лейси выглядела еще живой. Но я могла и ошибаться. Возможно, к тому моменту она уже была мертва. Должна была быть мертва. Я не хотела представлять, как отец Клары заживо сдирал с нее кожу.

– Папа давал ей витамины, чтобы она поправилась. Но она не хотела их принимать. Она все время только кричала.

Я открыла рот, но голос меня подвел.

– Она стала совсем злой, Салли. – Клара скривилась, прямо как тогда, когда я пыталась объяснить ей, что не бывает кукол, которые умеют разговаривать.

Следующая ложка показалась мне еще более соленой. Но я съела бы все до последней капли, как и полагалось в этом доме. Я бы не стала рисковать жизнью из-за пересоленного супа, как Лейси.

– Значит, она больше не поправилась? – спросила я, хотя в этом не было необходимости.

– Да, – вздохнула Клара и снова принялась помешивать суп. – Она не захотела принимать витамины.

Я боролась с желанием задать ей следующий вопрос, но мне хотелось выяснить, знает ли Клара, чем занимается ее отец в подвале. В конце концов, она спускалась туда несколько раз и, по идее, должна была их видеть.

– А ты знаешь, где она сейчас?

– На небесах, конечно.

Я фыркнула. Да, конечно, где же еще? Когда умерла моя бабушка и мы стояли у ее могилы, мама рассказывала мне то же самое: «Бабушка теперь на небесах, Бог присматривает за ней».

Меня всегда удивляло, как такое может быть, ведь ее положили под землю, а не на небо. К тому же я не хотела, чтобы бабушка была на небесах. Я хотела, чтобы было место, где я могла бы ее навещать всякий раз, когда мне было плохо, когда я скучала по ней.

Клара наверняка не поверила бы мне, если бы я сказала, что не существует никаких небес или рая, поэтому я даже не попыталась. Я не хотела ее злить. Не сейчас, когда мы говорили о таких вещах.

Пока она пыталась зачерпнуть остатки супа, я разглядывала ее маленькое личико. Интересно, что бы из нее вышло, будь у нее обычная нормальная семья? Как у меня в ее возрасте. Может быть, мы бы даже поладили. Может, тогда я бы сказала ей, что нужно лишь слегка наклонить миску, чтобы зачерпнуть суп.

– Ты вернешься, когда отнесешь миску? – спросила я после того, как она отказалась от попыток скормить мне остатки бульона.

Клара энергично кивнула и соскользнула с кровати. Оставшийся суп пролился на одеяло.

Когда она вернется, я заставлю ее отпустить меня в туалет. Но сначала было необходимо написать записку Дарье. И сделать это я могла, только если Клара выйдет из комнаты на несколько минут.

Она остановилась в дверях и снова повернулась ко мне.

– Я хочу, чтобы ты поправилась, Салли. – Ее подбородок задрожал, в глазах заблестели слезы. – Я не хочу, чтобы ты оставляла меня одну. Мы ведь сейчас так хорошо ладим.

В ее голосе было столько боли, столько печали и беспокойства, что мое сердце внезапно смягчилось. Меня тронуло то, как Клара стояла с поникшими плечами, в одной руке пластиковая миска, в другой – ложка, а в глазах – море слез. Она действительно боялась меня потерять.

Я позвала ее к себе:

– Иди сюда.

Она поставила миску на пол, подбежала ко мне и обняла. Так же, как при нашей первой встрече. Ее тело казалось еще более худым и хрупким в моих объятиях.

– Ты не должна сломаться, Салли.

– Не сломаюсь.

Только не в этом доме.

– Обещаешь, что всегда будешь со мной? – Тихий всхлип заставил маленькое тело Клары содрогнуться.

Я закрыла глаза и почувствовала ее боль как свою собственную. Я знала эту боль, я знала ее слишком хорошо.

– Обещаю.

Она села. Легкая улыбка вытеснила часть печали из ее глаз. Затем она соскользнула с кровати, подхватила пустую миску и вышла из комнаты. Я впервые почувствовал себя виноватой за то, что солгала ей.

Клара захлопнула за собой дверь, и в комнате воцарилась тишина. Я отсчитала несколько секунд и, когда стало тихо, сделав глубокий вздох, натянула на голову одеяло и достала из-под матраса начатое послание.

У Дарьи был лишь один способ вытащить меня из этого дома. Она должна была передать сообщение кому-то, кто, прочитав его, всерьез забеспокоился бы обо мне.

Сестра Агата меня недолюбливала, наверняка она была рада, что меня больше нет. Я даже не была уверена, что она вообще воспримет мое сообщение всерьез.

На ум приходил лишь один человек, который мог бы сделать все что угодно, если бы узнал, что мне нужна ее помощь.

Гитта Гейне. Лучшая подруга моей мамы. Когда у меня еще были родители, Гитта была для меня как тетя. Мы постоянно навещали ее у маленького пруда. Она жила в первом доме с правой стороны. Бахштайнштрассе, 1. Гитта научила меня шахматам и судоку, а когда она рассказывала о своих путешествиях, я могла слушать ее часами. Гитта всегда была рядом, когда я в ней нуждалась. Она несколько раз забирала меня из школы, потому что маме, как она всегда говорила, слишком часто не хватало времени. Я знала, что могу доверять Гитте, потому что мама тоже ей доверяла.

Поэтому я написала ей сообщение, добавила ее адрес и попросила Дарью отправить мое послание без обратного адреса. Так никто не узнает, что это Дарья мне помогла. Ей нечего было бояться.

Глава 28

Когда Клара вернулась с пустым ведром для краски, я поняла, что просто так попасть в ванную, чтобы оставить записку, мне не удастся.

– Клара, мне очень нужно в туалет, – все же попыталась я, встав с кровати и держась за живот – именно там, где я спрятала записку под платьем.

Она поставила ведро рядом с кроватью.

– Но папа сказал, что ты должна оставаться в кукольном домике, пока не поправишься окончательно. А я хочу, чтобы ты поправилась!

– У меня все хорошо. Я больше не болею.

– Лейси тоже так говорила. А теперь она сломалась.

– Клара, я серьезно. Меня просто немного тошнило. Я съела слишком много цветной капусты. Смотри… – Я протанцевала до двери. – Я могу нормально ходить и даже спуститься по лестнице. – Я нажала на ручку и потянула дверь на себя.

– Нет! – запротестовала Клара и схватила меня за платье. – Ты должна снова лечь!

Я попыталась вырвать край юбки из ее рук, но она так крепко вцепилась в нее, что у меня не осталось иного выхода, кроме как оттолкнуть девочку в сторону. Она потеряла равновесие, отпустила меня и плюхнулась на пол.

– Прости, – сказала я, но сейчас было не время плясать под ее дудку. Я побежала вниз по ступенькам.

– Салли! – позвала меня Клара, но я ее не послушала.

Пока я пересекала детскую, она стояла на верхней ступени лестницы и с тревогой смотрела, как я спешу через открытую дверь в коридор.

– Я быстро схожу в туалет, а потом мы поиграем, хорошо? – крикнула я ей, а затем скрылась из виду.

Я ворвалась в ванную. Повернула так резко, что чуть не поскользнулась на кафеле в своих туфлях.

Захлопнув за собой дверь ванной, я вытащила записку из-под платья. Пальцы дрожали, на лбу выступила испарина. Мне нужно было торопиться. Быстро распахнув дверцу шкафа, я бросила записку в красное ведро для уборки и принялась искать тряпку.

– Она в туалете, – услышала я немного обиженный голос Клары.

К черту тряпку! Я сунула швабру в ведро, закрыла дверцу шкафа, и в тот момент, когда я убрала руку с ручки, дверь в ванную распахнулась.

– Что ты здесь делаешь? – закричал отец Клары так громко, что я прочувствовала вибрации его голоса всем телом. Мои кости буквально дрожали.

– Мне было очень нужно, – заикаясь, пролепетала я и тяжело сглотнула.

Он подошел ко мне, на лбу залегла глубокая морщина. Я отступила, но он схватил меня за руку, крепко сжал и ударил по лицу. С такой силой, что я отлетела спиной к раковине. Перед глазами замелькали белые вспышки, резкая боль пронеслась от переносицы прямо в мозг.

Его рука вновь устремилась ко мне. Я прижала голову, прикрыла ее обеими руками и оцепенела. Если у меня будут синяки, промелькнуло у меня в голове, будет ли моя кожа вообще пригодна, чтобы из меня сделали чучело?

Из носа упала капля крови и разбилась о кафельный пол.

Я ждала, что он продолжит избивать меня, но он схватил меня за затылок и толкнул к раковине. Свободной рукой мужчина заткнул слив пробкой и включил воду. Мое тело охватила паника и сдавила его, словно веревка, перекрывая мне доступ к воздуху. Я попыталась вырваться из хватки, но отец Клары вдавил мое лицо в раковину, пока я не уперлась носом в ее керамическое дно. Вода потекла по голове, по лбу, а вскоре попала и в нос. Она стала красной от моей крови.

Я вцепилась в его руку, царапая и дергая, но мужчина был намного сильнее меня. Вода поднималась, бурлящая и холодная. Я прижалась лбом к раковине, чтобы ловить воздух хотя бы ртом, но воды становилось все больше и больше. Я кричала, пока вода не достигла моего горла, я кашляла и втягивала в легкие столько воздуха, сколько могла. Затем мой рот скрылся под водой.

Он хотел утопить меня. Он предупреждал меня. Я умру, он сделает из меня чучело, а Клара получит новую куклу.

Желание дышать стало невыносимым, голова грозилась вот-вот взорваться, мне нужен был воздух. Я боролась за свою жизнь, отчаянно дергаясь, слыша свои приглушенные визги прямо в голове. Я вцепилась руками в край раковины, изо всех сил упираясь в него. Под веками мелькали огоньки, в ушах стоял гул. Я теряла ориентацию в пространстве, а с ней и силы. Я открыла рот, чтобы сделать последний вдох под водой, как вдруг меня потянуло наверх. Громкий всплеск. Вода, затекающая под воротник. Воздух. Мои легкие хватали его, громко и жадно.

Но мужчина не дал мне много времени, чтобы прийти в себя. Его пальцы продолжали впиваться в мой затылок. Он с силой развернул меня к двери и вытолкал из ванной. Я кашляла и чувствовала вкус крови – она все еще текла у меня из носа.

Мой взгляд был затуманен водой, но я видела Клару, как она стояла там, прижавшись спиной к стене напротив ванной. Она смотрела на меня с открытым ртом и глазами, полными ужаса.

Клара впервые видела, как ее отец наказывает меня. Она знала о существовании наказаний, знала каждое из них, большинством из которых я была обязана ей. Но девочка никогда не видела этого вблизи. Отец никогда не делал этого у нее на глазах. Она не имела об этом представления. До сего момента.

Он протащил меня мимо нее. Капли, падающие с моего подбородка, оставляли красную дорожку до самого чердака.

Мужчина втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь. Ключ повернулся в замке. Затем наступила тишина.

Я вытерла воду с лица и губ. По костяшкам пальцев растянулась красная полоса. Я осторожно ощупала переносицу. С левой стороны ощущалась легкая давящая боль, но, будь мой нос сломан, он бы, наверное, болел намного сильнее.

Хотя мне следовало разозлиться, испугаться или хотя бы расстроиться, я ничего не чувствовала. Я была просто благодарна за то, что осталась жива. И что мне удалось оставить записку.

Но неизвестность не заставила себя долго ждать. Я не знала ничего о том, что происходило за пределами этих стен, потому что следующие несколько дней меня не выпускали даже поесть. Клара приносила мне чай и суп, забиралась ко мне под одеяло, чтобы не оставаться одной на целый день. Возможно, это был страх за меня, а может, просто капля жалости. Ее не смущало, что отец запирал ее вместе со мной в комнате и что здесь было холодно. Так холодно, что я мерзла даже под одеялом. Она хотела быть рядом со мной. Чувствовать меня, разговаривать со мной, опекать меня.

Перед тем как лечь спать, Клара всегда приходила ко мне с влажной салфеткой. Она садилась на край кровати и протирала ею мои руки и лицо. Гораздо нежнее, чем обычно.

– Ты поправишься, – обещала она и гладила меня по щеке.

К тому времени я уже смирилась с тем, что она верила, будто я больна. Я больше не пыталась разубедить девочку. Я перестала пытаться манипулировать ею. Для меня Клара больше не представляла шанса выбраться отсюда. Вместо этого не проходило и секунды, чтобы я не задавалась вопросом, попыталась ли Дарья вызволить меня отсюда, была ли она здесь, убиралась ли за это время и нашла ли записку. Наверняка пройдет несколько дней, пока Гитта получит мое сообщение и пока полиция найдет меня. Мне просто нужно было потерпеть.

– О чем ты думаешь? – спросила Клара. Конечно, от нее не ускользнуло, что мои мысли были совсем в другом месте.

– О своих родителях, – ответила я, и это не было ложью, потому что Гитта всегда ассоциировалась у меня с родителями. Как если бы кто-то спросил, о чем я думаю, когда слышу «красный».

Клара молча смотрела на меня.

– Ты часто думаешь о своей маме? – спросила я ее.

– Иногда.

– Ты скучаешь по ней?

Она кивнула.

– Хочешь рассказать мне, где она?

Клара резко покачала головой.

Так и знала.

Некоторое время мы молчали. Я надеялась, что у нее все же хватит смелости нарушить молчание. Я чувствовала, что девочка о чем-то думает, но она ничего не сказала. Вместо этого Клара смотрела на мое лицо, а затем перевела взгляд на шею.

– Мне очень жаль, – сказала она, ткнув указательным пальцем по ложбинке между ключицами.

– Что тебе жаль?

В ее глазах заблестели слезы. Она шмыгнула носом и сказала:

– То, что было с твоей цепочкой. Я не хотела, чтобы она сломалась.

Я посмотрела на нее. Несмотря на то, что ее слова были не совсем правдой, я поверила Кларе. Казалось, она действительно сожалела.

– Ты сердишься на меня за то, что я ее сломала?

Мне не хотелось лгать, но и упрекать ее тоже, поэтому я сказала:

– Возможно, с моей стороны было тоже не совсем правильно испортить твой рисунок.

– Я уже простила тебя, – сказала она так по-детски. – Потому что ты мне нравишься. И я тебе нравлюсь.

Я задумалась, нравится ли она мне. Клара была маленьким избалованным чудовищем. Ей нельзя было доверять. Она думала только о себе и делала лишь то, что хотела. Но за последние несколько дней девочка показала мне и другую сторону, которую можно было бы назвать милой. Если бы она всегда была такой!

– Мы как Кики и Аманда, – сказала она и прижалась ко мне. – Мы лучшие подруги и всегда готовы помочь друг другу.

Ее слова еще некоторое время крутились у меня в голове. Пока до меня не дошло.

Вот чего Клара хотела все это время. Ей нужна была подруга, а не просто кукла. Она хотела подругу, которая была бы рядом с ней по собственной воле. Которая разделяла бы с ней радость и печаль. Как Аманда с Кики. Я была нужна ей для игр, чтобы слушать, чтобы жить, чтобы быть счастливой. Вот чего она желала все это время. А поскольку я ничего этого не хотела, Клара была груба со мной и требовала этого.

Я вспомнила, как блестели ее глаза, когда я показала ей, как сделать бумажный самолетик. Улыбка, наполненная счастьем. Как будто ее желание наконец-то исполнилось. Наконец-то я стала той подругой, которую она хотела. И теперь, когда Клара верила, что я смертельно больна, она боялась снова потерять эту дружбу.

Мне было бесконечно жаль ее, потому что именно это скоро и должно было произойти.

Наш разговор не давал мне покоя до глубокой ночи, и на следующий день настал момент, когда мне наконец-то снова разрешили покинуть чердак. И причину этого можно было прочесть на лице Клары. Когда отец отпер дверь, она вскочила в мою комнату с широкой улыбкой на губах.

– Сегодня мой день рождения, Салли! Мне уже пять. – Девочка подняла правую руку и растопырила пальцы.

– С днем рождения! – сказала я, лежа в кровати, потому что еще не знала, что с этого дня снова считаюсь здоровой.

Она подошла ко мне и протянула свой кулачок.

– Это тебе, – сказала Клара и разжала свои маленькие пальчики.

На ее ладони лежал крошечный предмет, от которого у меня на глаза навернулись слезы. Это был золотой морской конек моей мамы.

– Я нашла его рядом с ковром.

Мне захотелось обнять ее и прижать к себе.

Однако то, что она нашла мой кулон рядом с ковром, должно было насторожить меня. Но лишь когда я последовала за Кларой вниз по лестнице и обнаружила на ступенях две засохшие капли крови, явно моей, оставленные во время кровотечения из носа, во мне зашевелилось первое подозрение. Или Дарья просто не заметила их?

– Моя вечеринка вот-вот начнется! – Клара взяла со стола красочный картонный колпачок и надела его мне на голову. Должно быть, он был рассчитан на маленьких детей, потому что резинка, которую девочка затянула у меня под подбородком, впивалась в кожу. – Вы с Лолой можете посмотреть, как я открываю подарки, – сказала она и стащила куклу с сундука.

Я потянула за резинку, чтобы было не так больно, и обнаружила на полу еще одну каплю крови. Затем еще одну – перед дверью. И в этот момент я поняла, что Дарьи здесь не было. Значит, и моей записки она не находила.

– Дарья совсем не убиралась? – спросила я Клару.

– Она больше не придет, – ответила она и нахлобучила на голову Лолы картонный колпачок. – Она теперь на небесах.

Глава 29 Эвелин

Мы проверили все клининговые компании в округе, проверили всех сотрудниц по имени Дарья по району, но не нашли ни одной, подходящей под описание Джессики. Ханнес предполагает, что она находилась в стране нелегально. Это объясняет ее восточноевропейский акцент и нежелание обращаться в полицию.

Я включаю поворотник и поворачиваю на Бахштайнштрассе. Моя команда еще не знает, что я собираюсь заехать к Гитте Гейне. Я решила поставить коллег перед фактом, а не указывать на место, где, возможно, и нет ничего. Я не хочу опростоволоситься перед Болте. Я даже думала, не спросить ли его, почему он не допросил в свое время подругу Малены Таннер. Но я не в настроении слушать его оправдания, которые он использует, чтобы выставить все так, будто я ставлю под сомнение его компетентность. Хотя, возможно, я так и делаю.

Джессика упомянула, что Гитта Гейне живет в первом таунхаусе справа. Я паркую машину у проезда, едва проходимого из-за кучи снега, и разглядываю выкрашенный красной краской фасад. Видимо, госпожа Гейне очень смелый человек, потому что прилегающие соседние дома все выкрашены в белый или нежно-желтый цвета, так что ряд домов выглядит как спичка, лежащая на земле.

В соседнем доме женщина лет шестидесяти моет окна. Она явно заметила меня еще в машине. Я приветливо киваю ей, открывая скрипучую садовую калитку и пробираюсь по обледенелой брусчатке к входной двери госпожи Гейне.

Поднеся палец к дверному звонку, я замечаю, что на табличке написано не «Гитта Гейне», а «Пауль Опельт». На всякий случай проверяю номер дома. Он совпадает. Бахштайнштрассе, 1.

Я нажимаю на звонок и жду, когда дверь откроется.

– Пауля нет, – раздается голос соседки. Она высунулась из открытого окна и смотрит на меня. От ее дыхания в воздухе повисают крошечные облачка пара. – Он всегда приходит около половины шестого. Только в пятницу в два часа он уже дома.

– Вообще я искала Гитту Гейне.

– Она уже давно здесь не живет. Она вышла замуж и теперь носит фамилию Винтер.

– Вы не знаете, где она сейчас живет?

– Одну минуту. – Соседка исчезает в доме и закрывает окно.

Я потираю руки, потому что на улице очень холодно. У моего пальто слишком тонкая подкладка для этого времени года. Мне следовало бы проверить в системе, где сейчас живет Гитта, тогда я бы увидела, что ее фамилия изменилась. Но теперь я не могу просто так уехать.

Через несколько минут соседка открывает входную дверь. В одних тапочках и черно-белом домашнем костюме с узорами она подходит к садовой ограде и протягивает мне раскрытую записную книжку.

– Это адрес, который она мне дала. Но я не знаю, живет ли она там до сих пор. Прошло уже много лет.

Я достаю из сумки блокнот и записываю адрес. К счастью, это недалеко отсюда. Соседний район, кажется, я даже знаю улицу.

Я сажусь в машину и еду в центр. Я оказываюсь права. Улица проходит через торговый квартал с бутиками и закусочными. Я чувствую запах жареных колбасок-карри даже в машине. Свое свадебное платье я купила почти семь лет назад в свадебном магазине на перекрестке. Облегающее платье со шлейфом и вышитым лифом. В голове сразу же проносятся образы нашей свадьбы, как будто это было вчера. Запах губной помады и красных роз. Стулья, накрытые белыми чехлами для самых близких друзей и родственников. Классическая музыка. Мы с Николасом во время нашего первого танца. У меня дрожали колени от беспокойства и счастья. Он даже согласился взять мою фамилию, потому что знал, как я к ней привязана.

Я глушу двигатель, прощаюсь со своими воспоминаниями и смотрю вслед пожилому мужчине на противоположной стороне улицы, который гуляет со своим кокер-спаниелем. Засунув руки в карманы пальто, он останавливается через каждые несколько метров, пока собака обнюхивает землю. Еще мгновение наслаждаюсь теплым нагретым воздухом в салоне, затем открываю дверь, и холод окутывает меня.

Над магазинами расположены частные квартиры, и в одной из них, надеюсь, живет госпожа Винтер. Я перехожу улицу и иду по переулку, который, как я полагаю, ведет к квартирам. На одной из почтовых табличек я замечаю надпись «Винтер».

Я нажимаю на дверной звонок и, когда раздается жужжание, открываю дверь и вхожу в здание. Небольшая лестничная площадка с лифтом и черным мозаичным полом. Некоторое время я стою в растерянности, пока на втором этаже не открывается дверь.

Меня встречает женщина моего возраста. Каштаново‐рыжие локоны обрамляют ее приветливое лицо. На ней свитер оливкового цвета, видимо ручной вязки, и серая юбка длиной до щиколоток, тоже вязаная.

Я поднимаюсь по лестнице.

– Госпожа Винтер?

Она так энергично кивает, что ее кудри подпрыгивают. Робкая улыбка обнажает небольшую щель между верхними зубами.

– Меня зовут Эвелин Хольм. Я из уголовного розыска Фрайбурга, и у меня к вам несколько вопросов. – Я показываю свое удостоверение.

Ее улыбка исчезает. Женщина смотрит на меня так, будто я застала ее за сборкой бомбы.

– Ничего серьезного, – говорю я.

– О боже, я уже подумала, что с моим мужем что-то не так. Сегодня он поехал на молочный завод, чтобы продегустировать сыр, который собирается включить в ассортимент на следующей неделе. Ему принадлежит продуктовый магазин внизу, на первом этаже. У меня сразу возникло плохое предчувствие, потому что по прогнозу погоды сегодня утром говорили об опасности гололеда, а Мартин всегда ездит слишком быстро… Ну, так быстро, насколько разрешено, – оговаривается она, ведь я из полиции.

– Речь идет о вашей бывшей подруге, Малене Таннер.

Женщина поднимает брови, складывает губы в букву «о» и отступает на шаг в сторону.

– Может, зайдете?

В квартире пахнет корицей. На стенах висят плетеные тарелки и зеркала с наклеенной на них голубой мозаичной плиткой. Гитта приглашает меня в гостиную и указывает на винно-красный диван с разноцветными декоративными подушками. Я замечаю повсюду африканские статуэтки, грубо сотканные ковры, плетеные стулья и растения в разноцветных полосатых глиняных горшках. Любой торговец старьем позеленел бы от зависти.

Пока я осматриваюсь в комнате, похожей на музей, госпожа Винтер приносит стеклянный графин с водой и два стакана.

– Вы нашли Малену? – тонким голосом спрашивает она и присаживается на один из стульев. Деревянная плетеная конструкция поскрипывает, пока Гитта наливает воду.

– К сожалению, еще нет.

Вообще-то я надеялась, что она сможет сказать мне, где находится мать Джессики.

Я жду, пока женщина поставит графин обратно на стол, а затем говорю:

– Дочь Малены, Джессика, за последние несколько недель пережила нечто ужасное. Ее похитили, но ей удалось сбежать.

Госпожа Винтер в ужасе смотрит на меня.

– Боже мой. Как она?

– С ней все в порядке. Она очень храбрая.

– Почему ее похитили?

– Мужчина, который это сделал, живет очень уединенно и хотел, чтобы у его дочери была подруга для игр.

Я не говорю всех подробностей. Не обязательно, чтобы она все знала.

Гитта в изумлении качает головой.

– Джессика пыталась передать вам сообщение в надежде, что вы ей поможете.

– Я не получала сообщения. Я бы сделала все, чтобы вытащить Джессику оттуда, поверьте мне.

– Судя по всему, с вами не связывалась женщина по имени Дарья?

– Нет. А Джессика вообще знает, что я вышла замуж и переехала? С другой стороны, Бернадетт сразу бы мне позвонила, если бы кто-то спрашивал меня по старому адресу. Она в курсе всего, что происходит в округе.

Уверена, она имеет в виду соседку, которая дала мне адрес.

Госпожа Винтер с виноватым видом смотрит на свои руки.

– В последние годы я часто думала о Джессике. Мне следовало связаться с ней после исчезновения Малены. Я должна была поддержать ее. Когда произошел тот случай с ее отцом, у нее никого не осталось, даже меня. – Она нервно пощипывает безымянный палец.

Я прочищаю горло.

– Вы можете вспомнить день, когда исчезла ваша подруга?

– Меня не было в городе. В то время я была с Мартином в Лас-Вегасе, мы там поженились. Совершенно спонтанно. С копией Элвиса и слишком сладким тортом с масляным кремом, который купили за два доллара в супермаркете. Только для нас двоих. Я была влюблена, и все было идеально, как того и хотелось. – Гитта смотрит на золотое кольцо на своем пальце, которое намного проще моего.

Она делает глубокий вдох.

– Я узнала об этом, лишь когда мы вернулись в Германию. Я не видела Малену больше месяца. Потому что перед нашей поездкой в Америку я сильно нервничала из-за переезда. Эта квартира, – она делает широкий жест рукой, – принадлежит моему мужу, и внизу у него магазин. Поэтому было логично, что я перееду к нему, а не наоборот.

– Вы верите в то, что Малена сбежала?

Гитта качает головой.

– Если честно, то нет. Но когда встречаешь кого-то, ты порой совершаешь необдуманные поступки. Раньше я бы никогда не подумала, что выйду замуж в Лас-Вегасе. Я была одной из тех женщин, которые мечтали о сказочной свадьбе, в замке, с пышными цветочными композициями, фейерверком и сотней гостей. – Она смеется. – Но когда я встретила своего мужа, то потеряла половину своих подруг. Потому что у меня вдруг появились совершенно другие интересы. Я получила сертификат дайвера, каждую неделю ездила на велосипедную прогулку, мы часто…

– Простите, что прерываю вас, – извиняюсь я. – Но вы сказали «встречаешь кого-то». А разве Малена встретила кого-то?

Гитта берет стакан и делает глоток. Решительно ставит его обратно и смотрит мне в глаза.

– Я почти уверена, что у нее был роман с кем-то на стороне.

Глава 30

Роман на стороне. Неужели именно по этой причине Малена притворилась, что едет на семинар, которого на самом деле не существовало?

– С кем у нее был роман? – спрашиваю я.

– Я не знаю с кем. Это было скорее подозрение. Она не хотела в этом признаваться.

– И почему вы так подумали?

– В последний год перед исчезновением ее словно подменили. Иногда на ее губах появлялась озорная улыбка. Такая, какая бывает, когда думаешь о любимом человеке. И у нее почти всегда не было времени, ей часто приходилось уезжать по делам, иногда с ночевкой. Якобы потому, что в агентстве недвижимости, где она работала, сменился руководитель. – Гитта приподнимает левую бровь и поджимает губы, как бы подчеркивая, что считает это ложью. – С тех пор как мы познакомились в университете, мы собирались на бранч каждые две недели. Это было железно, я специально освободила для этого субботы. Но в последний год Малена все чаще и чаще отменяла наши встречи. И мне кажется, Франко об этом даже не знал. Он думал, что она со мной в городе. Однажды он прислал мне сообщение. Видимо, решил, что у Малены села батарея на телефоне, и попросил передать, что оставил ключ от квартиры под цветочным горшком, потому что ему срочно нужно встретиться с клиентом. А ее на самом деле не было со мной. Она так и не сказала, где находилась.

– У них в браке были проблемы?

– В последние несколько месяцев они почти ничего не делали вместе. Когда бывали у меня в гостях, я больше не чувствовала между ними теплоты. Хотя это скорее исходило от нее. Внешне она не подавала виду. Малена – человек гармонии. Она не любила говорить о проблемах. Делала вид, что их вообще не существует. У нее всегда все было хорошо. Но я никогда ей не верила, потому что, когда все в порядке, к психотерапевту не ходят.

– Она проходила терапию?

– Она называла это профилактической заботой о душе. Психотерапевт был озабоченным уродом, который домогался ее. Он даже звонил ей на мобильный по вечерам и в выходные, чтобы спросить, как у нее дела. Якобы это входило в его терапевтические обязанности. Думаю, ей это льстило, ведь выглядел он неплохо.

Меня бросает в жар, потому что это звучит знакомо.

– Вы знаете его имя?

– Доктор Виккерт. – Она делает акцент на первую букву, словно это откровение. – С буквой «В», как в слове «вставил».

Я даю себе время немного осмыслить услышанное имя. Значит, Малена ходила к тому же психотерапевту, что и я. Значит, я была не единственной, кого он домогался.

– У них что-то было? – спрашиваю я.

– Она всегда говорила, что ей ничего от него не нужно. Но Малена никогда не была слишком принципиальна в вопросах правды. – Гитта приподнимает бровь.

– Мне интересно, неужели муж Малены никогда не замечал, что она ему изменяет?

– Франко до самой смерти держался за их брак. Он любил Малену безмерно. Не думаю, что он хотел смотреть правде в глаза.

Джессика, похоже, тоже ничего об этом не знала. Хотя ей было всего одиннадцать, когда исчезла ее мать. В памяти девочки семья была идеальной.

– Мать Джессики была беременна, – внезапно вспоминаю я.

– Да, но точно не от Франко, – отмечает Гитта с заговорщической ноткой в голосе.

Новость проносится в голове, словно пушечное ядро.

Женщина продолжает:

– Эта беременность была внезапной. Я в этом уверена. О том, что у нее будет ребенок, Малена рассказала мне только на четвертом месяце беременности, потому что больше не могла скрывать живот. С Джессикой все было совершенно иначе. Она рассказала мне об этом уже на третьей неделе беременности. Рождение детей и создание семьи всегда было целью ее жизни. Малена с Франко всегда хотели детей, они любили Джессику, были рядом с ней. Тем более сложно поверить, что она могла бросить дочь.

– Вы не знаете, где сейчас может быть ваша подруга?

– Нет, понятия не имею.

Гитта снова пощипывает свой безымянный палец.

– Мне очень жаль Джессику. Если бы я тогда не была так сосредоточена на своем муже… я… – Она громко фыркает. – Джессика была таким милым и умным ребенком. Она умела читать и считать уже в три года и пропустила первые два класса, потому что была такой любознательной и сама всему училась.

– Да, она умная девочка. Очень смелая и умная. – Одна только ее попытка сбежать из заточения чего стоит. – Она намного опережает свой возраст.

– Джессика всегда была такой. Малена и Франко поддерживали ее во всем. Она училась играть на пианино и хотела сыграть одно произведение для своей младшей сестры, но…

Гитта резко останавливается и смотрит на меня, словно ее осенило.

– Вы думаете, что причиной исчезновения Малены стал новый ребенок?

Я не знаю, что и думать.

– У нас еще слишком мало сведений.

Вообще-то я должна сказать, что этоя еще слишком мало знаю. Потому что, хотя у меня и есть команда, которая должна помогать мне выяснить правду, такое ощущение, что дело Джессики – моя личная битва.

– Почему же полиция тогда ничего не предприняла? – спрашивает госпожа Винтер, и в ее голосе звучит упрек. – Франко уверял меня, что несколько раз приходил в полицию и настаивал, чтобы они искали Малену, но они слишком быстро закрыли это дело. Когда я вернулась из Америки и он рассказал мне об этом, то был совершенно разбит. Так зачем же вы приехали сейчас?

Резонный вопрос, который я бы с удовольствием переадресовала Болте.

– Мужчина, похитивший Джессику, похоже, знает вашу подругу, – говорю я.

Выражение лица Гитты, еще мгновение назад напряженное, вдруг меняется.

– Как его зовут?

– Мы пока не знаем. Он примерно метр восемьдесят, худощавый, каштановые волосы и выпуклая родинка рядом с левым глазом. Вы знаете кого-нибудь похожего?

– Я не помню никого, у кого была бы родинка у глаза.

Я достаю из сумки распечатку с изображением «Лады» и показываю ей.

– Перед тем как Малена исчезла, отец Джессики несколько раз видел эту машину припаркованной на улице, недалеко от их квартиры.

Она смотрит на фото и качает головой.

– Это машина похитителя?

– Да.

– И вы думаете, человек, которому принадлежит эта машина, мог быть любовником Малены?

Настолько далеко я еще не заходила в размышлениях. До сегодняшнего дня я и не знала, что Малена изменяла мужу. Но это может быть зацепкой, которая приведет меня к похитителю, а заодно и к Малене.

– Я не исключаю этого. На данный момент мы не знаем о нем ничего, кроме того, что он живет в горах и у него есть дочь по имени Клара.

– Клара? – Гитта с удивлением смотрит на меня. – Малена хотела назвать свою будущую дочь Кларой.

Глава 31

Я решила переступить через себя. Потому что мне очень необходима информация. Мне нужно знать, кто был любовником Малены и от кого она ждала ребенка. Средства, которые я собираюсь использовать, не совсем законны, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Табличка на двери кабинета доктора Виккерта выглядит иначе, нежели раньше. Современнее, больше, сделанная полностью из стекла. И помощница тоже другая. Брюнетка с подведенными темными глазами и увеличенными губами – не карикатурно, но все же очень заметно.

– У него сейчас прием, – говорит девушка, растягивая свой утиный клювик в вымученной улыбке. – Запишитесь, пожалуйста, на прием.

