В твоём плену
Марина  Нептунова

Алиса Ветрова сбежала от одного монстра пять лет назад, когда слово «навсегда» обернулось побоями, а свобода — новым страхом. Теперь отец, спасая её от прошлого, проиграл её в карты Дамиру Волкову — холодному властелину золотой клетки, для которого она всего лишь дорогая безделушка на полке. Но за чёрными глазами тюремщика скрывается собственная рана: пустая детская, усталость, которая не проходит со сном, одиночество, пропитанное сандалом и табаком. Алиса клялась себе: больше никакой уязвимости, никаких чувств. Однако каждая ночная встреча у окна, каждое прикосновение, каждый разговор о потерянном и невысказанном размывают границу между пленницей и тем, кто держит ключ. Она боится не его — боится себя, потому что в его пустом доме она впервые за годы позволяет себе хотеть остаться.

====================

Пролог

Пролог
Пять лет назад.
Он сказал, что любит меня.
Я помню этот день до мельчайших подробностей — каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Июньское солнце рассыпалось по асфальту, в воздухе стоял густой запах сирени, и я была так глупа, так ослепительно, непростительно глупа, что поверила.
— Ты только моя, — шептал он, целуя мои пальцы на скамейке в парке. — Навсегда. Слышишь?
Я слышала. И таяла в его руках.
Тогда я еще не знала, что слово «навсегда» в устах такого человека, как он, означает приговор. Что любовь обернется клеткой, а нежность — побоями, от которых потом прячешь синяки под тональным кремом даже летом.
Тогда я еще не знала, что буду стоять над его бессознательным телом и чувствовать только одно — ледяное, всепоглощающее облегчение.
И тогда я еще не знала, что свобода окажется такой же клеткой, только больше. Что страх будет просыпаться вместе со мной каждое утро, сворачиваться клубком в груди при каждом звонке в дверь, при каждом близко подошедшем незнакомце на улице.
Я не знала тогда очень многого.
Например, того, что спустя пять лет я окажусь в ещё одной ловушке. Что отец, спасая меня от одного чудовища, продаст другому.
И что это чудовище окажется совсем не таким, как я представляла.
Но об этом потом. А сначала была та ночь.

----------

Глава 1

Глава 1
Я даже не успела толком осознать, что происходит.
Впрочем, осознавать было особенно нечего. Я сидела на заднем сиденье внедорожника, который несся куда-то в ночь, за окном мелькали огни Москвы, а рядом со мной не было никого, кто мог бы объяснить, что, черт возьми, происходит.
Только двое молчаливых амбалов спереди.
И тишина, густая, как патока.
— Долго еще? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Водитель даже не обернулся. Тот, что сидел рядом с ним, лениво глянул в зеркало заднего вида и снова уставился в окно.
Ну конечно. Никто не обязан отвечать пленнице.
Я сжала руки в замок, чтобы скрыть дрожь. Пальцы были ледяными, хотя в машине работал климат-контроль. Пахло кожаным салоном, дорогой машиной. Дорогой жизнью, в которую меня втянули, как муху в паутину.
Отец.
Мысль о нем обожгла горло горьким комком. Я не видела его полгода, с тех пор как сбежала из Питера в Москву, пытаясь начать все сначала. Он звонил, просил вернуться, обещал, что все будет хорошо. А я не верила.
Проиграл в карты.
Эти слова до сих пор звучали в ушах, когда те двое ворвались в мою съемную квартирку на окраине, даже не потрудившись представиться.
— Собирайся, — сказал один, лысый, с тяжелой челюстью. — Отец проиграл тебя Волкову.
Я тогда засмеялась. Честное слово, засмеялась, потому что это звучало как бред сумасшедшего. Двадцать первый век, какие карты, какие проигрыши?
Они не смеялись.
И вот я здесь.
Машина нырнула в арку, и мы оказались на закрытой территории. Я мельком увидела высоченный забор, камеры на каждом столбе, идеально подстриженные газоны, подсвеченные фонарями.Место, где люди живут в золотых клетках, даже не замечая прутьев.
Дом, перед которым мы остановились, напоминал скорее музей современной архитектуры, чем жилье. Стекло, бетон, дерево. Огромные панорамные окна, за которыми горел свет. Трехэтажный монолит, подавляющий своей красотой и холодностью.
Меня вытащили из машины, даже не подав руки. Ноги подкосились — сказались бессонная ночь и дикий адреналин, который до сих пор бурлил в крови.
— Идти можешь? — буркнул лысый.
— Могу, — процедила я сквозь зубы.
Я скорее умру, чем покажу этим людям свою слабость.
Дверь открылась бесшумно. Прихожая, в которой можно было танцевать вальс, мраморный пол, огромная люстра, отбрасывающая блики на стены. Тишина стояла такая, что закладывало уши.
Меня провели через холл, мимо лестницы, ведущей наверх, и остановили перед высокой деревянной дверью.
— Жди здесь, — бросил второй, коротко стриженный, с холодными глазами наемника.
Дверь закрылась за моей спиной, и щелчок замка прозвучал как выстрел.
Я осталась одна.
Комната, в которую меня заперли, оказалась спальней. Огромной, стерильно чистой, пахнущей свежестью и чем-то терпким. Кровать, застеленная темно-серым покрывалом. Напротив — стена-окно, за которой чернел ночной сад. Две двери: одна, очевидно, в ванную, вторая — в гардеробную.
Я подошла к окну, коснулась пальцами стекла. Холодное. Не открывается — типичная ловушка для красивых птичек.
Значит, я теперь птичка в клетке.
Я усмехнулась собственным мыслям и вдруг почувствовала, как к горлу подступает истерика. Села на край кровати, вцепилась руками в покрывало — дорогое, шелковистое — и заставила себя дышать.
Не плакать. Только не плакать.
Я не плакала пять лет. С той самой ночи, когда чуть не убила человека. Слезы кончились тогда, выжгло каленым железом. Осталась только злость. Глухая, холодная злость, которая помогала выживать.
Я буду злиться. Злиться и бороться.
Сколько времени прошло, я не знала. Может, час, может, два. Я сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела, как за окном медленно светлеет небо. Рассвет разгонял тьму, но в душе по-прежнему было черно.-----
Шаги в коридоре я услышала за мгновение до того, как дверь открылась.
Я вскочила, выпрямилась, вцепилась взглядом в ручку двери.
Он вошел.
И мир перестал существовать.
Я читала когда-то, что в моменты сильного потрясения мозг фиксирует мельчайшие детали. Это правда. Я запомнила все.
Высокий. Очень высокий, под два метра, широкие плечи, которые обтягивал темно-синий пиджак идеального кроя. Белая рубашка, расстегнутая у ворота, открывала смуглую шею. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, зачесаны назад. Лицо — жесткое, вырезанное словно из камня, с тяжелой челюстью и тонкими губами.
Но главное — глаза.
Черные. Бездонные. Холодные, как лед Байкала. Они смотрели на меня с выражением, которое невозможно было расшифровать. Не любопытство, не интерес, не вожделение. Что-то другое, что я не могла идентифицировать.
Я стояла под этим взглядом и чувствовала себя муравьем под микроскопом.
— Алиса Ветрова, — сказал он. Голос оказался под стать внешности — низкий, бархатистый, с хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. — Двадцати четырех лет. Родилась в Петербурге. Мать умерла, когда тебе было десять. Отец — заядлый игрок, мелкий бизнесмен с крупными долгами. Училась в университете на психолога, бросила. Работала официанткой, администратором, последние полгода — продавщицей в бутике. Не замужем, детей нет, судимостей нет. Верно?
Я сглотнула.
— Верно, — выдохнула я.
— Хорошо, — он сделал шаг вперед, и мне захотелось отступить, но я заставила себя стоять на месте. — Значит, ты знаешь, зачем ты здесь.
— Мне сказали, что мой отец... — голос предательски дрогнул, и я разозлилась на себя. — Что он проиграл меня в карты. Это бред.
— Бред? — его бровь чуть приподнялась. — Твой отец должен мне два миллиона долларов. Он не мог отдать их деньгами. Он отдал единственное, что у него осталось ценного.
— Я не вещь, — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость. — Я человек. Вы не можете просто...
— Могу, — оборвал он спокойно. — Я все могу, Алиса. Это мой дом, мои правила, мои деньги, которые твой папаша спустил в казино. Теперь ты принадлежишь мне.
Слова упали, как камни в воду. Тяжелые, окончательные.
Я смотрела на него и видела не человека — холодную, неприступную статую. И где-то глубоко внутри, под слоями страха и отчаяния, вдруг шевельнулось что-то странное. Похожее на азарт.
— И что Вы будете со мной делать? — спросила я, глядя прямо в эти черные глаза. — Посадите на цепь? Будете насиловать? Или просто оставите умирать с голоду в этой красивой клетке?
Он усмехнулся. Усмешка вышла нехорошей — кривой, жесткой, без тени веселья.
— Ты смелая, — заметил он. — Или глупая.
— Я реалистка.
— Реалистка, — повторил он, делая еще шаг. Теперь между нами оставалось не больше метра, и я чувствовала его запах — тот самый, сандал и табак, которым пахло в комнате. — Что ж, реалистка, слушай сюда. Я не насилую женщин. Я не держу их на цепях. Ты будешь жить здесь, в этом доме, пользоваться всем, что захочешь, в разумных пределах. Единственное условие — ты не покидаешь территорию без моего разрешения. Вопросы?
Я моргнула. Этого я не ожидала.
— То есть... я просто буду тут жить? Как гостья?
— Как вещь, — поправил он, и его голос стал жестче. — Как дорогая вещь, которую я выиграл. Ты здесь, потому что я так решил. Не потому, что ты мне нужна, не потому, что я хочу тебя трахнуть. Просто потому что я могу.
Пощечина была бы менее болезненной.
Я смотрела на него и чувствовала, как горит лицо. Не от стыда — от унижения. Он не хотел меня даже как женщину. Я была для него трофеем. Безделушкой. Красивой вазой на полке.
— Вы чудовище, — выдохнула я.
— Возможно, — кивнул он. — Но это ничего не меняет. Твоя комната — эта. Ванная, гардеробная — там. Завтрак в восемь, обед в два, ужин в восемь. Если захочешь есть отдельно — скажешь прислуге. Гулять можно в саду, бассейн — на первом этаже, тренажерный зал — рядом с бассейном. Вопросы?
— Да, — я шагнула к нему, сокращая расстояние. Теперь между нами оставалось сантиметров тридцать. Я задрала голову, чтобы видеть его глаза. — Сколько это продлится?
Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Пока я не решу иначе.
— А если я сбегу?
— Не сбежишь, – припечатал он.
— Почему Вы так уверены?
Он наклонился чуть ниже, и я почувствовала его дыхание на своей щеке.
— Потому что твой отец должен мне два миллиона. Если ты сбежишь, я заберу не только его бизнес, но и его жизнь. А потом найду тебя.
Я смотрела в его черные глаза и понимала, что он не шутит. Ни одной секунды.
— Вы правда чудовище, — прошептала я.
— Я знаю, — ответил он и выпрямился.
Развернулся и пошел к двери.
— Как Вас зовут? — крикнула я вдогонку.
Он остановился, обернулся через плечо.
— Дамир Волков.
— Я запомню, Дамир Волков, — сказала я, и в моем голосе звенело отчаяние. — Запомню и сделаю все, чтобы Вы пожалели, что притащили меня в свой дом.
— Посмотрим, — снова усмехнулся он и вышел.
Дверь закрылась, щелкнул замок.
Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовала, как колотится сердце. Страх, злость, унижение — все перемешалось в ядовитый коктейль.
Я не спала в ту ночь. Сидела в кресле у окна, смотрела, как всходит солнце над чужим садом, и думала о том, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после».

----------

Глава 2

Глава 2
Я проснулась от того, что за окном орали птицы. Настоящее птичье бедствие — звонкое, заливистое, наглое. В Москве я привыкла к шуму машин, к гулу города, который не засыпает никогда. А здесь, в этом стерильном раю, единственным звуком было это щебетание, от которого раскалывалась голова.
Я села на кровати и зажмурилась от яркого солнца, бившего прямо в лицо. Шторы вчера задернуть не догадалась, и теперь огромная комната была залита светом, безжалостно выхватывающим каждую деталь.
Кровать, на которой я спала, оказалась такой огромной, что я чувствовала себя потерянным ребенком посреди белоснежного простора. Простыни — тончайший египетский хлопок, пахнущий кондиционером с ароматом лаванды. Одеяло — легкое, но теплое, пуховое. Подушек — шесть штук, и я их все сбросила на пол во сне, потому что привыкла спать на одной, маленькой и жесткой.
На тумбочке у кровати стоял стакан воды. Я не помнила, чтобы ставила его туда. Значит, кто-то заходил, пока я спала.
Эта мысль обожгла холодом. Я спала как убитая — впервые за много лет без кошмаров, без вскакиваний посреди ночи, без липкого пота и колотящегося сердца. Видимо, сознание решило просто отключиться в целях самосохранения. И в такой, беззащитный для меня момент, кто-то чужой стоял надо мной, смотрел, дышал одним со мной воздухом.
— Господи, — прошептала я, растирая лицо ладонями.
Нужно было вставать. Нужно было что-то делать. Просто лежать и ждать неизвестно чего — не в моем духе.
Я сползла с кровати и босиком прошлепала в ванную.
И замерла на пороге.
Ванная комната была размером с мою бывшую квартиру. Белый мрамор, золотые смесители, огромная душевая кабина и отдельно стоящая ванна, в которой можно было плавать брассом. Пол с подогревом — я почувствовала это, как только ступила на теплый камень. Зеркала — во всю стену. Полотенца — пушистые, белые, стопками на открытых полках.
На полочке у раковины стояли новые зубные щетки — три штуки, в упаковке. Рядом — паста, женский гель для душа, шампунь, кондиционер, кремы — все известных люксовых марок, нетронутое, в коробочках.
Я усмехнулась.
— Подготовились, — прошептала я собственному отражению.
Отражение ответило испуганным взглядом серых глаз, спутанными волосами, бледной кожей. Я выглядела лет на тридцать, не меньше. Синяки под глазами залегали темными полумесяцами, губы потрескались, в углах глаз затаилась усталость.
— Соберись, тряпка, — приказала я себе. — Ты сильная. Ты все сможешь. Это просто очередное испытание.
Горячая вода лилась по телу, смывая напряжение и страх, но не смывая главного — ощущения ловушки. Я намыливалась дорогим гелем с запахом пиона и жасмина, мыла голову шампунем, пахнущим дорогим салоном, и думала о том, что сейчас самое время впасть в отчаяние.
Но я не умела отчаиваться. Выживать, бороться, ненавидеть – трижды да.
Отчаиваться — нет. Отчаяние это роскошь, которую я не могла себе позволить.
Я завернулась в огромное махровое полотенце, вытерла волосы и вернулась в комнату. И снова замерла.
У окна, на столике, которого вчера здесь не было, стоял поднос с завтраком. Кофе пахло просто божественно, натуральным, свежемолотым. Золотистые, хрустящие круассаны, масло и джем. Фрукты, нарезанные идеальными дольками. Сок в высоком стакане.
Рядом с подносом лежала записка на плотной бумаге с тиснением.
«Сегодня в 11:00 жду в кабинете. Третий этаж, левое крыло.»
Почерк оказался резким, угловатым, с сильным нажимом. Таким пишут люди, привыкшие, чтобы их слушались.
Я посмотрела на часы на телефоне — 8:47. Телефон, кстати, работал. Интернет ловил. Никто мои гаджеты не отбирал. Странно. Я ожидала, что меня запрут в башне без связи с внешним миром, а тут — пожалуйста, пользуйся.
Ну да, куда я побегу? Он же сказал — отец в заложниках. Не в прямом смысле, конечно, но двухмиллионный долг — те же наручники.
Я вздохнула и села завтракать.
Ела медленно, наслаждалась восхитительным кофе, пытаясь растянуть удовольствие, и думала о том, что чувствую себя героиней какого-то дурацкого сериала. Похищение, шикарный особняк, таинственный миллионер... Не хватает только любовной линии.
Я фыркнула и откусила круассан.
Любовная линия. С этим чудовищем. С человеком, который смотрел на меня вчера как на таракана, случайно заползшего в его идеальный дом.
Хотя... не совсем как на таракана.
Я вспомнила его глаза. Черные, бездонные, с каким-то странным огоньком, когда он наклонился ко мне.
"Ты смелая. Или глупая."
Что-то было в его голосе. Что-то, от чего у меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю.
Доела завтрак, оделась во вчерашние джинсы и футболку (другой одежды у меня не было) и ровно в одиннадцать подошла к двери.
Она оказалась не заперта.
Я вышла в коридор.
Днем дом выглядел еще более впечатляющим. Огромные окна, через которые лилось солнце. Стены, отделанные деревом и камнем. Картины — настоящие, я в них немного разбиралась, мама когда-то водила меня по музеям — висели в идеально подсвеченных нишах. Пол устлан коврами ручной работы.
Я поднялась на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами, свернула в левое крыло. Постучала в дверь кабинета.
— Войдите, — раздалось изнутри.
Голос был таким же, как вчера. Низким, спокойным. И властным.
Кабинет оказался огромным, с панорамными окнами во всю стену, выходящими в сад. Книжные стеллажи от пола до потолка. Массивный стол красного дерева, заваленный бумагами. Несколько кресел, кожаный диван у стены.
И он.
Дамир Волков сидел в кресле за столом, откинувшись на спинку, и смотрел на меня. Сегодня на нем была простая черная водолазка, которая обтягивала широкие плечи, и серые брюки. Закатанные рукава открывали сильные предплечья с венами, выступающими под кожей.
— Вы хотели меня видеть, — сказала я, останавливаясь посреди кабинета. — Я здесь.
— Вижу, — он указал на кресло напротив стола. — Садись.
Я села. Выпрямила спину, сложила руки на коленях, как примерная школьница. И уставилась на него в упор.
Он смотрел на меня несколько долгих секунд, потом усмехнулся краем губ.
— Хорошо, — он откинулся в кресле, поигрывая ручкой в пальцах. — Давай без светских бесед. Я позвал тебя, чтобы обсудить условия твоего здесь проживания.
— Я слушаю.
— Первое. Ты свободна передвигаться по дому и территории, кроме некоторых помещений — моя спальня, мой личный кабинет, технические зоны. Тебе скажут, куда нельзя заходить.
— Понятно.
— Второе. Прислуга к твоим услугам. Если что-то нужно — говоришь, тебе принесут.
— А если мне нужно купить одежду? — я повела плечами, указывая на свой жалкий вид. — Я приехала без вещей.
Он смерил меня взглядом, от которого мне захотелось провалиться сквозь землю. Изучающим, оценивающим, словно он видел меня насквозь, вместе с джинсами за тысячу рублей и футболкой из масс-маркета.
— Я распоряжусь, — сказал он. — Сегодня привезут все необходимое.
— Я сама могу выбрать, — вскинулась я. — И я Вам потом отдам деньги. Я работала, у меня есть накопления.
Он усмехнулся. По-настоящему, впервые — с весельем, которое не вязалось с его мрачным обликом.
— Твои накопления, Алиса, — это сто сорок три тысячи рублей на карте, которые ты откладывала два года, продавая дорогую одежду в бутике и экономя на всем. Оставь их себе. Ты теперь моя собственность, я тебя и обеспечиваю.
Я вспыхнула. Мало того, что он меня похитил, так еще и в курсе моих финансов!
— Откуда Вы знаете, сколько у меня денег? — прошипела я.
— Я знаю о тебе все, — спокойно ответил он. — Твои счета, твои болезни, твоих бывших парней, твои шрамы. И то, откуда они взялись.
Последние слова упали в тишину кабинета, как тяжелые камни в воду.
Я замерла.
Шрамы.
Он знает.
Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и чувствовала, как дрожат руки.
В кабинете повисла тишина. Густая, тяжелая, как предгрозовое небо. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между нами проскакивают искры, и это было совсем не то, о чем пишут в женских романах.
Не выдержав напряжения, я вскочила с кресла. Меня трясло от злости.
— Вы не можете просто запереть меня здесь и заставить ничего не делать! Я с ума сойду от безделья!
— Книги, — он кивнул на стеллажи. — Бассейн, спортзал, сад. Развлекайся.
— Я не собачка, чтобы с ней играли, — выпалила я.
Он тоже встал.
Высокий. Огромный. Нависающий надо мной, как скала.
— Ты, — сказал он тихо, делая шаг ко мне, — вообще не в том положении, чтобы торговаться. Ты здесь, потому что я так захотел. Ты будешь делать то, что я скажу, потому что у тебя нет выбора. Я ясно выражаюсь?
Я смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
— Ясно, — выдавила я.
— Умница, — он чуть склонил голову. — А теперь иди. Осваивайся. Если что-то понадобится — скажи Марии, она домоправительница. И, Алиса...
Я замерла у двери.
— Не пытайся бежать. Я не хочу причинять тебе боль.
Я обернулась.
Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на меня. Солнце светило ему в спину, делая фигуру темным силуэтом.
Я вышла, не сказав ни слова.

----------

Глава 3

Глава 3
Сад оказался огромным.
Я бродила по дорожкам, посыпанным мелким гравием, и пыталась успокоиться. Воздух здесь пах иначе, чем в Москве — травой, цветами, рекой, которую я где-то чувствовала, но не видела. Вокруг росли разномастные деревья, аккуратно подстриженные кусты, какие-то редкие растения, названий которых я не знала.
В центре сада журчал фонтан — мраморный, с фигурой античной богини. Вокруг него стояли скамейки. Я села на одну, подставила лицо солнцу и закрыла глаза.
Что я здесь делаю?
Ответа не было.
Я думала об отце. О том, как он дошел до жизни такой. Он всегда играл, сколько я себя помню. Сначала мелко, с друзьями в покер. Потом крупнее. После маминой смерти сорвался окончательно. Долги, кредиты, займы у сомнительных людей. Я устала вытаскивать его. Устала верить его обещаниям, что это в последний раз.
А теперь он продал меня.
Нет, не продал. Проиграл.
Будто я была вещью. Сумкой. Часами.
Глаза защипало, но я не позволила слезам пролиться.
— Алиса?
Я вздрогнула и открыла глаза.
Передо мной стояла женщина лет пятидесяти, в строгом темном платье и с аккуратной седой стрижкой. Лицо доброе, с морщинками у глаз.
— Здравствуйте, — сказала она с легким акцентом, кажется, прибалтийским. — Я Мария, домоправительница. Дамир Андреевич сказал, что Вам может что-то понадобиться.
— Дамир Андреевич, — повторила я. — А по отчеству он, значит, Андреевич.
— Да, — Мария улыбнулась. — Вы голодны? Может быть, хотите чай или кофе? Или, может быть, я покажу Вам дом?
Я посмотрела на нее. Она казалась нормальной. Не чопорной, не высокомерной. Просто женщиной, которая делает свою работу.
— Если что-то понадобится — зовите. Комната для прислуги на первом этаже, справа от кухни.---
Вечером мне привезли одежду.
Целых два огромных пакета из дорогих бутиков — я узнала логотипы. Джинсы, блузки, платья, нижнее белье, пижамы, даже тапочки. Все моего размера. Все идеально подобранное, словно кто-то знал мои вкусы лучше меня самой.
Я перебрала вещи, разложила по полкам в огромной пустой гардеробной и вдруг почувствовала такую усталость, что ноги подкосились.
Легла на кровать и провалилась в сон без сновидений.
А проснулась как от толчка, в комнате было темно. Часы показывали два ночи.
Я села на кровати, прислушиваясь к тишине. Дом молчал. Только где-то далеко ухала сова.
Встала, накинула халат — новый, шелковый, нежно-розовый — и вышла в коридор.
Ночной дом оказался совершенно иным существом, нежели днем.
Днем здесь было светло, стерильно и холодно — идеальный музей, в котором я чувствовала себя экспонатом, выставленным напоказ в витрине из стекла и бетона. Но ночью, когда солнце уходило за горизонт и огромные панорамные окна превращались в черные зеркала, отражающие пустоту коридоров и лестничных пролетов, особняк словно оживал. Тени выползали из углов, крадучись перемещаясь по стенам, и тишина становилась такой густой и вязкой, что ее можно было резать ножом — она оседала на плечах тяжелым грузом, от которого невозможно было избавиться.
Я не спала третью ночь подряд.
Лежать в огромной кровати, глядя в белый потолок и слушая, как бьется собственное сердце, было совершенно невыносимо — каждый удар отдавался в висках глухой пульсирующей болью, напоминая о том, что организм требует отдыха, но мозг отказывался отключаться. Каждые полчаса я вставала, босиком подходила к окну, прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела на залитый призрачным лунным светом сад, где деревья отбрасывали длинные пугающие тени. Потом я возвращалась обратно в кровать, ворочалась с боку на бок, сбивая дорогое шелковое белье, считала овец, потом трещины на потолке, которых там не было, потом удары пульса — ничего не помогало, сон не приходил, оставляя меня наедине с мыслями, которые роились в голове, как потревоженные пчелы.
Мысли были липкими, тяжелыми, они цеплялись одна за другую, выстраиваясь в бесконечные цепочки, от которых хотелось выть в голос. Я думала об отце — наверное, он тоже не спит сейчас, мечась по квартире и терзаясь запоздалым чувством вины, или, что более вероятно, спит спокойным сном человека, который привык решать свои проблемы чужими руками и чужими судьбами. О работе, которую я потеряла — о маленьком уютном бутике, где я проработала полгода, о коллегах, которые, наверное, уже гадают, куда я исчезла, о хозяйке, которая вряд ли станет меня искать, просто наймет другую продавщицу и забудет мое имя через неделю. О съемной квартире, где остались мои нехитрые пожитки — книги, которые я собирала годами, дешевая косметика на полочке в ванной, любимая кружка с отбитой ручкой, которую я все собиралась выбросить, но так и не выбросила. О будущем, которого у меня теперь не было — оно обрывалось резко, как обрыв кинопленки, оставляя после себя только белый шум и пустоту.
И о нем я думала. О Дамире Волкове.
Я ненавидела его — эту мысль я повторяла себе как мантру, как заклинание, как единственно верную истину, за которую можно было уцепиться в этом тонущем мире. Я ненавидела его каждой клеткой своего тела, каждым нервным окончанием, каждым ударом пульса, который, кажется, синхронизировался с его шагами, когда я слышала их в коридоре. За то, что он ворвался в мою жизнь, даже не постучавшись, и перевернул все вверх дном, разметав по углам то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстраивала последние пять лет. За то, что он смотрел на меня оценивающе, холодно, отстраненно, будто я была не живым человеком с душой и сердцем, а дорогой безделушкой, которую можно поставить на полку и забыть о ее существовании. За то, что он спал сейчас, наверное, где-то на верхнем этаже, в своей спальне, и видел десятые сны, пока я тут мучилась бессонницей, пытаясь заглушить голос, который шептал мне что-то тревожное и непонятное.
И я злилась на себя за любые мысли о нём с такой силой, что иногда впивалась ногтями в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Я запрещала себе думать о нем — и снова думала, проваливаясь в эту липкую трясину, из которой не было выхода.
В три часа ночи, когда тишина стала совсем невыносимой, а стены, казалось, начали давить со всех сторон, я не выдержала. Накинула халат и снова вышла в коридор, ступая босиком по холодному паркету, который приятно холодил разгоряченные ступни.
Ноги сами понесли меня мимо гостиной с ее огромными кожаными диванами и камином, в котором никогда не горел огонь, мимо кухни, где Мария днем колдовала над кастрюлями, мимо столовой с длинным столом, за которым я ела в полном одиночестве, словно принцесса в заколдованном замке. Я вышла в холл с огромным окном, выходящим в сад, и остановилась, завороженная открывшимся видом.
Я уже знала это место — днем я иногда приходила сюда, забиралась с ногами на низкий широкий подоконник, обхватывала колени руками и смотрела на деревья, на фонтан, на идеально подстриженные газоны, пытаясь представить, что я не в клетке, а просто в гостях у дальних родственников, что это все ненадолго, что скоро я вернусь в свою обычную жизнь. Но ночью здесь было особенно красиво — той призрачной, неземной красотой, от которой захватывало дух и хотелось плакать без всякой причины.
Луна висела низко над садом, огромная, почти круглая, похожая на спелый апельсин, разрезанный пополам. Она заливала все вокруг серебристым светом, в котором тонули краски, оставались только тени и блики. Дорожки из белого гравия светились в темноте, как молочные реки, уходящие в никуда. Фонтан замер — его отключали на ночь, экономя электричество или просто соблюдая какой-то свой распорядок, и античная богиня стояла в центре пустой чаши, подставив свое каменное лицо холодному лунному свету, и казалось, что она сейчас вздохнет и заговорит.
Я прижалась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза и попыталась представить, что я где-то далеко отсюда. Что я в своей постели, в своей маленькой квартирке, и за окном шумит Москва, а не эта мертвая тишина. Что завтра мне на работу, что я буду улыбаться покупателям, раскладывать вещи, пить кофе с коллегами. Что моя жизнь — моя, и только моя, и никто не имеет права распоряжаться ею, кроме меня самой.
— Не спится? — раздалось из темноты.
Я вздрогнула так сильно, что едва не упала с подоконника, и сердце на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его стук эхом разнесется по всему холлу.
Он стоял в тени у лестницы, почти сливаясь с темнотой, и я не слышала, как он подошел — видимо, шел босиком, ступая совершенно бесшумно, как хищник, выслеживающий добычу. На нем были темные спортивные штаны и белая майка, обтягивающая широкие плечи и грудь с проступающими контурами мышц. Волосы были взлохмачены, словно он только что встал с постели, а лицо осунувшееся, с темными кругами под глазами, которые даже в этом призрачном свете были отчетливо видны.
Он выглядел уставшим — той глубокой, застарелой усталостью, которая не проходит после сна, которая въедается в кости и остается с человеком навсегда. И от этого усталого вида он казался еще более опасным, потому что уставший зверь — самый непредсказуемый, готовый сорваться в любую секунду.
— Вы следите за мной? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.
— Нет, — ответил он коротко, покачав головой, и сделал шаг вперед, выходя из тени на лунный свет. — Я тоже не могу уснуть. Услышал шаги.
— У вас отличный слух, — заметила я, не двигаясь с места, потому что ноги вдруг стали ватными и отказывались слушаться.
— У меня дом нашпигован датчиками движения, — усмехнулся он одними уголками губ, и в этой усмешке не было веселья — только привычная усталость и, может быть, легкая ирония над собственной паранойей. — Когда кто-то ходит ночью, мне приходит уведомление на телефон. Решил проверить, не задумала ли ты сбежать через окно.
— Окна не открываются, — напомнила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость — на него, на себя, на эту ситуацию, в которой он контролирует каждый мой шаг. — Я проверяла. Все до единого.
— Знаю, — спокойно ответил он, подходя к окну и вставая рядом, на расстоянии вытянутой руки, но не ближе. — Потому и не волновался особо. Хотя ты могла бы попытаться разбить стекло — оно, конечно, бронированное, но если очень постараться и найти тяжелый предмет...
— Вы проверяли? — спросила я, не удержавшись от колкости. — На себе?
— Нет, — он усмехнулся уже шире, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти человеческое. — Просто знаю, на что способны отчаявшиеся люди. Сам был таким когда-то.
Я хотела спросить, что это значит — «был таким когда-то», но вовремя прикусила язык. Не мое дело. Он мне никто, чужой человек, тюремщик, враг. Какое мне дело до того, каким он был раньше?
Мы молчали долго, очень долго. Минуту, две, пять, может быть, целую вечность — я потеряла счет времени. Он стоял, засунув руки в карманы штанов, и смотрел в сад, на залитую лунным светом богиню, на черные силуэты деревьев, на белые дорожки. Я смотрела на него краем глаза, боясь повернуть голову, боясь выдать свой интерес.
Вблизи, при луне, его лицо казалось вырезанным из камня — жесткие скулы, прямой нос, тяжелый подбородок с легкой щетиной, губы, сжатые в тонкую линию.
— Почему вы не спите? — спросила я наконец, чтобы нарушить тишину, которая становилась невыносимой, давящей на уши.
— Привык, — пожал плечами он, не поворачивая головы. — Работаю допоздна, потом долго не могу отключиться. Такой режим уже много лет.
— А что вы делаете, когда не можете отключиться?
Вопрос вырвался раньше, чем я успела его остановить, и я прикусила губу, понимая, что это уже слишком личное, что такие вопросы не задают врагам, что это граница, за которую мне лучше не заходить.
Но он ответил. Не сразу, после долгой паузы, но ответил.
— Стою у окна, — сказал он, все так же глядя в сад. — Смотрю на сад. Думаю.
— О чем? — спросила я шепотом, не в силах остановиться.
Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Вблизи, при луне, его глаза казались не черными, а темно-синими, почти фиолетовыми, как ночное небо перед рассветом. Бездонными. Пустыми. В них не было ничего — ни боли, ни злости, ни интереса. Только отстраненность человека, который смотрит на мир сквозь толстое стекло, отделяющее его от всего живого.
— О разном, — ответил он наконец, и голос его звучал ровно, без единой эмоции.
И отвернулся.
Я смотрела на его профиль, на эту непроницаемую маску, за которой пряталось что-то, и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство. Не жалость — нет, он не вызывал жалости. Скорее, недоумение. Как можно жить так — в пустоте, в одиночестве, в этом огромном доме, где нет ни одного живого звука, кроме собственных шагов?
Но я не спросила. Потому что это был враг. Потому что он держал меня в клетке. Потому что любое проявление сочувствия к нему было бы предательством по отношению к себе — к той Алисе, которая пять лет назад поклялась, что больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволит себе привязаться к мужчине, не позволит себе чувствовать, не позволит себе быть уязвимой.
— Иди спать, Алиса, — сказал он тихо, и в голосе его прозвучала та же властная нотка, что и в кабинете в первый день.
— Я не хочу спать, — возразила я, хотя веки действительно тяжелели, а тело наливалось свинцовой усталостью.
— Хочешь или нет — неважно, — отрезал он, и в голосе его зазвенел металл. — Иди.
Приказ. Спокойный, ровный, не терпящий возражений. Он напомнил мне, кто я здесь и кто он. Напомнил, что у меня нет права голоса, нет права выбора, нет права даже на бессонницу, если ему захочется, чтобы я спала.
Я сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает злость — спасительная, знакомая злость, которая помогала мне выживать все эти годы. Я сползла с подоконника, поправила халат и пошла к лестнице, стараясь ступать как можно увереннее, хотя ноги дрожали от напряжения.
На полпути я обернулась.
Он стоял все так же, не двигаясь, глядя в окно. Лунный свет струился по его плечам, по лицу, по рукам, сложенным на груди, делая его похожим на статую, на памятник самому себе, на призрака, застрявшего между мирами. И в этот момент он до невозможности казался одиноким.
— Вы тоже не спите, — сказала я громко, и мой голос эхом разнесся по пустому холлу. — Почему вы себе этого не приказываете?
Он медленно обернулся.
— Потому что я здесь хозяин, — ответил он, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Себе я приказывать не умею.
Я пошла дальше, чувствуя его взгляд спиной — тяжелый, давящий, проникающий под кожу вместе с холодом ночного воздуха. Только оказавшись в своей комнате, за закрытой дверью, я позволила себе выдохнуть и прислонилась спиной к деревянной панели, чувствуя, как колотится сердце.
— Чудовище, — прошептала я в темноту, но голос мой прозвучал неуверенно, почти жалко. — Самое настоящее чудовище.
Но в эту ночь мне удалось уснуть быстро — едва голова коснулась подушки, как сознание провалилось в темноту. И мне ничего не снилось.

