Встреча …au tapis-franc nous étions réunis [2] . L. Protat

Несмотря на клятвенное обещание, данное себе накануне, вернуться домой раньше обычного, порог своего дома я переступил лишь ближе к полудню следующего дня.

В этот раз ночь застигла меня в постели – я потерял счет времени. Я бы спал дальше, крепко и безмятежно, если бы не письмо, для получения которого требовалась моя личная подпись. Когда мой сон прерывают, я становлюсь хмурым, недовольным и раздражительным. Отказавшись наотрез расписываться, я буркнул, чтобы меня оставили в покое.

Я снова задремал, но ненадолго. Эта злосчастная эпистола возникла опять, сопровождаемая резким светом лампы. Негодник почтальон счел нужным расписаться за меня собственной рукой. Благодарности от меня он не получил.

Ненавижу письма. Не припомню ни одного, которое принесло бы мне радостную весть, за исключением редких посланий от моего доброго приятеля Ури. Я до сих пор испытываю ужас перед письмами, а в те времена я предпочитал сжигать их, не открывая.

Та же участь ждала новоприбывшее письмо. Я узнал почерк и уже догадался о содержании, знал наизусть пресную мешанину поучений и упреков, которую получал из дома едва ли не с каждым началом месяца: мне предписывали мужественно ступить на стезю труда, упрекали за нерешительность в этом начинании, и в конце – неизменное пожелание, чтобы Бог хранил меня под своей святой защитой.

«Аминь!» – пронеслось в голове, но в том состоянии, в котором я находился, отправиться в какой-либо путь мне было бы крайне сложно. Даже в кровати я не мог пошевелиться. Раздробленный, разобранный по суставам, c разбитой поясницей, я ощущал себя студнем. В моем затуманенном сознании промелькнула мысль, что меня может разбить паралич.

В конечном итоге я выстоял. Целый месяц, тихо и незаметно, с опаской и надеждой я погружался в развлечения, игры и выпивку. Последние годы были для меня чередой суровых испытаний, и мою хрупкую жизнь, словно лодку, подбрасывало на волнах бушующего моря. Сопротивлялся я вяло и, изрядно от всего устав, поспешил погрузиться в порочную жизнь.

Я как-то слишком быстро взял старт, но вскоре понял, что мне придется сдаться. Силы покидали меня. В тот вечер я был настолько измотан, что, вероятно, не смог бы двинуться с места, даже если бы мой дом был охвачен пламенем. Но вдруг я очнулся и уже через мгновение стоял посреди комнаты и испуганно смотрел на часы. Я вспомнил, что меня пригласил на обед Пантази.

Как вовремя меня разбудили! Теперь уже я был несказанно рад и с благодарностью смотрел на письмо родителей, иначе бы я пропустил встречу с моим самым дорогим другом.

Быстро одевшись, я вышел из дома. Это был самый конец осени, пора уныния и слез. Несмотря на отсутствие дождя, всё вокруг дышало влагой: плакали водосточные трубы, плакали ветви оголенных деревьев, по стволам и решеткам стекали, словно холодный пот, крупные капли воды. В такую погоду особенно хочется выпить чего-нибудь покрепче. Редкие прохожие, едва различимые в тумане, почти все были в подпитии. Один долговязый господин, спускаясь с крыльца кабака, упал и так и остался валяться на земле.

Я брезгливо отвернулся. Ресторанчик, выбранный для этого вечера, находился на улице Ковач, я взял извозчика, что на самом деле было разумно, потому как к моему приезду гости уже пили вторую стопку цуйки[3] , а хозяин вечеринки – третью. Я выразил удивление, что они уже перешли к напиткам, однако Пантази объяснил мне, что он приехал прямо из дома, а Пашадиа и Пиргу – из «клуба», а так как погода была слишком скверной, задерживаться на закусках они не стали.

Пантази заказал нам еще по одной порции цуйки. Мы чокнулись, но без обычного заздравия. Я опасался, что снова засну. В зале, где начиналось шумное купеческое веселье – это была суббота, – наш стол выглядел как поминальная трапеза.

Густой наваристый суп со сметаной и зеленым перцем поглощался молча. Никто из присутствующих не отрывал глаз от тарелок. В особенности Пиргу, казалось, был охвачен глубокой печалью. Я был готов прервать молчание и начать беседу, но в тот момент лэутары[4] заиграли вальс, который был одной из слабостей Пантази, – вальс медленный, чувственный и печальный, почти похоронный. Его вялое, убаюкивающее звучание, пронизанное тоской и нескончаемым терзанием, таило в себе такую пронзительную страсть, что слушать его было одновременно приятно и мучительно. Как только струны на деревянных кобылках начали выводить горькое признание, весь зал затих под глубоким очарованием мелодии. Всё более нежная, тихая и неспешная, эта мелодия, исповедующая нежность и разочарования, скитания и страдания, угрызения совести и раскаяния, постепенно растворялась в тоске, удаляясь и угасая, оставляя после себя лишь запоздалый и напрасный зов до заключительного аккорда.

Пантази смахнул с глаз слезы.

– Ах! – сказал Пиргу, обращаясь к Пашадиа, изображая томный взгляд и слащавый голос. – Ах! Под этот вальс я бы хотел проводить тебя в последний путь, и чем скорее, тем лучше. Надеюсь, ты не заставишь долго ждать очередного праздника, которого так жаждет моя юная душа. Как же это будет красиво, как красиво! И мы с дядькой Пантази, подвыпившие, произнося трогательные слова прощания с нашим навеки незабвенным другом, заставим плакать горячими слезами всех пришедших на похороны.

Пашадиа ничего не ответил.

– Да, – продолжал Пиргу, голос и взгляд его становились всё более слащавыми, – это будет великолепно! Я буду нести на подушке твои ордена и медали. И через семь лет, держу пари, на большой поминальной трапезе, когда тебя будут эксгумировать[5] , тебя найдут таким же нарядным, щеголеватым, таким же стройным, сухощавым, без единого седого волоска, пропитанным ртутью и спиртом, словно огурчик, замаринованный в соли и уксусе.

Но Пашадиа его не слушал, он думал о своем. В этот раз Пиргу избежал взбучки, да и у меня не было никакого желания вступать с ним в перепалку, глаза б мои на него не глядели.

С тех пор как я остался один в Бухаресте, еще совсем юным, предоставленным самому себе, я сознательно избегал сближаться с кем бы то ни было. Следовательно, Горикэ Пиргу ни за что не вошел бы в тщательно выверенный, достаточно узкий круг моих знакомых. Однако он был неотделим от Пашадиа, к которому я испытывал безграничное почтение.

Пашадиа был незаурядным человеком. По стечению обстоятельств он был наделен самым совершенным мозгом, которым может обладать человек. Я знал близко многих, кого считают «славой» нашей страны, однако лишь у немногих из них я наблюдал такое чудесное сочетание стольких высоких человеческих качеств, сколько было у этого несправедливо обойденного судьбой господина, который по собственной воле обрек себя на забвение. И я не знаю никого другого, кто бы вызвал против себя такое количество слепой вражды.

Насколько я понял из разговоров, такое отношение к нему отчасти объяснялось его внешностью. Как же он был красив! Но что-то тревожное таилось в нем: столько сдержанной страсти, столько беспощадной надменности и жесткой неприязни пытались скрыть черты его лица. Эту внутреннюю борьбу выдавали болезненная бледность, недовольная складка у губ, гневные ноздри и тот рассеянный взгляд из-под тяжелых век. А его тягучий глухой голос был пронизан глубокой, пропитанной горечью, неприязнью.

История его жизни, которую он так тщательно скрывал от нас, была историей жестокой борьбы. Происходя из знатной и состоятельной семьи, он, однако, с самого рождения познал невзгоды, воспитывался чужими людьми, а затем был сослан за границу на учебу. Вернувшись на родину, он обнаружил, что его ограбили близкие ему люди. Его предавали, гнали, преследовали, травили все вокруг. Чего только не замышляли против него! С какой вопиющей несправедливостью встречали его труды – неустанную работу его жертвенной юности! Как будто все сговорились похоронить его в безмолвии! После долгих лет лишений и всевозможных тяжелейших испытаний, которые сломили бы и великана, этот железный человек вышел с двойной закалкой. Пашадиа не был человеком безропотного подчинения; хладнокровие и уверенность в себе не покидали его даже в самые мрачные моменты жизни. Будучи настойчивым в достижении своих целей, он преодолевал все на первый взгляд непреодолимые препятствия, все тяжелые ситуации, ловко оборачивая их в свою пользу. Никто не обладал таким терпением, как он. Хладнокровно выжидая на перепутье дорог появление удачи, он хватал ее и делал всё возможное, чтобы вырвать то, что изначально по праву должно было достаться ему без мучений и терзаний. Превзойдя единожды самого себя, он ошеломил всех и привлек к себе внимание. Став со временем жестоким коновалом в белых перчатках, он отныне добивался всего, чего бы ни пожелал. Перед ним был проложен широкий и гладкий путь к величию. Но затем, когда перед ним открылись все дороги, он вдруг утратил все желания и отступил. Я предполагал, что в основе этого странного решения лежала в том числе и боязнь самого себя, ибо под внешней ледяной оболочкой Пашадиа скрывалась страстная, запутанная, коварная натура, которая, несмотря на всю свою сдержанность, часто выдавала себя вспышками цинизма. С ядом, скопившимся в его окаменелом сердце, власть легко бы сделала его опасным. В нем уже не было никакой веры ни в добродетели, ни в честь, ни в добро, никакой жалости или снисходительности к человеческим слабостям, которые, казалось, совершенно не были ему присущи.

Его уход из политики всех удивил, пожалуй, меньше, чем произошедшие перемены в образе жизни. В возрасте, когда другие начинают чувствовать раскаяние, он, человек служивший всегда и всем живым примером сдержанности, внезапно пустился во все тяжкие. Было ли это разоблачением той жизни, которую он и прежде вел втайне от всех, или же возвращением к старым привычкам, от которых стремление к успеху заставило его отказаться на долгие годы? Безусловно, так сбросить кожу невозможно в одночасье. Как это произошло, я не знаю, но лично мне редко доводилось видеть столь искусного игрока, столь жадного до удовольствий вертопраха, столь великолепного пьяницу. Но разве можно было сказать, что он «низко пал»? Отнюдь. Со своей сдержанной элегантностью, полными достоинства речью и манерами, он оставался истинным европейцем и человеком света до кончиков ногтей. Чтобы председательствовать в Великом национальном собрании или Академии, трудно было бы найти кого-то более подходящего. Ни один человек, впервые видевший Пашадиа, с безупречной осанкой, горделиво шагающего по улице, за которым в шаге послушно следовал экипаж, ни за что бы не поверил, в какие грязные и низменные места направляется этот внушительный господин, чтобы остаться там до рассвета. Для меня наблюдать за его жизнью было поистине захватывающим зрелищем, я подозревал, что в ней разворачивалась мрачная душевная драма, тайна которой оставалась непостижимой.

Я так старался передать черты этого благородного и столь дорогого мне образа лишь потому, что не хотел упустить возможности вновь оживить его в своей памяти. Я знал другого Пашадиа, отличного от всем знаменитого ночного скитальца по злачным местам Бухареста. Его можно было увидеть и в другом месте. В нескольких шагах от моста Могошоайя[6] , на уединенной улочке, в тени старого, лишенного цветов сада, возвышался неприветливый, мрачный старинный дом. Я был одним из немногих избранных, кто переступал порог этого богатого жилища, где в каждом уголке отражалась суровая душа хозяина.

Он встречал меня в своем кабинете, месте покоя и уединения, закрытом от внешнего мира. В этой комнате, обитой сукном, с рисунком, напоминавшим поверхность чаги, со встроенными по периметру, наглухо запертыми шкафами, с окнами, плотно завешенными шторами, мы провели с хозяином столько незабываемых часов за дружеской беседой. Глубокая и захватывающая, сдержанная и мастерски выстроенная, без лишних слов, отступлений и излишеств, она затягивала мощным неводом, поражала, увлекала, очаровывала. В молодости Пашадиа был не только мастером пера, но и прекрасным живописцем. Он прочел несчетное количество книг. Историю он знал как никто другой, именно эта наука усовершенствовала в нем врожденный дар безошибочно судить о людях. Многим находившимся тогда на вершине успеха он предсказал близкое, печальное падение. Никогда не забуду, как зловеще мерцали его глаза, когда он произносил эти предсказания. Пашадиа Мэгуряну! Его симпатию ко мне я воспринимал как милость Божию и горжусь тем, что был доверенным лицом этого великого бунтаря, столь непоколебимого, несгибаемого и мужественного. Из всех недостатков, которых свет находил в нем, я не мог признать лишь один – непростительную дружбу с Горе Пиргу.

Горе Пиргу, или, как его еще называли, Горикэ, был редкостной дрянью, равного которой не было. Плоские шутки этого дерзкого фигляра создали ему репутацию умного парня, к которой добавилась, неведомо почему, репутация годного парня, хотя годным он был только на всякие скверны. Этот шут имел душу мошенника и негодяя. С детства испорченный до мозга костей, плут, мошенник, заядлый игрок в бабки и орлянку, прихвостень, водивший дружбу со всеми сводниками и шулерами, он был Вениамином[7] кафе «Казес» и Херувимом борделей. Мне было противно наблюдать за этой сухой и мрачной личностью, которая испытывала болезненное влечение ко всему низменному и грязному. В Пиргу жила страсть к цыганской разгульной жизни, что и у нас когда-то, с любовными историями на окраинах, кутежами в монастырях, непристойными песнями, мерзостями и похабщиной. Карточные игры, служившие ему ремеслом, и венерические болезни, истощившие его организм прежде времени, – вот единственное, о чем он мог говорить, строя на этом весь свой юмор, очаровывая тех, кто находил прелесть в его примитивности. И всё же другого спутника Пашадиа себе не нашел, хотя открыто презирал Пиргу, оскорбляя и безжалостно унижая его при каждом удобном случае.

– Полюбуйся-ка, – бросил он мне, – не дай своему соседу наложить на себя руки! Видишь? Он того и гляди нож проглотит.

И действительно, Горикэ в каком-то неистовом остервенении выскребывал ножом заливное из стерляди, густо обваливал его в майонезе и тем же ножом заталкивал кусок глубоко в рот. Я сделал вид, что ничего не вижу и не слышу. Пантази наклонился, делая вид, что ищет что-то под столом.

– Правила элементарного воспитания, – продолжил Пашадиа, – гласят: нельзя вонзать нож в овощи или рыбу, вилку – в брынзу, и ни в коем случае нельзя заносить нож в рот. Но сии наставления писаны для людей утонченных, сыновей знати, а не для мужланов и сброда. Учить тебя хорошим манерам – это равно предложить свинье выпить из фляги!

Для Пиргу, мнившего себя непревзойденным знатоком высшего света, не могло быть оскорбления более болезненного. Однако он мгновенно оправился и, ожегши Пашадиа надменным взглядом, пообещал изничтожить его.

– Избавь меня от этой твоей чепухи, – рявкнул он, – иначе следующий ход – за мной. У тебя уже старческий маразм…

Чтобы разрядить обстановку, Пантази приказал откупорить шампанское, которое, по обычаю наших застолий, подавали в больших бокалах. Пиргу позволил налить себе лишь на палец, поверх чего добавил почти литр легкой минеральной воды. Из всех четверых он был единственным, кого не прельщал алкоголь, можно сказать, что он больше даже делал вид, что пьет, заполняя свой желудок шприцем с голубой газировкой. Тем не менее случалось иногда видеть Пиргу пьяным уже с утра, и когда он был подшофе, вытворял такие глупости, после которых совершенно непонятно, как ему только хватало совести и смелости показываться людям на глаза.

Произнеся тост в честь нашего дорогого Пантази, мы с наслаждением отпили освежающего напитка. Пиргу лишь пригубил и поморщился.

– Шампанское без женщин, – проворчал он, – не стоит и гроша.

Однако женщины были решительно и навсегда исключены из наших застолий. Все попытки Горикэ добиться позволения пригласить пару подруг оказались тщетными. Пантази был бы рад согласиться, но Пашадиа оставался непреклонным. Мы ограничивались тем, что бросали короткие плутоватые взгляды на дам, сидящих за соседними столиками, которые обычно в ответ строили лукавые глазки.

Затуманенным и мрачным взглядом Пашадиа раздевал пышнотелую еврейку, сидевшую чуть поодаль прямо перед ним. Я присоединился к этому благочестивому делу, зная, что никак не огорчу этим своего уважаемого друга. В очевидном осознании своей чудесной восточной красоты, находящейся в полном расцвете, с матовой, словно из воска, кожей, бархатными глазами, горевшими холодным пламенем между шелковых ресниц, она оставалась неподвижной, равнодушной, полной безграничной надменности избранного народа, как и ее прабабки, когда их волокли, обнаженных, на невольничьи рынки или, позже, на дыбы Торквемады. Она сидела, закинув ногу на ногу, приподняв до колен свое платье, позволяя увидеть сквозь прозрачность черных чулок белоснежность ее безупречно изогнутых бедер. Когда всё же она решила их прикрыть, сделала она это с неторопливой грацией и без тени смущения. Пиргу тем временем бесстыдным взглядом протирал дыру в пышной расфуфыренной торговке с раскрашенным сурьмой лицом. Он с томной улыбкой, полуприкрытыми глазами поднимал бокал, нежно отпивал, затем жадно облизывал губы. Один лишь Пантази, погруженный в свои мысли, ни на кого не обращал внимания. Его мягкий, мечтательный и печальный взгляд блуждал где-то вдали, пока не остановился на официанте. Он жестом приказал принести нам еще шампанского.

Тем временем Пиргу в своих шутках уже начинал переходить границы дозволенного. Опустошив бокал, он одной рукой подставил его к глазу, имитируя монокль, другой рукой стал посылать воздушные поцелуи торговке, которая заливалась смехом. Пашадиа посоветовал ему успокоиться, чтобы не нажить неприятностей.

– Тебе не совестно будет, когда тебя вышвырнут отсюда вон? – спросил он.

Пиргу посмотрел на него с презрительным сочувствием.

– Не путай меня с собой, меня не выгнать запросто, как никудышного бродяжку. Я здесь как дома, меня везде знают и любят. – Чтобы доказать свои слова, он встал и подошел к столу, где сидела торговка, поцеловал ей руку и что-то прошептал на ухо, затем вскользь оббежал и другие столы, немного задержавшись у стола красивой еврейки.

– Рашелика меня спросила, – сказал он, вернувшись на свое место, – как такой утонченный человек, как я, сын знатного боярина, может общаться с подобными заурядными людьми? Она была возмущена. Я попросил не принимать это близко к сердцу, сказал только, что этот бедный капризный старик был когда-то высокопоставленным вельможей, но теперь совсем раскис, а второй – просто еще ребенок.

Пашадиа ничего не ответил. Я последовал его примеру, впрочем, не стал скрывать своего восхищения тому количеству людей, с кем был знаком Пиргу.

Людей всякого рода и всякого сословия, со многими, словом – со всеми вокруг. Кого только он не знал и во что только не влезал: в запертые жилища испуганных и трепещущих торговцев, через затворенные врата полных богатства еврейских домов, похожих на крепости, в ветхие гнезда запаршивевшей знати! Везде Горикэ принимали с распростертыми объятиями, хоть и не всегда через парадную дверь. Остается только удивляться, почему он ни у кого не вызывал отвращения и страха, почему никто не видел, как где-то глубоко внутри этой мелкой ползающей, ухмыляющейся и лебезящей шавки коварная зависть кормила и натравливала на всех грязного лютого зверя, движимого злобой и ненавистью, будто служившего самой судьбе орудием разрушения и уничтожения. Впрочем, сам этот мерзкий человечек не стеснялся в этом признаваться, гордясь поступками, за которые по закону его должны были бы упечь в тюрьму или психушку.

Еще со школьной скамьи он стал водить своих друзей к порочным женщинам. Для подобных дел он обладал неиссякаемой дьявольской фантазией. Пиргу превратил подстрекательство к распутству, которому он отдавал всего себя, в некое подобие своего служения. Искушенный в маклерстве и сводничестве, он стал виновником краха нескольких избалованных юнцов и падения многих женщин; по его милости известные имена были запятнаны бесчестием. Почти ни одна скверна не обходилась без его участия, и зачастую движущей силой была его жестокая и ненасытная потребность глумиться, ради которой он не останавливался ни перед чем: вынюхивание, клевета, сплетни, склоки, доносы, угрозы придать гласности доверенные ему или раскрытые им тайны, анонимные записки – всё это казалось ему в равной мере приемлемым, и каждый способ выбирался в зависимости от ситуации. Рождался вопрос: что же еще должен был совершить Горе Пиргу, чтобы его наконец признали плохим парнем?

Он был чрезвычайно польщен тем, что привлек наше внимание, и с удовольствием принялся рассказывать одну из последних историй некой госпожи Мурсэ. Однако его речь была прервана уходом Рашелики. Грациозной походкой она направилась в сторону нашего столика; неподалеку, в гардеробе, была оставлена ее накидка. Пиргу тут же вскочил, намереваясь помочь ей. Рашелика была как никогда ослепительна в своей пугающей гармонии. Неожиданно в моей голове возник образ черного тропического цветка, полного и яда, и меда, источающего дурманящий теплый аромат, который с головокружительной страстью разливался вокруг при каждом ее движением. Однако вблизи, при всей своей красоте, она источала что-то отталкивающее. В ней чувствовалось нечто большее, чем в других женщинах: первозданная Ева, иноземка, непримиримая врагиня, несущая как искушение, так и смерть. Ее спокойный взгляд скользнул по нашей компании и неожиданно вспыхнул, столкнувшись со взглядом Пашадиа.

За ней следовал какой-то сутулый юноша, пылающий нездоровым румянцем, его глубоко посаженные глаза излучали болезненный блеск. Было заметно, как его мучил сухой кашель. В улыбке, с которой он прощался с Пиргу, сквозила боль расставания навсегда.

– Это Мишу, – прошептал Пиргу. – Он уже одной ногой в могиле, покидает нас. Она и этого сгубила. Двоих за три года, не считая тех, кого она искромсала походя. Браво ей, потрясающая дама, честное слово! – И обращаясь к Пашадиа: – Послушай, а ты хотел с ней роман закрутить, думаешь, хватит силенок? Ответь, пожалуйста, чтоб я знал, я замолвлю за тебя словечко, это даже в моих интересах. – Вместо ответа Пашадиа взял бокал и выпил содержимое до последней капли.

– Уж если на то пошло, чего ты раздумываешь? – не унимался Пиргу. – Всё равно ты на ладан уже дышишь. Думаешь, люди не знают, что ты давно уже только на лакрице и маджуне[8] держишься? Ты уже последние деньки доживаешь, постарайся хоть умереть счастливым…

Внезапно по всему трактиру прокатилось какое-то волнение. Многие вскочили из-за столов и бросились к выходу. На улице звучал набат, проезжали пожарные машины. Официант, который нас обслуживал, сказал, что ничего серьезного не произошло: загорелся чердак возле церкви квартала Старого двора, но его потушили до прибытия пожарных. Среди посетителей, многие из которых владели или арендовали дома поблизости, возникло сильное беспокойство, они волновались, как бы огонь, столь опасный на этих узких улочках с плотно стоящими домами, не перекинулся и на их жилища.

Зашла речь о Старом дворе, который без своей церкви с зеленым куполом растворился бы в небытие, и даже название его было бы забыто. С присущим ему красноречием Пашадиа поделился с нами знаниями о жилищах старых правителей. На первый взгляд, в них не было ничего выдающегося. Как и весь город, Старый двор горел и неоднократно перестраивался и, должно быть, занимал обширную территорию, поскольку остатки сводчатых фундаментов находились по всему кварталу, например под трактиром, где мы сидели. Представить себе, каким некогда был Старый двор, было несложно: по большей части он походил на монастырь со множеством корпусов, чтобы вместить всю челядь и толпу цыган, он был беспорядочным, лишенным стиля, с какими-то пристройками, заплатами, в своей уродливости достойный лишь служить декорацией для всей той мерзкой жизни правящей клики, слепленной из всякой чужеродной швали, обильно сдобренной цыганской кровью.

Я спросил его, не следует ли искать причину отсутствия у нас величественных и прочных строений, таких, как мы видим на Западе, в неустойчивой власти господарей и страхе перед вторжениями? Благородное стремление к строительству не было чуждо некоторым нашим воеводам. Брынковяну, например, воздвиг в своих обширных владениях богатые дворы. Он ответил мне, что нет; любовь к прекрасному – одна из привилегий народов высоких кровей, к которым нас нельзя причислить, – наш народ ничего не дал цивилизации. Затем он обрушился на Брынковяну и, сорвав с него господарскую куку[9] , шлем принца Священной Римской империи, корону венгерского комита и русский орден Святого апостола Андрея Первозванного, в нескольких чертах изобразил его нам как плутоватого булибашу, торгаша и прислужника, словом – рабскую душу. Безусловно, он тоже был заражен лихорадкой строительства, садового искусства и украшательства, охватившей сильных мира сего той эпохи. И тем не менее, что же осталось от столь богатого горемыки, который правил в эпоху бурного расцвета барокко? Что он оставил после себя: колонны в монастыре Хорезу, парадное крыльцо во дворце Могошоая, замок Потлоги, что еще?.. – и такими затертыми никчемными отбросами мы еще смеем хвастаться? Нужно уже раз и навсегда покончить с этими историями, потому что это позор!

Эта пламенная речь не была для нас неожиданностью. Оценивая и осуждая всё румынское с непоколебимой суровостью, Пашадиа часто впадал в остервенение. Неусыпная ненависть, тлевшая в нем, разгоралась яростно, во всю силу, охватывая его, словно пламя, и срываясь, как самум. Поскольку нельзя было ни на йоту подвергать сомнению сказанное им, я счел излишним вставать на защиту прошлого, тому сказочному призраку, которому мое перо вальдшнепа посвятило чудесный иконостас, над которыми я в юности трудился с почти набожным усердием. В этом, однако, не было нужды, поскольку сам Пашадиа несколько отступил от своего сурового мнения.