– Я могу подождать, – отвечаю я, окидывая взглядом прозрачные пластиковые стулья с розовыми сиденьями. Они тоже новые. Они подходят девушке на ресепшене, но не доктору Виккерту. Ему бы больше подошли белые уютные кресла, где пациентка могла бы устроиться поудобнее, прежде чем он пригласит ее сесть на свою кушетку медового цвета и начнет сеанс мягким, чарующим голосом.

– Будет лучше, если вы запишетесь на прием, – настаивает девушка, перелистывая календарь ногтями в сантиметр длиной и с блестками.

– Прием, что сейчас идет, – последний на сегодня? – спрашиваю я.

– Э… э… – Она задыхается. – Да, но…

Помощница смотрит на меня в поисках отговорки.

Она знает, что я из уголовного розыска. Я сказала ей, что дело срочное, и все же девушка тянет время, словно я попросила аудиенции у самого папы римского.

– Тогда я подожду, – говорю я и сажусь на пластиковый стул.

Она встает, бросает взгляд на дверь кабинета доктора Виккерта, затем снова садится. Видимо, ей нельзя его беспокоить, но девушка бы охотно предупредила его, что здесь кто-то из полиции. Похоже, эта ситуация заставляет ее нервничать. Она оглядывается по сторонам, ее кресло поскрипывает, когда девушка подъезжает к компьютеру и тут же возвращается к стойке. Затем она встает и исчезает за боковой дверью. Уходит от ответственности.

На самом деле она скрывается там до тех пор, пока не открывается дверь доктора Виккерта. И тут девушка внезапно вбегает обратно. Однако я оказываюсь быстрее, встаю со стула и в три шага оказываюсь у двери Виккерта.

Из кабинета выходит женщина лет тридцати, симпатичная и стройная. Ее щеки слегка раскраснелись, короткие волосы немного растрепаны. Она мельком оглядывается, улыбается, затем берет пальто с вешалки и натягивает его.

Доктор Виккерт сидит за своим стеклянным столом и что-то записывает. Он почти не изменился. Трехдневная щетина, выразительный подбородок, слегка приподнятые уголки губ, словно на них всегда играет улыбка. Лишь в черных волосах теперь пробивается несколько серебристых прядей, что ничуть не умаляет его привлекательности.

Увидев Виккерта, я немного волнуюсь. В ногах чувствуется слабость, сводит живот. Я подавляю мандраж и вхожу в кабинет. Мягкий ворс ковра заглушает мои шаги. В воздухе витает слабый аромат парфюма. Его парфюма. Древесный, мужской, уверенный.

Он замечает меня лишь тогда, когда я уже стою в паре метрах от него.

– Я говорила, что без предварительной записи нельзя, – бормочет девушка с утиным клювиком, ворвавшись в кабинет следом за мной.

Доктор Виккерт смотрит на меня. В его глазах мелькает ясное узнавание.

– Госпожа Хольм, – говорит он низким и мягким голосом. Как и тогда.

Виккерт встает и кивает помощнице. Она отступает и закрывает дверь. Затем он протягивает мне руку – его рукопожатие теплое, кожа гладкая. Как тогда.

– Я думал, между нами все кончено, – говорит он, будто «мы» вообще когда-то были. Были лишь он и я. Его потребности против моих. Разные, как день и ночь.

Его улыбка становится шире.

– Рад, что вы снова здесь.

На секунду мой взгляд останавливается на кожаном диване медового цвета с белоснежными подушками. На маленьком приставном столике – коробка с салфетками, и я не хочу знать, для чего еще она используется.

– Я не собираюсь сидеть на вашем диване.

Еще минуту назад его лицо светилось от радости, но теперь между бровей залегла глубокая складка, которой раньше не было.

– Тогда чего же вы хотите? – спрашивает Виккерт напряженным голосом, который тем не менее звучит все еще дружелюбно.

Я достаю свое удостоверение.

– Вам знакомо имя Малены Таннер?

Он явно застигнут врасплох и не знает, что сказать. Его взгляд блуждает по комнате, словно Виккерт ищет выход.

– Она была вашей пациенткой, – добавляю я.

– Мне очень жаль. – Внезапно он смотрит мне прямо в глаза. – Я ничем не могу вам помочь.

– Неужели? Но вы же еще даже не знаете, о чем речь.

Мужчина улыбается. С сочувствием, словно понимает, в чем моя проблема. Как будто искренне хочет мне помочь. Я знаю эту уловку, его методы. Так он заманивает пациенток, внушает доверие, дает им почувствовать, что они в надежных руках. Пока они не станут податливыми, как воск. Он слушает их, но не для того, чтобы решить их проблемы. Он просто хочет знать, что им нужно, что они хотят услышать.

«Я восхищаюсь вашей чувствительностью, – сказал он мне тогда. – Это говорит о том, что вы совершенно особенная женщина».

И это было лишь началом. Он заставил меня почувствовать, что я пробуждаю в нем интерес, что я именно та женщина, которую он искал. Что меня будет достаточно, даже без ребенка. Я чувствовала себя польщенной, что меня ценят и принимают, ведь Виккерт не только был привлекательным мужчиной, но и казался тем человеком, кто понимал меня с полуслова. Тем, в ком я отчаянно нуждалась в тот момент. Но моя совесть говорила нет. Я любила Николаса и говорила об этом во время каждой встречи.

Виккерт намеренно игнорировал это и продолжал играть со мной в свою игру. Пока мне это не надоело.

– Малена исчезла пять лет назад, – говорю я. – Я лишь хочу узнать, где она.

Снова эта улыбка.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Госпожа Хольм, – говорит Виккерт с полным самообладанием. – Как вам известно, я связан врачебной тайной.

Что ж. У него был шанс.

– С каких это пор вы так серьезно относитесь к своим обязанностям?

– Простите?

– Вы же не хотите сказать, что у той пациентки, что только что вышла, волосы от природы так взъерошены.

Он смотрит на меня с застывшим выражением лица.

– Мы оба знаем, что происходит на ваших приемах, когда закрывается дверь.

– Я полагаю, вам лучше уйти.

– Как далеко вы зашли с Маленой Таннер? Только до прелюдии или дальше?

– Немедленно покиньте мой кабинет, иначе…

– Иначе что? Вы позвоните в полицию? Вуаля, я уже здесь. И у меня против вас кое-что есть.

Мужчина пытается рассмеяться, но звук застревает у него в горле.

– Я предлагаю вам сделку, – услужливым голосом говорю я. – Вы предоставляете мне доступ к встречам, которые вы вели с Маленой Таннер, даете необходимую информацию. А взамен я не буду возбуждать дело против вас.

– Ясно, – говорит он просто.

– Все это, разумеется, останется между нами.

– Вы ведь несерьезно? Вы хотите подставить меня. А потом я еще должен вам доверять? – Виккерт направляется к двери. – Вы зря тратите свое время, госпожа Хольм, да и мое тоже. У меня назначены еще встречи, и я хотел бы к ним подготовиться. Прошу понять меня.

Мои щеки пылают. Я не ожидала такого.

– Подумайте еще раз, доктор Виккерт.

Он открывает дверь и просит меня выйти. Холодно и вежливо. И я ничего не могу с этим поделать.

Глава 32

На следующий день Джессика сидит напротив меня в комнате для допросов и смотрит широко раскрытыми глазами, словно подозревает, что что-то не так.

Я решила сначала поговорить с ней наедине. Именно поэтому я вызвала ее в половину девятого. Болте думает, что мы начнем не раньше десяти. Возможно, он будет злиться, но тут уж ничего не поделать.

– Я была у подруги твоей мамы, – говорю я.

Ее лицо светлеет.

– У Гитты?

– Она вышла замуж, и теперь ее зовут Гитта Винтер.

– Винтер, – повторяет девочка, словно пытаясь запомнить это имя.

– Я не могла выбросить из головы то, что отец Клары знал твою мать, и пошла к ней.

– И что она сказала?

– Она тоже не верит, что твоя мама так просто тебя бросила.

Джессика сдерживает слезы и кивает. Я не могу заставить себя сказать ей, что между ее родителями все было не так хорошо, как она думает. Я хотела затронуть эту тему, но просто не могу. Ей предстоит пережить еще слишком многое.

– Так вы думаете, отец Клары имеет отношение к исчезновению мамы? – спрашивает она.

Я не хочу давать ложных надежд, поэтому осторожничаю с тем, что рассказывать о ходе расследования и о том, что мне удалось узнать.

– Я пытаюсь это выяснить.

Джессика с благодарностью улыбается и быстро вытирает слезы в уголках глаз.

– Перед тем как твоя мама исчезла, не замечала ли ты чего-то странного? Можешь что-нибудь вспомнить?

Она проводит большим пальцем по краю ногтя на указательном пальце, словно там есть заусенец, который ее беспокоит.

– Только то, о чем я ранее рассказала полиции.

Я потянулась было к папке, но она мне не нужна. Я знаю, что там об этом ни слова. Ни в этой папке, ни в папке родителей Джессики.

Внутри меня закипает злость и недоумение. О чем только Болте думал?

– И что же ты рассказывала полиции? – спрашиваю я, стараясь держать эмоции под контролем. Я буквально готова взорваться.

– Что слышала, как папа спорил с каким-то мужчиной.

– Когда?

– После того, как мама исчезла.

– Где это было?

– Я слышала их из своей комнаты, дома, в квартире родителей. На улице было темно, и мне уже было пора ложиться спать, но я нашла под занавеской фишку для китайских шахмат, которую хотела убрать в коробку. И тут я услышала голос папы. Он был очень расстроен. Я встала очень близко к двери и прислушалась.

– Ты видела того мужчину?

– Нет, я не решилась выйти в коридор, иначе папа бы меня заметил. Он же думал, что я уже в кровати. Я только слышала их голоса.

– О чем они спорили?

– О моей маме. Папа сказал тому мужчине, что кое-что знает о нем, что видел, как часто он ждет мою маму, и что подаст на него в суд, если он немедленно не скажет, где она. Они кричали друг на друга так громко, но я почти ничего не понимала. Потом папа захлопнул дверь. На следующее утро он умер.

У меня по спине побежали мурашки.

– Ты не помнишь, похож ли тот голос на голос твоего похитителя?

– Это было так давно. Я не уверена, но может быть.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

– И ты тогда рассказала комиссару Болте об этой ссоре?

Почему, черт возьми, этого нет в материалах дела?

– Да, рассказала. Но я не смогла описать того мужчину. Я же его не видела. И комиссар Болте тоже не спрашивал. Мне было всего одиннадцать, и никто не воспринимал меня всерьез. А потом вдруг стали говорить, что с моим отцом произошел несчастный случай.

Я открываю блокнот и записываю то, что сказала Джессика.

Она продолжает:

– Когда мне сказали, что папа мертв, у меня земля ушла из-под ног. Сейчас это звучит как клише, но именно так я себя и почувствовала. Как будто внезапно не осталось никакой опоры, одна лишь глубокая яма, в которую можно провалиться. А внизу ничего нет. И ты просто падаешь, падаешь и падаешь.

Я тихо кладу ручку и протягиваю Джессике через стол свою руку, но не касаюсь девочки. Кончики наших пальцев разделяет всего несколько сантиметров. Она замечает этот жест и смотрит на мою руку. Ее пальцы дергаются, словно пытаясь встретиться со мной. Мне так хочется обнять ее и утешить.

– Это ужасно, через что тебе уже пришлось пройти в жизни, – говорю я. – Я бы хотела, чтобы всего этого можно было избежать.

Мы молча смотрим друг другу в глаза.

– Простите, что набросилась на вас в прошлый раз, – тихо говорит Джессика. – Вы же не виноваты в том, что ваш коллега наговорил обо мне. Я ненавижу, когда меня тыкают в мои промахи. В приюте постоянно так делают. Они даже не понимают, что добиваются этим прямо противоположного. Неудивительно, что люди встают на кривую дорожку, когда с ними обращаются как с назойливой обузой, которая никому не нужна… – Она понимает, что погорячилась, и замолкает.

– Все в порядке. Я тебя понимаю. Не волнуйся, я не обижаюсь на твои слова.

Очень жаль, что никто не понимает ее и не принимает. Я бы хотела, чтобы у меня была такая дочь, как Джессика.

– Вы очень добры, – говорит она, словно не ожидала этого от меня. Похоже, ее доверие к полиции действительно сильно пошатнулось. Что неудивительно.

– Спасибо, – отвечаю я и улыбаюсь.

– Я серьезно. У вас доброе сердце. – Она делает паузу, опускает глаза. – Людей с добрым сердцем часто используют.

Я жду, пока Джессика снова посмотрит на меня, потому что хочу понять, что именно она имеет в виду.

Девочка замечает мой взгляд и секунду колеблется, прежде чем сказать:

– Ваш коллега довольно груб с вами.

Я пытаюсь изобразить улыбку.

– Он не может иначе, такой уж характер.

– Вы не должны это терпеть.

– В профессиональной жизни женщине не всегда легко добиться уважения.

– Да, потому что мужчины просто берут то, что хотят, а женщины ждут, пока им это дадут. Но вы другая, не так ли, Эвелин?

Дверь распахивается, и в кабинет врывается Болте. Легок на помине.

– Тереза сказала, что допрос уже начался. – В его голосе слышится недовольство.

– Мы просто разговаривали, – говорю я. – Мы еще не начинали.

Он подходит к нам, бросает на меня сердитый взгляд, сдвигает стул чуть подальше от меня и садится. Он ведет себя просто смешно. Хотя у меня куда больше причин злиться.

Болте скрещивает руки на груди.

– Тогда продолжим с того места, на котором закончили вчера. На чем мы там остановились?

Он перехватывает инициативу. Ну хорошо. Если уж так нужно и ему от этого станет легче.

– На дне рождения Клары, – говорит Джессика, глядя на меня так, словно ждет моего разрешения.

– Точно, – отвечает Болте. – На празднике по случаю дня рождения Клары. И это подводит нас к вопросу, который давно не дает мне покоя. Зачем отец Клары делает все это?

– Что делает? – спрашивает она.

– Почему он исполняет любую ее прихоть?

– Потому что он боится за нее.

Глава 33 Джессика

Клара была так взволнована, что прыгала по детской, словно надувной мячик.

– Сегодня у меня день рожде-е‐ени-и‐ия! – напевала она. – Скоро будут то-о‐орт и подарки-и‐и!

Мне же не хотелось ни торта, ни уж тем более праздника. Особенно после того, что я узнала о Дарье.

Отец Клары убил ее, в этом я была совершенно уверена. И тут до детской комнаты донесся его голос.

– Клара! Ты идешь?

Она перестала прыгать, широко раскрыла глаза и посмотрела на меня, словно только что грянул оглушительный взрыв.

– Пошли, Салли! – крикнула девочка и выбежала за дверь.

Я последовала за ней в коридор, переступила порог и резко остановилась. Красное ведро для уборки. Оно было там. Посреди коридора. Словно памятник, воздвигнутый специально для меня.

Клара была уже в гостиной. Ведро ее не заботило. Да и с чего бы? Для нее это было просто обычное ведро. Для меня же оно – словно мост к свободе. Было этим мостом.

– Пойдем, Салли! – снова позвала она.

Я прошла дальше и, хотя знала, что в нем не будет записки ни от меня, ни от Дарьи, на ходу заглянула внутрь. Словно мне нужно было в этом убедиться.

Естественно, ведро было пустым. Отец Клары поставил его сюда лишь для того, чтобы четко указать мне на мою ошибку. Чтобы дать мне понять, что он всегда на шаг впереди.

В горле пересохло. Дарья была мертва. И все из-за меня. Я постаралась взять себя в руки, в то время как внутри бушевал хаос. Непроглядный и ледяной. Как метель за окном. Она бушевала одну лишь ночь, но все изменила.

Отец Клары стоял перед диваном и встречал дочь с подарками, упакованными в яркую разноцветную бумагу.

В то время как Клара бросилась к самому большому из них и начала срывать упаковочную бумагу, он буквально сверлил меня взглядом. Я даже могла прочитать его мысли.

«Я прекрасно знаю, что ты сделала», – говорили его глаза.

Ноги стали ватными, и мне хотелось забиться в самый дальний угол. Мне хотелось оказаться там, где я была бы совсем одна, где я могла бы осмыслить все, что обрушилось на меня за последние минуты.

– Пони! – воскликнула Клара, обнимая распакованную лошадку-качалку.

Отступив назад, чтобы посмотреть на нее издалека, девочка пошатнулась, выхватила из кучи подарков еще один нераспакованный и упала на пол. Я вздрогнула от неожиданности. Она лежала, потеряв ориентацию в пространстве, словно невидимая сила опрокинула ее. Отец бросился к ней, с тревогой в глазах заглянул в ее лицо и помог подняться на ноги. Он повернул голову ко мне, и его взгляд пронзил меня, словно в падении Клары была моя вина.

– Может, сначала мы что-нибудь поедим, прежде чем ты откроешь другие подарки? – предложил он и повел дочь к уже накрытому столу, где ее ждал шоколадный торт.

Клара была совсем бледной, видимо, слишком разволновалась. Она уселась на стул, который отец отодвинул для нее от стола.

– Салли с Лолой тоже хотят по кусочку, – сказала она, глядя на меня. Это было косвенное требование, чтобы я села.

Мое место оказалось рядом с Лолой, которая была слишком мала для стола, и лишь кончик ее маленькой шляпки виднелся у края.

Отец разрезал торт. Я смотрела, как лезвие ножа скользило сквозь бисквит, и представила, как этот же нож перере́зал горло Дарьи, как ее голова откинулась набок. Прямо как кусок торта на тарелке, которую мужчина только что поставил передо мной.

Я не решилась прикоснуться к нему. Да и вообще помнила ли я еще, каково это – есть самостоятельно? К тому же у меня не было столовых приборов.

Клара и ее отец ели, а мы с Лолой просто молча сидели, уставившись на тарелки перед собой и ожидая, пока нас накормят. Когда я думала о Дарье, мне становилось плохо. А при мысли о красном ведре становилось еще хуже. Мне не нужен был торт, я лишь хотела убраться отсюда.

Отец Клары снова посмотрел на меня. Тот же взгляд, что и прежде. «Я знаю, что ты сделала». Он бы с удовольствием ударил меня. Я видела это в его глазах. Жесткая складка вокруг рта, морщина между бровями, блеск гнева в глазах.

Но в день рождения Клары он не мог меня наказать. Это не входило в ее планы. Но ему все равно удавалось терзать меня изнутри. Одним лишь своим взглядом. Скрытым в нем посланием и осознанием того, что наказания мне не избежать.

Клара запихнула в рот последний кусок шоколадного торта, соскользнула со стула и побежала к подаркам. Они были важнее, чем куски торта, которыми должны были накормить нас с Лолой. Они стояли на своих местах лишь для виду. В конце концов, это был ее праздник, а мы – гости.

Клара открывала один подарок за другим. Взгляд ее отца впился в левую часть моего лица. Он знал, как это действует на меня. Он знал, что я избегаю смотреть на него. Клара купалась в счастье, а я – в страхе.

Следующим подарком, который она открыла, была косметичка.

– Я хочу накрасить Салли, – взволнованно воскликнула она, подбежав ко мне и стащив меня со стула.

Мне пришлось сесть на пол и не шевелиться, пока девочка водила пальчиками по баночкам и поочередно наносила на мое лицо красную, розовую и фиолетовую краски. По крайней мере это были не фломастеры, уже хоть что-то.

Когда она закончила и я, вероятно, стала похожа на попугая, Клара взяла маленькую расческу и встала. Свободной рукой она придерживала мне макушку, а другой чесала челку моего парика. Ее отец сидел за столом и наблюдал за нами. Он казался немного спокойнее, возможно, потому что я позволяла делать с собой все что угодно.

Клара отложила расческу в сторону, взяла несколько розовых заколок и закрепила их на парике. Она уже стояла позади меня, когда раздался резкий грохот.

Не прошло и секунды, как ее отец вскочил со стула. Я обернулась. Клара лежала между лошадкой-качалкой и плюшевым дельфином. Ее конечности дергались в конвульсиях. Ее губы и лицо были белыми как снег.

Ее отец отшвырнул меня в сторону.

– Иди в детскую, сейчас же! – закричал он на меня. – И оставайся там!

В груди все сжалось. Я встала, но не могла оторвать взгляд от Клары. Ее руки и ноги дрожали, словно по ним пропускали тысячу вольт. Отец Клары похлопывал ее по щеке. Ее веки дрогнули, но она не открыла их. Он бросил на меня полный злости взгляд, и, когда мужчина уперся в пол, чтобы встать, я оторвала взгляд от Клары и побежала к двери. С каждым шагом мой пульс учащался все сильнее. Я успела заметить, как ее отец достал из кармана брюк сотовый, а затем прикрыла за собой дверь. Но не до конца, оставив небольшую щель. Я должна была знать, что происходит с Кларой.

Ее отец говорил по телефону, и я слышала его взволнованный голос. Он рассказывал, что произошло: что Клара упала в обморок, у нее были судороги, и теперь она лежит и не двигается.

– Да, она дышит, – сказал мужчина.

Ох, слава богу! Я схватилась за сердце, почувствовав облегчение во всем теле.

– Вы сказали, что могут пройти годы. – Он прервался. – Я и сам знаю, что она умирает! Скажите, что мне теперь делать, черт побери! Вы же врач, а не я!

Мои мысли путались. Почему он сказал, что Клара умирает, если она еще дышит?

– Но вы же сказали, что опухоль в голове растет очень медленно. Вы сказали, что на это могут уйти годы!

Затем наступили две секунды тишины, которые ощущались как удар кулаком в солнечное сплетение.

– Я знаю, что прошли годы с тех пор, когда вы это сказали! Но ей всего пять лет! – Снова тишина. – Как я могу сохранять спокойствие в такой ситуации? – Отец Клары швырнул что-то на пол, вероятно, один из подарков. – Да, я положил ее на бок. И что теперь? Что? Я не могу просто ждать!

Он позвал дочь по имени, умоляя ее:

– Проснись, моя дорогая. Ну же, проснись!

Прошла минута или две, а затем прозвучало:

– Она двигается. Она открывает глаза.

Я прислонилась к дверному косяку. Отец разговаривал с Кларой, просил выпить что-нибудь. Она была жива. Еще жива.

Его голос звучал все ближе, он шел к двери. Прежде чем он обнаружил меня, я тихо прокралась в детскую и села на кровать с балдахином. Я смотрела в пустоту перед собой, прислушиваясь к тишине и пытаясь осознать произошедшее. Клара была больна, серьезно больна, она должна была умереть. Мне нужно было это уложить в голове.

Вот зачем те таблетки, которые она принимала каждое утро. Отсюда и бледный цвет ее лица, тени под глазами. Вот почему в последнее время у нее почти не было аппетита. Вот почему отец выполнял все ее желания.

Меня затошнило. Потому что если Клара умрет, то и мои дни сочтены.

Глава 34

Той ночью я не могла уснуть. Мысли не давали мне покоя. В бледном свете луны, от которого свежий снег сиял на деревьях, чердак погрузился в призрачный полумрак.

Я несколько раз вставала с кровати и осматривала комнату. Стены, потолок с деревянными балками, окно, стальная дверь, комод. Сколько раз я искала здесь что-нибудь, что могло бы мне пригодиться, и всякий раз безуспешно. Так было и на этот раз. Это место оставалось всего лишь полупустым чердаком, заставленным старой мебелью.

Я снова забралась в постель и стала ждать рассвета.

В конце концов я все же уснула, а когда снова открыла глаза, за окном был уже день. Солнце заставляло свежий снег искриться на елях. Легкие облачка пара, вырывающиеся у меня изо рта, напомнили, насколько в комнате холодно.

Чтобы заснуть, я всегда ложилась, свернувшись калачиком, поджав ноги и обхватив их руками. Получался маленький кокон, в котором я хоть немного согревалась.

Сколько же сейчас времени? Живот урчал всю ночь. Я ничего не ела с предыдущего дня. Еще не наступил даже вечер, когда произошло то, что случилось с Кларой.

Перед глазами мгновенно всплыли картинки. Как девочка лежала на полу среди своих игрушек, как ее маленькое тело сотрясали судороги. Телефонный разговор. Момент, когда я узнала обо всем.

По телу побежали мурашки, я почувствовала, как кожа на руках болезненно напряглась. Мне стало тошно от одной лишь мысли о том, что меня ждет. Я села. Сделав глубокий вдох, попыталась успокоиться, но страх был намного сильнее. Клара умрет. А значит, и я тоже.

«Я не хочу умирать», – мои слова тонули в слезах. Я плакала, всхлипывала, раскачиваясь взад-вперед. «Я хочу жить», – повторяла я снова и снова, будто мантру, которая должна была исполниться, если я буду достаточно часто посылать ее во вселенную.

В замке повернулся ключ. Я затихла и перестала раскачиваться.

Дверь открыл отец Клары. Он посмотрел на меня и прислонился к дверному косяку. Его приказ не требовал слов, достаточно было одного взгляда, и я все поняла. Я должна спуститься по лестнице. Но что-то было не так. Выражение его лица. След печали смягчил ту суровость, с которой мужчина обычно смотрел на меня. Клара. С ней что-то случилось.

С тяжелым, свинцовым чувством внутри я встала с кровати и нерешительно, на подкашивающихся ногах подошла к нему. Он последовал за мной вниз по лестнице. Мои мысли лихорадочно метались, указывая лишь на одно. Но затем я услышала тихое детское покашливание, и все стало хорошо. Мои мысли развеялись, разлетелись и растворились в воздухе.

Я наклонилась вперед, опершись рукой о перила, и оглядела детскую.

– Салли, – услышала я хриплый голос.

Клара лежала в своей кровати, одеяло было подтянуто до самого подбородка. Усталые глаза, белое как мел лицо.

Ничего хорошего.

Справа от нее, тоже укрытая до подбородка, лежала кукла Лола, а слева оставалось пустое место для меня.

Ее отец расстелил одеяло, чтобы я могла лечь рядом с девочкой. На ее лице заиграла блаженная улыбка.

Едва я оказалась под одеялом, мужчина обошел кровать, остановился со стороны Лолы и посмотрел на свою дочь. Когда Клара встретилась с ним взглядом, он наклонился к ней, поцеловал в лоб и нежно, с любовью погладил большим пальцем по щеке. У меня в горле образовался комок, но я не решалась сглотнуть, словно мне не дозволялось нарушать этот момент.

– Сегодня ты останешься в постели, моя дорогая, чтобы тебе скорее стало лучше, – сказал мужчина, бросив на меня быстрый взгляд. В глазах под слоем слез едва различалось предупреждение.

Когда он вышел из комнаты, я сглотнула комок.

– Почитаешь мне сказку? – слабым голосом попросила Клара.

Было необычно, что она меня о чем-то просит.

Обычно она лишь приказывала.

– Какую книгу? – Я огляделась.

Девочка высвободила руку из-под одеяла и указала на шкаф.

– Мои книги все там.

Точно, я вспомнила, что видела там несколько. Я подошла к шкафу и открыла дверцы. Книги стояли на нижней полке, аккуратно выстроившись в ряд. А рядом лежало кольцо.

По телу пробежала леденящая дрожь, хватило лишь одного взгляда, чтобы меня словно ударило током. Я смотрела на серебряное кольцо с камнем бирюзового цвета и чувствовала, как колотится сердце.

Точно такое же было у моей мамы, она всегда носила его на безымянном пальце правой руки.

Я была уверена, что последние несколько недель его не было в шкафу.

– Я хочу послушать ту, которая о маленьком кукушонке, – послышался голос Клары позади меня.

Я оторвала взгляд от кольца и потянулась к книге с кукушонком на обложке. Пальцы словно онемели. Я взяла книгу с полки, закрыла дверцу шкафа и забралась к Кларе под одеяло, вытеснив из головы мысль о кольце. Это могло быть лишь совпадением. В этом не было никакого смысла.

– «Кто ты, маленький кукушонок?» – прочитала я название и открыла книгу.

Клара прижалась к моей руке, ее лоб был горячим, а пальцы совсем холодными. Я начала читать вслух, заглушая тошнотворное чувство, отхватывающее меня.

Это была история о кукушонке, который появился на свет в чужом гнезде и искал своих родителей, пока наконец не нашел их.

– Это так грустно, – сказала Клара, когда я закончила читать.

Она была права, история была грустной.

– Но в конце концов он нашел своих родителей.

– Да, но он сломал крыло и чуть не замерз насмерть во льду, если бы лиса не помогла.

Я ненадолго задумалась.

– А я поправлюсь? – спросила Клара, глядя на меня своими большими голубыми глазами, словно я была той самой лисой. Но я не была ею и не могла вылечить опухоль, как бы мне этого ни хотелось. Единственное, что я могла сделать, – это быть рядом с девочкой до самого конца.

Это было странно. Сначала я ненавидела Клару так сильно, что желала, чтобы ее больше не существовало. А теперь, когда я знаю, что она умрет, молила Бога сохранить ей жизнь. Не только ради меня. За последние несколько дней между нами все изменилось. Она проскользнула в мое сердце, словно маленькая искорка. Я почувствовала нечто, чего никогда не испытывала в приюте, то, что было только между мной и родителями. Любовь и привязанность.

Я поцеловала Клару в лоб.

– Все будет хорошо. Вот увидишь, все снова будет хорошо.

Это были слова моей мамы. В детстве, когда мне было страшно, грустно или не спалось, она говорила эти слова, и они разгоняли любую тьму, возвращая свет. Мама дарила мне надежду, за которую я могла держаться.

Хотя лучше не стало.

– Я хочу его увидеть! – Клара села.

– Кого?

– Маленького кукушонка.

– Сейчас зима, кукушки не летают. Они все сейчас на юге.

– Но маленький кукушонок искал своих родителей зимой. Может быть, они все еще там. – Девочка посмотрела в окно, из которого виднелись лишь стволы деревьев и заснеженные еловые ветви. – Нам надо пойти в гостиную! – взволнованно воскликнула она. – Если они пролетят по небу, мы их увидим.

Клара схватила Лолу за руку, спрыгнула с кровати и побежала к двери.

– Но твой отец… – начала было я, но тут же остановилась, потому что даже если отец хотел, чтобы она сегодня оставалась в постели, то в конечном счете всегда побеждала воля Клары. И какая, в сущности, разница, где она будет лежать – на кровати или на диване.

– Идем, Салли! – позвала она, открыла дверь и пошла. Я выскользнула из постели и последовала за девочкой.

Даже ступая по ковру Клары, я чувствовала холод. Из коридора в детскую проникал ледяной ветерок. Пахло снегом и елью. Природой. Свободой.

Но это было невозможно.

Я пошла дальше. Сердце бешено колотилось. Я остановилась у двери в комнату и оглядела коридор.

Клара, должно быть, уже была в гостиной, потому что коридор оказался пуст. Было непривычно тихо и холодно.

По коже пробежали мурашки, я сделала шаг вперед, прошмыгнула мимо ванной, и действительно… Входная дверь была открыта. Всего лишь на небольшую щель, но она была открыта.

Я посмотрела на чучело канюка, висевшее под потолком в конце коридора и смотревшее на меня сверху вниз. Где-то там была спрятана камера. Если отец Клары сейчас в подвале, он должен был меня увидеть. Он также должен был видеть и дверь. Может, он забыл ее закрыть. Может, уехал.

«Хватит думать. На этот раз все получится».

– Салли? – до меня донесся голос Клары.

«Нет», – ответила я мысленно.

Девочка появилась в дверях гостиной. На секунду наши взгляды встретились. Секунда, в течение которой я пожелала ей всего самого лучшего.

Я потянула дверь на себя.

– Возьми меня с собой, – прошептала она и протянула ко мне руку. Может, Клара подумала, что мы пойдем искать кукушонка. Я посмотрела на канюка, потом на лестницу в подвал, затем снова на распахнутую дверь. Я вдохнула запах снега, ощутила холод. Я должна бежать.

– Салл… – оборвался голос Клары.

Раздался глухой грохот, словно рядом упал мешок с мукой.

Я бросила взгляд в сторону звука – рефлекс, заставивший меня внутренне окаменеть.

Клара лежала на полу. Одна нога была согнута, правая рука все еще тянулась ко мне. Девочка стонала, зажмурив глаза и морщась. Ей было больно.

Я стояла в метре от нее и не могла… Не могла остаться, не могла уйти.

– Салли, – корчась, хныкала она.

Кларе была нужна помощь. Ей была нужна я. Но снаружи меня ждала свобода.

– Пожалуйста, останься. – Ее голос был таким тихим, она была такой уязвимой.

Меня словно рвали на части: одна сила – налево, другая – направо.

Я должна была принять решение.

И я приняла.

Когда слушаешь свое сердце, все кажется правильным. Мир одобрительно хлопает тебя по плечу. Разум перестает сопротивляться. Ты думаешь, что принял верное решение. Но что, если ты ошибся?

Возможно, это была самая большая ошибка в моей жизни, когда я отпустила дверь и сказала:

– Я помогу.

Клара нуждалась во мне, а у меня была только она. Клара была единственным человеком в мире, который хоть что-то для меня значил.

Я помогла ей подняться на ноги и повела обратно в детскую. В этот момент я услышала хруст снега. Шаги приближались к дому.

Я обернулась и увидела руку мужчины на двери, услышала, как он стряхивает снег с ботинок. Отец Клары вошел в дом, и наши взгляды встретились. По его лицу я могла наблюдать ход его мыслей.

Он не ожидал меня увидеть и в этот момент осознал собственное безрассудство.

Мужчина сделал вид, словно ничего не произошло. Не говоря ни слова, он захлопнул дверь, вставил ключ в замок и повернул его. Ключ исчез в кармане его брюк, затем мужчина снова посмотрел на меня. Под мышкой он держал охапку дров. Растаявшие снежинки оставили на его куртке темные пятна, а лицо слегка покраснело от холода.

Я отвернулась, помогла Кларе переступить порог и закрыла дверь в ее комнату.

Из глаз хлынули слезы и ручьями потекли по щекам. Я даже не понимала, почему плачу. Из меня будто что-то вырывалось наружу. Отчаяние. Безнадежность. Страх снова потерять еще одного человека, который хоть что-то для меня значил. Всё разом.

Даже когда я поддерживала Клару, чтобы она забралась на постель, и когда укрывала ее, слезы не прекращались. Они, словно дождь, капали из моих глаз и оставляли пятна на лиловом постельном белье.

Маленькая рука Клары коснулась моей щеки.

– Не грусти, Салли. Обещаю, когда я поправлюсь, мы снова пойдем искать кукушонка.

Я вытерла слезы и улыбнулась.