----------

Глава 4

Глава 4
Первая неделя в особняке Волкова растянулась в бесконечность, словно время здесь текло по своим собственным законам, не подчиняясь привычным часовым стрелкам.
Я просыпалась поздно — сказывались бессонные ночи, к которым я никак не могла привыкнуть, и организм пытался наверстать упущенное любыми доступными способами. Завтракала я всегда в одиночестве в огромной столовой, где могли поместиться две моих бывших квартиры целиком вместе с коридором и кладовкой, и чувствовала себя при этом муравьем, случайно заползшим на банкетный стол во время королевского пира. Потом я бродила по дому, пытаясь найти себе занятие, которое отвлекло бы меня от мыслей, роящихся в голове, как назойливые мухи.
Библиотека оказалась единственным местом, где я чувствовала себя более-менее сносно — там пахло старыми книгами и деревом, там можно было спрятаться в глубоком кресле у окна и сделать вид, что ты не в клетке, а просто читаешь в уютном уголке чужого дома. Книг было много — тысячи, на разных языках, в красивых переплетах с золотым тиснением, в простых картонных обложках, в коже и бархате. Классика, история, философия, несколько полок с детективами, отдельный стеллаж с искусствоведческими альбомами. Я выбрала «Анну Каренину» — читала когда-то в школе, но почти ничего не помнила, кроме общей канвы и финала, от которого в тринадцать лет хотелось плакать, — и устроилась в кресле, поджав под себя ноги и укрывшись пледом, который нашла тут же, на соседнем стуле.
Чтение не шло совершенно.
Строчки плыли перед глазами, складываясь в бессмысленные комбинации букв, смысл ускользал, утекал сквозь пальцы, как вода. Мысли постоянно возвращались к одному и тому же — к нему. Где он сейчас, в этом ли огромном доме? Что делает? Вспоминает ли вообще о моем существовании или я для него действительно просто дорогая безделушка, которую поставили на полку и забыли?
Последний вопрос вызывал приступ злости на саму себя, такой сильной, что хотелось стукнуть кулаком по подлокотнику кресла. Какая, в сущности, разница, думает он обо мне или нет? Он враг, тюремщик. Человек, который ворвался в мою жизнь и разрушил все, что я с таким трудом выстраивала. Я должна его ненавидеть, презирать, мечтать о побеге и возмездии, а не гадать, о чем он думает в своем кабинете на третьем этаже.
Дамир Волков словно забыл о моем существовании — во всяком случае, именно такую картину он старательно создавал. Мария, которую я осторожно расспрашивала за обедом, рассказывала, что он уезжает рано утром, когда я еще сплю, и возвращается поздно вечером, когда я уже сижу в своей комнате или в библиотеке. Иногда я слышала его шаги в коридоре — тяжелые, уверенные, с четким ритмом, которые невозможно было спутать ни с чьими другими, — но он никогда не останавливался у моей двери, никогда не стучал, не интересовался, как у меня дела.
Я злилась. Потом я была благодарна ему за это игнорирование. Потом я снова злилась, потому что его равнодушие задевало сильнее, чем любое проявление власти.
К середине недели одиночество стало совершенно невыносимым — оно давило на плечи физически, как тяжелый груз, от которого невозможно избавиться.
— Мария, — спросила я за обедом в четверг, когда она принесла мне тарелку ароматного супа и салат с креветками, — а чем тут вообще можно заняться? Ну, кроме чтения и прогулок по саду, который я уже изучила вдоль и поперек?
Она замялась, явно не ожидая такого вопроса, и на мгновение в ее глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.
— В спортзале есть тренажеры, — ответила она после паузы, тщательно подбирая слова. — Бассейн, опять же, если захотите поплавать. Есть сауна, ее можно включить самостоятельно, я покажу, как. Еще бильярдная на втором этаже, в левом крыле, но туда давно никто не заходит, честно говоря.
— Бильярдная? — я оживилась, чувствуя, как внутри загорается слабый огонек интереса. — Я когда-то немного умела играть. Плохо, конечно, совсем любительски, но умела.
— Хотите, покажу, где это? — предложила Мария, и в ее голосе послышалось облегчение от того, что разговор перешел в безопасное русло.
Я кивнула, отодвигая тарелку с недоеденным супом, и мы поднялись на второй этаж, прошли длинным коридором с картинами на стенах и остановились перед высокой дубовой дверью с латунной ручкой в виде львиной головы.
Бильярдная оказалась большой комнатой с окнами в пол, выходящими в сад. Огромный стол из темного дерева с зеленым сукном, идеально ровным, но покрытым тонким слоем пыли, занимал центр комнаты. На стенах висели картины с охотничьими сценами — гончие собаки в прыжке, лошади с раздувающимися ноздрями, всадники в красных камзолах, трубящие в рога, — все это выглядело старомодно и немного мрачно. В углу стоял бар со стеклянными дверцами, за которыми поблескивали разноцветными боками бутылки с алкоголем, покрытые такой же тонкой пылью, как и бильярдный стол.
Я подошла к столу, провела пальцем по деревянному борту. Палец оставил в пыли четкий след, словно я подписалась под чужим забытьем.
— Давно здесь не играли, — заметила я, разглядывая этот след.
— Давно, — согласилась Мария, и в голосе ее послышались нотки, которых я не смогла расшифровать. — Очень давно. Дамир Андреевич не любит сюда заходить.
Я хотела спросить, почему, но вовремя остановилась. Не мое дело. Совершенно не мое дело, почему хозяин этого дома избегает собственной бильярдной. Может быть, ему не нравится зеленый цвет, может быть, он терпеть не может бильярд — мало ли причин.
Мария ушла, сославшись на дела по хозяйству, а я осталась стоять посреди бильярдной, чувствуя, как странная энергия этого места проникает в меня. Здесь было тихо, как и везде в этом доме, но тишина здесь была другой — не мертвой, а скорее затаившейся, ожидающей.
Я подошла к шкафу у стены, открыла его. Кии висели в идеальном порядке, начищенные до блеска, будто их только вчера принесли из мастерской. Я взяла один, взвесила в руке. Тяжелый. Настоящий, профессиональный, не то что дешевые кии в бильярдных, куда я ходила когда-то с друзьями.
Когда-то.
Я закрыла глаза, и прошлое накрыло меня с головой, как морская волна, от которой невозможно увернуться.
"— Смотри, вот так надо держать кий, — его голос звучал в ушах так отчетливо, будто это было вчера. — Видишь? Костяшки пальцев — опора, большой палец придерживает. Целишься — и ведешь плавно, без рывков, как будто гладишь кошку.
Его руки на моих руках, теплые, уверенные. Его дыхание над ухом, щекочущее волоски на затылке. Его голос — ласковый, вкрадчивый, проникающий в самую душу и сворачивающийся там теплым клубочком.
— У тебя талант, маленькая, — шептал он. — Ты чувствуешь игру. Мы будем часто сюда приходить, хорошо? Только ты и я."
Я любила его тогда. Любила до безумия, до потери пульса, до исчезновения собственного «я» в его тени. Я думала, что это навсегда, что так будет всегда, что мы состаримся вместе и будем играть в бильярд в нашем доме, а вокруг будут бегать внуки.
Я была так глупа.
Я открыла глаза и с силой ударила кием по столу. Звук получился глухим, неудовлетворительным, пыль взметнулась маленьким облачком и медленно осела обратно.
— Ненавижу, — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло, почти незнакомо. — Ненавижу тебя.
Я не знала, кого имею в виду. Того, кто учил меня играть, а потом едва не убил своими руками. Или этого, который запер меня здесь, как птицу в клетке, и даже не интересуется, жива я или уже умерла от тоски.
Наверное, обоих.
Я поставила кий на место, стараясь повесить его ровно, как он висел до меня, и вышла из бильярдной, даже не оглянувшись на стол, на картины, на бар с пыльными бутылками. Но в груди остался холодок — тот самый, который появляется, когда касаешься чего-то очень личного, чужого, не предназначенного для твоих глаз.

----------

Глава 5

Глава 5
В пятницу пошел дождь.
Настоящий ливень обрушился на особняк внезапно, без предупреждения — с грозой, с ветром, который гнул верхушки деревьев чуть ли не до земли, с небом, которое почернело средь бела дня, словно кто-то выключил солнце разом, одним движением руки. Я сидела в библиотеке, смотрела, как потоки воды стекают по стеклу, застилая сад мутной пеленой, и слушала, как грохочет гром, сотрясая всё пространство вокруг.
В библиотеке было тепло и уютно в такую погоду, благодаря мягкому свету настольных ламп и книжному запаху. Я забралась в кресло с ногами, укрылась все тем же пледом и пыталась читать, но мысли снова ускользали, возвращаясь к событиям последних дней.
Бильярдная не отпускала меня.
Я думала о том, почему она такая пыльная, почему там никто не играет, почему Мария так странно замолчала, когда речь зашла о ней. Я думала о человеке, который когда-то проводил там время — наверное, немало времени, судя по идеально подобранному антуражу. И о том, что заставило его перестать туда заходить.
Я думала о Дамире Волкове, который работал сутками, не спал по ночам, стоял у окон и смотрел в пустоту. О человеке, который жил в этом огромном доме совершенно один, если не считать прислуги и охраны. О тюремщике, который сам был заперт в клетке — только клетка эта была не из золота, а из чего-то другого, более страшного.
Мария принесла чай и печенье — домашнее, с шоколадной крошкой, еще теплое.
— В такую погоду хорошо дома сидеть, — заметила она, ставя поднос на столик у кресла. — Уютно, тепло, дождь за окном... Романтично.
— Романтика, — усмехнулась я, принимая чашку с дымящимся чаем. — Если бы это был мой дом. И если бы я была здесь по своей воле.
Она вздохнула, но ничего не сказала. Просто стояла рядом, глядя в окно на дождь, и молчала.
— Мария, — спросила я после долгой паузы, — а вы давно здесь работаете?
— Десять лет, — ответила она, не оборачиваясь. — Уже десять лет.
— И как вам здесь? Не скучно?
— Привыкла, — пожала плечами она. — Работа как работа. Дом большой, дел много. Дамир Андреевич человек не капризный, требований особых не предъявляет. Спокойно.
— А он всегда был такой... замкнутый? — вырвалось у меня, и я прикусила губу, понимая, что это уже слишком личное, что прислуга не обязана обсуждать с посторонними своего хозяина.
Мария повернулась ко мне, и в глазах ее мелькнуло что-то — удивление, настороженность, может быть, предостережение.
— Алиса, — сказала она тихо, — я работаю в этом доме десять лет. И за эти десять лет я научилась главному: не обсуждать Дамира Андреевича с теми, кто к нему приходит. Или приезжает. Или... попадает сюда другими способами.
Я покраснела до корней волос.
— Извините, — пробормотала я, пряча лицо за чашкой с чаем. — Я не хотела... не подумала...
— Ничего страшного, — мягко ответила она, и голос ее смягчился. — Я понимаю, вам здесь тяжело. Одиночество, неизвестность... это выматывает. Но я не могу вам помочь. Правда не могу.
Она ушла, а я осталась сидеть с чашкой в руках, глядя на дождь за окном и чувствуя себя последней идиоткой. Конечно, прислуга не будет рассказывать о хозяине кому попало. Конечно, у них есть свои правила и границы. А я — кто я здесь? Никто. Пленница.
Я отставила чашку, завернулась в плед плотнее и уставилась в окно, слушая, как барабанит дождь по стеклу. Где-то далеко, в недрах дома, хлопнула дверь, и я вздрогнула, прислушиваясь. Шаги. Тяжелые, уверенные, с четким ритмом. Его шаги.
Он прошел по коридору, не останавливаясь, поднялся по лестнице, и звук стих, растворился в тишине, оставив после себя только стук моего сердца, который, казалось, был слышен во всем доме.
Я сидела и слушала, как оно колотится, и думала о том, что даже звук его шагов выбивает меня из колеи. Что я различаю их среди всех остальных звуков этого дома. Что я жду их. Вслушиваюсь в тишину в надежде услышать их снова.
— Дура, — прошептала я. — Какая же ты дура, Алиса.
---
Суббота тянулась долго, словно жевательная резинка, которую растягивают до бесконечности, и она становится все тоньше и прозрачнее, пока не лопается, оставляя липкие следы на пальцах.
Дождь закончился к обеду, и я, не выдержав затворничества, вышла вечером в сад. Воздух после дождя был удивительным — свежим, чистым, пахнущим озоном и мокрой травой, и этот запах напоминал мне о детстве, о даче, о маме, о временах, когда мир был простым и понятным. Капли дрожали на листьях, на лепестках цветов, на гравии дорожек, и в них отражалось закатное солнце, зажигая тысячи маленьких искорок. Где-то вдалеке пела птица — одна-единственная, зато громко, на весь сад, будто хотела заглушить тишину этого места своим отчаянным щебетанием.
Я дошла до фонтана и села на скамейку, ту самую, где сидела в первый день после приезда. Вода в чаше поднялась после дождя почти до краев, и античная богиня стояла по колено в темной воде, отражаясь в ней вместе с небом, с облаками, вместе с моим собственным отражением, если я наклонялась чуть вперед.
Я смотрела на воду, на свое расплывчатое лицо, на темные круги под глазами, на растрепанные ветром волосы, и думала о том, сколько еще это будет продолжаться. Неделю? Месяц, год. Всю жизнь? Он сказал — пока не решу иначе. А если он никогда не решит иначе? Если я останусь здесь навсегда, в этой золотой клетке, среди книг и картин, с Марией и тишиной в качестве единственных спутников?
— Красиво, да? — раздалось сзади.
Я вздрогнула, хотя на этот раз была почти готова — почти, потому что краем глаза заметила движение, но надеялась, что мне показалось.
Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы темных брюк. На нем был легкий свитер цвета кофе с молоком, небрежно закатанные рукава открывали сильные запястья, волосы были слегка влажными. Он выглядел почти расслабленным, почти обычным, почти доступным — если не смотреть в глаза, в которых по-прежнему была та самая пустота, от которой веяло холодом.
— Вы здесь? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом дурацком вопросе.
— Я здесь живу, — усмехнулся он краем губ, и в усмешке этой не было ничего, кроме привычной усталости. — Иногда даже выхожу в сад. Это удивительно?
— Я думала, Вы работаете, — сказала я снова что-то не слишком умное, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Работаю, — он подошел ближе, но сел не рядом, а на противоположный конец скамейки, оставляя между нами приличное расстояние. — Но даже мне иногда нужен перерыв. Хотя бы для того, чтобы подышать свежим воздухом.
Мы сидели молча, глядя на фонтан, на воду, на закат, который медленно угасал за деревьями, окрашивая небо в оранжевый, розовый, лиловый, и наконец в темно-синий, в котором зажигались первые звезды. Тени удлинялись, становились гуще, воздух холодел, и я поежилась в своей легкой куртке, но не уходила — не знаю почему, но не могла заставить себя встать и уйти.
— Мария сказала, ты ходила в бильярдную, — заговорил он наконец, не глядя на меня, глядя куда-то вдаль, на темнеющее небо.
Я напряглась.
— Ходила, — ответила я коротко.
— И как впечатления?
— Пыльно.
Он усмехнулся — на этот раз усмешка вышла более живой, более настоящей.
— Давно там не был, — сказал он, и в голосе его послышались какие-то новые нотки, которых я раньше не слышала. Не усталость, не отстраненность, а что-то другое.
— Почему? — спросила я, и слово вырвалось раньше, чем я успела его остановить.
Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. В закатном свете его глаза казались теплее — карими, почти золотистыми, с искорками, отражающими заходящее солнце. Он смотрел долго, изучающе, будто решая, стоит ли отвечать, стоит ли открывать хоть что-то человеку, который сидит рядом на скамейке.
Я замерла под этим взглядом, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле, перекрывая дыхание.
— Неважно, — ответил он наконец и отвернулся.
И все. Никаких объяснений. Просто «неважно» — слово, которым он закрывал дверь перед моим любопытством с той же лёгкостью, как закрывал дверь своего кабинета, когда не хотел никого видеть.
Он встал со скамейки, поправил свитер.
— Завтра я уезжаю на несколько дней, — бросил он, не глядя на меня. — Мария будет заботиться о тебе, как обычно. Если что-то понадобится — скажешь ей.
Он ушел, а я осталась сидеть на скамейке, глядя, как последние отблески заката угасают за деревьями, как зажигаются звезды одна за другой, как луна поднимается над садом, заливая все вокруг призрачным светом.
— Чудовище, — прошептала я привычное в темноту. — Самое настоящее чудовище.
----
Воскресенье прошло в тумане.
Я бродила по дому, трогала книги, смотрела в окна, пыталась читать, смотреть телевизор, пыталась заставить себя поесть — ничего не помогало. Мысли о нем и моём незавидном положении не отпускали ни на секунду, свербели где-то под черепом, как заноза, которую невозможно вытащить.
Вечером я спустилась вниз, на кухню, где Мария готовила ужин. Пахло жареным луком и специями, было тепло и уютно, почти как дома. Я села за кухонный стол, обхватила руками кружку с чаем, который она мне молча налила, и смотрела, как она колдует над кастрюлями.
— Мария, — спросила я тихо, — а вы не знаете, почему он не играет в бильярд?
Она замерла на мгновение, потом продолжила что-то размешивать.
— Не знаю, Алиса, — ответила она ровно. — Это не мое дело.
— А ваше дело — просто молчать и ничего не замечать?
— Мое дело — хорошо выполнять свою работу, — она повернулась ко мне, и в глазах ее была усталость. — И моя работа не включает в себя обсуждение хозяина с его... гостями.
— Я не гостья, — усмехнулась я горько. — Я пленница.
— Вы здесь, — сказала она просто. — И пока вы здесь, вы под его защитой. Хотите вы этого или нет. Остальное неважно.
Я хотела возразить, хотела сказать, что никакая это не защита, а тюрьма, что он сломал мою жизнь, что я ненавижу его. Но слова застряли в горле, потому что я вдруг поняла — она права. В этом странном, извращенном смысле она права. Здесь, в этом доме, со мной ничего не случится. Меня накормят, оденут, обо мне позаботятся. Я в безопасности.
От чего? От кого? От себя самой?
Я допила чай и ушла к себе, не сказав больше ни слова.
---
Ночью мне приснился сон.
Я стояла на краю обрыва — высокого, страшного, а внизу бурлило море, черное, бесконечное, готовое поглотить меня в любой момент, стоит только сделать шаг вперед. Вокруг не было никого — только ветер, который пронизывал до костей, и холод, который шел откуда-то изнутри, из самой глубины души.
И вдруг сзади подошел он.
Он встал рядом со мной, на самом краю, и взял меня за руку. Ладонь у него была горячей, пульсирующей теплом, которое разливалось по моей замерзшей руке, поднималось выше, к плечу, к сердцу.
— Не бойся, — сказал он тихо, и голос его звучал иначе, чем наяву — мягко, почти нежно. — Я здесь.
Я повернулась к нему и увидела его глаза — живые, теплые, смотрящие на меня с такой нежностью, от которой захватывало дух и хотелось плакать. В них не было пустоты, не было холода, не было той отстраненности, которая делала его чужим и далеким. В них было что-то другое — свет, тепло, жизнь.
— Ты же чудовище, — прошептала я, глядя в эти глаза. — Ты держишь меня в клетке.
— Знаю, — ответил он, и пальцы его сжали мою руку крепче. — Но здесь, во сне, нет клетки. Здесь только ты и я. И этот обрыв.
— Что нам делать? — спросила я.
— Прыгнуть, — ответил он просто. — Вместе. Ты готова?
Я посмотрела вниз, на черную воду, которая бурлила и пенилась, готовая принять нас в свои объятия. Потом снова на него.
— Готова, — сказала я.
И мы прыгнули.
Я проснулась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и слезами на глазах.
За окном светало — серый, пасмурный рассвет пробивался сквозь тучи, обещая новый дождливый день. Где-то в доме хлопнула дверь — Мария начала свои утренние дела. Тишина, ставшая привычной, обволакивала комнату, как вата.
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щеке ползет слеза — одна, потом вторая, потом еще и еще. Я не плакала пять лет. С той самой ночи я запретила себе слезы. Слезы — это слабость, это роскошь, которую я не могла себе позволить.
Но сейчас они текли сами, и я не могла их остановить.
— Дура, — прошептала я в темноту. — Какая же ты дура, Алиса.
Но слезы текли и текли.

----------

Глава 6

Глава 6
Вторая неделя моего заточения началась с того, что я перестала считать дни.
Это случилось как-то само собой — в понедельник утром я проснулась, посмотрела на телефон, увидела цифры и поняла, что они ничего для меня не значат. Понедельник, вторник, среда — какая разница, если все дни здесь похожи один на другой, как близнецы-братья, если каждый новый рассвет встречает меня все той же тишиной, все тем же одиночеством, все тем же ожиданием чего-то, что никак не наступало?
Он уехал в воскресенье вечером — я слышала шум мотора отъезжающей машины, стоя у окна своей спальни и глядя, как красные огни исчезают за воротами. И с тех пор в доме стало пусто. Не тихо — тихо было всегда, — а именно пусто, словно вместе с ним ушла та невидимая энергия, которая наполняла это пространство жизнью, даже когда он не выходил из своего кабинета.
Я не думала о нем. Я запретила себе думать о нем.
Я заставляла себя сосредоточиться на других вещах — на книгах, на прогулках, на попытках вернуться к той Алисе, которая умела ненавидеть и не прощать.
Но та, прежняя Алиса молчала.
Она словно спряталась куда-то в самую глубину души и отказывалась выходить на поверхность, оставляя меня наедине с мыслями, которые я не хотела признавать своими.
Во вторник я впервые за долгое время заставила себя пойти в спортзал.
Он представлял собой небольшое, но отлично оборудованное помещение с панорамными окнами, выходящими в сад. Беговая дорожка, велотренажер, несколько силовых станций, стойка с гантелями, коврики для растяжки — всего понемногу, но качественного, дорогого, явно подобранного со знанием дела.
Я встала на беговую дорожку, включила ее на самую медленную скорость и пошла, глядя в окно на мокрый после ночного дождя сад. Шаг за шагом, минута за минутой — я пыталась вернуть контроль над своим телом, над своими мыслями, над своей жизнью, которая выскользнула из рук и теперь неслась куда-то в неизвестность, как эта лента под ногами.
Через полчаса я вся взмокла, ноги гудели, но в голове впервые за много дней стало почти пусто. Только ритмичный стук сердца и шум дыхания.
— Хорошо, — прошептала я самой себе. — Так и будем жить. Для начала просто двигаться.
В среду я открыла для себя кухню.
Не ту парадную, где Мария накрывала мне завтраки, делала сэндвичи и варила кофе, а рабочую, где она проводила большую часть своего времени. Это была огромная комната с островом посредине, с десятками шкафчиков, с плитой, на которой можно было готовить одновременно шесть блюд, с духовкой размером с небольшой лифт. Здесь пахло специями и свежей выпечкой, здесь было тепло и уютно, и Мария, увидев меня на пороге, не удивилась и не прогнала.
— Хотите научиться готовить? — спросила она, вытирая руки о полотенце.
— Хочу, — ответила я. — Очень.
И она учила.
Мы пекли пирог, варили суп и колдовали над сложным соусом, который требовал постоянного внимания и точности движений, и важно было соблюсти пропорции до грамма. Я погрузилась в это с головой, забыв о времени, о доме, о нем, и в эти часы мне было почти хорошо.
— У вас талант, Алиса, — говорила Мария, пробуя мой соус. — Если Вы полюбите готовить, то будете это делать идеально.
— Я любила когда-то, — отвечала я. — Мама учила.
Её не интересовали подробности, и я была ей благодарна за это.
В четверг я пошла в бассейн.
Огромный, почти олимпийский, с подсветкой и подогревом, он располагался в отдельном помещении со стеклянной крышей, через которую днем лился солнечный свет, а ночью были видны звезды. Я плавала долго, до изнеможения, пока руки и ноги не начинали отказывать, а потом просто лежала на воде, глядя вверх на проплывающие облака, и думала о том, что вода — это единственное место, где я чувствую себя свободной.
Вода не держит в клетке.
Вода принимает любой вес, любую форму, любое настроение.
В пятницу утром, проснувшись, я вдруг поняла, что не думала о нем перед сном.
Прогресс.
Я встала с кровати с чувством маленькой, но победы, приняла душ, оделась и спустилась вниз с твердым намерением прожить этот день так, будто я здесь хозяйка, а не пленница. Будто этот дом — мой, этот сад — мой, эта жизнь — моя.
Мария встретила меня странным взглядом.
— Что-то случилось? — спросила я, насторожившись.
— Нет, — ответила она слишком быстро. — Все в порядке. Завтрак готов.
Я села за стол, но аппетит пропал. Что-то было не так. Я чувствовала это — какую-то перемену вокруг, которая происходит, когда в доме появляется кто-то еще или когда возвращается тот, кого здесь долго не было.
— Он вернулся? — спросила я прямо.
Мария помолчала, потом кивнула.
— Сегодня ночью, очень поздно. Сейчас отдыхает.
— Понятно, — я отодвинула тарелку. — Я не голодна.
— Алиса, — начала она, но я уже встала и вышла из столовой.
Сердце колотилось где-то в горле. Он вернулся. Он здесь, в этом доме, спит сейчас в своей спальне, и я чувствую его присутствие каждой своей клеточкой, даже не видя его.
Я поднялась к себе, села на подоконник и уставилась в сад. Руки дрожали.
— Успокойся, — приказала я себе. — Тебе нет до него дела. Он тюремщик, он враг. Чудовище.
---В субботу я впервые за неделю увидела его.
Я сидела в библиотеке с книгой в руках, когда дверь открылась без стука. Я подняла глаза и замерла.
Он стоял на пороге в темных джинсах и простой серой футболке, с небритым лицом и темными кругами под глазами, и смотрел на меня. Просто смотрел — долго, изучающе, не мигая.
— Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Здравствуй, — ответил он и вошел в комнату.
Он подошел к стеллажу, провел пальцем по корешкам книг, потом повернулся ко мне.
— Мария говорит, ты готовишь, — сказал он. — Говорит, вкусно.
— Я учусь, — ответила я осторожно.
— Хочешь приготовить ужин сегодня? — спросил он, и в голосе его не было приказа, скорее предложение.
Я удивленно подняла брови.
— Вы приглашаете меня на ужин?
— Я предлагаю тебе приготовить ужин, — поправил он. — В семь часов. В столовой.
Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.
А я осталась сидеть с книгой в руках, чувствуя, как сердце колотится где-то в пятках.
Он хочет ужинать со мной.
Зачем?
Что ему нужно?
Я провела остаток дня в странном состоянии — между страхом и любопытством, между желанием отказаться и острым, жгучим интересом. В шесть я спустилась на кухню, к Марии.
— Что будете готовить? — спросила она с улыбкой.
— Не знаю, — честно ответила я. — Что-нибудь простое, чтобы не опозориться.
— Сделайте пасту с морепродуктами, — предложила она. — Это быстро, вкусно и сложно испортить.
Я кивнула и принялась за дело.
Паста, креветки, мидии, сливки, чеснок, белое вино — я резала, мешала, пробовала, и постепенно напряжение уходило, сменяясь азартом. К семи часам на столе в столовой стояли две тарелки с дымящейся пастой, салат, бутылка белого, сухого вина, которое Мария принесла из погреба.
Я села на свое обычное место и стала ждать.
Он вошел ровно в семь — ни минутой раньше, ни минутой позже. Переоделся в темно-синий свитер, волосы влажные после душа.
— Красиво, — сказал он, глядя на стол. — Ты старалась.
— Я старалась ради себя, — ответила я. — Чтобы не умереть со скуки.
Он усмехнулся, сел напротив и взял вилку.
Мы ели молча. Паста получилась действительно вкусной — креветки нежные, соус в самый раз, вино подобрано идеально. Я украдкой наблюдала за ним — как он ест, как пьет, как смотрит в окно на темнеющий сад.
— Хорошо, — сказал он наконец, отодвигая тарелку. — Очень хорошо. Ты правда умеешь готовить.
— Спасибо, – ответила я после запинки.
Мы помолчали.
— Спасибо за ужин, Алиса, — сказал он, вставая.
Он ушел, а я осталась сидеть за столом, глядя на пустую тарелку и чувствуя, как внутри разливается странное тепло.
Как тоненький лучик света в той кромешной тьме, которая окружала меня последние две недели.

----------

Глава 7

Глава 7
В воскресенье утром я проснулась с мыслью, что сегодня суббота. Потом вспомнила, что суббота была вчера, и улыбнулась сама себе.
Я снова начала считать дни. Но теперь это было приятно.
Спустилась вниз, позавтракала, вышла в сад. День выдался солнечным, теплым, почти летним, хотя календарь упрямо показывал середину осени. Я бродила по дорожкам, вдыхала запах прелой листвы и думала о вчерашнем вечере.
Дошла до фонтана, села на скамейку. Богиня все так же стояла в чаше, отражаясь в воде вместе с небом и облаками.
— Алиса.
Я обернулась.
Он стоял на дорожке с двумя чашками кофе в руках. Протянул одну мне.
— Держи.
Взяла чашку, чувствуя тепло, идущее от керамики. Кофе был идеальным — таким, как я люблю, с молоком и без сахара.
— Откуда Вы знаете, как я пью кофе? — спросила я.
— Я знаю о тебе многое, — ответил он, садясь на другой конец скамейки.
— Следите за пленницей? — усмехнулась я.
— Забочусь о том, что принадлежит мне, — поправил он, и голос его снова стал жестким.
Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна злости.
— Я не принадлежу Вам, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Никогда не буду принадлежать. Вы можете запереть меня здесь, можете кормить, поить, одевать, но Вы никогда не сможете заставить меня чувствовать то, что я не хочу чувствовать.
Он смотрел на меня очень долго. Потом вдруг усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая делала его почти живым.
— Знаю, — сказал он.
Затем допил свой кофе, встал и ушел, не оборачиваясь.
А я осталась сидеть с чашкой в руках, глядя ему вслед и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Что это было?
Признание? Комплимент? Угроза?
Я не знала.
---После того утра у фонтана прошло три дня, и за эти три дня я видела его всего дважды.
Первый раз в понедельник вечером, когда спускалась из библиотеки в свою комнату и столкнулась с ним в холле лицом к лицу. Он шел с папкой бумаг под мышкой, и на мгновение наши взгляды встретились. Я кивнула — сухо, официально, как кивают малознакомым людям в лифте, и прошла мимо, чувствуя спиной его взгляд. Он ничего не сказал, не остановился, даже не замедлил шага, а потом звук его шагов стих в противоположном направлении.
Второй раз — во вторник днем, когда я вышла в сад подышать воздухом и увидела его на террасе с телефоном у уха. Он говорил по-английски, быстро и резко, жестикулируя свободной рукой, и я замерла за кустом, боясь выдать свое присутствие. Я смотрела, как он ходит взад-вперед по каменным плитам, как хмурится, как проводит рукой по волосам знакомым усталым жестом, и чувствовала, что подглядываю за чем-то запретным, личным, не предназначенным для моих глаз. Он не заметил меня — или сделал вид, что не заметил, — и через пять минут скрылся в доме, оставив меня стоять в тени старого дуба с бешено колотящимся сердцем.
Я злилась на себя за это подглядывание, за этот дурацкий трепет, за то, что не могу выкинуть его из головы. Я приказывала себе сосредоточиться на чем-то другом, но мысли возвращались к нему снова и снова, как бумеранг, который не желает останавливаться на полпути.
В среду утром я спустилась на кухню с твердым намерением занять себя готовкой — единственным делом, которое хоть немного отвлекало от бесконечных размышлений. Мария уже была там — замешивала тесто, и кухня пахла дрожжами и теплом.
— Доброе утро, Алиса, — улыбнулась она, увидев меня. — Решили помочь?
— Решила, — кивнула я, натягивая фартук. — Что будем делать?
— Пирожки с мясом, — ответила она. — Дамир Андреевич любит, а я давно не пекла.
Я замерла с ложкой в руке.
— Он любит пирожки? — переспросила я недоверчиво. — Такой... такой человек, как он, и пирожки?
— А что в этом странного? — Мария пожала плечами, продолжая месить тесто. — Он человек, Алиса. Ест, спит, устает, болеет. Просто не показывает этого.
— Не показывает, — повторила я задумчиво. — А что еще он не показывает?
— Много чего, — Мария бросила на меня быстрый взгляд и снова опустила глаза в тесто. — Но не мне об этом рассказывать.
Я вздохнула, понимая, что снова наткнулась на стену. Мария была предана ему до мозга костей, и никакие расспросы не могли пробить эту броню.
— Ладно, — сказала я. — Давайте делать пирожки.
Мы простояли у плиты до самого обеда. Я лепила пирожки, стараясь делать их аккуратными и красивыми, а Мария жарила их во фритюре, и кухня наполнялась запахом хрустящего теста и пряного мяса. К двум часам перед нами высилась целая гора золотистых пирожков, и я чувствовала странное удовлетворение от проделанной работы.
— Красиво получилось, — сказала Мария, оглядывая результаты наших трудов. — Дамир Андреевич будет доволен.
— Передайте ему приятного аппетита, — ответила я сухо, снимая фартук. — А я пойду к себе.
— Алиса, — остановила меня Мария. — Может, сами отнесете? Он в кабинете, работает. Думаю, ему будет приятно.
Я посмотрела на нее с подозрением.
— Зачем Вам это?
— Что — это? — она сделала удивленное лицо, но глаза ее смеялись.
— Сводить нас вместе, — ответила я прямо. — Вы же понимаете, что ничего между нами быть не может. Он мой тюремщик, а я его пленница.
— Я не свожу, — Мария покачала головой. — Я просто предлагаю Вам сделать доброе дело. Человеку, который редко видит что-то доброе в своей жизни. А Вы уж думайте что хотите.
Она отвернулась к плите, давая понять, что разговор окончен.
Я стояла посреди кухни, глядя на гору пирожков, и чувствовала, как внутри борется злость с любопытством, обида с каким-то странным желанием сделать шаг навстречу.
— Ладно, — сказала я наконец, сама не зная, зачем соглашаюсь. — Давайте тарелку.
Мария, не оборачиваясь, протянула мне небольшую фарфоровую тарелку с цветочным узором. Я аккуратно выложила на нее с десяток пирожков, взяла салфетку и, глубоко вздохнув, направилась к лестнице.
Третий этаж, левое крыло. Кабинет. Я помнила дорогу.
Сердце колотилось где-то в горле, когда я поднималась по ступенькам, и я злилась на себя за этот дурацкий мандраж. Что такого? Подумаешь, отнести пирожки. Он человек, он тоже ест, спит, устает. Мария права.
Остановилась перед массивной дубовой дверью, прислушалась. Изнутри доносились голоса — он говорил по телефону, резко, отрывисто, явно на повышенных тонах. Я замерла, не решаясь постучать.
— Я сказал, чтобы вы решили этот вопрос до пятницы! — донеслось до меня сквозь дерево. — Мне плевать на их проблемы! Если они не могут выполнить условия договора, пусть готовятся к суду!
Пауза. Потом снова:
— Нет, это не обсуждается. Делайте что хотите, но к пятнице документы должны быть у меня на столе. Все. Разговор окончен.
Что-то с грохотом упало — то ли трубка телефона, то ли какой-то предмет, запущенный в стену. Я вздрогнула, сделала шаг назад и в этот момент дверь распахнулась.
Он стоял на пороге — взбешенный, с пылающими глазами, с желваками, играющими на скулах. Увидел меня, замер на мгновение, и ярость в его глазах сменилась удивлением, а потом привычной холодной маской.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он резко.
— Пирожки принесла, — ответила я, протягивая тарелку, и голос мой прозвучал удивительно ровно, хотя внутри все дрожало. — Мария сказала, Вы любите. Мы напекли.
Он посмотрел на тарелку, потом на меня, потом снова на тарелку. Взял ее из моих рук, чуть задержав пальцы на моих — случайно или нет, я не поняла.
— Спасибо, — сказал он коротко и шагнул назад, в кабинет. — Зайди.
Я переступила порог, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
Кабинет я уже видела в первый день, когда пришлось идти сюда на разговор. Но тогда я была так напугана и зла, что не разглядела деталей. Сейчас, в дневном свете, он выглядел иначе. Огромные окна от пола до потолка, залитые солнцем. Тяжелые шторы, отодвинутые в стороны. Книжные стеллажи до самого потолка. Стол красного дерева, заваленный бумагами. Несколько кресел, кожаный диван у стены. На стенах абстрактные картины в темных тонах.
И беспорядок. Не хаос, но следы напряженной работы: чашка с остывшим кофе, горы бумаг, раскрытый ноутбук, несколько телефонов.
— Садись, — он кивнул на кресло, сам сел за стол, поставил тарелку с пирожками прямо на какие-то документы. Взял один, откусил, зажмурился на мгновение.
— Горячие, — сказал он с набитым ртом, и это было так неожиданно, так по-человечески, что я не сдержала улыбки.
— Да, только что наделали, — ответила я.
Он ел молча, с явным удовольствием, и я смотрела на него и не узнавала. Где тот холодный, неприступный Волков, который нависал надо мной в первую ночь? Передо мной сидел обычный мужчина, уставший, голодный, с удовольствием уплетающий домашние пирожки.
— Вкусно, — сказал он, проглотив третий. — Спасибо.
— Пожалуйста, — ответила я, и в комнате снова повисла тишина.
Я смотрела на него, он смотрел на меня, и в этой тишине ничего не было, просто... наше присутствие.
— У тебя мука на щеке, — сказал он вдруг.
Я инстинктивно провела рукой по лицу. Он покачал головой, встал, подошел ко мне. Навис сверху — высокий, огромный, заполняющий собой все пространство. Протянул руку, и я замерла, когда его пальцы коснулись моей щеки — легко, едва ощутимо, стирая белую полоску.
— Вот, — сказал он тихо, и рука его замерла у моего лица на мгновение, прежде чем опуститься.
— Дамир... — прошептала я, сама не зная, что хочу сказать.
Он отшатнулся, словно очнулся. Отошел к окну, встал спиной.
— Иди, Алиса, — сказал он глухо. — Мне нужно работать.
Я встала, пошла к двери. На пороге обернулась.
Он стоял у окна, глядя в сад, и солнечный свет падал на его плечи, делая их золотыми.
Я вышла и закрыла за собой дверь.
В коридоре прислонилась к стене и перевела дух.
— Что это было? — прошептала я в пустоту. — Что это было, Алиса?