– Впрочем, довольно странно, что их вклад в искусство менее значим, нежели в историческую память. Этим скромным руинам я не могу отказать в очаровании. Даже перед самыми незначительными развалинами мое воображение обретает крылья, я чувствую глубокое волнение.

– Я тебя понимаю, – сказал ему Пиргу, – потому что и ты сам – развалина, почтенная рухлядь, и отнюдь не из тех, кто хорошо сохранился.

Прозвучало смешно.

Так мы и проводили время. Уже почти месяц, как Культ Кома объединял нас за обедом или ужином. Но истинное удовольствие мы находили в разговорах, в беседах, охватывающих только красивые и приятные вещи: путешествия, искусство, литературу, историю; особенно историю – плывущую в безмятежности академических славословий, откуда ее низвергали в грязь шутки Пиргу. Было печально смотреть, как в своей неподготовленности этот враг печатного слова оставался чужд обсуждаемых тем. И напротив, в Пантази Пашадиа встретил ясный ум, вооруженный и свободный дух. Я боялся упустить какое-нибудь слово из их светлого обмена мнениями и знаниями, и одно то, что у меня остались записи, которые я старательно хранил, утешает меня, даже если я не восстановлю всё утраченное во время войны имущество.

К моему большому сожалению, в тот вечер мы были вынуждены разойтись достаточно рано: Пашадиа к полуночи отправлялся в горы.

– С нетерпением буду ждать, – сказал он, – дня своего возвращения, чтобы мы снова встретились, в этот раз у меня. – И, обращаясь к Пиргу: – Устроим и небольшую партию в покер. Поучишься играть, не так ли?

Внезапно Пиргу охватила невыносимая ярость. Облегчение он почувствовал только после того, как взахлеб изрыгнул поток ругательств, переходя от грубой брани возницы к сквернословию торговки и проклятиям уличной девки. Мы узнали, что перед обедом, в игорном доме, Пашадиа жестоко обыграл Пиргу, за одну крупную партию ободрал его как липку. Пиргу проиграл двадцать пять наполеондоров и еще столько же остался должен.

Чтобы успокоить его, Пантази спросил, нужны ли ему деньги. Пиргу гордо ответил, что не нуждается, и мы еще больше удивились, когда увидели, как он достает из конверта стопку сотенных. Он играл всю ночь в частном доме Арнотянов у железной дороги и обогатился. Пашадиа потребовал свой долг.

– А вот нет уж! – сказал Пиргу.

Пантази расплатился, распределив щедрые чаевые между официантами и лэутарами, и мы вышли из трактира. Но крытый экипаж, ожидавший Пашадиа в узком переулке перед трактиром, не смог тронуться с места из-за кучи людей, которые, смеясь и крича, устремились в нашу сторону. В центре этой толпы, вопя как зверь, женщина отбивалась от трех настойчивых городовых, которые с трудом удерживали ее. Когда она практически упала нам на руки, мы все четверо сделали шаг назад.

Старая, дряблая, с непокрытой головой, вся в лохмотьях, с одной босой ногой, в своем яростном безумии эта женщина казалась порождением ада. Пьяная вусмерть, она была в полном бессилии. Это вызывало неистовую радость у толпы зевак, бродяжек и бездельников, которые, сопровождая ее, кричали: «Пена! Пена Коркодуша!»

Я вдруг заметил, что Пантази вздрогнул и побледнел. При виде нас женщина неожиданно впала в слепую ярость. То, что нам довелось услышать, заставило бы содрогнуться самое безбожное сердце. Даже Пиргу какое-то время пребывал в недоумении.

– Слушай внимательно и запоминай, – прошептал ему Пашадиа, – у тебя есть шанс восполнить пробелы в своем домашнем образовании.

Городовые увели пьяную женщину. Пантази заговорил с маленькой девочкой, которая, улыбаясь, устремляла неотрывно свой живой и гордый взгляд в сторону этой печальной картины человеческого ничтожества. Он спросил ее, знает ли она, кто такая эта несчастная старуха, которая теперь растянулась посреди моста, как медведь, и не хотела вставать.

– Это Пена Коркодуша, – ответила девочка. – Она снова напилась. Когда трезвая, она нормальная, но если выпьет, становится неприятной.

Пантази незаметно что-то сунул девочке в руку и продолжил расспрашивать ее. Мы узнали от нее, что старуха жила возле Старого двора, продавала свечи в церкви и помогала на рынке. Основным ее занятием было обмывание покойников. Когда-то она даже лежала в сумасшедшем доме.

С большим трудом городовым удалось поднять Пену. Встав на ноги и увидев нас, она вновь ощетинилась, готовясь возобновить свое дружелюбное приветствие, но ее толкнули, и голос утонул в бормотании.

– Вертопрахи! – успела выкрикнуть она нам. – Вертопрахи Старого двора!

Говорил ли ее устами кто-то другой, кто-то из прошлого – кто знает? Но ничто на свете, я думаю, не могло доставить Пантази столько удовольствия, как это забытое словосочетание, давно вышедшее из употребления. Его лицо просветлело, он не мог остановиться и всё повторял его.

– Действительно, – признал Пашадиа, – это одно из самых удачных сочетаний слов; оно оставляет позади «придворных бронзового коня», с тем же значением, времен Людовика XIII. В нем есть что-то мистическое, рыцарское. Это было бы прекрасное название для книги.

– Несчастная Пена, – меланхолично пробормотал Пантази после некоторого молчания, – бедное создание, кто бы мог подумать, что мы снова встретимся? Сколько воспоминаний!

– Так ты ее знаешь? – удивленно спросил Пиргу.

– Да. Это давняя история, история любви, и притом отнюдь не заурядная. Всё случилось во время войны семьдесят седьмого года. Вряд ли уже забыли, какую память оставили о себе здесь русские – они покорили женщин всех сословий, от аристократок до простолюдинок. То было чистое безумие. Золотой дождь из рублей осыпал истомленных страстью Данай – и на циновках убогих лачуг, и под кружевным пологом дворцов. В Бухаресте москали[10] обрели свою Капую. Дамы смотрели только на русских офицеров. Но кумиром, по которому сходили с ума все без исключения, был Лейхтенбергский де Богарне – прекрасный Сергей, племянник самого императора. Напрасно, однако, они ждали, что он «уронит платок»[11] : само провидение в первую же ночь бросило его в объятия простой женщины, и из этого плена он уже не сумел вырваться. То была девушка, живущая на окраине Бухареста, уже не очень юная, с легкой сединой на висках; я знал ее по маскарадам и летним садам. Очарование этой женщины, обычно неприветливой, скорее странной, чем канонически красивой, таилось в глазах – больших, зеленых, даже мутно-зеленых, цвета рыбьего бока, как говорили когда-то румыны. Ее взгляд из-под густых черных бровей казался всегда немного потерянным. Быть может, она владела и иными чарами, из которых была сплетена сеть, окутавшая сердце герцога? Кто знает… Но несомненно одно: между полевым цветком и сиятельным принцем, в чьей душе отражалось сияние двух императорских корон, вспыхнула взаимная страстная любовь. Было решено, что после войны Пена последует за своим господином в Россию. Однако герцог Лейхтенбергский, отправившийся на Балканы как крестоносец, нашел там свою смерть. Я сопровождал его прах до самого Прута. Вечером девятнадцатого октября семьдесят седьмого года траурный поезд прошел через Бухарест, остановившись всего на несколько минут, чтобы принять последние почести. В вагоне, переоборудованном в часовню, среди расставленных в нем факелов и свечей, священники в облачениях и кавалергарды в посеребренных кирасах стояли возле утопающего в цветах гроба, в котором покоился герой. И внезапно в толпе раздался душераздирающий крик, и женщина рухнула наземь без чувств. Вы понимаете, кто это был. Когда она очнулась, она настолько обезумела, что ее пришлось связать. С тех пор прошло тридцать три года.

Пантази стряхнул пепел с сигареты. Было заметно, что эта печальная история Пены и сегодняшний позор этой женщины доставили ему удовольствие.

Пашадиа попрощался с нами и сел в экипаж.

– Ну давай, трусцой, скатертью дорожка! – крикнул ему Пиргу.

Походка Горикэ уже была нетвердой, язык заплетался, так что ему пришлось немало помучиться, чтобы рассказать нам, что он играл как бог и сам покойный «Покер» не сыграл бы лучше.

– И тем не менее я дал маху, – простонал он, – я облажался, и нет мне утешения. Но он мне заплатит, и дорого, этот старый черт, я его разорю.

Он настаивал, чтобы мы пошли с ним.

– Пойдемте, господа, – уговаривал он, – пойдемте, там нет ничего худого.

Мы спросили его куда.

– К Арнотянам, – ответил он, – настоящим Арнотянам.

Уже давно Пиргу хотел отвезти нас туда. Чтобы отделаться от него, мы пообещали сопроводить его куда угодно, но в другой раз, только не в тот вечер. На проспекте Мост Могошоайей мы расстались: Пиргу направился к почте, а мы – к монастырю Сэриндар. Ночь была влажной и холодной, туман сгущался. В то время, когда я думал только о том, как бы поскорее оказаться дома, в постели, Пантази, по своему обыкновению, попросил меня остаться с ним. Была ли у меня возможность отказать ему в этом удовольствии? Ведь если к Пашадиа я испытывал благоговение, то к Пантази – слабость; одно исходит от разума, другое – от сердца, и кто бы что ни говорил, чувства превосходят разум. Этот странный человек, казалось, был мне дорог еще до нашего знакомства, в нем я нашел своего давнишнего друга, единственного и на всю жизнь, а может, даже больше – самого себя.

Три странствия C’est une belle chose, mon ami, que les voyages… [12] Diderot

Мой давнишний друг, так мне тогда казалось, хотя до весны 1910 года я и не подозревал о его существовании, появился в Бухаресте примерно в ту пору, когда на деревьях распустились первые листочки. С тех пор я стал встречать его всегда и везде.

С самого начала мне были безумно приятны эти неожиданные встречи, а со временем я даже стал искать повод для них. Есть люди, которые чем-то, даже не знаю чем именно, пробуждают в нас живое любопытство, подстегивая наше воображение и желание создавать о них небольшие романы. Я корил себя за слабость, которую испытывал к таким людям. Не слишком ли дорого я едва не заплатил за эту слабость в моей истории с сэром Обри де Вером? На этот раз, помимо любопытства, возникло новое чувство: душевное сближение, доходящее до умиления.

Быть может, причиной тому была его очаровательная печаль? Вполне возможно, ведь даже его слегка впалые, под сводами густых бровей, редкого голубого цвета глаза могли сказать о многом. У него был невыразимо нежный, окутанный ностальгией взгляд, словно хранивший приятные воспоминания и мечты.

Он не скрывал своего возраста, но глаза его омолаживали, они освещали ясный лоб, делали еще совершеннее его благородное лицо с бледной, матово-смуглой кожей. Клиновидная бородка, мягкая, как шелковистые волокна кукурузы, удлиняла его худое лицо. Цвет бороды совпадал с цветом его волос, и примерно такого же оттенка была одежда, которую он обычно носил. Всё было мягким, спокойным, гибким: и одежда, и манера держаться, и речь. Возможно, он был уставшим от жизни человеком, либо робким, либо очень гордым. Всегда в одиночестве, он продвигался по жизни почти крадучись, стремясь затеряться в толпе; однако между ним и остальными людьми было такое несоответствие, что его внешняя простота, слишком подчеркнутая, чтобы остаться незамеченной, достигала прямо противоположной цели, – становилась броской, выделяя его из толпы и делая чужаком.

Хотя он и не был чужаком, но на румына он тоже не походил: слишком красиво говорил по-румынски, впрочем так же как и по-французски, возможно даже с небольшим усилием. Мы часто сидели за одним столом, то в одном из самых известных трактиров города, то на террасе какой-нибудь таверны. Везде, где мы были вместе, я испытывал неизменную радость, но особым местом, где печаль его находила во мне глубокий отклик, вплоть до того, что он казался мне другим моим «я», был парк Чишмиджиу, тот, давнишний, – одинокий, заброшенный, дикий.

Там, под высокими деревьями, в сумерках, этот незнакомец прогуливал свою меланхолию. Он ступал тяжело, опираясь на свою черешневую трость, медленно ступал по аллеям, курил, иногда останавливаясь, погруженный в свои мысли. Какими же были эти мысли, что могли доводить его до слез?

Он заканчивал свои неспешные прогулки затемно и направлялся ужинать. Ближе к полуночи он появлялся в каком-нибудь питейном заведении, где оставался до утра, до закрытия. Затем он еще бродил по улицам, ожидая рассвета.

Я уже говорил, что встречал его повсюду, и так привык к этому, что если вдруг не видел его в какой-то день, то явно ощущал его отсутствие. Однажды я увидел его на вокзале, когда он садился на поезд до Арада, и ощутил ребяческую досаду при мысли о том, что мой незнакомый друг, человек, который нежно смотрел на небо, деревья, цветы, детей, уезжает навсегда…

Для меня забыть его было бы почти невозможно, поскольку воспоминания о нем тесно связаны с парком Чишмиджиу, которому я оставался верен даже во время сильных дождей, обрушившихся на нас тем злосчастным летом перед появлением кометы. В неистовом оживлении опьяненной влагой зелени, вечером, когда небо на какое-то время становилось ясным, совершенно безлюдный парк раскрывал свои невообразимые красоты именно к вечеру. И однажды в один из самых чудесных вечеров, на большом мосту через озеро, меня ожидал приятный сюрприз – я вновь встретил своего приятеля.

Опершись на хрупкую балюстраду, он устремил взгляд на нежно-белое мерцание восходящей звезды. Увидев меня с зажженной сигаретой, он подошел попросить огня, и этого огня оказалось достаточно, чтобы растопить лед между нами. Оказалось, что и я не был для него чужим, – ведь мы так часто встречались. Он только ждал удобного случая, чтобы познакомиться со мной, и благодарил обстоятельства за то, что в тот вечер всё сложилось как нельзя лучше.

– Когда ты видишь такую красоту, – пояснил он, – одиночество становится невыносимым. Сегодня необычайно красивый вечер. Не правда ли? Вечер из сказки и грез. Говорят, подобные вечера случаются от века, старые мастера любили воплощать тайные священные легенды, и лишь кисти самых искусных художников удавалось передать этот ясный образ во всей его лазурной прозрачности. Это вечер изгнания Агари, вечер бегства в Египет. Кажется, будто само время, словно зачарованное, останавливает свой ход. А в тягучем воздухе – ни дуновения, в листве – ни шороха, на глади воды – ни дрожи…

Сегодня, спустя столько лет, мне кажется, я всё еще слышу его голос. Он говорил медленно и размеренно, придавая даже самым простым словам очарование своего низкого и теплого голоса, которым он умел искусно управлять, делая его гибким, обволакивающим, изменяя его регистр. Я шел, слушая его с нарастающим удовольствием, в тени этого почти мистического вечера, глубокая синева которого отражалась в его глазах, а безграничное спокойствие – во всём его существе. Я наслаждался, слушая его всю ночь. Но для всего того, что он мог рассказать, одной ночи было недостаточно, поэтому, расставшись под утро, мы договорились о встрече на следующий вечер. И всё повторилось заново, а затем снова и снова, без перерыва, почти три месяца подряд…

…тех редких радостных дней, что были в моей жизни. Чем короче становился день, тем раньше мы встречались и тем позже расставались. Если бы дни совсем исчезли, чтобы мы могли всегда быть вместе, я бы не огорчился, с ним бы я не испытывал скуки хоть целую вечность. Впрочем, не было ничего более однообразного, чем наше времяпрепровождение. Мы затягивали наши ужины до полуночи, а затем выходили на свежий воздух и бродили, словно спокойные перипатетики, по пустынным улочкам малознакомых окраин, где часто терялись и недоумевали, осознавая, что находимся всё еще в Бухаресте. Иногда, на каком-нибудь пустыре, он останавливался, чтобы долго смотреть на небо, которое становилось всё красивее и красивее с приближением осени. Он знал все его звезды. А если случалась непогода, мы шли к нему домой.

Он жил на тихой улице Моды, на последнем этаже здания, принадлежавшего королю Каролу, часть которого арендовала пожилая француженка. Она и сдавала Пантази две комнаты. Комнаты были богато обставлены в тяжеловесном вкусе пятидесятилетней давности: гостиная при входе, а в глубине, за стеклянной перегородкой, – спальня. Благодаря страстной любви квартиранта к цветам, к пестрому изобилию эбенового и красного дерева, шелков и бархата и необычайной красоты огромных зеркал, прибавлялось безумное количество роз и тюльпанов. При зажженных свечах, которые всегда горели в двух серебряных пятирожковых люстрах, всё это придавало жилищу отпечаток изысканной роскоши, создавая обстановку, столь гармонирующую с самим хозяином. И в моих воспоминаниях это жилище неизменно сопутствует его образу.

И вот чары начали действовать: человек говорил…

Повествование струилось, плавно вплетая в свою богатую гирлянду благородные цветы, собранные из литератур всех народов. Владея искусством рисовать словами, он легко находил способ передать, даже уже на давно забытом языке, самые неуловимые и неопределенные изображения характеров, природы, расстояния так, чтобы восприятие было всегда насыщенным. Словно под действием чар, я вместе с ним совершал долгие путешествия в своем воображении. Такие путешествия, которые мне и не снились… Человек говорил, а перед моими глазами, словно наяву, проносился завораживающий вихрь видений.

На высотах возвышались и покоились в запустении величественные руины крепостей, окутанные плющом и поглощенные ядовитой зеленью. Заброшенные дворцы дремали в давно оставленных хозяевами садах, где каменные божества, прикрытые мхом, с улыбкой взирали на фонтаны, в которых вода уже давно прекратила свою игру, и наблюдали, как осенний ветер развеивает ржавые сугробы листьев. На горизонте в сумерках были видны кровоточащие снежные вершины. Серебристый свет полной луны разливался над старыми спящими городками, игривые огоньки мерцали над чащобой. Поток огней покрывал золотом грязь огромных мегаполисов, зажигая над ними дымку, похожую на зарево. Впрочем, мы старались убежать от их копоти и плесени. Отправляясь навстречу головокружительной высоте вершин, оставляя позади цветущие поляны, проходя сквозь еловый лес, зазываемые шепотом ручьев, разбегающихся под папоротниками, мы поднимались, пьяные от плотного, тяжелого воздуха, всё выше и выше. У наших ног, между голыми склонами и холмами, густо поросшими лесами, вдоль извилистых русел рек расстилались долины, терявшиеся где-то в туманных далях необъятных равнин. Протяжный трепет птиц звучал подобно молитве. В безграничном покое уединения мы созерцали величественное вращение орлов над черными пропастями, а ночью чувствовали себя совсем рядом со звездами. Когда наступал холод и начиналась метель, мы спускались по южному склону, в края со сладкими названиями, где осень прозябает до весны, где всё, даже страдание и смерть, облачается в одежды наслаждения. Горький аромат олеандров стелился над печальными озерами, отражавшими белые башни среди траурных кипарисов. Благочестивые странники шли поклоняться Прекрасному в цитадели покоя и забвения, мы бродили по их узким улочкам и заросшим травой площадям, преклоняясь в старинных дворцах и церквях перед величественными шедеврами, проникались дыханием прошлого, созерцая его возвышенные реликвии. Корабль медленно скользил между прославленными берегами эллинских и латинских морей; столбы разрушенного капища виднелись из лавровой рощи. Гречанки улыбались нам c террас, увитых жасмином. Мы торговались с армянскими и еврейскими купцами на базарах; наслаждаясь танцем живота, пили сладкое вино с моряками в прокуренных тавернах. Нас опьяняла пестрая суета залитых солнцем пристаней, покачивание мачт, очаровывала безмятежная тишина турецких кладбищ, нежная белизна восточных городов, раскинувшихся, словно одалиски, в тени величавых кедров. Мы позволяли синей магии Средиземноморья увлечь нас. Изнемогающие от зноя его глазурного неба и задыхающиеся от ливийского ветра, мы выходили к океану. Ближе к полуночи в играющих волнах перед нашим изумленным взором рождалось бесконечное наслаждение. Падающие лучи обдавали золотом опустившийся туман, проникая сквозь покровы дымки, переливаясь всеми цветами радуги. Взглянув на запад, мы обнаруживали бесподобные тяжелые пурпурные отблески. Мы наслаждались водянисто-прозрачным воздухом летнего вечера с его фиолетовыми оттенками и сказочным сиянием северной зари над снежными просторами ледников. Затем мы поворачивали к тропикам, проживали вместе с колонистами мечту о солнечной Флориде и Антильских островах, следуя по стопам «охотников за орхидеями», погружались в темную зелень амазонских лесов, которую, словно искры, пронзали полеты разноцветных попугаев. Ничто не ускользало от нашего жадного взгляда, мы открывали потерянные райские уголки на бескрайних просторах хранящего спокойствие океана, где под новыми созвездиями следовали долгому пути, направляясь в страны пряностей, к колыбели древних цивилизаций, отмечали приход весны в синтоистском святилище Исэ, затем погружались в таинственное забвение китайских и индийских ночей, наслаждаясь ароматами вечеров в Бангкоке. Горячий ветер ласково гладил серебристые колокольчики пагод, склонял широкие листья экзотических деревьев. Мы забывали о Европе, всё, чем восхищались когда-то, казалось нам таким скучным, тщедушным и блеклым. И мы шли всё дальше и дальше, в поисках более глубоких горизонтов, более древних лесов, более цветущих садов, более величественных руин; удовлетворение мы находили лишь тогда, когда красота или некие странности заставляли нас поверить, что мы находимся в стране грез, но каким бы ни было чудо, созданное либо игрой природы, либо человеческим трудом, оно не могло надолго удержать нас, и мы снова отправлялись в путь, пересекая угрюмые просторы и обрывистые уединенные места, обходили печаль бесплодных пустынь, ужас зловонных топей, чтобы как можно скорее вернуться к морю.

Море…

Гладкое, как зеркальная поверхность озера, находящее укрытие в изгибах берегов, бирюза небесной тверди и жемчуг облаков, пестрый, усеянный цветами луг или танец светлячков, то тусклый и неторопливый, то яркий и неистовый, устремляющееся пеной к небу, порождением которого оно является. Он говорил о море с языческим благоговением и как только произносил его имя, голос становился тихим и начинал дрожать, словно произнося исповедь или молитву. Ему казалось, что человеческий язык неспособен в полной мере передать восхищение той огромной движущей мощью планеты, колыбелью всего живого, свободного и непорочного. Даже самые талантливые произведения поэтов, осмелившихся воспеть его, не могут передать его величие. Море было его мечтой, оно непрерывно звучало в его сердце, как звуки в раковине, приставленной к уху. Именно в море, которое было страстью всей его жизни, он хотел найти свою могилу…

…а сейчас он молчал, уставившись в пустоту. И уже около часа я чувствовал какую-то тяжесть, давящую на грудь, сжимающую виски. Этот человек, привыкший к резкому морскому ветру, к целебному запаху водорослей, боялся, оказывается, открытых окон и жил в задымленном помещении со спертым воздухом, пропитанным тяжелыми ароматами. Поздно вечером пламя свечей неподвижно застывало, и время от времени слышался приглушенный шорох лепестков, слетающих с жухлых бутонов.

Это была не единственная его странность. Иногда он напоминал мне того молодого англичанина, чью печальную историю я однажды записал. У него был тот же бесценный дар – обрамлять описания путешествий редкими историческими деталями. А еще он так же стремился узнать как можно больше о прошлом каждого уголка земли или воды, соединяя везде сегодняшний вид с былой картиной. Ему нравилось мечтать, стоя у скалы, с которой Сапфо бросилась в волны, у берега, где прежними воинами Кнея Помпея был сложен костер из рыбацкой лодки. Здесь была повержена прекрасная Инес де Кастро, там умер в заточении безумный король. Но пейзажи сэра Обри словно были лишены человеческого дыхания, подобно земле после потопа. Тогда как описания моего нового друга отражали звенящий красочный мир в живописных одеждах: шейхи и паши, эмиры и ханы, раджи и мандарины, священники и монахи всех вероисповеданий и рангов, звездочеты, отшельники, колдуны, знахари, вожди диких племен, у которых он бывал гостем или спутником на празднествах и охоте, и, должно быть, он им нравился и был им по душе, так же как и его многочисленным друзьям из Европы, ведь он умел держаться спокойно, смиренно, терпеливо, без обычной спеси и предрассудков, с доброжелательной, непринужденной учтивостью, что выдавало в нем «великого боярина» в высоком смысле слова, одного из последних хранителей того, что было самым очаровательным и ценным в «старом режиме». Меня интересовало скорее не то, кем был этот господин Пантази – так, кажется, его звали, – человек, страстно увлеченный Красотой и впитывающий знания из всех источников, читавший в оригинале Сервантеса и Камоэнса, кавалер ордена Святого Георгия Российской империи, в то же время способный поддержать беседу с попрошайками на чистом цыганском языке, а привлекала меня тайна печали этого избалованного судьбой человека, секрет этой едва уловимой грусти, что так романтично окутывала его существо, отражаясь в бесконечности небес, морей и берегов. Постепенно, по мере того как в моей памяти воскрешались эти картины, во мне пробуждалась новая душа, душа кочевника, терзаемая невыносимыми воспоминаниями, искушением отправиться в неизвестность, меня охватывала жажда странствий, очарование дальних скитаний. И я страдал ужасно, чувствовал себя подавленным до отчаяния при мысли о том, что я до конца останусь рабом какого-то клочка земли, обреченным страдать, изнемогать в узком загоне. Подобно тому копью Ахиллеса, которое обладало даром исцелять раны, наносимые им самим, лишь рассказы этого необычного приятеля могли облегчить мою боль, благодаря им я терялся в мире грез, как в дурмане, в опьянении, подобном тому, что бывает от мака или конопли, одинаково разжигающем воображение и заканчивающемся не менее горьким пробуждением.