– Тогда мы сядем у окна и помашем ему рукой, – сказала девочка.

Но этому так и не суждено было случиться. Спустя два дня ее не стало.

Глава 35 Эвелин

Перед нами сидит Джессика с раскрасневшимися щеками. По ее лицу текут слезы. Рукав ее толстовки, который она натянула на тыльную сторону руки, уже совсем промок от слез. С досадой думаю, что у меня опять нет с собой салфеток. Каждый раз, глядя на слезы девочки, я чувствую, как в груди повисает что-то тяжелое.

– Значит, он исполнял все ее желания, потому что знал, что она умрет, – резюмирует услышанное Болте, сцепив руки за головой.

Джессика кивает.

Несомненно, отец обожал свою дочь, но я представляю себе любовь несколько иначе.

– Почему он не отвез ее в больницу? – говорю я вслух и отвожу взгляд в сторону окна, чтобы немного подумать. Снег уже прекратился, небо пасмурное и серое, словно цемент. – Как он вообще допустил, чтобы дело зашло так далеко?

– Не знаю, – говорит Джессика.

Ясно одно: у него должна была быть веская причина, по которой он не стал лечить дочь.

– Но он разговаривал с врачом по телефону, знал ее диагноз, – добавляю я. – Значит, должна быть медицинская карта.

Я смотрю на Болте, который лишь пожимает плечами. Его руки по-прежнему скрещены за головой, будто сейчас самое подходящее время, чтобы расслабиться. И на сей раз меня не раздражает его молчание. Лучше обсудить это позже с командой, а не в присутствии Джессики.

– Что он сделал с Кларой после ее смерти? – вместо этого спрашиваю я.

– Он вынес ее из дома…

Тихое жужжание прерывает девочку. Оно доносится из нагрудного кармана Болте.

Он достает мобильный и смотрит на дисплей.

– Это Ханнес.

Я удивлена. Ханнес знает, что мы проводим допрос, значит, дело срочное. Интересно, почему он не звонитмне ?

Пока Болте разговаривает, я проверяю свой телефон. Может, батарея разрядилась или я пропустила звонок. В конце концов, мобильный лежит в кармане пиджака, который висит на спинке стула позади меня. И я могла не почувствовать, как он вибрировал.

Но в телефоне нет пропущенных.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. В принципе, мне следовало бы быть выше этого, но именно это мне и трудно дается, потому что возникает ощущение, что Ханнес не воспринимает меня как руководителя группы.

– Они нашли дом, – объявляет Болте и встает со стула. – Где он? – обращается он уже к Ханнесу.

Болте слушает его, время от времени издавая что-то вроде ворчания. Затем немного отстраняет телефон от уха, прикрывает микрофон рукой и сообщает мне:

– Его дом находится на западной стороне Фельдберга. Но, похоже, его нет дома.

Болте снова прикладывает мобильный к уху.

– Нет, вы ничего не делаете. – Он потирает лоб. – Это слишком деликатное дело. Этот человек опасен. Без людей из отряда специального назначения ничего не предпринимать.

Короткая пауза.

– Нет. Девочка мертва, мы не найдем ее там.

Болте нервно почесывает затылок, делает два шага к двери, снова разворачивается, начинает шагать туда-сюда. Одна рука у уха, другая полусогнута в воздухе.

– Слушай. Встретимся через час и обсудим ситуацию. Все оставляете как есть. Он не должен знать, что вы там были.

Опять он берет инициативу на себя. Болте мог бы просто передать телефон мне, если уж Ханнес не в состоянии набрать мой номер.

Он кладет трубку и убирает мобильный обратно в карман.

– Встречаемся через час для инструктажа, – повторяет Болте, словно я во время разговора заткнула уши.

Я понимаю, насколько меня игнорируют, и у меня просто не находится слов. Я не стану устраивать сцену в присутствии Джессики, но и мириться с этим не собираюсь.

Болте отворачивает манжету рубашки и смотрит на часы.

– Но сначала я хочу что-нибудь поесть.

Я в шоке смотрю на него. Как он вообще может сейчас думать о еде?

– Джессика, мне жаль, что наш разговор был прерван, – говорю я и смотрю на Болте, который пододвигает свой стул к столу. Я хочу попросить его подождать еще минуту, но он не дает мне этого сделать.

– Мы отложим это до следующего раза, – говорит Болте, прежде чем я успеваю открыть рот, и спешит уйти.

Как ему удается всегда проявлять себя настолько бестактным?

– Мы уже значительно продвинулись вперед. Скоро все закончится, – говорю я Джессике и пытаюсь улыбнуться. Во мне все кипит, хотя моя команда только что достигла значительного прорыва.

Девочка улыбается и кивает, явно чувствуя облегчение.

Мы встаем одновременно. Я пожимаю ей руку на прощание.

– Еще один вопрос. Ты уверена, что у твоей мамы было такое же кольцо?

– Да, я совершенно уверена. – Она ковыряет ноготь на пальце. – Я спросила Клару перед смертью, откуда оно у нее. Она сказала, что ее мама была здесь. Утром, когда я была в кукольном домике. Тогда она и подарила ей его.

Я отвожу взгляд в сторону. Мои мысли путаются.

– Что такое? – взволнованно спрашивает Джессика.

– Ничего, все в порядке, – лгу я. – Мы позвоним тебе, как только узнаем больше, и сообщим, когда можно будет продолжить разговор. – Я кладу руку на ладонь девочки, держу ее некоторое время и с нежностью говорю: – Все будет хорошо.

Глава 36

Я стою в переговорной у окна и смотрю на заснеженную парковку. У нас есть еще полчаса, чтобы обсудить последние факты, а затем мы возьмемся за похитителя. И тогда все наконец завершится. Я лишь надеюсь, что моей команде не понадобится слишком много времени, чтобы собраться.

«Моя команда, – размышляю я, откусывая кусочек от мюсли-батончика, который нашла в ящике своего стола. – Не смешите меня».

Работая в управлении криминальной полиции в Штутгарте, я чувствовала себя гораздо ближе к своим коллегам. Там не было борьбы за власть, никакого снисходительного отношения. Все действовали сообща. Мы даже хорошо ладили за пределами работы. Если бы мой дом не находился в двух с половиной часах езды от Штутгарта, я бы до сих пор была в дружеских отношениях с некоторыми из своих коллег. Я бы никогда не подала рапорт о переводе. Но дорога отнимала у меня массу времени и сил, поэтому я была рада наконец перебраться сюда.

Дверь открывается. Я прожевываю последний кусочек батончика и проглатываю его, быстро стряхивая крошки с пальцев.

Входят Болте с Ханнесом, а за ними тянется шлейф запаха лука с чесноком. Похоже, Болте перекусил денером из турецкого кафе напротив.

Он бросает кожаную куртку на спинку стула и направляет в мою сторону беглый взгляд, после чего садится и барабанит по столу длинными пальцами. Ханнес садится рядом с ним и привычным движением раскрывает свой ноутбук. Оглядевшись, он встречается со мной взглядом и снова его закрывает. Вероятно, он чувствует себя неловко, потому что я стою за его спиной, скрестив руки. Затем появляется Тарек. Он бормочет торопливое «извините», разглаживает свой зеленый в горошек галстук и занимает место за столом переговоров. Пододвигает свой стул, пока не садится четко ровно у края стола.

У нас есть еще около двадцати минут. Времени достаточно, чтобы прояснить кое-какие вещи.

Я делаю несколько шагов по комнате, наконец останавливаюсь во главе стола и по очереди смотрю на всех троих. Похоже, мое выражение лица возымело действие, потому что Ханнес с беспокойством смотрит на Болте. Тот лишь слегка морщится, словно говоря: «Понятия не имею, чего эта стерва хочет» .

– Хорошая работа! – хвалю я Тарека и Ханнеса, который тут же раздувается от гордости и расплывается в самодовольной ухмылке.

Он может гордиться собой, но эта ухмылка скоро исчезнет с его лица.

Я достаю из кармана пиджака свою визитку и кладу ее на стол перед Ханнесом.

Гордость улетучивается, а ухмылка постепенно сменяется растерянным выражением лица.

– И что мне с ней делать?

– Здесь есть мой номер.

Он читает номер мобильного телефона на карточке и смотрит на меня в замешательстве.

– Но он у меня уже есть.

– Неужели? – Я делаю удивленный вид. – Тогда не понимаю, почему ты не позвонил мне, когда вы нашли дом.

– Я, эм… я думал…

– Он же позвонил мне, – вступается за Ханнеса Болте. – Вы были там. Этого вполне достаточно.

Я изображаю добродушную улыбку.

– Очевидно, до вас двоих не дошло, что именно я руковожу расследованием. Именно мой телефон должен звонить, когда появляется что-то новое. И, следовательно, именно я назначаю совещание команды.

Болте закатывает глаза. Ханнес поднимает брови, уставившись в пустоту.

– По этому поводу есть еще вопросы?

В ответ я не получаю ни слов, ни взглядов.

– Хорошо, – говорю я, сажусь за стол и с чувством облегчения открываю блокнот. – Тогда мы можем заняться нашим делом. Я уже проинформировала прокурора. Отдел особого назначения тоже в курсе. Через двадцать минут мы выезжаем и дальше встретимся на Фельдберге. У тебя есть координаты? – Я смотрю на Тарека.

Он протягивает мне листок бумаги со всей необходимой информацией, чтобы найти дорогу к дому. Волнение понемногу нарастает. Я чувствую отчетливое покалывание в груди, как всегда, когда дело принимает серьезный оборот.

– И вы уверены, что его не было дома?

– Мы заглянули во все окна. Мне не показалось, что в доме кто-то есть. Но его темно-зеленая «Лада» стояла на подъездной дорожке, так что он не мог далеко уйти.

– Может, он был в подвале?

– Или в лесу. Занимался браконьерством, – говорит Тарек.

– Возможно. Надеюсь, вы выставили патрульную машину?

– Кромер и Штайнерт стоят у подножия гравийной дорожки на случай, если он уедет на внедорожнике. Я сказал им встать за поворотом, чтобы он не увидел их издалека.

– Хорошо, – говорю я. – Как его зовут?

– В кадастровом реестре указано имя Нормана Лотшека. Но на дверном звонке нет никакой надписи.

– Что еще вы о нем знаете?

– Не так много. Лотшеку сорок шесть лет, разведен, не работает, так что предположительно самозанят, если это можно так назвать. Теперь мы знаем о нем даже больше, чем интернет.

– Это правда, что девочка мертва? – спрашивает Ханнес.

Я киваю.

– Джессика говорит, что у Клары была опухоль. Ее отец, по-видимому, знал об этом уже несколько лет.

– И он не отвез ее в больницу?

– Судя по всему, он не хотел, чтобы о Кларе узнали.

Скорее всего, в больнице ему бы пришлось отвечать на нежелательные вопросы. Рождение девочки так и не было зарегистрировано.

Я делаю паузу. Мне вспоминается телефонный разговор, который вел отец Клары.

– Погодите-ка, – говорю я. – Был врач, который диагностировал опухоль. Но если девочка не застрахована, ни один врач не мог ее лечить.

– Может быть, Лотшек знал врача, который был ему чем-то обязан, – добавляет Тарек.

– Но тогда должно было быть проведено МРТ. И врач выписал ей таблетки. Он не мог сделать это просто так. Должна быть медицинская карта. А если она есть, то Клара должна быть официально зарегистрирована.

– Но регистрации нет, – говорит Болте и скрещивает руки на груди.

Я смотрю на него.

– Если Лотшек ничего нам не расскажет, я хочу, чтобы вы нашли медицинскую карту.

– Я? – с удивлением спрашивает Болте, показывая большим пальцем на себя, словно я смотрела на другого человека.

Он не привык подчиняться приказам, особенно моим.

– Да, вы. Найдите врача, который обследовал Клару.

– И что это нам даст? Девочка мертва.

– Это касается ее матери.

– Ее матери? Никто не знает, кто она.

– Может, и знает.

– И что это значит?

Я закрываю блокнот и кладу на него обе руки. У нас нет времени обсуждать это, но я знаю, что должна все объяснить.

– Что, если я скажу, что у мамы Джессики был любовник? Что ребенок, которым она была беременна, скорее всего, не от ее мужа. У нее даже было имя для малышки. Это было как раз около пяти лет назад, Малена Таннер бесследно исчезла, будучи на последнем сроке беременности. А Кларе…

– Пять лет, – закончил Тарек. – И не говорите, что она хотела назвать ребенка Кларой.

– Именно так. И есть еще кое-что. Джессика обнаружила в шкафу Клары кольцо, которое принадлежало ее матери. Но девочка сказала, что это кольцо ее мамы. Она отдала его ей за несколько дней до смерти Клары.

На лице Тарека появляется изумление.

– Значит, Клара – сводная сестра Джессики.

– Что за чушь вы несете? – взрывается Болте. – Джессика лишь сказала, что кольцо похоже на то, что было у ее матери. Клара вовсе не…

– Джессика рассказала мне больше, – перебиваю я его. – Но к тому времени вы поспешили уйти. Вам же непременно нужно было сходить перекусить.

Он фыркает.

– И откуда вы узнали, что у Малены был любовник и она хотела назвать ребенка Кларой?

– Я была у Гитты Винтер.

– Гитты Винтер? Кто такая, черт возьми, Гитта Винтер?

– Подруга матери Джессики.

Болте смотрит на меня с открытым ртом. Похоже, до него только сейчас начинает доходить.

– Джессика упоминала о подруге, – напоминаю ему я. – Гитта Гейне. Она вышла замуж, так что ее фамилия теперь Винтер.

– Вы были там одна?

Я знала, что это его разозлит. И что он набросится на меня.

– Да. Была. – Я смотрю на Болте, задрав подбородок, готовая нанести ответный удар.

Но он ничего не предпринимает.

И хотя Болте все еще смотрит на меня так, будто я заслуживаю десять лет тюрьмы за своевольность, он не вступает в словесную битву.

Может быть, потому что понимает, что это была его работа. После исчезновения Малены он должен был выяснить эту информацию. Он был небрежен, не проверил улики, замалчивал показания свидетелей и полагался лишь на личную оценку.

Мне до смерти хочется расспросить его обо всем этом и о ссоре, которую Джессика подслушала в детстве. О которой в деле нет ни слова, абсолютно ничего.

Но лучше сделать это с глазу на глаз. Потому что я знаю, что Болте будет изображать безупречного крутого специалиста и сделает все, чтобы сохранить лицо. Сейчас у нас нет времени на препирательства. Я прижму его наедине в машине, тогда будет легче пригвоздить Болте, чтобы он не мог перевернуть ситуацию и выставить меня перед всеми в дурацком свете, как обычно это делает.

Я смотрю на часы.

– Не будем терять время. Я передам координаты отряду спецподразделения, и выезжаем.

Глава 37

Болте из тех водителей, кто водит машину очень осторожно. На каждом перекрестке он заранее, метров за десять, сбрасывает газ, включает поворотник и входит в поворот на скорости не более пяти километров в час. Удивительно, что он вообще не останавливается. На трассе в Шварцвальд Болте едет так медленно, что мне хочется выйти и начать толкать машину. Ну еще бы, нам же некуда торопиться.

Мы еще даже не выехали из Фрайбурга. Если так пойдет и дальше, все будут на месте раньше нас. Это раздражает меня. Хотя не только это.

– Джессика рассказала мне о ссоре, которую подслушала, – говорю я, когда мы наконец выезжаем на загородное шоссе. Я не свожу глаз с дороги, которая проходит через лес, словно сквозь ущелье.

– Какой ссоре?

– Той, что была между ее отцом и странным человеком. За день до того, как отец погиб.

Болте смотрит сквозь лобовое стекло и молчит. Я не могу понять, копается ли он в своей памяти или просто не знает, что сказать.

– Джессика сказала, что рассказала вам об этом, – говорю я.

– Когда?

– Тогда. После того как ее отец…

– Нет, – перебивает Болте. – Я имею в виду, когда она вам это сказала?

– Перед тем, как мы продолжили допрос.

– До того, как я пришел.

– Да.

Он громко сопит и сжимает руки на руле. Я жду, когда он что-нибудь скажет.

Но Болте ничего не говорит и вместо этого убавляет обогрев. В машине даже не жарко, в ней просто чувствуется его запах. Запах лосьона после бритья. Терпкий, резкий и навязчивый. И еще здесь пахнет денером. Я немного приоткрываю окно, что лучше для нас обоих.

– Так это правда, что она рассказывала вам об этом? – спрашиваю я Болте прямо.

Он хмурится, словно размышляя о чем-то.

– Потому что в материалах дела этого нет, – добавляю я.

– Этого нет в материалах дела, потому что это не имело значения – все просто. В конце концов, мы же не фиксируем каждый момент, когда у кого-то возник спор с соседкой из-за разросшейся живой изгороди.

Что, простите?

– Тот человек, судя по всему, знал, где находится Малена Таннер. Вы не можете сравнивать это с живой изгородью.

– Во‐первых, я уже говорил вам, что Малена ушла от мужа. Как вы сами выяснили, у нее был любовник. А во‐вторых, мы абсолютно ничего не знали об этом человеке, которого подслушала Джессика. Ни имени, ни внешности, ничего.

– И поэтому вы не стали это расследовать? Вы могли бы выйти на браконьера, который расставил капканы.

Болте отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня так, словно у меня на лбу приклеен стикер с надписью «дура».

– Вы серьезно думаете, что капканы регистрируются? Что у них есть номер, который можно ввести в систему, и она выдаст имя владельца? – Он смеется над моим, казалось бы, невежеством. – Кроме того, я не вижу, что это бы изменило. Человек на пробежке попадает в капкан для животных, потому что решил бежать через лес… Извините, но он должен был понимать, что делает.

Я в недоумении качаю головой и перевожу взгляд на заснеженную поляну, которая проплывает мимо нас. Лес будто поглощает нас, и на лобовое стекло брызгает густая капля талой воды. Болте включает дворники, и они вытирают ее.

– Вы простоне хотите этого видеть, – констатирую я и снова качаю головой.

– И что же я не хочу видеть?

– Тот человек знает мать Джессики, он явно имеет к ней какое-то отношение и, возможно, даже знает, где она находится.

Болте включает поворотник и сворачивает на проселочную дорогу.

– И только из-за того, что он был с ней знаком, вы устраиваете весь этот сыр-бор?

– И потому, что он браконьер, – настаиваю я.

– Вы вообще слышали о таком понятии, как совпадение?

Я фыркаю, чувствую, что у меня вот-вот лопнет терпение.

– Почему ж вы такой твердолобый? – бросаю я ему в ответ.

Лицо Болте краснеет. От возмущения, гнева или чувства, что я его загнала в угол. Пока мы сидим в машине, он вынужден выслушивать меня. Он не может повернуться ко мне спиной и уйти, как обычно делает.

– Вы называете меня твердолобым? – вырывается у Болте. – И это говорите мне вы?

– Я единственная, кто мыслит нестандартно, кто видит общую картину.

Он едет вверх по узкой гравийной дорожке. Выбоины на дороге заставляют нас то вжиматься в кресло, то подпрыгивать на месте. Ветки хлещут по кузову машины. Еще совсем недавно Болте еле тащился, а теперь едет слишком быстро.

– Возможно, в этом как раз и заключается ваша проблема, уважаемая коллега. Вы видите общую картину и не замечаете того, что лежит на поверхности. Вам не хватает взгляда на самое существенное. Джессику похитил мужчина. Наша задача – арестовать этого человека и посадить его за решетку за то, что он сделал. Речь идет о том, чтобы выяснить личности девочек, которые не пережили его игры. И ни о чем больше!

– А что насчет Малены?

– А что с ней?

– Мы должны выяснить, где она!

– А какое нам до этого дело?

Он просто не понимает. Или не хочет понимать. Я действительно задаюсь вопросом, не делает ли Болте это намеренно. Ведь нельзя же быть настолько тупым!

– Речь идет о преступлении, которое было совершено пять лет назад, – говорю я, хватаясь за поручень, чтобы на очередной выбоине не удариться о боковое стекло. – О преступлении, в результате которого Джессика потеряла родителей и попала в приют. Ее похитили и заставили подчиниться собственной сестре. Похититель где-то держит ее мать, а вы говорите, какое нам до этого дело?

– Вам не хватает концентрации, госпожа Хольм. Вы слишком многое додумываете. Давайте просто посмотрим правде в глаза. Вы не обладаете теми качествами, которые требуются для того, чтобы руководить расследованием.

Я смеюсь. Я просто ошеломлена. У него кончились аргументы.

Похоже, кроме пустой полемики Болте нечего предложить.

– Так и знала! – говорю я. – Я знала это с самого начала. Вас бесит, что дело досталось мне.

Он тоже смеется.

– Только не надо думать, что вы получили его, потому что у вас есть способности или потому что вы такая умная и видите общую картину.

– Ах нет? Тогда почему же?

– Вам поручили это дело, потому что Джессика настояла на этом.

Должно быть, это шутка.

– Девчонка не стала бы давать показания, если бы Герстхоф не подключил вас. Вот почему вам позволили поиграть в босса.

Глава 38

Я молча сижу в служебной машине Болте, которую он припарковал в нескольких сотнях метров от цели у лесной просеки между патрульной машиной и микроавтобусом криминалистов. Он заглушил двигатель, не сказав ни слова, вышел из машины, хлопнув дверью, и теперь стоит рядом с Ханнесом, который что-то ему рассказывает.

Я смотрю сквозь толстые стволы елей, возвышающиеся передо мной. Время от времени с них падают комья снега, словно кто-то трясет деревья. Что я вообще здесь делаю? Я была так уверена, что дело поручили мне потому, что Герстхоф заметил во мне потенциал. Полгода назад нам пришлось заниматься громким делом о пропаже человека. Сын одного депутата не вернулся домой после дискотеки. Его нашли мертвым спустя несколько дней в лесу у озера Вальтерсхофен. Именно мне удалось найти преступника. Дело попало в заголовки национальных газет. Герстхоф даже поздравил меня. А теперь Болте утверждает, что дело не в моей компетентности?

«Возьми себя в руки, – одергиваю себя я. – Это твоя работа, будь профессионалом. Неважно, почему тебе поручили это дело, главное, чтоты его получила. Сделай свою работу, докажи тем, кто сомневается, что они ошибаются на твой счет».

Я делаю глубокий вдох и выхожу из машины, собираюсь с духом и расправляю плечи. Меня охватывает ледяной ветер, заставляя содрогнуться. Я держусь за свой бронежилет и пробираюсь по слякоти к остальным. На опушке леса группа захвата ожидает команды к штурму, все одеты в черную форму, руки на автоматах, из-под масок клубами вырываются облачка пара.

Под ногами хрустит гравий. Болте поворачивается ко мне и замолкает. Ханнес тоже оглядывается в мою сторону, но быстро опускает взгляд и вытирает ботинок о гравий, словно к подошве прилипла грязь, от которой он хочет избавиться. Похоже, они как раз говорили обо мне.

Командир группы захвата подходит к Болте и поднимает руку в знак приветствия. Высокий мужчина с рыжеватой бородой и сотней килограммов мышц под утепленной специальной курткой.

– Привет, Ахим! Давно не виделись, – говорит он.

– Эм, да, – отвечает Болте с натянутой улыбкой. – Привет, Майк.

– Как твоя жена?

– Наверное, хорошо. Как всегда, когда меня нет дома.

– А Марлон? Как он?

Болте на секунду всматривается в его лицо, но так и не отвечает.

– Пойду возьму рацию, – вместо этого бубнит он и проходит мимо меня к машине с хмурым лицом.

– Мистер Тойберт, – говорю я и пожимаю руку начальнику оперативного отдела. – Все готово к работе?

– Мы готовы.

– Тогда, как говорится: «Да начнется шоу». – Еще даже не закончив фразу, я чувствую себя глупо. Словно плохая актриса, не способная вымолвить ничего, кроме дурацкой фразы. Мысль о том, что я лишь временная замена, выбивает меня из колеи сильнее, чем хотелось бы.

Но Тойберт не ставит под сомнение мою компетентность, он уверенно кивает и возвращается к своей команде.

Я делаю глубокий вдох.

– Где Тарек? – спрашиваю я Ханнеса.

– Наверное, все еще прихорашивается, – говорит он, подняв правый уголок рта в глупой ухмылке.

Я оглядываюсь в поисках Тарека. Тойберт дает своей команде последние указания, скоро начинаем.

– Разве он был не с тобой? – спрашиваю я.

– Со мной, он должен… Вон он. – Ханнес указывает на микроавтобус криминалистов.

Тарек стоит, прислонившись к двери, выпуская дым от сигареты и разговаривая с криминалисткой, словно вышедшей прямо из хиппи-эпохи. Большие круглые очки и длинные каштановые афрокосички, собранные на затылке разноцветным платком. Контраст с аккуратным пробором и идеально выглаженными брюками Тарека не мог быть более разительным.

Я машу ему рукой, когда он случайно оглядывается. Тарек бросает сигарету на землю и тушит ее носком ботинка.

Мы следуем за группой захвата, пока они бегут по дорожке к дому. Почти бесшумно, словно в немом кино двадцатых годов. Дюжина мужчин в черных масках, серое небо, белый снег, а вокруг – темно-серый лес.

За поворотом перед нами предстает дом. Словно заброшенный памятник. Облицованный камнем первый этаж и остроконечная, потрепанная непогодой крыша, с которой свисает несколько сосулек.

Мы наблюдаем за происходящим с опушки леса. Смотрим, как полицейские из группы захвата барабанят в дверь и кричат: «Полиция! Откройте!» Они проделывают это дважды, затем берут дверь штурмом. Отряд врывается в дом, словно рой мух. Раздается пронзительный звук, громкий, похожий на вой сирены. Сработала сигнализация. Тойберт знает, где находится электрощиток, он также знает код. Джессика дала его нам. Хотя не стоит исключать, что Лотшек мог изменить его после ее попытки побега. Джессика также описала нам план дома, по крайней мере тех комнат, которые она знала. Запрос планов дома в управлении по строительству занял бы слишком много времени, к тому же никогда не знаешь, актуальны ли они еще, да и существуют ли вообще.

Вой сигнализации обрывается. Минут через десять оперативная группа выходит из дома. По одному, не спеша. Без Лотшека.

– Внутри никого нет, – объясняет Тойберт. – Ни живых, ни мертвых.

Я смотрю на окна, всюду темно.

– Штайнерт сказал, что с тех пор, как они установили наблюдение за домом, свет ни разу не зажигался, – поясняет Тарек, словно уловив мой взгляд. От него сильно пахнет сигаретами. – Думаешь, он знает, что мы здесь? Может, он понял, что за ним следят?

– Или он скрылся еще раньше, – говорю я.

Возможно, после побега Джессики он почуял, что запахло жареным. Он понимал, что она обратится в полицию и его дом найдут.

Мы идем туда.

– Вот. – Молодая девушка-криминалист, с которой только что разговаривал Тарек, подает нам белые одноразовые комбинезоны.

Я натягиваю его и надеваю синие нитриловые перчатки, которые она также протягивает мне.

Вслед за Болте вхожу в прихожую и вижу канюка, который смотрит на нас, широко раскинув крылья. Вокруг царит жуткая тишина.

Я заглядываю в гостиную, которая выглядит именно так, как ее описала Джессика. Желтый диван, старый и в пятнах, камин, телевизор, стол с четырьмя стульями – тоже довольно потрепанные. На каждой стене – чучела мертвых животных. Учитывая, что по крайней мере до недавнего времени у Лотшека была уборщица, здесь очень грязно.

Болте и Ханнес спускаются в подвал. Тарек присоединяется ко мне. Я хочу сначала осмотреть комнаты, в которых Джессика провела последние несколько недель. Я хочу прочувствовать произошедшее.

Я включаю свет в ванной, и меня пробирает дрожь. Я вижу Джессику, сидящую на краю ванны с обритой головой, вижу ее у шкафа и перед раковиной, ее голову, погруженную в воду. Я представляю, какой ужас ей довелось пережить в этих стенах. Я чувствую ее боль.

– Не думаю, что мы здесь что-то найдем, – говорит Тарек, который не совсем понимает, что меня так завораживает в этой комнате. Ведь его не было рядом, когда Джессика рассказывала нам о своих страданиях. Они с Ханнесом ни разу не видели девочку лично. Для него это обычная ванная комната.

Мы продолжаем идти по коридору в детскую Клары. Она больше, чем я думала, и здесь довольно прохладно. Как будто кто-то отключил отопление. Кровать с лиловым балдахином стоит прямо у двери, а в дальнем углу – лошадь-качалка. Потертое седло и грязный плюшевый мех указывают на то, что Лотшек купил ее с рук. На деревянном сундуке сидят три куклы. У одной из них отсутствует левый глаз. У меня по коже бегут мурашки. Я подхожу к шкафу. Мебель словно из восьмидесятых. Гладкие, покрытые лаком фасады, большие круглые ручки.

Я делаю глубокий вдох и открываю дверцы шкафа. И тут же вижу его. Серебряное кольцо с бирюзовым камнем. Я кладу его в стерильный пластиковый пакет, чтобы позже сдать в лабораторию на наличие генетического материала.

Тарек поднимается по лестнице. Я закрываю дверцы шкафа и следую за ним.

– Там он запирал ее на ночь, – говорю я, чтобы у него было представление, что здесь происходило.

Тарек открывает стальную дверь и придерживает ее для меня. Воздух ледяной. Пахнет пылью и бетоном. Под гребнем крыши стоит белая детская кроватка. Ее длина – максимум метр сорок. Слишком маленькая для шестнадцатилетнего подростка. Полагаю, это была кроватка Клары до того, как она получила большую кровать с балдахином.

Тарек открывает ящики комода. В отличие от него, я знаю, что они пусты. Он снова закрывает их, поворачивается ко мне и пожимает плечами.

– Я должна спросить тебя кое о чем, – говорю я.

Мне нужно знать, на чьей стороне Тарек.

– Как ты думаешь, похититель где-то держит мать Джессики в заточении?

– Ты имеешь в виду здесь? В этом доме?

– Не знаю. Возможно.

С тех пор как мы здесь, я постоянно ищу потайные двери, которые с первого взгляда невозможно распознать.

– Если это так, мы найдем ее.

Глава 39

Мы снова спускаемся. Теперь у меня сложилась картина того, о чем рассказывала Джессика. Такое чувство, что я иду по музею. Картина, повествующая о том, что здесь произошло. Хотя я впервые в доме, из-за пережитого Джессикой он кажется мне знакомым, личным и в то же время пугающим.

Но самое страшное еще впереди. Подвал. Уже спускаясь по лестнице, я чувствую, как тело охватывает волна ужаса. Ступени утопают в темноте, я могу лишь идти на ощупь. Хотя наверху есть выключатель, он не работает.

И только на последних ступеньках загорается потолочный светильник. Тихий, едва слышный щелчок – и становится светло. Бежевая плитка на полу, грязные белые стены, на которых висят рамки с фотографиями. Джессика уже упоминала о них. На снимках Лотшек со свежеубитыми животными, которых он демонстрирует перед камерой словно трофеи. Животные, которых запрещено убивать. Небольшой намек, на что еще он способен.

Из одной комнаты в конце коридора пробивается свет. Похоже, это мастерская, где сейчас Болте и Ханнес.

В подвале три двери. Мы проходим мимо первой, и внезапно я слышу шум. Я останавливаюсь.

– Что такое? – спрашивает Тарек.

Я подношу указательный палец к губам, намекая быть тише. Спустя несколько секунд я толкаю дверь слева от себя. Хотя я знаю, что группа захвата проверила каждую комнату, меня не покидает ощущение опасности, таящейся внизу.

В помещении настолько темно, что я почти ничего не вижу. Пахнет пылью и затхлостью.

Я нащупываю на стене выключатель. Лампочка на потолке загорается и освещает небольшое квадратное помещение. Рядом со стопкой дров стоит большой синий котел. Я обхожу его, осматриваю стены и пол. Здесь действительно ничего нет.

– Мне показалось, я что-то слышала, – говорю я.

Тарек подходит к ящику и заглядывает внутрь.

– Что там?

– Обувь, куртки. Сумка через плечо и все такое. – Он достает деревянную шкатулку и открывает ее. – Тут украшения. – Он копается в ней и поднимает наручные часы. – Выглядят не очень дорого.

Я вздыхаю.

– Идем к остальным.

Чем бы ни был этот шум, Малены здесь определенно нет.

Едва приблизившись к дальней двери, из которой доносится голос Болте, мы сразу чувствуем резкий запах. Тарек прикрывает нос рукавом и входит в ярко освещенную комнату. Пахнет разложением и формальдегидом. На полках стоят канистры с этим веществом.

Болте прислоняется к верстаку. Ханнес стоит рядом с ним и осматривает ряды чучел животных, притаившихся под верстаком.

– Мы опоздали, – говорит Болте. – Девушек тут нет.

Он смотрит на меня так, будто это моя вина. Словно именно я должна была сделать все, чтобы мы нашли дом раньше.

Я смотрю на волка, застывшего в углу, который, кажется, готов в любой момент наброситься на нас. Все животные выглядят невероятно живыми. Это пугает. И, скорее всего, это намеренно. Кабинет ужасов вместо контактного зоопарка.

– Кто знает, сколько еще он успел вывезти, – продолжает Болте. – У него было достаточно времени, учитывая, насколько бездарно велось расследование.

– Я смотрю на это иначе, – отвечаю я. – Ханнес и Тарек проделали отличную работу. Если бы я поручила поиск дома вам, мы бы, скорее всего, здесь не стояли.

Пока Болте задыхается от злости, пытаясь подобрать слова, Ханнес озадаченно смотрит прямо перед собой. Ему, видимо, и в голову не пришло, что колкость Болте была и в его адрес тоже.

Я заглядываю в соседнюю комнатку и замечаю маленький монитор, висящий на стене рядом с дверным проемом. Он все еще включен и показывает коридор этажом выше. В дом входит криминалист в белом защитном комбинезоне с алюминиевым чемоданом в руке, идет к лестнице в подвал и исчезает из поля зрения. Мы слышим его шаги на лестнице, и вскоре он появляется в дверном проеме.

– Довольно темно на лестнице, – говорит он и ставит чемодан на пол.

Мы с Болте киваем, в кои-то веки оба соглашаясь. Тарек по-прежнему прикрывает нос рукавом. Надеюсь, он не рухнет в обморок. Но вонь и впрямь ужасная.

Я осматриваю соседнюю комнату. Здесь царит гнетущая атмосфера. У меня такое чувство, словно из каждого угла на меня смотрит смерть.