----------

Глава 8

Глава 8
После того дня в кабинете я избегала его. Не демонстративно, просто старалась не бывать там, куда он мог прийти. Не выходила на кухню, когда слышала его шаги. Сидела в библиотеке, пока сумерки за окном не вступали в свои права. И он, казалось, отвечал мне тем же. Дом снова превратился в два независимых крыла, между которыми не было ничего, кроме тишины и недосказанности.
Но тишина эта стала другой. Раньше она была пустой, а теперь — натянутой, как струна. Я чувствовала его присутствие за стенами, даже не видя его. Слышала, как хлопает дверь его машины. Как он проходит в холл, не глядя в мою сторону.
---
Я снова не спала — в последние дни сон приходил тяжело, оставляя после себя липкую, неудовлетворительную пустоту. Я сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела, как луна пробивается сквозь редкие облака, превращая сад в черно-белую гравюру. Стук прозвучал сухо, коротко, и я вздрогнула, но не удивилась — в этом доме вообще перестала чему-либо удивляться.
Он стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. Черная футболка, темные штаны, босые ступни на холодном паркете. Волосы взлохмачены, лицо заострилось, под глазами залегли глубокие тени — он выглядел так, будто тоже не спал не одну ночь.
— Идём, — сказал он, не здороваясь.
— Куда? — спросила я, не двигаясь с места.
Он не ответил, просто развернулся и пошел по коридору, и его шаги звучали глухо, уверенно, не оставляя пространства для возражений. Я стояла на пороге, сжимая пальцами дверную ручку, и пыталась понять, что делать. Закрыть дверь? Запереться? Он все равно откроет — это его дом. Позвать на помощь некого, да и помощи мне здесь никто не предложит. Я вздохнула, накинула халат поверх пижамы и пошла за ним, ступая босиком по паркету, который холодил ступни.
Он привел меня в бассейн.
Помещение встретило влажным, тяжелым воздухом. Стеклянная крыша открывала ночное небо, луна стояла высоко, и ее свет разбивался о воду, дробился на сотни подвижных бликов, скользящих по кафельным стенам. Он включил подсветку, и бассейн засиял изумрудным, прозрачным, почти неестественным светом. Я остановилась у бортика, глядя на воду, которая казалась жидким стеклом.
— Раздевайся, — сказал он, стягивая футболку.
Он обернулся, и я увидела его торс — широкие плечи, жесткие мышцы, и полосы старых шрамов на ребрах, которые в изумрудном свете казались почти черными. Он бросил футболку на шезлонг, скинул штаны, оставшись в одних плавках, и, не дожидаясь моего ответа, нырнул.
Я стояла, не двигаясь. Смотрела, как он плывет — мощно, ровно, рассекая воду длинными гребками. Доплыл до противоположного края, развернулся, оттолкнулся ногами и поплыл обратно. Вынырнул у моих ног, откинул мокрые волосы со лба, посмотрел снизу вверх.
— Ну? — спросил он.
— Зачем Вы меня сюда привели? — спросила я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Чтобы смотреть, как я мерзну у бортика? Чтобы напомнить, что я здесь по Вашему приказу?
Он оперся локтями о бортик, и вода стекала по его лицу, по плечам, серебрилась каплями.
— Чтобы ты перестала прятаться по углам, — сказал он глухо. — За книгами. В своей комнате. Я устал чувствовать твой страх в стенах своего дома.
Я сжала зубы.
— Ты думаешь, я не замечаю? — он не сводил с меня глаз. — Как ты сбегаешь, когда я вхожу.
— Я делаю то, что Вы приказали, — ответила я. — Не мешаю Вам работать. Живу в отведенной комнате. И я понятия не имею, что Вам ещё от меня нужно. Абсолютно.
Тишина. Только вода плещется о бортики.
Он медленно вылез из бассейна. Я не отступила, хотя хотелось — каждой клеткой, каждым нервом.
— Спокойной ночи, Алиса, — бросил он, проходя мимо.
----
Вечером следующего дня я сидела в библиотеке с книгой, слушала, как капли барабанят по стеклу, и пыталась ни о чем не думать. Ни о ком.
В пять часов вечера в библиотеку заглянула Мария.
— Алиса, — сказала она, — Дамир Андреевич просил передать, что сегодня ужинает в городе, вернется поздно.
— Хорошо, спасибо, — кивнула я, стараясь удержать беззаботное выражение лица.
— Я тоже уйду пораньше, — добавила Мария. — У меня сестра приехала, хочу навестить. Вы не против остаться одна?
— Конечно, нет, — ответила я. — Идите, конечно. Я большая девочка, не пропаду.
Она улыбнулась и ушла, а я осталась сидеть с книгой в руках, чувствуя, как внутри разрастается пустота.
Весь огромный дом опустел окончательно. Охрана, конечно, была на месте — я иногда видела их фигуры на мониторах в холле, когда проходила мимо, — но они не в счет. Они были частью этого места, как стены, как мебель, как картины. А живых людей не осталось.
Я поужинала одна в огромной столовой, слушая, как ветер завывает за окнами. Потом поднялась к себе, долго стояла под горячим душем, пытаясь согреться, но холод был внутри, и вода не могла его прогнать.
В одиннадцать вечера я лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала тишину.
В час ночи я не выдержала. Накинула халат, вышла в коридор и спустилась вниз. Сама не знаю, зачем. Наверное, надеялась, что он уже вернулся и тоже не спит, стоит у окна в холле, что я в этом огромном доме не одна.
Но холл был пуст.
Только луна заливала серебром сад за огромным стеклом, и античная богиня в фонтане казалась призрачной, почти нереальной.
Я подошла к окну, прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза.
— Где ты? — прошептала я в пустоту.
Я простояла так минут десять, может, больше. Потом развернулась, чтобы идти обратно, и замерла.
На лестнице, на нижних ступенях, сидел он.
Просто сидел, обхватив голову руками, ссутулившись, и вид у него был такой, что сердце сжалось.
— Дамир? — позвала я тихо.
Он поднял голову. В полумраке его лица было почти не видно, но даже так я поняла — что-то случилось.
— Ты снова здесь, — сказал он хрипло. — Я думал, ты спишь.
— Не спалось, — ответила я, подходя ближе. — А Вы давно вернулись?
— Час назад, — он провел рукой по лицу. — Не мог заставить себя подняться.
Я села рядом с ним на ступеньку, не спрашивая разрешения. Между нами оставалось сантиметров двадцать — достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела, но не касаться.
— Что случилось? — спросила я.
— Ты знаешь, — заговорил он после долгой паузы, не глядя на меня, — я иногда думаю: а что, если бы все сложилось иначе? Если бы я не пошел по этому пути, не ввязался во все это... Если бы я был просто обычным парнем, который вкалывает с девяти до шести, приходит домой, смотрит телек и не думает каждую минуту о том, кто кому должен, кто на кого готовит покушение, какие документы нужно подписать, чтобы завтра не грохнули.
— Вы бы сошли с ума от скуки через неделю, — сказала я тихо.
Он повернул голову и посмотрел на меня с искренним удивлением.
— Почему ты так думаешь?
Я чувствовала исходивший от него алкогольный запах — судя по всему, причину его многословности. И я решила, что тоже могу сказать то, что думаю.
— Потому что такие люди, как вы, не умеют жить спокойно, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Вам нужен адреналин, опасность, власть. Это у вас в крови. Вы без этого задохнетесь, как рыба без воды.
Он смотрел на меня долго, изучающе, и в глазах его медленно зажигался какой-то странный огонек.
— Сегодня был тяжелый день. Встреча с людьми, с которыми лучше не встречаться. Старые счеты, старые долги, старые обиды. Я думал, что все это в прошлом, но прошлое, знаешь, имеет привычку возвращаться.
— Знаю, — тихо ответила я.
Вблизи, в темноте, его глаза казались огромными, почти черными, и в них плескалась безбрежная усталость.
— Ты правда знаешь, — сказал он, — Я читал твое досье.
Я замерла.
— И что? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна — страх, злость, стыд, все вместе.
— Ничего, — ответил он просто. — Я понимаю.
— Вы ничего не понимаете, — вырвалось у меня. — Вы не были там. Вы не знаете, каково это — когда человек, которого ты любишь больше всех на свете, которого ты считаешь самым близким, превращается в монстра! Когда ты боишься засыпать, потому что не знаешь, проснешься ли утром. Когда ты искренне, всей душой, по-настоящему радуешься, что сегодня ударил только три раза, а не десять. Когда ты...
Я замолчала, потому что голос сорвался. В горле стоял ком, а глаза защипало.
— Прости, — сказал он тихо. — Ты права, я не знаю. Но я знаю другое — каково это, когда теряешь того, кого любишь. Когда понимаешь, что не смог защитить.
— Кого ты потерял? — спросила я шепотом, и не сразу поняла, что перешла на "ты".
Он молчал так долго, что я перестала ждать ответа. Потом встал, протянул мне руку.
— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе кое-что.
Я взяла его руку — горячую, сильную, и он помог мне встать. Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Он остановился перед неприметной, под цвет стен, дверью.
— Здесь, — сказал он, открывая дверь и включая свет. — Заходи.
Я переступила порог и замерла.
Это была детская.
Не комната, а целый мир — с кроваткой под балдахином, с игрушками, разложенными на полках, с обоями, на которых были нарисованы смешные зверюшки.
— Здесь должна была жить моя дочь, — сказал он позади меня, и в его голосе не было боли — только ровная, выверенная пустота человека, который давно научился говорить о самом страшном так, будто речь идет о ком-то другом.
Я обернулась. Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на кроватку.
— Лена была беременна, когда ее убили, — сказал он глухо. -- На шестом месяце.
Я стояла и не находила слов, которые могли бы прозвучать здесь уместно. Любое «мне жаль» рассыпалось бы прахом.

----------

Глава 9

Глава 9
После той ночи прошло три дня, и каждый из них тянулся медленно, как и тягучие мысли, закольцованные в бесконечном круговороте.
Я не знала, что делать с тем, что увидела и услышала. Не потому, что это было страшно или тяжело, а потому, что это не вписывалось в ту картину мира, которую я для себя выстроила за эти недели. Ведь он был моим тюремщиком, врагом, тем, кто переступил через меня, даже не заметив.
Три ночи я ворочалась в постели, глядя в потолок, где лунный свет чертил причудливые узоры, и прокручивала в памяти каждое его слово, каждый жест. Как он сидел на лестнице, будто не мог решиться подняться наверх. Как он не смотрел на меня, когда говорил, и смотрел, когда молчал. И как в какой-то момент его лицо, всегда жесткое, выверенное, словно вырезанное из камня, вдруг стало человеческим — уязвимым, пугающе живым.
На четвертый день я поймала себя на том, что жду его появления в коридоре, прислушиваюсь к шагам, различаю их среди всех прочих звуков дома. Это открытие разозлило меня так сильно, что я просидела полдня в библиотеке, уставившись в одну страницу и не прочитав ни слова, а потом заставила себя пойти в спортзал и гоняла беговую дорожку до тех пор, пока ноги не отказались держать тело, а в голове не осталось ни одной мысли.
Он не заговаривал со мной. При встрече кивал, я кивала в ответ, и мы расходились, как два человека, которые живут в одном доме, но существуют в параллельных измерениях. Но я чувствовала, что между нами что-то изменилось, и это «что-то» не имело отношения к словам или поступкам.
Мария это тоже заметила. Она была слишком внимательна и слишком долго работала в этом доме, чтобы пропустить такие вещи. Но она молчала — не осуждала, не советовала, не задавала вопросов. Только смотрела иногда на меня с выражением, которое я не могла прочитать: в нем было что-то похожее на понимание, но также и на предостережение, будто она знала что-то, о чем мне лучше не спрашивать.
В четверг утром я застала её собирающейся в дорогу.
— Уезжаю до завтра, — сказала она, перехватив мой взгляд. — Сестра заболела, нужно помочь.
Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается глухое беспокойство, которому я пока не могла найти объяснение.
— Вы справитесь без меня? — спросила она, и в голосе ее прозвучало не сомнение в моих способностях, а что-то другое, более глубокое, от чего я насторожилась.
— Конечно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Еда в холодильнике, готовить умею. Не маленькая, в конце концов.
— Дамир Андреевич… — начала она и замолчала, подбирая слова, и это молчание слишком затянулось, на мой взгляд.
— Что — Дамир Андреевич? — спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, неприятный узел.
Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, будто решала, стоит ли говорить дальше, и я поняла, что сейчас она скажет что-то важное, то, что не вписывается в привычный распорядок этого дома.
— В эти дни ему бывает тяжело, — сказала она наконец, и голос ее звучал тише обычного, почти шепотом, будто она боялась, что стены услышат. — Очень тяжело. Если что — Вы уж присмотрите, ладно?
— Я? За ним? — переспросила я, и в моем голосе прозвучало недоверие, смешанное с чем-то еще, чему я не хотела давать название.
— Да, — ответила она просто, и в этой простоте было столько непроизнесенного, столько лет одиночества, которые она видела изо дня в день, что у меня перехватило дыхание. Она вздохнула, поправила ремешок сумки на плече и вышла, оставив меня стоять посреди кухни с кружкой остывшего чая в руках.
Я смотрела на закрытую дверь, за которой уже стихли ее шаги, и чувствовала, как внутри поднимается странная, липкая тревога, смешанная с тем же беспомощным любопытством, которое мучило меня три ночи подряд. Какие такие дни? Что значит — тяжело? Почему она смотрела на меня так, будто я должна знать то, чего не знаю, и делать то, на что у меня нет ни права, ни желания?
Я поставила кружку на стол, прошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном начинался серый, промозглый день, небо затянуло тучами, и сад казался припорошенным пеплом. Я стояла и смотрела на дорожку, по которой ушла Мария, и думала о том, что теперь мы остались в этом доме вдвоем.
----Ответ пришел сам собой, когда уже вечером я решилась. За окном давно стемнело, и единственным источником света был экран включенного смартфона в моих руках. Может быть, все эти дни, все эти бессонные ночи, все эти случайные встречи в коридорах и застывшие взгляды вели меня к этому — к простому, почти неприличному в своей обыденности действию: набрать в поисковой строке его имя.
Я медлила, глядя на мигающий курсор. Боялась? Возможно. Боялась не того, что найду, а того, что найденное перевернет во мне что-то, что я так старательно выстраивала последние годы. Но любопытство оказалось сильнее. Я набрала: «Дамир Волков».
Секунда — и передо мной распахнулся мир, о существовании которого я знала, но никогда не пыталась в него заглянуть.
Десятки ссылок, статьи в деловых журналах, фотографии на светских мероприятиях, упоминания в рейтингах Форбс, заметки в желтой прессе, где его имя мелькало рядом с именами топ-моделей и актрис. Я листала страницу за страницей, и передо мной складывалась картина жизни, которая не имела ничего общего с тем, что я видела здесь, в этом доме. Бизнесмен, инвестор, владелец сети отелей и ресторанов, меценат, человек, чье состояние исчислялось цифрами, которые трудно было удержать в голове. Светская хроника пестрела его фотографиями: вот он на открытии нового отеля, в идеально сидящем костюме, с приглашенной звездой под руку; вот он на благотворительном аукционе, поднимает бокал с каким-то политиком; вот он на премьере в Большом театре, рядом с женщиной, чье лицо не видно, но его улыбка, обращенная к ней, говорит о многом.
Но все это — яркое, шумное, полное жизни, резко обрывалось несколько лет назад. Я заметила это не сразу, а когда поняла, по коже побежали мурашки. Пять лет назад публикации стали редкими, потом исчезли вовсе. Последнее интервью, последняя фотография на мероприятии — и тишина. Словно человек, который был на виду у всей Москвы, растворился в воздухе. Резкий обрыв, глухая стена, за которой не было ничего.
Я углубилась в поиск, переходя по ссылкам, читая форумы, заглядывая в старые новостные архивы. Вскользь упомянутое его имя в криминальной хронике — трагедия, нападение на машину, трое погибших. Без подробностей, без объяснений. Просто факт, который канул в ленте новостей, чтобы на следующий день быть забытым. Но я знала теперь, почему он исчез.
Я листала дальше, вглядываясь в фотографии, которые сохранились в старых статьях и на страницах, давно не обновлявшихся. Сердце сжималось от того, каким он был тогда — живым, почти обычным.
И на многих фотографиях — она. Женщина с темными волосами, падающими на плечи тяжелой волной. Её глаза даже на фото казались теплыми и искрящимися. На одной из них он обнимал ее за талию, и оба улыбались, глядя друг на друга, и их счастье было таким очевидным, таким неприкрытым, что у меня защемило в груди.
Лена.
Я произнесла это имя про себя, и оно показалось мне теплым, светлым, совсем не подходящим к этой темной, тяжелой комнате, где я сидела сейчас, сжимая пальцами смартфон. Я смотрела на ее лицо, на ее улыбку, на ее руку, лежащую на его груди, и думала о том, что она даже не знала, какими короткими будут эти годы. Что она уходила из дома в обычный день, возможно, спорила по телефону о чем-то неважном, возможно, думала о том, что купить к ужину, и через несколько часов ее не стало. Вместе с ребенком, которого она носила под сердцем.
Я отшвырнула телефон на тумбочку, и звук показался мне оглушительным в этой тишине. Некоторое время я сидела неподвижно, глядя в стену, где обои с едва заметным геометрическим рисунком терялись в сумерках, и не видела ничего, кроме ее лица, его лица, их рук, сплетенных на фотографии. Пять лет. Ровно пять лет назад все оборвалось. И сегодня та самая дата.
Я посмотрела время: половина восьмого вечера. Мария уехала еще утром. Он остался один в этом огромном доме, который, как я теперь понимала, был не просто крепостью, а мавзолеем, где каждая комната, каждая вещь, каждый угол хранили память о ней. Один со своей болью, со своими воспоминаниями, со своей пустотой, которая, наверное, не заполнялась ни работой, ни деньгами, ни властью.
Я сидела, снова сжимая телефон в руках и думала о том, что мне делать. Пойти к нему? Не лезть? Предложить помощь? Остаться в стороне? Кто я ему? Никто. Пленница, которую он держит здесь из прихоти, из чувства собственности. Но глубоко в душе росло понимание того, что человек, который причинил мне боль, сам носит в себе боль не меньшую, и это было тем, что не позволяло просто сидеть сложа руки и ждать, пока он переживет эту ночь в одиночестве. Потому что я знала теперь, что значит оставаться одному с таким вот днем, который напоминает о том, что все, что у тебя было, разбилось вдребезги, а ты остался стоять посреди осколков и не знаешь, как собрать их обратно.
Я встала с кровати, подошла к двери, остановилась. В коридоре было темно. Слушала тишину, которая была слишком плотной, слишком настороженной, чтобы быть просто тишиной. Он был там наверху один, с этой датой, с воспоминаниями, которые, наверное, душили его, как удавка.
Я переступила порог, вышла в коридор и пошла к лестнице, не зная, что скажу, когда окажусь у его двери, не зная, пустит ли он меня, не зная, имею ли я право вообще там находиться. Но всё равно шла.

----------

Глава 10

Глава 10
Я поднималась по лестнице медленно. В доме было темно, только на площадке третьего этажа горел свет, и он ложился на стены длинными полосами, которые дрожали, когда я проходила мимо. Я так и не решила, зачем иду. Знала только, что сидеть в своей комнате, пялиться в телефон и вслушиваться в тишину, которая давит на уши, уже не могла.
У двери кабинета я остановилась. За ней играла музыка — что-то симфоническое, тяжелое, с виолончелями, которые тянули одну низкую, надрывную ноту. Я не разбиралась в классике, но эту вещь узнала: она звучала в одном старом фильме, который любила мама. Только там она была фоном, а здесь, на переднем плане — сплошной стеной боли. Ещё я расслышала звон стекла, потом бульканье, потом снова звон, и поняла, что он пьет уже давно.
Я негромко постучала три раза.
Музыка не стихла, но все остальные звуки прекратились. Потом раздался его голос, хриплый, с каким-то скрежетом, будто он не говорил несколько дней:
— Кто там?
— Алиса, — ответила я. И добавила, сама не зная, для чего: — Это я.
Я стояла и смотрела на дверную ручку, думая, что сейчас развернусь и уйду, потому что лезть к нему в эту ночь — глупость. Но ручка дернулась и дверь распахнулась.
Он стоял на пороге, и я сначала не узнала его. Не из-за темноты — свет в кабинете горел, и я видела все слишком хорошо. Глаза покрасневшие, с набрякшими веками, зрачки сужены, взгляд бегает, ни на чем не задерживается. Волосы взлохмачены, одна прядь прилипла к виску. Всегда идеально выглаженная рубашка в этот раз была мятой, какой-то неряшливой, с расстегнутыми до груди пуговицами и закатанными рукавами. В правой руке он держал наполовину пустую бутылку, и пальцы сжимали горлышко так, будто это единственное, что удерживает его на ногах. От него разило перегаром и табаком.
— Чего тебе? — спросил он. Голос сел окончательно, превратившись в хрип, в котором я с трудом разбирала слова.
Я смотрела на него и не знала, что ответить. Пришла – а теперь стою, как дура, подбираю слова, которых нет.
— Мария уехала, — сказала я наконец. — Я подумала, может, Вам что-то нужно.
Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, дерганой, губы растянулись, но глаза остались мутными, невидящими.
— Мне? — переспросил он, и в голосе прорезалась злая, тяжёлая насмешка. — Мне ничего не нужно, Алиса. Мне уже пять лет ничего не нужно.
Он шагнул назад, в кабинет, и я вошла следом, потому что иначе пришлось бы хлопнуть дверью и уйти, а я не была готова к такому финалу.
В кабинете я была несколько раз, и всегда здесь всё было аккуратно, разложено по своим местам. Сейчас его было не узнать. Бумаги валялись на полу целыми стопками, некоторые — разорванные, скомканные. Стул, который обычно стоял у стеллажа, валялся на боку. На столе стояла пустая бутылка, стакан и пепельница, доверху набитая окурками. Я никогда раньше не видела, чтобы он курил.
— Садись, — он махнул рукой в сторону кресла и сам рухнул в свое, за стол. Движения его были тяжелыми, раскоординированными, будто он забыл, как управлять собственным телом. — Раз пришла — сиди. Составляй компанию.
Я села в холодное кожаное кресло. Он плеснул в стакан из бутылки, выпил одним махом, поморщился, как от лекарства, и поставил ее на стол.
– Знаешь, какой сегодня день? — спросил он, глядя в окно. Я проследила за его взглядом — в черном стекле размазанно, нечётко отражалась комната.
— Знаю, — ответила я.
Он повернул голову, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло удивление, но быстро утонуло в злости.
— Откуда?
— Я видела фотографии в интернете, — сказала я. — И Мария намекнула.
— Мария, — повторил он и покачал головой, криво усмехаясь. — Снова лезет не в свое дело.
— Она волнуется.
— А ты? — Он поставил локти на стол, подался вперед. Глаза блестели, и в них не было ни капли того ледяного спокойствия, которое я привыкла видеть. Только тяжелый, почти физически ощутимый жар. — Ты волнуешься за меня?
— Волнуюсь, — сказала я. Это была правда, и я решила её не прятать.
Он встал так резко, что кресло отъехало в сторону и ударилось о стеллаж. Обогнул стол, подошел ко мне, и я инстинктивно вжалась в спинку, но он не остановился. Навис сверху, уперся руками в подлокотники, и я оказалась заперта между его плечами, его тяжелым, сбитым дыханием.
— Зря, — сказал он, и голос его стал тихим, почти ласковым, от чего мурашки поползли по спине. — Очень зря. Я не тот, о ком стоит волноваться.
— Я знаю, — ответила я, глядя ему в глаза. — Но это не отменяет того, что я волнуюсь.
Он смотрел на меня долго. Я чувствовала тепло его тела, слышала, как он дышит – часто, рвано, с присвистом. На его лице не было ни злости, ни насмешки, ни того знакомого холодного безразличия. Зато было другое, почти болезненное, от чего мне хотелось отвести взгляд, но я не могла.
— Ты дура, Алиса, — сказал он наконец, и его голос снова сорвался на хрип. — Самая настоящая дура. Пришла сюда, к пьяному мужику, который…
Он замолчал, сжал челюсти, и я увидела, как заходили желваки на скулах.
— Который что? — спросила я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала.
Он молчал. Пальцы его, сжимавшие подлокотники, дрожали. Я смотрела на его лицо, на губы, которые были так близко, что я чувствовала запах виски, и вдруг поняла, что сейчас сделаю то, что нельзя будет отменить. То, о чем я пожалею через минуту или, наоборот, буду жалеть всю жизнь, если не сделаю.
Я потянулась к нему и поцеловала. Не раздумывая, не просчитывая, не взвешивая последствия. Просто прижалась губами к его губам — жестким, сухим, пахнущим табаком и горечью. Он замер, и на секунду мне показалось, что сейчас отшатнется, встанет, вытолкает меня в коридор и запрет дверь. Но вместо этого его руки сжались на моих плечах, и он ответил на поцелуй — грубо, почти с яростью, от которой у меня перехватило дыхание.
От него разило виски и табаком, и этот запах смешался со вкусом крови, когда он прокусил мою нижнюю губу. Я дернулась, лизнула кровь, и это движение словно сняло с него последний предохранитель.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — Он отстранился ровно настолько, чтобы смотреть мне в глаза, и его ладонь легла на мое горло — не сжимала, просто держала, чувствуя, как колотится пульс. — Я сейчас не соображаю, Алиса. Совсем.
— Мне плевать, — ответила я, как есть.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько злости, столько горечи, что я на секунду испугалась. Дернул полы халата, и шелк разошелся от бёдер до ворота, обнажая грудь, живот, ноги. Затрещал по швам. Я вцепилась в его предплечья и ощутила, как под пальцами напряглись мышцы.
— Вот так, значит, — проговорил он, глядя на меня сверху вниз, и его взгляд скользнул по ключицам, по груди, задержался на родинке под ребрами. — Пришла к пьяному мужику посреди ночи в одном халате и думала, что я буду чай с тобой пить?
— Я ни о чем не думала, — ответила я, и мой голос прозвучал почти ровно, будто бы я не сгорала внутри от адской смеси эмоций. — Просто не хотела, чтобы ты…
— Чтобы я что? — перебил он. — Чтобы я тут один не нажрался вусмерть и подох от тоски? Героиня, блять.
Он схватил меня за волосы, откинул мою голову назад, открывая шею, и впился губами в то место, где пульс бьется ближе всего. Больно, до искр перед глазами. Я вскрикнула, но не отстранилась — вцепилась в его плечи, мстительно вонзая ногти. Он кусал, лизал, снова кусал, оставляя следы, и каждый укус отдавался внизу живота тупой, тянущей волной.
— Ты такая сладкая, — прорычал он мне в ухо, и его рука сжала мою грудь, грубо, почти до боли.
Он резко выпрямился, подхватил меня под бедра, заставляя интуитивно обнять себя за шею, и рухнул вместе со мной на диван у стены. Я охнула, но он уже нависал сверху, тяжелый, горячий, и его колено раздвигало мои ноги.
— Скажи откровенно, чего ты хочешь, — он склонился надо мной, упершись локтями по обе стороны от моей головы. – Чтобы я отпустил тебя на все четыре стороны? Чтобы ты снова пошла работать в свой бутик, снимать халупу на окраине и прятаться от мужиков, потому что один из них когда-то тебя бил?
Я ударила его. Хотела бы сильно, но он был слишком близко. Ладонь скользнула по его скуле, и он даже не уклонился, только голову чуть повернул.
— Не смей, — прошипела я. — Не смей говорить о том, чего ты не знаешь!
Он усмехнулся, но глаза его остались серьезными.
— Я знаю о тебе все, Алиса. Твои шрамы, твои кошмары, твоего бывшего, который чуть не забил тебя до смерти.
— Закрой рот, скотина! – взвилась я, колотя его по груди, по плечам, куда придется.
Он замолчал, глядя на меня, и я вдруг поняла, чего он ждет. Он ждет, что я встану, подберу остатки халата и уйду. И тогда все останется как прежде. Да только меня достало быть вечной жертвой.
— Ты говорил, что я твоя вещь, — сказала я, глядя ему в глаза. — Что я принадлежу тебе.
– Говорил.
— А может, ты просто меня хочешь, но боишься признаться в этом, запятнав свою святую скорбь по бывшей?
Он накрыл мой рот ладонью, прижимая к дивану, и я почувствовала, как его пальцы дрожат.
— Заткнись, — прорычал он. — Заткнись, сука. Ты не знаешь, что говоришь.
— Сам заткнись, мудак, — прохрипела я, высвобождаясь. — Ты трус, Дамир. Прячешься в этом доме, как в могиле, боишься жить, боишься чувствовать, боишься...
Он врезался в мои губы, чтобы заткнуть, и это было грубо, больно, с привкусом крови, уже не только моей, но и его. Я вцепилась ногтями в его спину, вжимаясь в него, чувствуя, как его дыхание совсем сбивается, как пуговицы рубашки врезаются мне в грудь.
Он отстранился, рванул остатки моего белья, и кружево улетело в сторону. Окинул меня тяжёлым взглядом.
– Красивая, блять, – усмехнулся, но глаза остались серьезными. Сжал челюсти. Расстегнул штаны, освобождая себя, и сердце ухнуло куда-то вниз, но я не отвела взгляда.
Он вошел резко, одним слитным движением, и я вскрикнула от боли, от наполненности – и замер, вжимая в себя, вцепившись в мои бедра.
Он двигался грубо, жестко, лихорадочно сдавливая, кусая. Дыхание сбилось, стало рваным, и каждый выдох обжигал мою шею.
— Ты моя, — прорычал он, и его голос сорвался на хрип. — Моя, сука. Запомни это.
— Тогда и ты мой, — прошипела в ответ, – запомни, ублюдок!
Он выругался сквозь зубы, схватил меня за бедра, перевернул на живот, вжимая лицом в кожаную обивку. Я зарычала, попыталась вырваться, но он держал крепко, одной рукой прижимая к дивану, коленями расталкивая мои ноги.
Вдруг замер. И медленно провел ладонью по моей спине, от лопаток до поясницы, и от этого прикосновения меня затрясло.
— Дура, — сказал он, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Такая дура.
Вошел снова, медленно, глубоко, и я застонала, уткнувшись лицом в обивку дивана. Он двигался теперь иначе, будто хотел запомнить каждое движение, каждую секунду, каждый звук, который я издавала. Я чувствовала, как он сжимает мои бедра, как шепчет что-то неразборчивое, как коротко, хрипло стонет. Как содрогается, сжав меня до хруста . И я приняла это, последовав за ним.
Через некоторое время он отстранился, сел на край дивана. Я смотрела на его спину, не имея ни малейшего желания шевелиться и молчала.
Он долго сидел, не двигаясь, потом встал, подошел к шкафу, достал плед. Накрыл меня, не глядя.
— Одежда порвана, — сказал он. — Посиди здесь, я принесу что-нибудь.
Он вышел, а я осталась лежать, глядя в потолок, на котором играли тени от настольной лампы. Через несколько минут он вернулся с моим новым халатом. Протянул мне, отвернулся.
Я оделась, встала, и ноги чуть подкосились. Он взял меня под руку и молча довел до двери моей спальни.
— Спи, — сказал он, не глядя на меня. — Завтра поговорим.
Он ушел, я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Съехала по деревянной панели вниз, чувствуя, как колотится сердце. Слезы текли по щекам, и я не могла их остановить, да и не хотела.