Так я и завел дружбу с незнакомым мне человеком, и стали мы закадычными друзьями. Мы проводили вместе всё свободное время, его дом был открыт для меня всегда, и я стал проводить у него даже больше времени, чем у себя дома. С наступлением осени, когда надвинулись холода, он стал выходить реже, и если на улице была непогода, он не открывал шторы и весь день сидел при зажженном свете. Он с тоской говорил о вилле, которая где-то под теплым небом ждала его у моря, в зелени и цветах. Как же он любил цветы! Последние бухарестские розы, стоящие у него дома, опали, и поскольку у хризантем, занявших их место, не было аромата, он расставил широкие чаши со стручками ванили. Со столиков тебя манили сладости, фрукты, сладкие напитки. Человек жил в безграничном безразличии, ни о ком и ни о чем не заботясь, сидя в подушках, он только курил и рассказывал, а его новые истории всегда сопровождались долгими задумчивыми паузами. В эти паузы глаза его заливались слезами. Других гостей, кроме меня, я у него не встречал.

И вот, примерно за месяц до вечера, с которого начинается эта история, во французской таверне, где для господина Пантази свято хранили свободный столик в самом укромном месте, во время ужина царила суматоха. Что именно привело в тесное помещение шумное собрание всех франтов Бухареста, я не помню, знаю только, что, быстро пресытившись видом этой скучной и пустой публики, я уже было собрался уткнуться носом в тарелку, когда появились те, кто поистине были достойны внимания. На мгновение мне показалось, что, воспользовавшись неразберихой в стаде глупых буйволят, в загон пробрались два изголодавшихся хищника…

Это был один из тех прочных союзов, которые обычно скрепляли пороки, настолько прочных, что со временем их участники уже не могли представить себе отдельное существование. Безусловно, именно порок связывал и этот союз, иначе что еще могло сблизить двух столь разных людей? Один – в возрасте, окутанный пеленой отчаяния, его оцепенелое, но еще стройное тело несло голову, которую уже не увидишь в наше время, – казалось, из былых времен пришло к нам это суровое лицо с гордыми чертами, несущими печати бунтарства и ненависти. Он медленно обвел мрачным холодным взглядом посетителей таверны. Его спутник производил однозначно неприятное впечатление, он был гораздо моложе, обладал внешностью, сочетающей худощавость с отечностью: тонкие кривые ножки удерживали раскачивающийся острый животик, а в ухмыляющейся и недовольной физиономии читалась низость его натуры. Его живые подслеповатые глазки сверкали коварной злобой. Рядом с надменным господином наглый вид этого пройдохи становился еще более отталкивающим.

– Да ты и воды в ручье найти не сможешь, – проворчал он так, чтобы мы слышали, – и опять – это моя забота, и опять все на бедолагу Пиргу!

Он пожал по-дружески руку Пантази, покровительственным жестом поприветствовал меня и, не спрашивая разрешения, сел за наш стол. Его спутник сел только после приглашения и после положенных формальностей, которые я исполнил с большим удовольствием, поскольку давно желал сближения этих двух людей, Пашадиа и Пантази, предназначенных понимать и ценить друг друга.

Из-за нас таверна не закрывалась до рассвета. Пиргу уходил и возвращался несколько раз, становясь всё более пьяным. В доказательство своей любви к Пантази, которого он постоянно называл «дядя», он всё время целовал его.

– Не давайте мне больше целовать его, братья, – взмолился он, – иначе я его к праотцам отправлю.

– Ничтожный шут, – недовольно сказал Пашадиа, – смотри, чтобы мы сами тебя к прародителям не послали!

Правильнее было бы, если бы мы все вместе хоть раз последовали за ним и нас обратно уже не впустили. Обычно в наших ночных похождениях мы с Пантази шли за Пашадиа, который, в свою очередь, слепо следовал за Пиргу, и мне открылся неведомый доселе мир всякого рода мерзостей, и если бы я сам не был им свидетелем, а услышал бы от кого-то другого, я бы решил, что это выдумка. Бухарест остался верен своим старым традициям порока, на каждом шагу нам напоминали, что мы находимся у врат Востока. Однако распутство поражало меня меньше, чем царившее повсюду безумие. Признаюсь, я не ожидал увидеть столько разнообразных и многочисленных причуд, встретить столько открытого сумасшествия. И поскольку мне не довелось тогда повстречать никого, у кого рано или поздно не проявился бы хоть один изъян, от кого я бы неожиданно не услышал откровенный бред, я в конце концов потерял надежду встретить во плоти человеческое существо в полном здравом уме. Тем не менее количество интересных случаев оставалось весьма ограниченным, и среди них я счел достойным изучения только случай Пашадиа.

Я знал, каким образом мой дорогой друг пятнадцать лет назад положил конец долгой борьбе, в пучину которой он был ввергнут своей зловещей судьбой, и как он буквально похоронил себя заживо. С тех пор всё, что он делал, было настолько безрассудным и бессмысленным, что нельзя было не согласиться с общественным мнением, объявившим его сумасшедшим. Этот человек в своей болезненной ненависти к Румынии поклялся навсегда покинуть страну, как только у него появятся хоть малейшие возможности. И тем не менее, разбогатев настолько, что его состояние во много раз превзошло самые смелые ожидания, он не только не пересек границы страны, но даже обосновался именно в Бухаресте, в этом проклятом городе, полном стольких горьких воспоминаний. В старых домах Зинки Мамоноаи, купленных на публичных торгах, он, полностью их отремонтировав и наполнив всевозможными редкими и ценными вещами, устроил себе роскошное уединение, где жил на широкую ногу, по-боярски. Однако жизнь его была весьма странной и хаотичной, непохожей на жизнь других. Одна из странностей заключалась в том, что он пятнадцать лет держал повара и лакея, но ел только по вечерам, и то в трактире, и столько же лет никогда не спал дома, в своей постели. Слуги, следуя его желаниям, появлялись и пропадали, словно привидения, не проронив ни слова. Поскольку он не мог вытерпеть проживание под одной крышей с прислугой, им было отведено отдельное жилище, в котором они еще и селили или давали временный приют своим родственникам или знакомым, о которых хозяин понятия не имел. И стало притчей во языцех, как однажды, увидев из окна, что из его двора выносят гроб, он даже не захотел узнать, кто умер. Если бы я стал перечислять все его странности, я бы никогда не закончил; поэтому я ограничусь лишь самой поразительной: Пашадиа жил двумя жизнями попеременно.

С утра до самого вечера он не выходил из дома, не вставал из-за рабочего стола, заваленного книгами и бумагами, читал, писал без устали. В это время он даже не курил, лишь изредка потягивал из чашки крепкий несладкий кофе. Время от времени я навещал его, и это всегда было для меня праздником. Каким выдающимся человеком он был, какой была разница между ним и другими – целая пропасть! На нем не было ни следа, ни тени грубой простоты, узаконенной обычаями земли, где он родился, – ничего балканского, ничего цыганского. Переступая порог его дома, ты словно пересекал границу, попадал в цивилизацию. Именно там была обитель настоящих духовных услад. Но как же было возможно, чтобы образованный человек, принадлежащий к высшему свету, который мог бы стать гордостью Веймарской республики, согласился разделять с самого вечера до утра разгульную жизнь с каким-то Пиргу, чтобы, будучи приверженцем западной культуры, утонченным в своих вкусах и пристрастиях, пробовать пастраму и молодое, несозревшее вино, суп из рубца, ракию из жмыха и, подобно старому венскому жителю, потерянному в чарах моцартовских грез, слушать народные джампарале и бидиняуа[13] ? Неужели в это время его воля была парализована, не был ли он безответной жертвой какого-то странного наваждения? Я полагал, что так оно и было, и сомневаюсь, чтобы другое толкование показалось мне более правдоподобным, и кто же знал, какое ужасное бремя унаследовал Пашадиа.

Примерно век назад первый носивший это имя, к которому добавилось прозвище Мэгуряну, произошедшее от названия поместья, пожалованного ему господарем, бежал откуда-то из турецких земель, чтобы избежать наказания за двойное убийство. Он нашел укрытие в Валахии и стал великим армашем[14] . Печальная слава пережила человека, запятнанного кровью. Вопреки слухам, которые ходили об этом пришлом незнакомце – что он не раскрывает своего истинного низкого происхождения, внешние и духовные признаки говорили о благородном, но вырождающемся роде: гордая осанка и благородная внешность, высокомерие, упрямство и жестокость, лень, отвращение к жизни, жажда мести и сила ненависти. Эти признаки перешли к наследникам этой фамилии, которые, если бы они избежали взаимной вражды и внутренних конфликтов, могли бы еще просуществовать как могущественный и прославленный род. Утверждение того, что румынская земля не была к ним благосклонна, не было лишено оснований. Тем не менее не только враждебность судьбы помешала им достичь той вершины, к которой вели драгоценные дары ума, но и безумство их страстной и упрямой натуры, терзаемой враждой. Они были ненасытны в своем стремлении к знанию, приятны в разговоре и искусны в письме, умны и способны, но непоследовательны в своих действиях, со странностями и капризами, каждый из них носил в себе семя самоуничтожения и гибели. И если кто-то задумается о судьбе Пашадиа-Мэгурянов, то скажет, что на их род наложено черное проклятие, которое неумолимо ведет к угасанию, подвергая его членов самым тяжелым испытаниям. Вырванный с корнями и пересаженный на чужую землю, старый, потрепанный бурей ствол горестно стряхнул с себя последние листья. Армаш, мучитель и убийца, скоропостижно умер от яда, и говорят, от рук своих же. Еще один, сердар, угрюмый охотник, провел почти всю жизнь в лесу Влэсиа и, обвиненный в разбойничестве на большой дороге и чеканке фальшивых денег, исчез навсегда, и с тех пор судьба его была неизвестна. Его сын, отец моего друга, не заслуживающий уважения нерадивый батюшка, игрок, повеса и пьяница, промотал все свое наследство и умер в припадке безумия. Рано закончил свою жизнь и его двоюродный брат, поэт. А из девушек единственная, кто дошла до венчания, погибла в первую брачную ночь: ее волосы случайно загорелись от свечи, и она сгорела заживо. Женщины, стоящие у истоков этих проклятий, – угрюмая и сварливая гречанка, которая из зарослей померанцевых деревьев и лайма, сцепив зубы, хрипло выплеснула из себя всю ненависть; неукротимая и отважная сербка, которая на смертном одре выплюнула святое причастное вино в бороду священнику и умерла, проклиная своих детей; коварная и двуличная брашовянка, разъедаемая изнутри нехорошей опухолью, – возможно, они отравили еще сильнее эту больную кровь, увеличили ее роковое наследство раковых болезней и немощей, но одновременно сделали более острым ум тех, кто потом родился, и тот неплодородный ум, по всей видимости тоже нездоровый, который достиг высочайшей степени проницательности у последнего отпрыска. В нем обитали неупокоенные души предков, мерцая в мрачном взгляде, усмехаясь в зловещей улыбке; они мешали его возвышению, препятствовали его достойному уходу, нарушая чудесное равновесие талантов, и только он знал, сколько раз ему приходилось проявлять всё свое самообладание в борьбе еще более изнурительной, чем с внешними врагами, и из которой, в конце концов, он не смог выйти победителем. Однажды, в день судьбоносного выбора, он позволил им частично вернуть свои права, сам поднял плотину и погрузился в глубокое распутство, до самого дна. Но я чувствую себя обязанным сказать это снова: это падение ни на мгновение не подорвало его репутацию, ибо, если вечером патриций спускался в Субуру, он не переодевался и не снимал с себя атрибуты правящего класса, оставаясь столь же величественным в пороке, как и в добродетели. Однако тогда с Пашадиа происходило что-то странное и неестественное: постепенно его существование погружалось в какое-то непонятное оцепенение, и тот, кого Пиргу легко, без сопротивления тащил за собой, уже не казался самим Пашадиа, а лишь его телом, в котором продолжал жить лишь его взгляд, всё более мрачный и мутный, выдававший, казалось, его мучительную внутреннюю боль. Будь его воля, он бы всю ночь напролет сидел, не произнося ни слова, куря сигарету за сигаретой, выпивая бокал за бокалом. Но я знал, как вернуть его к жизни. Человек вдруг оживал, глаза прояснялись, на его холодном, потухшем лице появлялась грустная улыбка. Я заводил речь о чем-нибудь, что связывало его с минувшими днями, о чем-то из давних времен. Я знал, что видение прошлого, в которое он погружался с такой страстью, было единственным, что могло его расшевелить; он говорил о прошлом с загадочной сосредоточенностью; вера в то, что его темная древняя душа когда-то имела другие воплощения, была его единственным заблуждением, которое он позволял себе, его единственной слабостью и единственным утешением. И эти видения были настолько яркими и убедительными, что они сразу же передавалось и нам – мне и Пантази. Тогда начинались новые удивительные путешествия, путешествия в минувшие века. Часто мы возвращались к путешествиям, которые были нам особенно дороги и вызывали у нас чувство ностальгии по восемнадцатому веку.

Все трое мы были потомками знатных родов с прославленными именами, рыцарями-монахами ордена святого Иоанна Иерусалимского, известного также под названием Мальтийский орден. Мы с гордостью носили на груди покрытый белой эмалью крест, над которым было изображение трофея, подвешенного на черной шелковой ленте. Мы появились на закате правления «короля-солнца»., отцы-иезуиты воспитали нас, а Вильена вооружил. Будучи еще совсем юными, в одной морской экспедиции мы потопили во время шторма несколько варварских тартан; позже мы проявили храбрость на суше ради победы лилий: мы были в Келе с Жаком де Бервиком, в Гвасталле с Франсуа де Франке де Куаньи, после чего мы попрощались с военной жизнью и, со страстным желанием увидеть и узнать новое, отправились неразлучной троицей в нескончаемое странствие по следам Чарльза Петерборо. Во всей Европе не было двора, который бы мы, потомственные придворные с многовековыми традициями службы, не посетили; стук наших красных каблуков раздавался на парадных лестницах всех известных дворцов, наши непроницаемые лица и улыбки, скрывающие чувства, отражались в зеркалах парадных залов. Где бы мы ни появлялись, все королевские дворы встречали нас благожелательно. Мы были гостями разных величеств, святейшеств и светлостей, могущественных, влиятельных и незначительных правителей, принцесс-настоятельниц монастырей, принцев-игуменов и принцев-епископов, в Белене и Ла-Гранхе, в Фаворите и Казерте, в Версале, Шантийи и Со, в Виндзоре, Амальенборге, Нимфенбурге и Херренхаузене, в Шенбрунне и Сан-Суси, в Маурицхейсе, Зимнем дворце и Петергофе мы познали «сладость жизни». Как никогда прежде и в дальнейшем, пребывая в нескончаемом празднестве, мы пировали днем и ночью, вкушая с жадностью все наслаждения чувств и разума, ибо, хоть и лишенный величия, век тот был благословенным, последний век исполнения желаний и хорошего вкуса, словом, французский век, и прежде всего век сладострастия, когда даже в церквях херувимов сменили купидоны, когда, томясь от желания, все сердца приносились в жертву богу с завязанными глазами. Наблюдая за тем, как Возлюбленный ползет к ногам маркизы, как философ из Потсдама[15] плачет по Кайзерлингу, как московская Семирамида рвет на себе волосы, узнав о смерти Ланского, мы тоже не избежали этой сладкой хвори – «дивных вечеров под высокими каштанами», – глядя, однако, на женщину не только как на цель, но и как на средство. Будучи искушенными в политике, мы часто превращали альковы в мосты и, чтобы преуспеть, сопровождали Избранных и служили Правителям. Мы исподволь вплетались в паутину придворных интриг, во все козни и происки знати, и вскоре ни одно решение, ни одно событие не происходило без нашего участия. Лесть и щедрость стали нашими инструментами, которыми мы подкупали королевских любовниц и императорских фаворитов, становясь советниками и проводниками сановников. Мы играли судьбами, вознося одних и низвергая других, брались за самые разнообразные поручения: сопровождали герцога де Бель-Иль во Франкфурт для избрания императора, Ришелье – на переговоры в Дрезден, в Париже для Великого Фридриха торговались за полотна Ватто, в Мехелене заказывали кружева для Генриха фон Брюля, отвозили в Амстердам шлифовать бриллианты Елизаветы Петровны. И всё это не ради богатства или величия, а лишь из неугомонности характера, потребности быть вечно в движении. Неприкаянные скитальцы, вечно в пути, одержимые любопытством, жаждущие удовольствий, мы неистово растрачивали свои души на проживание самого яркого и плодотворного времени; из всех времен, какие только были известны, мы вкусили все его дары и все его заблуждения. И еще одной нашей страстью была музыка. Мы спорили из-за Рамо и Глюка и, подобно трем волхвам, поклонялись младенцу, которому суждено было стать Моцартом. Мы питали слабость к авантюристам: Нойхоф, Бонневаль, Кантакузино, Тараканова, герцогиня де Кингстон, шевалье д’Эон, Штефан Занович, Фридрих фон дер Тренк тайно или явно пользовались нашей поддержкой. К слову, это мы пристроили старого и уставшего от жизни Казанову в Духцовский дворец к Вальдштейну. Нас влекло к тому, что казалось сверхъестественным: зеркало Сен-Жермена, сосуды Калиостро и Месмера, странности Сведенборга и Шрепфера. И у нас, у тех, кто уже ни во что не верил, они вызывали безусловное доверие. Мы внимательно следили за трудами Шееле и Лавуазье. И постепенно подружились почти со всеми, чьи имена не могли остаться неотмеченными в истории человечества. Мы обменивались посланиями и зачастую отклонялись от основного пути, чтобы заглянуть к Буффону в Монбар или к Вольтеру в Ферне, продлевали очаровательные остановки у Годица, в его силезской Аркадии в Россвальде, приумножали свиту императрицы в Тавриде, предавались безумию карнавала в Венеции и, также среди масок, в другой, Северной Венеции[16] , на наших руках умирал король, застреленный Анкарстремом. Было предначертано, чтобы самый прекрасный из веков встретил свой закат, окрашенный кровью, и когда несколько месяцев спустя мы увидели проносимую на пике среди мелькающих тут и там фригийских колпаков голову мадам де Ламбаль, поняв, что наше время уходит и вскоре будет уничтожено и падет в прах всё, что было дорого нам в этом мире, мы спрятали свои лица и исчезли навсегда.

– Оставьте уже ваши финтифанты, – прервал нас заскучавший Пиргу, – давайте уже поговорим о женщинах!

Я видел, что перепалка не за горами. Разгорался спор. Пашадиа стал отрицать у Пиргу какое-либо понимание в вопросах прекрасного пола. В свою очередь, Пиргу с не меньшей уверенностью утверждал, что Пашадиа в дамских делах – полный ноль. Судя по тому, каких женщин Пиргу приводил к Пашадиа, любой согласился бы с этими утверждениями: чистые злыдни, приблудные клячи, случайный хлам, словом – печаль. Но почему тогда Пашадиа, который, обладая таким состоянием, что мог себе позволить купить на рынке всё лучшее и самое свежее, довольствовался таким дешевым залежалым товаром, позволяя Пиргу бесчеловечно глумиться над собой, притом что сам Пиргу обладал пониманием красоты? Старый сыщик Горикэ выискивал в трущобах девушек, достойных служить эталоном красоты, рисовал им картины легкой и богатой жизни, поддерживал их первые шаги на пути порока, проявляя отеческую заботу, и даже, как настоящий отец, не прикасался к ним. Хотя себе он выбирал совсем иное. Его чувства, проявлявшие отвращение ко всему изящному и чистому, пробуждались только в состоянии опьянения, и тогда ему требовались женщины увечные, беззубые, горбатые или брюхастые, и особенно чрезмерно толстые, грузные, громадные махины, срывающие весы на празднике святого Георгия, уродливые, огромные, неповоротливые. А о мерзостях, которыми он с ними занимался, он говорил так непристойно, что от его рассказов покраснели бы свиньи и даже обезьяны, если бы поняли, о чем идет речь.

– Не плюйтесь, – ухмылялся он, – а то аппетит пропадет. Что вы хотите, я же больной человек, нервный.

Не успевали страсти утихнуть, как совершенно неожиданно вспыхивала вторая волна ссор. Пашадиа ни за что не упустил бы случая очернить всё румынское. Пантази всегда принимал его сторону, но без особого энтузиазма; у одного была злость на любимого человека, предавшего его, у другого – лишь презрение к бедному родственнику. Зато Пиргу сам поражался своему патриотизму. Никогда не забуду, как однажды я пошел забирать его со сборища каких-то мироедов-выскочек, одетых в национальные костюмы, но не говорящих ни слова по-румынски, я онемел, словно увидев эдакую диковину: милый карпатский пастушок с дудочкой у пояса кружится в стремительном народном танце бэтута с последовательницей теософии Папурой Жилава. Вместо того чтобы слушать, как поносят его несчастную страну, он предпочитал вставать и покидать нас, но покидал он нас ненадолго, возвращаясь всегда в чьей-либо компании. Не спрашивая разрешения, его спутники усаживались прямо за нашим столом, за которым, таким образом, менее чем за месяц я смог лицезреть поочередно всех самых буйных, взбалмошных, безнравственных и презираемых обитателей Бухареста – грязь, проказу и отбросы общества. Пантази, как обычно, блуждающий в тумане своих грез, не обращал на них внимания, и оставалось только удивляться, как Пашадиа, такой чопорный и высокомерный человек, не отталкивал их, а наоборот – угощал, даже протягивал им руку и после искусно заданных некоторым из них вопросов признавался, что он не так далек от происходящего в мире, как можно было бы сначала подумать. Однако он всякий раз приходил в ярость, когда Пиргу, напевая: «Ах, после солдат, пехотинцев, артиллеристов…» – приводил нам под руку Попонеля.

Именно так прозвали молодого перспективного служащего министерства иностранных дел, проявлявшего, как и многие другие, занимающиеся этим ремеслом, особую склонность к некоторым подлым методам весьма обсуждаемой школы. Ламсдорф, Эйленбург, Мещерский были его духовными отцами, и их крестный сын показал себя достойным преемником. Поскольку в то время город не был наводнен многочисленными профессиональными ичогланами-содомитами, Попонел воспринимался как чрезвычайно редкое явление. За его наружностью, которая, впрочем, в плане привлекательности оставляла желать лучшего, пряталась снедаемая пламенем Содома душа женщины, одной из тех вонючих служанок, что вечером крутятся возле казарм. Больше я не буду на нем останавливаться: чтобы описать его, мне пришлось бы обмакнуть перо в гной и грязь, и этим занятием я бы осквернил не только перо, но и саму грязь и даже гной. Впрочем, он не был виноват: таким его создал Бог. Когда рядом появлялся этот дипломат, Пашадиа впадал в свою мрачную апатию и ждал его ухода, чтобы наброситься на Пиргу с гневными обвинениями.

– Ну сколько можно, – отвечал тот, – когда уже ты отделаешься от этих старых предрассудков, когда? И с чего бы это такая травля? Что ты хочешь? Чтобы он с тобой закрутил? Нет? Тогда что тебе до него? Ты ведь тоже не без греха? Так дай и ему поразвлечься. Когда ты к старым шлюхам бегаешь, тебе кто-нибудь счет предъявляет? Почему ему нельзя бегать за парнями-шалопутами?

– Ладно, – настаивал Пашадиа, – но зачем он из себя их благотворителя строит, нянчится с ними?

– А иначе, – объяснял Пиргу, – они на других перекинутся, будут всем досаждать.

Пиргу уже было не удержать, он впал в пучину безрассудства. Эх, с его врожденным даром грубо и дешево высмеивать других, с его невежеством и отсутствием высоких идеалов, с доскональным знанием мира хулиганов, сводников и мошенников, проституток, шалав и шлюх, их нравов, манеры говорить, Пиргу мог бы стать, без особых усилий, одним из ведущих писателей страны, его бы называли «маэстро», в конце концов, ему бы устроили государственные похороны, воздвигли памятники. Стоило ему только пожелать! Какие бы он сочинял «очерки», боже мой! С каким мастерством он мог бы описать любые сплетни, услышанные и во дворцах, и в подворотнях. Но он, можно сказать, благоразумно, впрочем, довольствовался тем, что умело дергал за ниточки, выступал посредником, устроителем. И в этом ему не было равных. То, как он вертелся, крутил всем и вся, как обманывал всех, от мала до велика, сбивал с толку, выходя при этом сухим из воды, казалось чудом. Целый город плясал под его дудку, да и мы трое стали частью этого ярмарочного представления, где он швырял одних кукол на других, дергал, подбрасывал, не беспокоясь о том, что мог их сломать или разбить вдребезги. Более опасной и грязной твари невозможно было отыскать, но и лучшего проводника для третьего путешествия, которое мы совершали почти каждый вечер, – путешествия в жизнь, которая проживается по-настоящему, а не в ту, которая снится. Всякий раз тем не менее я не верил, что это всё реально.