Рядом с верстаком с засохшей кровью я нахожу источник зловония. Бочка с потрохами, кишащими личинками. Останки препарированных животных и, возможно, одной из девочек. Однако останков не так уж много, видимо, Лотшек регулярно опустошает бочку. Хотя сейчас, кажется, ее не разбирали уже давно.

Этим придется заняться криминалистам. Работа, которой я не завидую.

И нам лучше больше не стоять у них на пути, поскольку за это время подошли еще двое. К тому же я хочу знать, что находится в третьей комнате.

Когда мы оказываемся перед ней, я включаю свет и теряю дар речи.

– Вот это я понимаю – коллекция оружия! – говорит Ханнес, разинув рот от удивления.

Вся стена перед нами увешана различными ружьями, которые Лотшек, вероятно, использует для браконьерства.

Я делаю несколько шагов вглубь комнаты, осматриваю стальную раковину и полки на стене. Здесь находятся ящики с боеприпасами, канистры с химикатами и еще больше чучел животных. Соколы, орлы с расправленными крыльями, канюки.

Я отодвигаю ящики с древесной стружкой немного в сторону и наступаю ногой на место, которое внезапно издает металлический звук.

Это люк.

Глава 40

– Я что-то нашла! – кричу я.

В груди нарастает волнение.

Болте и Тарек тут же подбегают ко мне и осматривают металлическую раму, вмонтированную в пол. Затем Тарек помогает мне убрать ящики, пока мы полностью не освобождаем люк.

С краю – отверстие шириной в палец. Тарек просовывает туда ладонь, поднимает металлическую створку и откидывает ее назад. Петли скрипят.

Я приседаю и заглядываю вниз.

Шахта. Глубиной не больше метра. На дне лужа воды.

– Дренажная скважина, – разочарованно констатирует Тарек.

– Черт! – ругаюсь я.

– Авы чего ожидали? – спрашивает Болте, глядя на меня сверху вниз.

Конечно, он просто не может оставить это без внимания. Я игнорирую его и направляюсь к лестнице.

Он следует за мной.

– Вы нашли что-то наверху?

– Мы просто осмотрели комнаты, где находилась Джессика. После этого спустились в подвал.

Остается кухня. И где-то же Лотшек должен был спать?

Ответ на этот вопрос находится быстрее, чем ожидалось.

Из кухни в спальню ведет дверь. По крайней мере, очертания двуместной кровати позволяют предположить, что это именно спальня. Жалюзи закрыты, внутри кромешная тьма. Я пытаюсь по запаху определить, что́ ждет нас внутри, но в носу до сих пор стоит трупный смрад из подвала.

– Где этот чертов выключатель? – ругается Болте, обшаривая стену рядом с дверью.

Я пробираюсь к окну, перешагиваю через вещи, разбросанные на полу рядом с кроватью, и нащупываю стену за шторой. Раздается треск, когда я тяну за шнур. Жалюзи медленно поднимаются вверх, и комната наполняется дневным светом.

– Выключатель здесь, снаружи, – говорит Ханнес, который все еще находится на кухне, и то включает, то выключает свет.

– Тогда, конечно, я мог бы искать здесь еще долго, – рычит Болте.

Он оборачивается и окидывает комнату взглядом. Приподнятые брови красноречиво говорят, что он тоже ожидал чего-то другого.

Это самая обычная спальня, которой уже немало лет.

Левая сторона кровати выглядит так, будто кто-то только что встал с постели. Одеяло откинуто на одну сторону, подушки и простыня скомканы. Другая половина, напротив, нетронута, одеяло аккуратно сложено. Я открываю ящик прикроватной тумбочки и нахожу фотографию в рамке, достаю ее и смотрю на трех человек, изображенных на ней. Первая мысль: отец, мать, ребенок. Отец – явно похититель Джессики, его сразу можно узнать по родинке возле левого глаза, хотя на вид ему около двадцати пяти. Видимо, старая фотография. Девочка явно не Клара. У нее не темные, а светлые волосы, и на момент съемки ей было лет семь или восемь. И мать на фото – определенно не Малена Таннер.

Тарек упоминал, что Лотшек разведен. Возможно, это его бывшая жена. Она выглядит не очень счастливой, хотя и улыбается на фото.

– Что это? – спрашивает Болте. Он стоит у комода спиной ко мне.

Я кладу рамку на место и подхожу к нему.

На комоде лежат конверты. Болте держит один из них в перчатке и достает поочередно фотографии. Я беру другой конверт, достаю первую фотографию и замираю.

– Это она, – говорю я и чувствую, как от этой находки меня пронизывает ледяным холодом. – Это Малена Таннер.

Болте смотрит на меня, а затем переводит взгляд на фотографию. Малена сидит на скамейке в парке и разговаривает по мобильному телефону. На следующей фотографии она стоит перед витриной магазина. На снимке она снята боком. На руке болтается пакет с покупками. На третьем фото женщина видна лишь со спины, а далее – переходящей улицу.

Ни на одной из фотографий она не смотрит в камеру. Словно он следил за ней, вел наблюдение.

– Здесь все ее фотографии? – спрашиваю я и тянусь за следующим конвертом.

– Нет, – отвечает Болте, и он прав. В другом конверте – фотографии незнакомой женщины.

Кроме того, все конверты разные. Тот, в котором лежат фотографии Малены, внутри светло-голубого цвета. У другого внутри серая печать, низкокачественная, напоминающая массовую продукцию из дисконт-магазина.

Третий конверт – коричневый и большой. Примечательно, что все они вскрыты таким образом, словно Лотшек получал их по почте. Однако ни на одном нет адреса.

– Здесь по меньшей мере пятнадцать конвертов, – говорю я.

– Восемнадцать, – поправляет меня Болте.

– И во всех фото женщин? – Я беру следующий и достаю несколько фотографий. Нет, на этих мужчина. Похоже, он тоже не видел, что кто-то его фотографирует.

– Абсолютно разные, – говорит Болте и кладет белый конверт на место. – Разный пол, разный возраст.

– Разные конверты, – добавляю я. – Судя по тому, как они лежат, похоже, Лотшек хотел, чтобы мы их нашли.

– Хм, – мычит Болте. Понятия не имею, что он этим хочет сказать. Он открывает верхний ящик комода.

– Но это же странно, – отмечаю я. – Если он хотел замести следы и поэтому вывез из дома девочек, то почему не избавился от чучел животных? Почему эти конверты валяются здесь?

– Может, он забыл о них.

Я смотрю на Болте. Он и сам в это не верит.

Он достает цифровую фотокамеру, которую нашел в выдвижном ящике. Она лежала рядом с несколькими объективами, среди которых был и телеобъектив. А еще бинокль, штатив, оптический прицел. Полный комплект для шпиона.

Болте пролистывает снимки на экране камеры.

– А парень, видимо, любит понаблюдать.

Да, но вопрос только в том, зачем ему это.

В следующем ящике лежат папки и пачки счетов. Я достаю папку поменьше и открываю ее.

– Это банковские выписки по счету Нормана Лотшека. – Я листаю распечатанные страницы. – У него задолженность перед банком. Ипотека.

Деньги на погашение кредита он вносит нерегулярно. Но всегда семь с половиной тысяч евро наличными. И это продолжается уже много лет.

У меня срабатывает рация:

– Это Тарек. Мы кое-что нашли.

Я снимаю рацию с пояса и нажимаю кнопку разговора.

– Где вы?

– Снаружи. За сараем. Вам стоит взглянуть на это.

Глава 41

Болте возвращает камеру на место, бросает все и выбегает из спальни. Я следую за ним.

Находясь в нескольких метрах от меня, он выскакивает через входную дверь и сворачивает направо, словно знает, где находится сарай. Я бегу следом, и мы действительно оказываемся у деревянной пристройки, примыкающей прямо к стене дома. С крыши свисают гигантские сосульки. Дверь заперта на навесной замок, который не сломать без специальных инструментов.

Болте исчезает за сараем. Я неуклюже пробираюсь сквозь снег, наступаю на ветки, которые хрустят под ногами, и запутываюсь в проволоке, которую не заметила. Выругавшись, высвобождаю лодыжку от пут и иду мимо сарая.

– Это животные? – слышу голос Болте, когда сворачиваю за угол.

Он стоит, уперев руки в бока, рядом с Тареком и сотрудницей отдела криминалистики на расчищенном участке земли.

– Частично да, частично нет, – отвечает женщина.

– Вы уже сообщили в отдел судмедэкспертизы, чтобы они взглянули на это? – Как и ожидалось, Болте берет на себя роль лидера.

Ханнес бросает лопату в снег.

– Мы только что нашли останки. – Его нос и щеки покраснели от холода. Он совсем запыхался.

– Эти явно человеческие, – говорит женщина с афрокосичками и указывает на то, что я пока не вижу со своего места.

Едва приблизившись к месту раскопок, я полностью осознаю ужас.

– О боже! – вырывается у меня.

Я никогда не видела столько костей сразу в одном месте. При этом лопатой был сдвинут лишь верхний слой снега и земли. Кое-где даже видна примерзшая мышечная ткань. Это массовое захоронение.

– Как вы вообще догадались здесь копать? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. Открытый участок примерно вдвое меньше сарая, за которым уже начинается лес.

– Часть была раскопана, – говорит Ханнес. – Полагаю, это сделал дикий кабан или лиса.

– Теперь мы знаем, куда выбрасывались отходы из той бочки.

Я смотрю на обглоданные ребра и наполовину зарытый череп.

– Мы вызовем доктора Крона, – решает Болте. – Он скажет нам, сколько из этих костей – человеческие.

– Хорошо, – говорю я, – займитесь этим. И свяжитесь с МЧС, пока вы этим занимаетесь. Нам понадобится специальный экскаватор. Сарай, вероятно, придется снести, иначе здесь будет не развернуться.

Болте пристально смотрит на меня. Естественно, под словом «мы» он имел в виду не себя. Это было ясно. И, конечно, он не ожидал, что я возьму командование на себя.

– Что-нибудь еще сделать для вас? – спрашивает он, будучи явно уязвленным. – Помыть машину? Вытереть посуду?

– Да, с удовольствием. Если найдете время. – Я улыбаюсь ему.

Его ноздри раздуваются. Ханнес сдерживает смешок, однако по его лицу видно, что он вот-вот расхохочется.

– Проверим, что внутри сарая, – говорю я, обращаясь к Тареку. – Есть болторез?

– В машине. Сейчас принесу.

Мы собираемся перед сараем, пока Тарек достает из багажника инструменты и на всякий случай фонарик, а затем начинаем. Он взламывает замок одним резким движением и открывает дверь, которая издает скрип. Болте отходит в сторону, неожиданно пропуская меня вперед.

Я включаю фонарик, который дал мне Тарек, и освещаю помещение. При виде открывшейся картины я качаю головой. Опять ничего.

В сарае полно инструментов. Тачки, лопаты, бензопила, множество ведер и канистр. Я захожу внутрь, вдыхаю запах смазки и машинного масла и направляю луч фонарика по деревянным стенам.

– Здесь повсюду капканы, – говорю я, освещая полки.

– Этого следовало ожидать, – слышу я за спиной голос Болте.

Вместо выключателя я нахожу тонкую цепочку, свисающую с настенного светильника, покрытого пылью и паутиной. Дергаю за нее, и внутри становится более-менее светло.

Фонарик больше не нужен, поэтому я прикрепляю его к поясу.

Болте тоже заходит. Из-за обилия инструментов и оборудования здесь не так много места, доступ есть лишь к полкам и капканам, которые висят в связках на крюках разного размера.

Я отодвигаю компрессор в сторону и внимательно осматриваю весь арсенал. На нижних полках лежат десятки тарелочных капканов. Охотиться с их помощью запрещено законом. Под запретом и силки, и браконьерские корзины, которых здесь также предостаточно. Я даже не хочу знать, сколько еще таких ловушек Лотшек расставил по лесу. Мы видели, что́ они могут сделать, на примере отца Джессики. Стоит наступить на пластину, и зазубренные клешни захлопываются, впиваясь в плоть до самой кости. Мелкие животные погибают сразу, более крупные истекают кровью.

Я смотрю на ржавый капкан, мысленно сравнивая его с тем, что видела на фотографии в деле Франко Таннера. Насколько я могу судить, прямоугольная пластина, основание и захватывающие клешни имеют схожую форму.

Форма.

– Думаю, это они, – говорю я.

– Что? – спрашивает Болте.

– Эти капканы подобны тому, в который попал отец Джессики.

Болте ничего не говорит.

– Необходимо будет проверить это, – говорю я. – И если они идентичны, то предположение будет подтверждено. Тогда у меня будут факты, которые вам так нужны.

Глава 42

Патриция Лотшек. Так зовут женщину на фотографии, что лежала в ящике прикроватной тумбочки. К счастью, она не вышла замуж еще раз. Поэтому разыскать ее было проще. К тому же она живет в Швейцарии уже около восьми лет вместе со своей дочерью, которой сейчас восемнадцать.

Я пытаюсь связаться с ней со вчерашнего дня, но попадаю лишь на автоответчик. Я оставила ей сообщение с просьбой перезвонить. И вот теперь, по дороге домой, звонит мой служебный телефон и на экране высвечивается швейцарский номер.

Я убавляю радио и включаю громкую связь.

– Эвелин Хольм, уголовный розыск Фрайбурга, слушаю.

– Здравствуйте, – приветствует тихий, робкий голос. – Это Патриция Лотшек. Вы мне звонили?

– Спасибо, что перезвонили. Это по поводу вашего бывшего мужа, Нормана Лотшека.

Тишина в трубке, затем:

– А что с ним?

Ее голос не выдает никаких эмоций. Она не паникует из-за моего звонка и не беспокоится о том, что могло произойти. Это не похоже на притворство с ее стороны.

– Вы знаете, где он сейчас находится? – спрашиваю я, настороженно прислушиваясь. Слежу за малейшей дрожью или запинкой в голосе. Что угодно может выдать, знает ли Патриция больше, чем говорит.

– Нет. А в чем дело? – абсолютно спокойно спрашивает она.

– Его разыскивают за похищение, незаконное лишение свободы, а также подозрение в убийстве.

– Ох!

– Вы общаетесь с господином Лотшеком?

– Нет, уже много лет. Мы в разводе.

Прежде чем я выяснила, что женщина на фотографии – бывшая жена Лотшека, я показала фотографию Джессике и спросила, знакомы ли ей эта женщина с девочкой. Джессика никогда не видела их раньше. Полагаю, Патриция говорит правду.

– Можете рассказать мне что-нибудь о своем бывшем муже? Что он за человек, каким был ваш брак? Это бы нам очень помогло.

В трубке раздается шум, хлопает дверь.

– Это моя дочь, – говорит Патриция. Слышится шорох. Ее голос становится приглушенным. – Еда на плите. А в холодильнике – остатки пудинга. – Снова раздается шорох. – Одну минутку, – говорит женщина, на этот раз уже мне.

Я слышу шаги, и дверь в комнату закрывается.

– Извините. Ронья только что вернулась с работы. Она проходит стажировку на физиотерапевта. – Судя по эху в голосе, Патриция сменила комнату. Видимо, не хочет, чтобы дочь услышала разговор.

– Все нормально.

Слышится скрип пружин мягкой мебели, похоже, женщина села. На фотографии у Лотшека она в платье в цветочек, вьющиеся волосы до плеч, круглое лицо и чуть полноватые бедра. Именно такой я и представляю ее сейчас, сидящей в кресле. Напротив гостиного гарнитура из бука, на окнах безвкусные занавески, а перед ней – маленький столик, на котором стоит стеклянная вазочка с конфетами.

– Мы с Норманом познакомились в армии, – говорит Патриция, и мое представление о ее квартире тут же рушится. – Я работала в администрации, а он был кадровым военным. Он всегда был очень сдержанным и обаятельным, каким-то недоступным. Мне это нравилось. Он был загадкой, которую я хотела разгадать. Мы несколько раз встречались, а потом… случилось это. Я забеременела. Ронья была незапланированным ребенком. Он переехал ко мне, и через год мы поженились. Но моя квартира быстро стала слишком тесной, и Ронья не могла вечно спать с нами в одной комнате. Поэтому он купил дом.

– Тот, что на Фельдберге?

– Да. Норман удивил нас. Он специально взял кредит, а деньги, которые получал как военный, вкладывал в ремонт. Мне было трудно отказать. Но я никогда там не была счастлива.

– Почему именно в горах?

– У Нормана несколько необычное хобби. Там он был, так сказать, у самого источника.

– Вы имеете в виду охоту и изготовление чучел животных?

– Именно.

Я останавливаюсь на красный свет. Прямо передо мной переходит дорогу женщина в неоново‐желтом пуховике.

– Вы знаете, что браконьерство незаконно?

– Он всегда говорил, что у него есть разрешение. Норман купил несколько гектаров леса вместе с домом, и у него есть лицензия на охоту.

– И вы ему верили?

– Я не задавала вопросов, я плохо в этом разбираюсь.

– Я понимаю. – Пока не знаю, стоит ли верить Патриции на слово, но сейчас это не так уж и важно.

– Он научился таксидермии у своего деда. С занятием такого рода я тоже не могла смириться. Этот запах – да и вообще, хочется же, чтобы муж занимался чем-то нормальным. Но хуже всего была изоляция. Норман – человек, которому не нужно социальное окружение. У него не было ни друзей, ни родственников. Только мы. Этого ему было достаточно.

Вот почему мы не нашли никаких следов социальных контактов в его доме. Не было никого, у кого мы могли бы спросить информацию, потому что никто в округе не знал Нормана близко, кроме бывшей жены.

– Он продолжал служить в армии или у него был другой источник дохода?

– Нет. Норман – мастер на все руки и предпочел жить полностью автономно, питаясь родниковой водой, картофелем, овощами со своего огорода и дичью, которую добывал в лесу. Он продавал чучела животных. Таким образом он собирался удержать нас на плаву. Однако денег катастрофически не хватало, ведь еще был кредит на дом.

Светофор переключается на зеленый, я сворачиваю на перекрестке, и Патриция продолжает:

– Он не позволял нашей дочери ни в чем нуждаться, потому что хотел, чтобы я осталась с ним. Покупал ей игрушки и даже достал кровать с балдахином. Но я не хотела, чтобы она росла там. Когда Ронье было десять, я подала на развод и потребовала единоличную опеку. Норман согласился.

– И тогда вы переехали в Швейцарию?

– Я не хотела, чтобы он продолжал общаться с Роньей, поэтому уехала.

– Он сделал вашей дочери что-то плохое?

– Нет, не это. Но я не хотела, чтобы Ронья стала такой, как Норман. Я хотела, чтобы она выросла в цивилизованном мире и получила нормальную профессию. Чтобы она стала кем-то.

Я киваю. Я могу понять это.

– Мы нашли возле дома человеческие останки, – говорю я.

– Труп?

– Не один.

– О боже! Я ничего об этом не знаю. Я действительно ничего об этом не знаю.

– Когда вы еще были замужем за Норманом, вы бы смогли предположить, что он способен убивать людей?

– Он всегда был помешан на оружии и никогда не боялся смерти. Несколько раз проходил службу в горячих точках. Думаю, это повлияло на него и сделало более жестким.

– Значит, вы считаете, что он способен на это?

Видимо, Патриция ненадолго задумалась.

– Да. Не думаю, что ему будет трудно кого-то убить.

Возникает пауза. Я различаю приближающиеся ко мне машины, чувствую воздушные потоки, когда они проносятся мимо.

– У вас есть какие-либо предположения, где он может скрываться? – спрашиваю я.

– Нет. После развода я с ним больше не общалась. Чему очень рада.

– Значит, вы не знаете, что у него была еще одна дочь?

– Дочь?

– Ее звали Клара. Она умерла около двух недель назад. Вскоре после того, как ей исполнилось пять лет.

– А вот это меня удивляет.

– Почему?

– Потому что Норман никогда не хотел детей. Даже Ронья была ему в тягость.

Глава 43

Свернув на подъездную дорожку к дому, я сразу понимаю, что что-то не так.

Паркуюсь перед гаражом, выхожу из машины и иду по следам на снегу, которые ведут от дороги к входной двери, а затем – вокруг дома к садовому домику. Словно кто-то проверял, дома ли мы.

Я осматриваю окна, но следов взлома нет. Однако это успокаивает меня лишь отчасти. Потому что кому вообще могло понадобиться ходить вокруг чужого дома просто так?

Я достаю мобильный и фотографирую следы. Затем возвращаюсь.

Перед тем как открыть дверь в дом, я бросаю взгляд на улицу. Напротив, перед домом наших соседей, стоит черный «Мерседес». За рулем кто-то сидит и смотрит на меня. Но разглядеть его лицо как следует у меня не получается. Он слишком далеко.

Я инстинктивно тянусь к кобуре на поясе, касаюсь рукоятки пистолета. Размышляю, не подойти ли к автомобилю. Но что, если он тут же уедет?

Я открываю дверь, захожу внутрь и закрываюсь на замок. Николаса еще нет дома – его обувь не стоит на полке.

Иду наверх, быстро прохожу в спальню. Там из окна я смогу разглядеть номер машины.

Я отодвигаю занавеску, выглядываю наружу, и мне хорошо видны номера машины. Однако, чтобы прочитать их, мне понадобится бинокль. Я снова достаю из кармана телефон и делаю снимок. Увеличиваю изображение до тех пор, пока не могу разобрать номер. Пальцем сдвигаю фотографию на лобовое стекло со стороны водителя. В замешательстве отдаляю изображение. Машина пуста. Мужчина исчез. Куда он делся?

Я бегу в ванную и выглядываю из окна на нашу подъездную дорожку. Там новые следы.

Какое-то время вслушиваюсь в тишину, и сердце начинает бешено колотиться. Что, если это он? Лотшек.

Я набираю номер полицейского участка и на всякий случай называю номер машины. Потому что, если это он, мне нужно подкрепление.

Раздается звонок в дверь. Я вздрагиваю, едва не уронив телефон.

Тихо крадусь вниз по лестнице. В современных домах есть домофоны с камерами. Можно видеть, кто стоит у входа. Но у нашей двери нет даже стеклянной вставки, через которую можно было бы различить очертания. Она сделана из цельного дерева с панелями и декоративной отделкой.

Мое оружие все еще под рукой в кобуре, так что повода для паники нет. Я открываю дверь и смотрю в лицо доктора Руфуса Виккерта.

Он улыбается всего секунду. Затем его рот выпрямляется в напряженную линию.

– Что вам здесь нужно? – спрашиваю я.

– Поговорить. – При этом мрачное выражение его лица, видимо, должно напугать меня.

– И для этого вы рыскаете вокруг моего дома?

– Я просто проверял, есть ли кто на месте, – говорит он, словно кто угодно так делает.

– И что дальше?

Виккерт прячет руки в карманы пальто.

– Вы хотели узнать о Малене Таннер?

– И вы пришли рассказать о ней? – Я задаю встречный вопрос, потому что знаю, как работают игры в психотерапевта. Похоже, он передумал насчет сделки.

– Рассказывать особо нечего.

– Тогда стоило остаться дома.

– Послушайте, я не знаю, чего вы надеялись добиться, явившись ко мне в кабинет и шантажируя меня. Я могу потерять свою репутацию.

И не только репутацию. Если станет известно, что он нарушил правило абстиненции[5] , Виккерт может выбросить свою докторскую степень. И он, естественно, понимает это. Иначе бы его здесь не было.

– Вы знали, что Малена была беременна не от мужа? – спрашиваю я. Если он знает это, значит, ему известно еще больше.

Виккерт моргает, видимо, раздумывая, что́ ответить.

– Прошло не менее восьми, если не девяти лет с тех пор, как она в последний раз была у меня в кабинете.

– И после этого у вас с ней больше ничего не было?

Он издает нервный смешок и избегает моего взгляда.

– Вы вообще не понимаете, что несете.

– А вы забываете, что несколько лет назад я тоже проходила у вас терапию.

– И что это доказывает?

Я не отвечаю на вопрос, потому что, к сожалению, это ничего не доказывает. Нет никаких записей, подтверждающих то, как Виккерт со мной разговаривал. Никого не было рядом, когда он делал мне комплименты и подталкивал меня в нужном ему направлении.

– Не стоит изображать из себя саму невинность, – говорю я.

Он улыбается.

– Просто чтобы вы раз и навсегда поняли. Я не виноват, что женщины находят меня привлекательным. Малена Таннер попыталась завязать со мной отношения. Я объяснил ей, что это невозможно, что должна быть определенная дистанция, чтобы я мог помочь ей. Она не смогла с этим справиться, и на этом мы закончили терапию.

– Я знаю, что вы лжете.

– И в чем вы меня обвиняете? В том, что я сплю с пациентками?

– Вы пытались соблазнить меня.

Виккерт вздыхает и явно раздражен, но затем так театрально фыркает, словно мне уже не помочь.

– Мне действительно очень жаль, если во время сеансов вы питали какие-либо надежды, госпожа Хольм. Нередко пациентки влюбляются в своего психотерапевта, потому что идеализируют его из-за способности к сопереживанию. Но утверждать, будто именно я хотел соблазнить вас, – это уже явное преувеличение.

Невероятно. Он просто переворачивает ситуацию с ног на голову. Хочет лишить меня уверенности, чтобы я не предприняла против него никаких действий.

Прежде чем я успеваю что-то сказать в ответ, Виккерт поднимает руку и продолжает:

– Знаете, я понимаю. У вас было психическое расстройство, иначе вы, наверное, не стали бы проходить у меня терапию. Вы увидели во мне того, кто принимал вас такой, какая вы есть, и перед кем не нужно было оправдываться за отсутствие детей. То, что я не ответил взаимностью на ваши чувства, конечно, обидело вас. Поэтому вы и прервали терапию. – Он кивает, вероятно, чтобы самому поверить в свою чушь. – В общем, вы – несчастная женщина.

– А вы – подонок.

Его брови на долю секунды взлетают, а затем складываются в гримасе сочувствия. Виккерт надувает губы и театрально шепчет:

– Настолько задело?

Я задыхаюсь и с удовольствием дала бы ему пощечину.

– Позвольте мне сказать вам кое-что, госпожа Хольм. – Виккерт делает шаг назад, вынимает из кармана пальто руку в кожаной перчатке и поднимает на меня указательный палец. – Если вы думаете, что сможете втянуть меня в свое расследование, утверждая, что я соблазняю своих пациенток, я подам на вас в суд за клевету. И поверьте мне. Вы проиграете.

Глава 44

Мои щеки просто пылают. Я стою в гостевом туалете, уставившись в зеркало, и вытираю лицо полотенцем. Прохладная вода совершенно не помогла. Во мне до сих пор все горит от злости. Так и хочется выйти на улицу, сунуть лицо в снег, а заодно и Виккерта туда же.

Этот человек прекрасно знает, что́ делает. Он просто извращает правду так, как ему удобно. И, скорее всего, ему все поверят. Он – опытный психотерапевт, я – женщина, которая не смогла справиться с собственными эмоциями.

В замке поворачивается ключ. Николас. Я бросаю полотенце на полку и еще раз провожу ладонью по лицу.

– Ты плакала? – спрашивает он, когда я выхожу в коридор.

Николас закрывает дверь, кладет почту на комод, не сводя с меня глаз.

Я качаю головой.

– Просто общалась с одним подонком.

– С кем? – Он снимает ботинки и вешает куртку в шкаф.

– Виккерт. Он был здесь несколько минут назад.

Николас резко оборачивается ко мне, потрясенный.

– Что? Тот психотерапевт? Что ему от тебя было нужно?

– Он хочет меня уничтожить.

– Почему? – Николас смотрит на меня так пристально, что я и вправду готова расплакаться.

Я подхожу к нему, прислоняюсь к его груди и даю обнять себя, позволяя себе мгновение побыть слабой. Его тело теплое, его толстовка пахнет стиральным порошком и им самим.

– Он боится, что я втяну его в свое расследование. Малена проходила у него терапию, и между ними что-то было.

Николас крепче прижимает меня к себе, обеспечивая то самое ощущение безопасности, которое мне так сейчас необходимо. Я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов. То, что Виккерт попал в фокус моего расследования, беспокоит меня. Это выбивает меня из колеи. И раздражает, что я была на его сеансах. Это дает ему власть надо мной.

– Лучше приготовлю что-нибудь поесть, – говорю я и высвобождаюсь из объятий. – Стейки лежат в холодильнике с позавчерашнего дня. Иначе они испортятся.

Николас следует за мной на кухню. Я чувствую, что мне не удастся сбежать от этой темы. У меня никогда это не получается. Его вопрос буквально впивается мне спину.

– Что он сказал?

Я достаю из холодильника мясо и упаковку помидоров. Нельзя поддаваться эмоциям, я должна мыслить рационально.

– Он утверждает, что прошло не менее восьми лет с тех пор, как она была у него в последний раз, и между ними ничего не было.

– Этот тип лжет. Он просто пытается спасти свою шкуру.

Николас разрывает упаковку с помидорами и начинает мыть и резать овощи. Мы давно не готовили вместе. Раньше мы делали это несколько раз в неделю.

– Я была у него пару дней назад и предложила сомнительную сделку. Сказала, что не буду предпринимать никаких действий против него, если он предоставит мне доступ к сеансам с Маленой Таннер.

Николас кивает, словно наконец понимая связь.

– И он отказался?

Жир шипит, когда я кладу стейки на сковороду.

– Да, и я думала, он пришел потому, что передумал. Но Виккерт лишь пригрозил, что подаст на меня в суд за клевету. Он утверждает, что это я тогда хотела от него внимания, а не наоборот.

Николас смотрит на меня с удивлением. На мгновение я даже боюсь, что он может и правда поверить, что все было именно так. Он высыпает нарезанные кубиками помидоры в салатницу, оставляя заправку на мое усмотрение. На плите тем временем шипят стейки.

– А разве тебя это должно волновать? – спрашивает он и подходит к комоду, где оставил почту. – Вы ведь теперь знаете, кто похититель, не так ли?

– Суть в общей картине, – отмечаю я.

Николас протягивает мне конверт с моим именем. Я переворачиваю его. На нем нет обратного адреса – лишь мое имя.

– Что происходит?

Я не отвечаю, вскрываю конверт и смотрю, что внутри.

Фотография. На которой я. Кто-то снял ее тайком, когда я вчера в обед зашла в бистро за бубликом.

Я показываю ее Николасу. Он смотрит на меня с тем же изумлением, что и я на него.

– Кто тебе это прислал?

– Не знаю, здесь нет обратного адреса. – Я достаю из конверта записку, читаю строчки и чувствую, как закипает кровь. –«Прекрати расследование, иначе умрешь» , – читаю я вслух, и по спине пробегает ледяной холод. Я показываю записку Николасу, будто он должен подтвердить, что мне это не показалось.

Он смотрит на меня, словно окаменев.

– Думаешь, это от Виккерта?

– Или от Лотшека, – говорю я, тут же вспоминая о конвертах в его доме.

Выключаю плиту, необходимо ненадолго присесть и перевести дух.

Кто-то угрожает мне.

Я смотрю на окно, встаю, подхожу и окидываю взглядом улицу. Может, он наблюдает за мной в эту самую минуту?

– Что мне теперь делать? – спрашиваю я.

Николас берет записку и переворачивает ее.

– Мне нужно проверить ее на отпечатки пальцев, – говорю я.

Он кладет записку на стол и разводит пальцы, будто пытаясь стереть тот факт, что прикасался к ней.

Какое-то время мы просто стоим и смотрим друг на друга.

– Может, позволить Болте заняться всем этим?

– Ты хочешь сказать, что я должна отдать дело?

– В прошлый раз это сработало.

– Ни за что. Я не могу так поступить с Джессикой.

– Так и знал. – Николас подходит к плите и достает стейк. Снизу он весь черный.

– Что знал?

Он включает воду, моет руки, снимает кухонное полотенце с крючка и вытирает ладони.

– Что она для тебя важнее собственной жизни.

– Я обещала ей. Я нужна ей. У нее больше никого нет.

– Но она не твой ребенок!

Я пристально смотрю на Николаса.

– Зачем ты это говоришь?

– Кто-то угрожает твоей жизни, а тебя волнует лишь возможность проявить свои материнские чувства!

Я в ужасе и потрясена. Потому что он приплетает сюда нашу проблему, наше самое сокровенное желание, которое всегда витает над нами, сопровождает нас в постели, встречается на улицах – о котором мы никогда не говорим, потому что слишком больно… Я не могу поверить, что он просто берет и сваливает это в одну кучу.

– Это нечестно, Николас!

– Нечестно? Это касается не только тебя, но и меня. Вся эта тема. Все это! – Он смахивает конверт и фотографию со стола. – Ты рискуешь жизнью, потому что чужому ребенку нужна твоя любовь?

– Лишь потому, что у тебя нет сочувствия! – бросаю ему в ответ я и тут же жалею об этом.

Николас смотрит на меня в недоумении. Он швыряет кухонное полотенце на стол, оно соскальзывает с края и падает на пол. Ему все равно. Николас поворачивается и уходит, хлопнув дверью.

Я оставляю все как есть и бегу за ним. Я следую за ним в кабинет.

Он отключает ноутбук и засовывает его вместе с зарядным устройством в портфель.

– Куда ты собрался?

– Я поеду к Бену.

К программисту? Он живет в двух часах езды! К тому же он дымит как паровоз. Мне не нравится этот парень. Он не лучшая компания.

Николас протискивается мимо меня в коридор. Он настроен серьезно.

– Давай поговорим?

Он натягивает ботинки и достает из шкафа куртку.

– О чем? О том, что тебе плевать на свою жизнь, потому что ты нашла ребенка, о котором теперь можно заботиться? Или о том, что у меня нет сочувствия?

– Я не это имела в виду. Я знаю, что ты беспокоишься, но…

Николас открывает дверь, и в дом врывается холодный воздух.

– Может быть, ты подумаешь об этом на досуге. А пока наверняка справишься и без меня.

Глава 45

Я действительно думала, что хуже быть уже не может. Но Николаса не было всю ночь, он даже не берет трубку. Поначалу хотя бы казалось, что хочет поговорить со мной. Когда я отправила Николасу сообщение, я видела, что он пишет ответ. Но через некоторое время точки перестали мигать, и ответа не последовало. Теперь он даже не читает мои сообщения.

Такое чувство, что меня бросили. Я даже звонила Бену вчера вечером. Николас не захотел подходить к телефону, я лишь услышала, как он сказал, чтобы я оставила его в покое. Сегодня утром из-за горечи и страхов я еле встала с постели. Мне так хотелось взять больничный, но это дело слишком важно для меня.