----------

Глава 11

Глава 11
Утром я проснулась от солнца, светившего прямо в лицо, шторы задернуты не были. Тело ломило, будто я накануне таскала мешки с цементом или бегала марафон. Я села на кровати, пошевелила плечами — мышцы отозвались глухой, тянущей болью, и вчерашнее навалилось сразу, без предупреждения.
Он, диван, его руки, его голос, который говорил такие слова, от которых кровь стыла в жилах и одновременно разгонялась до кипения. Я помнила не всё — память выдавала информацию обрывками, картинками, которые сменяли друг друга без хронологии. Как он смотрел на меня, как его пальцы дрожали, когда он накрывал меня пледом.
Я встала, подошла к зеркалу на стене, и сначала не поверила своим глазам. Шея была покрыта багровыми пятнами — засосы, укусы, следы от пальцев. На ключице темнел синяк размером с крупную сливу, фиолетовый, с синими разводами. Грудь, плечи, живот — везде были отметины. Я повернулась боком, потом спиной, и увидела, что на лопатке расплылось желтовато-зеленое пятно.
Провела пальцем по самому большому синяку на ключице. Кожа отозвалась ноющей, неприятной болью, но я не убрала руку. Нажала сильнее, и боль стала острее, будто я сама себя проверяла — это по-настоящему, это случилось, ты не придумала.
В зеркале отражалась я, и в то же время как будто другой человек. Во взгляде не было того привычного, заученного за пять лет, тщательно скрываемого в обычной жизни испуга. Но сама я видела его всегда, ведь я помню себя до того времени, когда вечный испуг стал нормой моей жизни. Я смотрела на свои отметины и чувствовала не стыд и не желание спрятаться, а что-то иное. Странное, пугающее своей новизной.
Я вдруг вспомнила, как всё случилось в первый раз. С человеком, которого я любила так сильно, что готова была простить ему всё. Даже то, что прощать нельзя.
В тот вечер мы сидели на кухне его квартиры на Васильевском острове, я готовила пасту по его любимому рецепту, он пил вино и говорил о работе. Я не помню, что именно сказала — какое-то дурацкое замечание, пустяк, шутка. Он вдруг замолчал, поставил бокал на стол, и я увидела, как его лицо меняется. Сначала я не поняла, что происходит. Думала, он шутит. Он подошел ко мне, взял за плечи, и я еще улыбалась, когда его кулак влетел мне в живот.
Я упала на пол и не могла дышать - скорее от шока, чем от боли. Я лежала, глядя на него снизу вверх, и ждала, что он скажет: прости, это случайно, я не хотел. Хотя как такое может быть случайно, но я всё равно ждала этих слов. Он стоял, тяжело дыша, смотрел на свои руки, потом на меня, и в его глазах не было раскаяния. Зато там была злость.
— Ты спровоцировала меня, — сказал он. — Сама виновата.
Шокированное сознание приняло эти слова за объяснение произошедшего. И я поверила в них. Я так хотела быть с ним, что убедила себя: это случайность. Он устал, у него проблемы на работе, я ляпнула не то. Он не хотел. Он меня любит. Он сразу же помог мне встать, приложил лед к животу, поцеловал в макушку. На следующий день купил цветы и отвез в ресторан. И я решила, что всё нормально. Что так бывает. Что отношения — это работа над ошибками.
Потом был второй раз. Третий. Я перестала считать после десятого. Каждый раз я находила оправдания. Каждый раз он говорил, что я сама виновата. И я верила. Потому что иначе нужно было признать, что человек, которого я люблю — чудовище.
В ту ночь, когда, защищаясь во время страшных побоев, я случайно чуть не убила его, я стояла над его бессознательным телом и чувствовала только одно — ледяное облегчение. Не страх, не раскаяние, не любовь. Просто пустоту. И эту пустоту я носила в себе все эти пять лет.
Сейчас, глядя на синяки, которые оставил на мне другой мужчина, я улыбалась. Наверное, утром, когда он проснулся, его спина саднила от моих царапин. Я кусала его, лупила, и он мне это позволял. Облегчением накрыла мысль - я живая, я могу защищаться, я могу кусаться и царапаться, и меня за это не накажут.
Я стояла перед зеркалом, трогала синяки на ключице, на плечах, на груди, и каждый откликался болью. Но боль эта не пряталась за оправданиями и обещаниями. Она просто была — следствием того, что произошло между двумя людьми, которые оба сломаны, но по-разному.
На пятый день самый большой синяк на ключице начал желтеть по краям. Я заметила это утром, когда умывалась. Я видела, как остальные синяки фиолетового цвета выцветают, превращаясь в бледно-зеленые, потом в желтые. Синяк на плече стал коричневатым, с неровными краями. Засосы на шее побледнели, превратились в розовые пятна, которых почти не было видно.
Я разглядывала себя каждый день, как карту, на которой постепенно исчезают границы и названия. И каждый день чувствовала, как внутри становится легче. Словно вместе с этими синяками уходит что-то еще — то, что жило во мне годами. Та боль, которую я носила глубоко внутри себя, невидимая, но тяжелая, начинала растворяться, как эти багровые пятна. Будто бы она вышла наружу через кровоподтеки, через ссадины, через укусы, и я смогла ее увидеть, потрогать, проследить, как она меняется и исчезает. Попрощаться.
В пятницу утром синяки превратились в бледно-желтые пятна, почти незаметные, если не присматриваться. Я оделась в джинсы и темно-синий свитер с воротом. Подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Под глазами уже не было темных кругов, волосы блестели, на щеках появился слабый румянец.
Я не улыбнулась, но и не отвернулась. Посмотрела себе в глаза и подумала: ты живая. Ты выжила тогда, пять лет назад. И ты выживешь сейчас.
Я вышла из комнаты утром, через неделю после той ночи. В доме было тихо, только Мария, которая носила мне в комнату еду всю эту неделю, гремела кастрюлями на кухне, и этот звук казался уютным, почти домашним. Я прошла в столовую, села на свое обычное место, и стала ждать.

----------

Глава 12

Глава 12
Мария накрывала завтрак. Она двигалась привычно, без лишних движений — поднос с кофейником, тарелка с горячими круассанами, нарезанные фрукты в маленькой вазочке.
— Доброе утро, — ответила Мария на моё приветствие, поставила кофейник, взглянула на меня быстро, оценивающе, и я снова увидела в её глазах то, что видела там в последние дни — облегчение напополам с тревогой. — Хорошо выглядите сегодня.
— Спасибо. — Я налила себе кофе, обхватила кружку ладонями. — Мария, можно попросить вас сделать яичницу? Жареную, с помидорами и базиликом, если есть.
— Конечно, — сказала она чуть погодя, придя в себя от удивления. — Сейчас сделаю.
Ее удивила моя просьба. Кажется, я впервые в этом доме попросила что-то конкретное для себя. Обычно просто ела то, что приносила Мария. Я сидела с кофе, смотрела в окно на сад, где осенний ветер методично сдирал с деревьев последние листья, и ни о чём не думала. В голове было удивительно пусто и тихо после долгих дней, когда внутри гудело, ныло и не отпускало. Словно кто-то наконец выключил этот постоянный фоновый шум, и осталась просто тишина — живая, дышащая, не мёртвая.
Яичница появилась через десять минут. Мария поставила её передо мной, и запах поднялся такой плотный и родной — жареный лук, помидоры, слабый аромат базилика, — что у меня защипало в глазах. Мама делала точно такую же.
— Спасибо, — сказала я, и мой голос слегка дрогнул, отчего Мария на секунду задержалась рядом и положила руку мне на плечо. Совсем ненадолго. Потом убрала — деловито, как будто и не было ничего.
— Пожалуйста, — ответила она и вышла.
Я ела медленно. И уже почти дожевала последний кусок, когда услышала его шаги. Тяжёлые, ровные. Сердце привычно отреагировало — сжалось, потом пустилось в быстром, частом ритме. Отложила вилку, вцепилась в кружку. И заставила себя не смотреть на дверь.
Он вошёл и остановился на пороге.
Я почувствовала его взгляд раньше, чем успела поднять голову, — тяжёлый, осязаемый, почти физический. Выдержала паузу, которая показалась мне бесконечной. Потом всё-таки посмотрела.
В сером костюме, свежевыбритый, с телефоном в руке, он выглядел так же, как всегда, только глаза были какие-то другие — не холодные, не пустые, а скорее осторожные, будто он подходил к зверю, который может в любой момент сорваться. На скуле — едва заметная царапина. Моя. Я отвела взгляд.
— Доброе утро, — сказала я. На удивление, голос прозвучал ровно.
Он не ответил сразу. Прошёл к своему обычному месту во главе стола — тому самому, которое я всегда ощущала как его территорию, даже когда он не появлялся в столовой целыми днями. Сел. Налил себе кофе.
— Доброе, — сказал наконец, прервав тяжелую, как туман, тишину.
Мария принесла ему завтрак — бесшумно, деловито — и исчезла, не сказав ни слова.
Он взял круассан, откусил, начал листать телефон. Я наблюдала за ним краем глаза — как он жуёт, чуть хмурясь, как пробегает взглядом по экрану, как убирает телефон и отпивает кофе.
— Алиса.
Я подняла голову.
— Ты неделю не выходила, — Он смотрел на меня прямо. Голос ровный, спокойный, но пальцы на чашке сжались чуть сильнее, чем того требовалось. – Я звонил. Ты не отвечала.
— Я видела. Мне нужно было время, — ответила я.
— Я хотел извиниться. За то, что было в кабинете. Мне…
— Остановись, - прервала его. – Я не хочу слышать, что тебе жаль. Можешь забыть о случившемся, можешь внушить себе, что это был сон в пьяном угаре, твое дело. Но не говори, что тебе жаль, потому что мне – нет.
Что-то мелькнуло в его глазах. Совсем коротко, почти незаметно. Если бы я не смотрела, не поймала бы.
— Я был груб с тобой.
— Я тоже не была особо ласковой, - коротко улыбнувшись, глянула на него, слегка склонив голову к плечу. – Как твоя спина, зажила?
— Зажила, - голос серьезный, а взгляд не очень.
— Тогда мы квиты.
— Да, Дамир, - вспомнила, о чем хотела с ним поговорить, вставая из-за стола. – Мне нужно ненадолго в город, купить себе кое-что. Деньги у меня есть.
— Что ты хочешь купить?
— Ноутбук и наушники. Я быстро, ты можешь кого-то из охраны со мной отправить.
— Я тебя услышал, - после паузы. - Помимо этого, что тебе ещё нужно, Алиса?
— Из того, что можно купить – больше ничего.
----
Вечером, гоняя велотренажер, я думала над его словами. Он спросил, что мне нужно.
Я так давно не задавала себе этот вопрос, что он казался мне незнакомым, чужим, почти противоестественным. Далеким от моей привычной действительности. Нужно - это слово из прошлой жизни. Последние годы я жила не тем, что мне нужно, а тем, что возможно. Тем, что безопасно. Что не оставит дополнительных шрамов.
Позже, вернувшись в комнату, я обнаружила на столе две коробки. Подошла, провела пальцем по гладкой поверхности. Логотип был тот самый, с ценником, на который мне всегда даже смотреть было больно. Во второй коробке оказались наушники — матово-черные, с мягкими амбушюрами, то, что я и хотела.
Самый дорогой ноутбук, который я когда-либо держала в руках, и наушники, о которых можно только мечтать.
Я села на край кровати, надела наушники, и мир снаружи исчез в одну секунду. Открыла приложение, пальцы замерли над клавиатурой. Я не знала, что хочу слушать. Набрала в поиске группу, которую любила давно, когда всё было просто и понятно. Нашла тот самый альбом, нажала на первую композицию.
Гитарный перебор ударил по барабанным перепонкам, и я замерла. Я забыла, как это. Не мелодию — я помнила каждую ноту, каждый переход, каждое соло. Я забыла ощущение. Как звук заполняет целиком, не оставляя места ни для мыслей, ни для страхов, ни для той тяжести, которая живет под ребрами и напоминает о себе каждую минуту. Закрыла глаза и откинулась на подушки.
Второй трек был медленнее, с долгим вступлением, и я вспомнила, как сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на питерский двор-колодец и слушала музыку часами, пока отец не возвращался с работы.
Потом был он. Бывший. Я перестала слушать музыку, когда поняла, что не могу с ней расслабиться, что любимые песни уже не приносят облегчения — только напоминают о том, какой беззаботной я была раньше.
После случившегося я не возвращалась к музыке. Страх, с которым я жила, не располагал к чувственным, эмоциональным удовольствиям. Я жила в тишине, потому что тишина казалась безопасной. В ней не было сюрпризов, не было резких звуков, от которых дергаешься и сжимаешься в комок. Я привыкла к тишине. И почти забыла, что может быть иначе.
Четвертый трек сменился пятым, потом шестым. Я лежала на кровати, смотрела в потолок. Вспоминалось, как в шестнадцать засыпала под этот альбом, потому что боялась темноты после маминой смерти. Как в восемнадцать прыгала под него на кухне, когда оставалась одна, и соседка снизу стучала по батарее.
Голос в наушниках затих, началась следующая композиция, медленная, с долгим фортепианным вступлением. Я закрыла глаза и представила, что сижу на подоконнике в своей старой комнате, за окном — питерский двор, серый и промозглый, а внутри — тепло, потому что есть музыка, и есть я, и мне не нужно ничего больше. Я не знала, вернется ли это чувство завтра или послезавтра, но сейчас, в эту минуту, оно было здесь, и я не хотела его отпускать.

----------

Глава 13

Глава 13
Утром Мария поставила передо мной тарелку с овсянкой и как бы между прочим произнесла:
— Дамир Андреевич сказал, что сегодня к часу к Вам придет тренер.
— Какой тренер? – я отложила ложку.
— По самообороне. — Она спокойно вытирала поверхность плиты.
Я уставилась в тарелку. Внутри поднималась привычная волна — возразить, огрызнуться, сказать, что мне это не нужно. Но, если честно, я сама думала об этом не раз. Кусаться и царапаться далеко не всегда бывает достаточно.
---
К часу я надела спортивные леггинсы и футболку и спустилась в тренажёрный зал. Буквально следом за мной дверь снова открылась.
Он был молодым, лет двадцать семь. Среднего роста, компактный, с аккуратно стрижеными тёмными волосами и очень прямой спиной. В темно-серых спортивных штанах и простой белой футболке. Никаких татуировок с черепами, никакого бульдожьего выражения лица — просто спокойный, внимательный человек, который смотрел на меня без малейшего намёка на оценку.
— Алиса? — спросил он.
— Да, — кивнула я.
— Максим. — Он протянул руку и пожал мою коротко, по-деловому. — Дамир Андреевич попросил провести несколько занятий. Базовая самооборона, работа с дистанцией, несколько практических техник освобождения от захватов.
Максим прошел к центру, где был расстелен большой мат, скинул кроссовки и жестом пригласил меня сделать то же самое.
— Босиком, — пояснил он. — Так лучше чувствуешь опору.
— Дамир Андреевич сказал, что у Вас нет опыта, — начал Максим, становясь напротив. — Это так?
— Да, — ответила я, чувствуя, как в горле встает ком.
Он посмотрел на меня внимательно, но без того любопытства, от которого хочется провалиться сквозь землю. Подошел ближе, и я инстинктивно сделала шаг назад. Он остановился, поднял руки ладонями вперед — жест, который говорил: "Я не враг, не бойся меня".
— Первое правило, — сказал он, опуская руки. — Дистанция. Ваша безопасная дистанция это расстояние, на котором Вы можете ударить или убежать, а противник до вас не дотянется. Для каждого человека оно свое. Давайте найдем Ваше.
Он сделал шаг ко мне. Я отступила. Еще шаг — еще отступление.
— Чувствуете, когда становится некомфортно? — спросил он, продолжая двигаться.
— Сейчас, — выдохнула я, когда расстояние между нами сократилось до вытянутой руки.
— Запомните это ощущение, — он замер. — Как только кто-то подходит ближе — это сигнал. Не ждите, не думайте, что вам показалось. Действуйте.
Я кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но не от страха, а, скорее, от азарта.
— Теперь стойка, — он отошел на безопасное расстояние, развернулся ко мне боком, чуть согнул колени, поднял руки на уровень лица. — Смотрите. Ноги на ширине плеч, вес на передней ноге, руки защищают голову и корпус. Не напрягайтесь, иначе быстро устанете.
Я попыталась повторить. Получилось неуклюже, скованно, мышцы были как каменные.
Он показал простейший прямой удар, объяснял медленно, терпеливо.
Первые сорок минут мы не делали ничего зрелищного. Никакого кино про боевые искусства — Максим учил меня стоять, двигаться, разворачиваться, удерживать равновесие. Он объяснял, почему это важно спокойно и без снисхождения. Я слушала и повторяла.
Когда перешли к освобождению от захвата за запястье, я замерла.
— Алиса, — произнёс он ровно. — Если что-то неудобно или слишком быстро — говорите. Мы работаем только в том темпе, который Вам подходит.
— Нормально, — собралась я. — Давайте.
Он взял моё запястье — не жёстко, но уверенно. Показал, куда направить движение.
— Вот здесь у запястья есть слабое место в любом захвате. Повернитесь в сторону большого пальца — не от него, а именно к нему — и потяните вдоль оси его руки. Вот так.
Я сделала движение, и его рука разошлась неожиданно легко.
— Ещё раз, — сказал он.
Я сделала снова. Получилось быстрее.
— Ещё.
На пятый раз получилось уже почти автоматически, и я сама не заметила, как выдохнула с облегчением.
— Хорошо, — сказал Максим. — Запомнили?
— Запомнила.
Он кивнул и сделал пометку в небольшом блокноте, который принёс с собой.
— Тренировки по полтора часа, раз в два дня.
Мы ещё немного поработали над блоком — не настоящим ударом, а просто реакцией, предплечьем навстречу. Это было сложнее, потому что требовало не думать, а двигаться. Я несколько раз дёргалась не туда, и Максим спокойно поправлял.
В конце тренировки я опёрлась о подоконник, переводя дыхание
— Вы занимались чем-нибудь раньше? — спросил он.
— Нет. Ничем.
— Так и не скажешь. У Вас хорошая координация. — Он сказал это так же ровно, как всё остальное, — не комплимент, просто наблюдение. — Это не приходит само по себе. Танцы, может быть?
— Да, в подростковом возрасте. Ничего серьезного. А Вы давно занимаетесь?
— С шести лет, — ответил он. — Начинал с дзюдо.
— Профессиональный спорт?
— МС по дзюдо и второй дан по джиу-джитсу. — Без тени хвастовства, как сообщают о погоде. — Последние три года работаю индивидуальным тренером и инструктором по выживанию.
— Алиса, — сказал он, глядя прямо перед собой. — когда Вы поймете, что можете защитить себя сами — страх пройдет.
Сглотнув, я кивнула.
----
После тренировки я приняла душ и переоделась. Вышла в столовую к обеду. Дамир уже был там.
Мы ели молча. Я смотрела, как он подносит ложку ко рту, читает что-то в телефоне, хмурится.
— Как тебе тренер? — спросил он, не поднимая головы.
— Нормально.
— Максим раньше выступал. Мастер спорта. Сейчас тренирует любителей.
— Он сказал.
Дамир отложил телефон, посмотрел на меня. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз.
— Приходить будет три раза в неделю, — сказал он. — Если захочешь чаще — скажешь.
— Хорошо. И спасибо, Дамир.
Мария принесла второе. Мы снова ели молча. В столовой было тихо, только звякали вилки о тарелки. Я поймала себя на том, что считаю, сколько раз он посмотрел в мою сторону. Два. Оба раза, когда думал, что я не вижу.

----------

Глава 14

Глава 14
Через неделю Максим сказал, что пора переходить к близкому контакту.
Встал напротив меня на расстоянии вытянутой руки.
— Начнём с захвата за плечи. Я буду держать, Вы будете выходить.
Он положил обе ладони мне на плечи — без давления, почти невесомо, просто обозначил захват.
— Вот здесь, — он указал взглядом на пространство между нашими телами - Ваша зона. Вы её контролируете, даже если кажется, что нет. Ваша задача создать разрыв и уйти.
Следующий час мы работали медленно. Он захватывал, я искала выход — то локтем, то разворотом, то шагом назад с резким смещением. Максим не торопил, показывал каждое движение отдельно, детально.
— Вот этого мы и добиваемся, — сказал он наконец, когда через несколько десятков повторов что-то начало получаться автоматически, без обдумывания.
— Теперь захват сзади.
Он встал сзади и обхватил меня руками, сцепив пальцы у меня под грудью. Я почувствовала его дыхание на своей макушке.
— Приседаете, — начал он.
Я присела.
— Бьете затылком в лицо.
Я откинула голову назад и промахнулась, потому что он уже отодвинулся.
— Пяткой по голени. И резко отгибайте мизинец.
Пнула его сзади, нащупала пальцы, перебрала их, нашла мизинец, потянула. Он не расцепился. Я потянула сильнее — тот же результат.
— Вы его не отгибаете, а выкручиваете, - в голосе Максима отчётливо был слышен сдерживаемый смех.
Наконец, у меня стало быстро получаться находить мизинец и даже отгибать его под правильным углом. Но в очередной из повторов я занесла ногу и ударила, только при этом попала себе же по щиколотке другой ноги. Тут же потеряла равновесие и повалилась вперед, увлекая его за собой. Мы оба рухнули на мат. Я — на четвереньки, он — сверху, пытаясь не придавить меня. А его нос уткнулся мне в затылок.
— Такое не входило в планы, — пробормотал он.
Я прыснула, затем засмеялась в голос. Хохотала и всё никак не могла остановиться.
Кое-как успокоившись, встала, наконец, вытирая слёзы от смеха. И в этот момент увидела его.
Дамир стоял в дверях спортзала, прислонившись плечом к косяку. Лицо спокойное, руки скрещены на груди. Неизвестно, как долго он там находился. Максим тоже заметил его, кивнул.
— Добрый день, Дамир Андреевич.
— Добрый, — ответил тот, не глядя на Максима и не двигаясь с места. Он смотрел на меня. И взгляд был тяжелый.
Я перестала улыбаться.
— Мы как раз заканчиваем, — сказал Максим, отходя к скамейке за бутылкой воды.
Я не знала, что сказать. Стояла на мате растрепанная, взмокшая, чувствуя, как от смеха еще горит лицо. Не проронив больше ни слова, Дамир развернулся и ушёл.
Максим проводил его взглядом, потом посмотрел на меня.
— Ещё пару раз то же самое.
Я кивнула и встала в исходную позицию
----
Вечером я вышла в бассейн.
Включила подсветку, разделась до купальника, оставила полотенце на шезлонге и вошла в воду. Она казалась холоднее, чем обычно. Я оттолкнулась от бортика и поплыла – размеренно, сосредоточенно, зачем-то считая гребки. Один, два, три…
Устав, перевернулась на спину. Лежала на воде почти не двигаясь, только медленно шевеля ногами и руками. Слушала мягкий гул системы фильтрации и смотрела на звездное небо сквозь прозрачный купол крыши.
И не услышала, как он вошёл.
Поняла это только тогда, когда боковым зрением поймала движение от стены к бортику, чуть в стороне от светового пятна. Я не дёрнулась, не вскрикнула. Просто развернулась в его сторону, опустившись в воду.
Ждала, когда он скажет что-нибудь. Он молчал.
— Долго стоишь? — спросила.
— Нет. — Пауза. — Увидел свет.
Я смотрела на него. Аквамариновый отсвет поднимался от воды и делал скулы резче, а глаза темнее, чем они были на самом деле.
— Не замёрзнешь? — спросил он.
— Нет.
Он не уходил. Я не выходила из воды. Мы оба продолжали стоять — он на кафельном полу, я в светящейся аквамариновой воде — и между нами было несколько метров и всё то, что ни один из нас не собирался произносить вслух.
Медленно двинулась к бортику — не потому, что хотела закончить разговор. Просто висеть в вертикальном положении посреди бассейна становилось странным. Он не отступил, когда я подплыла ближе, только чуть развернулся лицом ко мне, пока я клала руки на бортик.
Я смотрела на него снизу вверх — так же, как иногда смотрела в самые первые дни, когда он нависал надо мной, как стена. Только сейчас это ощущалось совершенно иначе.
— Не задерживайся, — сказал он наконец. — Поздно уже.
Развернулся и пошёл к двери.
Я глядела ему в спину — как он идёт, не торопясь, уверенно печатая шаги. У двери остановился. На секунду, почти неуловимо. И вышел.
А я ещё долго стояла у бортика, слушая, как затихают его шаги в коридоре.
Потом оттолкнулась и поплыла обратно — медленно, на спине, глядя в тёмное ночное небо.
Один. Два. Три…

----------

Глава 15

Глава 15
Через три дня после той ночи в бассейне я поднималась в кабинет Дамира и чувствовала, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. За последние недели я привыкла, что он вызывает меня редко — или чтобы сообщить что-то важное, или чтобы напомнить, кто здесь хозяин. И то и другое обычно заканчивалось для меня не самым приятным образом.
На этот раз он сидел за столом в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами. Перед ним был раскрытый ноутбук, стопка бумаг в кожаной папке и пустая чашка из-под кофе. Я остановилась на пороге, дожидаясь, когда он поднимет голову.
— Проходи, садись, — сказал он, не глядя на меня.
Села в кресло напротив. Окна кабинета выходили в сад, и сквозь стекло я видела, как ветер качает голые ветки деревьев. Последний осенний месяц вступил в свои права, и практически каждый день было по-осеннему хмуро.
— У меня дела в Милане, — Дамир откинулся на спинку, положил руки на подлокотники кресла. — На несколько дней. Летим завтра днем.
Я ждала продолжения. Он не торопился, разглядывал меня так, будто видел впервые. Я уже знала этот взгляд — оценивающий, холодный, за которым скрывалось что-то ещё. Что именно, я так и не научилась различать.
— Ты летишь со мной, — добавил он, и это не было вопросом.
— Зачем? – спросила я.
— Потому что я так решил.
— Понятно, — ответила. — Собирать вещи?
— Да. На три-четыре дня. Тёплых вещей много не бери, в Милане сейчас теплее, чем здесь.
Он снова уткнулся в ноутбук, давая понять, что разговор окончен. Я встала, вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к стене, чувствуя, как заходится сердце. Милан. Я никогда там не была. В детстве мама водила меня в театры и музеи, но за границу мы не ездили — не хватало денег. Потом был Андрей, который возил меня в Турцию и Египет, но те поездки запомнились только страхом: я боялась, что он взбесится в чужой стране, приревнует на пустом месте, что нас не поймут, что некому будет помочь. После того, как Андрея выгнали из города, я вообще никуда не выбиралась.
Сейчас я стояла в коридоре особняка человека, который выиграл меня в карты, и собиралась лететь с ним в Италию.
Я спустилась в свою спальню, открыла шкаф и долго смотрела на ровные ряды одежды, которую мне привезли в первый же день. Платья, блузки, джинсы, свитера, пальто — всё новое, дорогое, не мной выбранное. Мария, словно почувствовав что-то, заглянула в дверь.
— Слышала, Вы уезжаете, — сказала она, проводя руками по фартуку. — Помочь собраться?
— Да, пожалуйста, — ответила я. — Я не знаю, что брать. Он сказал, там тепло.
Она помогла мне отобрать несколько вещей: лёгкие джинсы, две блузки, шёлковое платье на случай, если будет куда-то выход, тёплый кардиган на вечер. Отдельно положила чёрное кружевное бельё, которое я ни разу не надевала. Оно висело в шкафу с первого дня, и я каждый раз отводила взгляд, когда натыкалась на него.
Вечером я долго не могла уснуть. Лежала в темноте на огромной кровати, смотрела в потолок, где лунный свет чертил причудливые узоры, и думала о завтрашнем дне. О том, как впервые за пять лет поднимусь в небо. О том, что увижу город, где никто меня не знает. О том, что буду рядом с ним — в чужой стране, в чужом городе, в чужом номере отеля. Страх смешивался с каким-то странным предвкушением, которому я не хотела давать имя.
---
Чёрный внедорожник с тонированными стёклами ждал у крыльца. Дамир уже сидел на заднем сиденье, когда я спустилась. Водитель загрузил чемодан в багажник, и мы тронулись. Я смотрела в окно, как за стеклом проплывают забор, камеры, идеально подстриженные газоны. Ворота открылись, и мы выехали на дорогу.
Свет фар горел ровным жёлтым светом, отражаясь в лужах после ночного дождя. Водитель вёл машину уверенно, без лишних манёвров. Я гуглила достопримечательности Милана, рассматривала сотни фото с видами, читала статьи и отзывы. Дамир молчал, смотрел в свой телефон, иногда печатал что-то. Я украдкой разглядывала его профиль — жёсткую линию челюсти, прямой нос, едва заметную седину на висках. Он казался спокойным, почти расслабленным, но я уже научилась замечать его напряжение в том, как сжимались его пальцы.
Внуково встретил нас тишиной терминала бизнес-авиации. Мы въехали на территорию через отдельный шлагбаум — охранник, мельком взглянув на номер машины, кивнул и открыл проезд. Водитель остановился у стеклянных дверей. Нас уже ждали — молодой человек в форме, с безупречной выправкой, проводил внутрь.
Кожаные кресла, низкие столики с глянцевыми журналами, мягкий ковёр на полу. Никаких очередей, никаких стоек регистрации, никакой суеты. Сотрудник проверил документы, что-то отметил в планшете и сообщил, что самолёт готов. Весь процесс занял не больше десяти минут.
— Идём, — сказал Дамир, убирая телефон.
Мы вышли на лётное поле. Небо над головой было бледно-голубым, почти прозрачным. Вдали взлетал какой-то лайнер, огни мигали в такт гулу двигателей. А перед нами стоял бизнес-джет — серебристо-белый, с длинными крыльями и двумя турбинами по бокам. Трап уже опустили, и стюардесса в синей форме ждала у входа.
Мы поднялась по ступенькам. Внутри салон оказался просторнее, чем я ожидала. Кожаные кресла кремового цвета, расположенные по два с каждой стороны прохода. Между ними столики из тёмного дерева с инкрустацией по краям. В конце салона — диван, накрытый пледом, и отдельная зона с четырьмя креслами вокруг круглого стола. Всё сияло чистотой, пахло кожей и каким-то лёгким цветочным ароматом, который я не могла определить.
— Выбирай место, — бросил Дамир, снимая пальто и передавая стюардессе.
Я села у окна, ближе к хвосту. Дамир расположился напротив, через проход. Стюардесса предложила шампанское, но мы оба отказались. Я попросила зелёный чай, он - чёрный кофе. Чай принесли в тонкой фарфоровой чашке с золотым ободком, на блюдце лежала маленькая печенька в форме полумесяца.
Двигатели загудели, самолёт покатил к взлётной полосе. Я пристегнулась, вцепилась пальцами в подлокотники. Дамир усмехнулся.
— Боишься?
— Нет, — соврала я, хотя внутри всё сжалось.
Взлёт оказался мягким, почти незаметным. Только лёгкое давление в груди и в ушах, а потом быстрое мелькание огней за стеклом. Москва осталась внизу — постепенно уменьшающееся серое пятно в сетке дорог и фонарей. Самолёт набрал высоту, и за иллюминатором открылось ярко-синее, бесконечное, чистое небо. Внизу лежали плотные, белые, похожие на вату облака.
Я смотрела на них, заворожённая. В последний раз я летала на самолёте пять лет назад, когда сбежала из Питера в Москву. То был дешёвый рейс со взлётом в час ночи, старые кресла и плачущий ребёнок сзади. Я сидела у окна, смотрела в темноту и думала, что начинаю новую жизнь. Как же я ошибалась.
Сейчас я сидела в частном самолёте, пила зелёный чай из фарфоровой чашки и смотрела на облака. И понятия не имела, куда лечу на самом деле.
Дамир работал на ноутбуке, изредка бросая взгляд на меня. Стюардесса предложила варианты обеда, и я выбрала небольшой перекус. Мне принесли маленькие сэндвичи с лососем и авокадо, тарелку с нарезанными фруктами, йогурт в стеклянной баночке. Я ела медленно, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. В этом самолёте, на этой высоте, в отрыве от земли и от особняка, я почти поверила, что свободна.
Через три с половиной часа пилот объявил о снижении. Я посмотрела в иллюминатор на раскинувшуюся равнину. Аккуратные квадраты полей, тёмные пятна городов, извилистые ленты рек. Солнце стояло высоко, воздух за стеклом казался прозрачным и тёплым. Где-то вдалеке блеснули Альпы — белые шапки на фоне голубого неба.
Самолёт зашёл на посадку. Аэропорт Мальпенса выглядел огромным — взлётные полосы, здания терминалов, ряды самолётов. Но нас встречали не у общего выхода. Машина подъехала прямо к трапу — чёрный Майбах с тонированными стёклами, блестящий, как зеркало. Водитель, мужчина в тёмном костюме и белых перчатках, открыл дверь и что-то сказал по-итальянски. Дамир ответил короткой фразой, и мы сели в машину.
— Отель Булгари, — сказал он водителю, и мы тронулись.
Дорога от аэропорта до города заняла около сорока минут. Я смотрела в окно, жадно впитывая новые виды. Итальянские виллы с черепичными крышами, кипарисы, выстроившиеся в ряд вдоль шоссе, рекламные щиты на незнакомом языке. Потом начался пригород — жилые дома с коваными балконами, маленькие кафе с вывесками, которые я не могла прочитать, но всё равно ощущала вкус еды просто от одного их красочного вида. Узкие городские улочки, старинные здания с облупившейся штукатуркой, автомобили, припаркованные в два ряда. Водитель лавировал в потоке, не нарушая спокойствия.
Отель Булгари оказался не таким, как я представляла. Никакой вычурной роскоши, никаких золотых статуй и кричащих люстр. Светлое здание, утопающее в зелени, стояло в тихом переулке недалеко от центра. Вход скромный, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. Портье открыл дверь, и мы вошли в холл.
Темный паркет, много цветов и зелени в стеклянных вазах. Свет мягкий, золотистый, струящийся из приглушенных светильников. Нас встретил менеджер — высокий итальянец в строгом костюме, с безупречной укладкой и улыбкой, которая не выглядела натянутой.
— Добро пожаловать, синьор Волков, — сказал он по-английски с лёгким акцентом. — Ваш номер готов.
Он лично проводил нас до лифта с зеркальными стенами и кожаной обивкой Лифт поднимался мягко, почти бесшумно. Мы поднялись на последний этаж. Дверь медленно разъехалась, и я замерла на пороге.
Президентский люкс. Огромные комнаты, залитые светом, панорамные окна от пола до потолка. Вдалеке виднелся шпиль готического собора, такой же острый и нереальный, как на открытках. Гостиная: белый рояль в углу, диваны из тёмно-синего бархата, кофейный столик из дерева, на нём ваза со свежими пионами. Картины на стенах явно не были репродукцией.
Я зашла в ближайшую спальню. Кровать, застеленная льняным бельём цвета слоновой кости, казалась облаком. Подушек восемь штук, разных размеров и форм. На тумбочке стоял букет белых роз в высокой вазе.
Ванная комната была огромной. Чёрный мрамор, золотые смесители, две раковины. В центре — джакузи на двоих, рядом душ с тропическим дождём и панелью управления. Пушистые, белые полотенца, сложенные пирамидками. Косметика от Булгари — флаконы из тёмного стекла с золотыми крышками, выстроенные в ряд на мраморной полке. Зеркала в полный рост, с подсветкой по краям.
Я прошла к окну, коснулась пальцами прохладного стекла. Кое-где были видны терракотовые крыши, старые башни, узкие улочки, которые изгибались, как змеи. Где-то играла музыка, слышался звон посуды, смех. Обычный день в чужом городе. А для меня — первый день за пять лет, когда я почувствовала, что мир за решеткой, которую я воздвигла сама, существует на самом деле.
— Твоя карта, — Дамир протянул мне тонкий пластик.
Я взяла карту, повертела в пальцах. Обычная банковская карта, ничем не примечательная, но я знала, что за ней стоит. Возможность купить всё, что захочу. Впервые в жизни. И это почему-то пугало больше, чем пустой кошелёк.
— Спасибо, — сказала я тихо.
— Не благодари. Это не подарок, а необходимость.
Он ушёл в кабинет, достал ноутбук, начал кому-то звонить. Я осталась у окна, глядя на чужой город. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. Крыши домов загорались, стёкла отражали свет, и где-то там, внизу, текла жизнь.
Я распаковала чемодан, развесила вещи в просторном шкафу, положила расческу в ванной. Всё делала медленно, наслаждаясь каждой секундой, каждым новым запахом, каждым прикосновением к поверхностям и стенам. Когда Дамир закончил разговор, я уже сидела в кресле у окна с бутылкой воды, которую нашла в обеденной зоне.
— Завтра у меня встречи до обеда, — сказал он, садясь напротив. — Ты побудешь в номере или хочешь погулять?
— Погулять, — ответила я быстрее, чем успела подумать.
— Хорошо. Я попрошу знакомую показать тебе город. Она живёт здесь.
Я кивнула, не спрашивая, кто эта знакомая. Не захотелось портить один из самых лучших дней своей жизни.