Едва заканчивался ужин, Пиргу уже рвался ехать куда-то. Человеку хотелось пить. В те времена, слава богу, бордо и бургундское, которыми сегодня потчуют на королевских пирах, не были такими дорогими. Но Горикэ они не нравились, он предпочитал вино попроще, местное, домашнее. Он находил какие-то ужасные сорта и тащил нас через закоулки окраин города, чтобы опоить заплесневелой и мутной бурдой. Пантази, настоящий морской волк, пил всё, что ему наливали, даже охотнее, чем Пашадиа, который искал отнюдь не выпивку, а что-то вроде суматохи, яркого света, людей. Оттуда мы шли пробовать следующую бурду, он вспоминал о каком-то «колоссальном» мусте-самотеке на высокой террасе или напитке под названием «заячья кровь» высшего сорта. В промежутке между посещением двух кабаков мы заказывали кофе у Процэпяски или у Пепи Шмароц, а потом еще болтали с девушками за бокалом вина, пока Пиргу договаривался с Пашадиа или кем-то еще о встрече на следующий день. Иногда мы поднимались ненадолго в «клуб», где Пашадиа спешно, на ходу делал пару ставок в «железке», но это случалось редко, ибо часы перед ужином были посвящены женщинам и картам. На третьем привале начиналось настоящее, основательное веселье – веселье не на жизнь, а насмерть. Вокруг нас суетились и копошились зловещие ночные твари города. С ними Горикэ чувствовал себя раздольно, полностью раскрепощался. Словно ртуть, он ловко перемещался от стола к столу, вызывал взрывы смеха, благодаря ему пирушка набирала обороты, разгоралась: он говорил лэутарам, что им нужно играть, поил их, целовал в губы, а потом начинал ругаться и раздавать пощечины. Впрочем, обычно к утру дело и так доходило до драк. Чуждые шумному, всё нарастающему веселью, Пантази и Пашадиа молча предавались своим мечтам, словно находились за тысячи верст отсюда, казалось, их могла обеспокоить только тишина. И еще кое-что казалось странным: когда по какой-то причине Пиргу не приходил, ну, например, мог замешкаться со своими уродинами или заиграться в картишки с Мехтупчу, – тогда, даже если мы и шли туда, где до этого довольно весело проводили с ним время, мы начинали засыпать с бокалами в руках, и всё там нам казалось блеклым и безжизненным, ибо только он мог оживить этот ночной мир, именно он был живым воплощением духа Бухареста – скверного и подлого. Поэтому мы беспрекословно следовали за ним, брели за ним по слякоти и грязи, по немощеным и безымянным улицам окраин, по заброшенным пустырям, полным мусора и мертвечины, почти на четвереньках мы пробирались в духоту низких лачуг с земляным полом, таких же обтрепанных и облезлых, как и цыганки, которые босиком, в красных или желтых юбках, подвязанных тряпичной тесьмой, продавали на скамеечке мясникам и торговцам кишок стопку полугара или пачку махорки. И хотя это было уже пределом, нам удалось спуститься еще ниже… Потом мы стали проводить время на площади, поедая похлебку из рубца, сидя там до самого рассвета.

Рассвет…

…Пашадиа приходил в себя, очухивался, словно после дурного сна. Я избегал смотреть на его напряженное лицо, встречаться с его мутным взглядом, в котором застывал невыразимый ужас. Вероятно, те же чувства испытывал его прародитель-убийца, скрываясь днем от людского взгляда. Затем мы расставались, унося свои бренные тела: Пашадиа и Пантази шли прямо домой, я – в баню, Пиргу – к знахарке, чтобы та обработала его розовым уксусом и оподельдоком. Всякие его сумасбродства, какими бы они ни были, стали настолько привычными, что в Жаркалеце, где он жил с родителями, соседи-мещане уже не удивлялись, когда видели его возвращающимся утром с двумя шарманщиками, играющими разные мелодии, или с медведем, или с кэлушарами[17] , или Папарудой[18] , на водовозной бочке, на тачке или на похоронных дрогах.

Однако та неприглядная жизнь, то время, которое мы проводили вместе на вечеринках, позволивших нам сблизиться, имела по крайней мере одно счастливое последствие. Вскоре благородная дружба связала Пантази с Пашадиа. Духовная близость, как я думаю, произошла скорее благодаря печали, нежели образованности, воспитанию и вежливости, хотя печаль одного была светлой и спокойной, как те вечера, которые появляются из глубины веков, а печаль другого – черной пучиной отчаяния. Поскольку Пантази почти всегда брал на себя ночные расходы, да так, что Пашадиа не в силах был ему возразить, тот тоже решил угостить его, но не в трактире, а у себя дома. Впервые из шкафов и сундуков были извлечены голландские скатерти, позолоченные столовые приборы, богемский фарфор и хрусталь. Столовая была пышно украшена желтыми розами, которые приобретали восковую прозрачность в тусклом янтарном свете этого приятного осеннего дня, последнего хорошего ясного дня года. В этом доме я чувствовал себя далеко от Бухареста, и мне казалось, что этот обед означал празднование возвращения Пашадиа после долгого скитания, его отречение от Пиргу.

Несмотря на приглашение, он не пришел. После обеда мы переместились в комнату, оформленную в стиле претенциозного венского рококо, в которой мебель и стены были обтянуты шафрановым шелком с серебряными узорами, изображающими цветы кувшинок. Это была гостиная Кауница, как мы ее называли, поскольку была украшена роскошным портретом канцлера-князя в мантии ордена Золотого руна и обставлена в точности, как одна из приемных его старого дворца в Марияхильфе. Пашадиа был предназначен для жизни в таком аристократическом окружении, гармонирующем с его характером и душой, ибо в нем сочетались черты ученого, мыслителя и избалованного выскочки, и этот выскочка, когда случалось оказаться в компании кого-то из современников, способных его понять, выказывал всё свое гнилое нутро. Пантази всегда молча восхищался его благородной осанкой, сдержанной, с достоинством, манерой двигаться и разговаривать, горечью того живого сарказма, который блистательно, словно легкий снег, обдавал холодом и был острее стали, ядовитее аконита. И я до сих пор не могу понять, как ему удалось воспитать всё это в себе, ведь если правда то, что для создания себя самого нужны века, а законы и традиции остаются исключительной привилегией унаследованной крови, откуда же тогда эта чистейшая голубая струя, которая, так гордо отвергая пороки всех выродков, неожиданно пробилась в нем. Какая таинственная связь была у него с теми славными великими сановниками прошлого, чьими образами он любил окружать себя и чьими чувствами, привычками и вкусами он был пропитан? А если их воскресить, они, вероятно, скорее его признали бы своим преемником, нежели своих собственных потомков. И тогда я понял, почему ему кричали «рака́»[19] , я осознал, насколько чужим он казался тем пройдохам и бывшим рабам, которые были готовы наброситься и растерзать его.

Сгущающиеся сумерки и молчание, наступившее после разговора, пробудили во мне воспоминания обо всём, что я знал о Пашадиа. Вокруг него витало столько слухов и домыслов! Внезапное обретение богатства, вырвавшее его из нищеты, до сих пор, спустя столько лет, будоражило воображение: одни говорили, что он служил иностранной державе, другие – что ему щедро платили за молчание, чтобы он не предал гласности некие крайне важные секреты; ходили слухи, что он был чуть ли не главарем разбойников или фальшивомонетчиком, как его родной дед; ходили и другие слухи и небылицы. Впрочем, кроме тех домов, в которые он вложил уйму денег, ни о каких других его богатствах или источниках дохода не было известно. Говорили также, что получил он свое состояние от сердара. Тот, дожив до глубокой старости, оставшись одиноким, когда почувствовал приближение конца, позвал к себе, в далекую страну, где он жил под вымышленным именем, своего внука и передал ему наследство. Признаться, в запутанной хронике жизни моего друга не хватало страниц: были годы, когда он исчезал, его никто не видел, даже считали, что он умер. Тайна, которой он любил себя окутывать, породила новые слухи – например, выдумали, что в своем запертом на все засовы жилище, окруженном садами, он прятал или держал взаперти женщину, не совсем в здравом уме. Иногда ночью оттуда доносились крики. Еще один обыденный случай – самоубийство при странных обстоятельствах известного бухарестского персонажа, жена которого, как говорили, имела греховные связи с Пашадиа, – дал повод ожесточенным сплетням достичь апогея: шептались, что, будучи пойманным с поличным и загнанным в угол, он не постеснялся добавить к цепи злодеяний своего рода еще одно кровавое звено. Подобные истории, даже если бы они были вышиты на пяльцах из самой правды, не слишком бы меня заинтересовали; мое любопытство было вызвано другим, тем, что ускользнуло от внимания всех остальных. Довольно часто Пашадиа говорил, что уезжает на несколько дней в горы, но что это за таинственная гора Хорев, откуда он возвращался со свежими силами, никто не знал и не спрашивал. Было бы естественно предположить, что стойкий, закаленный человек, который неделями спал всего по два часа в сутки, и те не у себя в постели, отправлялся искать мира и покоя в глубоком одиночестве и исцеляющем воздухе высокогорий, и я бы ограничился этим предположением, если бы когда-то давно, будучи ребенком, не услышал от моей тетки, дамы преклонных лет, которая была связана с Пашадиа каким-то дальним родством, что будто у него время от времени случаются приступы, ужасные «припадки», но что, чувствуя их приближение, он заранее запирался один и прятался от всех, пока они не проходили. Между этим всем в моей голове сложилась связь, о которой я думал с содроганием.

Когда мы с Пантази вышли оттуда, я вдруг с удивлением осознал, что и об этом человеке, который казался мне другом с незапамятных времен, а иногда и моим вторым «я», я до сих пор не знал ничего, даже его настоящего имени: в вензеле, украшавшем некоторые его вещи, отсутствовала первая буква имени, под которым он был известен. Однако я не испытывал какого-либо недовольства или разочарования: к радости, которую я испытывал от дружбы с двумя столь уникальными людьми, добавлялось бесценное для меня ощущение пребывания между двумя тайнами, которые, подобно двум зеркалам, поставленным друг напротив друга, создавали бесконечный коридор отражений. Я лишь задавался вопросом, приоткроет ли мне когда-нибудь хоть одну из своих тайн.

Исповеди …sage citoyen de ce vaste univers [20] . La Fontaine

Итак, Пиргу направился в сторону почты, а мы – к монастырю Сэрындар. Туман становился всё гуще, сырость ощущалась всё сильнее, пронзительнее. Мы зашли по дороге к Дюрье, соседнее заведение, располагавшееся за Национальным банком, и выбрали столик в самом дальнем, укромном углу. Но в тот вечер наш друг был не в духе: молчал, не пил, не курил, а лишь постоянно вздыхал и вытирал глаза. После странной вспышки радости, которой недавно предшествовали не менее загадочные упреки Пены, он впал в столь же странную печаль. В таком разбитом состоянии мы его еще не видели. Я исподволь наблюдал за ним и, зная, что в такие моменты облегчение приходит через откровение, чувствовал, что это в скором времени произойдет. И я не ошибся: как только он немного пришел в себя, начал разговор с запинкой и неуверенностью в голосе:

– Я обязан объяснить тебе, друг мой. Не знаю, как ты относишься к тому, что до сих пор я не рассказал тебе о себе, но, прошу тебя, не обижайся, это было не нарочно. Ты проявил ко мне столько дружеского участия, и ради тебя я с самого начала хотел нарушить принятое мною решение оставаться «инкогнито» на время моего вынужденного пребывания здесь, и если я еще этого не сделал, то только потому, что не представилось такого случая. У нас есть что поведать друг другу! Ты дал мне приятную возможность вновь пережить эти тридцать лет путешествий, и с тобой же, если тебе еще не наскучило, я сегодня вечером вернусь в свое детство и юность.

Чтобы совершить путешествие в детство, мы вернемся в Бухарест, потому что я родился именно там. Я появился на свет в Под-де-пэмынт[21] , в родительском доме напротив Виишоары. Однако я потомок иноземцев. – И здесь внезапно он встрепенулся, а в его голосе, как мне показалось, прозвучала нотка высокомерия.

– …по происхождению я грек, – продолжил он, – при этом знатного рода, средиземноморский. Самые древние предки, которых я знаю, в шестнадцатом столетии были морскими разбойниками, людьми свободными и отважными, в поисках добычи бороздившими моря от Яффы до Балеарских островов, от Рагузы до Триполи. От Дзуана Рыжего, от двух его сыновей берут начало две ветви моего рода. По происхождению мы варвары – так пытался убедить меня глава сицилийской ветви, когда я гостил в его дворце в Катании. Эта ветвь рода получила название «с пантерой», потому что к нашему старому гербу он добавил черную пантеру, изображенную на золотом поле с каймой из куньего меха. Изначально на гербе был изображен лишь щит, поддерживаемый закованными в цепи единорогами, а на синем поле щита – взлетающий серебряный лебедь с шеей, пронзенной пурпурной стрелой в знак того, что он вступил в родство с еще одним знатным домом. Вполне возможно, что мы были норманнами, поскольку все предшествующие поколения передавали друг другу по наследству в качестве прочных признаков рода рыжие волосы и голубые глаза. Но несомненным остается лишь то, что я происхожу от мореходов, и это моя единственная гордость, ибо, если следовать традиции выбора предков, как это принято в знатных домах, первым, кого я бы выбрал, был бы мореход. Мне бы хотелось происходить от Тамуса, которому однажды среди волн, в пустынной вечерней тишине таинственный голос повелел идти и возвестить о смерти Великого Пана. Более я ничем не могу гордиться, даже кровью, пролитой под знаменами Этерии моими предками из ветви с лебедем, которая из Кандии перешла через Фанар в Россию и в румынские земли».

Но если я не горжусь своим родом, то он точно должен гордиться мной. Лучшего завершения для него невозможно придумать. Все его черты: благородство и энергия, дух самопожертвования, естественное стремление к величию, обаяние, которые помогли ему укорениться и возвыситься везде, куда бы ни забросила судьба его представителей, – всё это сочетается во мне в столь совершенной гармонии благодаря тому, что в моих жилах не течет крови чужеродной: мои родители были близкими родственниками, двоюродными братом и сестрой. Примерно одного возраста и оба сироты, они выросли вместе, и между ними рано расцвела идиллия, которую, несмотря на предубеждения, они освятили браком.

Я был единственным ребенком. Их живая любовь окутывала меня, они смотрели на меня с нежностью, отражая в моем существе их родственные души, слитые воедино, проявляли ко мне безграничную заботу. Даже молоко, которым меня кормили, было родным. Благословенно небо, что даровало мне счастливое детство. Каждый раз, когда я думаю о нем, мне представляются трепещущие в ясном небе весеннего утра взлеты белых голубей. Это самое далекое из моих воспоминаний. И всегда оно предстает предо мной как символ.

Однако даже будучи ребенком, окруженным любовью и заботой, я не ведал радости. Душа моя была постоянно окутана той легкой меланхолией слишком чувствительных натур, настолько чувствительных, что даже нежность и уход причиняют боль, равно как и удовольствие ранит. Еще до того, как я прочел Лукреция, мне стало ясно, что из источника наслаждения пробивается что-то горькое и удушливое, подобно тому, как удушающий запах может скрываться в аромате цветов.

Не думаю, что найдется много таких людей, как я, которых ни сама жизнь, ни возраст не может изменить. До самой смерти я останусь таким: нераскаявшимся мечтателем, вечно тянущимся к чему-то далекому и таинственному. Я был совсем маленьким, когда, забыв про игры, пробирался в сад, чтобы слушать, как где-то рядом женщина очень тихо и нечетко напевает одну и ту же песню. Кажется, я слышу ее до сих пор: «Птица на дереве, река упоений, иду я оплакать боль мою…», а потом долго и жалобно вздыхает. Со временем я перестал слышать эту песню… Вечерами мне нравилось садиться со сторожевым псом Османом на крыльцо и смотреть, как восходят звезды.

Из воспоминаний первых лет моей жизни теперь, когда я вернулся в места, где их провел, и, возможно, как знак приближающейся старости, эпизоды такого рода пробуждаются всё ярче, иногда даже достигая уровня галлюцинаций. Так, в парке Чишмиджиу со мной случилось наяву увидеть себя ребенком, таким, каким я был полвека назад, когда под теми же деревьями меня за руку вела мама Сиа.

В моем сердце рядом с родителями занимает место мама Сиа, наша добрая мама Сиа, женщина, которой доверили нянчить и воспитывать сначала моих родителей, а потом и меня. Ее считали родственницей, шептались, что она и была ею. Жалованья она не получала, ела с нами за одним столом, звала нас по именам, ворчала и распоряжалась всем в доме – по сути, была хозяйкой; мама совсем не разбиралась в хозяйственных вопросах.

Моя мама была похожа на куколку, самую милую, самую нежную куколку. О красоте ее ходили легенды. Если бы вы видели ее распущенные густые волосы цвета жженого меда и встретились бы с глубоким взглядом голубых глаз, обрамленных черными бровями, вы бы подумали, что сошла с полотна и ожила одна из тех белых Магдалин, изображенных в самые печальные дни упадка итальянской школы. Хотя любовь к ней была безграничной, меня не покидает мысль, что любил я ее недостаточно, и от этого я погружаюсь в чувство раскаяния. Будь то угасающая песня, осыпающийся цветок, падающая звезда – всё это неизменно напоминает мне о ней. Ее милый образ покрыт нежным очарованием, присущим преждевременно ушедшим, и созерцать его я могу лишь сквозь слезы.

К отцу я испытывал другие чувства: те ощущения, которые крепли в моей душе, исходили из рассудка и основывались на восхищении. В этом налощенном юноше с ухоженными как у женщины, красивыми руками, которого в Париже принимали за англичанина из-за внешности и манер, раскрылись редкие достоинства, настоящий характер. Его собственная образованность, а также покровительство господаря Александра Иоана, которым он пользовался, позволили сразу получить должность в Апелляционном суде и быстро продвинуться на должность в Верховном суде. Затем он стал депутатом. Секуляризация монастырских имуществ и наделение крестьян землей произошли благодаря его усилиям. Он был самым молодым и едва ли не самым выдающимся из тех немногих уважаемых государственных людей, которые после свержения господаря Александра Иоана Кузы навсегда ушли из политической жизни. Я был уже достаточно взрослым, когда однажды днем к нам пришли два незнакомых господина и пробыли с отцом в гостиной более часа. Перед тем как распрощаться, отец оставил их ненадолго одних и прошел в опочивальню к матери; вернувшись, он проводил неожиданных гостей до улицы, к экипажу. Вечером я узнал, что отец попросил согласие матери на отказ от должности министра.

К слову, обычно отец не принимал никаких решений, не посоветовавшись с матерью, опасаясь, что спокойствие, царящее в нашем гнездышке, может нарушиться. Что, разумеется, имело и отрицательные стороны. Из-за этого, несмотря на материальное благополучие, мы жили намного ниже своих возможностей, жизнь наша была не такой, как подобало боярскому роду, ибо мама боялась даже незначительных перемен. Никогда у нее не возникло желания покинуть Бухарест, и боже упаси ей было поехать в усадьбу, на виноградник, на вóды – вероятно, в этих путешествиях в какой-нибудь колымаге в Борсек или Зизин была бы своя прелесть. Даже из дома она выбиралась с большой неохотой. Кто бы мог подумать, что именно ей суждено было произвести на свет человека, который много раз обойдет земной шар!

Бедная мама, как ей было сложно! Она не выносила холода, страдала от жары, избегала солнца и ветра, свет причинял ей боль, а темнота угнетала, любой, даже незначительный звук заставлял ее вздрагивать от страха. При виде крови она падала в обморок. Праздники, сопровождавшиеся многочисленными приемами в ее честь, не приносили ей ничего, кроме усталости. Ей не нужны были друзья своего круга, вместо этого у нас ежедневно собиралось шумное общество: ярко одетые, пахнущие бедностью, с резкими манерами женщины, жены священников, повитухи, торговки сладостями, простолюдинки, умеющие гадать на картах или по кофейной гуще. Ей особенно нравилось одеваться в крестьянскую одежду: юбку и платок, носить на шее коралл или монеты, и она честно признавалась, что музыканты-цыгане ей нравятся больше итальянской оперы. «Аникуца глуповата», – обычно говорила о маме тетушка Смаранда. И когда после ее смерти нам достались большие дома с часовней у Красного родника[22] , именно мама не захотела, чтобы мы туда переехали, сказав, что в районе Земляного моста, или Моста пастрамы, как его называли раньше, было красивее. Быть может, она была права: между церквями Святого Константина и Святого Елевферия, от сада Джафера до Прикопоайа, там, где сегодня царит мерзость запустения, были высажены бесчисленные сады: одни плодовые деревья, сирень, виноградные арки. Ромашка и алтей заполоняли дворы, повсюду были видны олеандр, гранат, померанец, на окнах плотно друг к другу стояли горшки с гвоздикой, геранью, фуксией, душистым горошком и фиалками. А дальше, за речкой, заслоняя горизонт, раскинулся, утопая в зелени, холм Котрочень!

Друг мой неожиданно замолчал, улыбнулся, потом не спеша прикурил сигарету, заказал кофе и вино. И тут же продолжил.

– …В ярко освещенной гостиной увешанные драгоценностями дамы в пышных платьях на кринолинах, бояре с бакенбардами или эспаньолками, на шеях которых сверкают алмазные звезды Нишана, в низком поклоне целуют руку маленькой сухопарой старушке в зеленом платье, с выцветшими голубыми глазами и морковного оттенка волосами. Несмотря на преклонный возраст, вид у нее величественный: прямая спина, высоко поднятая голова, надменный взгляд, речь четкая и повелевающая. Уже семь лет, как она вернулась из своей последней поездки в Баден-Баден и не выходит из дома, но, поскольку одиночество ей ненавистно, а сон теперь редок, каждый вечер после обеда, накрытого на двенадцать персон, она устраивает дружеские приемы.

Вместе с ней угасал один из последних отблесков прежнего мира. Она застала иные, добрые времена: в 1871 году, когда она умерла, ей было восемьдесят восемь лет, семьдесят два года из которых она оставалась вдовой. Брак с греческим принцем, юнцом-обжорой, был недолог. Он объедался смородиной и страдал от непроходимости кишечника. С тех пор она больше не хотела выходить замуж и провела значительную часть своей долгой жизни «в кругу своих», вращаясь среди сливок аристократии. Верная до фанатизма предрассудкам своего круга, она могла бы заставить кого угодно простить ее надменность, едва тот услышит, как она говорит. Дар, которым она обладала, был еще более поразительным, чем ее выдающаяся память. У нее были свои особые способы повествования о любых мелочах, пустяках: когда она рассказывала, казалось, словно читала страницы из прекрасной книги. Она была воплощением здравого смысла, настоящей скалой: никаких заблуждений, никаких странностей, но одевалась она всегда не иначе как в зеленое и не носила никаких других драгоценных камней, кроме изумрудов. Со временем зеленый цвет потемнел, скрылся под покровом черной кружевной вуали, и, только когда укладывали в гроб, ее нарядили, согласно последней воле, в подвенечное люстриновое светло-оранжевое платье.

Покойся с миром! То чувство признательности к ней, которое я до сих пор храню в своем сердце, стало для меня непреложной истиной. Помимо ее значительного состояния, она оставила мне это священное сокровище, коими являются правила и обычаи, и весь мой невидимый стержень, мое духовное ядро – это ее творение, только ее; наставляя меня с юных лет, она пробудила во мне устремления, несущие отпечаток веков. От нее я узнал, что я тоже принадлежу к тем, кому от Бога дано повелевать, тем, кто своим богатством и славой возвышается над простыми смертными. И память о ней помогала мне преодолевать трудности решающих моментов моей дальнейшей жизни. В лихорадке горестей и сомнений видéние ее светлости всегда возникало передо мной весьма безмятежным, в зеленом одеянии, украшенное с головы до ног сверкающими зелеными камнями.

Ежедневно после обеда меня отводили к ней домой. Там я присутствовал при ее долгих приготовлениях к вечеру и слушал рассказы. Она знала всех представителей высшего общества за последние три четверти века, несколько раз ей довелось увидеть Наполеона I, который однажды даже с ней заговорил, она также была со своим отцом в Вене во время Конгресса[23] , танцевала с императором Александром и Меттернихом, а в Италии ей выражали свое почтение Шатобриан и Байрон. Чтобы не потерять пожизненную пенсию за своего мужа, генерал-майора, занимавшего должность каймакама[24] , назначенную по приказу императора Николая, с 1830 года она больше не ступала на землю Франции, которую люто ненавидела, особенно с той поры, как началась «преступная», как она ее характеризовала, Крымская война. Тем не менее после греческого именно французский язык вызывал у нее симпатию, французский аристократического, старого двора – изысканный и колкий, пропитанный ароматами бергамота и мускуса. При упоминании о каком-либо событии или факте из истории нашего рода она переходила на румынский, и тогда рассказ озарялся мистическим светом; она находила великолепные слова и выражения, чтобы поведать о долгом противостоянии языческому захватчику, о бесстрашном мученичестве, о благочестии, превозмогающем суровые испытания. С каким чувством она рассказывала о предательстве, настигшем двух великих драгоманов, об их искупительной жертве, о других головах, восьми по счету, срубленных ятаганом менее чем за столетие, о бегстве в Россию, о разжигании двух войн и о возникновении тайного общества Филики Этерии. В то время эти истории неспособны были меня воодушевить, настоящее удовольствие я получал только тогда, когда доходила очередь воспоминаний об ее далеком детстве, безумно далеком и необычайно красочном, проведенном лишь в наслаждениях и баловстве. Старуха, которую я видел в зеркале, тщательно выбирающая украшения при свете преждевременно зажженных свечей, была одной из тех трех неописуемых красавиц, разбивших несчетное количество сердец. И я с интересом разглядывал фотографию в рамке, на которой были запечатлены стоящие, обнявшись за талию, молодые, светловолосые, с голубыми глазами и черными бровями, три прекрасные девушки: Бэлаша, Замфира и Смаранда. Нарекая дочерей, матушка, жена сборщика налогов Пауна, посвятила каждую драгоценному камню, который выбрала им в покровители, связав их клятвой никогда не носить ничего другого и одеваться только в цвет определенного камня[25] . Сказочная история, не так ли? И это, на самом деле, лишь одна из подробностей в сказке про добрую фею, которая была моей прабабушкой. Я расскажу тебе ее однажды целиком, и ты, возможно, с удивлением узнаешь, что утонченные вкусы и мелкие, незначительные заботы, любовь к цветам и ароматам, к ценным вещам, украшениям и сокровищам, тяга к роскоши и расточительству достались нам от румынской линии рода, а не от греческой, как можно было бы предположить. От нее же досталась и красота. Страстное желание узнать, от кого я унаследовал особые склонности моей натуры, побудило меня исследовать, какова же была природа моих предков, но, кроме той информации, которую я успел услышать от старой тетушки, других свидетельств было немного, и я не смог обнаружить и понять важную вещь: речь идет о непобедимой слабости, которую я испытываю к цыганам, – ты, несомненно, заметил, как меня трогает их горькая судьба, с какой охотой я беседую с ними на их презираемом всеми языке? Я выучил его еще в детстве, проводя время на кухне с кухарем, готовившим нам холодец, дедом Станом, почти слепым стариком, который родился и жил во дворе нашего дома и оставался здесь после указа об освобождении цыган от рабства до самой своей смерти. Вместе со зрением он потерял и сон. Зимой и летом, днем и ночью он сидел с трубкой во рту у очага. Он очень любил меня, и когда у меня случалась лихорадка – говорят, меня было легко сглазить, и все в доме переживали за мою участь, – я помню, как он брал меня на руки и укачивал, из глаз его катились слезы. Так же дружелюбно смотрят на меня, озаряя прошлое своей белозубой улыбкой, и другие образы цыган и цыганок. С одной цыганкой я впервые познал любовь. То была из тех цыганок, стоящих у стены, с красной розой за ухом и танцующей походкой. Мне было шестнадцать лет. Это было во время цветения акации, вечером, после дождя. Я дал ей золотую монету и забыл спросить, как ее зовут. И больше мы не встречались.