В комиссариате я отправляю письмо с угрозами в лабораторию на судебно-медицинскую экспертизу и направляюсь в свой кабинет, когда меня останавливает Тереза.

– Эвелин. С тобой хочет поговорить Герстхоф.

Глава отдела? Со мной?

– Он сказал почему?

Тереза колеблется, отчего у меня сразу же начинаются спазмы в животе.

– Вероятно, есть жалоба.

– На меня?

Она пожимает плечами и делает такой вид, будто эта новость для нее так же неприятна, как и для меня.

Виккерт, вот же идиот.

Я хочу поскорее покончить с этим, поэтому направляюсь сразу в кабинет Герстхофа в конце коридора. С каждым шагом ноги становятся ватными, и, когда я стучу в дверь, к горлу подкатывает тошнота. Я слышу голос Герстхофа, откашливаюсь и захожу.

– Госпожа Хольм, а вот и вы.

Он убирает пачку документов со стола, перекладывает ее на полку позади себя, снова поворачивается и вставляет две ручки в оранжевую подставку для канцтоваров рядом с монитором. Кресло скрипит при каждом его резком движении. Хотя Герстхоф немало весит и скоро выйдет на пенсию, он ведет себя словно молодой парень. Все всегда нужно делать быстро.

– Возьмите то кресло и садитесь. – Он смотрит на меня своими молочно-голубыми глазами и указывает на офисное кресло за компьютерным столом у окна.

Я отодвигаю кресло и подкатываю его к столу начальника.

Герстхоф закрывает несколько окон на мониторе, проводит пальцами по своим седым волосам и начинает разговор.

– Как продвигается расследование?

– Мы нашли дом похитителя и улики, указывающие на его причастность к исчезновению матери Джессики.

– А похититель?

– Мы ищем его. – Мой взгляд падает на скрепки, сложенные на черном магнитном блоке, подобно металлической копне сена. – Мы предполагаем, что он где-то прячется. Его фотография уже разослана в СМИ. Надеемся, что получим дополнительную информацию.

Герстхоф отворачивается от компьютера и смотрит на меня. Меня охватывает плохое предчувствие. Выражение лица шефа серьезное. Очень серьезное.

– Я слышал, что вы предпочитаете вести расследование по-своему, вместо того чтобы советоваться с командой. – Он не отводит взгляд. Я чувствую себя словно преступница на допросе.

– Но дело не во мне. Я вижу связи, которые…

Герстхоф не дает мне договорить:

– Вы же понимаете, что эта работа требует высокого уровня командной компетенции.

Я хочу ответить, но он поднимает руку и заставляет меня замолчать.

– Это значит, что вы должны вовлекать членов своей команды, не должны скрывать от них информацию и уж тем более не должны проводить расследование в одиночку.

Не нужно быть ясновидящим, чтобы догадаться, что именно Болте настучал на меня. А не Виккерт.

– Я просто шла по одному следу, чтобы выяснить, верны ли мои подозрения.

Он откидывается на спинку кресла, из-за чего снова раздается долгий металлический скрип. Такое впечатление, будто Герстхоф лежит в кресле.

– И что же это был за след? – спрашивает он, складывая руки на животе.

– Джессика упомянула подругу своей матери. Я хотела выяснить, знает ли она похитителя и есть ли какая-то связь между ним и родителями Джессики.

– То есть вы просто поехали туда одна?

– Нет правила, запрещающего старшему следователю действовать самостоятельно. – Я поднимаю брови в ожидании того, что на это скажет шеф.

– Из соображений личной безопасности всегда рекомендуется брать с собой коллегу. Все могло бы обернуться иначе.

– Вы это говорите потому, что я женщина?

– Речь идет о вашей защите, а не о вашем поле. – Герстхоф садится ровно, приподняв свое массивное тело из полулежачего положения, пододвигается к краю стола и продолжает: – Вернемся к делу. Я жду, что вы заблаговременно будете советоваться с командой и вместе находить решения. Это также включает в себя и готовность идти на компромисс с вашей стороны. Если вы с этим не справитесь, я буду вынужден отстранить вас от дела.

Я смотрю на него, потеряв дар речи. Вот что называется – решать быстро и без церемоний.

– Вы можете идти, – говорит шеф, махнув рукой в сторону двери. Ни минуты не тратит попусту.

Но я не собираюсь просто так проглотить предательство Болте. Если уж на то пошло, Герстхоф должен услышать обе стороны.

– Комиссар Болте препятствует расследованию, – прямо заявляю я.

– Это серьезные обвинения, госпожа Хольм.

– Я уверена, что похищение Джессики – лишь верхушка айсберга.

Он поднимает руку, пытаясь прервать меня.

– Нет! Теперь выслушайте меня! – решительно заявляю я так, что Герстхоф вздрагивает. – Есть некоторые доказательства того, что похититель Джессики как-то связан с делом ее родителей. Но что бы я ни пыталась выяснить в этом направлении вместе с командой, Болте ставит палки в колеса. Мне ничего не оставалось, как заняться этим в одиночку!

Герстхофу требуется секунда, чтобы переварить мой бурный поток слов. Он реагирует на удивление спокойно:

– И зачем, по-вашему, Ахиму мешать расследованию?

– Не знаю. Возможно, у него просто нет желания тратить на это больше сил. Это объяснило бы, почему он тогда вел расследование так халатно.

Глаза Герстхофа округляются. Я не могу понять, направлено его возмущение на Болте или на меня. Возможно, на обоих. У меня нет цели подставить Болте. Я просто хочу, чтобы мне наконец позволили выполнять свою работу, хочу помочь Джессике и выяснить, что стоит за похищением. Если меня отстранят от дела, это никого не будет волновать.

– Что заставляет вас выдвигать такие обвинения?

Я делаю глубокий вдох, чтобы рассказать все.

– Он не стал расследовать ни исчезновение матери Джессики, ни смерть ее отца. Он полностью проигнорировал заявление девочки. Вместо этого он просто списал смерть ее отца на несчастный случай, он…

– У вас есть доказательства?

– Доказательства?

– Да, доказательства того, что это был не несчастный случай.

Я чешу затылок.

– Пока нет. Но капканы для животных, которые мы нашли, сейчас сверяются. Возможно, результаты уже лежат у меня на столе. Но косвенных улик предостаточно.

– А что побудило вас расследовать все это в первую очередь? Насколько мне известно, речь идет лишь о похищении несовершеннолетней. Ваша задача – поймать похитителя Джессики Таннер. Так для чего же вы поднимаете дела ее родителей?

– Потому что похититель замешан и в этом. Это все взаимосвязано. И я хочу знать как.

Почему это так трудно понять? Мы здесь именно для этого. Наша работа – раскрывать преступления. Неудивительно, почему все потом говорят, что чиновники работают лишь по инструкции – и ни шагу в сторону.

Герстхоф откидывается на спинку своего скрипучего кресла и расплывается в расслабленной улыбке.

– Вы должны понимать, госпожа Хольм. Ахим Болте работает здесь уже давно. Никому не нравится, когда кто-то раскапывает дела, которые он сам же и закрыл.Никто не любит, когда ему подкладывают свинью.

И это все, что он может сказать? Шеф просто проигнорирует поведение Болте?

Я выпрямляюсь.

– Я очень серьезно отношусь к работе и считаю своей обязанностью раскрыть преступления, совершенные похитителем Джессики. Именно поэтому я должна выяснить, где находится ее мать. Потому что я полагаю, что он держит ее в плену. И, похоже, я не так уж ошибаюсь, иначе не получила бы анонимное письмо с угрозой расправы, если не прекращу расследование.

Герстхоф смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Когда вы получили письмо?

– Вчера.

– Отдайте его на экспертизу.

– Оно уже на пути в лабораторию.

– Хорошо. Возьмите ответственность за свою команду. Ваша задача – следить за тем, чтобы все объединились и действовали в одном направлении. Вы должны вести свою команду за собой.

– Я сделаю это.

– Ну тогда… – Герстхоф снова машет в сторону двери. – Чего же вы ждете?

– Еще один вопрос, – добавляю я. – Это Джессика хотела, чтобы дело досталось мне?

Он с удивлением смотрит на меня, явно не ожидая, что я об этом узнаю.

– Да. Она сказала, что ей будет спокойнее, если делом займетесь вы.

– Вы бы дали мне руководство, если бы Джессика не настаивала на этом?

Шеф ищет подходящие слова. Но не находит.

Все ясно.

Глава 46

Закрыв за собой дверь в кабинет Герстхофа, я достаю из кармана телефон и включаю его. Ни сообщения, ни звонка.

Уже почти половина девятого. Через несколько минут начнется совещание с командой, а через полчаса приедет Джессика. Времени на то, чтобы упиваться жалостью к себе, совсем нет.

Я спешу в свой кабинет, включаю компьютер и обнаруживаю в почтовом ящике письмо из отдела криминалистики. Пришел отчет о капканах для животных. Я быстро пробегаю глазами текст, пока не дохожу до предложения, подтверждающего мои подозрения. Я с облегчением вздыхаю. Капканы из сарая Лотшека практически идентичны тому, в который попал Франко Таннер. Тот же тип, та же модель, даже окись меди говорит о том, что они хранились на одной и той же полке. Теперь уже не получится отрицать, что капкан поставил именно Лотшек.

Я распечатываю отчет и беру его с собой на встречу с командой.

Тарек – единственный, кто уже сидит за столом. Он берет лежащую перед ним пачку сигарет и убирает ее под стол.

Мы приветствуем друг друга «добрым утром» и вместе ждем Болте с Ханнесом, которые явно не торопятся.

– Джессика будет здесь через двадцать минут, – говорит Тарек, поправляя правый рукав рубашки у часов.

– Я знаю, у нас осталось не так много времени. Но не волнуйся, совещание пройдет быстро.

Тарек ковыряет ногти.

– Как у тебя на личном? – спрашиваю я, чтобы разрядить тишину.

Он перестает ковырять ноготь и смотрит на меня.

– Все хорошо.

Звучит не очень убедительно, но я решаю, что лучше не допытываться. Я бы тоже не хотела посвящать его в свои семейные проблемы.

Минут через пять дверная ручка наконец-то двигается. Ханнес входит в комнату и придерживает дверь. Входит Болте, в одной руке – кожаная куртка, в другой – кружка кофе. Извиняются ли они за то, что заставили нас ждать? Как бы не так.

Когда все наконец усаживаются за стол, я пододвигаю к ним распечатку с отчетом.

– Вот доказательство того, что Лотшек поставил капкан для Франко Таннера, приведший к его смерти.

Болте первым хватает отчет. Я наблюдаю, как он пробегает глазами документ, меняясь в лице.

– Ну, это еще ничего не доказывает. Только потому, что они…

Я прерываю его, швыряя папки дел родителей Джессики на середину стола.

– Мы вновь открываем дела Франко и Малены Таннер.

Теперь Болте смотрит на меня так, словно по нему проехалась газонокосилка. И, прежде чем он успевает это прокомментировать, я продолжаю:

– Тарек, займись контактами Малены. Гитту Винтер можешь вычеркнуть из списка. Опроси бывших коллег по работе, прошерсти все личное и профессиональное окружение Малены. К пятнице я хочу получить от тебя список всех людей, с которыми она имела дело до исчезновения.

Если он выполнит свою работу тщательно – а я полагаю, что так и будет, – то наткнется и на Виккерта, и тот сразу догадается, что я втянула его в расследование против его воли. Я с нетерпением жду этой драмы.

– Ханнес, – говорю я. – Выясни, кто видел Франко Таннера последним. Покажи соседям фотографию Лотшека и спроси, знаком ли он им. Проверь все судебные дела, которые он вел в качестве адвоката. Каждого, кого он защищал и кого отправил за решетку.

– Какого черта? – шипит Болте.

– Тише, успокойтесь. Вы тоже получите задание. Никто не уйдет с пустыми руками.

Он фыркает, набирает воздуха в легкие, словно собирается прочитать мне нотацию.

– Извините, – говорю я. – У меня сейчас нет времени выслушивать ваши протесты. Если бы вы пришли на десять минут раньше…

– Но это…

Я не даю ему договорить.

– Вы можете съездить еще раз в тот отель, куда хотела поехать Малена Таннер. – Я протягиваю Болте листок с адресом, чтобы ему не пришлось лезть в папку. Я ведь знаю, как ему все тяжело дается. – Выясните, была ли Малена там – и с кем. Опросите каждого, кого сможете найти.

Он швыряет листок в мою сторону, но сопротивление воздуха на моей стороне, и бумага, пролетев несколько сантиметров, снова приземляется на стол перед Болте. Он фыркает.

– И как вы это себе представляете? Это было пять лет назад, никто уже и не вспомнит.

– Во Франции срок хранения платежных квитанций составляет десять лет. Я бы сказала, что мы еще вполне укладываемся в срок.

Он раздраженно качает головой.

– А что насчет медицинской карты Клары? Вы уже нашли ее?

– Нет.

– Сколько больниц вы обзвонили?

– Достаточно, чтобы понять, что никаких записей нет.

Какое невероятное совпадение, что он абсолютно ничего не может найти.

–Должен же быть врач, который ее обследовал. Продолжайте искать. Ищите до тех пор, пока не найдете.

Я обращаюсь к Тареку.

– У нас уже есть какая-нибудь информация о людях на фотографиях, которые мы нашли в спальне Лотшека?

– Я еще работаю над этим. В полицейской базе ничего не нашлось, а программа распознавания лиц не справляется с качеством этих снимков. Я еще пройдусь по делам пропавших без вести. Но на все это нужно время.

– Я знаю.

Также потребуется время, чтобы идентифицировать человеческие останки, захороненные за сараем вместе с останками животных. Да и следов других двух девочек-кукол до сих пор не нашли.

– Вчера я получила письмо с угрозами, – говорю я. – Кто-то сфотографировал меня на улице исподтишка и хочет, чтобы я прекратила расследование. Буду рада, если смогу рассчитывать на вас.

Болте смотрит на меня потрясенно. Ханнес тоже.

– От Лотшека? – спрашивает Тарек.

– Возможно. Я отправила проверить его на отпечатки, но не думаю, что Норман был настолько глуп, чтобы оставить следы.

Я смотрю на часы. Без одной минуты десять.

– Джессика, скорее всего, уже в комнате для допросов. Не стоит заставлять ее ждать. Остальное обсудим в три.

Болте берет кружку с кофе, из которой не пил на протяжении всей встречи, и идет за мной в комнату для допросов.

Джессика сидит за столом и оборачивается в нашу сторону. Она выжидающе смотрит на меня.

– К сожалению, мы пока не нашли твоего похитителя, – говорю я, когда мы садимся напротив нее. – Но мы будем искать его по всему миру.

Девочка кивает.

Надеюсь, что до тех пор с ней ничего не случится. Хотя мы приняли все меры безопасности и за Джессикой круглосуточно присматривает сотрудник уголовного розыска в штатском, я все равно беспокоюсь о ее благополучии. Я готова даже забрать ее к себе домой.

– По крайней мере, мы теперь знаем, что твой отец попал в один из его капканов для животных. Мы предполагаем, что он и есть тот человек, с которым твой отец спорил.

Джессика набирает воздуха в легкие и порывисто выдыхает. Я бросаю взгляд на Болте, но он не смотрит на меня. Похоже, он все еще не согласен со мной.

– И мы нашли в доме фотографии, на которых твоя мама.

– И что это значит?

– Это мы еще выясним.

– Значит, вы будете искать мою маму? – Девочка оценивающе смотрит на меня.

– Да, мы заново открываем дело. В том числе дело твоего отца.

Она закрывает глаза и кивает. По ее дрожащему подбородку я понимаю, что Джессика вот-вот расплачется.

– Если ты знаешь что-то еще, если ты что-то видела, расскажи нам.

– У меня есть коробка с вещами родителей. Она стоит в моем шкафу. Я пока не нашла в себе сил заглянуть в нее. Но если вы хотите, я имею в виду, может, это вам поможет.

– Конечно!

Она улыбается с облегчением.

– Вы уже сказали ей? – спрашивает меня Болте.

Я вопросительно смотрю на него.

– О ее матери.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Что у нее был любовник.

Джессика смотрит на меня в смятении, словно хочет услышать правду именно от меня. Но я не знаю, что сказать. Своим заявлением Болте застал нас обеих врасплох.

– Любовник? – спрашивает Джессика, посмотрев сначала на Болте, затем на меня.

Черт! Я не хотела, чтобы она узнала об этом сейчас. Я не хотела обременять ее еще и этим.

– Я… Мы предполагаем, возможно, у твоего похитителя что-то было с твоей мамой… может быть, у него был роман с ней…

– Нет! – отрицает она и трясет головой.

– Мы подозреваем, что Клара была твоей сводной сестрой.

Джессика смотрит на меня с открытым ртом, ее взгляд снова мечется.

– Но это неправда, – говорит она. Это звучит так, будто она не просто отказывается признать факты, а скорее уверена в своей правоте. Она ерзает на стуле и, кажется, очень взволнована.

– Что неправда? – спрашиваю я.

Глава 47 Джессика

После того как Клара упала в ванной и отец не смог нащупать у нее пульс, с ним случилась истерика. Он продолжал выкрикивать ее имя, гладил по щеке, снова и снова кричал ее имя, хлопал по щеке, тряс маленькое худое тело. Но Клара так и не очнулась. Ее лицо побелело как снег. Губы посинели и были полуоткрыты, как у Лолы.

Я все это время стояла, прислонившись к ванне, и чувствовала, что все больше и больше теряю контроль над собой. В ушах звенело, и я больше не ощущала своего тела. Я словно наблюдала за всем происходящим со стороны. За ее отцом, пытающимся вернуть Клару к жизни, за собой, стоящей там, безвольной и потерянной.

Он перестал ее трясти, рухнул на дочь и зарыдал, словно маленький ребенок. А я просто стояла рядом, будто окаменев.

В какой-то момент он отпустил ее, отодвинулся и прислонился спиной к двери.

– Она была особенной, – сказал мужчина, вытирая лицо.

– Да, – тихо подтвердила я.

Он взглянул на меня и какое-то время пристально смотрел.

– Ты была ее любимой куклой, ты знаешь это? Ты была ее самой любимой из всех.

Я не ответила.

– Клара хотела бы, чтобы я бережно относился к тебе. Я должен поставить тебя в детскую вместе с Лолой и другими куклами. Я не буду менять твою внешность, чтобы ты навсегда осталась такой, какой тебя знала Клара.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Отпустите меня. Вам не нужно меня убивать. Я никому ничего не скажу.

– Думаешь, мне это трудно? Убить тебя? – Мужчина рассмеялся. – Для меня нет разницы – убить животное или человека. Это одно и то же. Люди приносят лишь больше денег.

Он повернулся к Кларе и завороженно смотрел на нее, словно ожидая, что она пошевелится.

Я сглотнула.

– Что вы с ней сделаете?

– Хочешь знать, сделаю ли я из Клары чучело? Ни в коем случае. Она с самого начала была мне как дочь. Я отнесу ее к ее матери.

Сначала я подумала, что ослышалась.

– Как дочь?

– Ее мать была заказом.

Я понятия не имела, что он имел в виду. Я не стала спрашивать, потому что то, что Клара не была его родной дочерью, настолько потрясло меня, что я уже не могла мыслить здраво.

Он встал и подошел ко мне. Мгновенно вернулся страх. У меня задрожали ноги, и я взмолилась:

– Пожалуйста, не делайте этого.

Мужчина схватил меня за плечо. Я рванулась, но его хватка была словно тиски. Он потащил меня в коридор.

Я вся вспотела, плакала и скулила. Слезы застилали глаза, и лишь через несколько метров я поняла, что он тащит меня в детскую Клары. Не в подвал.

Он толкнул меня к лестнице, и, хотя я знала, что так или иначе мужчина скоро убьет меня, почувствовала облегчение. Словно там я была в безопасности. Что было полной ерундой, потому что, как только он запрет меня на чердаке, я не смогу сбежать.

Мужчина открыл стальную дверь и втолкнул меня в холод.

– Я ненадолго, – пообещал он и запер меня.

Я дрожала всем телом. Не столько от холода, сколько от того, что чувствовала ее. Смерть. Она уже была здесь и ждала. Готовилась. Это было неизбежно. Скоро она придет за мной.

Я стояла у закрытой двери, отчаянно борясь со своим страхом, как вдруг во мне загорелся крошечный проблеск надежды. Я должна была хотя бы попытаться – не знаю, в который раз по счету. Я тянула и дергала дверь, обыскивала пол, проверяла комод и кровать, осматривала каждую балку крыши. Гвоздь, проволока, что-нибудь подобное – все, что мне было нужно. С их помощью я могла бы взломать замок, как черный вход в планетарий, который однажды взломала.

Но на чердаке ничего подобного не было, как и во всем доме. Я искала что-то каждый день. Всегда была начеку. Всегда в поиске. Если бы там было что-то полезное, я бы давно это нашла.

Я села на кровать и стала раскачиваться взад-вперед, размышляя и размышляя. Но мысли кружились без толку. Я чувствовала себя опустошенной и бессильной. Запертой в себе самой. Должно быть, так же чувствуют себя невинные люди в камере смертников, проводя оставшееся им время в одиночестве и изоляции. Теперь я была одной из них и ждала казни, потому что кто-то другой так решил. И на этот раз не Клара, а этот мужчина.

Я злилась все сильнее, била по подушке и пинала деревянный каркас кровати. Я сорвала с головы парик и швырнула его в дверь, кричала до тех пор, пока голос не сорвался. Пока не рухнула от изнеможения.

И пока я лежала там, глядя на парик и рассматривая эти тонкие розовые полоски на нем, меня вдруг осенило. Я вскочила с кровати, подбежала к двери, подняла парик и с трепетом посмотрела на розовые заколки, которые Клара вставила мне в волосы на свой день рождения.

Внезапно я снова стала собой. Я была абсолютно в своей стихии. Я вытащила две заколки из искусственных волос, согнула их как надо и откусила зубами маленькие пластмассовые наконечники. Затем вставила одну из них в личинку замка, а с помощью другой стала двигать штифты. Мне пришлось несколько раз начинать все сначала, потому что пальцы вспотели и постоянно соскальзывали. Я боялась, что отец Клары, который на самом деле не был ей отцом, мог вернуться в любой момент.

Но я не сдавалась, пока цилиндр в замке не повернулся и дверь не открылась.

В кровь хлынуло столько адреналина, что я готова была кричать от радости за свой успех. Но нельзя было терять время, и, прежде всего, я должна была вести себя тихо. Я спешно вытерла саднящие пальцы о платье и покралась вниз по лестнице. Дурацкие туфли стучали на каждой ступеньке. Поэтому я сняла их и пошла дальше в носках.

План состоял в том, чтобы спрятаться где-нибудь в детской. А когда мужчина поднимется за мной на чердак, я побегу в подвал, схвачу какой-нибудь инструмент и буду угрожать ему, пока он не отпустит меня.

Я забралась под кровать Клары и стала ждать. В доме было чертовски тихо. А что, если он вообще не здесь, а снаружи? Что, если он оставил входную дверь открытой? Как в прошлый раз.

Я вылезла из-под кровати, прокралась из детской к входной двери и нажала на ручку. Заперто. Проклятье! Я посмотрела на канюка, прислушиваясь и ожидая, что из подвала донесется хоть один звук. Но было тихо.

Я побежала в ванную. Клары не было, он забрал ее. Его определенно не было в доме. Сколько же времени ему понадобится, чтобы похоронить девочку? Как давно он отвел меня на чердак? Наверное, где-то с час назад.

Находясь в ванной, я услышала шум. Сердце сначала сжалось, а затем забилось как сумасшедшее.

Кто-то открывал дверь.

Я услышала, как мужчина снимает ботинки. Он вернулся.

Я в панике огляделась. Свет в ванной был выключен, я встала за полуоткрытую дверь, прижалась к настенной плитке. Если он не войдет, то не увидит меня. Если!

Судя по звукам, он снял куртку и куда-то ее положил. Я услышала шаги в коридоре. Послышался звук ключа в замке. Затем раздался шум, включилась вода. Должно быть, он был на кухне. Значит, он открывал дверь на кухню. Может, мыл руки. К счастью, он не решил сделать это здесь.

Вода перестала течь, он поставил стакан. Затем стало тихо. Мое тело обдало жаром, я вспотела под полиэстеровой тканью платья. Стакан был для меня? Может, он хочет, чтобы я молчала, пока он будет меня убивать?

Хлопнула дверца шкафчика.

Он вышел из кухни, шаги приближались. Они замерли прямо перед дверью в ванную. Затем зажегся свет.

Глава 48

Мужчина замер в дверном проеме – я видела его тень сквозь щель между косяком и дверью. Я затаила дыхание. Неужели он меня услышал? Или почувствовал? Сердце билось так громко, что, казалось, его действительно можно услышать.

Он сделал вдох и резко выдохнул. Затем подошел к тому месту, где лежала Клара. Я видела лишь его руку и плечо.

Очень медленно, чтобы не шуметь, я прижала пышную юбку к ноге, стараясь сделать себя менее заметной, насколько это было возможно. Если бы мужчина подошел к раковине, то, несомненно, увидел бы меня. Мне хотелось закрыть глаза, чтобы справиться с паникой, но из осторожности делать этого не стоило. Я смотрела на него и надеялась, нет, молилась, чтобы меня не заметили.

И мужчина действительно отвернулся, скрывшись из поля моего зрения. Какое-то время я ничего не слышала, даже его дыхания. Затем погас свет, и он захлопнул дверь. Я осталась в полной темноте, все еще находясь в напряжении и ожидая, что он снова откроет дверь и напугает меня. Или вообще закроет дверь, потому что понял, что я здесь. Но ничего этого не произошло.

Я ждала, представляя, как мужчина поднимается по лестнице на чердак, пытается отпереть дверь и понимает, что она уже открыта.

Меня вновь охватила паника. Нельзя было терять время. Даже рискуя столкнуться с ним лицом к лицу, я открыла дверь. Сердце бешено колотилось. Я чувствовала его биение каждой клеточкой своего тела. Словно внутри меня гремели мощные басы.

Коридор был пуст, до входной двери оставалось не более четырех шагов. Я даже не заметила, как преодолела их. Внезапно моя рука оказалась на дверной ручке, я нажала на нее, проклиная скрип, но дверь открылась. Вот так просто открылась. Я была ошеломлена.

Что, если это ловушка?

Снаружи было холодно, как и на чердаке. Но в то же время совсем по-другому. Я чувствовала запах снега и леса.

Не раздумывая, я собралась с силами, вышла наружу и захлопнула за собой дверь. Затем бросилась бежать по гравийной дорожке. Острые камешки впивались в ноги, носки мгновенно промокли и стали ледяными. Я почти не чувствовала боли, мне лишь хотелось убраться подальше от этого места.

На повороте я вдруг услышала шаги за спиной. Под его ногами заскрипел гравий. Я оглянулась по инерции, чтобы убедиться, что это не животное. Нет, это был он. Без куртки и, насколько я смогла разглядеть, без ружья. У него явно не хватило на это времени.

Если бы я осталась на гравийной дорожке, мужчина догнал бы меня. Я резко свернула в лес, перепрыгивая через корни и ямы. Я бежала изо всех сил, несмотря на колючки и камни, впивающиеся в ступни, несмотря на ветки, хлеставшие по ногам и сдиравшие кожу, несмотря на страх наступить на один из капканов и несмотря на холод, буквально вгрызающийся в меня. На этот раз он меня не поймает.

Я скатилась по склону, оставив за собой заметный след на снегу. Но времени сожалеть об этом не было.

– Я найду тебя! – Его голос эхом разнесся по лесу. – Тебе не уйти от меня!

Горло сжалось, он был совсем близко. В панике я споткнулась о заснеженный ствол дерева и упала вперед на ветку, которая зацепилась за платье. Я дернула ткань с такой силой, что она порвалась. Затем, прихрамывая, снова побежала вглубь леса, держась все время между деревьями. Снега здесь почти не было, и следов не оставалось.

Сжав зубы, я бежала в том направлении, которое, как мне казалось, рано или поздно выведет в долину: по крайней мере, местами дорога шла вниз. Рычание мужчины следовало за мной по пятам. Казалось, он все ближе.

Я пробиралась сквозь огромные заросли, полагая, что мой след затеряется в них. К этому моменту я уже не чувствовала ног, но все равно продолжала бежать. Мои легкие, казалось, замерли, словно не в силах вместить больше воздуха.

Он закричал, громко и пронзительно. Я продолжала бежать, все дальше и дальше, пока не перестала слышать его.

Неужели он сдался? Болела грудь, ноги, все тело ныло. Я рухнула на землю за елью. Мне была нужна передышка. Хотя бы несколько секунд. Но я быстро поняла, что останавливаться было ошибкой. Вместо того чтобы набраться сил, ноги стали тяжелыми и вялыми. Я не могла встать. Ноги словно превратились в резину. И вдруг я услышала шорох. Что бы это ни было, оно приближалось. Слышался хруст мелких веток, будто кто-то крался, стараясь не издавать звука.

Я ощупала землю рукой, нашла палку и схватила ее. Один конец был разветвлен, словно оленьи рога. Если мне не повезет – концы обломятся, если повезет – проткнут его. Я была готова ко всему.

Собрав последние силы, я поднялась с земли, прислонилась спиной к шершавой коре ствола и замерла в ожидании. Шорох становился все громче, он раздавался прямо за моей спиной, по другую сторону ели. Сердце заколотилось сильнее.

Я размышляла, не напасть ли мне первой. Адреналин, хлынувший в кровь, придал сил. Но в тот момент, когда решение было принято, я увидела морду дикого кабана, который обнюхивал корни у дерева.

Испугавшись, я отступила. Животное подняло голову и посмотрело на меня. Оно было огромным, с темной щетинистой шерстью и внимательными глазами. Я не знала, что делать. Бежать или оставаться на месте? Опасны ли кабаны?

Я сделал шаг назад, животное замерло, продолжая смотреть на меня и фыркать. Я отступала дальше. Спиной, очень медленно, все еще сжимая палку в руке. В какой-то момент кабан тоже отступил, обнюхал землю и исчез между деревьями.

Только тогда я почувствовала облегчение. Я опустила плечи и выдохнула. Мужчина не догнал меня. Его нигде не было видно.

Я побрела дальше по лесу. Не знаю, сколько часов я шла, пока не вышла на лужайку и не увидела маленький домик. Я никогда еще не чувствовала себя настолько счастливой. Было светло, поэтому в доме не горел свет и я не знала, есть ли там кто-нибудь. Я просто постучала в дверь, потому что не нашла дверного звонка. Может быть, я просто его не заметила. Я хотела как можно скорее оказаться в безопасности.

Глава 49 Эвелин

Что случилось дальше, мы уже знаем. Джессика сбежала от похитителя. Но теперь возникает вопрос: если Клара не была его ребенком, то чьей же она была дочерью? Кто был любовником Малены, если не Лотшек? И почему Малена оказалась всего лишь «заказом»?

– Спасибо, что так подробно рассказала нам все. – Низкий голос Болте вырывает меня из размышлений, возвращая в реальность.

– Спасибо, Джессика, – поддерживаю я его.

Болте встает и пожимает девочке руку. Для него этот этап завершен. Но не для меня. Я буду поддерживать связь с Джессикой до тех пор, пока не выясню все, что возможно. Я хочу и дальше быть рядом с ней. Чтобы она всегда могла обратиться ко мне, если что-то случится или просто понадобится человек, с которым захочется поговорить.

Пока Болте направляется в свой кабинет, я провожаю Джессику до выхода.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Сегодня в приюте всем дадут пирожные. У сестры Агаты день рождения. Разве я могу чувствовать себя плохо? – говорит она с лукавой улыбкой.

– Ну тогда отличной вечеринки!

Мы обе смеемся. После всех серьезных допросов чувствуется некое облегчение. Я рада видеть ее такой. Уверена, Джессика тоже рада, что все позади.

Когда наш смех затихает, мы молча стоим друг напротив друга. Я чувствую, что ее все еще что-то беспокоит.

– Вы уже можете что-нибудь сказать касательно расследования? – спрашивает девочка, глядя на меня с надеждой.

Я тихо вдыхаю. Не хочется ни питать ложных надежд, ни разочаровывать ее.

– Нам сначала нужно проверить, куда приведут следы, прежде чем я смогу что-то сказать с уверенностью.

– У вас есть какие-нибудь догадки по поводу фотографий моей мамы?

– Пока нет, как я уже сказала…

– Ясно, – кивает Джессика.

– Я выясню это, обещаю.

– Спасибо! – говорит она. – Спасибо, что с самого начала восприняли мои слова всерьез. Для меня очень много значит то, что вы расследуете дело моих родителей. И что хотите найти мою маму.

– Это же само собой разумеющееся.

– Это не так.

Я понимаю, на что намекает Джессика. После того, что́ ей пришлось пережить в детстве, недоверие девочки к полиции вполне объяснимо.

– Я ошибалась на ваш счет, – говорит она. – Если бы я знала, что вы такая, то… – Она не договаривает.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто… мне сложно доверять людям. После всего, что случилось.

Девочка отводит взгляд.

– Похоже, ваш муж ждет вас, – говорит она.

Я прослеживаю взгляд Джессики и вижу Николаса, который стоит у входа, переминаясь с ноги на ногу. Когда наши взгляды встречаются, у меня замирает сердце.

Я снова поворачиваюсь к ней, удивившись:

– Откуда ты знаешь, что он мой муж?

– Просто догадалась. Он выглядит так, будто очень рад вас видеть.

Джессика кажется разочарованной, видимо, ей хотелось поговорить со мной подольше.

– Будем на связи, – говорю я и протягиваю ей руку, сжимая ее ладонь своими. Она должна знать, что я рядом.

Девочка кивает и своей улыбкой дает мне понять, что доверяет.

Я прошу Терезу организовать сопровождение Джессики в приют. Она присаживается на одну из скамеек, а я иду к Николасу.

Он смотрит на меня, пожевывая губу. Я понимаю, что он сожалеет, еще до того, как он говорит мне об этом.

– Ты прощаешь меня?

Обычно я заставила бы его помучиться, но я тоже бросила ему в лицо то, о чем сейчас жалею.

В ответ я целую его в губы.

Он улыбается, явно испытывая облегчение.

– У тебя будет час? Я приглашаю тебя пообедать. В ресторан на Гетеплац.

Он имеет в виду маленький рыбный ресторанчик, который открылся летом. Мы уже несколько месяцев собирались туда сходить, но все не находили времени из-за работы.