----------

Глава 16

Глава 16
Утро в Милане началось с солнечного света, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Я открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Но точно не в своей спальне в особняке. Потом память вернулась: Милан, отель, люкс на последнем этаже. Моя отдельная спальня с окном во внутренний двор, где росло много зелени.
Я села на кровати, ещё раз огляделась. Кровать с высоким изголовьем из тёмного дерева, застеленная льняным бельём с едва заметной вышивкой. Напротив — длинное зеркало в резной раме, под ним туалетный столик с круглой лампой. Тишина стояла оглушительная.
Встала, накинула халат, который нашла в шкафу, и вышла в гостиную. Там было пусто. Створки панорамных окон были распахнуты, и свежий утренний воздух смешивался с ароматом цветов с кофейного столика. На столе в обеденной зоне был сервирован завтрак: кофейник, две чашки, круассаны в плетёной корзинке, джем, мёд, нарезанные фрукты, сырная и мясная тарелочки. Рядом лежала записка, набросанная резким почерком: "Я в кабинете. Завтракай".
Я налила кофе, откусила хрустящий, масляный, тающий во рту круассан. Ела медленно, любуясь окружающим интерьером при дневном свете. Из рабочего кабинета, который прятался за дверью слева от входа, доносился невнятный голос. Дамир разговаривал по телефону.
После душа переоделась в джинсы и светлый свитер, расчесала волосы, подкрасила ресницы. Косметики взяла с собой минимум — не хотела выглядеть так, будто пытаюсь произвести впечатление.
Дамир вышел из кабинета в тот момент, когда я застёгивала ремешок часов. Чёрные брюки, белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, пиджак переброшен через плечо. Свежий, собранный, с лёгкой небритостью.
— У меня встреча скоро, — сказал он, окидывая меня взглядом. — Идем, познакомлю тебя с Викторией, она покажет тебе город.
— Хорошо, — ответила я.
Мы спустились на первый этаж. Ресторан отеля находился в отдельной стеклянной пристройке, выходящей в маленький сад с оливковыми деревьями в кадках. Нас провели к столику у окна. Дамир заказал себе чашку кофе.
Минут через пять к нам подошла молодая женщина. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, уложенными мягкой волной. На ней было кремовое пальто нараспашку, под ним облегающее платье цвета слоновой кости. Туфли на тонкой шпильке, сумка через плечо — небольшая, из матовой кожи, без видимых логотипов.
Дамир встал, приобнял ее одной рукой, здороваясь. Та расцвела в улыбке.
— Виктория, — представил ее Дамир. — Моя старая знакомая. Она составит тебе компанию, пока я на встречах.
Виктория протянула мне руку. Ладонь у неё оказалась тёплой и сухой, рукопожатие уверенным.
— Приятно познакомиться, Алиса, — сказала она с лёгким акцентом.
— Мне тоже, — ответила я.
Дамир посмотрел на часы, кивнул Виктории, бросил мне короткое "увидимся вечером" и вышел из ресторана. Мы остались вдвоём. Виктория села на его место, заказала зелёный чай.
— Ты никогда не была в Милане? — спросила она.
— Нет, — призналась я.
— Тогда мне есть, что тебе показать.
Она говорила спокойно, без лишнего любопытства. Я разглядывала её украдкой. Красивая, уверенная, с той спокойной, естественной грацией, которая даётся только привычкой к роскоши. У неё были яркие голубые глаза, правильные черты лица, ухоженная кожа.
Ревность поднялась из глубины души, острая и непривычная. Я не имела на неё права. Он не мой мужчина, я не его женщина. Мы просто… что? Я не знала, как назвать то, что между нами происходило. Но внутри закипало.
— Не смотри на меня так, — сказала Виктория через некоторое время, отставляя чашку. — Я замужем, у меня двое детей. Мы с мужем давние друзья Дамира. Он попросил меня помочь, чтобы ты не скучала.
Я вспыхнула. Стыд смешался с облегчением.
— Извини, — сказала я. — Я не…
— Всё нормально, — перебила она мягко. — Я понимаю. Пойдём, покажу тебе город.
Мы вышли из отеля, решив пройтись по центру пешком. Виктория повела меня по узким миланским улочкам, вымощенным тёмным камнем, который блестел после ночного дождя. Мы шли мимо старинных зданий с коваными балконами, на некоторых ещё сохранилась лепнина в виде львиных голов и женских фигур. Из кофеен тянуло ароматом свежесваренного кофе и выпечки.
Виктория рассказывала о городе: вот это палаццо шестнадцатого века, а вот эту церковь с фасадом из розового мрамора строили двести лет. Я слушала, рассматривая витрины. Магазины сменяли друг друга: обувные, ювелирные, антикварные. В одном окне стояли мужские манекены в смокингах, в другом — старинные часы в футлярах из красного дерева.
— Дамир сказал, вечером у вас ужин, — Виктория шла рядом, её каблучки задорно стучали по брусчатке. — Я так понимаю, тебе нужно красивое платье.
— У меня есть платье, — возразила я.
Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.
— В Милане, дорогая, даже горничные в отелях одеваются с иголочки. Не обижайся, но, если ты хочешь выглядеть действительно шикарно, лучше купить что-то здесь. Дамир не из тех, кто экономит на таких вещах. Но сначала нам нужно в салон.
Я не стала спорить. Мы свернули в переулок, где фасады зданий были лишь немногим скромнее. Салон красоты оказался в старинном здании с высокими потолками и лепниной на стенах. Белый мраморный пол, зеркала в резных рамах от пола до потолка, тихо играла музыка.
Нас встретила хозяйка — итальянка среднего возраста, с идеальной укладкой и маникюром, который даже на расстоянии выглядел произведением искусства. Она говорила быстро и много, активно жестикулировала, и Виктория переводила суть: стрижка, укладка, макияж, маникюр, педикюр. Я кивнула. У меня не было ни малейшего желания спорить.
Мастер по стрижке оказался молодым мужчиной с татуировкой на шее и очень внимательными глазами. Он долго рассматривал мои волосы, перебирал пряди, что-то бормотал на итальянском, вздыхал. Потом взял ножницы, и я закрыла глаза. Волосы падали на пол, лёгкие, почти невесомые. Он работал быстро, иногда останавливался, смотрел, снова стриг. Когда закончил, выдохнул и громко воскликнул что-то. Волосы стали короче на несколько сантиметров, но не потеряли объём, а наоборот, легли мягкой волной, обрамляя лицо. А после укладки даже цвет стал будто глубже — тёмно-русый с золотистыми бликами, которых я раньше не замечала.
Женщина, которая наносила макияж, долго выбирала тональный крем, пробовала на запястье, смешивала оттенки. Потом наносила тонкими слоями, вбивая подушечками пальцев. Глаза подвела чёрным карандашом, но так мягко, что линия почти сливалась с ресницами. На скулы легли румяна персикового оттенка, на губы — прозрачный блеск. Я смотрела в зеркало и с трудом себя узнавала.
Для маникюра был выбран прозрачный, с лёгким розовым отливом лак. Педикюр занял немного времени, но массаж после него растянулся на добрых двадцать минут — я чуть не заснула в кресле.
Всё это заняло почти два часа. Виктория все это время была рядом, тоже обновляя укладку и маникюр. И почти безостановочно щебетала. О детях, о подругах, о том, как тяжело пришлось привыкать ко всему первое время. Когда мы вышли из салона, у меня было чувство, что я знаю ее и ее семью много лет.
— Теперь платье, — сказала она. — Поехали на Монтенаполеоне.
Улица Монтенаполеоне оказалась узкой, но шикарной. Витрины сияли, манекены застыли в изящных позах, продавцы в белых перчатках стояли у входов. Мы зашли в несколько бутиков, но везде было не то — слишком коротко, слишком открыто, слишком блестяще. Виктория качала головой, говорила "нет" и выводила меня на улицу.
Наконец мы зашли в маленький магазинчик с тёмным деревянным фасадом. На вешалках висели вещи, которые не кричали о своей дороговизне, но выглядели так, будто их шили на заказ для королевских особ. Продавщица лет пятидесяти в чёрном классическом платье и с ниткой жемчуга на шее посмотрела на меня, потом на Викторию, и что-то произнесла мягким, грудным голосом. Я представила в ее руке мундштук с длинной сигаретой – образ был бы завершен.
— Она говорит, у тебя великолепная фигура, — перевела Виктория. — Сейчас принесёт несколько вариантов.
Она принесла три платья. Первое — шёлковое, цвета шампань, с запАхом и длиной до колена. Я померила, вышла. Виктория покачала головой.
— Слишком просто, — сказала она. — Коктейльное, не для ужина с Дамиром.
Второе — кружевное, чёрное, с длинными рукавами и закрытой спиной. Оно сидело идеально, но я чувствовала себя в нём неуютно.
— Нет, — сказала Виктория за меня.
Надела третье платье — тёмно-синий шелк, длиной почти до пола, с открытой спиной и рукавом три четверти. Продавщица помогла мне расправить ткань. Я вышла из примерочной, и Виктория одобрительно кивнула.
— Вот это идеально, — сказала она. — Повернись.
Я медленно повернулась. Шёлк струился, переливался в свете ламп, открытая спина дарила ощущение беззащитной женственности, которую я не умела толком объяснить. Платье облегало талию, бедра, но не сковывало движений.
— Берём, — решила Виктория.
Туфли нашли в соседнем магазине — лодочки на шпильке, такого же тёмно-синего цвета, с бархатными мысками. Они оказались неудобными, непривычными для меня, но красивыми, и я решила, что потерплю ради одного вечера. Клатч выбрали маленький, из матовой кожи, с тонкой золотой цепочкой — чтобы повесить на плечо и забыть о нём.
Когда мы вышли из бутика, я несла пакеты, ощущая себя Золушкой перед балом.
— Спасибо, — сказала я Виктории. — Ты очень помогла, правда.
— Не за что, — улыбнулась она. — Мне было приятно. Ты хорошая девушка, Алиса. Дамир не ошибся в тебе.
Она не стала объяснять, что значит «не ошибся», а я не стала спрашивать. Не объяснять же постороннему человеку неприглядную суть наших с Дамиром отношений.
Я вернулась в отель около пяти. В номере было пусто — Дамир ещё не пришёл. Повесила платье в шкаф, поставила туфли на полку, положила клатч на столик. Потом долго стояла у зеркала в ванной, разглядывая своё отражение. Волосы блестели, кожа светилась, глаза стали ярче — то ли от макияжа, то ли от того, что я впервые за долгое время чувствовала себя красивой.
Прошла босиком по мягкому ковру к креслу у окна. Села, поджав ноги. Где-то внизу играла музыка, смеялись люди, звякали бокалы. А я сидела в номере отеля и ждала мужчину, который выиграл меня в карты. Усмехнулась...
Дверь в коридоре щёлкнула. Я обернулась. Дамир вошёл, скинул пальто на спинку стула, прошёл в гостиную. Увидел меня, кивнул:
- Через полчаса выходим.

----------

Глава 17

Глава 17
Я стояла перед зеркалом в своей спальне и смотрела на молодую женщину, которая смотрела на меня в ответ. Сознание слегка опаздывало с осознанием того, что эта красавица с легкой улыбкой и задумчивым взглядом – я. Тёмно-синий шелк струился по телу, открытая спина начиналась чуть ниже лопаток и заканчивалась у самого копчика. Я провела ладонью по ткани — прохладной, нежной, которая переливалась при каждом движении. Туфли на шпильке делали меня выше на десять сантиметров, и я чувствовала себя неустойчиво и почти беззащитно.
Волосы лежали идеально, макияж подчеркивал и усиливал яркость глаз, делал губы чуть ярче. Я наклонилась ближе к зеркалу, разглядывая себя. В уголках глаз затаилась неуверенность, которую не скрыть никакой косметикой. Я не привыкла к таким платьям. Не привыкла, чтобы на меня смотрели. Не привыкла быть настолько ошеломляюще красивой. Я и не знала, что могу.
— Ты готова? — голос Дамира раздался из гостиной.
Я взяла клатч, глубоко вдохнула и вышла.
Он стоял у окна в тёмно-сером костюме, белой рубашке и без галстука. Пиджак сидел идеально, подчёркивая широкие плечи. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать. Ни удивления, ни одобрения — просто взгляд, который задержался чуть дольше обычного.
— Идём, — сказал он и направился к двери.
Мы спустились на лифте, вышли в холл. К подъезду подкатил чёрный Мерседес. Портье распахнул передо мной дверь, и я аккуратно села на заднее сиденье, стараясь не помять платье и выглядеть при этом максимально изящно. Ну, я пыталась, а что уж вышло на самом деле, не знаю.
Машина поехала по узким улицам. За окном проплывали старинные здания с подсветкой, витрины магазинов. Люди сидели в ресторанчиках, пили вино, смеялись. Милан жил своей ночной жизнью, и я была частью этой жизни хотя бы на один вечер.
Ресторан оказался на втором этаже старинного палаццо. Мы поднялись по широкой лестнице с коваными перилами, и нас встретил метрдотель — седой мужчина в смокинге, с безупречными манерами. Он что-то сказал на итальянском, Дамир ответил короткой фразой, и нас провели к столику у окна.
Ладонь Дамира лежала на моей обнаженной спине. Когда его тёплые, сухие, уверенные пальцы коснулись моего позвоночника, я вздрогнула. Не от холода. От того, как его рука лежала на мне — собственнически, спокойно, будто имела на это абсолютное право.
Кожа под его ладонью горела. Я чувствовала каждую линию его пальцев, каждый миллиметр прикосновения. Дыхание перехватило, и я сделала шаг вперёд, чтобы он убрал руку, но он этого не сделал. Он убрал её только тогда, когда я уже присела на стул, и его пальцы медленно скользнули по моей спине напоследок, будто нехотя отрываясь.
Я подняла на него глаза. Он стоял напротив, смотрел на меня с легкой усмешкой. Он знал, что я чувствовала.
— Сама выберешь? — спросил он, садясь.
Я взяла меню — тяжёлое, в кожаном переплёте, с золотым тиснением. Внутри всё было на итальянском, и я не понимала ни слова. Названия блюд звучали красиво, но ничего не говорили мне. Я листала страницы, чувствуя, как подступает растерянность.
— Я тут ничего не понимаю, — призналась я тихо.
— Закажу за обоих, — ответил он и жестом подозвал официанта.
К нам подошел парень в белой рубашке и чёрном фартуке, с блокнотом в руке. Дамир заговорил с ним бегло, уверенно. Он перечислял блюда, уточнял что-то про вино. Я смотрела на него и не узнавала. В этом городе, в этом ресторане, за этим разговором он казался другим — не холодным, закрытым хозяином особняка себе на уме, не тюремщиком, а просто мужчиной, который знает, чего хочет, и умеет это получать.
Официант кивнул, забрал меню и ушёл. Дамир перевёл взгляд на меня.
— Антипасти — ассорти из вяленых томатов, пармской ветчины и дыни, моцарелла с базиликом. Потом ризотто с белыми трюфелями. Сейчас сезон, это лучшее, что можно попробовать в Милане. На горячее дорада с овощами гриль. На десерт тирамису. Белое вино.
— Ты здесь не в первый раз? — спросила я.
— Раньше часто бывал, — ответил он. — Давно не был.
Я не стала спрашивать, с кем он бывал раньше. Не хотела знать.
Подошедший официант открыл бутылку вина, налил немного Дамиру в бокал. Он попробовал, кивнул, и бокалы наполнили до половины. Вино оказалось лёгким, с фруктовым ароматом и длительным послевкусием. Я сделала глоток, чувствуя, как тепло медленно укутывает тело.
Антипасти принесли на большом деревянном блюде. Тонкие, почти прозрачные ломтики ветчины, сладкая дыня, маленькие шарики моцареллы, политые оливковым маслом, вяленые томаты, которые взрывались во рту пряным вкусом. Я ела медленно, наслаждаясь каждым потрясающе вкусным кусочком. Дамир почти не прикасался к еде, только пил вино и смотрел на меня.
— Почему ты привёз меня сюда? — спросила я, откладывая вилку.
— В ресторан?
— В Милан. На ужин. Зачем всё это? — я обвела рукой зал, окна, огни города. — Ты мог оставить меня в особняке. Как обычно.
Он молчал. Я смотрела на его лицо, как всегда спокойное и непроницаемое. Только глаза чуть сузились, будто он решал, стоит ли отвечать.
— Я так решил, — сказал он наконец.
— Это мало для объяснения.
— Для тебя — возможно. Для меня достаточно.
Я чувствовала, как внутри закипает злость. Знакомая, привычная злость, которая помогала мне выживать последние пять лет. Но сейчас она была не глухой, не холодной, в этот самый момент я ощущала её трансформацию в горячий гнев.
— Ты привёз меня в другую страну, поселил в роскошном отеле, нарядил, кормишь в дорогом ресторане, — перечисляла я тихо, стараясь не переходить на шипение. — Но я не понимаю, зачем. Я не твоя девушка. Не твоя любовница. Я вещь, которую ты выиграл в карты. Ты сам так сказал.
Он поставил бокал, подался вперёд, и его лицо оказалось ближе, чем я ожидала.
— Ты хочешь правду? — спросил он приглушенно.
— Да.
— Я без понятия, зачем я это делаю. — Его голос приобрёл низкий, вибрирующий оттенок с хрипотцой. — Разумного объяснения этому нет. Не знаю, почему не оставил тебя в Москве.
Он откинулся на спинку стула, взял бокал, сделал большой глоток. Разговор был окончен. Я поняла, что большего от него сегодня не добьюсь.
Принесли ризотто. Рис с белыми трюфелями и тёртым пармезаном. Запах стоял умопомрачительный. Глаза от удовольствия закрылись сами собой. Я не ела ничего подобного никогда в жизни.
— Вкусно? — спросил Дамир.
— Очень, — ответила я, открывая глаза.
Он чуть улыбнулся — уголками губ, едва заметно, но я увидела.
Дораду подали целиком, запечённую с лимоном и розмарином. Кожа хрустела, мясо таяло во рту. Овощи гриль — цукини, баклажаны, сладкий перец — были приправлены бальзамическим уксусом. Я ела и чувствовала, как напряжение уходит, сменяясь странным покоем.
Тирамису оказался не таким, как в московских ресторанах, а более нежным, с горьковатым привкусом какао и кофе, с кремом, который таял на языке. Я доела до конца и отодвинула тарелку.
— Спасибо, — сказала я. — Это было очень вкусно.
— На здоровье, — ответил он.
Мы вышли из ресторана около одиннадцати. Милан сиял огнями, улицы стали тише, но не были пустынны. Люди сидели в барах, курили у входов, смеялись. Подъехало такси, и мы поехали в отель.
В машине мы не разговаривали. Только смотрели на огни за окном и молчали.
В номере я прошла в свою спальню, сняла туфли, повесила платье в шкаф. Долго стояла под душем, смывая косметику, запах ресторана, чужого города. Вода была горячей, пар запотевал зеркала, и я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как тело расслабляется.
Надела тонкую ночнушку, выключила свет и легла в кровать. За окном было темно, только редкие огни мигали где-то вдали.
Время тянулось медленно. И я уже начала засыпать, когда услышала шаги в гостиной. Лёгкие, почти бесшумные. Потом открылась дверь в мою спальню.
Я не открыла глаза. Не пошевелилась. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что он услышит.
Кровать прогнулась под его весом. Он лег сзади, положил неожиданно тяжёлую ладонь на моё бедро. Медленно повел руку вверх, окончательно поднимая и так задравшуюся сорочку. Оглаживал бедро, талию, сжал осторожно, но уверенно грудь. И это было так томительно сладко, что я не стала сопротивляться возникшему желанию потянуться в неге под его горячей, требовательной рукой и качнуть бедрами, прижавшись к его напряженному, горячему паху.
Он выдохнул мне в шею, захват на талии стал жестче. Рука поползла ниже, огладила живот. Переместилась по бедру к ягодицам, сжала, отпустила, нырнула ниже. Я тихо застонала, почувствовав его пальцы там, где нуждалась в них больше всего. И сильнее постаралась прижаться к ним, к нему.
Дамир слегка отстранился, чем вызвал мой протест, звук вырвался странный, похожий на мяуканье обиженной кошки. На что он принялся горячо вылизывать меня возле уха, одновременно шелестя фольгой.
Приподнял моё бедро выше, согнув колено, и медленно вошел, впечатываясь в меня сзади. Дышал хрипло, тяжело, целуя куда доставал. Его толчки выбивали из меня стоны, сдерживать их не было ни сил, ни желания. Я облизывала пальцы его руки, просунутой мне под шею, а он второй рукой ласкал меня снизу, стискивал налитую грудь.
Я достигла пика первой, коротко вскрикнув и вцепившись зубами в его большой палец. Через несколько толчков он содрогнулся, хрипло выдохнул и отстранился.
Я развернулась в его объятиях. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня — жёсткое, напряжённое, с горячим блеском в глазах. Он смотрел на меня, а я не могла отвести взгляда…
Утром я проснулась одна. Подушка рядом была примята, простыни остыли. Только лёгкий запах его парфюма остался на ткани. Я уткнулась лицом в подушку, на которой он лежал, и глубоко вдохнула.

----------

Глава 18

Глава 18
В постели было уютно до невозможности. Я потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашнего. Приподнялась. На тумбочке не было никакой записки, только стакан воды, который я поставила перед сном.
Я села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Обида пришла не сразу. Он мог хотя бы написать. Что-то вроде «до вечера». Но нет. Подобное внимание - ничтожная малость, но и она не свойственна Дамиру Волкову. Он уходит, когда считает нужным, и не отчитывается ни перед кем.
Я заставила себя встать, накинула халат и вышла в гостиную. Там было пусто и тихо. Только на столе стоял поднос с завтраком на одну персону. Я налила кофе, откусила сэндвич, но вкуса почти не почувствовала. Жевала механически, глядя в окно.
После завтрака приняла душ, одела юбку до колен и легкий свитер. Волосы расчесала и оставила распущенными. Макияж делать не стала, только увлажнила лицо кремом и нанесла блеск для губ. В зеркале отражалась девушка с грустными глазами. Я отвернулась от неё, накинула тонкое пальто и вышла из номера.
В холле отеля портье пожелал мне доброго утра. Я улыбнулась в ответ и вышла на улицу.
Воздух был прохладным, но не холодным. Небо радовало синевой, только у горизонта висели лёгкие ватные облачка. Я свернула налево, потом направо, потом ещё раз направо — не разбирая дороги, просто шла туда, куда вели ноги. Заблудиться не боялась. В конце концов, всегда можно взять такси и назвать отель.
Узкие улочки сменялись широкими проспектами, старинные здания — современными стеклянными офисами. Я разглядывала вывески, витрины, людей. Женщины в пальто и туфлях на каблуках спешили по делам, мужчины в костюмах пили кофе у стоек, дети в школьной форме смеялись, бегая за родителями. Обычное утро в чужом городе.
Минут через двадцать я вышла к небольшой площади. В центре бил фонтан — невысокий, с круглой чашей из светлого камня. Вода переливалась на солнце, разбрасывая блики по брусчатке. Вокруг фонтана стояли скамейки, и я села на свободную, положив сумку на колени.
Площадь была полупустой. Несколько пожилых итальянцев сидели в тени деревьев, разговаривая друг с другом или читая книги. Мама с коляской кормила ребёнка из бутылочки. А в дальнем углу, у края фонтана, трое детей гоняли голубей.
Они были маленькими, лет пяти-шести, не больше. Две девочки и мальчик в ярко-синей куртке. Они бегали за голубями, размахивали руками, смеялись, а птицы взлетали, делали круг и снова садились на то же место. Дети не сдавались. Один голубь оказался особенно наглым — он сидел на бортике фонтана и даже не думал улетать, только косился на детей чёрным блестящим глазом. Мальчик подкрался к нему сзади, протянул руку, и голубь взлетел в последний момент, обдав его облаком пыли и мелких перьев. Дети засмеялись так заразительно, что я засмеялась в ответ.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разжимается тугая пружина, о которой я и не подозревала до этого момента. Вчерашняя ночь была прекрасной. Я буду ее вспоминать и не отпущу быстро, я знала это. А утро пускай уходит в прошлое, где ему и место. Здесь, на этой площади, под солнечным светом, под счастливый детский смех, я ощущала себя обычной девушкой, которая просто сидит на скамейке и совершенно ни о чём не жалеет.
Щелчок.
Я вздрогнула, повернула голову. В нескольких шагах от меня стоял пожилой мужчина с фотоаппаратом — старым, кожаным, с большим объективом. Седые волосы, аккуратная бородка. Тёмные брюки и светло-серая рубашка, легкая куртка с закатанными рукавами. Он смотрел на меня поверх камеры и улыбался.
— Scusa. Sei così bella alla luce del mattino. (ит. – «Прости. Ты так прекрасна в утреннем свете» - прим. автора)
Я не поняла ни слова, покачала головой.
— Извините, я не говорю по-итальянски, — ответила я по-русски, на всякий случай.
Он улыбнулся шире и перешёл на русский — с лёгким акцентом, но почти без ошибок.
— Зато я говорю по-русски. Бабушка моя была русской. В доме всегда говорили на двух языках. Так что не удивляйтесь.
Я улыбнулась в ответ, но настороженность осталась.
— Вы меня фотографировали?
— Да, — он опустил камеру, она осталась висеть на шее. — Засмотрелся. Сидите так спокойно, взгляд умиротворенный, смотрите на детей, улыбаетесь. Солнце падает на волосы, на плечи. Я не удержался. Простите, если нарушил Ваше уединение.
Он говорил мягко, с каким-то старомодным достоинством. В его глазах не было ничего, кроме доброжелательного любопытства. Я выдохнула.
— Ничего страшного, — сказала я. — Просто неожиданно.
— Меня зовут Энрико, — представился он, чуть склонив голову. — Я фотограф. А Вас?
— Алиса.
— Красивое имя. — Он присел на скамейку рядом, но не слишком близко, оставляя расстояние. — Вы туристка?
— Можно сказать и так, — ответила я уклончиво.
— В Милане впервые?
— Да.
— И как Вам город?
— Красивый. Но я мало что видела, только центр.
Энрико кивнул, задумался на секунду.
— Я как раз собирался идти на небольшую выставку. Современное искусство, местные художники. Недалеко отсюда. Хотите составить мне компанию? Заодно покажу город немного.
Я колебалась. Внутри боролись осторожность и любопытство. Этот очень пожилой мужчина казался безобидным, но последние годы меня научили не доверять людям слишком быстро. С другой стороны, что может случиться средь бела дня в центре Милана? Улыбнувшись, я кивнула.
— Хорошо. С удовольствием.
Мы встали, и Энрико повёл меня через площадь в узкий переулок. По дороге он рассказывал о Милане — не как экскурсовод, а как человек, который любит этот город и знает его тайные уголки. Вот здесь, в этом дворике, снимали сцену фильма с Марчелло Мастроянни. А вот в этом здании жила знаменитая оперная певица, которая выходила на балкон каждое утро и пела арии для соседей. Я слушала и улыбалась. Впервые за долгое время мне было очень легко.
Выставка располагалась в маленькой галерее на первом этаже старинного палаццо. Помещение было светлым, с высокими потолками и белыми стенами. Картины висели на тонких лесках, отчего казалось, что они парят в воздухе. На полу - тёмный паркет, натёртый до блеска. В углу стоял столик с бокалами и бутылками воды.
Энрико представил меня хозяйке — женщине лет сорока в чёрном платье и с крупными серебряными серьгами в ушах. Она говорила, он переводил. Потом мы остались вдвоём, и он повёл меня вдоль стен.
Первая картина была огромной — метра два в высоту. Акрил на холсте, тёмно-синий фон, и на нём яркие, почти неоновые мазки жёлтого, оранжевого, красного. В центре угадывалась женская фигура — расплывчатая, будто сотканная из света.
— Что Вы видите? — спросил Энрико.
— Женщину, — ответила я. — Которая пытается вырваться из темноты. Или, наоборот, уйти в неё. Не пойму.
— Хорошее наблюдение, — кивнул он. — Художница — молодая итальянка, она пережила тяжёлый развод. Говорит, что рисовала эту картину три месяца, переписывала её семь раз. В итоге оставила так. Потому что неопределённость тоже часть жизни.
Я задержалась у картины, всматриваясь в детали. Жёлтые мазки были нанесены так плотно, густо, что кое-где краска застыла рельефными каплями.
Следующее полотно оказалось маленьким, почти миниатюрным. Масло, тёплые землистые тона: коричневый, охра, терракотовый. На нём был изображён старый стул, стоящий у пустой стены. Простой деревянный стул с отломанной снизу ножкой, подпёртый кирпичом.
— Это работа пожилого художника из Турина, — пояснил Энрико. — Он пишет только предметы, которые потеряли свою функцию. Сломанные часы, пустые клетки, треснувшие зеркала. Говорит, что в них больше жизни, чем в новых вещах.
— Интересная философия, — заметила я. — О, Вы посмотрите на свет! Как он падает на спинку и сиденье. Видите? Будто кто-то сидел на нём и ушёл, а стул всё ещё хранит его тепло.
— Да Вы разбираетесь в живописи, — сказал Энрико, глядя на меня с интересом.
— Немного, — пожала плечами я. — Мама водила меня в музеи. Она говорила, что картины — это застывшее время. Если научиться их читать, можно увидеть то, что люди чувствовали сто, двести, триста лет назад.
— Умная у Вас мама.
— Была, — тихо сказала я.
Энрико не стал спрашивать подробностей. Просто положил руку мне на плечо — легко, по-отечески — и повёл дальше.
Третья картина оказалась абстракцией. Тёмно-зелёный фон, почти чёрный, и на нём хаотичные белые линии, похожие на трещины на льду. Я долго смотрела, и вдруг до меня дошло.
— Это карта! — воскликнула я. — Городская карта. Улицы, перекрёстки, площадь в центре...
— Верно, — Энрико улыбался. — Художник — архитектор по образованию. Он рисует города, которых нет. Выдуманные, но с идеальной топографией. Говорит, что каждый город должен быть красивым, даже если его никто не построит.
— Какой-то печальный оптимизм, — заметила я.
— Может быть. Но мне нравится.
Энрико достал камеру и сделал несколько снимков — не меня, а картин. Я стояла рядом, смотрела, как он ищет ракурс, как прищуривается, как поправляет объектив. В его движениях чувствовалась привычка, наработанная годами.
— Можно Вас сфотографировать здесь? — спросил он. — На фоне этой картины. Вы очень органично с ней смотритесь.
Я кивнула. Он сделал несколько кадров. Я стояла у стены, потом повернулась в профиль, потом посмотрела на него через плечо. Он не командовал, не просил улыбнуться. Просто ждал, когда я приму естественную позу.
— Вы не похожи на туристку, которая позирует у достопримечательностей, — заметил он, опуская камеру.
— А на кого я похожа?
— На человека, который ищет что-то, но сам пока не понял, что именно.
Я промолчала. Потому что он был прав.
---
Мы вышли из галереи, и Энрико повёл меня в сторону центра, к узкой улочке, заставленной столиками кафе. Выбрал одно, с коваными стульями и белыми скатертями, с живыми цветами в горшках у входа. Мы сели за столик у окна, и он заказал что-то официанту.
— Я взял на себя смелость, — сказал он, — выбрал то, что Милан любит больше всего. Не откажетесь?
— Спасибо, — ответила я.
Принесли два блюда с ризотто. Рис был золотистым, почти солнечным — от шафрана, как объяснил Энрико. Текстура казалась нежной, кремовой. Сверху лежала тонкая стружка пармезана, которая медленно таяла от жара.
— Это ризотто миланезе, ризотто по-милански, — сказал он. — Самое простое и самое правильное блюдо нашего города. Готовить его надо уметь, а есть — не торопясь.
Он показал, как правильно брать ризотто вилкой — не резать, а сдвигать «волной», чтобы сохранить воздушность.
— В Италии еда это ритуал, — рассказывал он. — Мы не едим на бегу. Мы садимся, разговариваем, смотрим друг на друга. Иногда обед длится три часа. И это нормально.
— У нас в России тоже так бывает, — ответила я. — Но очень редко. Всегда куда-то спешим.
— Зря спешите. Жизнь слишком коротка, чтобы есть быстро.
Он рассказывал о себе. Родился в Милане, но бабушка — русская, эмигрировала после революции. В доме всегда говорили по-русски, отмечали православное Рождество, пекли блины на Масленицу. Он сам был в России дважды — в Москве и Петербурге. Петербург ему понравился больше: «Там воздух как в старых чёрно-белых фильмах».
Я слушала и всё больше расслаблялась. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу. Просто рассказывал истории — смешные, грустные, странные. О том, как фотографировал мужчину, который сильно опоздал на съёмку, и долго извинялся, так активно жестикулируя, что рассыпал спагетти из пакета. О том, как снимал свадьбу в Вероне, где жених и невеста поссорились прямо перед алтарём, но всё равно поженились, живут вместе много лет и со смехом рассматривают те свои свадебные фото. О том, как потерял свою первую камеру в поезде, а нашёл её через несколько лет на блошином рынке.
— И Вы её купили? — спросила я.
— Купил, — кивнул он. — Заплатил в два раза больше, чем она стоила изначально. Но это была моя камера. Я узнал её по царапинам на корпусе.
Я то смеялась, то растерянно молчала, когда он рассказал, как хоронил жену десять лет назад. Он остался один, без детей, без родственников. Как уходил в работу с головой, и это спасало.
— Мне очень жаль, — сказала я тихо.
— Не надо, — он улыбнулся, но глаза остались грустными. — Это жизнь. Она не спрашивает, готовы мы или нет.
Я смотрела на него и думала о Дамире. О том, что он тоже потерял жену. Тоже остался один. Тоже спасается работой. И никогда об этом не говорит. А этот мужчина, чужой человек, рассказал мне о своей боли легко, без надрыва, как о чём-то, что уже пережито и отпущено.
Энрико снова достал камеру и сделал мой портрет крупным планом, когда я смотрела в окно на прохожих.
— Вы будете очень красиво смотреться в чёрно-белых тонах, — сказал он. — У вас очень выразительные глаза.
---
Мы просидели в кафе почти два часа. Энрико заказал ещё кофе. Я пила и смотрела, как солнце клонится к закату, окрашивая стены домов в золотой и розовый.
— Мне пора, — сказала я наконец. — Спасибо Вам за сегодня.
— Вам спасибо, Алиса, — он взял мою руку и легонько пожал. — Вы подарили мне хороший день. А это дорогого стоит.
Он сделал последний снимок — на прощание, когда я вставала из-за стола, поправляя сумку на плече. Я улыбнулась, махнула рукой и пошла к такси, вся наполненная внутренним светом и теплом.
---
В отель я вернулась около семи. Уставшая, но счастливая, с лёгкой улыбкой.
Дамир стоял у окна в гостиной, с бокалом в руке. Пиджак он уже снял, рукава рубашки закатаны. Увидел меня, и его взгляд скользнул по лицу, по волосам, по одежде — быстрый, оценивающий.
— Хорошо погуляла? — спросил он.
— Да, — ответила я, снимая обувь у порога. — Спасибо.
— С кем? — он поставил бокал на стол, скрестил руки на груди.
Я замерла.
— Откуда ты знаешь, что я была не одна?
Он усмехнулся — коротко, без веселья.
— За тобой следит охрана, Алиса. Сегодня они доложили, что ты гуляла с пожилым мужчиной. Он тебя фотографировал. Потом вы пошли на выставку, потом в кафе.
— Ты следишь за каждым моим шагом? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Я забочусь о твоей безопасности. Это разные вещи.
— Для меня — одно и то же.
Он не ответил. Просто смотрел на меня, и в его глазах не было ни ревности, ни злости — только холодное любопытство.
— Его зовут Энрико, — сказала я, чтобы нарушить тишину. — Он фотограф. Познакомились на площади, где он меня сфотографировал.
— Я знаю, как его зовут, — ответил Дамир. — Охрана его пробила. Энрико Феррари, семьдесят один год. Известный фотограф-портретист. Снимал Феллини, Морриконе, даже Папу Римского. Его работы висят в галереях по всей Европе.
Я ахнула. Слова застряли в горле.
— Что? — переспросила я, хотя слышала всё отлично.
— Ты гуляла с человеком, чьи портреты стоят десятки тысяч евро, — сказал Дамир.
Я опустилась на диван, чувствуя, как ноги подкашиваются. Энрико — тот самый Энрико, который сидел со мной в кафе, пил эспрессо и рассказывал о своей русской бабушке. Который смешил меня историями и заставлял грустить.
— Он мне не сказал, — прошептала я.
— Зачем ему говорить? — Дамир пожал плечами. — Он фотограф. Он увидел интересный объект и сделал несколько снимков. Возможно, они появятся в какой-нибудь галерее. А возможно, он их оставит себе.
— Он не сделал ничего плохого, — возразила я. — Он был добр ко мне. Мы говорили об искусстве, о жизни, о его жене, которая умерла. Он не…
— Я не обвиняю его, — перебил Дамир. — Я просто говорю, что ты должна знать, с кем имела дело.
Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Я сидела на диване, сжимая пальцами край подушки, и пыталась переварить услышанное. Энрико Феррари. Знаменитый портретист. А я сидела с ним в кафе и жаловалась на жизнь — нет, не жаловалась, просто разговаривала, как с равным. И он слушал. Слушал и смотрел своими добрыми, внимательными глазами.
Через час нам принесли ужин в номер. Паста с морепродуктами, салат, белое вино. Мы ели молча — я всё ещё была под впечатлением от открытия, Дамир читал что-то в телефоне. После ужина он ушёл в кабинет, даже не попрощавшись.
Я осталась одна в гостиной. Налила себе бокал вина, подошла к окну. Милан жил своей жизнью. Где-то там, в этом городе, был старый фотограф, который сегодня подарил мне несколько часов счастливой жизни. Без страха, без напряжения. И без оглядки на то, что скажет или сделает Дамир.
Прижалась лбом к холодному стеклу и улыбнулась.
— Спасибо, Энрико, — прошептала в темноту.