Мой друг рассказывал мне много разных историй, нанизывая их одну на другую. Из них следовало, что он был окружен заботой и любовью, получил хорошее воспитание и основательное образование под мудрым руководством своего отца, который намеревался отправить его учиться в Париж, но госпожа Аникуца, заручившись поддержкой Сии, воспротивилась. Впрочем, и сам он не мог смириться с мыслью о расставании с такими любящими родителями, которые относились к нему как старшие брат и сестра, со временем это стало заметно даже во внешности. Кто знает, до каких пор они продолжали бы жить вместе этой уединенной и спокойной жизнью, если бы в 1877 году, вскоре после того, как ему исполнилось двадцать лет, не началась война. Итак, я снова передаю ему слово.

– Я хотел сообщить отцу о своем твердом решении отправиться на войну – решении, которое никакая сила в мире не способна была заставить меня пересмотреть. Великий Александр Николаевич, Цезарь православного мира, обнажил меч против врага отечества, и с той минуты для меня, живого или мертвого, почетное место могло быть только там, где развевались знамена Священной Восточной империи. Отец испуганно спросил меня: что на это скажет мать? – и ты можешь представить его удивление, когда я ответил ему, что именно к ней я обратился в первую очередь и она дала мне разрешение. Что моя матушка почувствовала тогда, остается тайной. И произошедшее чудо – ибо как еще я мог назвать то, что произошло? – не ограничилось этим. Внезапно в той куколке, которую мы всегда знали, пробудилась великая душа. Она открыла дом у Красного родника и превратила его в госпиталь для раненых, обустроив полностью на свой лад и демонстрируя такую компетентность, будто до сих пор занималась только этим. В свою очередь, отец получил поручение от князя Горчакова. К слову, между его родом и нашим существовали дружеские связи. Я тоже завязал одну прочную дружбу, закалившуюся в огне, – я рассказывал вам недавно о Сергее Лейхтенбергском. Если бы он был жив… С его смертью, свидетелем которой я был, для меня началась мучительная череда испытаний. Вернувшись домой, я узнал, что матери больше нет. Как и все ее родственники, она не умела быть осторожной, беречь себя. Сильно простудившись в суровую военную зиму, она не захотела лечиться и с гордым упорством не обращала внимания на свой недуг, сама навлекла на себя беду. Вдали от мужа и ребенка, измученная, она испустила дух в руках матушки Сии, без жалоб, без слез, сохраняя до самого конца ясность ума и спокойствие. Воины, чьи страдания она облегчала, плача, несли ее на своих плечах к могиле. Ужасы войны научили меня стойко переносить потери. Однако эта потеря уничтожила моего отца. Порою я осознавал, что страдаю от потери матери меньше, чем от вида еще живого отца. Несчастного было невозможно узнать, это был уже совсем другой человек: исхудалый, сгорбленный, с растрепанными седыми волосами, отросшей бородой, неухоженными черными ногтями, грязный, неопрятный… Раздирающее душу отчаяние отражалось в его стеклянных глазах, безмолвно выдававших блуждание разума. Его личное горе не заглушило скорби утраты Бессарабии; не узнай я вовремя, он бы успел отправить обратно орденскую ленту Святой Анны, пятую из шести, что были пожалованы нашему роду. Я сразу понял, что мне остается только смириться, – человек был обречен: он перестал есть, спать, непрерывно пил цуйку и курил. Так он протянул еще несколько месяцев, а затем навеки упокоился рядом с матерью. Вскоре и матушку Сию я уложил у ног своих родителей, оставшись совсем один на целом свете.

Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Какое-то время я не двигался с места, почти не выходил из дома, позже я начал совершать конные прогулки за город. В ту пору я стал замечать, что почти всегда у моста, у «Мармизона», мне навстречу выходила очень красивая девушка. Со временем во мне стало рождаться что-то вроде беспокойства, что вдруг не встречу ее, и если так случалось, я чувствовал досаду. Незаметно для меня удовольствие, которое я испытывал, когда видел ее, превратилось в потребность и всё больше смешивалось с нежностью. Днем и ночью ее образ постоянно возникал у меня перед глазами, я не мог думать о ней без трепета, а когда оказывался рядом, меня охватывала доселе неведомая робость, которая долго мешала мне заговорить с ней. Что казалось мне странным во всей этой истории, так это вовсе не то, что я влюбился – настало и мое время, – а то, что я влюбился именно в эту девушку, потому что по своей натуре я испытываю влечение только к смуглым женщинам, чем смуглее, тем лучше, а ее светлая кожа граничила с прозрачной бледностью, так что не удивляйся, любезный друг, если я скажу тебе, что, хотя я и любил ее страстно, ни на мгновение ее телесный облик, даже вблизи, не вызывал во мне ни малейшего намека на страстное влечение. То, что заставило мое тайное чувство окрепнуть, можно было назвать лишь жалостью. Ванда, так ее звали, поведала мне, рыдая, о своей невыносимой жизни, о жестокости второй жены пьяницы-отца, поляка, который жил со всем своим приплодом лишь сегодняшним днем, кое-как сводя концы с концами, штопая одежду и выводя пятна, и я узнал, что ее собираются продать, как то уже сталось со старшей сестрой. Услышав это, я решил, что во имя ее спасения я должен преодолеть предрассудки и забрать девушку к себе. Я знал, какой переполох вызовет мой поступок, знал очень хорошо, но боялся не столько осуждения живых, сколько осуждения мертвых, которым я, увы, уже не мог ничего объяснить. И последовали холодные бессонные ночи, когда я видел их будто наяву, выстроившихся в ряды, как на старинных греческих иконах с их красно-золотым фоном, застывших в своих парчовых кафтанах, – надменных архонтов, несущих в руках свои отрубленные головы. Я чувствовал, как они с отвращением отворачивали от меня, как от предателя, свои неумолимые взгляды. Но у меня не было сил отступать, и я позволял себе быть увлеченным волею самой судьбы. Скорбный год траура подходил к концу, приближался день помолвки, я даже заказал кольца с гравировками наших имен.

Утром, когда я вышел, чтобы забрать их у ювелира, у входа на скамеечке (мы тогда еще жили на Земляном мосту, переименованном теперь в улицу Плевны), я увидел госпожу Еленку, жену управляющего, одну из самых уважаемых соседок, обитательницу окраины, подругу моей матери, явно ждавшую меня, чтобы что-то сообщить. У меня появилось предчувствие… Я пригласил ее в дом. Сначала она оплакивала госпожу Аникуцу, но как только причитания стихли, решительно выступила против нашего замысла, сказав, что я в любом случае совершил бы большой грех, даже если бы Ванда была честной девушкой, а не той потаскухой, которая путалась со всеми проходимцами и уже побывала у лекаря и повитухи. Я застыл в изумлении.

– Если не веришь, голубчик, – добавила она, – как-нибудь понаблюдай ночью, после одиннадцати, чтобы самому увидеть, как этот волокита пролезает в окно. И скажу тебе, кто это: Фане – вдовий сын, красильщик, тот, что на гармошке играет.

В тот момент меня словно кинжалом ударили в сердце, в ушах засвистело, дом закружился вокруг меня. Я был смертельно ранен. Но я давно взял себе за правило – какими бы ни были в моей жизни потрясения, я должен рассуждать хладнокровно и не терять самообладания. И тем утром я последовал этому правилу. Тот факт, что до знакомства со мной, лишенная присмотра и воспитания, окруженная дурными примерами и ложными наставлениями, она оступилась, был для меня болезненным, однако неудивительным. Но чтобы так издеваться над моей честью накануне помолвки! Да еще с кем! Это перешло всякие границы, и я не мог ей этого простить. Я вспомнил, как однажды мама гадала мне на судьбу и сказала, что в жизни у меня будет всё, кроме любви. Я поблагодарил госпожу Еленку и сказал ей, чтобы она не волновалась. Когда, как обычно, в обеденный час Ванда зашла ко мне, она застала меня в дорожном костюме, затягивающим ремни чемодана. Я выдумал, что должен срочно уехать на несколько дней в деревню. Всё время за обедом я украдкой наблюдал за ней: кроме кротости и невинности, на ее лице и во взгляде не читалось практически ничего. В тот момент я познал муку самую пронзительную из всех – муку сомнения, тем более что мне казалось совершенно невероятным, чтобы это создание так безрассудно пренебрегло самым завидным счастьем, о котором любая девушка, окажись на ее месте, могла только мечтать. Мы вместе поехали в экипаже; высадив ее у родительского дома, я продолжил свой путь по Котроченской дороге, объехал город кругом и к вечеру вернулся через Заставу к Красному роднику. Я вошел в давно заброшенную часовню, где не был с детства, зажег огарок свечи, оставшийся с прежних времен, и, прося заступничества у духа госпожи Смаранды перед Всевышним, погрузился в молитву.

Небесная благодать не замедлила спуститься на меня, и в ее лучах я осознал, что всё происходящее ведет к моему спасению, которое зависело либо от раскрытия обмана, либо от скорой гибели Ванды. Бог не допустил, чтобы герб нашего рода, который с 1812 года красовался под графской короной на груди двуглавого русского орла, был запятнан. И я повторял: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу о милости Твоей и истине Твоей!» И меня охватил ужас от того, в какой ситуации я оказался и что собирался совершить!.. Я ушел оттуда смиренным, вновь обретя себя настоящего. На место ужасным мыслям, которые я перебирал всю дорогу, пришли страх и желание, чтобы госпожа Еленка не солгала. И когда спустя два часа я получил живое доказательство предательства, я нашел облегчение в самой боли, которую испытывал, и сказал себе, что отныне это существо, ставшее воплощением моей юношеской мечты о любви, навсегда для меня потеряно и должно быть предано забвению.

Но то было выше моих сил. И ныне, спустя тридцать лет, моя любовь к Ванде не угасла, хотя расстояние и время сделали эту любовь почти мистической: я люблю уже не саму Ванду во плоти, которая если и жива, то уже изменилась, увяла, состарилась, но воспоминание о ней, невыразимо трогательное и нежное. А в женщинах, которые отныне появлялись в моей жизни, я любил лишь сходство с ней: в одних находил ее светлые волосы или зеленоватые глаза, в других – грусть улыбки, плавность походки или мелодию голоса, так меня очаровавшего… Вот почему недавно я согласился с Пашадиа, когда тот говорил, что в любви видит только фетишизм. Да, фетишизм, фетишизм…

Он пожал плечами и выбросил сигарету, пепел которой так и не осыпался, пока он спокойно рассказывал историю своей жизни. Затем он попросил фруктов, вина покрепче и еще кофе. Сделав несколько глотков, он продолжил.

– В желании забыться я окунулся в вихрь бурной жизни с такой силой, что моя разгульная и расточительная натура вызвала шок даже у самого Бухареста. Целый год в районе Красного родника, куда я переехал, вечеринки до рассвета шли одна за другой. Я собрал себе многочисленную свиту из самых сомнительных личностей: когда я отправлялся на охоту или объезжал окрестные монастыри, меня сопровождал кортеж из как минимум двадцати повозок, набитых доверху, не считая слуг с провизией и моего цыганского оркестра. Правда, не было ни разу, чтобы я оставался чем-то недовольным: люди наперебой старались исполнить мои прихоти и доставить мне удовольствие; часто их рвение заходило даже слишком далеко: достаточно было днем обмолвиться, что мне нравится какая-то женщина, чтобы вечером она оказалась в моей постели. Были мужчины, которые приводили ко мне своих жен, а братья – сестер. Но это стоило мне слишком дорого, и чтобы покрыть подобные расходы, после того как прокутил все унаследованные деньги, я начал набирать долги. Как только я оказывался на мели, дядька Скарлат по прозвищу Ибрик[26] , старый беспутный негодяй, жулик, барышник и, скажем так, человек с весьма сомнительной репутацией, тут же находил мне займы под дикие проценты. Я запутывался всё больше и больше. В назначенные сроки я был вынужден оплачивать налоги, арендную плату, подписывать всё новые и новые векселя. Иногда я подписывал бумаги не глядя, не вникая в их суть, пока однажды утром, отправив дядьку Скарлата за деньгами, я не получил ответ, что «корова доиться перестала» и скоро мне придется расплачиваться по всем счетам. Он, криво усмехнувшись, принялся мне втолковывать, что куда разумнее самому избавиться от своего имущества, чем дожидаться, пока меня выставят на торги. Он обещал подыскать мне покупателя. Я попросил его пока что найти мне немедля кое-какие деньги: был канун моего дня рождения, и я хотел (по определенной причине) отпраздновать его как следует. Я доверил ему несколько вещей госпожи Смаранды, кое-какие украшения, чтобы он заложил их.

– Нам очень повезло, – сказал он, вернувшись с немалыми деньгами, – опоздай я на четверть часа, и мой приятель бы уже уехал. И мы бы остались ни с чем.

Я и в этот раз не стал спрашивать, кто этот таинственный ростовщик; какое мне было до этого дело? Накануне моего дня рождения я поручил дядьке Скарлату заняться приготовлениями и приглашениями, а сам заперся в моем кабинете под названием «Драгоценности», где до вечера сжигал семейные бумаги. Я поужинал в одиночестве в ресторане «Гюго», а затем пустился бродить по улицам. До сих пор не могу забыть ту туманную и холодную апрельскую ночь, полную луну, напоминающую взбитую сметану, воздух, пропитанный легким благоуханием цветущего терновника. Та ночь для меня должна была стать последней. Нет, не из-за потери состояния я хотел оставить этот мир, отнюдь: я тратил деньги, потому что давно решил покончить с жизнью, которая меня утомила; проживая ее, я чувствовал, как глубже становится моя врожденная печаль, в жизненных удовольствиях я находил лишь разочарование и отвращение.

Итак, чтобы исчезнуть из мира живых, я выбрал день, когда мне исполнялось двадцать три года. Я собирался уйти в самый разгар празднования и больше не возвращаться; никто не узнал бы, что со мной произошло, тайна моей гибели осталась бы навеки неразгаданной – я позаботился об этом. Перед рассветом меня посетили милые моему сердцу видéния из детства, и я ощутил чувство нежности, но не трепет. Ясность ума, с которой мои предки встречали смерть, не покидала и меня. Полный спокойствия, я вернулся домой, где нашел записку, присланную мне поздно вечером. Меня извещали о необходимости явиться в суд к полудню. Там я узнал, что накануне был убит мой дядя Йоргу.

Хоть я и приходился двоюродным племянником, но вживую никогда его не видел. Неудачный брак, а затем и другие разногласия навсегда отдалили сначала его отца, а позже и самого Йоргу от остальных родственников. Его ненависть к ним, подпитанная чувством досады оттого, что не в силах был воздать им по заслугам, встречала глубокое презрение, которое я не могу и не хочу разделять. Он был незаурядной личностью! Вместо того чтобы по-барски наслаждаться бездельем, тратя наследство, оставшееся от родителей, он с молодых лет впрягся в тяжелый труд: арендовал земли, водоемы, таможни, соляные копи, почту, занимался обширной торговлей лесом и шерстью, построил гостиницу в Бухаресте и пристань на Дунае. И судьба щедро вознаградила его за смелость и трудолюбие. Во время войны, будучи фактически главным интендантом армии, он стал самым богатым человеком в стране. Это не помешало ему заниматься ростовщичеством, выдавая нуждающимся мизерные ссуды в один-два золотых под залог и с процентами. В борьбе за обогащение он не стеснялся в выборе средств. Так, незадолго до смерти, с помощью подстрекательства и подкупа, он со скандалом выиграл старое судебное дело с упрямыми крестьянами из села Тороипану на реке Няжлов и отправился туда проводить межевание. Когда он въехал на лесную дорогу, его неожиданно остановила и окружила толпа вооруженных крестьян. Спрыгнув на землю, он было достал два пистолета, но выстрелить не успел. Его схватили, распяли на лестнице экипажа и зверски убили.

Меня пригласили присутствовать при вскрытии его мрачного жилища в Мынтуляса, запечатанного накануне вечером. Я не мог себе представить, чтобы кто-то, каким бы скупым ни был, мог жить в такой нищете. Я безучастно наблюдал, как полиция обыскивала комнаты, как вдруг меня охватило живое изумление, когда при мне открыли огромный железный шкаф. И удивили меня отнюдь не сокровища, хранящиеся внутри, а находившиеся среди них броши, которые накануне я отдал дядьке Скарлату, чтобы он заложил их. Позже там обнаружилась толстая пачка моих векселей. Ну что еще сказать? Они всё перерыли и перетрясли, просмотрели каждый клочок бумаги – никакого упоминания о последней воле дядюшки, следовательно, в тот самый час, который я назначил часом моей кончины, я, будучи ближайшим родственником убитого, оказался наследником его огромного состояния.

Поначалу этому повороту событий, столь же неожиданному, сколь и счастливому, больше меня обрадовались те, кто жил за мой счет, – мои пиявки. Они было решили, что я сорвал приличный куш. Но их постигло быстрое и горькое разочарование. Можно сказать, что от неизвестного дяди вместе с состоянием я унаследовал и кое-что из его привычек. Вскоре я принял решение закрыть дом у Красного родника и переехать в дом дяди. Лошадей, экипажи, породистых собак – всё распродал, лишних слуг отпустил, друзей от себя отдалил, развлечениям положил конец. Я ограничил свое пребывание здесь ровно настолько, насколько мне было необходимо для улаживания всех вопросов перед моим окончательным отбытием, ни дня более.

По сути, отказавшись от решения свести счеты с жизнью, я лишь изменил способ смерти, отдалившись от своего прошлого. Впрочем, со временем я всё равно бы оказался в добровольном изгнании. Какие еще искушения могли препятствовать этому? Может быть, чины и почести? Но на что я мог претендовать в стране, где отец не захотел стать министром, а прадед – господарем? И потом, я бы не пожертвовал своей свободой даже ради того, чтобы быть удостоенным чести носить императорский вензель в рядах гвардии. Отныне моими господами были только фантазия и прихоть. Иначе я бы счел себя недостойным такой удачи.

А удача благоволила мне. И весьма щедро. Послушай. Мне оставалось провести в Бухаресте еще одну ночь. Перед уходом ко сну я решил выложить из комода свой паспорт и, потянув за ящик, куда его положил, вдруг обнаружил, что ящик заклинило, так как он был набит всякими бумагами. Я целый час дергал и тряс его, но в итоге он мне поддался. За этим последовала очередная «радость»: проклятый паспорт, который я положил сверху, после всей этой возни упал за ящики, но ящики не выдвигались из пазов до конца. Мне захотелось искрошить комод топором, но из-за моей слабости к старым вещам – а это был старый, к слову весьма уродливый, комод в стиле ампир из красного дерева – я пощадил его, ограничившись тем, что отломал заднюю стенку. Наконец я нашел свой паспорт… но не только… Там еще находился большой помятый желтый конверт с пятью черными восковыми печатями. На конверте было написано: «Мое завещ.»

Неведомое доселе чувство охватило меня, пронзив каждую клеточку тела. Я огляделся, хотя прекрасно знал, что был в доме один. Снаружи по ставням барабанил октябрьский дождь. Я вскрыл конверт и, затаив дыхание, прочел последнюю волю дяди: всё его движимое и недвижимое имущество он завещал попечительскому совету больниц. С ужасом я смотрел на это беспощадное оружие, которое, попав в чужие руки, стало бы для меня смертельным, и успокоился лишь тогда, когда оно через несколько мгновений превратилось в пепел. Быть может, я поступил несправедливо, но отвечать за это придется только перед самим Сущим, который, как говорила тетушка Смаранда, для наших грехов имеет особую меру и ловчит с весами. Без малейшей капли стыда я вспоминаю, что тогда какая-то пара строк заставила меня дрожать, меня, который не раз невозмутимо смотрел в лицо Смерти. Потому что на этот раз речь шла о моем имуществе, а в целом мире с некоторых пор для меня нет ничего более святого. Богатство – это всё, и я ставлю его выше чести, здоровья, даже жизни. Если бы в ту ночь мне пришлось совершить что-то более тяжкое, чем уничтожить клочок бумаги, уж поверь, я бы не колебался… Малодушие не было мне свойственно!

Грешно было бы упустить это богатство из рук. Без него мой род перед своим исчезновением не смог бы вернуться к своему истинному предназначению, главному и единственному, – свободно двигаться вперед на волнах жизни. Я убежден, что благородное применение, которое я ему нашел, искупило, даже с избытком, те беззакония, ценой которых дядюшка приобрел его. За тридцать лет, что провел в море, я, пожалуй, пробороздил больше морских просторов, чем все вместе взятые мои предки-моряки смогли преодолеть за всю свою жизнь. И часто в себе я чувствовал их радость, ведь я нес их стяг с изображением лебедя, пронзенного стрелой, по морям, о коих они даже не подозревали.

Официант уже начал кружить вокруг нас, и я сделал ему знак, чтобы тот принес счет. Заведение опустело. Мы вышли. На улице стало проясняться и заметно похолодало.

– Да, друг мой, – сказал он после небольшой паузы, – имущество! Если бы не забота о нем, я бы сюда больше не вернулся. Восстание девятьсот седьмого года заставило меня задуматься, и чтобы не жить с постоянным страхом потерять свои поместья, я наконец в этом году решил приехать и продать их, пусть даже с небольшим убытком. Однако же мне предложили безумные деньги, и кто, как ты думаешь? – крестьяне! Мне было суждено, чтобы эти люди еще раз меня обогатили; нет, правду тебе говорю, ты не знаешь, какие они порядочные, как держат свое слово. Но и какая видна разница между теми, кого я видел в детстве у Красного родника, ползающими по крыльцу перед тетей Смарандой, словно собаки, ослепленные лучами ее величия, и их детьми, нынешними предводителями, с гордой осанкой, которые смотрят прямо в глаза и разговаривают со мной на равных. Меня удивляет, откуда у них столько денег, чтобы так легко купить тридцать восемь тысяч десятин земли. Я рассчитывал, что так же легко пойдет и продажа зданий в Бухаресте, но сильно ошибся; я не мог продать самую ветхую, несчастную лавчонку у католической церкви Бэрэтии. Вот уже восемь месяцев меня водят за нос какие-то ничтожные торгаши. Даже когда я вкладывался в нефтяные паи в Амстердаме, которые приносят мне более трех четвертей дохода, не было столько споров. Судя по всему, они уловили мое нетерпеливое желание уехать.

Несмотря на очарование стольких дорогих воспоминаний, пребывание в этом городе с самого момента моего появления здесь показалось мне ссылкой, и такое чувство меня охватывает каждый раз, когда я схожу на сушу, в любом месте. С землей меня примиряет только страсть к цветам, единственная страсть, которую тоска по морю не смогла заглушить во мне… Как и моя прабабка Пауна, которая впервые привезла в Валахию несколько разных сортов и сажала их десятинами в Пажере, я тоже без ума от цветов. Ради моих орхидей, а не для себя, ведь для них я всего лишь гость, я купил «мануэлинскую квинту», в португальском райском уголке на берегу океана, где когда-то была скрыта от посторонних глаз королевская любовь. В благоухающей и теплой влажности ее огромных оранжерей, с пчелиными ульями и живыми водами, я отдыхаю, погружаясь в мечты в коротком промежутке между двумя скитаниями. Именно там, у подножия висячих садов, я сяду на корабль, чтобы совершить свое последнее путешествие, как только почувствую приближение конца…

…Почему же всё закрыто, неужели так поздно? – И, глядя на сверкающее ноябрьское небо: – Да, очень поздно; охотник с золотым оружием, Орион, заходит от страха перед Скорпионом, взбирающимся на порог Востока. Но до зари пока что далеко, поднимемся ко мне, выпьем еще.

Я вышел из дома на улице Моды, уже когда зажигались фонари, немного ошеломленный тем, что пришлось услышать.

Желая максимально исключить возможность быть узнанным в Бухаресте, где он хотел быть наедине со своими воспоминаниями и свободным в передвижениях, *** попытался перед возвращением изменить свою внешность. Отрастив волосы, усы, бороду и облачившись в простую, неприметную одежду, он добился такого успеха, что почти через год, взглянув мимолетом в зеркало, не узнал самого себя. Совершенно иной человек получил воплощение, и вскоре у него появилось имя: в заведениях его называли господин Пантази, что заставляло предполагать, что в новом образе его принимали за некоего Sosie[27] – двойника, которого звали так же и с которым ему, на удивление, еще не довелось встретиться.