– В три часа у нас совещание с командой. Я должна вернуться к этому времени.

– Мы успеем пересечь весь Атлантический океан, – шутит Николас, и мы выходим на улицу. – Это та девочка? – спрашивает он по дороге к машине. – Которую похитили?

– Да, это Джессика.

Хотя его вопрос и не прозвучал с упреком, меня охватывает небольшое чувство вины. Словно Джессика является стеной между нами. Которую я воздвигла сама. Наша вчерашняя ссора показала, что мы оба переживаем из-за неосуществленного желания иметь детей. И примирение этого не изменит.

Я сажусь в машину Николаса. Он убирает сложенный лист бумаги с пассажирского сиденья, прежде чем я едва не сажусь на него.

– Что это? – спрашиваю я, наблюдая, как он убирает его в карман пиджака.

– Покажу позже. Я кое-что нашел, что тебя заинтересует. – Николас подмигивает мне и заводит машину.

Через несколько минут мы паркуемся перед рестораном. На белом здании красуется надпись цвета морской синевы: «Маритим».

Я оглядываюсь через плечо, внезапно почувствовав, будто за мной наблюдают. На парковке довольно много машин, и я с ходу не могу разобрать, сидит ли кто-нибудь за рулем одной из них.

Николас придерживает для меня большую темную входную дверь, и я проскальзываю в зал. Здесь пахнет запеченной рыбой и белым хлебом, а между деревянными балками на потолке висят рыболовные сети, в которых запуталось несколько пластиковых рыб и морских звезд. В ресторане многолюдно, и уровень шума соответствующий. Насколько я могу судить, все места заняты.

– Я заказал столик, – шепчет Николас, словно угадав мои опасения.

Невысокая женщина с собранными в пучок волосами и ярко-красными накрашенными губами провожает нас к столику у окна. К счастью, он скрыт за большим разросшимся растением, так что нас никто не потревожит и не заметит.

Николас выбирает кальмары, а я – запеченного лосося.

– Что происходит? – спрашивает Николас. – Ты какая-то рассеянная.

Я не хочу говорить ему, что мне страшно. Я не хочу, чтобы он беспокоился.

– Герстхоф пригрозил отстранить меня от дела, – вместо этого говорю я.

Николас в изумлении смотрит на меня.

– Подробности расскажу позже. В любом случае я продолжаю вести дело. – Я твердо настроена. – Ради нее.

Николас опускает взгляд.

– Мне нравится Джессика, – говорю я. – И да, возможно, это из-за материнских чувств, которые я к ней испытываю. Я не собираюсь этого отрицать. Я чувствую, что нужна ей. И в том, что она мне нравится, нет ничего плохого.

– Нет, – отвечает Николас. – Мне жаль, что так вышло вчера. Я был… просто во мне так много всего всколыхнулось.

– Я понимаю, что тебе тоже нелегко.

Он кладет свою руку на мою.

– Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это, правда?

Я киваю.

– И чтобы доказать, что я хочу поддержать тебя, – он лезет в карман пиджака, который висит на спинке стула позади него, – я кое-что поискал.

Это тот листок, что лежал в машине на пассажирском сиденье. Это газетная вырезка.

– Я кое-что нашел в интернете. – Николас поворачивает лист, чтобы я могла прочитать заголовок.

«Терапевт оправдан».

Я смотрю на фотографию, на которой явно изображен доктор Виккерт перед зданием суда. Хотя его глаза закрыты черной полосой, трехдневная щетина и выразительный подбородок выдают его безоговорочно. Мне всегда было интересно, насколько эффективны эти цензурные полосы. Теперь я знаю.

– О чем тут речь? – спрашиваю я, глядя на дату публикации статьи. Ей почти три года.

– Молодая женщина была найдена мертвой в своей квартире, – говорит Николас. – Виккерт был последним, кто ее видел.

– Он был у нее дома?

– Да, как ее психотерапевт.

– Кто ж в это поверит.

– Судья ему поверил. Виккерта оправдали за недостатком улик. Адвокат, которого он нанял, был не из дешевых.

Вот почему он так уверен в себе и рассчитывает на то, что у меня не будет ни единого шанса против него в суде.

– Думаешь, Виккерта несправедливо оправдали?

Николас наклоняет голову и поднимает брови, что означает «да».

Женщина с красными губами подходит к нашему столику и приносит еду. Я сворачиваю газетную вырезку и кладу ее на свою салфетку. От тарелки, которую официантка ставит передо мной, доносится тонкий аромат дымка. Лосось выглядит очень аппетитно.

Мы молча наслаждаемся первыми кусочками наших блюд. Я размышляю о Виккерте и о том, что мы сегодня узнали от Джессики.

– Я долгое время считала, что Лотшек был любовником Малены, – говорю я. – Но, похоже, ошибалась.

Николас поднимает взгляд от еды.

– Почему?

– Потому что он не биологический отец Клары.

– И откуда ты это знаешь?

– От Джессики. Он сказал ей об этом после смерти девочки. Только теперь я не понимаю, зачем ему была нужна Клара?

– Может, он хотел ребенка и похитил ее тоже?

– Не знаю. Его бывшая жена сказала, что он не любит детей. Так зачем ему похищать ребенка и обращаться с ним как со своим собственным?

– Хм. – Почесав подбородок, Николас задумчиво смотрит на еду.

Я отрезаю следующий кусок лосося.

– И потом эти фотографии Малены, которые мы нашли в его доме. Он следил за ней. Но зачем?

Я вспоминаю о своей фотографии. Он следил и за мной. И не просто так. Внезапно в голове что-то щелкает.

– Погоди-ка, – говорю я и откладываю вилку. – Мать Клары была заказом.

– Заказом?

– Да, именно так он сказал Джессике. И не только это. Он убивает за деньги не только животных, но и людей.

Я вижу, как в голове Николаса тоже начинает собираться картина.

– Что, если Лотшека наняли, чтобы убить ее? – спрашиваю я. – Что, если все люди на тех фотографиях – заказные убийства?

Меня охватывает теплая волна возбуждения. Чистый адреналин. Так всегда бывает, когда кусочки вдруг складываются в единое целое. То самое чувство, которое я так люблю в своей работе.

Хотя это означает еще и другое: что я следующая.

– Ты имеешь в виду, что Лотшек отнял ребенка у Малены после того, как убил ее? – Николас морщится от отвращения.

– Если это он убил ее. Тогда вопрос в том, кто его нанял. Определенно не ее муж, иначе он не стал бы искать ее.

– А если это был Виккерт?

Мы оба смотрим на сложенную газетную вырезку, все еще лежащую на моей салфетке.

– Думаешь, она стала для него угрозой?

– Ну, его профессиональная этика запрещает вступать в отношения с пациентками. Но Виккерт все равно это делает. Может, она хотела донести на него.

По мне пробегает очередная волна теплой дрожи.

Глава 50

Вернувшись в участок, я раскладываю на столе конверты с фотографиями и папки с банковскими выписками, изъятые в доме Лотшека. Лаборатория уже проверила их на отпечатки пальцев и следы ДНК. Тарек, по идее, уже давно должен быть здесь и принести мне отчет. Я так волнуюсь, что кажется, будто все идет недостаточно быстро, как хотелось бы.

Конверты с фотографиями упакованы в промаркированные прозрачные пакеты. На каждом – свой номер.

До этого дня нашей целью было выяснить личности людей на фото, чтобы найти между ними общую связь и понять, почему Лотшек следил именно за ними. Но теперь у меня появилось лучшее обоснование.

Я рисую таблицу на листе бумаги. В первой колонке пишу номера восемнадцати пакетов.

Фотографии Малены Таннер находятся в пакете номер четыре. Ее имя – пока единственное, которое нам известно. Я достаю конверт, вынимаю ее фото и кладу их на стол лицевой стороной вниз. Поочередно рассматриваю даты на обороте. Они указывают, когда были напечатаны фотографии.

Малена исчезла в январе пять лет назад. Ее снимки были напечатаны примерно за две недели до этого.

Таким образом, я полагаю, дата дает нам некий ориентир, когда пропали люди со снимков. Потому что, если моя теория верна, все они стали жертвами Лотшека.

Я записываю даты с обратной стороны фотографий восемнадцати человек рядом с соответствующими номерами. На протяжении более десяти лет он следил за каждым из них поочередно.

Затем я беру папку с банковскими выписками и просматриваю поступления. Я пытаюсь сопоставить даты с фотографиями. И действительно, всего за несколько дней до того, как были сделаны снимки, на банковский счет Лотшека поступало пополнение наличными.

Дверь открывается. В комнату входит Тарек. В неоново‐зеленой рубашке и черном галстуке. Волосы, как всегда, с идеально уложенным пробором.

– Что делаешь? – спрашивает он, скользя взглядом по вещественным доказательствам, разложенным на столе.

– Я знаю, как все это связано, – говорю я, сопоставляя следующую дату.

– Просветишь меня или это будет еще одно соло-расследование?

Я прекращаю писать и пристально смотрю на него. Он подмигивает мне.

– Шучу.

Даже не знаю, если бы эта фраза прозвучала от Ханнеса, я бы не удивилась. Но от Тарека?

Он поднимает обе руки, словно сдается.

– Я думал, у тебя есть чувство юмора.

– Не в этом вопросе.

– Извини. – Он смотрит на меня словно нашкодивший щенок.

Я киваю и откладываю ручку на время.

– Лотшек сказал Джессике, что мать Клары была заказом, – объясняю я. – Он убивает за деньги не только животных, но и людей. Поэтому мне пришло в голову, что люди на фотографиях могли быть заказными убийствами.

– Так ты думаешь, что Лотшек – профессиональный киллер?

– По крайней мере, он точно убивает за деньги. – Я показываю свою таблицу. – Он вносит на свой счет суммы для погашения ипотечного кредита с нерегулярными интервалами. Но всегда семь тысяч пятьсот евро. Я записала даты, когда были сделаны фотографии. Перечисления всегда поступали незадолго до этого.

Тарек внимательно изучает мою таблицу.

Я указываю на фотографии.

– Лотшек следит за ними, вероятно, чтобы выбрать идеальный момент. А после того, как убивает, закапывает их за своим сараем.

Кажется, до Тарека тоже доходит.

– В этом есть смысл.

– Да. Если бы Джессика не сбежала от него, никому бы и в голову не пришло искать там.

Расследование дел о пропавших без вести взрослых имеет свои правовые ограничения. Существует слишком много причин, по которым взрослый человек может исчезнуть в одночасье: финансовые проблемы, токсичные отношения, новая любовь, которую не принимают окружающие. Если человек взрослый, он вправе сам решать, где ему жить, и не обязан сообщать об этом родным и друзьям. И пока нет угрозы для жизни, полиция не может объявлять человека в розыск.

Я указываю на конверты с фотографиями в пакетах.

– Возможно, от всех этих людей не осталось и следа.

– Возможно, так и есть, – говорит Тарек и подходит к компьютеру. – Я нашел лишь двоих из них в базе пропавших без вести. Номер восемь и номер двенадцать.

– И ты говоришь мне об этом только сейчас?

Он поднимает плечи и оглядывает комнату, будто ищет оправдание.

– Я хотел подождать, пока все соберутся.

Я потираю лоб и извиняюсь. После разговора с Герстхофом я стала подозрительной. Пора прекратить нападать на всех подряд.

Тарек открывает карточку пропавшего. На фотографии изображен мужчина средних лет с грушевидной головой и коротко остриженными под ежика светлыми волосами.

– Скорее всего, это номер восемь.

Тарек пролистывает папку с файлами. Видимо, он оцифровал все фотографии из конвертов и аккуратно разложил их по папкам. Типичный Тарек.

Он молниеносно прокручивает фотографии из папки с номером восемь, пока на экране не появляется та, на которой изображен светловолосый мужчина спереди. Тарек прав, без сомнения, это тот самый человек из заявления о пропаже.

– Его зовут Отто Шелинг. Ему около сорока лет, медбрат, двое детей, живет в Констанце[6] . По крайней мере, жил именно там.

Я записываю имя.

– Когда его объявили в розыск?

– Подожди, сейчас проверю. – Тарек переключается на заявление о пропаже. – Пятнадцатого августа прошлого года.

Попадание. Его фотографии были сделаны за две недели до этого. Должно быть, это он.

Проверяем номер двенадцать. Семидесятилетняя женщина, одинокая, занималась волонтерской деятельностью. Дата также примерно совпадает со временем исчезновения.

– Ах да… – Тарек открывает свою почту. – Сегодня в обед пришел отчет экспертизы.

– Ты имеешь в виду отчет в отношении этих улик? – Я указываю на стол.

– Именно.

Принтер на другом конце комнаты включается, пыхтит и выплевывает два листа бумаги.

Тарек идет и приносит их мне. Я пробегаюсь глазами по отчету.

– Анализ отпечатков пальцев и следов ДНК позволяет предположить, что каждый конверт запечатывали разные люди, – резюмирую я. – И это логично. Скорее всего, в них находились деньги, которые заказчики передавали Лотшеку.

Тарек подталкивает пакеты с уликами к столу.

– Это также объясняет, почему все они были разорваны и выглядят по-разному.

– Да, видимо, он сохранял их, чтобы держать в них фотографии. Как трофей или что-то вроде личного напоминания о своих делах.

Но меня все еще смущает вопрос, зачем Лотшек держал их в таком заметном месте в своей спальне. Обычно такие вещи прячут. Особенно если ждешь, что может нагрянуть полиция с обыском.

Я переворачиваю страницу и читаю дальше:

– Кроме того, на каждом конверте были обнаружены отпечатки пальцев Лотшека и еще одного человека. Но всегда одного и того же. – Я откладываю листок и смотрю в пустоту.

Какое-то время мы просто молча глядим мимо друг друга, пока Тарек не озвучивает то же, о чем только что подумала я:

– Значит, у него есть сообщник?

– Очень похоже на то.

Неизвестный шум заставляет нас обоих вздрогнуть. Дверь открывается. Входят Болте с Ханнесом. Я смотрю на часы: чуть больше трех.

Оба останавливаются перед столом и глядят на фотографии и раскрытую папку с банковскими выписками.

Прежде чем они успевают задать вопросы, мы рассказываем, что удалось выяснить и что говорится в отчете экспертизы.

– Нам следует сосредоточить поиски на делах о пропавших без вести, – говорю я. – Желательно и в других странах. Дата фотографий дает нам ориентир, когда исчезли люди. И нам нужен анализ ДНК пропавших, для сравнения. Возможно, стоит подключить Федеральное ведомство уголовной полиции.

– Не знаю, не слишком ли рано для этого? – говорит Болте. – Пока еще это наше дело.

Я настораживаюсь. Звучит так, будто он вдруг решил быть с нами заодно. Если он действительно готов работать со мной, то я тоже готова идти на компромиссы.

– Хорошо, – говорю я, прислоняясь к столу Тарека. – Одно ясно точно: кто-то нанял Лотшека убить мать Джессики.

Тарек кивает в знак согласия. Ханнес поглядывает на Болте, словно ему нужно сначала заручиться одобрением, чтобы поддержать меня. Тот поджимает губы и водит ими туда-сюда, явно размышляя над этим.

Я очень надеюсь, что Лотшек пощадил Малену. Клара утверждала, что ее мать жива. Это вселяет надежду. Но кто скажет, знала ли она вообще правду. Если бы только можно было быстрее идентифицировать останки за сараем.

– И кто же мог быть заказчиком? – спрашивает Болте. Без тени иронии, совершенно нейтрально.

Ответ тяжелым грузом ложится на сердце. Но если я хочу, чтобы мы раскрыли это дело, нужно переступить через себя.

– Малена посещала психотерапевта. Возможно, у нее был роман с ним.

– С психотерапевтом? Но это запрещено врачебной этикой.

– Именно поэтому у него есть мотив.

– И как вы узнали?

– Мне рассказала Гитта Винтер.

– То есть она может это подтвердить?

– У нее нет никаких доказательств, но я ей верю.

– Вы ей верите. – Болте хмурится, приподнимая уголок рта.

Меня бросает в жар от стыда. Я отчетливо чувствую, как лицо заливается краской и начинает гореть.

– Я тоже посещала его сеансы терапии. Он пытался провернуть то же самое со мной. – Я облизывают губы, во рту все пересохло. – Он из тех, кто уверен, что ему все сойдет с рук.

Я подхожу к своей куртке, достаю из бокового кармана газетную вырезку, разворачиваю ее и кладу на стол. Болте с Тареком склоняются над ней и читают.

– Он утверждает, что не встречался с Маленой уже более восьми лет. Я хочу проверить, правда ли это. Вот почему я запрошу нам ордер на обыск.

Болте кивает.

Его реакция удивляет меня. С чего такие резкие перемены?

Глава 51

Я надеюсь, что ордер на обыск все же выдадут. Судья может счесть мои подозрения слишком расплывчатыми и необоснованными. Несомненно, доказать, что у Виккерта был роман с Маленой, будет нелегко.

В дверь моего кабинета стучат. Тереза приносит протокол допроса, который я надиктовала ей на диктофон.

– Спасибо, что так оперативно, – говорю я и убираю его в папку с делом.

– Ужасно, через что пришлось пройти этой девочке, – говорит она. Поскольку Тереза документирует все допросы в письменном виде, она в курсе всех деталей дела.

– Джессике пришлось нелегко. Она очень храбрая.

– И, главное, смелая. Ее так просто не сломить.

Да, это тоже произвело на меня сильное впечатление.

– А что насчет ее похитителя? Есть уже какие-то зацепки?

– Нет, наши люди прочесывают каждый квадратный метр леса в надежде, что он где-то прячется.

– Лес большой.

– Да, это не упрощает задачу. К тому же нам не хватает людей. Мы продвигаемся очень медленно.

– Вы отличная команда, вы найдете его.

Я громко смеюсь.

– А разве это не так? – с недоумением на лице спрашивает Тереза.

– Болте не всегда был согласен со мной, – говорю я. Хотя это, пожалуй, даже преуменьшение. – Это немного усложняло ситуацию.

– Ну Ахиму тоже несладко.

Я настораживаюсь.

– Почему?

– Он изменился после того, что случилось с его сыном, – продолжает она. – Он не всегда был таким.

– А что с его сыном?

– Марлон сидит в тюрьме уже семь лет.

– О, я этого не знала.

– Отец Джессики засадил его туда.

– Что? – выпрямляюсь я.

– Марлон влюбился в одну девушку в университете. Это и погубило его.

– Каким образом?

– У той девушки, в которую он был влюблен – кажется, ее звали Софи, – был конфликт с однокурсницей. После вечеринки по дороге домой между ними вспыхнула ссора. Бутылка пива Софи разбилась, она подняла осколок и вонзила его в шею однокурснице. Марлон ехал домой с вечеринки на своей машине, когда заметил Софи, сидящую в слезах на обочине дороги. Он тут же остановился, чтобы успокоить ее. Софи показала ему кусок стекла и рассказала о случившемся. Тело мертвой девушки лежало в канаве рядом с тротуаром. Марлон был настолько влюблен и глуп, что захотел помочь Софи. Он забрал у нее осколок стекла и закопал его в поле. Затем погрузил мертвую девушку в багажник своей машины и отвез ее к озеру Зильберзее, надеясь, что вода скроет все следы. Наверное, думал, что все будет выглядеть так, будто девушка упала в воду и порезалась о камень, перерезав себе сонную артерию. В итоге они оба оказались на скамье подсудимых за соучастие в убийстве. Франко Таннер представлял интересы Софи. Он вывернул дело так, что виновным выглядел один Марлон. Как будто это он убил девушку. Софи оправдали, а парень получил четырнадцать лет тюрьмы.

– Это ужасно.

– Для Ахима это было самое страшное, что могло с ним случиться. Марлон был его гордостью. Парень как раз собирался поступать в медицинский, даже планировал семестр по обмену за границей в Кембридже. Ахим всегда поддерживал сына.

Я качаю головой, все еще не в силах поверить. В то же время меня не покидает вопрос: почему я узнаю́ об этом только сейчас?

– С тех пор как Марлона осудили, он почти никого к себе не подпускает, – добавляет Тереза.

Если версия парня правдива, то Болте, должно быть, люто ненавидел отца Джессики. Франко Таннер самым подлым образом отнял у него сына, лишь бы добиться оправдания для своей клиентки.

Это невероятно подло.

Глава 52

Прошло два дня, прежде чем ордер на обыск оказался на моем столе. На следующее утро, без четверти восемь, мы с Болте и двумя коллегами в черной экипировке стоим у входа в клинику Виккерта и звоним в дверь. Официально клиника открывается в восемь, так что с большой вероятностью он уже находится внутри.

Проходит совсем немного времени, и дверь открывается. Помощница Виккерта пристально смотрит на нас большими, подведенными черной подводкой глазами и с губами, похожими на утиный клювик.

– У нас ордер на обыск, – говорю я и сую ей под нос документ.

Девушка не успевает его прочитать, потому что в тот же момент в приемную врываются мои коллеги, оставляя мокрые от снега следы на блестящем паркете.

– Что здесь происходит? – Виккерт стоит в дверях своего кабинета. На его лице застыло искреннее изумление.

– Мы кое-что здесь проверим, – говорю я и протягиваю ему ордер на обыск.

– Жаклин, звони адвокату. Пусть приезжает. Немедленно!

Его помощница бросается за стойку и хватает телефон.

Должно быть, сейчас она проклинает свои длинные наманикюренные ногти. Потому что к тому моменту, когда девушка наконец подносит трубку к уху, она успевает ошибиться по меньшей мере четыре раза, набирая номер адвокатской конторы.

– Мы уйдем к тому времени, когда приедет ваш адвокат, – говорит Болте Виккерту и первым делом направляется в его кабинет.

– Да… да… да, – мямлит в трубку помощница, нервно поглядывая на шефа, который быстро выхватывает трубку из ее рук.

Я подхожу к девушке.

– Сколько времени вы храните записи о приемах?

Она смотрит на меня, ее губы изогнуты, словно мундштук для трубки.

– Я не разрешаю выносить отсюда что-либо, – кричит Виккерт. – Я требую, чтобы вы зафиксировали мое возражение в письменной форме.

Слышно, что он разговаривает с адвокатом.

– Конечно, – говорю я. – Вы даже получите копию описи, в которой будет указано, что мы конфискуем ваш компьютер.

– Компьютер останется здесь! – кричит он, одновременно прислушиваясь к телефону. – Вы можете сделать копию файлов. Образ диска. Но сам компьютер останется здесь!

Я киваю коллеге, чтобы он занялся этим. Я знаю, что он разбирается в таких вещах.

– Где я могу найти архив? – Я снова пытаюсь достучаться до помощницы Виккерта. Она стоит, словно испуганный олененок. И я могу ее понять. Обыски проходят шумно и суматошно. Особенно когда обвиняемый не хочет сотрудничать. Не каждый день полиция врывается в обычно спокойное рабочее пространство.

– Архив? – заикается она.

Я стараюсь говорить тихим голосом, чтобы он звучал доброжелательно и девушка успокоилась.

– Где вы храните картотеку пациентов и счета?

Она оглядывается на своего шефа в поисках помощи.

Я делаю глубокий вдох.

– Мы можем, конечно, перевернуть здесь все вверх дном, если вам так больше нравится, – обращаюсь я к Виккерту, прежде чем ему придет в голову продолжать упрямиться.

Его взгляд устремляется к двери в кабинет.

– Госпожа Кольмайс! – говорит он, и его лицо внезапно проясняется. В дверях кабинета стоит молодая женщина в сиреневом пальто и с широко раскрытыми глазами.

Виккерт вешает трубку и подходит к испуганной женщине.

– К сожалению, нам придется перенести вашу встречу. – Он кладет руку на ее плечо и направляет женщину обратно на лестничную площадку. – Моя помощница свяжется с вами, чтобы назначить новую встречу. Обещаю.

После нескольких извиняющихся слов Виккерт возвращается в кабинет и закрывает дверь.

– Вы мне за это ответите! – шипит он, проходя мимо, и тут же снова хватает телефон. – Я могу потерять репутацию!

«Да, да», – думаю я, шагаю за ресепшен и открываю все шкафы, какие только нахожу, чувствуя на себе взгляд Виккерта. Все документы, которые я обнаруживаю, – свежие. От них мало толку.

Следующая цель – дверь в соседнюю комнату. За ней – небольшая кухонная зона с кофемашиной и упаковкой воды из шести бутылок. В противоположном углу стоят два шкафа картотеки, а рядом – полки, заваленные белыми папками. Я сигнализирую одному из своих коллег, призывая его зайти в комнату, и пробегаюсь глазами по маркировке на папках.

– Счета нам определенно понадобятся, – говорю я, указывая на те, что в нижнем ряду.

Я надеюсь, что в телефонных счетах есть детализация. Тогда мы узнаем, общался ли Виккерт с Маленой дольше, чем утверждал.

Пока мой коллега выносит папки на улицу, я выдвигаю ящик с надписью «С‐Т». Пролистываю картотеку и нахожу то, что ищу.

Малена Таннер.

Я достаю карточку. На лицевой стороне написаны личные данные и данные медицинской страховки. На двух внутренних разворотах – заключение врача и ход курса терапии. Я переворачиваю карточку и на обратной стороне вижу нечто такое, что заставляет меня вздохнуть с облегчением. Период курса терапии, включая записи об оплате.

Взволнованно пробегаю глазами по списку дат приемов. И нахожу: вот оно – черным по белому. Виккерт лгал. Последний прием был чуть более пяти лет назад. Как раз перед исчезновением Малены.

Я несу карточку в приемную и показываю ее Болте, который держит в руках упакованный в пакет калькулятор и как раз пытается поговорить с помощницей о Малене Таннер, что бессмысленно, потому что Виккерт – или, вернее, его адвокат – запретил ей что-либо говорить.

– Вам сейчас придется проехать с нами в участок, – говорю я Виккерту, который все еще не выпускает телефон из рук.

– У вас нет оснований для моего ареста, – в ответ огрызается он.

– Вы подозреваетесь в организации убийства Малены Таннер. Именно поэтому вы сейчас едете с нами. Вы задержаны до выяснения обстоятельств.

Я пристально смотрю на него. Но Виккерт лишь улыбается, хотя и несколько менее уверенно, чем обычно. Когда коллега тянется к наручникам на своем поясе, его улыбка исчезает.

Виккерт трясет головой.

– Не могу в это поверить!

– Вы сделаете себе одолжение, если пойдете добровольно.

Видимо, его адвокат все слышал и посоветовал не оказывать сопротивления. Вряд ли мои слова повлияли на его решение выключить телефон и положить трубку на стойку ресепшена.

Виккерт кивает в знак согласия и уже направляется к двери, когда его помощница хватает его за руку и с тоской гладит по ней. Он отмахивается от девушки, словно от назойливого насекомого.

На мгновение она застывает, униженная, но затем ее взгляд встречается с моим. Так злобно на меня еще никто никогда не смотрел.

Глава 53

– Это просто смешно! – Виккерт сидит напротив нас, упершись ладонями в стол для допросов, словно собирается в любой момент встать и уйти. Если у него есть мозги, то даже не попытается. – Что бы ни случилось с Маленой Таннер, я не имею к этому никакого отношения.

Мы с Болте обмениваемся взглядами. Затем я пододвигаю фотографию Нормана Лотшека по столу прямо к Виккерту.

– Вы знаете этого человека? – спрашиваю я.

Он смотрит на фотографию полсекунды, прежде чем встретиться со мной взглядом.

– Никогда его не видел.

Я забираю фотографию, вынимаю ручку из петли блокнота и, перед тем как задать следующий вопрос, даю ему немного времени. Я знаю, что он изо всех сил старается выглядеть собранным и уверенным, но по его неугомонным пальцам, которые то барабанят по столу, то сжимаются в кулак, я понимаю, что Виккерт нервничает. На его месте я бы тоже нервничала.

Я нажимаю на кнопку своей ручки и снова отпускаю ее, повторяя действие снова и снова. Делаю это так неторопливо, что у Виккерта от одного только вида выступает пот на лбу.

– Как бы вы описали свои отношения с Маленой Таннер? – спрашиваю я, не убирая палец с нажатой кнопки ручки.

– Я знаю, к чему вы клоните.

– Ах, неужели? – Я открываю блокнот и перелистываю несколько страниц, делая вид, будто ищу нужную запись.

– Малена Таннер была моей пациенткой.

– Хм, – многозначительно произношу я, предоставляя Виккерту еще одну возможность поддаться на мою игру. Он должен поверить, что у меня есть что-то против него, и тогда сам загонит себя в ловушку. Стоит мне только замолчать во время допроса, и обычно проходит не более четырех секунд, как подозреваемый сам начинает говорить.

Но Виккерт и не думает нарушать молчание, вместо этого он отворачивает рукав пальто и смотрит на часы. Я знаю, что он ждет своего адвоката. Именно поэтому он отказался снимать пальто, и теперь его лоб покрыт испариной. Потому что в комнате двадцать пять градусов тепла, а время тянется неожиданно медленно. Пять минут могут быть очень долгими. У нас, скорее всего, осталось максимум десять. Интересно, когда придет Тарек, ведь сравнение отпечатков не может занимать так много времени.

– Из медицинской карты следует, что Малена Таннер страдала от расстройств сна, вызванных стрессом, – говорю я. – Как это понимать на практике? Это заболевание трудно поддается лечению?

Виккерт щурится, очевидно догадываясь, что вопрос с подвохом.

– Зависит от обстоятельств.

– От чего?

– От того, насколько пациент готов работать над собой. Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Ну, Малена Таннер лечилась у вас более четырех лет. Последний раз – около пяти лет назад.

– И что в этом необычного? У меня есть пациенты, которых я веду уже больше десяти лет.

Виккерт снова смотрит на часы.

– Вы сказали мне, что прошло не менее восьми лет с тех пор, как в последний раз видели Малену у себя на приеме.

Он хмурится.

– Не припоминаю такого.

– Не помните или не хотите? – с раздражением спрашивает Болте. Он привык вести допросы по-своему, возможно, для него все идет слишком медленно.

– Когда это было? – спрашивает Виккерт. – Я не знаю, когда я говорил об этом с госпожой Хольм.

– Но вы наверняка помните, чем занимались во вторник на прошлой неделе в пятнадцать минут второго. – Примерно в это время была сделана моя фотография у кафе. Хотя стоит учитывать, что он приставил ко мне Лотшека.

– В это время я всегда на приеме. Моя помощница может это подтвердить.

Его помощница, конечно.

Дверь открывается. Я ожидаю увидеть Тарека, но вместо него в комнату врывается невысокий лысый мужчина в двубортном костюме.

– Дальше я сам, – говорит он, выдвигает стул рядом с Виккертом и тяжело опускается на него. – Я адвокат доктора Виккерта. Мануэль Бек. – Мужчина протягивает через стол свою визитную карточку. – Если у вас есть к нему вопросы, пожалуйста, с этого момента обращайтесь ко мне.

Мануэль не дает нам времени задать какие-либо вопросы и сразу спрашивает сам:

– Можете ли вы предъявить моему клиенту конкретные доказательства, подтверждающие подозрение в совершении преступления?

– Мы не можем раскрывать детали текущего расследования, но пять лет назад одна из пациенток вашего клиента исчезла и, по всей видимости, была убита по заказу. Мы полагаем, что у вашего клиента была с ней связь, а значит, и мотив.

– И какие доказательства подтверждают ваше предположение?

У меня пересыхает во рту.

– У нас есть веские основания полагать, что…

Он прерывает меня:

– То есть это значит, что у вас ничего нет, кроме предположений?

Я смотрю на полное, чисто выбритое лицо адвоката. Кажется, нам достался жесткий собеседник.

Он поднимает подбородок.

– Нет? Тогда мы можем идти.

Мы с Болте смотрим, как господин Бек и доктор Виккерт встают, коротко кивают нам на прощание и выходят из комнаты.

– Вот же лживый ублюдок, – ругается Болте, ударив ладонью по столу.

Меня одновременно удивляет и радует, что он верит мне больше, чем Виккерту. Даже если сейчас это не особо нам помогает.

– Что теперь будем делать? – спрашивает меня Болте.

– Нам нужны доказательства, – отвечаю я, снова задаваясь вопросом, где же Тарек. – Не думаю, что мы найдем что-то в изъятых документах. Этот тип слишком хорошо умеет скрывать свои делишки.

– Вы имеете в виду его любовные похождения.

– И это тоже. Если мы сможем доказать, что у него был роман с Маленой Таннер, то сможем привлечь его к ответственности. Тогда, вероятно, одно потянет за собой другое.

– Я поеду в отель сегодня днем и проверю, не помнит ли кто-нибудь их двоих. Может быть, найду кого-нибудь, кто подтвердит его связь с Маленой. А если и это не поможет, обойдем всех его пациенток. Кто-нибудь да проговорится.

Я смотрю на Болте со стороны. Что, черт возьми, с ним вдруг случилось?

В дверь стучат. Входит Тарек, опоздав ровно на четыре минуты.

– Я сравнил отпечатки пальцев с калькулятора Виккерта с отпечатками на конверте Малены. Они не совпадают.

– Проклятье! – ругается Болте.

Я откидываюсь на стуле.

– Это значит, что он не заказчик.

– По крайней мере, конверт с деньгами передал не он.

Пока я размышляю об этом, у меня звонит телефон.

– Это Ханнес, – замечаю я и отвечаю на звонок.

– Мы нашли его, – говорит он.

Я сразу же чувствую, как закипает кровь.

– Лотшека?

– Да.

Наконец-то!

– А Малену? Ее тоже?

– Нет.

– Понятно, – говорю я. – Везите Лотшека сюда. – Остальное выяснится на месте. Мы выбьем из него, где находится Малена Таннер. Куда он дел девочек и кто его заказчики.

– Доставить его будет непросто, – говорит Ханнес. – Есть одна проблема.

– Что за проблема?

– Он мертв.

Глава 54

Лотшек лежал под толстым слоем снега на краю поляны примерно в километре от своего дома. Ханнес сообщил, что он мертв уже несколько дней. Прибывший по вызову врач не захотел назвать точное время смерти, ссылаясь на отсутствие необходимой квалификации. Зато он был достаточно уверен в причине смерти, потому что колотая рана в животе Лотшека была слишком очевидной. Не было никаких сомнений, что его кто-то убил.

Сейчас тело находится в центре судмедэкспертизы. Скорее всего, пройдет еще два-три дня, прежде чем они смогут сказать что-то конкретное.