----------

Глава 19

Глава 19
Утром я проснулась от звуков в гостиной. Дамир не скрывал своего присутствия — гремел чашками, звякал ложечкой, гудела кофемашина, и эти обычные бытовые звуки в его исполнении казались странными. Я привыкла, что в особняке он всегда бесшумен, почти призрачен. Здесь, в Милане, создавалась видимость его постоянного присутствия, его большей реалистичности.
Когда я вышла, Дамир сидел за столом в обеденной зоне с чашкой кофе и ноутбуком. Рядом стояла тарелка с недоеденным омлетом.
— Доброе утро, — сказала я, садясь напротив.
Он поднял голову, кивнул. Мельком глянул на меня и снова уставился в экран. Я налила себе кофе. За окном уже вовсю светило солнце, и тени от зданий ложились на брусчатку чёткими геометрическими фигурами.
— Сегодня вечером вылетаем, — сказал он, не отрываясь от ноутбука. — Будем в Москве около часа ночи.
Я кивнула, хотя он не видел. Внутри кольнула лёгкая грусть, которую я не хотела признавать. Милан за эти дни стал для меня чем-то вроде отдушины. Здесь я могла выходить на улицу без страха, гулять, разговаривать с незнакомцами, сидеть в кафе. Здесь я почти поверила, что свободна.
— До вылета есть время, — продолжил он, закрывая ноутбук. — Можешь ещё погулять. Пройтись по магазинам. Я удивлён, что ты себе ничего не купила.
— Мне ничего не нужно, — ответила я. — Просто погуляю.
Он внимательно на меня посмотрел. Я выдержала этот взгляд. Это была правда. Всё, что я хотела — это ещё несколько часов настоящей жизни за пределами золотой клетки.
— Как хочешь, — сказал он и ушёл в кабинет.
Я позавтракала, накинула пальто, взяла сумку и вышла.
Милан встретил меня утренней суетой. Я решила свернуть в сторону, противоположную той, куда ходила раньше. Хотелось увидеть что-то новое.
Шла по широкому проспекту, мимо банков и офисов, потом нырнула в переулок. В какой-то момент заметила вывеску с надписью «Libri antichi» — старинные книги. Маленькая лавка пряталась между обувным магазином и мастерской по ремонту часов. Толкнула дверь.
Внутри пахло пылью, деревом и почему-то ванилью. Стеллажи уходили под самый потолок, и чтобы достать до верхних полок, продавец пользовался приставной лестницей на колёсиках. Пол был каменным, кое-где застеленным выцветшими ковриками. В углу горела настольная лампа с зелёным абажуром, освещая стопку книг, перевязанных бечёвкой.
Продавец — пожилой мужчина в очках с толстыми стёклами — поднял голову от каталога и что-то сказал на итальянском. Я покачала головой, улыбнулась. Он понял, кивнул и вернулся к своему занятию.
Я бродила между стеллажами, водя пальцами по корешкам. Большинство названий были на итальянском, но попадались и французские, и английские, и даже несколько книг на немецком. На одной из полок я нашла потрёпанный томик Достоевского — «Идиот» на русском, изданный, судя по типографскому оттиску, ещё в Париже, в начале двадцатого века.
Открыла книгу. Страницы пожелтели, по краям кое-где виднелись пятна. На форзаце кто-то написал чернилами: «Анне от Николая, Париж, 1923». Я представила себе этого Николая — может быть, эмигранта, бежавшего из России после революции. И Анну — ту, кому он подарил эту книгу сто лет назад. Жили ли они долго? Любили ли друг друга?
Я закрыла книгу, поставила на место. Купить её было бы странно. Зачем мне старый роман Достоевского, который я читала ещё в школе? Но внутри осталось что-то тёплое от прикосновения к чужой истории.
Я выбрала другую — маленькую, в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке. Внутри оказались гравюры с видами Милана: Дуомо, Ла Скала, старые улочки, которых уже не найти на карте. Продавец назвал цену, двадцать евро. Я заплатила и вышла с книгой в руках, чувствуя себя почти местной.
Дальше я набрела на небольшой рынок. Он прятался во внутреннем дворе, окружённом старыми зданиями с выцветшими ставнями. Длинные столы ломились от товаров: овощи, фрукты, сыры, оливки, вяленая рыба. Продавцы выкрикивали цены, женщины в платках выбирали помидоры, дети бегали между взрослыми.
Я купила у улыбающегося мужчины горсть фиолетовых оливок и маленький кусочек пармезана, который он завернул в вощёную бумагу. Отошла в сторону, съела оливку. Солёная, маслянистая, с косточкой, которую пришлось выплюнуть в салфетку. Потом отломила кусочек сыра — он крошился и таял на языке одновременно.
Рынок жил своей шумной, яркой жизнью. Женщина в цветастом фартуке продавала свежую пасту — золотистые ленточки тальятелле, розовые равиоли с рикоттой. Я смотрела, как она ловко отмеряла порцию, взвешивала, заворачивала. Захотелось купить всё это, вернуться в отель и приготовить ужин. Но в номере была только кофемашина и мини-бар. Я вздохнула и пошла дальше.
Потом была церковь. Я не знала, как она называется — просто увидела распахнутые двери и зашла. Внутри оказалось прохладно и тихо. Пахло ладаном и старым камнем. Витражи отбрасывали цветные блики на мраморный пол, где-то в глубине теплились свечи. Я села на деревянную скамью, сложила руки на коленях. Не молилась — просто сидела, смотрела на алтарь и ни о чём не думала.
В церкви было хорошо. Спокойно. Никто не смотрел, не оценивал, ничего от меня не ждал. Я могла быть просто тенью среди теней.
Через час вышла обратно на солнце. Милан стал другим — золотым, тёплым, почти ласковым. Я прошла ещё немного, заглянула в витрину антикварного магазина, где за толстым стеклом стояли старинные часы с кукушкой, фарфоровые куклы в потрёпанных платьях, лежали серебряные ложки с вензелями. Выглядело так, будто всё это только что вынесли из бабушкиной квартиры.
В два часа дня я вернулась в отель. В номере было пусто, Дамир ещё не пришёл. Я переоделась в более тёплый свитер, села у окна с бокалом воды и стала смотреть, как солнце медленно движется по небу.
В шесть за нами пришла машина. Мы спустились в холл, портье распахнул дверь. Дамир был в пальто, с небольшим чемоданом. Я тоже с небольшим чемоданчиком и книгой в руках.
— Что это? — спросил он, кивая на книгу.
— Сувенир, — ответила я.
Он не стал уточнять.
Мы сели в машину, водитель повёз нас в аэропорт. За окном темнело. Милан прощался со мной огнями витрин, светом фонарей, перемигиванием фар. Я смотрела на город и чувствовала, как совершенно по-детски, глупо, в горле встает комок непролитых слез. Я пробыла здесь всего несколько дней, но этот город дал мне так много. Больше, чем предыдущие пять лет моей пустой и серой жизни.
В аэропорту нас провели через тот же отдельный вход. Никаких очередей, никаких проверок. Мы прошли к тому же самому самолёту, он ждал нас на полосе.
Я поднялась по трапу, села на своё место у окна. Дамир — напротив, через проход. Стюардесса предложила шампанское, но мы оба отказались.
Самолёт вырулил на взлётную полосу, двигатели загудели, и Милан остался внизу. Я смотрела в иллюминатор, пока город не скрылся за облаками.
В салоне было тихо. Дамир работал за ноутбуком, но я чувствовала на себе его взгляд. Поднимала голову — он смотрел в экран. Отворачивалась — снова взгляд. Тяжёлый, задумчивый, будто он пытался прочитать что-то на моём лице.
Я не выдержала.
— Что? — спросила я.
Он покачал головой, ничего не ответил, и снова уставился в ноутбук.
Через час стюардесса принесла на ужин горячие бутерброды с лососем, салат, десерт. Я ела без аппетита, просто чтобы чем-то себя занять. Дамир к еде не притронулся.
Я поймала его взгляд. На этот раз он не отвёл глаза.
— Ты сегодня много гуляла, — сказал он.
— Да.
— И ничего не купила, кроме старой книги.
— Мне не нужно ничего, — повторила я.
Он кивнул, будто ожидал этого ответа, и отвернулся к окну.
Посадка во Внуково была жёсткой, или мне просто так показалось. Самолёт коснулся полосы, и по телу пробежала дрожь. Москва встретила нас дождём. Мелким, противным, который размазывался по стеклу мутными разводами.
Мы вышли из самолёта. Холодный, сырой, пробирающий до костей ветер ударил в лицо. Я запахнула пальто плотнее, пожалела, что не взяла шапку. Дамир шёл впереди, не оборачиваясь. За ним я, замыкал охранник, которого я даже не заметила в Милане. Он держался в тени, но, видимо, был всё это время рядом.
Машина ждала у трапа. Та же чёрная, с тонированными стёклами.
Особняк встретил нас темнотой и тишиной. Ворота открылись, машина въехала на территорию. Голые деревья в саду, мокрые дорожки, замерший фонтан с античной богиней, которая казалась ещё более одинокой в свете уличных фонарей.
Мы вошли в дом. Дамир скинул пальто, повесил на вешалку и направился к лестнице.
— Спокойной ночи, — бросил он, не оборачиваясь.
— Спокойной ночи, — ответила я.
Я осталась стоять в холле посреди огромного пространства. Здесь было пусто и холодно. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. За ним чернел сад. Луна спряталась за тучами, и только редкие капли дождя поблёскивали в свете фонарей.
Тишина, холод и одиночество.
Я не знала, кто я теперь. Пленница, которую привезли обратно в клетку? Гостья, которой позволили немного погулять на свободе? Дамир ничего не объяснил. Не сказал, что будет дальше. Просто ушёл спать, оставив меня здесь одну.
Прошла к себе, разделась и легла в кровать. Простыни пахли лавандой — Мария сменила бельё в наше отсутствие. Я свернулась калачиком, подтянула колени к груди. Закрыла глаза и увидела площадь с голубями, детей, которые гоняли птиц, старика с фотоаппаратом, который считал меня красивой и заставлял смеяться.
Слёзы пришли, как всегда, без предупреждения.
За окном, словно вторя мне, зашумел ливень.
-----
Дорогие мои читатели! Спасибо за ваш интерес к этой истории! Я буду очень рада вашему отклику - звездочкам, комментариям.
С любовью и уважением к каждому из вас!

----------

Глава 20

Глава 20
Утро в комнате было серым, промозглым. За окном лил дождь, а в доме стояла тишина, от которой закладывало уши.
Встала, натянула какие-то спортивные штаны и футболку. Вышла на завтрак. Сидела, размазывала кашу по тарелке. Крошила тост на мелкие кусочки.
— Не вкусно? — спросила Мария, заглядывая в столовую.
— Вкусно, — ответила я. — Аппетита нет.
Она не стала допытываться. Убрала тарелку, налила свежий кофе и оставила меня одну.
Я сидела за столом, смотрела в окно на серое небо и думала о том, чем себя занять. Читать не вариант. Смотреть ничего не хотелось. Даже думать о спортзале казалось пыткой. Бассейн — нет. Я не хотела ничего. Совсем ничего.
День тянулся медленно, я переходила из комнаты в комнату, разглядывала какие-то вещи, смотрела в окна, садилась, вставала, и так по кругу. Мария предложила помочь с готовкой — я отказалась, всё равно ничего путного не получится. Она предложила чай — я согласилась, выпила полчашки.
К вечеру я начала звереть от скуки и тоски. И тогда вспомнила про бильярдную. Я не была там с того самого дня, когда впервые нашла её.
Поднялась на второй этаж, прошла длинный коридор. Дубовая дверь открылась с лёгким скрипом. Внутри было всё так же, как в прошлый раз — пыльно, тихо, холодно. На картинах сцены из охотничьей жизни, в углу поблёскивали стеклянные дверцы бара.
Взяла кий из шкафа, взвесила в руке. Тяжёлый, настоящий. Поставила шары в пирамиду, разбила. Шары разлетелись в разные стороны, один упал в лузу. Я даже не поняла, как так. Да и было всё равно.
Я играла плохо. Кий скользил в пальцах, удары получались неточными, шары катились не туда, куда нужно. Но это было неважно. Главное — я двигалась, хоть что-то делала. Ходила вокруг стола, наклонялась, целилась, била.
В какой-то момент взгляд упал на бар, его стеклянные дверцы блестели в полумраке. Подошла, открыла дверцу. Бутылки теснились на полках, тёмные и пыльные, как экспонаты в музее.
— Виски, водка, коньяк, текила – перечисляла вслух увиденное. – О, винишко!
Я выбрала красное. В марках я не разбиралась, просто бутылка была красивой — тёмное стекло, золотая этикетка, выпуклые буквы. Рядом, на нижней полке, нашёлся штопор. Почему-то старый, с деревянной ручкой.
Откупорить бутылку оказалось делом не легким. Штопор входил туго, я чуть не сломала ноготь, выдирая его обратно. Потом долго крутила, пока пробка не поддалась. Она вышла с громким, влажным чпоканьем, и из горлышка потянуло терпким, вишнёвым ароматом.
Бокал я нашла на верхней полке. Хрустальный, с тонкой ножкой и золотым ободком. Он был пыльным. Подула в него, поднесла к глазам, посмотрела на свет. Пыли не убавилось.
Мне было плевать. Я вытерла его своей футболкой. Сначала внутри, потом снаружи. Налила вино почти до половины, поднесла к носу, вдохнула. Побултыхала его в бокале, полюбовалась на «ножки» на стенках. Сделала глоток. Вино оказалось горьковатым, мне нравилось.
Я отпила ещё. Потом поставила бокал на край стола, взяла кий и продолжила играть.
Шары катались по зелёному сукну, стукались друг о друга, и иногда даже падали в лузы с глухим звуком. Я не считала очки. Просто била, смотрела, как катятся шары, и пила вино. Глоток — удар. Глоток — удар.
Вино оказалось крепче, чем я думала. Или я давно не пила. Или и то, и другое. Голова закружилась, но очень мягко, будто кто-то качал меня на волнах. Я перестала целиться, просто толкала кием в сторону шаров, и если какой-то падал — хорошо, если нет — тоже хорошо.
Я захихикала. Сама не знала, чему. Может быть, тому, как глупо выгляжу — пьяная, в пыльной футболке, с кием в руках, посреди пыльной бильярдной, в особняке человека, который выиграл меня в карты. А может быть, просто от вина.
Я налила ещё. Отпила половину за раз, и в голове зашумело. Комната стала ярче, заиграла новыми красками, и даже охотничьи собаки на картинах стали казаться не злыми, а мимишными. Бар задорно подмигивал стеклами бутылок.
Я уже не играла. Просто стояла, опершись на кий, и смотрела на шары, которые застыли в хаотичном порядке. Иногда я подходила к столу, била наугад, возвращалась к бокалу. В какой-то момент я поймала себя на том, что напеваю какую-то глупую песенку.
Щелчок замка я не услышала. Только почувствовала сквозняк — лёгкий, холодный, от которого волосы на затылке зашевелились.
— Что здесь происходит?
Голос Дамира раздался от двери. Резкий, спокойный. Я обернулась. Он стоял на пороге, засунув руки в карманы. На нём был тёмный свитер и домашние штаны. Волосы влажные.
— Играю, — ответила я, чувствуя, как язык заплетается. — А ты что здесь делаешь?
— Увидел на мониторе, что ты здесь. Решил проверить.
— На мониторе? — я усмехнулась. — Следишь за мной даже в бильярдной?
— Забочусь, — поправил он, как всегда.
Я хотела огрызнуться, но вместо этого хихикнула. Глупо, по-девчоночьи, прикрыв рот ладонью. Он посмотрел на бокал, на бутылку, на мои покрасневшие щёки.
— Ты пьяная.
— Немного, — призналась я. — Совсем немного.
Он подошёл ближе, обогнул стол. Взял бутылку, посмотрел на этикетку.
— Хороший год.
— Я не разбираюсь, — ответила я. — Просто взяла ту, у которой была самая красивая этикетка.
Он поставил бутылку на место. Я взяла кий, снова подошла к столу. Прицелилась в шар, который лежал у самого борта. Ударила. Кий скользнул, шар даже не шелохнулся. Я засмеялась.
— Не получается, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Давно не играла. Андрей учил, но я ничего не помню.
Он молчал. Смотрел на меня, не отрываясь. Я сделала глоток вина, поставила бокал.
— Сыграем? — спросила я. — Один на один. Ты меня научишь.
— Ты пьяна, — повторил он.
— И что? Я всегда что ли пьяная в бильярдной? Нет, постой. Я вообще никогда в бильярдной не была пьяна. Так что это будет первый раз.
Я подошла к нему, сунула кий в руки. Он взял его машинально, но не сдвинулся с места.
— Ну, давай, — сказала я, возвращаясь к столу. — Покажи мастер-класс.
Он не ответил. Просто подошёл к столу, выбрал шар, прицелился. Удар был точным, сухим, без лишних движений. Шар упал в лузу, даже не стукнувшись о борт. Второй. Третий. Он играл красиво, даже я это видела. Без размаха, без суеты. Просто подходил, бил, и шар оказывался там, где нужно.
— Ты любишь играть? — спросила я, когда он остановился перевести дыхание.
Он замер. Посмотрел на кий в своих руках, потом на шары.
— Раньше очень любил, — сказал он тихо.
— А сейчас что?
Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит. Потом его голос прозвучал глухо, почти безразлично:
— Всё, что я любил раньше, умерло.
Слова повисли в воздухе. Я смотрела на него, на его жёсткий профиль, на сжатые губы, и вдруг поняла, что не боюсь. Не боюсь его ни капли. Может быть, от вина. Может быть, от того, что устала бояться.
— О-о, — протянула я. — Похоронил себя заживо? Что ж, твой выбор.
Он резко повернулся. Шагнул ко мне, и я не отступила. Сделала глоток вина, поставила бокал на стол. Взяла кий, прицелилась в шар, который лежал у самого борта. Ударила. Шар покатился в сторону, стукнулся о борт и замер в сантиметре от лузы.
— Не попадаю, — хихикнула я. — Всё время не попадаю. Всё, как в моей гребаной жизни! Всё время мимо.
Я засмеялась — громко, наверное, слишком громко для этого дома. Дамир смотрел на меня, и на его лице не было ни злости, ни удивления. Только что-то тяжёлое, почти болезненное.
— Дай сюда, — сказал он, забирая у меня кий.
Он встал сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем прикосновение. Жар, который исходил от его тела, обжёг спину сквозь тонкую футболку. Его грудь коснулась моей спины, и я замерла.
— Смотри, — сказал он тихо. — Руку не сгибай. Вес перенеси на левую ногу. Целься не в шар, а в точку, куда он должен прийти.
Его ладонь легла поверх моей, пальцы сжали запястье. Я чувствовала шершавую кожу, сильные пальцы, пульс — его или мой? — который бился в такт. Он наклонился ниже, и его дыхание коснулось моего уха.
— Плавно, — прошептал он. — Без рывков.
Я не слышала слов. Вся была в ощущениях, чувствовала каждый миллиметр, где его тело соприкасалось с моим. Живот — поясница. Грудь — лопатки. Бёдра — ягодицы. Он был везде, и я не могла дышать.
Он потянул мою руку вперёд. Кий ударил по шару, и шар покатился прямо в лузу. Я даже не заметила удара.
— Видишь? — спросил он.
Я не ответила. Замерла, боясь пошевелиться. Он тоже замер. Дыхание его стало тяжелее, прерывистее. Я чувствовала, как его пальцы сжимают моё запястье, как напрягаются мышцы на груди.
— Алиса, — сказал он хрипло.
Я повернула голову. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах. Его глаза — тёмные, бездонные — смотрели на меня, и в них не было ни холода, ни отстранённости. Только жар. Только то, что мы оба пытались отрицать.
Я потянулась к нему. Не дожидаясь, не раздумывая. Поцеловала в сухие губы. Он ответил сразу, будто только этого и ждал. Его руки скользнули по моей талии, сжали бёдра, притянули ближе. Кий упал на пол и покатился под стол.
Он развернул меня к себе, прижал к краю стола. Целовал жадно, грубо, но я отвечала тем же. Вцепилась в его плечи, притянула ещё ближе. Мои штаны слетели быстро, я даже не заметила, как. Просто вдруг почувствовала прохладу на бёдрах, а потом его горячие, сильные руки подхватили меня, посадили на стол и развели мои ноги.
Он вошёл одним движением. Начал двигаться сразу быстро, почти грубо, сжимая моя ягодицы, вжимаясь в меня. Я судорожно стискивала его спину, впивалась ногтями в плечи, совершенно ошеломленная, потерявшаяся в происходящем. Сбитое дыхание, короткие стоны, звуки сталкивающихся тел. Когда он замер, прижав меня к себе, уткнувшись лицом в мою шею, меня выгнуло дугой.
Несколько секунд он стоял, вцепившись в меня. Потом отстранился, поправил одежду, отступил на шаг. Посмотрел на меня, на бутылку, на разбитую пирамиду шаров.
И вышел. Не оглядываясь.
Я сидела на краю бильярдного стола растрёпанная, сбитая с толку, с мокрыми глазами. Через какое-то время сползла со стола, подняла штаны, натянула их дрожащими руками.
Взяла бутылку и допила прямо из горлышка. Горько, терпко, почти противно. Но стало теплее.
Я уснула с мыслью, что завтра ничего не изменится. Он снова будет молчать. Я снова буду злиться. Потому что по-другому мы не умеем.

----------

Глава 21

Глава 21
Голова раскалывалась. Я открыла глаза и сразу пожалела об этом - солнечный свет бил в окна, и даже сквозь веки пульсировал красным. Во рту было сухо, язык казался огромным и неповоротливым. В кровати я лежала во вчерашней пыльной футболке.
Села, поддерживая голову. Внутри всё ныло — мышцы, суставы, даже зубы. Вино оказалось коварным. Или я выпила слишком много. Или сказалось отсутствие опыта. Вчерашний вечер накатил волной: зелёное сукно, шары, его руки на моей талии, его дыхание у виска. Закрыла глаза, но картинка не исчезла. Она пульсировала в такт головной боли.
Встала, налила воды из графина на тумбочке, выпила залпом, потом ещё. Вода была комнатной температуры, почти тёплой, но стало легче. Дошла до ванной, заглянула в зеркало. Веки опухли, ресницы слиплись, под глазами синяки. Волосы торчат в разные стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки. Просто красавица…
Заставила себя умыться холодной водой, почистить зубы, влезть под душ. Прохладная вода обожгла кожу, но голова болела сильнее. Я стояла, прижавшись лбом к прохладной кафельной плитке, и ждала, когда станет легче. Не становилось.
Надела джинсы, толстовку, вышла из комнаты. Мария была на кухне, месила тесто.
— Доброе утро, — сказала она, оборачиваясь. Потом присмотрелась. — Что случилось?
— Голова болит, — призналась я. — Есть таблетки?
Она нашла что-то в аптечке, налила стакан воды. Я выпила таблетку, постояла у окна.
— Завтракать будете?
— Нет, — ответила я. — Не хочу, спасибо.
Вернулась к себе, задернула шторы, легла на кровать. Я лежала, смотрела в потолок и слушала, как бьётся сердце. Медленно, тяжело, будто перекачивало не кровь, а свинец.
Таблетка подействовала примерно через час. Боль не ушла, но стала тупой, далекой. Я смогла сесть, выпить ещё воды, даже съесть яблоко, которое Мария принесла и оставила на тумбочке.
День тянулся. Я не выходила из комнаты. Смотрела в телефон, листала ленту, закрывала, открывала снова. Ничего не происходило. Мир жил своей жизнью, а я лежала на кровати в комнате с задернутыми шторами и ждала. Чего — не знала.
Через пару часов после обеда постучала Мария.
— Алиса, — сказала она, зайдя. — Дамир Андреевич просил передать, чтобы Вы вечером поднялись к нему в кабинет. К восьми.
— Хорошо, — ответила я.
Она ушла. Я осталась лежать, глядя в потолок. Восемь — это через четыре часа. Я попыталась представить, зачем я ему понадобилась. Может быть, снова уедем куда-нибудь? Или он хочет поговорить о вчерашнем? Или просто дать очередное указание, например, не выходить из комнаты, не трогать его вещи, не пить его вино.
Без пяти восемь я поднялась на третий этаж, постучала в дверь кабинета.
— Входи, — услышала я его голос. Спокойный, ровный, без эмоций.
Я открыла дверь.
Дамир сидел за столом. Быстро пробежалась по нему взглядом – в белой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами, рукава закатаны, печатает в ноутбуке. Рядом чашка с кофе. Он выглядел так же, как в первый день — холодный, собранный, непроницаемый.
Я села в кресло напротив. Он смотрел на меня, я на него. И глаза у него были какими-то нехорошими, пустыми. Тишина затягивалась. Внутреннее напряжение росло.
— Алиса, — сказал он наконец. — Ты свободна.
Я не поняла. Слова повисли в воздухе, и я смотрела на него, ожидая продолжения. Он не торопился.
— Можешь ехать домой, — добавил он. — Машина в твоём распоряжении, довезут куда скажешь.
Я молчала. Внутри всё рухнуло в пустоту. Такую же, как в его глазах.
— Можешь уехать сегодня, можешь завтра утром. Как тебе удобнее, — продолжил он, — я распоряжусь, чтобы твои вещи собрали.
Он говорил деловито, будто речь шла об уволенном сотруднике, которому выдают расчёт и трудовую книжку. Ни сожаления, ни объяснений. Просто факт: ты больше не нужна.
Я сидела, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Где-то глубоко под рёбрами закипала злость. Тупая, тяжёлая, нелогичная злость. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается.
"Испугался, да? - думала я, глядя ему в глаза. - Начал что-то чувствовать, что-то оттаивать начало, да, Дамир? Только вот оно тебе не надо. Ты же похоронил себя вместе с ней. Вместе со всем, что могло бы быть..."
Он тоже замолчал. Только смотрел на меня своим страшным, пустым взглядом. Наверное, ему было всё равно.
— Всё? — спросила я. Голос не дрогнул. Я удивилась сама себе.
— Всё, — ответил он.
Собрав все свои внутренние резервы, я встала. Посмотрела на него сверху вниз — в первый раз за всё время. Обычно это он нависал, давил, заставлял чувствовать себя маленькой и слабой. Развернулась и пошла к двери. Не стала больше ничего говорить, не стала прощаться. Просто вышла и закрыла за собой дверь.
Ноги дрожали. Дыхание сбилось. Я закусила губу, чтобы не разреветься. Кое-как спустилась в свою комнату, села на кровать. Посмотрела на шкаф, где висели вещи, которые я не выбирала. На тумбочку, где лежал ноутбук и наушники. На окно, за которым чернел сад.
Что брать? Что из этого было моим? Нашла свой старый, потрепанный рюкзак, с которым приехала сюда два месяца назад. Сложила в него ноутбук, наушники, зарядку. Я их просила, они были моими. Старая книга, купленная в Милане, тоже была моей, я ее тут ни за что не оставлю. Из вещей взяла только то самое синее шелковое платье. Как напоминание, какой красивой я могу быть.
Остальные вещи, большинство ещё с ценниками, так и остались висеть в шкафу. Я понимала, что он распорядится их выбросить, когда я уеду. Но всё равно не могла их взять. Не нужны они мне были.
Переоделась в то, в чём приехала — джинсы, футболку, лёгкую куртку. Джинсы, как и футболка, сели очень свободно, я похудела за два месяца.
Я вышла из комнаты не оборачиваясь. Мария нашлась в столовой, протирала вазу для фруктов. Увидела меня с рюкзаком, замерла.
— Уезжаю, — сказала я просто.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Дамир Андреевич сказал.
Она поставила вазу на стол, подошла ко мне. Взяла за руки, посмотрела в глаза. Её ладони были тёплыми и шершавыми.
— Вы хорошая девушка, Алиса, — сказала она. — Я буду по Вам скучать.
— И я по Вам тоже, — призналась я.
Мы обнялись. Коротко, неловко. Потом я отстранилась, поправила лямку рюкзака и вышла на крыльцо.
Машина уже ждала, тот самый черный внедорожник. Водитель спустился с крыльца почти следом за мной. Я села на заднее сиденье, положила рюкзак рядом.
Ворота открылись. Машина тронулась. Я смотрела в окно на сад, на фонтан, на античную богиню, которая стояла в центре пустой чаши. Лунный свет падал на её каменное лицо, и она казалась очень одинокой, как и всегда.
"Вот вы снова остаётесь вдвоём, — подумала я. Две каменные статуи. Ты — в холодном пустом саду. И он – в таком же пустом доме."
Машина выехала за ворота. Особняк исчез за поворотом. Я смотрела в окно и ничего не чувствовала. Ни облегчения, ни радости, ни злости. Только пустоту. Такую же, как в его глазах.
Через какое-то время остановились у старой пятиэтажки, где я снимала квартиру. Во дворе с качелями и ржавыми турниками.
— Спасибо, — сказала я водителю.
Он кивнул, и машина уехала. Я осталась стоять у подъезда с ключами в руках.
Квартира встретила меня запахом пыли и спертым воздухом из-за закрытых окон. Я включила свет в прихожей, прошла на кухню. Маленькая, тесная, с небольшим столом, двумя табуретками и старой плитой. Всё было на своих местах — моя старая кружка на столе, кактус на подоконнике, холодильник, который тихо гудел и вздрагивал каждые пять минут.
Я села на табуретку, положила рюкзак на пол. Поставила локти на стол, обхватила голову руками и замерла.
В голове было пусто. Не тихо — пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Ни мыслей, ни планов, ни страха. Только усталость. Тяжёлая, неподъёмная усталость.
Я сидела, смотрела перед собой и не могла пошевелиться. Не могла встать, включить чайник, разобрать рюкзак. Просто сидела и концентрировалась на дыхании. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
За окном опустилась ночь. Кто-то во дворе позвал собаку. Где-то за стеной заиграла музыка. Сознание цеплялось за эти посторонние звуки, вычленяло их, подчеркивало. Как будто они вдруг стали важными. Всё для того, чтоб не думать о другом.
О нём. О том, что я была для него вещью с самого начала, и он этого не скрывал. И так и осталась вещью до конца.
Игрушка, которая надоела.
Я сжала пальцы в кулаки, боль отрезвила, но ненадолго. Потом снова накатила пустота.
Глупая, глупая Алиса. Тянешься в своем одиночестве не к тем. Лишь бы на время ощутить хотя бы видимость тепла и заботы. Вот и получай...
Я все -таки сняла куртку, налила воды из-под крана. Выпила, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Легла на диван, свернулась калачиком, укрывшись стареньким пледом. Он был со мной ещё со времён мамы.
Спать не хотелось. Хотелось плакать, но слёз не было. Только глубокая, как колодец, пустота. И где-то на дне этого колодца — маленькая, глупая Алиса, которая всё ещё ждёт, что кто-то за ней придёт. Просто кто-то, кому она нужна.
Но никто никогда не приходит. И не придёт.
И думать тут больше не о чем. Всё, что случилось за два месяца - закончилось. А что будет дальше, я не знала. И не хотела знать. Хотя бы сегодня.