Он показал мне свою фотографию, на которой был запечатлен его настоящий облик: безупречный джентльмен в элегантном костюме, бритый, с подстриженными висками и короткой аккуратной бородкой. Я взглянул на него и не испытал никаких чувств, потому что совсем не тот человек казался мне другом всей моей жизни и другим моим «я», но именно тот, о существовании которого я знал ныне. Я даже испытал некоторую меланхолию, осознав, что сейчас на нем была лишь временная маска, которой через какое-то время суждено быть сброшенной навсегда.

Страх, что после этого открытия наша дружба может потерять свое очарование, оказался таким же напрасным, как и надежда на скорое возвращение домой. Дома я не появлялся еще целую неделю. Мне пришлось остаться у Пантази – я по-прежнему буду его так называть, – который, увидев, что на улице началась метель с вьюгой, заперся в своей мягкой крепости. Выходить и не было нужды; хозяйка знала все его привычки, старалась угодить ему во всём. Кровати, одна из которых мне была приготовлена в гостиной, были всегда застелены, стол накрыт, люстры горели. В печах потрескивали поленья. В сонливой неге долгих бдений исповедь жизни мудрого гражданина вселенной неспешно, сама собой продолжала разворачиваться до самого конца. В ходе нашей беседы становилась ясна единственная причина его грусти, которая так меня тревожила: человек когда-то был очень счастлив.

Не было ничего более отдохновенного, чем такой образ жизни, ничто не могло быть милее. Мы, впрочем, и не думали его менять, хотя непогода давно прекратилась, как однажды хозяйка, неожиданно насупившаяся и раскрасневшаяся, сказала Пантази, что его ищет какой-то господин, он был с собакой и страшно бранился. Его грубость по отношению к ней была просто неслыханной. Пантази попросил меня узнать, кто это может быть, а сам вместе с француженкой принялся раздвигать занавески и тушить свечи.

В лучах утреннего солнца, волоча за собой трясущегося мопса в красном вальтрапе, вошел Пиргу. Мы узнали, что Пашадиа, вернувшийся накануне, искал нас всю ночь по всем кабакам и поручил ему, если он нас найдет, пригласить от его имени к обеду. Пандази согласился без колебаний. Я спросил Горикэ, откуда у него этот тявкающий спутник, который уже начал порыкивать на Пантази.

– Это собака Хараламбеску, – просветил он меня, – у собаки Тинкулины Гайдури течка, она тоже мопс, девица на выданье, и везу ей этого жениха. Я стал собачьим сводником.

Ночи, проведенные в компании с Пашадиа, были спокойными, исполненными благородства: Пиргу лишь изредка, мимоходом навещал нас и говорил только о политике.

– Либералы, – вещал он, – собирают свои пожитки. Самое позднее к новому, 1911 году, то есть через три недели, консерваторы должны прийти к власти, бояре – Таке Ионеску – уж точно! – И он придавал себе важный вид, соответствующий высокой должности, на которую, как он говорил, его назначит грядущее правительство.

Хотя я прекрасно знал о его чрезмерной алчности – к слову, он был способен рыться в навозе ради гроша, – я сразу понял тогда, что его истинной целью были вовсе не деньги. Однако чего именно он жаждал, я узнал лишь тогда, когда в сочельник, во время нашего с ним довольно продолжительного совместного распития «доз для взрослых», он сам мне проговорился.

Еще давно он вынашивал планы жениться, разумеется ради обогащения, однако его всегда гнали взашей. Даже если и случалось иногда, что ему нравилась избранница, родители ни за что на свете не соглашались на этот брак. Остракизм, которому он подвергался, был связан, по его мнению, лишь с отсутствием «карьеры», иначе чего еще не хватало, чтобы осчастливить избранницу: он же такой красивый, молодой, воспитанный, образованный? И можно ли подвергать сомнению поручительство министра, ибо его дорогой глава кабинета – серьезный и перспективный парень, министр, готовый его обвенчать? Он был уверен в успехе и представлял себя уже «толстосумом», «красавчиком», владеющим дворцом в Бухаресте, великолепным виноградником в Валя-Мьеилор и еще каким-то поместьем, с доставшимся ему нешуточным приданым и в придачу богатым одиноким родственником с одним легким. При этом он напевал: «И есть у него, и есть у него!» Я прервал Пиргу, чтобы уточнить, рассматривал ли он возможность возникновения двух параферналий: появление детей и возможные трудности или изменения в отношениях, которые принято называть «рогами»?

– Не изволь беспокоиться, – невозмутимо ответил он. – Oб этих тонкостях уже позаботились заранее. Эти мелочи можно пропустить, параферналии эти – форменная ерунда, за обеденный стол с нами не сядут.

Я был в замешательстве. Я попросил его сказать, кто устроит ему это назначение?

– Наш Пашадийка, – прошептал он мне таинственно на ухо, хотя мы были одни.

– Ты веришь, что он сможет?

– Ха! Ты и не представляешь, какие тестикулы у этого старого козла, захоти он их выставить, лучшей комедии ты не увидишь.

– Но почему он не хочет? – попытался я выпытать. В ответ Горикэ дважды коротко свистнул, помахав двумя пальцами у виска. Затем направился, пятясь к двери. И перед выходом показал мне знак Гарпократа.

В один из вечеров между Рождеством и Новым годом я оказался в самом центре Бухареста, на Каля Викторией, где царило необычайное оживление. Газетчики торопливо распаковывали стопки со свежими тиражами, крича изо всех сил: «Отставка правительства!» Возле дворцового сада я услышал, как меня кто-то зовет из экипажа с поднятым козырьком. Это был Пиргу.

– Доктор, – сказал он мне, – немедленно идите к Пашадиа и скажите ему, чтобы он оставил все свои дела и незамедлительно пошел сегодня же, как можно скорее, поговорил про мои дела, «натянул вожжи», безотлагательно.

Я спросил, почему он сам не идет?

– У меня нет времени, – объяснил он, – я занят похоронами: умер Мишу; нужно помочь несчастной вдове, ведь в трудные часы и проявляется дружба. Сейчас я иду с еврейского кладбища и спешу в издательство. Ах, теперь эта битва за дома: Файбиш, старый Нахмансон, банкрот, он построил их на месте, купленном на имя покойной уважаемой балабусты, матери Мишу. Он туда всё свое состояние вбухал. Ну и дал дубу: Мишу оставляет их Рашелике, понятное дело. Ты думаешь, она дура? – первый ее муж, Пинхасу, тоже ей всё оставил. Увидишь потом ее в трауре! Ах, чертовка, черная вдова, черная вдова! Коварная женщина, mon cher, честное слово! Мишу умирал, а мы в соседней комнате… tu comprends?[28] Пиявка, не иначе, умотала меня. Иди немедленно, пока эта труперда не вышла, шлюха. Я рассчитываю на тебя, не так ли? – И, ругаясь, приказал извозчику гнать. – Приходи послезавтра на кладбище, – высунув голову, крикнул он мне, удаляясь. – Обещай мне!

* * * Profundum est cor super omnia – et homo est – et quis cognoscet eum ? Jer. XVII: 9 [29]

Вооружившись смелостью – той, что появляется, когда ты просишь не за себя, а за ближнего, – четверть часа спустя я уже звонил в дверь к Пашадиа.

Он был у себя. Во дворе, чуть поодаль, мерцали фонари двухместного экипажа.

На этот раз меня не стали провожать, как прежде, прямо к нему в кабинет. Старый слуга, открывший мне дверь и избавивший от пальто и шляпы, попросил подождать. Я заметил, что вестибюль освещался лишь пламенем нескольких поленьев, весело горевших глубоко в камине; их отблески причудливо оживляли старинные полотна на стенах. Эти отблески будто раскрывали окно в прошлое, оживляя потрясающие виды мира мучеников и страстей. Опершись на копья, центурионы Домициана или Деция и всадники пустыни, приручившие диких жеребцов, наслаждались зрелищем жестокой агонии распятых дев и пронзенных стрелами младенцев, умирающих на фоне унылой листвы и мрачного бега облаков. В этих полотнах я увидел символ душевных мук Пашадиа.

Один из слуг зажег канделябр, и свет сразу же вспыхнул, отражаясь в зеркалах тысячами огней. Вскоре другой служка вернулся, чтобы сообщить, что меня приглашают наверх.

Я впервые поднялся по главной лестнице, охраняемой барочными сфинксами; меня провели через комнаты, еще более наполненные ценными вещами, чем те, что были внизу в вестибюле. Создавалось впечатление, что я в музее, а не в жилом доме. У порога последней комнаты я на мгновение остановился в изумлении.

Вне всякого сомнения, Пашадиа надел фрак, ленты, кресты, звезды совсем не для того, чтобы пойти в дом свиданий или игорный дом. Но еще больше меня удивили перемены, произошедшие с ним, обнаруженные мною после того, как я приблизился к нему и начал разговор: он казался помолодевшим, легко двигался, с лица исчезли все следы усталости, глаза ярко блестели, даже голос звучал иначе – чисто, с оттенком холодного металла. Посему его уверения в том, что он давно не испытывал подобной скуки, вызвали у меня изрядное недоверие.

На него свалилась совершенно непредвиденная напасть. Высокопоставленный австрийский господин, путешествовавший с женой в Египет, проезжая через Бухарест, остановился здесь на три дня. Сразу по приезде он начал искать встречи с Пашадиа, с которым учился когда-то. Они не оставляли его ни на минуту, ни он, ни его жена; Пашадиа был вынужден сопровождать ее в «Фурнику», чтобы вместе выбирать румынские блузы. Вдобавок ко всему супруги настояли, чтобы Пашадиа не пропустил званый обед, который посольство устраивало в тот вечер в их честь.

Мысленно я пожелал ему от всей души как можно чаще испытывать подобные скучные моменты. Одновременно я задавался вопросом, не был ли он глубоко обеспокоен, зная, что в течение часа или двух ему предстоит вновь прожить моменты жизни, для которой он был предназначен, его настоящей жизни. Не зарождалось ли в нем запоздалое раскаяние в том, что он от нее отказался? И я начал украдкой всматриваться в него. Замкнутый и холодный, он оставался непроницаемым, но, несомненно, во всём его существе что-то благородное и древнее оплакивало свой конец.

Я сказал ему, что, будь я на его месте, я бы почувствовал себя не просто польщенным, но и глубоко тронутым: эти люди были к нему предельно любезны, демонстрируя искреннюю и теплую дружбу.

– Ошибаешься. Всё это они делают лишь из корыстных побуждений. Путешествие это маскирует важную политическую миссию. Три года на Балканах уже тлеет огонь; канцелярии работают не покладая рук. Вспомнили даже обо мне… Нет, поверь, просто так, без всякой выгоды, люди делают только гадости. Добро и удовольствие всегда имеют свою цену.

Поскольку речь зашла о дружбе и добрых делах, я счел уместным рассказать о цели моего визита. Он улыбнулся.

– Может, я и сумасшедший, как говорят люди, но не настолько, чтобы сделать из Пиргу человека. Нет!

Тем не менее раньше я слышал, и не раз, как он торжественно обещал своему нерасстанному другу Горикэ всю свою поддержку, развеивая его страхи перед неудачей.

– Мало того что я не просто не буду содействовать его назначению, – добавил он, – но и специально позабочусь о том, чтобы воспрепятствовать этому. И это не первый раз, когда я так с ним поступаю. Думаешь, он бы не добился успеха до сих пор, будучи таким пройдохой, разве не очевидно, что он давно бы уже получил пост начальника штаба, префекта, генерального секретаря, депутата. Неужто он не женился бы удачно, если бы я не вставал на его пути? Это, безусловно, самое правильное, что я сделал в жизни, самое честное. Поступить иначе было бы аморально. И кроме того, если бы я позволил ему выдвинуться на какую-нибудь высокую должность, я бы потерял его. Он бы меня покинул, а мне очень трудно обойтись без его услуг.

Увы, чтобы я мог охотиться без страха и не пачкаться в топях порока, мне приходится общаться с этой гиеной, кормить ее, терпеть ее зловоние. Но что тебя побуждает водить знакомство с Пиргу? Вряд ли тебя привлекает его тупая пошлость. Давно хочу обратить твое внимание: ты должен избегать его, он опаснее, чем ты думаешь. Он на всё способен и не из тех людей, кого трусость удержит от преступлений, коих уже много на его совести. Будь осторожен: он решительно настроен против тебя, но, пока не имея возможности что-то предпринять, довольствуется тем, что обливает тебя грязью. На днях он всю ночь провел с Попонелом, высмеивая тебя. Да-да, с Попонелом, которому ты всякий раз, когда он вляпывается куда-то, бросаешься на помощь с той же наивностью, с какой сегодня вечером прибежал ко мне хлопотать за Пиргу.

К тому же я с прискорбием созерцал твою преступную слабость ко всему, что несет на себе печать падения: к людям, отмеченным пороками, к неудачникам, банкротам. Я не смог бы принять этого, даже если бы ты сказал, что всё это делается только из любопытства наблюдателя, для создания «набросков», ибо такой низкопробный товар гроша ломаного не стоит.

Богема – отвратительна, эта дрянная богема убивает, и часто не только в переносном смысле.

Прежде всего я дорожу тобой как человеком, как личностью, и даже больше, чем самой дружбой с тобой. У меня есть некоторые опасения, что ты обидишься за то, что я позволил себе это бестактное порицание всего твоего нынешнего бытия. Однако я охотно возьму свои слова обратно и буду готов публично принести извинения, если заверишь меня, что ты вполне счастлив и что после того, как ты пренебрег собственными интересами, ты не слышишь в себе стоны твоего уязвленного достоинства.

Знаешь, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа, – знаешь, сколь шатко, сколь жалко было мое существование долгие годы! Признаешь ли ты, что я имел бы полное право считать себя «мамзером» из Талмуда. Знаешь, как долго – grande mortalis aevi spatium[30] – мои усилия растворялись в небытии, не принося никакого смысла! Так вот, по тому времени, полному напряжения, смятения, лишений и унижений, я испытываю ностальгию… Тогда я чувствовал себя иначе. Как только гонения прекратились и я неожиданно обрел давно желанное, но уже не ожидаемое положение, тут же возникла пустота и недовольство.

Я никогда не считал себя романтиком, но мое самолюбие было уязвлено тем, что тридцать лет жизни в строгости и испытаниях, тридцать лет самопожертвования, учебы и труда не смогли мне дать того, что мне дали всего несколько ночей, проведенных с влиятельной женой одного важного сановника. Вскоре я пришел к убеждению, что мой головокружительный успех был лишь коварной ловушкой, расставленной судьбой, чтобы показать, как далеко может зайти ее ирония. Всё, чего я так страстно желал когда-то и добился: власть, деньги, почести, – не принесло мне никакого удовлетворения, а лишь раздражало и выводило из себя. Все чувства смешались и притупились: лесть казалась оскорблением, месть ощущалась пресной обыденной суетой. Выбора для меня не было, я должен был проявить стойкость и до конца держаться на своей позиции: либо обманывать себя и тем самым признать моральное банкротство своей жизни, либо действовать более гибко и объявить об отступлении. Эту гибкость я и проявил. И поскольку оставшаяся жизнь обещала быть беспросветной и бесцельной, я решил, что нет смысла дальше бороться с тем злым гением, который с юности приходил искушать меня по вечерам.

Те, кто знал меня, удивлялись, что я не покинул страну. Вспоминается история итальянца, который, приехав в Париж во времена Людовика XIV, был немедленно заключен в Бастилию и забыт там на тридцать пять лет. Когда, в начале Регентства, его наконец нашли, доказали его полную невиновность и даровали свободу, несчастный с грустью спросил, что ему с ней делать, и попросил оставить его в тюрьме. Я был, возможно, его воплощением в нашем мире. Что я мог еще найти? Зачем мне искать чего-то? В мире нет ничего, что бы меня интересовало или приносило отраду, ровным счетом ничего. Даже то, что было мне так дорого – наука, искусство, чтение, письмо, – если я теперь и занимаюсь этим, то лишь чтобы скоротать часы. По правде говоря, я могу сказать, не прибегая к выспренности, что я не живу. Давно уже моя душа дремлет на пороге обители Смерти, ожидая, когда распахнутся врата. Ожидание подходит к концу. Вскоре наступит великое забвение…

– Забвение? – воскликнул я. – Боже упаси! Труд, которому вы посвятили более тридцати лет, увидит свет и дарует вам бессмертие.

– Нет! Рукопись погибнет вместе со мной. Когда мои глаза закроются навеки, рука надежного человека предаст огню всё, что я создал. Ты, верно, заметил, что в моем кабинете шкафы встроены в ниши и занавешены шторами. Это сделано для того, чтобы не было видно, что у них нет дна: они открываются в галерею. Прежде чем двери в кабинет отворят и опечатают, невидимая рука успеет исполнить свой долг.

Меня сковал ужас, ведь я прекрасно знал, что он не был человеком, склонным к шуткам. Участь творений, которые могли бы озарить века своим великолепием, была предрешена. Труды, достойные Тацита, для создания которых он приобрел перо кардинала де Реца и чернила Сен-Симона, были обречены. И меня охватило нестерпимое сожаление.

– Детство я провел за границей, – продолжил он, – я не знал, что здесь мы прозябаем у врат Востока, где мерило добродетели вывернуто наизнанку, где ничто не воспринимается всерьез. С упрямством, что не делает чести моему уму, но о котором я не жалею, ибо, если бы мне и пришлось начинать всё заново, я бы поступил так же, я бы не согласился приспосабливаться, ловчить, подстраиваться, хотя и усвоил, что «Si Romae vivis, romano vivite more»[31] . Безусловно, меня воспринимали как чужака, и поэтому весь мир стал казаться мне враждебным. С тяжелым чувством мне пришлось вступить в борьбу, которая не была для меня естественна. Поскольку я слишком колко отвечал на иронию и любые попытки меня задеть, вокруг моих сочинений возникла негласная договоренность о полном молчании, своего рода заговор, чтобы лишить всяческого внимания, изничтожить забвением. Я пришел к выводу, что единственный способ отомстить недругам – не оставить после себя ничего, чем могли бы воспользоваться и чем могли бы насладиться другие. Поскольку по своей природе я лишен низменного чувства тщеславия, я счел этот заговор желанным и сам присоединился к нему. «Неблагодарная родина, ты не получишь моих костей» – эти слова Сципион Африканский завещал выгравировать на своей могиле. Кости я оставляю, а плоды моего разума, моих идей и размышлений – нет!

Мне показалось, что он обеспокоенно посмотрел на часы, тогда я встал, готовясь откланяться.

– Посиди еще немного, – сказал он настойчиво, – выйдем вместе, проводишь меня. – И добавил низким негромким голосом: – Так будет вернее.

Я вновь прошел через благоухающую, скрытую в цветах анфиладу, где воскресал галантный век, с его идеализированным Олимпом и приторной пасторалью. Однако в самом пышном зале, где всё дышало изяществом, из сумрачного угла вдруг проступило лицо человека совершенно иной породы, резко выделяясь на фоне мужчин и женщин, чьи игривые и томные улыбки украшали портреты. Мой взгляд остановился на нем. Его сходство с Пашадиа было настолько поразительным, что казалось, будто это он и был, только моложе, одетый в уродливый боярский костюм столетней давности.

– Это мой прадед, – сказал Пашадиа. – Поскольку из всей семьи он единственный, к кому я испытываю чувство симпатии, я не стал сжигать его портрет, как сделал с остальными. Он был из рода Бергами. Его гордыня и темная власть, коей убийцы очаровывают некоторых женщин, позволили ему перейти от места слуги у ног госпожи Ралу в ее постель. В награду он получил поместье Мэгура и маршальский жезл. Как видишь, я достойный побег того же корня, кровь не обманешь. Полагаю, он пребывал в том же расположении духа, что и я сейчас, иначе, предчувствуя близкий конец, он не позволил бы себя отравить в самом расцвете сил. Этот портрет – одна из немногих вещей здесь, которые мне принадлежат, всё остальное – во временном владении.

Мы медленно спускались по лестнице, продолжая беседу. Внизу ждали двое слуг и Янко Митан, преданный этому дому дворецкий. В дверных проемах замерли другие любопытствующие слуги. Экипаж быстро тронулся, и вскоре мы оказались на Венской улице.

– Если встретишь Пиргу, передай ему от меня, – сказал он на прощание, глядя мне прямо в глаза, – передай, что я поступил, как считал нужным, и что этой ночью я уезжаю… в горы.

Закат эпохи Vous pénétrerez dans les familles, nous peindrons des intérieurs domestiques, nous ferons du drame bourgeois, des grandes et des petites bretèches [32] . Charles Monselet

С приходом весны эти отъезды становились более частыми и более длительными.

Сразу по возвращении Пашадиа обычно приглашал нас на обед. Предполагая, что ему надо будет переговорить с Пантази, связь с которым крепла день ото дня – у них то и дело появлялись какие-то общие дела, – я взял за правило сразу же после кофе оставлять их на час-другой наедине. Пиргу следовал моему примеру.

Мы выходили вместе, но по дороге к вестибюлю я нарочно осведомлялся, куда он направляется, дабы, оказавшись на улице, пойти в противоположную сторону. Однажды он опередил меня, первым спросив, куда я собираюсь направиться. Я ответил, что иду в Академию.

– Ее снова открыли? Удивительно, что я не узнал об этом раньше. Опять случится пожар, вот увидишь. Бильярд нынче не в чести, в «три борта» и «секретный пул» играют только торговцы орехами, и это весьма печально: славные игры когда-то были.

И он пошел со мной. Я объяснил ему, что речь идет не об Академии бильярда, а о Румынской академии. Он поинтересовался, что я там делаю, и был искренне разочарован, когда услышал, что я иду читать. Он меня даже пожурил.

– Всё еще дурью маешься, старина? Доколе? Зачем ты так забиваешь себе голову чтением, хочешь свихнуться, как Пашадиа? Или ты что, правда считаешь, что знание деталей рождения Мухаммеда или имени того, кто первым вынес крест на Крещение, – это что-то грандиозное? Да ничего подобного. Настоящая наука – совсем другая: наука жизни, о которой ты понятия не имеешь, ее не учат по книгам.

Сегодня до твоего прихода говорили, что ты надумал марать бумагу – кропать роман о бухарестских нравах, и я еле сдержался от смеха. Нет, ну право же; ты и бухарестские нравы! Китайские – еще куда ни шло, в этом деле ты сущий китаец. О каких нравах ты можешь писать, коли ничего в них не смыслишь? Ходишь ли ты куда-нибудь? Бываешь ли на людях? Видишь ли кого? Ну, разве что нас вздумаешь описывать: Пашадиа, меня, Пантази. С кем ты еще общаешься? А? Ах да, еще Попонел, дружок твой. Вот если бы ты ходил еще к кому-нибудь в гости, бывал бы в приличных домах, – другое дело. Ты бы столько сюжетов там нахватал! А какие типажи, какие нравы! Я знаю, кстати, одно местечко.

Я его перебил:

– У Арнотянов, «истинных Арнотянов»!

Одним жестом он отменил все мои возражения и прошептал, точно по секрету:

– Там еще и деньжат выиграть можно, куш сорвать – большая игра идет до утра. Само собой, и лоретки там на любой вкус, найдутся и для таких бессребреников, как мы.

Соглашаясь с ним и уже в который раз обещая в следующий раз сопроводить его в этот непотребный дом, я пытался отбиться от его настойчивости, с которой он старался меня затащить туда уже полгода, и ни за что бы не поверил, что очень скоро, по случаю очередного обеда у Пашадиа, он таки своего добьется. Если я о чем-то и пожалел впоследствии, так только о том, что не уступил ему раньше.

Мне изрядно опостылело сидеть над книгами, я чувствовал потребность повеселиться, посмеяться. Проведя там достаточно много времени, с полудня до позднего вечера, я понял, что Горикэ разом искупил все свои грехи передо мной. Он точно обезумел, Пашадиа несколько раз порывался выставить его вон. Никогда прежде мне не приходилось видеть в нем такую буйную, открытую и неистовую радость, чуждую его натуре, но всё же непринужденную, естественную, смысл которой он поведал нам вскользь лишь к концу: отец его наконец-то отдал богу душу.

Соболезнования, которые мы с Пантази поспешили ему выразить, он грубо оборвал, прося нас быть серьезными.

– Я бы еще понял, – обронил он, – если бы вы выразили мне сочувствие, что Господь не избавил меня от этого беса раньше.

Эх, если бы Сумбасаку Пиргу прибрал Бог лет эдак десять – двенадцать назад, оставив по двадцать тысяч леев восьмерым уцелевшим (а было их семнадцать), разве стал бы Горикэ тем, кем мы его знали: диким шпорником, диким порождением трущоб? Каким человеком он мог стать! Блестящим адвокатом, славой румынской юстиции! Он защищал бы Пашадиа, обвиняемого в покушении на целомудрие, и добился бы оправдания, доказав бы мужскую немощность подзащитного. Он стал бы не только адвокатом, но и профессором университета. На досуге баловался бы литературой, бичевал нравы, создавал бы пьесы – скверные, разумеется, исторические, с длинными диалогами между персонажами разных веков. Он разыгрывал бы из себя столпа общества, занимался бы хозяйством, фырчал, мычал, надувал щеки. Нашел бы он себе и иные занятия? Несомненно! Он стал бы рупором священных идеалов демократии, в Краевом совете он потребовал бы отдать поместья крестьянам и боролся бы за всеобщее избирательное право. И его площадные спонтанные речи не были бы ни более бессодержательными, ни более сухими, чем те, что приглушенно звучали под сводами Митрополии. Этот выдающийся человек, глядишь, подался бы и в дипломаты – неужто для этого нужно больше ума, чем у нашего Попонела? Да и в конце концов, почему бы и нет: разве у него не было под рукой Пашадиа? Но заветной его мечтой осталась бы деревня, жизнь патриархальная. Он бы занялся настоящим земледелием, работал бы в своем винограднике…

– Чудесно, – ответил я, – но теперь, когда ты стал счастливым наследником, что собираешься делать?