Следственная группа работает на месте уже несколько часов. Орудие убийства пока не найдено. К тому же за последние несколько дней выпало полметра снега, особенно в горах. Это затрудняет сбор улик.

Похоже, кто-то не хотел, чтобы мы нашли Лотшека живым. И время года этому человеку тоже играет на руку.

В дверь моего кабинета стучат. В проеме появляется Тереза.

– Можно на минутку?

– Конечно!

– Из приюта привезли коробку с личными вещами родителей Джессики. Она очень большая и тяжелая. Поможешь донести?

Я встаю из-за стола и вместе с Терезой иду в приемную. Рядом со скамейками для ожидания стоит коробка для переезда. Она действительно очень большая и, судя по весу, заполнена под завязку. Две жизни упакованы в одну коробку.

Мы заносим ее в мой кабинет и ставим у окна.

– Ах да, – перед тем как уйти, говорит Тереза. – Пожалуйста, не говори Ахиму, что я рассказала тебе о его сыне. Для него вся эта тема – словно красная тряпка для быка.

Понятное дело.

– Я никому не скажу.

– Спасибо.

Когда она уходит, я подкатываю свой рабочий стул к окну, открываю крышку коробки и смотрю на сборную солянку из личных вещей. Поочередно вынимаю их из коробки и раскладываю на полу. Открытки, перетянутые резинкой, фотоальбом, шкатулка для украшений, альбом со стихами – вероятно, Малены.

После того как я вынула все памятные вещи, на дне остаются две толстые папки. Одна с надписью «Франко», другая – «Малена». Я кладу обе на стол и сначала открываю папку Малены. Она заполнена документами: свидетельство о рождении, школьные аттестаты, давно истекшие договоры и страховые полисы, налоговые извещения, расчетные листки. Я пролистываю все и ничего не нахожу. Ничего, что могло бы дать мне хоть какую-то зацепку.

Я возвращаю папку обратно в ящик и перехожу к документам Франко. Та же картина: страховые полисы, налоговые извещения, дипломы. Но в самом низу проглядывает прозрачный файл. Я достаю его, и сердце тут же начинает биться чаще. Ладони становятся влажными, оставляя следы на пленке.

Внутри файла находится фотография машины, припаркованной на обочине дороги. Темно-зеленая «Лада». За рулем кто-то сидит, но его сложно разглядеть. Я вынимаю фотографию из файла. Снимок сделан с увеличением зума через окно. Со второго или третьего этажа. Возможно, из квартиры Таннера. Номерной знак полностью замазан грязью. Но чем дольше я пытаюсь опознать фигуру в машине, тем больше убеждаюсь в том, кто сидит за рулем. Это Лотшек.

В файле также лежат салфетка, какие дают в любой закусочной, и распечатанный лист бумаги. На салфетке что-то написано ручкой. Адрес интернет-форума, охотничьего форума, и никнейм «NoMan75».

Я рассматриваю распечатку. Открытая тема с форума. Судя по всему, обсуждение касалось чучел животных. Один из комментариев от «NoMan75» гласит, что у него в продаже есть животные, находящиеся под угрозой исчезновения.

Я уже догадываюсь, кто такой «NoMan75», и переворачиваю распечатку – это подтверждается черным по белому. Норман Лотшек.

Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь все переварить.

Очевидно, отец Джессики вышел на след Лотшека. Самостоятельно, поскольку Болте не захотел ему помогать.

Франко Таннер с самого начала подозревал, что человек во внедорожнике как-то связан с исчезновением жены, а затем выяснил, кто он такой и что он занимается браконьерством. Именно поэтому во время ссоры, которую подслушала Джессика, ее отец и сказал, что отправит Лотшека под суд, если тот не скажет, где его жена.

Возможно, Лотшек боялся, что Франко натравит на него полицию, поэтому и подстроил ловушку с капканом.

Все сходится. Но кто нанял Лотшека убить Малену, остается загадкой.

Я вздыхаю и смотрю на предметы, разложенные на полу рядом с коробкой. Недолго думая, наклоняюсь и хватаю стопку открыток. Снимаю резинку, переворачиваю каждую и читаю надписи на обороте. Открытки с Мадейры, из Португалии, Исландии, Норвегии, с Гавайев и так далее. Банальные фразы, вроде которых пишут на открытках всегда: погода прекрасная, вода теплая, много ездим на экскурсии и знакомимся со страной и ее жителями, солнечный привет, до скорой встречи. Большинство из них – от Гитты. Я знала, что она любит путешествовать, теперь у меня есть тому доказательство. Жаль только, что мне это абсолютно не помогает.

Я снова перевязываю открытки резинкой и кладу их обратно в коробку.

Следующая надежда – фотоальбом. Я открываю обложку и листаю жесткие страницы. Фотографии Джессики, когда она была еще совсем малышкой. Сидящая в ванне, с сияющими глазами и короной из пены на голове. На другой – она лежит на пушистом ковре. Словно маленький жучок. И всегда эта улыбка на ее лице. Такая беззаботная, такая счастливая. Совсем другая, нежели сейчас.

На фотографиях изображена маленькая семья, где всё в порядке. Гордые родители и их беззаботный ребенок. Жизнь радостная и красочная.

Больно смотреть на это. Знать, что все сложилось совсем иначе. Это напоминает, что жизнь состоит из кратких моментов. Ничто не вечно. Эти воспоминания вызывают грусть, хотя они и радостные.

Я закрываю альбом и откладываю его в сторону. Фотографии – слишком далекое прошлое. Слишком далекое от сегодняшнего дня.

Я беру в руки шкатулку для украшений и некоторое время колеблюсь. После того как фотоальбом позволил мне заглянуть в жизнь Малены, открывать шкатулку вдруг кажется слишком личным. Как будто я вторгаюсь в ее самую сокровенную часть жизни. До сих пор Малена была лишь очередным делом, которое необходимо раскрыть. Все эти вещи заставляют меня чувствовать себя ближе к ней. Ближе, чем мне бы хотелось.

Я напоминаю себе, что это моя работа. Что я просто ищу улики.

Я собираюсь с духом и открываю шкатулку. Она состоит из двух ярусов. На верхнем – цепочки и кольца. Не могу сказать, насколько они ценные, да это и не важно. Я поднимаю ярус, покрытый черным бархатом, и обнаруживаю браслеты, еще больше цепочек и колец. Но есть и кое-что еще. То, что сразу же привлекает мое внимание. Похоже на… Я достаю это из-под браслета, и мое сердце начинает биться так сильно, что кружится голова. Я разглядываю брелок для ключей, болтающийся между моих пальцев. Серебряная пластинка с фиолетово‐голубым эмалевым сердцем. Маленькая деталь на сердце сразу же бросается в глаза.

– Этого не может быть.

На коже выступает холодный пот. Я бросаю все, кладу брелок в карман брюк, хватаю куртку и мчусь домой так быстро, как только могу.

Уже смеркается. Машина Николаса стоит под навесом. Он дома.

Я открываю дверь и следом тихо закрываю за собой. Куртка Николаса висит на вешалке. Я обыскиваю ее. Проверяю все карманы. Нахожу связку ключей и с ужасом понимаю, что его брелока с фиолетово‐голубым сердцем больше нет.

Глава 55

Это случилось летом, одиннадцать лет назад. Мы с Николасом были знакомы всего месяц. Мы несколько раз ходили на свидания, но большего между нами не было. У него было два билета на фестиваль, где выступала его любимая группа. Мы пошли туда вместе, ели хот-доги, пили коктейль «Куба Либре», танцевали, смеялись и болтали о всякой всячине. Я понимала, что хочу этого мужчину.

Потом мы оказались у лотереи. Он вложил мне в ладонь билет, погладил по щеке и поцеловал. На какое-то время мы замерли посреди шумной толпы, и мне показалось, что вокруг никого нет. Лишь мы и больше никого.

Когда мы развернули свои билеты, я поначалу даже не поняла, что происходит. Я была взволнована и переполнена счастьем. Мы показали их друг другу и рассмеялись, потому что оба выиграли. Николас даже выиграл главный приз. Он выбрал белого плюшевого медведя с красным сердцем в лапах и подарил его мне. Естественно, я захотела ответить ему тем же. Хотя мой выигрыш был совсем скромным, я нашла нечто, что, как мне показалось, навсегда скрепит нашу любовь.

– Чтобы у тебя было что-то, что будет всегда напоминать обо мне, – сказала я и отдала ему брелок с фиолетово‐голубым сердцем.

С того дня он носил его на своей связке ключей. Я и не замечала, что его там больше нет. Не обращала на это внимания и никогда не задавалась вопросом.

Я трясу головой, пытаясь убедить себя, что это вполне может быть совпадением – если бы только связка ключей, на которой остались лишь ключи от дома и машины, не доказывала, что это не так.

Неужели Николас подарил его Малене? Нет, это невозможно. Они ведь даже не знакомы. Но тогда как брелок оказался в ее шкатулке?

Мысли крутятся по кругу. Единственное объяснение, которое так и вертится у меня в голове, настолько болезненное и шокирующее, что я отказываюсь его принимать. Но чем дольше я стою здесь в поисках безобидного объяснения, тем навязчивее оно становится. Оно безжалостно вгрызается в мое сознание.

Что, если он все-таки знал Малену? Если он все это время лгал мне? Изменял мне с ней?

Что, если…

Во мне вспыхивает ревность, вонзаясь прямо в сердце. Я опускаю связку ключей обратно в карман куртки и чувствую, как внутри теряю невидимую опору. Словно мир перевернулся с ног на голову за одну секунду.

Что же мне теперь делать? Я должна поговорить с ним. Немедленно!

Я бегу по коридору, в ужасе даже не осознавая, как ноги еще несут меня по ковру, мимо лестницы, в левое крыло дома, прямо к кабинету Николаса.

Добравшись до двери, я слышу его. Он говорит по телефону. Обсуждает свой проект. Словно ничего другого не существует. Я прислушиваюсь к его приятному голосу. И внезапно он кажется мне таким фальшивым. Лживым и двуличным.

Сегодня за обедом мы говорили о расследовании. Я рассказала Николасу о сыне Болте, о допросе Виккерта, сказала, что Лотшек мертв. Он подбадривал меня не сдаваться в отношении Виккерта.

Я сглатываю. Николас закончил разговор. Его кресло скрипит: он встал. Внезапно меня охватывает страх, что он обнаружит меня здесь. Может, то, о чем я думаю, – вообще неправда. Может, все это лишь плод моего воображения. Глупое, глупое совпадение.

Я уже хочу развернуться и исчезнуть, как вдруг дверь открывается. Словно Николас почувствовал, что я стою за ней.

– Эй, – говорит он слишком нежно для того, кто изменяет. – Ты искала меня?

– Да так, не важно, – говорю я, отмахиваясь. – Я искала свою зарядку. Но вспомнила, где она.

Мы стоим друг напротив друга. Словно два лжеца, отлично владеющие своим ремеслом.

– Ты сегодня довольно рано дома, лишь половина пятого.

– Да, – говорю я. – Мне нужно немного отвлечься.

– Могу заказать что-нибудь из греческой кухни.

– Хорошая идея, – на автомате отвечаю я, разворачиваюсь и иду на кухню.

В груди все сдавило, словно ее сжали тисками. Я на секунду закрываю глаза и тихо выдыхаю.

Николас следует за мной.

– Я тут еще раз подумал. О твоем деле.

– И? – спрашиваю я, притворяясь заинтересованной, в то время как внутри все противится этому.

– У Болте тоже мог быть мотив убить родителей Джессики.

– Болте? – Мой голос дрожит. Чувствую, что словно ступаю по тонкому льду.

– Из мести, потому что ее отец засадил его сына за решетку. Когда кто-то испытывает такую ненависть, он способен на все.

Я киваю, но ничего не отвечаю. Мы пришли на кухню. У меня пересохло во рту. Достаю из шкафа стакан и наливаю воды. Чувствую Николаса за спиной. Не могу поверить, что он мне изменил.

– Что-то не так? – спрашивает он.

– Нет. – Я поворачиваюсь к нему. – Просто думаю. О Болте.

Я поджимаю губы и хмурю брови, словно всерьез обдумываю его подозрение.

Николас улыбается и выглядит довольным. Потому что верит, что ему удалось повлиять на меня? Как и в последние несколько дней?

– Так что тебе заказать? – Он достает свой телефон. Мне нужно время, чтобы найти ответ на его вопрос. Мои мысли и чувства сейчас где-то в другом месте. Я не могу думать о еде.

– Слоеный пирог с фетой и овощами, как обычно? – спрашивает он.

– Да, звучит неплохо. – Моя улыбка похожа на маску.

Николас смотрит на меня несколько секунд, затем набирает номер греческого ресторана и делает заказ.

– Через четверть часа. Хорошо, спасибо.

Он кладет трубку, убирает мобильный в карман брюк и подходит ко мне. Я едва не отстраняюсь.

– Я поехал, – говорит он и целует меня.

Я позволяю Николасу поцеловать себя, стараясь ни о чем не думать.

– До скорого.

Я жду на кухне, пока он надевает обувь и куртку. Дверь захлопывается, и я мгновенно выдыхаю все накопившееся напряжение.

Наверняка я просто ошибаюсь и поступаю с ним несправедливо. Неужели не может быть простым совпадением то, что у Малены был такой же брелок? Я достаю его из кармана брюк, кладу под лампу на столе и снова рассматриваю. В левом верхнем углу эмали застыл маленький пузырек воздуха. Как на том, что я выиграла в лотерее. Тогда я заметила этот изъян, но не придала значения, ведь, в конце концов, важен был смысл. Теперь же он буквально бросается мне в глаза. Может, Николас потерял его, а Малена случайно нашла? Нет, что это уже за случайность такая?

Я вспоминаю то время, когда мне было так плохо из-за дела об убийстве ребенка. Это было шесть лет назад и длилось больше года. Я была занята лишь собой и даже не заметила бы, если бы Николас мне изменял. Малена была на девятом месяце беременности, когда исчезла пять лет назад. Могло ли быть так, что он был ее любовником? А Клара – его ребенком?

Мне становится плохо. Я держусь за раковину. Николас всегда хотел ребенка. Как и я. Но что, если…

Эта мысль грызет меня. Она не дает покоя. Я открываю кухонный ящик, отрываю пакет для заморозки от рулона и иду в кабинет Николаса.

Взгляд падает на дырокол на столе. Если отпечатки пальцев совпадут с теми, что на конверте Малены, я буду знать наверняка. Надеюсь, я ошибаюсь.

Я выворачиваю пакет наизнанку, натягиваю его на дырокол и завязываю открытый конец узлом.

За раздвижными дверцами Николас хранит папки со счетами и банковскими выписками. Я достаю ту, что с данными пятилетней давности, кладу ее на стол и пролистываю выписки.

Я чувствую, что меня вот-вот стошнит курицей, которую ела в обед. Николас приготовил ее. Специально для меня. Чтобы я держала его в курсе? Чтобы думала, что он сожалеет о нашей ссоре? Он требовал, чтобы я оставила дело!

Внезапно в глаза бросается строчка в банковской выписке. Списание со счета из Франции. Отель «Корона». Бронирование.

Мой пульс учащается. Я смотрю на дату. Это было в марте, за девять месяцев до исчезновения Малены. В то самое время, когда мне было плохо. Я переворачиваю страницу. Еще один заказ из отеля. Всего две недели спустя. Николас никогда не говорил мне, что ему нужно во Францию.

Пальцы прилипают к бумаге. Я лихорадочно перелистываю страницы, едва не вырывая их из папки от злости. Я нахожу по меньшей мере шесть бронирований. Всегда с интервалом в одну-две недели. Затем довольно долго – ничего.

Я смутно помню какой-то тренинг, который Николас посещал для своего стартапа. Но обучение проходило в Швейцарии, а не во Франции. По крайней мере, так он мне сказал.

Я чувствую слабость. Сажусь на стул, кладу дрожащие пальцы на бумагу и продолжаю листать дальше.

Внезапно у меня перехватывает дыхание. В декабре, за три недели до исчезновения Малены, – снятие наличных.

Семь тысяч пятьсот евро.

Цифры расплываются перед глазами. Я закрываю рот рукой. Пальцы леденеют.

– Не может быть, – шепчу я.

Я не могу в это поверить. Я не хочу в это верить.

До меня доносится тихий шум. Входная дверь захлопывается. Я смотрю на часы. Почти шесть. Это Николас. Он уже вернулся.

Я быстро закрываю папку и кладу ее обратно в шкаф. Закрываю раздвижную дверцу. Где же дырокол?

– Дорогая? – зовет Николас.

Я хватаю дырокол, хочу быстро спрятать его и тут внезапно вспоминаю. Боже мой. Брелок. Он все еще лежит на кухонном столе.

Глава 56

Николас уже на кухне – ставит пакет с едой на стол. Он начинает громко смеяться, поднимает брелок и продолжает смеяться. Не понимаю, как можно смеяться в такой ситуации? Несмотря на все найденные улики, я все еще надеялась, что ошибаюсь. Что все это лишь совпадение. Но его смех разбивает все надежды.

– Значит, ты догадалась, – говорит Николас.

Я смотрю на него, недоумевая, что он даже не пытается отрицать. Может, он думает, что я специально положила туда брелок.

– Где ты его нашла?

– В вещах Малены.

Он закрывает глаза и морщится.

– Почему? – спрашиваю я. Потому что это единственное, что я хочу знать в данный момент. Почему он это сделал?

Николас кладет брелок и смотрит на меня.

– У меня не было выбора.

– Почему?

– У нас был роман. Между Маленой и мной. Это было ошибкой. Я не собирался тебе изменять.

Я фыркаю.

– Ты была не в себе, Эви, вечно замыкалась. Я не мог тебе помочь. И сам не знал, куда деться. Мне нужно было отвлечься. Когда Бен был здесь, мы пошли в бар на Мюнстерплац. Она стояла у барной стойки и все время смотрела на меня. Мы разговорились, и потом это как-то само собой произошло.

– Вы были в отеле. Во Франции.

– Мы встречались там несколько раз.

Я потираю лицо руками. Это просто уму непостижимо.

– Мне так жаль.

Николас пытается взять меня за руку, но я отдергиваю ее. Я не хочу касаться его. Я никогда больше не хочу прикасаться к этому человеку.

– Она была замужем, – продолжает он. – Для меня все было несерьезно. Я думал, для нее тоже. – Он проводит рукой по волосам, зарываясь в них пальцами. – А потом она сказала, что беременна от меня. Она хотела оставить ребенка, хотела уйти от мужа. Она хотела будущего со мной, ребенком и Джессикой.

– И что потом?

Я спрашиваю себя, не снится ли мне весь этот кошмар. Неужели это происходит на самом деле? Может, я сейчас проснусь, и все будет в порядке. Николаc лежит рядом со мной, а брелок висит там, где он висел с нашего первого поцелуя.

– Я тянул время. Что же мне еще оставалось делать?

– Вы продолжали встречаться?

– Нет, созванивались. Она постоянно мне звонила. Я не хотел продолжать отношения.

– Почему ты не сказал ей об этом? – Мне с трудом удается сдерживать злость, я чувствую себя героиней дурацкого фильма.

– Я пытался сделать это несколько месяцев спустя! Но она взбесилась. Стала угрожать, что все раскроет, если я не выберу ее. Она хотела рассказать тебе о нас! – Николас смотрит на меня умоляющим взглядом. – Что еще мне оставалось делать?

– И ты нанял киллера? Малена была на девятом месяце беременности. Ты хотел убить собственного ребенка!

– Потому что мне нужна ты. Я сделал это ради нас.

– Ради нас? Нет. Тебе нужны мои деньги. Не я!

Я не могу поверить, что мужчина, за которого я вышла замуж по любви, способен спланировать убийство!

Он морщится.

– Это неправда! Я люблю тебя.

– Ты называешь это любовью? Да это болезнь!

Николас смотрит на меня с таким потрясением.

– Ты же знаешь, как много для меня значишь.

– Где сейчас Малена?

– Я не знаю, что он с ней сделал.

– Откуда ты знаешь Лотшека?

– Бен нашел его. Я не знаю где.

Бен. Этот уголовник-идиот. Он надоумил Николаса на это? Нет, Николас достаточно взрослый, чтобы принимать собственные решения. Он заказал Лотшеку Малену, заплатил ему. Из моих денег!

– А как насчет Франко Таннера? Ты тоже причастен к его смерти?

– Я не знаю, почему Лотшек убил его. У меня не было на это причин. Я знал, что Малена никому не рассказывала о нас. Мы договорились об этом, и это было в ее же интересах. Она призналась бы мужу лишь в том случае, если бы я ушел от тебя.

– А что с Кларой? Твоей дочерью? Ты знал, где она была все эти годы? Или тебе было все равно?

– Я понятия не имел о ее существовании. Я лишь написал Лотшеку о том, где живет Малена и как она выглядит. Он хотел, чтобы я под каким-то предлогом заманил ее в отель, где мы всегда встречались. Но я не знал, что он псих, который похитил ее ребенка.

Я громко смеюсь. Я не могу воспринимать это иначе. Интересно, и кто это здесь псих?

– Ты испугался, что он тебя выдаст, верно? Поэтому и убил Лотшека?

Николас яростно трясет головой.

– Нет. Это был не я. Я ничего не сделал этому человеку. Я никогда его не видел.

Я снова спрашиваю себя, не очередная ли это ложь, как и весь наш брак. С другой стороны, он сразу же признался в связи с Маленой. И в романе, и в намерении убить ее. Мне даже не пришлось говорить, что у меня есть доказательства.

– Тогда кто?

– Я не знаю, кто это сделал. Но точно не я.

– Бен? Это был он? Он оказал тебе услугу?

– Нет, Эви. Мы с Беном не имеем к этому никакого отношения. Честное слово! Должно быть, это был кто-то другой. Я не знаю кто.

Я качаю головой. Как я могла прожить с этим мужчиной все эти годы, не понимая, что он за человек?

– И что мы теперь будем делать? – спрашивает Николаc и смотрит на меня, словно мы в одной лодке.

– Мы?

Неужели он всерьез думает, что я буду его покрывать? После всего, что он сделал? Что я все еще буду на его стороне?

– Нет больше никакихмы , – говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

И сейчас я сделаю то, что должна. Я возьму наручники и арестую его.

Николас хватает меня за запястье. Он притягивает меня к себе, обнимает за талию и хочет поцеловать. Я пытаюсь вырваться, но он крепко держит меня. Его губы прижимаются к моему рту, жестко и непреклонно. Не зная, что еще сделать, я сильно вгрызаюсь и кусаю его за губу, чувствуя вкус крови.

Он вскрикивает от боли и отпускает меня.

Я отшатываюсь.

Николас прижимает тыльную сторону ладони к кровоточащей нижней губе, смотрит на красный след на коже, а затем на меня. Его взгляд настолько холоден, что меня пробирает ледяная дрожь.

Я медленно отступаю. Мы не отрываем глаз друг от друга. Я просто хочу уйти от него. То, как он смотрит на меня, пугает.

– Это все твоя вина! – Николас делает шаг ко мне. – Представь, что было бы, если бы я сказал, что у меня есть ребенок от другой? Ты бы возненавидела меня. Ты бы возненавидела весь мир.

Я не хочу этого слышать, я просто хочу уйти. Мои кобура и телефон лежат на комоде в прихожей. Мне нужно лишь успеть туда добраться.

Николас делает шаг ко мне.

– Если бы тебе не дали это дело, никто бы и не подумал, что брелок мой. Ни одна живая душа не узнала бы об этом. Все осталось бы так, как было.

Он прав. Если бы я не получила дело, а Джессика не дала показания, его секрет никогда бы не раскрылся. Даже отпечатки пальцев на конверте так и остались бы загадкой, ведь Николас никогда не сталкивался с законом и, следовательно, не был зарегистрирован в полицейской базе. Я бы продолжала содержать его стартап, и мы жили бы своей жизнью. Вот почему он хотел, чтобы я передала дело Болте. А когда я отказалась это делать, оттолкнул меня в надежде, что я приползу обратно.

– Если бы ты всерьез отнеслась к моему письму с угрозами и отдала дело, мы бы сейчас здесь не стояли.

Это был он!

Громкий звонок моего телефона эхом разносится по коридору. Я вздрагиваю от неожиданности. Секунду мы смотрим друг на друга, затем я разворачиваюсь и срываюсь с места, но не успеваю даже добежать до двери. Николас хватает меня за руку и резко поворачивает. Он толкает меня через всю комнату и прижимает к холодильнику. Звонок обрывается.

– Эвелин, – шепчет он мне в лицо. – Ты просто не понимаешь.

– Нет, – говорю я и бью его коленом между ног. Николас вскрикивает и сгибается пополам.

Я выскальзываю из его хватки, распахиваю ящик и хватаюсь за нож. Это всего лишь маленький кухонный нож, но, возможно, с его помощью я смогу удержать Николаса на расстоянии.

Он все еще стоит, скорчившись, его лицо искажено от боли. Но когда он видит нож, его глаза округляются.

– Эви! – говорит Николас в недоумении.

У меня дрожат колени, рука лихорадочно трясется. Я никогда в жизни не подумала бы, что однажды буду угрожать ножом собственному мужу.

Он выпрямляется и тянется ко мне. Я отступаю назад, но ему все равно удается коснуться моей щеки.

– Не подходи ко мне! – шиплю я.

Мой телефон снова звонит. Теперь уже Николас пользуется моментом. Он хватает мою руку, в которой я держу нож, и сжимает. Так сильно, что я взвизгиваю от боли. Затем забирает нож и направляет лезвие на меня.

Лицо Николаса изменилось, я никогда не видела его таким решительным. Он хватает меня за волосы, резко разворачивает и приставляет нож к горлу.

– Я люблю тебя, Эви, – говорит он. – Но ты не оставляешь мне выбора.

Глава 57

Я наблюдаю за тем, как Николас ест. Он с такой яростью нанизывает гирос на вилку, кладет его в рот и жует.

Я не узнаю его. Такой жестокий и бессердечный. Он вызывает у меня отвращение.

В висках все еще пульсирует боль. Я чувствую место, куда пришелся удар кулака. После этого я была без сознания несколько минут. И Николас использовал это время. Теперь я сижу здесь и смотрю, как он ест. Мне трудно поверить, что когда-то я любила этого человека. Теперь же я чувствую одну лишь ненависть.

Он не спускает с меня глаз ни на секунду. Мне приходится терпеть этот взгляд, потому что у меня нет иного выбора. Мои запястья и лодыжки привязаны к стулу кабельными стяжками. Левая рука болит и пылает. Большое темно-красное пятно на блузке указывает на то место, куда Николас вонзил кухонный нож.

Он утверждает, что это было не специально, что я сама виновата, что мне не следовало сопротивляться. Но это не отменяет того факта, что он направил на меня нож, вонзил его в меня, а затем еще и ударил, лишив сознания. Он хотел причинить мне боль.

Николас способен на все.

– Ты делаешь только хуже, – говорю я.

– Хуже? – Он с грохотом швыряет вилку на тарелку. – Я не намерен садиться в тюрьму. Подстрекательство к убийству, ты и сама знаешь, карается так же сурово, как и убийство.

Потому что это и есть убийство.

– Они арестуют тебя и без меня.

– Кто? Болте? Он не будет вести расследование без тебя. Он будет рад, когда дело закроют. Ты чуть не разоблачила его. Ты раскрыла его ошибки в расследовании. В худшем случае он сам окажется под подозрением. Он сделает все возможное, чтобы замять это дело. – Николас берет вилку, накалывает кусок мяса и обмакивает его в соус цацики. – К тому же у них уже есть идеальный подозреваемый в лице Виккерта. Если я заставлю тебя исчезнуть, все подумают, что это он. У него достаточно причин убить тебя. Может, они даже найдут его следы перед домом.

– Ты же не убийца, – говорю я.

– К сожалению, система правосудия смотрит на это иначе. И ты тоже. – Николас смотрит на меня так, словно ждет, что я ему возражу. – И что же мне делать, Эви?

Я дергаю за кабельные стяжки.

– Я все равно так или иначе тебя потеряю. – Он отодвигает тарелку. – Но поверь, я не хочу, чтобы ты страдала.

Когда он встает, раздается громкий скрип стула. Николас подходит к кухонному шкафу, открывает отделение, где мы храним лекарства. Достает коробку с таблетками, срок годности которых, вероятно, давно истек. Однако коктейль из всей аптечки все равно получится смертельно опасным.

Николас открывает ящик с кастрюлями, достает ступку и ставит ее на столешницу. Затем выдавливает все таблетки из блистеров и растирает их.

– Не знаю, убьет ли тебя эта штука наверняка, – говорит он. – Но, по крайней мере, ты не почувствуешь, как это произойдет.

Он открывает холодильник и достает бутылку вина, которую я открыла, когда изучала дело Малены. Содержимого хватит еще на один стакан. Жаль, что я не допила его в тот день.

– Ты, наверное, помнишь ферму, которая принадлежала моему дяде, – говорит Николас, доставая из шкафа бокал для вина. – За ней находится огромное болото. В детстве мы всегда боялись его. Родители рассказывали нам, что некоторые люди отважились туда пойти и их так и не нашли. Кто там утонет, исчезнет навсегда.

Он высыпает все в бокал с вином и взбалтывает его. Наблюдает за тем, как прозрачное темно-красное вино превращается в мутную жидкость.

– У меня была такая же мысль с Маленой. Но это показалось мне тогда слишком рискованным. Мы официально не были знакомы, я мог оставить следы. Мне не повезло, что она влюбилась в меня, хотя, с другой стороны, она легко поддавалась влиянию и была наивной. У меня было время. Время, которого у меня нет с тобой. Если ты завтра не появишься на службе, все спросят, где ты.

– Николас. Пожалуйста, не делай этого.

Он садится рядом и ставит передо мной бокал.

– Ты же знаешь, я не плохой человек, – говорит Николас, и, кажется, действительно серьезно.

Еще вчера я бы не задумываясь согласилась с ним.

– В этом мире все думают лишь о себе. Малена тоже думала только о себе.

– Мы найдем решение, – говорю я. – Тебе необязательно это делать.

– И ты думаешь, я тебе поверю? Нет, ты уже приняла решение. Ты хочешь, чтобы я за все поплатился. Это твоя работа. Я могу это понять. Но ты должна понять и меня.

Он подносит руку к моему лицу, гладит по щеке. В его глазах – тоска. Но чем дольше мы смотрим друг другу в глаза, чем яснее Николас видит мои страх и отвращение, тем сильнее меняется его взгляд. Глаза темнеют, черты лица ожесточаются. Он зажимает мне нос и откидывает голову назад.

Я открываю рот, хватая воздух, и извиваюсь в своих оковах. Он поднимает бокал и подносит к моим губам. Позволяет мне сделать еще один вдох, затем вливает горькую жидкость, которая, хлынув на язык, попадает в горло и заполняет рот. Чувство удушья захлестывает меня. Внутри вспыхивает паника, заставляя меня сглотнуть. Если я вдохну, то утону, если проглочу, то все равно умру.

Николас зажимает мне рот рукой, поднимая нижнюю челюсть.

У меня нет выбора, я глотаю. Я чувствую, как часть жидкости попадает в дыхательные пути. Николас убирает руки от моего лица, позволяя мне прокашляться. Красные брызги попадают на мою блузку и стол. Это лишь малая часть того, что он влил в меня. Я отплевываюсь, пытаюсь вызвать рвоту, но все бесполезно. Жидкость уже внутри меня.

Тяжело дыша, я смотрю на Николаса. Он отворачивается и исчезает из моего поля зрения.

– Уверен, это не займет много времени. – Я слышу его слова за спиной.

Похоже, он в кладовке: что-то там ищет. Я дергаю за кабельные стяжки, царапаю кожу, пытаюсь подвинуться со стулом к краю стола. Может, мне удастся перетереть о него хомуты.

Слышится шорох.

Николас возвращается с рулоном мусорных пакетов. Кладет их на стол. Мое сердце начинает бешено колотиться. Он собирается избавиться от меня, просто заставить исчезнуть.

В голове возникает мысль.

Прежде чем положить меня в этот пакет, Николас должен освободить меня от стула. Но он не станет этого делать, пока таблетки не подействуют. Он не знает, когда это произойдет. Это знаю лишь я. И я пока еще в сознании, пока еще контролирую свою жизнь.

Николас отрывает пакет и расстилает его на полу. Затем он садится обратно на свое место, смотрит на меня и ждет.

– Пожалуйста, Николас. – Я стараюсь, чтобы мои слова звучали тяжело и вяло. – Если ты действительно любишь меня, не делай этого.

– У меня нет выбора, Эвелин.

– Есть.

Я смотрю на него, позволяя своим глазам закрываться все чаще и дольше. Я позволяю голове наклониться вниз, а затем снова поднимаю ее, словно борюсь со сном.

Это срабатывает, я вижу это по взгляду Николаса.

Мои ноги безвольно свисают, глаза закрыты, подбородок упирается в грудину, дыхание становится ровным и тихим. Я прислушиваюсь, жду с колотящимся сердцем. Но ничего не происходит.

Наконец стул отодвигается, Николас встает. Обходит стол. Его пальцы касаются моей щеки, слегка подталкивают ее. Я позволяю голове отклониться набок. Он гладит меня по волосам, целует в макушку.

– Эвелин, – дышит он мне в ухо, проверяя, действительно ли я отключилась.

Я продолжаю дышать.

Слышатся шаги по паркету. Выдвигается ящик. Шуршание и лязг. Снова шаги.

Холодный узкий предмет касается моего запястья. Щелк. Хомут ослабевает. Адреналин захлестывает мое тело, но я сохраняю спокойствие. Даже малейшее движение может выдать меня.

Второй хомут перерезан, затем и те, что на лодыжках.

Если Николас поднимет меня со стула, подхватит под мышки, я смогу применить захват, который заставит его упасть на колени.

Но он берет меня спереди. Обхватывает руками мое тело и стаскивает со стула. Тоже сойдет. Я жду, пока он выпрямится и сделает шаг назад. Затем обвиваю ногу вокруг него, не давая времени на реакцию. В долю секунды подсекаю его ногу и выбиваю из равновесия. Николас стонет, падает, пытается ухватиться за стол, но мой вес прижимает его к полу.

Он в шоке смотрит на меня, пытаясь прийти в себя.

– Тварь! – все, что он выкрикивает.

Я замахиваюсь, собираясь ударить его кулаком в лицо, но Николас хватает мою руку и резко разворачивает меня.

Я не успеваю опомниться, как он уже оказывается на мне, сжимает горло и душит меня.