----------

Глава 22

Глава 22
Три недели спустя.
Я стояла за стойкой кофейни и смотрела на улицу сквозь запотевшее окно. На серое небо, дома, хмурых прохожих. Мелкий, противный дождь моросил с утра, пробирал до костей за пять минут. Люди шли согнувшись, прятали подбородки в воротники. Ветер вырывал зонты из рук, выворачивал наизнанку.
Я работала в кофейне «Кофе и булочка» уже две недели. Она была маленькой, ютилась на первом этаже старого дома между продуктовым магазином и салоном красоты. Внутри было тесно, но довольно уютно: шесть столиков, стойка под тёмное дерево и витрина с круассанами и сэндвичами. Хозяин нанял меня без собеседования, просто спросил: «Кофе варить умеешь? — Нет, но научусь. — Выходи завтра».
Я научилась. Различала зёрна по запаху, знала, какой жирности должно быть молоко. Руки привыкли к однотипным движениям — смолоть, утрамбовать, прицепить фильтр, нажать кнопку. Всё делала на автомате, пока голова была занята разными мыслями.
Коллеги оказались вполне нормальными. Юля с Катей и Дима. Мы работали в смене по двое, меняясь. Юля училась на заочке, постоянно что-то зубрила за стойкой. Катя мечтала переехать в Питер и открыть свою пекарню. Дима курил каждые полчаса и жаловался на повышение арендной платы. Они не лезли с душевными разговорами, не спрашивали, откуда я взялась и почему в моих глазах такая тоска. Только иногда Юля говорила: «Ты бы хоть улыбнулась, Алис. Клиентам не нравится, когда мы хмурые».
Я улыбалась. Натягивала улыбку, как резиновую маску, и обслуживала людей.
Сейчас я делала капучино для мужчины в деловом костюме. Он смотрел в телефон и не поднимал головы, даже когда я поставила чашку на стойку.
— Спасибо, — буркнул он и ушёл за столик.
Дверь открылась, и внутрь ворвался холодный ветер, принеся с собой запахи выхлопных газов и дождя. Зашла женщина лет сорока, в дорогом пуховике и сапогах на шпильках. Оглядела зал, сморщила нос и подошла к стойке.
— Большой латте без сахара на молоке три целых, два десятых. С собой.
Я кивнула, приняла заказ. Женщина достала телефон, принялась листать ленту. В какой-то момент она отошла к окну, продолжая смотреть в экран. Потом приняла звонок и стала разговаривать громко, на весь зал. О налогах, декларациях, Ирине из бухгалтерии.
Я сварила кофе, надела на бумажный стаканчик крышку. Поставила на стойку и сказала, что кофе готов. Женщина говорила и говорила. Кофе остывал. Она смеялась в голос, потом снова возвращалась к серьёзному тону.
— Девушка, — позвала я снова. — Ваш кофе готов.
Она подошла, даже не прервав разговор. Схватила стаканчик, отхлебнула. Скривила в неприятной гримасе лицо.
— Он холодный, — сказала она в трубку. — Одну секунду. — Она убрала телефон от уха и посмотрела на меня. — Вы что, издеваетесь? Я заказывала горячий латте.
Он был горячим. Десять минут назад. Я хотела ответить, что надо было пить сразу. И что я не обязана ждать, пока она вдоволь наобщается. Что за двести рублей она не купила право на хамство.
Смотрела на неё, и внутри поднималась знакомая волна — глухая, тяжёлая. Но потом я вспомнила про квартирную хозяйку, которая ждет оплаты за три месяца вперёд.
Я улыбнулась той самой неживой улыбкой, от которой свело скулы.
— Извините, сейчас сделаю новый.
Смолола новую порцию. Женщина стояла рядом, постукивая пальцами по стойке. Ногти у неё были длинные, кроваво-красные.
— Побыстрее можно? — недовольно произнесла она.
— Конечно.
Я сделала латте заново, поставила перед ней стаканчик. Женщина даже не кивнула. Схватила стаканчик, прижала к уху телефон и вышла, хлопнув дверью.
Юля подошла сзади, прошептала:
— Ты бы ещё на колени перед ней встала. Зачем ты ей новый сделала? Она сама виновата.
— Мне нужны деньги, — ответила я. — А из-за неё я могу лишиться премии. У нас же рейтинг в приложении, нажалуется ещё.
— Да, дурацкая система, — согласилась Юля.
Я вытерла стойку, расставила ровно чашки. За окном стемнело, хотя было только четыре часа дня. В ноябре темнеет рано, и от этого казалось, что день кончился, даже не успев начаться.
Смена была до восьми. Переоделась в подсобке, натянула пальто и вышла на улицу.
На улице моросил дождь. Я подняла воротник, сунула руки в карманы и пошла к метро. Фонари горели тускло, отражались в лужах размытыми пятнами. Мимо быстро шли люди, никто не смотрел по сторонам. Никто не замечал меня.
В метро было душно. Вагон раскачивался, и люди качались вместе с ним в такт. Я думала о том, как странно все-таки устроена жизнь. Меньше месяца назад я гуляла по Милану, а теперь считаю копейки и терплю хамство посетителей. И у меня нет никого, кто бы сказал: «Брось эту работу, найдем получше».
Поднялась из метро, ветер бросил в лицо горсть мелких капель. Я зажмурилась, постояла секунду, потом пошла дальше.
Двор был пустым. Качели скрипели, раскачиваясь от ветра. На скамейке сидел явно пьяный мужчина в телогрейке, курил, смотрел в одну точку. Я обошла его стороной, вошла в подъезд.
В подъезде, как всегда, пахло кошками и куревом. Лампочка на втором этаже перегорела или выкрутил кто, шла на ощупь. Ключ заедал в замке, пришлось повозиться, толкнуть дверь плечом.
Квартира встретила меня холодом. Батареи были еле теплыми, сквозь дешевый стеклопакет дуло. Я включила свет, сняла пальто. Прошла на кухню, поставила чайник.
Пока грелась вода, вернулась и задвинула щеколду на входной двери. Как и раньше. Но впервые за эти три недели. Последние дни мне казалось, что за мной следят. На работе, в метро, во дворе. Оборачивалась — никого. Но чувство не проходило. Оно осело где-то в затылке, тянуло холодком по позвоночнику.
Я достала телефон, нашла в списке контактов «отец». Нажала. Тишина, и следом: «Абонент недоступен». Перезванивать не стала.
Сделала чай с двумя бутербродами, поужинала. Сидела и смотрела в окно, на темный двор. О Дамире старалась не думать, но в такие моменты он вспоминался сам. Помотала головой, прогоняя воспоминания. Он выбросил меня. Сказал «ты свободна». Как я хотела этой свободы в самом начале и какой горькой она оказалась в итоге. Как иронично и как жизненно.
Ушла в комнату, легла на диван. За окном завывал ветер. Где-то хлопнула дверь подъезда, кто-то громко выругался.
Я думала о том, что никому не нужна. Что я снова осталась одна.
Закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, мутный сон. И резко проснулась в три часа ночи с бешено колотящимся сердцем.
Ко мне снова вернулись тревога и страх. Неизменные спутники последних лет.

----------

Глава 23

Глава 23
В пятницу вечером, возвращаясь с работы, я поняла, что сейчас случится то, чего я боялась больше всего. Это подкралось не внезапно — сначала просто стало трудно дышать, будто кто-то сдавил грудную клетку невидимыми ремнями. Я шла по улице, и каждый шаг давался с трудом. Воздух как будто заканчивался.
Люди обходили меня, кто-то задел плечом и бросил раздражённое «извините», но я не реагировала. Смотрела на свои дрожащие руки. Сердце колотилось где-то в горле, в висках. Весь мир сузился до ощущения ужаса, который не имел причины, но заполнял меня целиком.
Дошла до ближайшего дома, прислонилась к холодной стене. Она была грязной, но это волновало меня в эту минуту меньше всего. Я прижалась к ней спиной, чувствуя хоть какую-то опору. Крепко, почти до боли обхватила себя руками за плечи. Сжала пальцы, вцепилась в ткань пальто. Закрыла глаза и стала дышать. Счёт до четырёх на вдохе, задержка, счёт до четырёх на выдохе. Ирина Сергеевна учила меня этому два года назад.
Не знаю, сколько я так простояла. Минут пять, десять. Мимо шли люди, кто-то спросил, всё ли в порядке, я кивнула, не открывая глаз. Постепенно дыхание выравнивалось, сердце перестало выпрыгивать из груди. Я открыла глаза, посмотрела на мокрый асфальт, на свои ботинки, которые промокли насквозь. Оттолкнулась от стены и пошла дальше. Медленно, осторожно, будто боялась спугнуть остатки спокойствия.
Дома села на кухне, обхватила голову руками и замерла. Надо было что-то делать, так не могло продолжаться.
В телефоне нашла номер Ирины Сергеевны, психотерапевта. Записалась на субботу, на завтра. Потом открыла приложение банка, посмотрела остаток на карте. После оплаты квартиры, визита к врачу и покупки таблеток почти ничего не останется. Но выбора не было. Лучше месяц буду есть пустые макароны, чем сойду с ума от этой липкой, беспричинной паники.
---
Суббота, мой выходной. Я проснулась от того, что сосед сверху снова громко ругался с женой. Они все время это делали. Он наорет на нее, потом долго курит на балконе, а я глотаю сигаретный дым, который всегда ко мне затягивало. Лежала и разглядывала потолок, вставать не хотелось. Не хотелось ничего.
Но подняться все-таки пришлось.
Я нашла Ирину Сергеевну года два назад, когда после разрыва с Андреем постепенно дошла до того, что не могла спать. Тогда я год пила антидепрессанты. Не сразу, но научилась контролировать свое состояние. До недавнего времени.
Последние дни я снова не спала. Ложилась в одиннадцать, ворочалась до двух, просыпалась в четыре и лежала с открытыми глазами до будильника. Сердце колотилось без причины, не покидало ощущение тревоги. Вчера после панической атаки я поняла, что так дальше нельзя.
На улице было серо и сыро, я шла к метро, не поднимая головы. Люди обходили меня стороной, или мне так казалось.
Кабинет Ирины Сергеевны находился в жилом доме, она принимала в двухкомнатной квартире на первом этаже, переоборудованной под офис. На стенах висели дипломы в рамках, на подоконнике стоял фикус в горшке.
Я села в кресло напротив её стола. Она совсем не изменилась за два года. Невысокая, полноватая, с короткой стрижкой и внимательными глазами.
— Здравствуй, Алиса, — сказала она. — Давно не виделись.
— Здравствуйте, — ответила я.
Она смотрела на меня поверх очков. Я знала этот спокойный, выжидающий взгляд. Она никогда не торопила.
Я молчала. Смотрела на свои сцепленные руки на коленях. Пальцы были холодными, ногти обкусаны. Я и не заметила, когда начала это делать.
— Рассказывай, — сказала она мягко. — Что привело тебя ко мне?
Я подняла глаза. Выдохнула.
— Я снова не сплю, — начала я и почувствовала, как голос дрожит. — Просыпаюсь в три-четыре утра, сердце колотится. Лежу и боюсь, сама не знаю, чего. Темноты. Звуков, тишины. Всего сразу. Вчера по дороге домой у меня была паническая атака. Прямо на улице, среди людей. Я прислонилась к стене и дышала, как Вы учили. Помогло. Но было очень страшно.
— Ты уже сталкивалась с этим раньше, — кивнула она. — После Андрея. Как справлялась все это время?
— Сначала таблетки, потом работа. Я тогда устроилась в бутик, с головой ушла в продажи. Это помогало.
— А сейчас?
— Сейчас работаю в кофейне. Баристой, — я усмехнулась собственной горечи. — Денег в обрез, живу от зарплаты до зарплаты. И я боюсь, что, если состояние не улучшится, меня уволят. Потому что я стала рассеянной, путаю заказы и клиенты жалуются.
— Что-то изменилось в твоей жизни за последнее время? Какие-то события, которые могли повлиять на твоё состояние? Стресс, потери, отношения?
Я замолчала. Перевела взгляд на окно, за которым чернели голые ветки. Рассказывать про особняк, про Дамира, про то, как меня выиграли в карты, а потом вышвырнули? Слишком дико звучит. Да и объяснять придется слишком много.
— Я была в отношениях, — сказала я наконец, подбирая слова. — Или не в отношениях. Я сама не поняла. Меня… использовали. А потом выбросили, когда наигрались.
— Это больно, — сказала она мягко.
— Это не больно. Это пусто. Понимаете? Больно, когда тебя бьют. Когда предают — обидно. А когда просто перестают замечать, будто тебя и не было вовсе… вот это хуже всего. В какой-то момент ты начинаешь сомневаться, существуешь ли ты вообще.
Я замолчала. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене. Ирина Сергеевна ждала. Ждать она умела.
— Я пыталась кому-то позвонить, — добавила я тихо. — Нашла в контактах старую знакомую, с которой мы когда-то работали в бутике. Думала, может, встретимся, выпьем кофе. Она не взяла трубку. А я не стала перезванивать. Потом написала отцу. Сообщение не доставилось — наверное, его номер заблокирован или он его сменил. Я даже не знаю, жив ли он. И мне всё равно. Это самое страшное. Мне всё равно.
— Опиши своё состояние здесь и сейчас, — попросила Ирина Сергеевна. — Какие бы ты подобрала слова?
Я подумала. В голове крутилось что-то знакомое, давнее. Кажется, я читала это в какой-то книге или слышала в фильме. Или придумала сама в одну из бессонных ночей. Слова пришли сами, будто ждали этого момента.
— «Так бывает: вот ты есть, а тебя никому не надо.» * И ты как будто растворяешься, становишься меньше. Ты ещё дышишь, ходишь, ещё варишь кофе и улыбаешься клиентам. Но внутри тебя уже нет. Там пусто. И эта пустота расширяется, заполняет тебя всю. И ты понимаешь, что если ничего не изменится, то скоро от тебя ничего не останется.
Ирина Сергеевна молчала несколько секунд. Потом кивнула.
— Потребуется медикаментозное лечение. Твоё состояние ухудшилось на фоне стресса и социальной изоляции. Я выпишу рецепт на антидепрессанты и ещё два препарата. Антидепрессанты можем оставить те же, или попробуем другие? Насколько я помню, у тебя была хорошая переносимость.
— Да. Они помогали.
Она выписала рецепты, объяснила дозировку, рассказала про возможные побочные эффекты. Предупредила, что в первые дни тревога может усилиться и это нормально, так организм привыкает к действующему веществу. Сказала, что, если станет совсем невмоготу, звонить в любое время.
Я взяла рецепт, убрала в сумку. Встала.
— Алиса, — остановила меня Ирина Сергеевна. — Ты не одна. Запомни это. Даже если сейчас кажется, что никому нет до тебя дела, телефон молчит и никто не стучится в дверь — это не так. Твоя жизнь имеет значение. Твои чувства имеют значение. И тот факт, что ты пришла, что ты ищешь помощи — это говорит о твоей силе. Ты справишься. У тебя уже получилось однажды.
Я кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Вышла в коридор, оделась и спустилась на улицу.
Ветер хлестал в лицо, и я была ему благодарна, это приводило в чувство.
Таблетки обошлись почти в пять тысяч. Заплатила и побрела домой.
Выходной кончался, а завтра снова рабочий день. Кофе, клиенты, холодная дорога домой. И ночь, в которой я проснусь в четыре утра с колотящимся сердцем.
Вечером ложилась спать, а в голове крутилось на манер навязчивой песенки: «вот ты есть, а тебя никому не надо». И даже во сне эти слова звучали снова и снова. Голосом Ирины Сергеевны и моим. И чьим-то ещё — чужим, холодным, похожим на его голос в тот день, когда он сказал «ты свободна».
----
* к\ф «Дура», 2005 г.

----------

Глава 24

Глава 24
Утро началось с того, что кто-то из соседей опять что-то уронил. Звук был громкий, будто опрокинулся шкаф, и я вскинулась в испуге с колотящимся сердцем. Я пока так и не смогла снова привыкнуть к этому дому. В особняке давила тишина, а теперь выясняется, что мне тяжело смириться с ее отсутствием.
Успокаиваясь, лежала и рассматривала стену. Трещина над окном стала длиннее или мне это казалось. В этом доме всё потихоньку оползало, трескалось и расшатывалось — батареи грели едва-едва, замок на входной двери закрывался с большим усилием, в ванной капал кран. Хозяйка обещала, что починим, но не торопилась.
Таблетки я пила уже вторую неделю. Ирина Сергеевна предупреждала, что первое время будет хуже, и она оказалась права. Первые дней пять голова была ватной, взгляд фокусировался с трудом. Потом стало чуть легче. Паника больше не накрывала, ночная тревога немного отступила, стала привычным фоном, как гул холодильника или тиканье часов на стене. Замечаешь, если прислушиваешься.
Сегодня была пятница. Значит, смена до восьми, потом длинные выходные, которые я не знала, чем заполнить.
В ванной рассматривала себя в зеркале дольше обычного. За последние недели лицо немного изменилось, черты заострились. Под глазами уже не было синяков, я начала высыпаться. Но взгляд остался таким же — чуть мимо, чуть в сторону, как будто фокус сбился и я смотрю не на себя, а сквозь.
---
Рабочий день в пятницу всегда шел веселее, чем в остальные дни. Посетители приходили как будто другие — не хмурыми торопящимися офисниками, а людьми в предчувствии выходных. Брали не эспрессо навынос, а садились с ноутбуком, заказывали по два латте и сидели подолгу. Юля в пятницу тоже всегда была в хорошем настроении и включала бодрую музычку, не фоновую.
— Алис, ты сегодня прям хорошо выглядишь, — сказала она в какой-то момент, оглянувшись на меня. — Почти как нормальный человек.
— Спасибо, — ответила я совершенно серьёзно.
Она засмеялась, и я тоже — коротко, но искренне. Это «почти как человек» было неожиданно приятно. Люди не отдают себе отчета, как много для другого человека могут значить самые простые, обычные слова.
День шёл своим чередом. Я варила кофе, принимала заказы. Около двух пришла женщина с двумя детьми лет пяти-шести, они хотели горячий шоколад, и пока я его делала, старший мальчик перегнулся через стойку и с заговорщицким выражением лица спросил, умею ли я делать сердечко из пенки. Я сказала, что умею, хотя на самом деле умела плохо, и в итоге получился скорее гриб, чем сердечко. Мальчик оглядел его и серьезно заявил, что это лучший гриб, который он видел в своей жизни, и это был мой лучший момент за последний месяц.
Около трёх пришла пара. Они сели у окна, заказали два капучино и больше ни на кого не обращали внимание, смотрели только друг на друга и в телефон, который передавали туда-сюда. Судя по всему, рассматривали фотографии: она тыкала пальцем в экран, он наклонялся посмотреть и смеялся, потом что-то говорил, она качала головой и тоже смеялась.
Я протирала стойку и наблюдала за ними краем глаза. Никакой зависти не было, просто вдруг поняла, что не помню, когда мне в последний раз было вот так же легко рядом с кем-то. Когда не нужно следить за словами, не нужно держать лицо. Когда можно просто вместе смеяться над фотографией и не думать, как это выглядит со стороны. Я попыталась вспомнить и не смогла. Это было странное и немного неприятное осознание.
Где-то около четырех я обратила внимание на мужчину в тёмной куртке и толстовке с опущенным на глаза капюшоном. Он сидел в углу, там, где меньше света. Я его не помнила, видимо, его обслужила Юля, когда я отлучалась на перерыв. Перед ним стояла чашка, лицо было склонено к телефону, лежащему на столе. Но я несколько раз взглянула в его сторону, и каждый раз телефон лежал экраном вниз.
Я не стала думать об этом. Мало ли людей просто сидят и думают о своем. Логично для этого выбрать дальний угол.
Отвлеклась на новые заказы и, когда снова взглянула через некоторое время в тот угол, обнаружила, что он пуст. И я выдохнула, поняв только в этот момент, что была напряжена.
К восьми вечера я очень устала от постоянного присутствия среди чужих людей, от необходимости все время держать лицо, улыбаться и контролировать себя.
---
До метро было минут пятнадцать пешком. Я шла привычным маршрутом мимо аптеки, мимо круглосуточного магазина, где в окне всегда горел розовый неон. И почти дошла до перекрёстка, когда интуитивно почувствовала: кто-то идёт за мной. Шагов не слышала, просто ощутила давление в затылке, как от пристального взгляда.
Остановилась у магазина, якобы посмотреть на сапоги в витрине. В стекле отражалась улица за спиной, размытая и нечёткая, но я увидела мужчину в темной куртке. Он шёл медленно, почти остановился. Потом свернул в сторону, и я потеряла его в отражении.
Стояла секунд десять. Сердце колотилось чаще обычного, но без паники, скорее тревожно, настороженно. Я сказала себе: прохожий. Совпадение. Ты принимаешь таблетки в том числе для того, чтобы избавиться от ощущения преследования, которого нет.
Проехала три станции, дошла до дома. Двор был пустым и тёмным, качели слабо поскрипывали на ветру.
Я зашла в подъезд, и дверь захлопнулась за мной с тяжёлым металлическим звуком. Лампочка на втором этаже, как всегда, не горела, и я шла наощупь, держась за перила.
Когда почти поднялась до своего этажа, снизу хлопнула подъездная дверь, кто-то вошел.
Я остановилась. Стояла и слушала, как кто-то поднимается по лестнице. Медленно, без спешки. Первый пролёт, второй. Шаги стихли где-то между вторым и третьим.
Тишина.
Я ждала. Несколько секунд или минуту, я не знала. Потом шаги возобновились, но уже вниз. Кто-то передумал подниматься и решил вернуться на улицу Звук шагов стал тише, потом снова хлопнула дверь.
Я зашла в квартиру, закрыла дверь. Пока закипал чайник, позвонила Ирине Сергеевне. Не потому, что мне было плохо, просто она сама просила звонить при возникновении прежних симптомов. Трубку она взяла после третьего гудка.
— Алиса, — сказала она. — Как ты?
— Нормально, — ответила я и немного подумала. — Наверное, нормально. Паники нет. Сплю лучше. Сегодня кое-что случилось по дороге домой.
— Что именно?
— Ну мне показалось, будто за мной следят. Прямо как раньше. Но я себя остановила сразу, не стала накручивать.
— Это хороший знак, — сказала она. — Ты учишься контролировать свое состояние, не поддаваться необоснованной панике.
Мы поговорили ещё минут пять. Она спросила про работу, про сон, аппетит. Я отвечала, как есть. В конце она напомнила про следующий приём в конце месяца.
Позже я сидела на диване и бездумно листала телефон. Открыла мессенджер, прокрутила список переписок. Последнее исходящее сообщение было Юле, две недели назад, я писала, что опоздаю на смену из-за пробок. Она ответила «окей», я больше ничего не написала, и на этом всё заглохло. Выше — переписка с Олей из бутика, где я работала раньше. Ещё выше какие-то древние архивированные рабочие чаты.
Закрыла телефон, положила рядом с собой. Подумала совершенно спокойно, без надрыва: если я исчезну сегодня ночью, никто не хватится раньше понедельника, когда я не выйду на работу. Юля, может, напишет. Если не отвечу, она просто решит, что я заболела. Хозяйка придёт за следующим платежом ещё не скоро. Вот, собственно, и все люди, которые хоть как-то отслеживают мое существование. Мне не было от этого грустно или страшно, это была простая констатация факта.
---
Я уже лежала перед сном с книгой, когда услышала на лестничной площадке какую-то возню. Не шаги, не голоса. Будто кто-то отирался почти у самой двери. Я лежала не шевелясь и слушала. Прошла пара минут, тишину за дверью больше ничего не нарушало. Соседи иногда выходили покурить на лестницу, иногда кто-то приходил поздно и долго возился с ключами. Дом был старый, он скрипел сам по себе, без всякой причины. Я мысленно проговорила всё это очень методично, по пунктам, так, как учила Ирина Сергеевна, чтобы страх не успел поднять свою уродливую голову раньше логики. Перевернулась на бок, положила книгу на тумбочку и закрыла глаза. Через какое-то время заснула.
И проснулась резко, без причины. Просто открыла глаза — и всё. Не от звука, не от ночного сердцебиения. Я лежала, замерев. Вслушивалась в окружающее пространство.
И скорее угадала, чем услышала чужое дыхание.
Я резко села и успела набрать в лёгкие воздух, чтобы закричать, но чья-то ладонь закрыла мне рот раньше. Тяжёлая, уверенная, она прижала меня обратно к подушке. Я рванулась, вцепилась в запястье обеими руками, почувствовав под пальцами плотную ткань куртки. И ощутила, как что-то холодное коснулось шеи. Укол был таким быстрым, что я не успела даже дёрнуться. Руки, которые сжимали запястье, ослабли.
Темнота сомкнулась надо мной. И я провалилась в ее пустоту, как в ледяную воду, не в силах зацепиться хоть за что-то.

----------

Глава 25

Глава 25
Я никогда не верила в судьбу. Но иногда цепочка событий выстраивается так безупречно, что хочется назвать её хоть как-нибудь.
Наверное, я всю жизнь шла к этому моменту.
Всё в моей жизни складывалось так, чтобы я оказалась здесь. Мой характер, мои страхи. Идиотская привычка терпеть и надеяться, что однажды станет легче. Моя глупая, безнадежная вера в то, что если быть достаточно удобной, достаточно незаметной, то ты станешь хорошей. Может быть, тебя когда-нибудь даже полюбят.
---
Я лежала на боку, прижимаясь щекой к шершавому бетону, и смотрела на тусклую лампочку под потолком, которая раскачивалась от сквозняка и отбрасывала на стены пляшущие тени. Пижамные штаны промокли насквозь — то ли от воды, которой меня приводили в чувство, то ли от того, что на полу действительно было мокро. Футболка прилипла к телу, и меня бил озноб. От холода или осознания, что я не знаю, где нахожусь, сколько прошло времени и может ли хоть кто-то знать, что я здесь.
Хотя кого я обманывала. Искать меня было некому.
Не знаю, почему в этот момент подумала о Дамире. Может, просто пыталась зацепиться хоть за что-то. Или хотела, чтоб меня спасли, как в кино – дверь выламывается, вбегают люди, и во главе – он. И дальше принцесса спасена, злодей повержен, и живут они долго и счастливо.
Только вот реальность иная. Я та, которую можно выиграть в карты, а потом выставить, потому что начала вызывать чуть больше чувств, чем ничего. Чувств, которые он запретил себе испытывать. Мне, живой, не тягаться с ней, мертвой, той, кого от любил. И так бывает. Это несправедливость, но она уже не вызывает во мне ни горечи, ни слез. Только пустоту, которая вдруг стала моей главной броней.
Отец. Он очень любил меня, я помню. Только после маминой смерти его глаза потухли. Он отдалился, замкнулся в своем горе, оставив меня всплывать и выкарабкиваться одну. Я знаю, почему так произошло. Я слишком похожа на маму. И каждый раз, глядя на меня, он видел ее. Прости, папа. Я правда не виню тебя. Ты просто не справился. Как и я не справлялась все эти годы.
За всю жизнь я была по-настоящему нужна только двум людям. Маме, которой давно нет. И вот этому ублюдку, который стоял сейчас в дальнем углу, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня исподлобья.
Андрей.
Я узнала его не сразу. В полумраке гаража или где мы находились, его фигура казалась почти незнакомой. Он похудел, осунулся, щеки ввалились, под глазами залегли темные круги. Закатанные до локтей рукава мятой рубашки открывали предплечья с татуировками. Он курил, и огонек сигареты на мгновение выхватывал из темноты его жесткое, с плотно сжатыми губами лицо.
Я была кормом для его внутренних демонов. Я была нужна ему, потому что идеально отвечала его глубинной потребности во власти, контроле, в возможности унижать и чувствовать себя всемогущим. Психология жертвы? Не зря считается, что жертва притягивает маньяка. Я была идеальной мишенью — сломленная, напуганная, привыкшая терпеть и оправдывать. Он чуял это за километр. И сейчас, глядя на меня, он наверняка видел ту самую Алису, которую можно бить, а она потом будет просить прощения за то, что попалась под руку.
Но он ошибался. Я не дам ему радости видеть меня сломленной и покорной. Ни одной секунды. Пусть лучше убьет, глядя в глаза, полные ненависти, чем гладит по голове безвольную куклу.
---
Я села, обняла колени. Он отлепился от стены, сделал шаг ко мне. Бетон под босыми ступнями обжигал холодом, но я не шевелилась. Ждала.
— Очнулась, — сказал он. Голос у него был хриплым, прокуренным, почти чужим. — А я уж думал, перестарался с дозой. Ты всегда была хлипкой.
Я молчала. Смотрела на него, не отводя глаз. Раньше я бы опустила взгляд, сжалась, попыталась стать незаметней. Сейчас — нет.
— Чего молчишь? — он присел на корточки рядом со мной, заглянул в лицо. — Язык проглотила? Или наконец поняла, что бежать бесполезно?
— Я не бегу, — ответила я. Голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Я здесь.
— Здесь, — повторил он с усмешкой. — Конечно, здесь. Где тебе еще быть? Ты всегда была моей, Элис. Всегда. Эти пять лет я искал тебя. Думал, сдохнешь без меня, приползешь обратно. А ты, сука, затаилась. Спряталась. Думала, я не найду?
— Ты нашел.
— Нашел, — кивнул он. — И теперь ты никуда не денешься. Мы уедем. Туда, где нас никто не знает. Будем жить, как раньше. Ты же помнишь, как хорошо нам было?
Конечно, помнила. Помнила синяки под тональным кремом; помнила, как это - вздрагивать от каждого резкого движения; когда молишься, чтобы сегодня он пришел пьяным и просто уснул, а не начал вспоминать, кто на меня вчера посмотрел в метро. Помнила ту ночь, когда стояла над его бессознательным телом и чувствовала только ледяное, всепоглощающее облегчение после того, как отшвырнула его от себя, а он упал и затих. Помнила, как бежала из Питера в Москву, меняла номера, снимала халупу на окраине, вздрагивала от каждого звонка в дверь.
Я помнила.
— Я не поеду с тобой, — сказала я.
Он замер. Улыбка сползла с его лица.
— Что ты сказала?
— Я не поеду с тобой, Андрей. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.
Он смотрел на меня несколько секунд. И ударил. Быстро, без замаха — кулаком по лицу. Голова дернулась в сторону, во рту появился металлический привкус. Но я не упала. Удержалась, уперлась руками в бетон позади себя и снова подняла на него глаза.
— Ты забыла свое место, сука, — проговорил он, и в его голосе зазвучали знакомые, мягкие, почти родные интонации. Те самые, с которых всегда начиналось «воспитание». — Ничего. Я напомню.
Он схватил меня за волосы, рывком поднял на ноги. Я вскрикнула от боли, но не стала вырываться. Берегла силы. В голове всплыли слова Максима: «Не напрягайтесь, иначе быстро устанете. Ждите момента. Ваша задача — создать разрыв и уйти».
Момент. Мне нужен был момент.
Он толкнул меня к стене, прижал, навалился всем телом. От него дурно пахло табаком и перегаром.
— Я любил тебя, Элис, — шептал он мне в ухо, и его дыхание обжигало шею. - А ты... ты предала меня. Чуть не убила и сбежала. Я валялся в больнице, когда твой папаша постарался и выпер меня из города, — связи у него оказались неплохие для такого мелкого человека. Думала, я прощу?
— Я и не просила прощения, — ответила я.
— Зря. Потому что теперь ты будешь просить. Будешь умолять. На коленях.
Его рука сжала мое горло. Пока не сильно, просто давая понять, кто здесь главный. Я чувствовала, как пульс бьется под его пальцами, как воздух становится гуще, тяжелее. Но страха не было. Только холодное, ясное спокойствие и где-то на самом дне осознания — тлеющий уголек злости.
— Я не буду просить, мразь — прошептала я. — Никогда.
Он отстранился, заглянул мне в лицо, в глазах мелькнуло недоумение. Я смотрела на него в упор без страха, без мольбы, как раньше. С той уверенностью, которая появляется, когда терять больше нечего.
— Ничего, — сказал он, отступая на шаг. — Это ненадолго. Я умею ждать.
Он отошел к старому, заваленному каким-то хламом столу в углу. Взял бутылку, отхлебнул. Я стояла у стены, не двигаясь, и следила за ним краем глаза. Этот самонадеянный ублюдок даже не связал меня. Думал, что я та же самая запуганная девочка, которая не посмеет и дернуться.
Я осторожно переступила с ноги на ногу, разминая затекшие мышцы. Бетон под босыми ступнями был ледяным, но я почти не чувствовала холода. Всё тело превратилось в один натянутый нерв, готовый среагировать в любую секунду.
«Приседаете. Бьете затылком в лицо. Пяткой по голени.».
Голос Максима звучал в голове так отчетливо, будто он стоял рядом. Я смотрела на Андрея — как он пьет, как вытирает рот рукавом, как бросает на меня быстрые, оценивающие взгляды. Он был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы реакция замедлилась. И он был уверен в своей власти. И это было его слабостью.
— Знаешь, что я понял за эти пять лет? — заговорил он, не глядя на меня. — Что ты — единственное, что у меня было настоящего. Все эти бабы... они не то. Не такие. А ты, Элис... ты моя. Понимаешь? Моя. И я тебя никому не отдам.
— Я не вещь, — сказала я.
— Вещь, — усмехнулся он. — Самая дорогая вещь. Которую я никому не отдам.
Он поставил бутылку, повернулся ко мне. Сделал шаг, другой. Я стояла, не двигаясь. Ждала.
«Как только кто-то подходит ближе — это сигнал. Не ждите, не думайте, что вам показалось. Действуйте».
Он подошел почти вплотную. Протянул руку, чтобы схватить меня за плечо, рвануть на себя — знакомый жест, привычный.
Я не отшатнулась. Наоборот — резко подалась вперед и вниз, выкручивая корпус, уходя с линии захвата. Его хватка ослабла на долю секунды — достаточно, чтобы мой правый локоть взлетел вверх. Тем самым движением, которое Максим заставлял повторять десятки раз: «Если вас схватили за плечо или руку, не пытайтесь вырываться назад. Идите в захват, разворачивайтесь и бейте локтем в лицо. Кость против хряща — у вас преимущество».
Мой локоть встретился с его носом с глухим, влажным звуком. Андрей взвыл, отшатнулся, выпустил мое плечо. Его голова мотнулась в сторону, из разбитого носа хлынула кровь. Я не стала ждать, пока он опомнится. Упала на колено, развернулась и со всей силы ударила основанием ладони в его пах — снизу вверх, вкладывая в движение весь вес своего тела.
Он согнулся пополам, захрипел, схватился руками за низ живота. На секунду превратился в беспомощный, сжавшийся комок боли. И этого мне хватило.
Я метнулась к тяжелой, металлической двери, которую заметила краем глаза много раньше. Пальцы не слушались, скользили по холодному металлу, но я справилась — засов поддался, дверь распахнулась, и в лицо ударил холодный воздух.
Я побежала.
Босиком, в тонкой пижаме, по снегу, по острым веткам, которые впивались в ступни. Не чувствовала боли. Только ледяной ветер и стук сердца, который, казалось, заглушал всё остальное.
Сзади раздался злой, полный ярости крик. Мне нельзя оборачиваться, если оглянусь — упаду, если упаду — не встану.
Лес кончился внезапно. Я вылетела на открытое пространство, за которым темнела полоса асфальта. Трасса.
Я бежала через поле. Ноги утопали в снегу, скользили, я падала, поднималась, снова бежала. Легкие горели, в боку кололо, но я не останавливалась. Я знала, что он бежит за мной, что он сильнее и быстрее меня. Что он догоняет.
Не оглядывайся. Не оглядывайся. Не оглядывайся.
Трасса была уже близко. Я видела свет фар, слышала шум проезжающих машин. Еще немного. Еще чуть-чуть.
Я выбежала на обочину. Асфальт под босыми ногами был холодным и шершавым.
Свет фар ударил в глаза. Визг тормозов.
Удар.