– Стану барином, обоснуюсь в Круче, нашем «квартале красных фонарей», и будет у меня своя мадама, наложницы-девки и метресса-содержанка, выдвинусь на должность церковного старосты; а дальше, на старости лет, глядишь, и в монахи подамся, честное слово – в монахи! И вот, праведный пред Господом инок Герасим, Гедеон или Геронтий, протопсалт Дарварского скита… – Горикэ принялся гнусавить на поповский манер французские да латинские словечки. А чтобы доказать свою приверженность монашеской жизни, он без малого час выводил коленца, мешая церковные песнопения с грешными куплетами: «Сладкая весна» и «От вишни до вишни!», «Христос воскресе» с «Право слово, дорогой», «Тебя, Бога, хвалим» и «Харам бам ба».

Пантази смеялся до слез, Пашадиа слушал безучастно. Но вдруг Горикэ осекся. В глазах его застыл испуг. Вскинул правую руку, приставив указательный палец к уху, и застыл как вкопанный. Пантази спросил его, что случилось.

– Как, вы не слышите? – сказал он. – Затрубила труба, поднялся триколор!

И в отчаянии, крича: «Дайте мне, дайте мне оружие, я хочу умереть в бою, а не как раб в заточении, дайте мне, дайте мне моего коня!» – оседлал стул и попытался проскакать на нем, но споткнулся о ковер и упал на ведерко для льда, к слову довольно успешно, без травм. И тут же проворно вскочил и легко, как будто не касаясь пола, показал нам, как он будет танцевать хору, словно паря над Карпатами, Тисой и Днестром, большую хору, объединяющую всех румын. Он кричал и брызгал слюной: «С цветами на шляпе, с цветами на шляпе, вот так, вот так!» Затем неожиданно исчез и через некоторое время появился с приспущенными штанами и рубашкой навыпуск, подавленный, очень грустный: он вдруг понял, что даже в этот день – самый счастливый день его жизни, когда на заре очень близкого «Будущего» (хотя, увы, без Пашадиа), когда всё в жизни так мило улыбалось и благоволило ему, – и даже в этот день мы не соблаговолили исполнить его заветное желание – пойти с ним к Арнотянам, настоящим, «истинным» Арнотянам. И почему же? – неужели мы не знали, что там, как нигде, можно так хорошо проводить время: легкие игры, макао, «железная дорога», покер. Где еще можно сыграть в любое подходящее тебе время? – только у Арнотянов; легкие напитки, спритц, коньяк, маргиломан – где? – в доме Арнотянов; нежные, легкие девушки, какие душе угодно, ну где? – и тоже у Арнотянов! И только у Арнотянов! Уникальные, настоящие люди, благословенное породистое племя, украшенное всеми христианскими добродетелями! Впрочем, по правде говоря, Майорикэ был обезьяной, но госпожа Эльвира – какая дама! А девушки – просто красавицы, настоящие кобылицы… Ох!

У нас просто не было желания, иначе могли бы посмеяться над ним, уязвить, поддеть, но это было бы некрасиво с нашей стороны, не подобало так вести себя с братом. Он вдруг поник и, подтянув рубаху, чтобы прикрыть лицо, горько заплакал.

Даже если бы он был искренен – и, впрочем, он таким и был, – в тот конкретный момент он не вызывал сочувствия. Ему не удалось достигнуть своей примитивной цели, и ответственность лежала только на нем: он знал прекрасно, что ночью мы втроем слепо следовали за ним куда угодно, и что могло быть для него проще, чем отвезти нас туда, не спрашивая нашего согласия и не предупреждая заранее? Скорее всего, такая очевидная для человеческого сознания мысль приходила ему в голову, но в какой-то момент он испугался. После наших непоколебимых отказов переступить порог этого места игр и порочных встреч мы дошли-таки до дома Арнотянов. Он воспринял это как нечто значительное и нереальное и пришел к выводу, будто стал жертвой насмешек и розыгрыша, особенно когда понял, что достаточно было лишь моего мимолетного предложения: «А что, если сегодня вечером свернем к Арнотянам, „истинным“ Арнотянам?», и Пантази легко согласился: «Почему бы и нет?», а Пашадиа тем временем проявлял полное безразличие к тому, куда занесет его судьба. Удивительно, что от радости Горикэ не сошел с ума окончательно; его охватили настоящие приступы, он всхлипывал, катался по полу, кувыркался, а чтобы отговорить его ехать верхом на одной из лошадей из упряжки экипажа, нам пришлось пригрозить, что мы можем передумать.

Пусть не кажется странным, что я не знаю, как называлась улица, где жила семья Арнотянов: в течение месяца, пока я почти безвылазно проводил у них время, мне ни разу не довелось войти или выйти иначе, как через запущенный задний двор, лишенный водостоков, выходивший на правый берег Дымбовицы, чуть в стороне от монастыря Михай-Водэ. Так мне было ближе, и я мог выйти незамеченным.

О первом визите у меня осталось весьма тягостное воспоминание. Первый час у них я пребывал в смятении, горько оплакивая свое падение. Господи, с какими людьми я провел тот вечер, какие руки я вынужден был пожимать! Тот давний едкий упрек Пашадиа безжалостно звучал у меня в ушах. Вечер был грустный, к тому же я испытывал ужасную скуку. Пиргу утратил свою шаловливость, перестал паясничать. Теперь он вошел в роль «директора», организовывал игровые столы, расставлял стулья. Пашадиа он посадил за покер, Пантази – за «железную дорогу», обоих окружали женщины. В тишине, наступившей перед первым розыгрышем, из неосвещенных комнат, выходивших в просторную центральную залу, доносились шепот, приглушенный смех, вздохи.

Я счел подходящим моментом исчезнуть по-английски – во второй раз меня бы точно не заманили сюда. Я уже считал себя спасенным, когда вдруг в дверях оказался лицом к лицу с «Материнской душой», госпожой Масинкой Дрынджану.

– Ты сбегаешь, чтобы не провожать меня до дома, – сказала она, протягивая свою маленькую ручку в перчатке ладонью вверх, ожидая поцелуя на открытом участке кожи над запястьем.

– Я готов позволить вам, моя госпожа, – прервал я, – считать меня способным на любые поступки, самые низменные, но только не на это!

К слову, то было не пустое подобострастие; разве можно было не сойти с ума от нее? И не потому, что она оставалась красивой, несмотря на возраст, который она успешно обманывала, как обманула двух своих мужей и еще неизвестно скольких мужчин, а потому, что в ней было такое неодолимое притяжение, магнетизм, который исходил от ее жестов, манер, взгляда. Я, естественно, передумал уходить и стал свидетелем необычайно теплого даже для румынских краев приема. В порыве искренней радости хозяйка дома и две девушки обрушились на новую гостью, осыпая ее объятиями и поцелуями. Они буквально завалили ее вопросами о том, как прошла поездка в Ниццу, разглядывали ее со всех сторон, ощупывали, не давая ей и рта раскрыть, настаивали, чтобы она что-нибудь выпила. С некоторой неохотой «Материнская душа» решила выпить кофе и согласилась на куантро. Однако она отказалась стать четвертым игроком за карточным столом и села со мной за маленький столик напротив зеркала, в котором было видно всё, что происходило в соседней гостиной, где продолжалась игра.

Она поинтересовалась, почему я так спешил уехать – какое-нибудь «rendez-vous»? Я не стал скрывать правды. Она признала, что я отчасти прав: ну кому может быть приятно присутствие Фросы Божоджеску или Горе Пиргу? Но чего же я, собственно, ожидал? – так заведено везде, где играют и живут за счет игры. Но разве это имело значение, коль взамен мне выпало счастье познакомиться с семьей Арнотянов?

Речь, конечно, не шла о Майорикэ: Майорикэ был таким болваном! Тем не менее и он не был лишен положительных черт, например стойкости, которую, как ни посмотри, нельзя было не уважать. Бессребреник, по уши в долгах, отвергнутый родней, которая давно перестала с ним общаться, избегаемый приличными людьми, осмеянный и выставленный на посмешище, он оставался невозмутимым, сохранял высокое самомнение, высокопарность, заносчивость. Ему было совершенно наплевать на всё, что не касалось его самого. На жену и дочерей он не обращал ни малейшего внимания, их судьба была ему безразлична. Он мог бы наблюдать без тени сожаления за их гибелью, а потом, не моргнув глазом, носил бы перчатки, сшитые из их кожи. Как достойные своего отца отпрыски, дочери тоже не преминули бы сделать себе сумочки из его прочной, качественно выделанной кожи. Зато жена всё еще страдала по нему, любила его жертвенной любовью, служила ему, как рабыня, потакая всем его прихотям – о, и некоторые были весьма отвратительными! – заботилась о нем, холила и лелеяла, хотя прекрасно знала, что ее «майорчик», как она его называла, захаживает к другим женщинам, женщинам отнюдь не из высшего света, от которых возвращался, не имея в кармане и полушки и порой помятый, исцарапанный, с синяками. По-видимому, в тот день именно это и произошло: он не играл, кривлялся и всё время щурил один глаз, над которым виднелся внушительный синяк. Расположившись к нему спиной, я наблюдал за этим костлявым типом в слегка наклоненное зеркало: он крутился возле игровых столов, слегка пошатываясь, подпрыгивая на каблуках, и его сплющенная голова с морщинистым, как у старого цыгана лицом, то и дело выныривала над плечами картежников. Я смотрел на него, тщетно ища хоть какое-то сходство с кудрявым офицериком, глядевшим с пожелтевшей фотографии на столике, – милым и хрупким, каким он был в то время, когда куафер Кориолан внес его в свой список с пометкой «piccolo ma simpatico»[33] . Бесчувственность, надо сказать, мало шла ему на пользу, как, впрочем, и его пухленькой половине – любовь. Еще молодая лицом, бледная, полная, она бодро перемещала среди гостей свою груду дряблого мяса, покачивая обвисшей грудью и полными бедрами, шутила, смеялась, для каждого находила слово и улыбку. Тем не менее я уловил в ней скрытую печаль, которую я поспешил приписать неверности мужа и распутству дочерей. Благодаря Масинке я понял многое из их жизни: Эльвира играла значительную роль в судьбе своих дочерей; что же касается неверности мужа, то, несмотря на всю свою любовь, она тоже не отставала, всегда была «en carte» с Майорикой, даже давала ему фору. И если она и была чем-то недовольна, причину следовало искать в другом. В доме Арнотянов случались дни без хлеба, но никогда – без ссор. И если бы ограничивалось только ссорами, но девушки дрались и ругались вусмерть, швырялись друг в друга всем, что попадалось под руку, царапались, кусались, рвали друг на друге одежду, а потом обе набрасывались на мать и отметеливали уже ее. На крики прибегали соседи или прохожие, чтобы ее спасти. А Майорикэ? Майорикэ, «племенной козлик-производитель» – так нарекли его девушки, – не вмешивался, держался в стороне и только если видел, что дело принимает серьезный оборот, убегал на улицу и своим гнусавым голосом звал «палицыя». Бедняга тоже был бит: однажды, десятого мая, когда он было оделся в военную форму, чтобы пойти на парад, его сверху донизу украсили тефтелями под маринадом. В течение года, пока Арнотяны «арендовали», так сказать, у нее жилище, Масинка не нуждалась в посещении театра и часто недоумевала, как ей реагировать: смеяться или плакать?! Ах, эти девушки были невероятными, даже пугающими.

Особенно старшая, Мима. Та, что не замедлила заставить говорить о себе. Ей было всего-то пятнадцать лет, когда в Галаце, где ее отец служил в гарнизоне, она одновременно свела с ума двух молодых людей, сущих витютней. Постоянно подвергая испытаниям их любовь, одному, единственному сыну состоятельных родителей, она велела украсть у матери драгоценности, а другого, служившего кассиром у одного торговца, подтолкнула к тратам, превышающим его возможности, и, как можно предположить, этот дурак залез в чужую кассу. Дело быстро раскрылось, и сын из хорошей семьи от стыда пустил себе пулю в лоб, а юноша из лавки провел год в тюрьме. Эта история имела печальные последствия для других, не для нее: тонкая ниточка, державшая беднягу Майорикэ на довольствии в армии, наконец-то оборвалась, виновница же оставалась гордой и удовлетворенной своим поступком, поскольку это обеспечило ей внимание мужчин, пусть даже она и не умела извлекать из этого выгоду, а лишь развлекалась. Благие намерения Масинки, призванные наставить девушку на путь истинный, были тщетны: Мима была не из тех казотливых девиц, прошедших древнюю и не утратившую актуальность школу кокетства, что бросают яблоко, а потом убегают прятаться за ивами; для нее очарование медленно падающих, одна за другой, кроме последней, вуалей, поделки из виноградных листьев и эти маленькие игры в подстрекательство и искушение, столь избитые и всё же никогда не подводящие, были лишь чепухой и причудами пьяной индейки. Будучи бойкой и страстной, ей достаточно было одного взгляда мужчины, чтобы закатиться смехом и броситься ему на шею, а если ей попадался кто-то посмелее, кто не убегал в панике, нормальный, спокойный человек, то уже в следующий раз он избегал встречи с ней. Но Масинка легко нашла способ самым приличным образом поведать мне, как, по жестокой насмешке судьбы, эта высокая и хорошо сложенная девушка, даже немного грубоватая, не могла достичь женского совершенства: некий врожденный недостаток исключал возможность здорового и полного союза и, возможно, объяснял ее страстную склонность к противоестественным связям, заставлявшим терять даже ту малую рассудительность, которой она обладала; когда она прикипала к кому-то сердцем, то могла пойти на всё и даже больше: будучи по природе своей скупердяйкой, не гнушалась тратами, катала подругу на извозчике, покупала ей шелковые чулки, флаконы с духами. Прошлым летом с Рашеликой Нахмансон они прощебетали целый месяц и успели прокутить четыре тысячи леев, деньги, украденные у некоего Хараламбеску, когда тот уснул у нее, будучи пьяным. Она сама признавалась: заикнись ей кто-то о позоре, она бы спросила, с чем это едят. Вечером она раздевалась, не зашторив окна; когда в праздник Крещения в дом приходили попы, она встречала их обнаженной. Ну что тут сказать, несмотря на все свои недостатки – сварливость, вспыльчивость, упрямство, глупость и неуклюжесть и вопреки тому, что она всё делала шиворот-навыворот и к тому же была опасна и могла втянуть в неприятности, Мима всё же обладала неким шармом и умела казаться милой девушкой. Чего нельзя было сказать о ее младшей сестре, Тите. Та, будучи ленивой, небрежной и глуповатой, несмотря на свою живость и раскованность, кроме распутства, лжи и злобы, имела с Мимой еще одну общую черту – неряшливость. Ох, трудно представить и еще труднее описать, в каком состоянии они находились! В определенное время, особенно в жару, к ним нельзя было подойти из-за запаха, они замарывали место, где находились. Из-за какой-то детской болезни Тита затормозилась в развитии, а преждевременное развитие глухоты еще больше ожесточило ее и так злобный и несносный нрав. Из-за внешней и внутренней непривлекательности посетители стали ее избегать и нередко жаловаться, что она портит им настроение. Тем не менее клиентам она никогда не отказывала, а вольности себе позволяла только в темноте, на людях же, в обществе, вела себя почти изысканно, чему, конечно, она научилась отнюдь не у тех, кто ее вырастил. Она никогда не позволяла себе развалиться на канапе или вести себя фривольно на людях, от нее никогда не слышали ругани или непристойных выражений, которые позволяла себе ее сестра. Но там, где их непохожесть заходила так далеко, что достигала края пропасти между линиями двух родов, это ощущалось и во внешности, и характере. Расплющенная, расплывшаяся и расхлябанная, Мима явно была склонна к скорой полноте; лицо ее украшали курносый нос и маленькие зеленоватые глаза, спрятавшиеся под прямыми сросшимися бровями, а лоб ее был съеден густыми непослушными каштановыми волосами. Тита же была маленькой, сутулой, с нежными, тонко выточенными кистями и миниатюрными ножками, ее узкие плечи несли голову, словно принадлежавшую ктиторше фанариотской эпохи, украшенную карими раскосыми глазами, крючковатым длинным носом, тонкими поджатыми губками. Но сквозь различия проступало нечто общее: голос, чья красота меня потрясла. У каждой он был свой, уникальный, но одинаково плавный и чистый, струящийся словно песня, нежная и мелодичная, смешанная с ласковым шепотом ветра в кронах деревьев. И, быть может, его чарующая сила пробудила во мне то сострадание, с которым я внимал их печальным историям. В очередной раз я получил наглядное доказательство того, как глубоко укоренился грех в старых, обреченных на вымирание родах. Осознавая собственную никчемность, они не находят в себе сил для радикального, манихейского решения – добровольного ухода, который положил бы конец их греховному существованию. Сколько унижений и сколько боли они могли бы таким образом избежать.

Трогательное прощание с «Материнской душой» не уступало встрече. Со слезами на глазах майорша заверила меня, что такой подруги больше нет и не было в ее жизни. Мне хотелось было сказать ей, что и одной уже достаточно. Но когда Масинка оказалась за порогом, а я еще оставался внутри, кто-то дернул меня сзади за рукав. Это была Мима. Озорно указав в сторону моей спутницы, она быстро сделала средним пальцем очень красноречивый жест и разразилась хохотом.

Выйдя во двор, я смог убедиться, что у Арнотянов даже сам дом, где они жили, казался каким-то до странности ненормальным. К старому квадратному одноэтажному телу строения сзади было пристроено узкое, вытянутое вбок двухэтажное крыло, оставшееся неоштукатуренным, с ветхой, открытой террасой, которая опоясывала его сверху от одного конца до другого и выходила к своеобразной башне из досок, залатанной жестью, где находилась лестница. Это строение, которое днем осталось бы незамеченным, под лунным светом приобретало что-то таинственное, и я было остановился, чтобы рассмотреть его, как вдруг вздрогнул от ужаса. Оттуда доносился протяжный зловещий лай, переходящий в вой, непохожий на собачий.

– Опять привезли старуху, – сказала Масинка, – это мать майора. Бедняжка, всё никак не смилостивится Бог над ней, не приберет к себе.

Уже никто и не помнит, когда она потеряла рассудок. И хотя бы уже оставили ее в покое, не таскали бы туда-сюда. Ее дочь, богатая княгиня Канта из Молдовы, сводная сестра майора, то отдавала ее ему на попечение, то забирала обратно – зачем? – остается загадкой. Княгиня, судя по всему, и сама-то не была в ладах с головой… со своими музыкантами. Майорчик только и ждал, чтобы ему досталась мать в качестве подарка. Он бы и акафисты отслужил, и не потому что скучал – он знать ее не знал, – но ему на несколько месяцев перепадало немного деньжат – платила княгиня, а несчастная не была обузой: места много она не занимала, присматривать за ней не нужно было, вреда никому не причиняла, ничего не делала, не произносила ни слова и не двигалась, сидела сгорбившись, как пугало, в углу, на краю кровати. Лишь только в лунные ночи, даже если она не видела луны сквозь задернутые плотно шторы, она спускалась, ползала на четвереньках и лаяла – тот лай я и услышал тогда. Многое отдал бы, чтобы только не видеть это… чудовище.

Жива была еще Султана Негояну, некогда блиставшая, а ныне забытая, но существовавшая, казалось, в ином обличье, словно порожденном неким проклятьем, обреченная пережить ту славную амазонку, которой за несколько лет удалось – а тогда это было совсем непросто – поразить своей роскошью еще не объединенные княжества. Я был знаком с ее прошлым, она приглашала меня разгадать тайну своей тревожной улыбки на портретах. Это бурное прошлое принесло бесчестье великому роду, единственной и последней представительницей которого она являлась. Я погрузился в ее историю, будто знал, что мне представится возможность написать о ней. Она воспитывалась в Женеве и Париже, откуда вернулась на родину в шестнадцать лет с манерами и привычками, вызывавшими перешептывания и пересуды. Ее внушительное приданое заставило великого ворника Барбу Арнотяну закрыть на всё глаза и попросить ее руки. Это был бурный и короткий брак; еще не оправившись после рождения мальчика, ставшего впоследствии «майорчиком», она сбежала с каким-то ухажером в Молдову. Подобно славному Бухаресту, ее восхищали Яссы, где она неустанно кружилась на балах или гордо проносилась верхом на коне в окружении стайки поклонников. Чтобы уговорить покинутого мужа расторгнуть брак, она подарила ему два поместья, а затем вышла замуж за бывшего великого логофета Иордаки Канта, носившего титул русского князя, неудачливого кандидата на молдавский престол. Этот союз продлился еще меньше прежнего: жизнь с ревнивым и сварливым мужем в диком уединении дворца в Пандине, затерянного среди старых лесов на берегу Прута, не могла казаться очаровательной для непоседливой Султаны, которая сразу после рождения дочери Пульхерии тайно и без мысли о возвращении сбежала обратно в Бухарест. Ценой двух других поместий она вновь обрела свободу, которую с тех пор более не желала терять. И она стала жить! По-царски расточая богатство и свое тело. В разрушительной ярости безумия, она позволяла вторгаться в него и, будучи ненасытной, оскверняла его даже сторожевыми псами. Ограничусь лишь тем, что позволю себе отметить соответствие между этой страстью и ее не столь уж редким безумием, которое не замедлило проявиться. Одним осенним утром 1857 года ее нашли блуждающей, с распущенными волосами, нагой в парке Херэстрэу, на берегу озера. Ах да, вынужден признать: сказав, что если мне нужен сюжет для романа, то следовало бы обратиться к настоящим, «истинным» Арнотянам, Пиргу не обманул меня.

Пиргу был первым, кого я встретил после того вечера. Когда я проходил по бульвару королевы Елизаветы возле иллюзиона Эфория, он неожиданно, преграждая мне путь, возник передо мной и протянул руки, сложив их одна над другой, тыльной стороной вверх, медленно шевеля оттопыренными большими пальцами.

– С почином, добро пожаловать в наш омут, пескарик! – сказал он, изогнувшись в шутовском поклоне. – Теперь ты наш. Пытаешься, значит, удачно молоки скинуть. Ну-ну! На какую же ты удочку Масинку подцепил! Видать, лесочка шелковая да конопляным маслицем смазана. И как ловко! Ай да негодник – строишь из себя петушка невинного, а на самом деле котяра ты еще тот! Но тебе многому предстоит поучиться, молод ты, а чтоб угодить мартышкам, нужно быть свиньей толстокожей. И главное, не пали напрасно угли, а то перегоришь. Как только почувствуешь запах убытка, толкай осла дальше. Знаешь поговорку: «Было бы болото, а лягушки найдутся»? Но если видишь, что осел хвост свой задрал, – не теряйся, иди вперед в обход, как баран, чтобы потом самому впросак не попасть.

– И это, – ответил я, – благодарность за то, что твоя мечта сбылась и ты лицезрел меня наконец у Арнотянов!

– После того как ты водил меня за нос полгода. И кто в итоге остался в прикупе, я или ваша милость? Слава Богу, когда вы с дамой уехали, набежало старых толстосумов. Пантази, кажется, с самого своего рождения не видывал столько денег. Впрочем, это пустое; у каждого своя фортуна, и твоя лучше всех, ты – везунчик от Бога!

Безразличие, с которым я слушал, ничуть его не смущало.

– Есть некто, кому ты очень приглянулся, кто-то, кому ты всяк не ровня. Уж не знаю, черт ее дери, что она в тебе нашла, но просила, чтобы я устроил встречу с тобой.

Я не проявил интереса, а лишь заверил его, что вовсе не горю желанием пополнять ряды интеллектуалов, злоупотребляющих добротой доктора Нику.

– Э-э! – усмехнулся он. – Напрасно ты себя так бережешь, этого не избежать. Свалится на голову, когда не ждешь, вечером, по дороге домой, а то и вовсе застанет дома, прямо в постели. Разве не должны исполниться слова Писания: «…и сойдет в образе попугая»!

К чему эти страхи, дурачина? По моему глубокому убеждению, чем раньше это случится, тем лучше для тебя. Ты честно старался беречься – что ж, прощай, тревога: эту заразу дважды не подхватывают. И ты наконец расслабишься, отпустишь себя! Знаю, ты мне сейчас другое толковать будешь, но это же выход. Неужто ты хочешь отказаться от самых сладостных моментов из-за этих пустяков? Чего тебе еще ждать от этой жизни!

– Ты совершенно прав, – согласился я. – До свидания.

– Куда ты так спешишь, тебя Масинка ждет?

– Давай обсудим позже, сейчас я ищу Пашадиа и Пантази.

Я не лукавил: уже три дня я ничего о них не слышал. Что до Пашадиа – тут не было ничего удивительного, он вполне мог уехать в горы; но Пантази?

– Ну, если хочешь их найти, – сказал Пиргу, – тогда пойдем со мной.

– Куда?

– Вот тебе на! Ты еще спрашиваешь? К Арнотянам, к истинным Арнотянам.

Меня поразило именно то, что не кто иной, как сам Пантази, так упорно жаждал туда вернуться. Что могло его привлекать? Об игре не было и речи – он не был игроком, да и будь он им, эти мелкие ставки ничего не значили бы при его баснословном состоянии. Женщины? Но за те девять месяцев, что мы дружили и жили так близко друг от друга, я не слышал ни о каких его связях, даже о мимолетном капризе. И когда однажды речь зашла о тех куклах, что, по слухам, заменяют морякам жен в долгих плаваньях, и меня заверили, что эта гнусная молва вовсе не сказка: их покупают или делают на заказ, да еще с намеренным сходством, причем голландские – самые дорогие, приближенные к совершенному воплощению естественного существа, – я невольно подумал: а не скрывает ли и он в одном из своих вместительных сундуков, что загромождают его спальню, подобную куклу, которая могла бы быть точной копией его неверной незабвенной Ванды. И если не женщины, то что же еще побуждало его украшать жилище первыми весенними цветами, что появлялись в Бухаресте, оставляя их затем увядать в одиночестве? Цель этого обольстительного наряда, в который облачался сам фатум, чтобы достичь своей цели, осталась для меня непостижимой.