Я задыхаюсь, цепляюсь за его запястья. В глазах вспыхивают яркие вспышки.

Соберись, Эвелин! Вспомни, чему тебя учили на тренировках.

Я знаю, что могу это сделать. Мне нужно лишь сохранять спокойствие, игнорировать боль и страх смерти.

Я подтягиваю левую ногу и ставлю свою ступню рядом с его. В считаные секунды толкаю таз вверх и опрокидываю Николаса на левый бок. Моя нога блокирует его ногу, и он не успевает сгруппироваться, отпускает мою шею и скатывается с меня. Я замахиваюсь, чувствую, как в сердце бурлит адреналин, и бью его кулаком в пах.

Николас сгибается пополам, я вскакиваю на ноги, задыхаясь, жадно хватая воздух ртом, и плетусь в коридор. Пистолет с кобурой лежат на комоде. Я почти у цели, но внезапно ноги наливаются свинцом. Таблетки, они начинают действовать.

Я тянусь к пистолету, вытаскиваю его из кобуры. В дверях стоит Николас. Он подходит ко мне.

Я поднимаю отяжелевшую руку, прицеливаюсь, снимаю пистолет с предохранителя, но не могу заставить себя нажать на спусковой крючок.

– Ты любишь меня, Эвелин, – говорит Николас. Словно сожалея об этом.

Он приближается и, если я не выстрелю, точно убьет меня. Я знаю, и все же мне так трудно сделать это.

– Я всегда знал, что ты любишь меня.

Моя рука начинает дрожать.

– Нет, – говорю я, колеблюсь секунду и нажимаю на курок.

Николас отступает, ударяется спиной о дверь и хватается за живот. Под его пальцами растекается кровь. Его лицо становится пепельным. У него подкашиваются ноги, он опускается на пол, зажмурившись от боли.

Перед глазами все плывет. Николас не двигается. Он мертв? Мне нужна помощь. Трясущимися пальцами я достаю мобильный телефон. На экране высвечиваются пропущенные звонки. Номер Болте. Я нажимаю на него. Мои веки снова и снова закрываются, я чувствую оцепенение и бессилие.

До меня доносится голос Болте, но я не могу поднести телефон к уху.

– Помогите. Мне нужна помощь, – молю я и понимаю, что моя речь невнятна.

Язык во рту словно онемел. Слезы текут по щекам, хотя я почти их не чувствую. Изо всех сил пытаюсь приблизить телефон к уху, но голова болтается, будто на ниточке. Как у марионетки. Никакого контроля. Одни лишь мысли.

Смерть – это процесс, как однажды мне объяснил судмедэксперт. Когда сердце перестает перекачивать кровь по телу, мозг больше не насыщается глюкозой и кислородом. Сознание меняется. Появляются галлюцинации, интенсивные сенсорные восприятия, например яркий свет.

Я вижу синий свет. Это потому, что я умираю? Он мерцает вокруг меня. Словно рой стрекоз.

Я закрываю глаза, больше не в силах следить за ними.

Глава 58

Я ощущаю свое сознание как некое отдельное пространство внутри себя. Я не чувствую боли. Я просто лежу и прислушиваюсь. Сквозь меня проходит тихий пикающий звук – ровный, словно биение сердца.

Я делаю вдох и открываю глаза. Покидаю свое внутреннее пространство. Передо мной голубовато-белая стена. Рядом – окно. Уже ночь. Снаружи луна, а я здесь, внутри. Но это не мой дом.

Сверху горит узкая белая лампа. Справа – монитор. Рядом – стойка с капельницей. Я в больнице. И пахнет соответствующе: дезинфекцией, говяжьим бульоном и больными людьми.

Дверь открывается. Входит медсестра. Сандалии шлепают по линолеуму. На ее губах появляется улыбка. Девушка улыбается мне.

– Госпожа Хольм, – говорит она, – все в порядке.

«Все в порядке», – думаю я. Я не умерла. Что случилось?

Медсестра проверяет монитор. За ее спиной в дверном проеме появляется Болте. Он кивает мне. Я начинаю понимать. Нет, все же не так. Я ничего не понимаю.

– Я пытался дозвониться до вас, – говорит он, будто это все объясняет. – Мы арестовали вашего мужа.

Я открываю рот, хочу что-то сказать, но не нахожу слов. Сначала мне нужно собраться с мыслями. Николас. Я стреляла в него. Он пытался убить меня. Мой собственный муж пытался убить меня.

– Вы не задели жизненно важных органов, – говорит Болте. – Он выживет.

– Вам тоже повезло, – добавляет медсестра. – Врачи промыли вам желудок.

– Как вы узнали, где я? – спрашиваю я Болте. Я ведь не успела сказать ему об этом по телефону. Или все-таки успела?

Он садится на стул у стены. Медсестра оставляет нас наедине. В комнате становится тихо. Я гадаю, который час. Болте выглядит усталым.

– Я был в отеле во Франции, – говорит он. – Я опросил все отделы. Никто не мог вспомнить Малену. Кроме одного. Бармена. Он был уверен, что видел ее несколько раз в отеле. Но никогда не видел ее одну. Я показал ему фотографию Виккерта, но он сказал, что тот мужчина был другим. Предпринимателем, разрабатывающим приложение, которое еще не вышло на рынок. Ее спутник, казалось, был очень богат, все напитки включались в счет его номера. Бармен описал мне этого мужчину. Поначалу это было лишь смутное подозрение. Но я знаю, как выглядит ваш муж, знаю, что он разрабатывает приложение, знаю, откуда у него деньги.

Болте делает паузу и выглядит подавленным. Может, это потому, что он устал. А может, ему просто жаль меня.

– Когда вы мне позвонили, я просто сложил два и два.

– Я знаю, что он был с ней в отеле, – говорю я. – Он во всем признался.

Болте кивает.

– Не было ни одного платежа Малены Таннер, ни за номер, ни за напитки – все оплачивал ваш муж.

– Поэтому вы тогда ничего и не нашли.

– Ну… – мнется Болте, почесывая висок. – Я тоже не особо долго искал.

Я с удивлением смотрю на него. Не ожидала, что он это признает.

Он вздыхает:

– Франко Таннер отправил моего сына за решетку, хотя он был невиновен. Я попросил Ханнеса не говорить вам об этом. Не хотел, чтобы вы сделали ложные выводы и подумали, будто я в сговоре с Лотшеком.

Такое подозрение по крайней мере было бы логичным.

– Вы, должно быть, очень сильно ненавидели Франко Таннера.

– Я не хотел помогать этому мерзавцу найти жену. Я действительно думал, что она его бросила. Все указывало на это. Поэтому я быстро закрыл это дело. А когда чуть позже нашли его тело, я просто подумал, что так ему и надо. Он не заслужил, чтобы я отдавал ему служебный долг и расследовал его смерть. – Болте опускает глаза и ковыряет ноготь большого пальца. – Я знаю, это было непорядочно с моей стороны. Но он отнял у меня сына.

Он закусывает губу, сдерживая слезы.

– И когда Джессика рассказала о том, что с ней произошло, а вы начали копать, я, конечно, не хотел, чтобы моя халтура всплыла. Я мысленно похоронил Франко Таннера и хотел, чтобы так оно и оставалось.

Я ничего не говорю. Уже то, что он признаёт свои ошибки, – нечто большее, чем я ожидала. Это неплохое утешение после всего, что произошло.

– Вы меня поразили, – говорит Болте. – Я не ожидал от вас такого. То, как вы выяснили, что Лотшек был заказным убийцей. – Он поджимает губы в знак одобрения. – Внезапно дело приобрело совершенно иные масштабы. Я подумал, что если переступлю через гордость и помогу раскрыть дело, то у меня появится шанс исправить свою ошибку. Хотя я понимаю, что мне не удастся избежать дисциплинарного разбирательства.

Болте с надеждой смотрит на меня, словно ждет, что я закончу его монолог.

– Вы принимаете мои извинения? – спрашивает он.

– Я не заметила, чтобы вы извинялись.

Он фыркает, усмехаясь.

– Я имею в виду: примете ли вы мои извинения, если я признаю, что вел себя с вами как последний говнюк?

– Вы спасли мне жизнь.

– Если быть точным, это была ваша заслуга. Вы заставили меня поехать в тот отель. И если бы вы не поразили меня своим упрямством, этого бы никогда не случилось. Вы были правы с самого начала.

– Похоже, мы хорошая команда.

Болте смеется:

– Не торопитесь. Дело еще не закрыто. И кто знает, допустят ли меня вообще к дальнейшему расследованию.

– Я замолвлю за вас словечко.

Он улыбается:

– Может, хватит уже на «вы»? Я Ахим.

– Эвелин, – говорю я, хотя он давно уже знает мое имя.

Возникает небольшая пауза, прежде чем я спрашиваю:

– Джессике уже сообщили?

– Ей звонил Тарек. Он сказал, что Лотшек мертв, и о твоем муже она теперь тоже в курсе.

Я смотрю в окно и думаю о Малене. Лотшек не сможет сказать нам, жива ли она.

– Николас сказал, что не убивал Лотшека. – Я снова перевожу взгляд на Болте.

– Я знаю, он нам это тоже сказал. Ты ему веришь?

Я задумываюсь. Николас во всем признался. Изначально он не собирался меня убивать, потому что полагал, что я люблю его настолько, что не сдам. На тот момент у него не было причин лгать мне.

– Думаю, он говорит правду.

– Отчет судебно-медицинской экспертизы будет готов завтра. Тогда мы узнаем больше. Ах да… – Болте смотрит на меня. – Лаборатория сравнила анализы ДНК Малены Таннер и двух других пропавших с человеческими останками.

– И?

– По всем троим – совпадение.

О нет!

– Это значит, что Малена мертва.

С тех пор как я выяснила про заказные убийства, это было очевидно, но я не хотела в это верить. Я хотела продолжать надеяться. Я не хотела разочаровывать Джессику. А теперь мне все равно придется это сделать.

– Согласно отчету, обнаружено восемнадцать тел.

– Это совпадает с восемнадцатью конвертами, которые мы нашли в спальне Лотшека.

– Но есть еще кое-что, – говорит Болте. – В области таза скелета Малены обнаружены кости плода.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

– Он закопал ее беременной?

– Именно так.

– Тогда Клара не может быть ее дочерью.

Имя и возраст. Кольцо. Неужели все это лишь совпадение? Я качаю головой. Но в этом нет смысла. Тогда кто же была эта девочка?

Глава 59

На следующий день меня выписывают из больницы. Рану на руке перевязали, а лекарства делают свое дело. С тех пор как я вернулась домой, я сижу на диване в гостиной, смотрю в окно и наблюдаю, как талая вода капает с водосточной трубы. Я избегаю кухни. До сих пор вижу нас с Николасом за столом. Перед глазами застыла картина, как он пытался меня убить.

Теперь все в этом доме напоминает мне о нем. Не о родителях, не о детстве. Лишь о нем.

Когда я выхожу в коридор, вижу его в дверях кухни. Как шаг за шагом он приближается ко мне. Как пытается уговорить меня. Пока я не стреляю.

В тот момент я впервые в жизни стреляла в человека. Да еще и в того, кого когда-то любила. От этих мыслей накатывают тоска и злость. Но все же я рада, что Николас жив и его смерть не останется на моей совести. Врачи говорят, что кризис миновал, и мне этого достаточно. Я больше не хочу о нем думать. Не хочу постоянно вспоминать о нем.

Я встаю. Мне нужно выбраться отсюда. Нужно отвлечься.

В коридоре хватаю куртку и ключи от машины, натягиваю обувь и выезжаю в участок.

К счастью, в коридорах мне удается избежать встречи с Терезой. Она желает мне добра, но сейчас я не хочу говорить о своем состоянии. Я лишь хочу сосредоточиться на Лотшеке и наконец-то довести это дело до конца.

Войдя в свой кабинет, я сразу чувствую себя немного лучше. Словно погружаюсь в другой мир. Мир, который мне знаком, который я люблю. Мир без Николаса.

Я закрываю дверь, сажусь за стол, делаю глубокий вдох и открываю электронную почту. Отчет о вскрытии тела Нормана Лотшека пришел сегодня в полдень, как и говорил Болте.

Я открываю письмо от доктора Крона и бегло просматриваю заполненный бланк. Личные данные, место смерти, время смерти. Я замираю и смотрю на календарь.

Этого не может быть.

Здесь что-то не сходится.

Я поднимаю трубку, набираю номер центра судмедэкспертизы и спрашиваю доктора Крона. К счастью, ждать приходится недолго, и он отвечает почти сразу.

– Я только что прочитала ваш отчет. Должно быть, здесь какая-то ошибка, – после приветствия сразу, без предисловий, выпаливаю я.

– В чем именно?

Доктор Крон имеет привычку говорить очень медленно, все взвешивая. Чтобы произнести несколько слов, ему требуется столько же времени, сколько мне, чтобы сказать целое предложение. Может быть, это потому, что он много работает с мертвыми. Они тоже очень спокойные.

– Труп Лотшека, – говорю я. – Вы пишете, что он мертв уже около четырех недель.

– Так и есть. По всей вероятности, его зарезали охотничьим ножом. Прямо в печень, и он, должно быть, быстро истек кровью. А на кости кисти обнаружен явно различимый след укуса, оставленный человеком.

– Но этого не может быть.

– Если хотите, я могу прислать вам фотографию следа укуса, тогда…

– Нет, я имею в виду время смерти. Джессика сбежала от него всего неделю назад. Тогда он был еще жив. Кроме того, мой коллега сказал, что Лотшек был мертв всего несколько дней. Но не недель.

– Ваш коллега?

– Я имею в виду дежурного врача. Того, кто был на месте происшествия и констатировал смерть Лотшека.

– Ну, дежурный врач частенько неверно интерпретирует признаки смерти. Трупные пятна легко спутать с пятнами от холода. То, что он мертв уже несколько недель, можно распознать по признакам высыхания, особенно на слизистых. Также запавшие глазницы и некоторые признаки гниения. При минусовых температурах эти процессы происходят очень медленно, но все же происходят. Кроме того, видны засохшие повреждения от мороза, похожие на ожоги.

Я позволяю доктору продолжать, уже не особо вслушиваясь в его слова. Я смотрю на строчку в отчете, где говорится, что Лотшек пролежал мертвым около четырех недель в том месте, где его нашли. Здесь что-то не так.

– Вы проанализировали все улики? Даже те, что из детской комнаты? – спрашиваю я, когда он делает паузу.

– Ах да. Одну минуту. Я быстро найду отчет. Коллеги прислали его мне сегодня. – Слышатся шуршание и стук клавиш с интервалом в несколько секунд. Перед глазами всплывает картина, как доктор Крон сидит перед клавиатурой и ищет буквы, почесывая нос и вглядываясь в экран. – Вот он. Итак. В жилом помещении были обнаружены следы четырех разных людей. Двое совпали с двумя образцами, которые вы нам предоставили.

Он имел в виду Патрицию и Ронью Лотшек. Мне удалось убедить их предоставить образцы слюны, чтобы мы могли исключить их следы.

– Третий образец принадлежит Норману Лотшеку, а четвертый – Джессике Таннер.

– Но вы должны были найти другую ДНК.

– Увы. Больше никаких других ДНК нет.

Я трясу головой. Внезапно мне становится не по себе.

– А в подвале? – спрашиваю я.

– Минутку. – Я слышу, как прокручивается колесико компьютерной мыши. – Так, вот. В подвале найдены следы Нормана Лотшека и Джессики Таннер.

– Но никаких следов двух других девочек?

– Нет. Все остальные молекулярно-генетические биоматериалы, такие как кровь, слюна, волосы или частицы кожи, которые были дополнительно обнаружены и прошли анализ, имеют нечеловеческое происхождение.

Глава 60 Джессика

Мама была права, когда говорила, что все будет хорошо. Какое-то время я ей не верила. Полагала, что она меня обманывала. По сути, так оно и было. У нее была тайна, о которой никто не знал. Но я простила ее. Она не заслужила смерти. Что бы она ни сделала. Я скучаю по ней. И я скучаю по тебе, папа.

Я кладу на могилу еловые ветки.

Они с дерева возле приюта. Сестра Агата прокляла бы меня, увидь она, как я срезаю ветки. Иногда она даже швыряет в меня вещи: молитвенники, ручки, носовые платки. Но всегда промахивается. Единственное, чем она меня задела, – слова, что мама меня бросила. Я всегда надеялась, что это неправда.

Несколько недель назад я обнаружила твои записи о Лотшеке, папа. С того момента я точно знала, что найду маму. И я ее нашла. Хотя до последнего надеялась, что она еще жива.

Скоро она снова будет с тобой. Тогда я приеду и навещу вас. Маму, Клару и тебя.

Ты бы мной гордился, папа, я знаю. Однажды ты сказал, что в жизни нужен план. Ты всегда знал, что́ скажешь, когда выступал в суде, защищая своих клиентов. И чем усерднее ты готовил свои слова, тем убедительнее они становились.

Мой план заключался в том, чтобы полиция заново открыла ваши дела. Для этого мне нужно было придумать что-то такое, чтобы мне не отказали, как тебе в свое время. Поэтому, используя имеющиеся у меня знания, я инсценировала собственное похищение.

Возможно, я немного перегнула палку в этой истории. Я увлеклась в своих фантазиях. Но я хотела, чтобы полиция отнеслась к делу серьезно, чтобы меня выслушали и не прогнали. Я хотела, чтобы они провели расследование и восстановили справедливость. Но прежде всего она должна была мне поверить. Эвелин, комиссар, о которой я тебе рассказывала. Я надеялась, что она выведет на чистую воду своего мужа. И она это сделала.

Мне было все равно, что я разрушаю ее жизнь, я ведь не была с ней знакома. Я просто знала, что из-за нее в нашей жизни больше нет мамы.

Но теперь мне ее жаль. Она мне действительно нравится. Она хороший человек. Первая за долгое время, кто понимает меня и принимает такой, какая я есть.

Подожди, там кто-то идет.

Эвелин. Это Эвелин!

Она идет мимо рядов надгробий, прямо в мою сторону. Под ее ногами хрустит гравий. Наши взгляды встречаются.

– Джессика, – говорит она.

Похоже, Эвелин не может решить, улыбнуться ей или оставаться серьезной.

Ее руки спрятаны в карманы карамельно-коричневого стеганого пальто, из-под которого выглядывает желтая водолазка. Темно-русые волосы собраны в пучок, как и при нашей первой встрече.

– Здравствуйте, – говорю я. Я рада встрече с ней. – Вам уже лучше? Я слышала, вы были в больнице.

– Да. Со мной все в порядке.

Скорее всего, она имеет в виду насколько это возможно. По ее глазам заметно, что она не очень счастлива. И это моя вина. Или, может, все дело в кладбище? В мрачной обстановке и погоде? Все еще очень холодно, хотя снега почти нет.

– Сожалею, – говорю я, – что так вышло с вашим мужем.

Она кивает и смотрит на могилу.

Некоторое время мы молчим. Интересно, почему она здесь. Должно быть, она позвонила в приют, и ей сказали, что меня можно найти здесь. Но то, что Эвелин специально приехала…

– Нет никаких чучел девочек, верно?

Я чувствую, как в груди что-то кольнуло. Я понимала, что рано или поздно она узнает правду. Мне было плевать на это, лишь бы достичь своей цели. В тот момент Эвелин была мне безразлична.

– Да, – тихо говорю я. – Их не существует.

– Значит, и Дарьи тоже не существует.

– Нет.

Наступает пауза. Мне стыдно, что я ее обманула. Я выдумала Дарью, потому что хотела, чтобы она нашла Гитту. Я не знала ее новой фамилии. Она была маминой подругой, поэтому надеялась, что она что-то знает о ее исчезновении.

Гитта была лишь одной из многих зацепок, которые я вплела в свою историю. Я хотела, чтобы Эвелин проверила каждую из них и выяснила, что́ сделал Николас Хольм. Она была марионеткой, а я – кукловодом.

Я не могу прочитать выражение лица Эвелин, не понимаю, злится ли она на меня. Надеюсь, что нет.

– Клара тоже вымышленная, – говорю я. – Сестра, с которой мне так и не довелось познакомиться.

Эвелин ни разу не взглянула на меня за все время нашего разговора. Ее взгляд прикован к еловым веткам, которые я положила на могилу.

– Я боялась, что вы не поверите мне, если скажу, что ваш муж нанял заказного убийцу, чтобы убить мою маму. Это звучит слишком неправдоподобно. Вы были его женой, вы любили его, вы бы встали на его сторону. Я не хотела рисковать. Я подумала, что вы поверите в это, только если сами раскроете дело.

– Откуда ты узнала?

Эвелин по-прежнему не смотрит на меня, опустив взгляд на землю, и вертит камешек носком ботинка.

– Я нашла след Лотшека среди вещей родителей. Я знала, что отец искал маму, потому что полиция ничего не предпринимала. Я была уверена, что он нашел ее и именно поэтому его убили. Я предположила, что Лотшек и есть тот человек, с которым ругался папа, и направилась к нему.

– В горы.

– Да, я хотела проникнуть в его дом. Думала, что он держит там маму. Но когда я попытался вскрыть окно, сработала сигнализация. Я сразу побежала прочь, но он погнался за мной. Он догнал меня на поляне в лесу, схватил за рукав, и я упала. Когда он навис надо мной, я заметила в его руке нож. Я поняла по его виду, что он не станет долго церемониться. Я умоляла и говорила, что просто хочу знать, где моя мама. Я назвала ее имя, и он рассмеялся. Лотшек сказал, что я больше никогда ее не увижу. Что кто-то заплатил ему, чтобы он убил ее. Я спросила, кто это был, но он не хотел говорить. Лишь когда я закричала, что не верю ему, что он лжец и что в мире нет никого, кто хотел бы смерти моей мамы, – только тогда он назвал мне имя. Он сказал, что Николас Хольм не хотел, чтобы она рассказала о нем его жене. И добавил, что мне все равно не удастся ничего сделать с этой информацией, потому что я скоро умру. – Я закрываю глаза и пытаюсь избавиться от неприятного чувства, которое навевает это воспоминание. – Я думала, что мама застала его за чем-то запрещенным, о чем вы ни в коем случае не должны были узнать. Но я и предположить не могла, что у нее был роман с вашим мужем.

Я смотрю на Эвелин и надеюсь, что она мне верит. Потому что это правда. Я больше не хочу ее обманывать. Я очень надеюсь, что все еще нравлюсь ей.

– Я так боялась Лотшека, – говорю я, потому что она продолжает молчать. – Когда он стоял и угрожал мне ножом, он сказал, что для него нет разницы – убить животное или человека. Для него это одно и то же. Просто люди приносят больше денег.

– Как тебе удалось отнять у него нож? – спрашивает Эвелин, наконец-то взглянув на меня.

– Он поднял меня с земли и приставил нож к моему горлу сзади. Он хотел отвести меня обратно в лес. Его рука постоянно касалась моего подбородка, и в какой-то момент я просто укусила его. Лотшек выронил нож, и я подхватила его. Когда он бросился на меня и схватил за руку, я ударила. Кровь хлынула из него рекой. Я буквально физически почувствовала, что он вот-вот умрет.

– Что ты сделала с ножом?

– Бросила его в кусты где-то по дороге. Я вернулась к дому Лотшека, но мамы там не было. Все, что я нашла, – это ее фотографии. И других людей.

– Ты положила их все на комод в спальне, чтобы нам не пришлось долго искать.

Я киваю.

– Я не была уверена, помогут ли вам эти фотографии, но хотела знать правду. Правда ли то, что он убил мою маму. А еще – зачем Николас Хольм его нанял. В то же время я боялась, что полиция мне не поверит. У меня не было доказательств, лишь одно признание, которое мало что объясняло. К тому же это был не первый раз, когда я вламывалась в дом. Скорее всего, это сочли бы убийством при ограблении и обвинили бы меня во лжи.

– Вероятнее всего, – говорит Эвелин.

Она разочарована во мне, я это вижу. Я вспоминаю то, в чем меня обвинял комиссар Болте. Во всех проделках, которые я совершала из упрямства и скуки. Видимо, теперь Эвелин видит во мне то же, что и он.

– Почему ты хотела, чтобы именно я вела расследование?

– Потому что вы были причиной, по которой ваш муж решил убить маму. Он явно боялся потерять вас. Я хотела наказать его. Хотела, чтобы его собственная жена вывела его на чистую воду. Сначала я думала просто вызвать вашего мужа на очную ставку. Но что, если бы он все отрицал? Доказать я ничего не могла. А риск того, что вы встанете на его сторону, был слишком велик. Дело моих родителей было уже давно закрыто, я понимала, что его не станут пересматривать из-за нескольких фотографий. Поэтому пришлось действовать иначе. Я наткнулась на ваше имя в газетной статье в интернете, вы раскрыли дело об убийстве. Так я узнала, что вы работаете в отделе уголовного розыска. Потом возник этот план.

Эвелин обхватывает себя руками. Ветер здесь просто ледяной. У нее покраснели щеки.

– Значит, ты все это выдумала, чтобы заставить меня снова расследовать дело твоих родителей.

– Да. Я три недели пряталась в доме Лотшека. Я хотела купить еды на деньги из сейфа приюта, но в кладовке было полно всего, поэтому мне почти ничего не понадобилось. Вместо этого я купила платье в белый горошек. Я хотела, чтобы все было правдоподобно. Кроватка на чердаке сразу же напомнила мне о сестре. Я представила, что было бы, если бы она тоже жила там. Если бы он оставил ее у себя.

Я долгое время винила Клару в том, что мама меня бросила. Что она отняла ее у меня. Я ненавидела ее за это. Для меня Клара была кем-то злым и подлым, кто всегда получал то, что хотел.

Но пока я рассказывала о ней во время допроса, во мне что-то изменилось. Образ, который я хранила в голове, стал другим. Я примирилась с ней. Думаю, ей очень хотелось бы иметь сестру вроде меня. Чтобы не чувствовать себя одиноко. Так же одиноко, как было мне. Потому что никто не хочет быть одиноким.

Эвелин делает глубокий вдох. Я схожу с ума от непонимания, что́ она думает обо мне сейчас.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Простите, что солгала вам. И что разрушила ваш брак.

Она качает головой. На ее губах появляется нежная улыбка. Хотя она не отражается в ее глазах, мне все равно становится легче.

– Хорошо, что правда вышла наружу, – говорит Эвелин. – Даже если она причиняет боль. Даже если для этого тебе пришлось солгать.

Глава 61 Эвелин

Три месяца спустя

Я ставлю последнюю коробку с вещами Николаса у входной двери. Назначенная судом транспортная компания заберет их сегодня и отправит на склад. Неделю назад состоялся его суд. Он даже не взглянул на меня в зале суда. Наверное, винит в том, что теперь сидит в тюрьме.

Через несколько дней после ареста Николаса я навестила его в следственном изоляторе. Он умолял меня, несколько раз извинялся и клялся, что все еще любит. У меня был наготове лишь один ответ: «Я позабочусь о том, чтобы ты получил максимальный срок».

Я собрала все возможные улики против него, которые смогла найти: банковские переводы, счет из отеля, который добыл Болте, свидетельские показания бармена и Гитты Винтер, отпечатки пальцев на конверте в доме Лотшека. И в довершение всего – я дала показания в суде, поставив точку в этом деле.

Когда судья приговорила его к двадцати пяти годам тюрьмы, я испытала удовлетворение. После всего, что он натворил. После всего, что он сделал со мной и собирался еще сделать.

Последние два месяца я находилась будто в аду. Больнее всего было осознавать, что я так долго позволяла Николасу обманывать себя. Как же я была слепа! Какой я была наивной и немощной! Я слишком долго верила, что мне нужен Николас, что я не смогу без него жить. Но правда в том, что не он был мне нужен. Это я была нужна ему. Вернее, мои деньги.

Одиннадцать лет я видела в нем лишь хорошее. Это было прекрасное время, но теперь воспоминания о прошлом отдают горечью. Потому что каждое воспоминание будет навсегда связано с ним. Когда я думаю о Николасе, то чувствую лишь гнев, грусть, ненависть и непонимание.

Я больше не хочу так жить. Я решила сделать ремонт в доме родителей. Многое из мебели уже вывезено, полы заменят, кухню полностью переделают. Ничего больше не должно напоминать мне о Николасе. Я хочу начать все с чистого листа.

Сегодня я буду красить стены. Для спальни я выбрала нежно-зеленый оттенок.

Я достала из подвала валик с краской и уже приготовила все, как вдруг раздался звонок в дверь. Не может быть, чтобы это была транспортная компания, они приедут лишь во второй половине дня. Может, кто-то из прессы? Только вчера ко мне приходил очередной репортер с микрофоном наготове, спрашивая, как я себя чувствую. Его читатели хотят знать, каково это – вдруг узнать, что любишь убийцу. И как могло так получиться, что доктору Виккерту столько лет разрешалось вести практику. Ведь теперь против него тоже возбуждено дело. С помощью Болте мы разыскали дюжину его бывших пациенток, с которыми у него были отношения. Однако лишь три из них согласились дать показания. Но этого достаточно, чтобы навсегда лишить Виккерта лицензии.

Я подхожу к двери, чтобы избавиться от репортера. Но, к моему удивлению, передо мной стоит Джессика. В ее руке бумажная тарелка, до краев наполненная печеньем.

– Здравствуй, Джессика, – говорю я. – Ты здесь?

Ее волосы стали немного длиннее. Я до сих пор поражаюсь, что она побрила голову лишь для того, чтобы я поверила в ее историю и стала искать ее мать.

Если бы это была любая другая девочка, мне бы показалось маловероятным, что шестнадцатилетний подросток может выдумать такую историю. Но Джессика не похожа ни на кого. Ее ум, смелость и стойкость делают ее особенной. Она необыкновенная, настоящий феномен. Я удивлена, что она приехала ко мне. В последний раз мы встречались месяц назад в суде. Ей пришлось отвечать за смерть Лотшека и взлом его дома. Суд признал это самообороной, а за самовольный захват чужого жилья назначил общественные работы. Мы обе почувствовали облегчение, когда судья огласила приговор, и с улыбкой посмотрели друг на друга.

– Я хотела еще раз поблагодарить вас, – говорит Джессика, протягивая мне бумажную тарелку. – За то, что были рядом со мной.

Я беру печенье, вдыхая аромат шоколада.

– Пахнет восхитительно.

– Я сама испекла. Не знаю, вкусно ли. Рецепт из интернета.

– Тогда давай попробуем, – говорю я и придерживаю для нее дверь.

Девочка недоверчиво смотрит на меня, но не заставляет себя просить дважды. Она заходит в дом, снимает куртку, оглядывается в прихожей и следует за мной в гостиную, где пока еще остался диван.

– Вы живете очень скромно, – замечает Джессика, оглядывая пустые комнаты.

– Пришло время расстаться с некоторыми вещами, – говорю я. – Я все переделываю.

– Могу я помочь? – Ее голос звучит так тихо и робко, словно она собрала все свое мужество, чтобы спросить меня об этом.

– С удовольствием. Если ты этого хочешь.

От блеска в глазах Джессики во мне разливается приятное теплое чувство.

Мы обе съедаем по печенью и единодушно решаем, что получилось вкусно.

– Расследование закончено? – спрашивает она.

– Нет. Пройдет еще немало времени, пока мы выясним имена всех жертв и тех, кто стоял за заказами убийств, чтобы привлечь их к ответственности.

Мы полагаем, что украшения и одежда, которые мы нашли в подвале, принадлежали жертвам. Ведь именно там Джессика обнаружила кольцо своей матери.

– Сколько всего жертв? – спрашивает она.

– Восемнадцать. Девятнадцать с твоей сестрой.

Она кивает и смотрит в окно. Я чувствую, что она скучает по своей семье. Скорее всего, эта тоска никогда не исчезнет полностью. Но со временем станет легче.

– Сестра Агата сказала, что с моей стороны было глупо лгать полиции.

Я вздыхаю:

– Всегда найдутся те, которым ты не сможешь угодить.

Если бы не Джессика, Лотшек убил бы еще больше людей и никто бы этого не заметил. А я, сама того не осознавая, продолжала бы жить во лжи.

– Я думаю, ты поступила правильно, – говорю я.

Девочка смотрит на меня и улыбается.

– Вы тоже.

Я кладу свою руку на ее и нежно сжимаю.

Я слишком долго чувствовала себя беспомощной и считала, что недостаточно хороша. Ни в работе, ни в браке. Мне так не хватало признания, чтобы меня ценили, чтобы я была нужна и могла отвечать за что-то.

История Джессики научила меня одному: если верить в себя и свои цели – можно разрушить любую стену.

Иногда нужно просто набраться смелости и сделать это.

Идея

Идея этой книги пришла ко мне во сне. Мне приснилась девочка, которую похитил мужчина и увез в свой дом, чтобы его дочь получила настоящую куклу, с которой могла бы играть.

Но одной идеи, конечно, было недостаточно. Для триллера нужны тысячи идей. И пока я планирую и пишу роман, для меня особенно важно обмениваться идеями с коллегами. Пользуясь случаем, я хотела бы поблагодарить некоторых из них:

Ютту Марию Херрманн, без которой я бы, возможно, вообще не написала этот роман.

Кристофа Меркера, который следит за логикой в моих сюжетах, когда я сама теряюсь в деталях.

Веронику Бауэр, которая помогала мне лучше понять моих персонажей.

Ольгу Кроук, которая всегда готова выслушать меня и помочь советом.

Моего друга Тристана, который постоянно меня поддерживает и в нужный момент предлагает отличную идею, когда я не знаю, как быть дальше.

Мою бета-ридера Даниэлу Бротсак, чью критику я очень ценю.

КомандуAmazon Publishing , особенно Маттиаса, который почти всегда находит для меня время.

Вы не только убедили меня, что идея хороша, но и помогли раскрыть ее наилучшим образом. Я очень благодарна вам за это.

Не меньшую благодарность выражаю и тебе, дорогой читатель. За то, что принял мою историю. Надеюсь, она тебе понравилась. Я буду очень рада, если ты поделишься своими впечатлениями, оставив несколько слов в отзыве, и порекомендуешь мою книгу другим. Если тебе захочется написать отзыв лично мне, то можешь отправить письмо на электронную почту autor@saskia-calden.de или написать сообщение в Facebook[7] .

Хотите получать уведомления о выходе моих следующих книг? Тогда подпишитесь на мою рассылку на www.saskia-calden.de/reminder или отправьте мне письмо с темой «Напоминание» на электронную почту autor@saskia-calden.de.

С наилучшими пожеланиями,

ваша Саския Калден