----------

Глава 26

Глава 26
Темнота была густой и плотной.
Иногда она истончалась, превращаясь в вязкий туман, сквозь который пробивались звуки. Обрывки далеких голосов. Какой-то писк. И ритмичность странного ощущения, которое я долго не могла объяснить. Не сразу, но понимание пришло. Вдох. Выдох. Попытка задержать дыхание ни к чему не привела. Вдох. Выдох.
Я не могла ухватить все эти ощущения, связать воедино. Они накатывали и отступали, как волны, а между ними снова была пустота.
Однажды мне показалось, что кто-то держит меня за руку. Ладонь была теплой. Я хотела сжать ее в ответ, но не смогла. Хотела открыть глаза, и не получилось. Как будто я забыла, что для этого нужно сделать. Ладонь исчезла, и надо мной снова сомкнулась темнота.
В другой раз я услышала мужской голос. Низкий, с хрипотцой. Слов я не разбирала, только интонацию. Усталую, почти монотонную. Он говорил долго, а потом замолчал. И снова тишина.
Потом был яркий, режущий даже сквозь закрытые веки свет. Я попыталась зажмуриться сильнее, но веки не слушались. Свет погас, и я снова провалилась в темноту.
Когда я впервые открыла глаза, это вышло само собой. Я просто увидела белый потолок. Мысль была ленивой, отстраненной: белый потолок.
Потом перевела взгляд и медленно, с большим усилием чуть повернула голову. На стуле, совсем близко, сидел мужчина. Кажется, он спал, неловко свесив голову на грудь, упершись локтями в колени. Темные волосы, тронутые сединой на висках. Широкие плечи, обтянутые темным свитером. Лица не видно — только макушка и сцепленные в замок руки.
Я смотрела на него и думала: странно, кто это. Точно не отец. Может, врач? Нет, врачи не сидят так возле своих пациентов.
Мысль уплыла, растворилась, не успев оформиться. Веки снова налились тяжестью. Я закрыла глаза и провалилась в темноту.
Второй раз я пришла в себя от прикосновения. Чьи-то пальцы держали мое запястье, считая пульс. Я открыла глаза — на этот раз легче, будто тело понемногу вспоминало, как и что нужно делать.
Рядом стоял мужчина в белом халате. В возрасте, лицо усталое. Он смотрел на меня поверх очков и, увидев, что я открыла глаза, чуть улыбнулся.
— Очнулись, — сказал он. Голос был спокойным, негромким. — Хорошо. Вы в больнице, Алиса. Вы в безопасности.
Я хотела ответить, но горло пересохло, язык не слушался. Врач понял. Взял со столика стакан с водой, поднес к моим губам трубочку. Я сделала несколько глотков, вода принесла облегчение.
— Что... со мной? — голос был как будто не мой.
Врач поставил стакан, сел на стул рядом с кроватью.
— Вас сбила машина, — сказал он. — Водитель вызвал скорую, Вас доставили к нам. Это было восемь дней назад. Всё это время Вы были подключены к аппарату ИВЛ. Сегодня отключили седацию, и Вы пришли в себя.
Я слушала и пыталась сложить кусочки воспоминаний воедино.
— Какие повреждения? — спросила я.
Врач кивнул, достал из кармана небольшой планшет, пробежал глазами по записям.
— Закрытая черепно-мозговая травма, перелом трех ребер, ушиб левого легкого. Множественные ушибы и ссадины. И обморожение стоп второй степени — Вы были босиком на холоде довольно долго. Сейчас с ногами всё в порядке, мы вовремя начали лечение, но придется потерпеть, кожа будет восстанавливаться несколько недель.
Я молчала. Обморожение. Я бежала босиком по снегу. И даже не помнила, что ощущала холод, только то, как бежала, не чувствуя ног.
— Прогноз благоприятный, — продолжал врач. — Мозг восстанавливается. Ребра срастутся, легкое уже в порядке. Со стопами придется повозиться, но ходить будете. Через пару месяцев вернетесь к обычной жизни.
Обычная жизнь. Я понятия не имела, что это теперь значит.
— Спасибо, — прошептала я.
Врач кивнул, поднялся.
— Вам нужно отдыхать. Сейчас самое главное — сон и покой.
Он вышел, а я осталась лежать, глядя в белый потолок. Я пролежала здесь уже восемь дней…
---
Еще через неделю меня перевели из реанимационной в одноместную палату. Здесь была очень удобная кровать-кушетка с подъёмным механизмом. Холодильник, телевизор на стене.
Гипс на рёбрах очень давил. Точнее, не гипс, а какой-то жёсткий корсет, который не давал нормально вздохнуть. Каждый вдох был осторожным, аккуратным, и, если я забывалась и пыталась вдохнуть глубже, в боку стреляло так, что темнело в глазах. Медсестра говорила — три ребра сломаны, одно с трещиной, и ещё ушиб лёгкого, так что дыши тихо, не геройствуй. Я и не геройствовала. Лежала и дышала, как рыба на берегу - часто и понемногу.
Ноги были замотаны бинтами. Обморожение второй степени — это звучало почти нестрашно после всего остального, но, когда меня в первый раз повели в туалет, я чуть не взвыла. Ступни горели и каждый шаг отдавался в позвоночник. Врач сказал, что мне повезло, могло быть намного хуже. Что я могла остаться без пальцев. Я лежала и думала: надо же, как повезло. Прям счастливица.
Корсет снимали раз в несколько дней, чтобы дать коже подышать. В эти минуты я чувствовала себя особенно беспомощной — как черепаха, которую перевернули на спину. Медсестра, та самая, с веснушками, которую звали Лена, помогала мне поворачиваться, и делала это молча, без лишнего сочувствия. За это я была ей благодарна.
Цветы принесли на второй день после того, как меня перевели в одноместную. Лена вплыла в палату с огромным букетом белых роз в пластиковом ведёрке и водрузила его на подоконник.
— Оставили для тебя на проходной, – шумно вдохнув их аромат, пропела она. - Без записки.
Я смотрела на розы. Они были свежие, с тугими бутонами, и пахли так, что аромат уже начинал доходить до меня. Белые. Кто-то узнал, что я люблю белые розы.
---
Отец пришёл этим же вечером.
Он постарел. За те полгода, что мы не виделись, он как-то ссохся, стал будто бы ниже ростом. Всегда аккуратно зачесанные назад волосы торчали в стороны, кое-где пробивалась седина. Пиджак висел мешком, будто с чужого плеча. Под глазами — тёмные круги, и сами глаза красные, воспалённые.
Он сел на стул рядом с кроватью, сцепил руки в замок, чтобы унять дрожь. Получилось плохо. В его глазах стояли слёзы.
— Лисонька, — выдавил он. Голос сорвался, он прокашлялся. — Как ты?
— Жива, — ответила я. Получилось тихо. Корсет не давал говорить громко. – Как ты узнал, что я здесь?
— Тот, кто тебя сбил, сработал грамотно. Он увидел, что за тобой бежал мужчина. И вызвал не только скорую, но и полицию. Этот ублюдок не успел уйти, его взяли. Твоё имя узнали от него. Найти меня не составило труда.
Он замолчал. Я тоже молчала.
— Я должен тебе рассказать, — начал он. — Ты должна знать, почему так вышло.
Он выдохнул и заговорил. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но я слушала и не перебивала.
—Я узнал, что эта мразь начал тебя искать. Узнал об этом случайно, можно сказать. Мой знакомый, бывший... ну, неважно. У него есть связи в определённых кругах. Он сказал, что Андрей нанял людей, чтобы тебя найти. Что он одержим. Что не успокоится, пока не вернёт тебя.
Он замолчал, потёр лицо ладонями.
— А потом мой человек раскопал кое-что ещё. Бывшая девушка Андрея — он встречался с ней после тебя, какая-то Ира или Инна, не помню. Её нашли мёртвой два года назад. Избита до смерти. Дело так и не раскрыли, улик против Андрея не было, он к тому времени уже был в другом городе, алиби подтвердилось.
Я закрыла глаза.
Может быть, она тоже верила, что он её любит. И она не успела убежать.
— И тогда я решил, что тебя нужно спрятать, — продолжал отец. — По-настоящему спрятать. Так, чтобы он не нашёл. Но на такое у меня не было ресурсов. У меня были долги перед Волковым, старые, ещё с тех времён, когда я более-менее серьёзно вёл бизнес. Я пришёл к нему и предложил сделку. Сыграть в карты. Поставить на кон тебя. Чтобы проиграть.
Он поднял на меня глаза.
— Я знал, что у Волкова есть ресурсы. Охрана, закрытая территория, связи. Что за его стенами Андрей тебя не достанет. И я знал, что Дамир... Он очень жёсткий в бизнесе, но он никогда не обидит женщину. Я надеялся, что ты пересидишь у него какое-то время, а я за это время решу проблему. Но не успел.
Он замолчал. В палате снова стало тихо.
— Ты мог сказать мне, — возразила я.
— Ты бы не согласилась. Ты бы сбежала. Спряталась где-нибудь в съёмной квартирке, сменила номер и жила бы в страхе, оглядываясь на каждый шорох. И он бы тебя нашёл. Я не мог так рисковать. Прости.
Он смотрел на меня, в его глазах стояли невыплаканные слёзы.
— А что Андрей? — спросила я.
— Под следствием, — ответил отец. — Волков подключил своих людей, а это другая весовая категория, не чета моей, сама понимаешь. Нашли свидетелей, подняли старые дела, в том числе то, с погибшей девушкой. Ему светит большой срок. На этот раз не отвертится.
— Дамир в курсе? – удивилась я. – Но откуда, почему?
— Когда со мной связались из больницы, я был в шоке и сразу не поверил. Позвонил ему, чтобы убедиться, что ты там, с ним. И он сказал, что отпустил тебя месяц назад. Лисонька, я и представить не мог, что он может вот так просто взять и отпустить тебя! На кону была серьёзная сумма. Клянусь, я не знал, что ты снова живёшь одна!
---
Когда отец ушёл, я выдохнула и закрыла глаза. Мне было, о чем подумать.

----------

Глава 27

Глава 27
На следующий день, ближе к обеду, дверь открылась после короткого стука. Я подняла глаза от книги, которую дала мне Лена, и увидела Дамира, стоящего на пороге с пакетами в руках. Выглядел он... откровенно так себе. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Недельная щетина. Как будто совсем не ел и почти не спал. В джинсах и свитере. Ни лоска, ни привычной холодности. Передо мной стоял очень уставший мужчина.
Он вошел, поставил объёмные пакеты на тумбочку.
— Мария передала, — произнес он глухо. — Сказала, чтоб ты всё съела и быстрее поправлялась.
Я кивнула. Он постоял у кровати, глядя на меня и присел на стул. Молчал. Я тоже.
— Передай, пожалуйста, Максиму: спасибо, — сказала я наконец.
Он долго, пытливо смотрел мне в глаза. После паузы кивнул.
— Я так и понял, что это ты сломала ему нос. — Его голос слегка сел. — Но я хочу, чтобы ты знала, Алиса: сломанным носом этот скот не отделался.
Он сжал челюсти и перевёл взгляд в сторону, и в его взгляде появилось такое, от чего меня окатило холодом. Я вдруг поняла, что не хочу знать, что именно он сделал с Андреем. Не хочу — и всё.
Я смотрела на него и не понимала. Но мне обязательно нужно было понять.
— Зачем ты здесь, Дамир?
Он долго молчал, глядя мне в глаза. Потом опустил голову, уставился на свои сцепленные руки. Молчание затягивалось, и я уже решила, что он не ответит. Но он заговорил.
— Я не должен был отпускать тебя. — Его голос звучал глухо, с трудом. — И не хотел. Но всё зашло слишком далеко. Все эти годы я жил в вакууме, Алиса. Без эмоций, без радости. Я забыл, как это — чувствовать. Считал, что такая опция мне больше не доступна.
Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах было что угодно, но пустоты там больше не было.
— А потом появилась ты, — продолжил он. — Сначала как трофей. Я сам в это верил, убеждал себя. Но ты смогла пробить эту стену. Я даже не заметил, как это случилось. Просто в какой-то момент понял, что ты единственная, кто смог до меня пробиться. Когда ты ушла, в доме стало тяжело находиться. Я возвращался вечером и не мог заставить себя зайти внутрь. Сидел в машине и курил.
Он замолчал, потёр переносицу. Я видела, как тяжело ему даются эти слова. Человеку, который годами не говорил о чувствах, каждое признание теперь давалось с болью.
— Я испугался, — продолжил он. — Когда понял, что ты значишь для меня больше, чем я позволял себе думать, я испугался. И сделал то, что умею лучше всего, — оттолкнул, пока ты не стала слишком важной. Думал, так будет лучше. Для меня. И для тебя, Алиса, ведь я не подарок.
Он снова замолчал. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. В палате стало очень тихо.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказал он наконец. — Не знаю, смогу ли я быть тем, кто тебе нужен. Но я хочу попробовать, Алиса. С тобой. Если ты дашь мне этот шанс.
Он смотрел на меня. Ждал.
Я лежала и смотрела на его уставшее лицо. Почему-то вспомнился тот день в кабинете. «Ты свободна». Его пустой взгляд. Как я стояла посреди комнаты и не могла поверить, что всё кончилось вот так, одним ленивым щелчком пальцев. Я вспомнила, как ехала в машине и смотрела на удаляющийся особняк. Как зашла в свою пустую квартиру и села на кухне, не в силах двинуться с места.
Я вспомнила его Лену. Женщину, которую он любил так, что после её смерти похоронил себя заживо. Чей призрак жил в каждой комнате его дома. С мертвыми не тягаются… И я не хотела быть её заменой. Не хотела, чтобы он нас сравнивал. Я не хотела каждый раз, когда он смотрит на меня, видеть в его глазах тень другой. Гадать — меня он сейчас видит или её. Ждать, что в какой-то момент он снова решит, что чувствовать это слишком больно, и вышвырнет меня, как уже сделал однажды.
И я устала, наконец. Устала быть спасательным кругом для мужчин, которые не умеют справляться со своей болью и топят в ней тех, кто оказывается рядом.
— Нет, — сказала я.
---
Я осталась одна. Смотрела на розы и думала о том, что впервые в жизни сделала выбор не из страха, не из желания угодить. И не из надежды, что кто-то другой решит мои проблемы. Я сделала этот выбор для себя. Потому что поняла наконец: я имею право. Просто быть. Жить. И никто не может дать или отобрать у меня это право. Только я сама.
За окном падал снег. Крупные, пушистые хлопья кружились в воздухе, оседали на ветках деревьев. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри медленно, осторожно разжимается что-то, сжатое в тугой комок.
---
Прошла ещё неделя.
Снег за окном то падал, то таял, то снова сыпал мелкой крупой. Я смотрела на него часами — больше всё равно делать было нечего. Книги, которые приносила Лена, лежали на тумбочке стопкой, и я к ним не притрагивалась. Буквы расплывались перед глазами, а если и нет, то я всё равно не могла удержать в голове, о чём читала. Прочитывала страницу, доходила до конца и понимала, что не помню ничего. Перечитывала снова. Откладывала.
Лена заходила часто. Меняла капельницу, проверяла, как заживают рёбра. Она пыталась разговаривать, рассказывала что-то про погоду, про других пациентов, про своего кота, который научился открывать холодильник. Я отвечала односложно — «да», «нет», «здорово». Не из вежливости даже, а просто чтобы она отстала. Она, кажется, поняла. Перестала рассказывать, просто делала свою работу и уходила.
Отец звонил каждый день. Спрашивал, как я, не нужно ли чего привезти. Я говорила, что всё есть, спасибо, и сворачивала разговор. Он не настаивал — и на том спасибо.
Один раз зашла Юля с работы. Принесла апельсины и шоколадку, села на стул и начала рассказывать про кофейню — кто уволился, кто пришёл новый, как хозяин опять поднял цены на всё. Я слушала её щебетание и чувствовала, как оно течёт сквозь меня, не задерживаясь, оставляя после себя только усталость. Юля заметила, что я не реагирую, сбавила обороты. Посидела ещё немного, неловко попрощалась и ушла. Посмотрела на апельсины. Не хочу.
Я не понимала причин своей хандры. Она просто навалилась и прижала меня без возможности выкарабкаться. Просто была и всё.
Каждый день для меня передавали еду от Марии. Но мне совершенно не хотелось есть. Вообще ничего не хотелось.
— Алиса, так нельзя, — говорила Лена, выкидывая очередные порции того, что я не ела. — Ты почти ничего не ешь. Хочешь, я принесу что-нибудь другое? Может, йогурт?
— Не надо, — ответила я. — Спасибо.
Она вздохнула и вышла. Я снова осталась одна. За окном темнело. На подоконнике стоял новый букет, уже третий.
Приходил врач. Долго слушал лёгкие, щупал рёбра, смотрел снимки. Потом сел на стул и сказал, что динамика хорошая, что рёбра срастаются правильно.
Я слушала его и кивала. Он говорил что-то ещё про реабилитацию, про то, что после выписки нужно будет делать специальные упражнения, но я уже не слушала. Мысли были редкими и вялыми.
— Алиса, Вы меня слышите? — спросил врач.
— Да, — ответила я. — Слышу. Спасибо.
Он ещё немного посидел, будто хотел что-то добавить, но не решился. Потом встал и вышел. Я закрыла глаза.
---
— Алиса, — Лена села на стул рядом с кроватью. — Я всё могу понять, но если ты не будешь есть, то не поправишься. Ты этого хочешь?
Я молчала.
— Ты не одна, — продолжила она тише. — У тебя есть отец, он каждый день звонит, волнуется. У тебя есть друзья, приходили же. Ты молодая, красивая, вся жизнь впереди.
Я устало перевела на неё взгляд. Она смотрела на меня с искренним беспокойством, и от этого становилось только хуже. Потому что я не могла ей объяснить. Не могла сказать: «Понимаешь, Лена, я просто не вижу смысла. Я устала. Я два года была в отношениях с человеком, который меня почти уничтожил, после пять лет выживала, как могла, а потом ещё два месяца пыталась почувствовать себя живой, и всё закончилось тем, что меня выбросили, как ненужную вещь, а потом чуть не убили. И теперь я лежу здесь, в гипсе, с обмороженными ногами, и не знаю, для чего мне вставать».
Я не могла этого сказать. Поэтому просто ответила:
— Я поем позже.
Лена вздохнула, поставила поднос на тумбочку и вышла.
На следующий день я проснулась от того, что кто-то подвинул стул. Открыла глаза. У окна стояла женщина в светлом костюме. Виктория. Та самая, с которой мы гуляли по Милану.
Я смотрела на неё и не могла понять, зачем она здесь. Мы не были подругами, просто провели вместе один день, и я даже не знала, что она в Москве.
— Привет, — сказала она, заметив, что я открыла глаза. — Не ждала?
— Нет, — честно ответила я.
Она села на стул, положила ногу на ногу. Выглядела она, как всегда, безупречно. В отличие от меня…
— Мы с мужем приехали по делам, и я узнала от Дамира, что ты в больнице, — сказала она. — Он позвонил, попросил навестить. Сказал, что ты никого не хочешь видеть, но, может, меня пустишь.
Я молчала. Она не торопила.
— Я не буду тебя развлекать, — продолжила она. — Не буду рассказывать, что всё будет хорошо, и что ты сильная и справишься. Ты сама это знаешь. Просто посижу с тобой. Можно?
Я пожала плечами, оставляя за ней право решить. Она кивнула, достала из сумки книгу и начала читать. Молча. Просто сидела рядом и читала, изредка перелистывая страницы. Мы провели так около часа. Я лежала и смотрела в окно, она читала. Потом она встала, убрала книгу в сумку и подошла к кровати.
— Я приду завтра, — сказала она. — Если не хочешь — просто скажи, и я не приду. Но мне кажется, тебе сейчас нужно, чтобы кто-то был рядом. Даже если ты сама этого не понимаешь.
Она наклонилась, легко коснулась губами моего лба и вышла.
На следующий день Виктория снова сидела у моей кровати с книгой. Я не просила её уйти.

----------

Глава 28

Глава 28
Виктория приходила ещё два дня. В основном сидела молча, но немного мы с ней всё же поговорили. На нейтральные темы; о том, что любили, когда были детьми. И один раз пили вместе чай.
Потом она попрощалась, они с мужем возвращались домой. Сказала, что будет ждать меня в Милане, на что я покивала. Что ещё мне оставалось делать.
Психолог пришёл на следующий день. Мужчина лет сорока, его голос был тихим и вкрадчивым, а движения плавными. Представился Алексеем Викторовичем. Сел на стул, положил ногу на ногу и спросил, как я себя чувствую.
— Нормально, — ответила я.
Он спросил, что я ем. Я сказала — что есть. Спросил, сплю ли. Я сказала — сплю. Спросил, думаю ли о будущем. Я ответила, что нет.
Он задавал очень аккуратные, такие все правильные вопросы. Я отвечала односложно или просто молчала. Просто не видела смысла в этих разговорах. Слова ничего не меняли. Можно было говорить часами, но больничные стены остались бы больничными стенами, а пустота внутри — пустотой.
Он ушёл через сорок минут, сказал, что зайдёт через пару дней. Я не ответила. Пусть приходит и сидит, мне не жалко.
Следующим утром я обнаружила на тумбочке альбом с карандашами. Толстый альбом в твёрдой темно-синей обложке с золотым тиснением по краю и набор цветных карандашей с точилкой.
Я понимала, что это от Дамира, как и цветы каждые три дня, и домашняя еда каждый день. Я сама рассказала Виктории, что любила в детстве рисовать. И она, конечно, передала ему.
Я сидела и не понимала: зачем он это делает, если я сказала «нет»? Зачем ему возиться со мной, тратить своё бесценное время? Что это, жалость? Чувство вины? Да вроде не за что, он ни в чем не виноват передо мной.
Альбом пролежал на тумбочке до вечера. Я не прикасалась к нему, просто посматривала иногда в его сторону, и внутри что-то слабо отдавалось — не желание сесть и рисовать, скорее, воспоминание о желании. О детстве, когда мама выдавала мне большие листы бумаги и карандаши, и мир вокруг исчезал. Начиналась история, ложившаяся на белую поверхность, и это было единственное, что имело значение.
На следующее утро я встала, держась за спинку кровати, взяла альбом и дошла до стола у окна. Села на стул, открыла альбом. Я пока не знала, что буду рисовать. Просто провела первую робкую линию, потом ещё. Получалось дерево.
На следующий день я рисовала снова. Вид из окна — кусок больничного двора, скамейку, урну, чьи-то следы на снегу. И пока рисовала, не думала ни о чём другом. Только о том, как передать свет, падающий на снег, как сделать так, чтобы ветка выглядела не палкой, а почти живой.
Врач зашёл днем, когда я сидела за столом. Он посмотрел на раскрытый альбом, но ничего не сказал. Только сообщил, что меня переводят в реабилитационный центр за городом.
— Там хорошие условия, свежий воздух, специалисты по восстановлению после травм, — говорил он. — Вам подберут индивидуальную программу, пора возвращаться к нормальной жизни. В больнице мы уже сделали всё, что могли.
Я кивнула. Не спросила, за чей счет банкет. И так знала.
---
В конце февраля меня перевели в реабилитационный центр. Он оказался не похож на больницу, скорее на пансионат, затерянный среди сосен. Двухэтажный корпус с большими окнами, длинные аллеи, расчищенные от снега, тишина, которую нарушал только ветер.
Палата была одноместной, светлой, с видом на лес. Медсестра, немолодая женщина с усталыми глазами и мягкими руками, показала мне, где что лежит, и оставила одну. Я сидела на кровати, смотрела в окно и думала: значит, Дамир. Снова.
Он должен был уйти, вычеркнуть меня из своей жизни. Но вместо этого он оплачивает моё лечение, реабилитацию, возится со мной, как с капризным ребёнком, которому нужно время, чтобы прийти в себя.
Для чего ему это?
Я не находила ответа. И от этого было тревожно.
Психолог здесь была женщина в возрасте, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Она приходила раз в два дня, садилась в кресло у окна и мягко, ненавязчиво задавала вопросы. О детстве, о маме, о том, что я чувствую, когда рисую. Я отвечала редко и коротко. Она не настаивала. Просто сидела рядом, и постепенно её присутствие перестало раздражать.
Через неделю после моего перевода приехал отец. Я сидела за столом, рисовала сосну за окном, когда дверь открылась и он вошёл. Остановился у порога, будто боялся подойти ближе.
— Лисонька…
Я обернулась. Он выглядел ещё хуже, чем в больнице. Осунувшийся, весь какой-то неловкий. Смотрел на меня и не знал, куда себя деть.
Я вдруг поняла: он боится, что я не прощу. Что я никогда не заговорю с ним нормально. И мне совсем не хотелось его мучений. Поэтому я сказала, чтоб его успокоить:
— Не волнуйся, папа.
Он замер. Потом шагнул ко мне, неловко обнял, прижал к себе и заплакал. А я стояла, уткнувшись лицом в его плечо.
---
В марте в моей палате появился мольберт. Настоящий, деревянный, с набором акварельных красок и кистей. Просто в один из дней я обнаружила его у окна, он стоял там, будто всегда был.
Первый рисунок получился ужасным. Краски смешивались в грязь, кисть не слушалась, и я чуть не запустила ею в стену. Но на следующий день села снова. И постепенно из хаоса мазков начало проступать что-то осмысленное — сосновые ветки, небо, которое наконец-то стало не серым, а бледно-голубым.
В апреле я начала выходить гулять каждый день. Аллеи центра были длинными, посыпанными гравием, вдоль них росли старые липы и клёны, на которых уже набухали почки. В воздухе разливалась весна.
Я гуляла одна. Иногда садилась на скамейку, смотрела, как ветер качает ветки, и ни о чём не думала. Просто наслаждалась спокойствием и тишиной.
В один из таких дней я шла по аллее не торопясь, разглядывая почки на ветках. Кое-где они уже лопнули, выпустив клейкие листочки. Мысли текли вяло, ни на чем не задерживаясь. Повернула голову, чтобы посмотреть, далеко ли ещё до моей скамейки, и остановилась.
На моей любимой скамейке сидел Дамир.
Я стояла и не могла пошевелиться. Он тоже замер. Его глаза жадно впились в моё лицо, будто он пытался разглядеть всё сразу — как я выгляжу, похудела ли, есть ли ещё синяки под глазами, изменилось ли что-то. Он смотрел на меня как на человека, которого давно не видел и очень по нему скучал.
Я пришла в себя, развернулась и ушла. Быстро, почти бегом, насколько могла. Он не пошёл за мной. Не окликнул.
В палате я села на кровать и долго смотрела в стену. Сердце колотилось где-то в горле, сжималось и болело, и я не понимала, что чувствую. Не могла дать этому определения.
На следующий день он снова сидел на той же скамейке. Я заметила его издалека, остановилась. Он не двигался, просто сидел и смотрел на меня. Я развернулась и ушла.
Так продолжалось неделю. Я подходила, он там был. Уходила. И я сменила маршрут, стала гулять по другим аллеям.
В один из таких дней, когда я вернулась с прогулки, на кровати лежал свёрток в плотной коричневой бумаге. Я развернула его и обмерла.
Большая фотография в простой деревянной рамке.
На ней была я.
Солнечный свет запутался в волосах, играя в них золотыми искрами. Я сижу на скамейке, слегка подавшись вперёд, смотрю чуть в сторону. И улыбаюсь.
Я не помнила у себя такой улыбки. В ней не было настороженности, не было привычной попытки стать незаметной. На фотографии я была счастливой, и такой я сама себя никогда не видела.
Легкий поворот головы, пальцы расслабленно лежат на коленях, и кажется, что ещё секунда — и я рассмеюсь, подниму руку, поправлю волосы. Я была красивой на этой фотографии.
Смотрела на себя и не узнавала. Это была я — но я, которую я никогда не знала.
Внизу витиеватым почерком было написано: «Ты прекрасна, как сама жизнь.» И ниже: «Моей подруге Алисе в благодарность за один день в Милане. Энрико Феррари».
Я держала фотографию в руках и чувствовала, как меня накрывает осознание, что это — я. Что я могу быть такой. Что я уже была такой, когда на несколько часов забыла обо всём и просто жила.
Я рыдала взахлёб, как не рыдала никогда в жизни. От того, что кто-то увидел меня такой. От того, что я сама, наконец, себя увидела. От того, что всё это было по-настоящему. И от многого, многого другого.
Не знаю, сколько просидела так. За окном уже начало темнеть, когда я встала, умылась, накинула куртку и вышла.
По аллее шла быстро, почти бежала, и боялась только одного — что его там нет.
Впереди шла девочка лет десяти. Я догнала её.
— Слушай, — сказала я дрожащим голосом. — Там, на скамейке, обычно сидит мужчина. Ты можешь посмотреть — он сейчас там?
Девочка кивнула и убежала. Я стояла и ждала, замерев, считая секунды. Она вернулась быстро.
— Сидит, — кивнула она. — Сгорбился так, смотрит в землю. Грустный.
Я выдохнула. Поблагодарила и пошла.
Он сидел на скамейке, ссутулив плечи, опустив голову. Руки на коленях сцеплены в замок. Услышал шаги, выпрямился. Увидел меня.
Я села на скамейку на расстоянии вытянутой руки. Мы молчали. Только ветер шелестел да где-то вдалеке крикнула птица.
Он расцепил руки и медленно, будто боясь спугнуть, положил руку на скамейку, между нами, ладонью вверх.
Я замерла. А потом осторожно вложила свою ладонь в его.
Его пальцы крепко сжались.

----------

Эпилог

Эпилог
— Мама! Ну смотри, какая она стала красивая!
Я не знала, то ли мне смеяться, то ли сразу начинать плакать от смеха. Это чудо где-то раздобыла краски и перекрасила богиню в ярко-розовый.
Ту самую. Мраморную античную богиню в центре фонтана.
Когда я вышла в сад, сначала мне показалось, что солнце как-то странно падает на мрамор, будто отсвечивает алым. Потом я подошла ближе и поняла: никакое это не солнце.
Краска была ярко-розовая, с золотыми блёстками, которые поблёскивали в вечернем свете. Она лежала на мраморе неровными полосами, где-то гуще, где-то тоньше, и кое-где сквозь неё ещё проглядывал благородный серый камень. Лицо богини, всегда такое строгое и отстранённое, теперь сияло румянцем. Плечи, руки, складки туники — всё было щедро залито розовым, а по подолу тянулась особенно густая полоса с блёстками, будто праздничная гирлянда. Она больше не походила на скорбящую деву из древнего мифа. Скорее на участницу карнавала в Рио, которая случайно заскочила в наш сад и застыла в фонтане, не успев добежать до вечеринки.
Перепачканная краской Соня стояла рядом. В одной руке она сжимала баллончик, второй терла щёку — и только размазывала розовое пятно дальше к уху. Ещё один баллончик валялся рядом. Вид у неё был одновременно гордый и настороженный. Она явно ждала моей реакции.
— Сонечка, — протянула я медленно, всё ещё разглядывая статую. — Где ты взяла краски?
Она насупилась, сжала губы. В свои шесть она уже умела молчать так, что из неё клещами не вытянешь лишнего. Но ответ мне, в общем-то, и не был нужен. Я и так знала, кто мог снабдить ребёнка баллончиками с краской.
— Ладно, — вздохнула я. — Посмотрим, что скажет папа.
Соня переступила с ноги на ногу, но глаз не отвела. Характер у неё был — держитесь все. Отцовский.
Марию я нашла на кухне. Она возилась у стола и делала вид, что страшно занята. Слишком занята, чтобы заметить меня. Я прислонилась плечом к дверному косяку и улыбнулась.
— Тёть Маш, — сказала я. — Ваших рук дело?
Развернулась, прижала руки к груди, в глазах мелькнуло что-то среднее между раскаянием и озорством. Она вообще в последние годы стала гораздо больше улыбаться.
— Алисонька, — сказала она с чувством, — Вы же знаете, я не могу Сонечке ни в чём отказать! Но я понятия не имела, что она сделает такое!
Я рассмеялась. Представила, как Мария тайком передаёт Соне баллончики, как они шушукаются, и дочь шепчет: «Тётя Маша, только папе не говори!»
— Посмотрим, как Дамир отреагирует, — сказала я, отсмеявшись.
Мария махнула рукой:
— Ну, тут и гадать не надо. Если уж Ваш муж маникюр от Сони вытерпел, то тут выдохнет от облегчения, что не ему в этот раз досталось.
И мы обе захохотали. Два года назад Соня, вооружившись моими лаками для ногтей, пришла к нему в кабинет с определенным намерением. На его мучительный стон: «Соня, накрась маме», топнула ногой и возмутилась: «У мамы уже есть!». Так что пришлось Дамиру терпеть, закрыв глаза.
Увидела в окно, как в ворота въехал внедорожник. Мы с Марией переглянулись и, не сговариваясь, вышли на крыльцо — посмотреть, что будет.
Дамир уже стоял перед фонтаном. Замер столбом, сунув руки в карманы пальто. Он смотрел на розовую богиню, и на его лице медленно проступало непонятное выражение. Не шок. Злости тоже не было. Скорее, философское принятие неизбежного. Так, наверное, смотрели римские императоры, когда их дочери перекрашивали мраморные колонны дворца в любимый цвет.
Соня стояла рядом, потупившись, и ковыряла носком ботинка гравий. Ждала. Я видела, как она исподлобья поглядывает на отца — проверяет, сердится или нет.
Дамир молчал долго. Потом присел на корточки перед ней — так, что их лица оказались на одном уровне.
— Это что? — спросил он. Голос был серьёзным, но без злости.
— Это фея, — тихо ответила Соня. — Она была серая. Я подумала, что из-за этого она такая грустная.
Дамир перевёл взгляд на статую. Я представила, о чём он думает. Эта статуя стояла здесь ещё до меня, была из его прошлой жизни. Серая, холодная, безупречная. И вот теперь его дочь — наша дочь — взяла и сделала её розовой. С блёстками.
— Знаешь, — сказал он наконец, — мне кажется, ей так гораздо лучше.
Соня подняла голову. В её глазах вспыхнула надежда.
— Правда?
— Правда. Но в следующий раз, когда захочешь сделать мир ярче, предупреди, ладно? А то я чуть не поседел. Опять.
Соня засмеялась, кинулась ему на шею. Он обнял её, подхватил на руки, и я увидела его улыбку, которую так сильно люблю.
Он поймал мой взгляд поверх Сониной макушки и чуть качнул головой: мол, вот что мне с ней прикажешь делать? Я пожала плечами: сам воспитал, сам и разбирайся.
---
Вечером, когда Соня уже спала, я вышла на террасу. Дамир стоял, опершись на перила, и смотрел в сад. Фонтан подсвечивался снизу, и розовая богиня выглядела почти волшебно.
Я подошла сзади, обняла его, прижалась щекой к спине. Он накрыл мои ладони своими, большими и надежными.
— Что ты ей сказал? — спросила я. — Соне. Я видела, вы потом о чём-то говорили.
Он помолчал. Потом развернулся ко мне, обнял, притянул ближе.
— Сказал, что когда-то жил серой жизнью в сером доме с серой статуей в саду, и, хоть это и выглядит как начало страшилки, меня всё устраивало. Потом пришла одна бесстрашная принцесса, сказала, что я чудовище, и всё пошло кувырком. Теперь у меня любимая жена, любимая дочь, вооруженная баллончиком с розовой краской, и никакой надежды на покой. И это лучшее, что со мной случилось.
Я прыснула.
— Ты не мог ей такого сказать.
— Так и сказал. Я был честен.
Обняла своего мужа за шею и поцеловала медленно, не торопясь. Он перехватил поцелуй с такой готовностью, от которой у меня до сих пор перехватывало дыхание.
Отстранившись, я прошептала с улыбкой, глядя в его родные глаза:
— Чудовище ты моё.
Он усмехнулся.
— Только твоё. У каждой красавицы обязательно должно быть своё чудовище.

----------