Но я, признаться, должен бы быть ему бесконечно благодарен. Всей моей жизни, сколь бы долгой она ни была, оказалось недостаточно, чтобы постичь ту бездну низости, на которую способна человеческая душа. Это стало для меня очевидным за те пять недель, что я провел у Арнотянов. Их жилище с открытыми нараспашку дверьми в любое время и всем подряд представляло собой причудливую смесь хозяйского дома и постоялого двора, игорного дома, борделя и сумасшедшей больницы. То было пристанище самых порочных и распущенных представителей общества: игроков и заядлых кутил, бродяг, отступников и опустившихся людей, оставленных ни с чем, томящихся по полноте бытия, но чурающихся тяжкого бремени труда, готовых на всё, чтобы удовлетворить свои прихоти, тех, кто имел деньги, от которых веяло тайной и сомнительным прошлым. Там ошивались бездомные и изгои, одни из них уже отсидели в тюрьме, другие были на пути туда. Среди посетителей этого дома были и женщины, еще более отталкивающие: старухи – плесневелые дамы, застывшие за зеленым столом, сонливые и сварливые, дрожащими руками ухватившиеся за деньги и карты, молодые – разведенки, по крайней мере единожды, и уже изъеденные абортами и болезнями, выслеживающие добычу, но в то же время остерегающиеся обмана. В воздухе между мужчинами и женщинами витали всякого рода зыбкие вожделения и чаяния, раздоры и неприязнь. Прогорклая бледная дымка порока нависла над убогой обстановкой – всё, что просматривалось при липком свете, просачивавшемся сквозь розовые бумажные плиссированные абажуры, было не только уродливым и низкосортным, но и выцветшим, пятнистым от сырости, пыльным, закопченным, изъеденным жучками или молью, скудным, искалеченным, сколотым, порванным, вразнотык, – и эта нищета раздражала Пашадиа и злила даже больше, чем сам хозяин дома – майоришка, который, стоило гостю оказаться в его стенах, сводил того с ума генеалогией Арнотянов. Он превозносил их над Брынковяну, хотя исторически первый из Арнотянов начинал карьеру слугой у Брынковяну, прежде чем получить боярский титул. Бедный Майорикэ даже в этом деле умудрился выставить себя дураком. А ведь ему ничего не стоило козырять древним безупречным валашским родом своей матери – родом, чья чистота крови была неоспорима вплоть до середины пятнадцатого века, состоявшим из великих банов, которые роднились лишь с воеводами. Однозначно – глупец, но благородный: не промотай его родители всё состояние, он бы сейчас купался в роскоши, владел несметными богатствами и жил припеваючи. Тогда бы, естественно, и должность у него была бы не ниже королевского адъютанта, и стал бы вице-президентом Жокей-клуба. Но, увы, судьба распорядилась иначе! Несмотря на нынешнее положение, он не высказывал ни сожаления, ни упрека, в нем не чувствовалось зависти. Скрывая (и это было очевидно) боль о своем утраченном доме, он с дерзким презрением отвергал людскую жалость, сострадание, насмешки. Он, несомненно, обладал добрым нравом и милосердием, однако его жена превосходила его в добросердечности. Будучи польской дворянкой, гордящейся своим гербом Леливы, она была чрезвычайно сострадательна. Любое страдание вызывало у нее слезы, и она готова была поделиться последним – будь то кусок хлеба или одежда. Если беспристрастно взвесить их поступки, как добрые, так и дурные, – ни один из них не заслуживал той участи, что им выпала.

С некоторой опаской я отправился в дом семьи Арнотянов, чувствуя, что там придают чрезмерную значительность моей персоне, далеко превосходящую мои реальные способности. Подозрение, что всему виной стала некая лживая история, выдуманная обо мне Горикой Пиргу, подтвердилось: он, как выяснилось, распустил слух, будто Пашадиа приходится мне дядей, а Пантази – крестным отцом, и оба питают ко мне глубокое уважение. Только этим можно было объяснить столь восторженный прием. Меня буквально засыпали вниманием, ведь с момента нашего появления в их доме золотом заструились воды Пактола. Хозяева были так заняты, что майор даже не заметил, что его мать снова увезли в Молдову. Не знаю, как вышло, что мне так и не довелось ее увидеть, и это вызывало у меня досаду. Впрочем, меня ждал очередной сюрприз. Там обитало еще одно создание, столь же странное, однако довольно юное.

То было маленькое создание, напоминавшее мне бледный и длинный стебель сельдерея, выросший в темноте на песчаной почве, – немая девочка. Немая, потому что была глухой? Но в таком случае она обладала неким иным чувством, компенсирующим отсутствие слуха, поскольку малейший шорох заставлял ее встревоженно оборачиваться. Она поразительно походила на ту маленькую, хрупкую, с вытянутой фигуркой прусскую принцессу, которая, запечатленная в воске, улыбается из своего стеклянного шкафа за дверью в Монбижу, в Берлине: то же бескровное лицо старушки, те же острые черты, те же злые глаза. Не привыкшая к общению и дичащаяся людей, она убегала и пряталась при малейшей попытке прикоснуться к ней. Я спросил Пиргу, что случилось с этой девочкой, он ответил, что, вероятно, подобно Лоту, Майорикэ – должно быть, по пьяни – сделал ее с одной из собственных дочерей. Не заходя столь далеко в предположениях, я, однако, и сам допустил мысль, что, по всей вероятности, правнучка и прабабушка оказались под одной крышей. Вскоре после отъезда старухи и девочка перестала показываться на глаза.

Несмотря на всё почтение, которым я пользовался в доме Арнотянов, я не был освобожден от мзды в виде некоего «натурального оброка», коим обязан был одаривать Миму. Посему я прибегал ко всяким уловкам, порой самым бесхитростным, шитым белыми нитками, лишь бы получить отсрочку. Но однажды днем, когда мы остались наедине, я вдруг осознал: всё, я пропал, меня прижали к стенке.

Она пригласила меня к себе в комнату, где, будто собираясь принять ванну, сняла с себя всё немногое, что на ней было. Я ожидал, что она заставит меня последовать ее примеру, но она ограничилась тем, что мимоходом спросила, хороша ли она собой. И быстро, с ловкостью собрала волосы в прическу, украсив их штрихами белого и красного, облачилась в наряд с головы до пят. Я не мог поверить, что та запустившая себя неряха, которая была только что, – это та же самая ухоженная куколка, которую я через четверть часа поведу под руку по улице. Дома она выглядела неряшливо: грязная сорочка на голое тело, юбка, разодранная в клочья, войлочные тапки на босу ногу. Но когда выходила в город – что случалось довольно редко, – она была красиво одета, немного по-мальчишески, всегда в чистых перчатках, в сияющих лакированных туфлях на идеально натянутых чулках, и непременно в экипаже, в лучшем экипаже, какой только можно было отыскать.

На этот раз она отправилась со мной на прогулку пешком, выбирая явно окольные пути. Мы шли неспешно, беседуя по дороге. По сути, говорила только она, произнося что-то путаное, бессвязное и расплывчатое, перескакивая с одной темы на другую, так и не сказав за всё время ничего путного. Наш путь привел нас к дому Пашадиа, в вечерней полутьме его внутреннее освещение казалось чем-то фантастическим. Мима долго смотрела на дом, подробно расспрашивала о расположении комнат, о мебели, слугах, задавая мне множество вопросов, смысл которых я понял только тогда, когда произнесла последний, совершенно ошеломляющий: мог ли я когда-либо подумать, что она станет моей тетей? Она явно вознамерилась покорить Пашадиа, он был нужен ей, она хотела выйти за него замуж…

…будь мы уже тогда друзьями, я бы прямо сказал ей, чтобы она оставила эту затею. Я знал Пашадиа так же хорошо, как и Пантази. Последний был свирепым снобом, погрязшим в самых что ни на есть детских предрассудках, а другой в решающий момент оказывался таким же хитрым дельцом, как его дядя, контрабандист и ростовщик, и таким же суровым бюрократом, как его ученый отец. Нет, Пашадиа ни за что бы не пошел на такой шаг, ведь Мима была ему совершенно не по душе, он находил ее скучной и утомительной. Его привлекала Тита – ее характер был ему ближе. Она и сама напоминала одну из тех упрямых, яростных хищных птиц, что, даже смертельно раненные, со сломанными крыльями, собирают последние силы, чтобы наброситься на побеждающего врага. Поначалу я разделял мнение Пашадиа о Миме, но вскоре счел его несправедливым: то была сложная по своей природе, больная, смятенная душа, с запятнанной репутацией, возможно, даже еще более злая и опасная, чем ее изображала Масинка, но при этом приятная, невероятно притягательная, пленительная и сладкая, точно запретный плод, гибкая и живая, как пламя или морская волна. Ее душа металась между глубоким отчаянием и безудержным весельем, и когда казалось, что она окончательно сломлена, в ней вдруг вспыхивало нечто возвышенное и свободное. Ее внешность тоже была изменчивой: она представала то изможденной и бледной, с потухшим взглядом, то вдруг румяной и свежей, с расправленными плечами, влажным блеском губ и сияющими глазами. И даже ее изъян лишь придавал ей очарования. Она оставалась вечно желанной, но никто не мог обладать ею – подобно Сильфидам, дочерям воздуха, и Иелям, живущим в озерах, коих смертным не дано обнять. Ах! Не так уж дорого заплатили те два несчастных – один честью, другой жизнью – за счастье ее узнать…

…и она настойчиво просила моей поддержки, чтобы довести свой замысел до конца.

Я пообещал приложить все усилия, но одновременно предупредил, что решающее влияние на Пашадиа имею вовсе не я, а Пиргу. Я заметил, как Мима брезгливо сморщила носик под синей вуалью с бусинками… Я знал, что между ней и Горе произошло нечто, оставившее обоих крайне недовольными друг другом. На людях они вели себя как лучшие друзья: при встрече она принималась танцевать перед ним, напевая: «Приятель Горе – красавéц-удалéц и верхом, и пешком!», а он, прижав руку к сердцу, кланяясь, величал ее: «Госпожа, ваше величество, ваша светлость», говорил ей, что расстилает пред ней ковры, продает себя в вечное рабство, подтверждая это купчей, как у османов. За спиной же она обзывала его пройдохой и подонком, желая ему сгнить в доме для умалишенных или на каторге, он же поносил ее с яростью, называя вонючкой, чучелом, потаскухой, и молил Бога не покалечить его ноги, пока он не станцует хотя бы разок на ее могиле.

– Что ж, – ответила Мима, – в конце концов, мне придется поладить и с Пиргу.

На тот момент сделать это было непросто, поскольку Горе Пиргу перестал появляться у Арнотянов. Он самым счастливым образом решил вопрос со своей долей наследства, продав ее за цену почти вдвое выше, чем ожидал, какому-то своему родственнику, и благодаря этому в его жизни начались серьезные перемены. Он вступил в упаднический период, что, впрочем, можно было сказать и обо мне, который раньше старательно избегал его образа жизни, а теперь пошел по его стопам.

Это была отлаженная театральная постановка. Едва завидев друг друга, мы принимались изображать крайнюю спешку. Он задавал мне вопрос, куда и зачем я держу путь, и ответ всегда был один: «К Арнотянам, истинным Арнотянам».

Он сердился: «Вот как банный лист, ей-богу! Привязался – не отлепишь! Vous devenez agaçant avec vos Arnoteanos[34] ; етить твою… Voyons, il faut être sérieux[35] ». Помимо исконно румынских ругательств (впрочем, вошедших в привычку, от которой он не стремился избавляться), говорил он со мной только по-французски и как можно громче, чтобы все слышали. Когда мы были с ним на улице и если я видел, что к нам приближается незнакомая мне дама, я тотчас переходил на другую сторону, а если я ее знал, то сворачивал в переулки, куда-нибудь во двор. Он же, уступая ей дорогу, кричал во все горло: «Regardez, mon cher, quelle jolie femme, comme elle est jolie, elle est jolie comme tout!»[36] Как только дама удалялась, я возвращался. Он встречал меня с возмущенным видом: «Mais, mon pauvre ami, ne soyez pas idiot; vous êtes bête comme vos pieds!»[37] Оставляя меня, Пиргу шел вперед, широко расставляя ноги, потом через несколько шагов останавливался, надевал монокль, делал вид, что измеряет что-то кончиком трости вверху на доме, затем поворачивался ко мне, пыхтя и пожимая плечами, произносил: «Mais voyons, voyons!»[38] Далее следовала неотъемлемая прогулка по лавкам, чтобы поторговаться за мебель для дома, который он собирался построить в румынском стиле, затем – на блошиный рынок, за иконами. Он скупал все иконы, которые ему попадались там на глаза; за несколько дней стена комнаты в отеле на Каля Викторией, куда он переехал, была покрыта сверху донизу искаженными, иссохшими образами Пресвятой Богородицы и святых. Среди них особенно запомнился святой Харалампий – смуглый, со свирепым взглядом, попирающий ногами окованную цепями чуму. Но это было еще не всё! Если бы я питал к нему хоть малейшую привязанность, меня бы, несомненно, охватило беспокойство… Ибо произошло нечто поистине поразительное: Пиргу начал покупать книги! Встретив его однажды с четырьмя великолепно переплетенными томами под мышкой, я испытал подлинное изумление, разглядев на обложках имя Монтеня.

– Что это на тебя нашло? С чего ты вдруг Монтеня купил?! – воскликнул я.

– Ну, – сказал он мне с трогательной улыбкой, – Монтень всё же мил, у него есть свои достоинства.

Так он высказывался на всех дискуссиях в кругу своих новых друзей – известных адвокатов или университетских профессоров, людей перспективных и с будущим. Старых же своих товарищей по ремеслу он больше не замечал, делая вид, что не знает их, поэтому для меня было несравненным развлечением ходить в заведение, где к полуночи Пиргу заказывал изысканные закуски, ведь там, собравшись c определенными целями вокруг столов, роились все бухарестские подонки и деграданты.

– Кто это там, брат? – спрашивали они друг друга.

– Это англичанин, – заключали они, – можете его даже обругать, он не поймет.

И его оскорбляли: и со стороны входных дверей, и из-за столбов, и из-под столов слышалось: «Горе, Горикэ!» А он, равнодушный, как будто речь шла вовсе не о нем, зажигал дорогие сигареты, ел и пил – причем с тем бóльшим аппетитом, если всё это было на чужие деньги. Хоть Пиргу и хвастался бессрочными пригласительными в два престижных клуба города, он предпочитал старое, хорошо знакомое ему месте. Там он купался в лучах собственной значимости, выставляя напоказ богатство (все деньги он всегда носил при себе) и язвительно подтрунивая, демонстрировал свое превосходство над Пашадиа, с которым как раз был в ссоре. В этой игре постоянных насмешек Пашадиа однажды выиграл у него приличную сумму. Вместо того чтобы красиво уйти к своим влиятельным знакомым, будущим министрам, и послушать их интеллектуальные беседы об Анри Бергсоне и Гаагской конференции, Пиргу, раззадоренный ледяным равнодушием Пашадиа и насмешками окружающих, упрямо решил отыграться. В пылу азарта, потеряв контроль над собой, он сыграл необдуманно и проиграл… проиграл всё свое состояние. К рассвету Пашадиа, забрав большую долю выигрыша, удалился, оставив Пиргу на милость остальных игроков, чтобы те вытряхнули из него последние крохи. Когда утром он вошел к себе, вывернутый наизнанку, еще более опустошенный, чем его собственные карманы, он вдруг вспомнил о святом Харалампии. В порыве гнева, обвинив святого во всех неудачах, Горикэ сорвал с крючка образ и выбросил в окно, выходившее во внутренний двор гостиницы. Возможно, кто-то счел чудом – явление с неба иконы в наш грешный век. Не знаю… Но случилось другое, нечто, к чему, признаюсь, я не был готов и от чего даже ощутил смешанное чувство зависти и досады. Мне было трудно представить, что такой убогий человек может иметь столь крепкие нервы. Не позднее следующего вечера, примирившись с Пашадиа (если не с самой судьбой), в отличном настроении, Горикэ вновь появился у Арнотянов, готовый к очередной схватке.

Как-то раз, придя туда днем, мы с Пантази наткнулись на молодую, совершенно незнакомую нам девушку. Она стояла, уперев босую ногу в стул, и, тихонько напевая, штопала чулок. При нашем появлении она подняла голову и залилась стыдливым румянцем. И тогда я увидел, как сделавшийся вдруг бледным, словно смерть, Пантази прижал руку к груди и прошептал: «Боже мой, как она похожа!»

Так мы познакомились с «барышней» Илинкой Арнотяну. Я знал, что была еще одна дочка, самая младшая, которая с колыбели воспитывалась сестрой майорши – состоятельной бездетной вдовой, живущей в Пьятра-Нямц. Илинка провела шестнадцать лет в неге и покое этого романтического края с таинственными далями. Они, должно быть, напоминали добрым рыцарям, давшим городу название, их милую Швабию. Прозвище Немка, которое Мима дала этой «новой» сестре, подходило ей не только из-за места, где она выросла, но и из-за внешности. Ласковое молдавское солнце пощадило приглушенный блеск ее волос и перламутровую белизну кожи, придававшие образу мистическую красоту. В темноте она, казалось, могла излучать свет. Родители гордились ею больше всего на свете: Эльвира не переставала восхвалять ее красоту, а Майорикэ – ее прилежание. Илинка, безо всякого понукания или наставления, всегда была первой в учебе и готовилась перескочить через два класса. Это было неудивительно, ведь она носила имя мудрой и ученой княжны, прабабушки по линии рода Нягоев, дочери Петрашку Водэ, да и кто ж не знал, что труды одного из Арнотянов, Енэкицы Второго, ознаменовали начало возрождения румынской литературы! Она проводила дни, погруженная в книги, сидя в небрежной позе, тщательно скрывая свои ноги, словно стесняясь их миниатюрности. Лишенная юношеской живости и беззаботности, она избегала смеха и шуток, и в ее строгом взгляде, придававшем суровости детским чертам, читалось неприятие всего, что происходило вокруг.

Я согласился помочь ей повторить несколько предметов, в которых она считала себя слабой. Тем временем, разговаривая с ней на разные темы, я был поражен ее ясным умом, здравым и четким суждением. Однажды, когда я заметил, как редко встречается человек, который учится просто ради удовольствия, она ответила, что делает это с радостью, но по необходимости, исключительно чтобы получить профессию.

– Как, разве вам не суждено быть богатой?

(Было известно, что она была единственной наследницей тети, которая, благодаря солидной пенсии, ежегодно прибавляла свои и без того немалые накопления.)

– Именно так, но богатство, помимо того что его можно лишиться, не служит помехой для профессии, скорее наоборот.

– И вы собираетесь работать под своим именем?

– Почему бы и нет? Работать не стыдно; труд облагораживает.

Именно под своим именем она собиралась стать «учителкой», собственно, тем, кем она и хотела быть, ведь так ее бы больше ценили и уважали. «Уважали» – вот к чему она стремилась больше всего. Она прекрасно понимала, какую силу и привилегии могло дать ей ее фамилия и чем она ей обязана: авторитет имени, по-прежнему живой, проявился еще до того, как она осознала его истинное значение. Ярким примером служил экзамен, где надменный инспектор, пораженный ответами маленькой ученицы Илинки Арнотяну, мгновенно смягчился, едва узнал о ее принадлежности к знаменитому «историческому» роду. Он назвал ее «барышней» и нашел для нее лестные слова, ставя девочку всем в пример. А когда она ходила с тетей к госпоже Елене Куза, жившей по соседству, та почему-то всегда усаживала ее рядом с собой, на почетное место. Ответ Илинка узнала позже: всё потому, что она принадлежала к «настоящим Арнотянам». Да, это великое имя правителей, ученых и ктиторов она должна была носить с достоинством; достаточно было и того, что сестры уже успели запятнать его. Ах, эти сестры! Их можно было бы пожалеть, но жалость не мешала ей сурово осуждать их: почему они не сдерживались, как она, почему не боролись со своей природой? И я узнал, что, несмотря на внешнюю холодность, в этой девушке, похожей на замороженное «птичье молоко», рано заговорила горячая кровь ее бабушки. Терзаемая неистовыми бурями, она познала муки безжалостных ночей, когда хрупкое тело извивалось, сгорая от желания. Илинка страдала, полагая, что сходит с ума, но любое страдание было для нее предпочтительнее бесчестия. Вероятно, осознав, что ее откровенность зашла слишком далеко, она неловко сменила тему и спросила, верю ли я в ее успех на обоих экзаменах. Я же, сохраняя привычное хладнокровие, ответил, что у нее нет шансов: до первого экзамена она должна выйти замуж, а до второго – уехать из страны.

Всё было уже предрешено. В тот момент, когда Пантази увидел ее и был так поражен сходством с прежней Вандой, давняя страсть вновь охватила его. Эта любовь, единственная в своем роде, не развивалась постепенно, не росла и не созревала, она вспыхнула внезапно, как разрушающая всё вокруг стихия. Пантази даже не пытался сопротивляться этой любви, позволяя себе погрузиться как можно глубже, до самого дна, находя удовольствие в самоистязании и страдании. Все его мысли были заняты ею, он говорил только о ней, просил меня рассказывать всё, даже плохое, лишь бы это было о ней. И пил. Хотя и не больше обычного, ведь увеличить количество спиртного было уже практически невозможно. Но теперь он напивался до полного беспамятства, и раза два мне приходилось помогать ему добраться домой. Я даже потакал его желанию и сопровождал, когда он ночью крадучись ходил вокруг дома Арнотянов. Дрожа всем телом, он подходил к окну комнаты, где спала его возлюбленная. Но то, что он хотел сказать ей, чудесные и хорошо продуманные слова, часто трогательные, он говорил мне, ее же саму он избегал, а когда оказывался с ней рядом, смущался, бормотал что-то невнятное и убегал, боясь даже смотреть на нее. Но поскольку свою тайну он доверил только мне, в непрерывной суматохе дома Арнотянов всё это оставалось незамеченным. И, несомненно, дело бы не зашло дальше, если бы, побуждаемый чистейшей дружбой к обоим и убежденный, что делаю им величайшее благо, я не вознамерился их поженить.

Однажды вечером, на трезвую голову, когда он снова начал говорить о том, как сильно ее любит, я не удержался и прямо сказал, что не верю ему, назвав его чувства иллюзией. Если бы они были настоящими, он бы уже давно был помолвлен. Я спросил, чего он ждет – чтобы всё сложилось само собой? – и когда он наконец решится попросить ее руки? Я позволил себе выразить мнение, что он совершенно не ценит своего счастья, ведь спустя более тридцати лет он вновь встретил воплощение своей мечты о любви, и на этот раз совершенное – в женщине, столь близкой ему по духу. Да если бы его намерения были серьезными, он бы без колебаний бросил все богатства к ногам этой очаровательной девушки, которая появилась в его жизни, как молодая луна в вечернем закате солнца. Прежде всего, ему бы следовало задуматься над тем, что Илинка способна отдать свои руку и сердце другому мужчине и это может произойти в скором времени. С ее красотой, именем, положением, разве она останется одной? Пантази, который до тех пор слушал меня невнимательно, изредка безучастно, как попугай, повторяя мои слова, вдруг вздрогнул, словно опомнившись. Я задел в его душе струну ревности, пробудил глубокое человеческое чувство, суть которого заключается в том, что не так больно не обладать чем-то, нежели видеть, что это есть у другого, особенно если речь шла об обладании женщиной. Дело Илинки было, таким образом, выиграно; на следующий день мне уже пришлось отстаивать своего друга перед ней. Я дал подробные и честные объяснения, перечислил все преимущества, которые она и ее семья получили бы от предложенного брака. Она слушала меня со своей обычной холодностью, однако не попросила времени на размышления и заявила, что, если мои слова о его богатстве хоть наполовину правдивы, она готова дать согласие. И вот, когда благословение родителей и тети было получено, никакой опасности или препятствий, казалось, больше не осталось. Но я ошибался, полагая, что всё произойдет спокойно, без проблем. Я не учел существование Пиргу.

С момента возвращения в дом Арнотянов он пребывал в каком-то нервном, лихорадочном состоянии. Его словно что-то подгоняло: он метался из угла в угол, входил и выходил из комнат, словно был сам не свой. И понтеров теперь он приводил не по одному, а целыми ротами. Стала заметной его привязанность к Майорикэ, которого он практически не отпускал от себя, голубил, целовал, даже залезал ему языком в рот. Вечерами они уходили вместе и возвращались около полуночи, и с каждым днем их возвращение сопровождалось всё большим весельем. Он больше не говорил с нами ни о чем и ни о ком, кроме как о Майорикэ. Пиргу восхищался им. Мы с удивлением узнали, каким, оказывается, вертопрахом был наш Майорикэ: задурил голову пятнадцатилетней девчонке, настоящей красавице на выданье! И еще подстрекал Пантази следовать этому примеру, отчего тому оставалось лишь потупить очи и краснеть, чтобы противостоять такому напору, ведь Бог не был так благосклонен к нему. Это Пашадиа прощалось всё. Вскоре, впрочем, Майорикэ пришлось горько расплачиваться за эту легкомысленную победу, и опять тому же Горике пришлось решать эти проблемы, поручив его заботам доктора Нику.

Но эта скверная история меркла на фоне иных интриг, о которых я узнал от Пиргу. Мы сидели однажды утром после бурно проведенной ночки на рыночной площади за кружкой местного пива. Бредил ли он или просто издевался надо мной? Ведь я до той поры полагал, что подобные вещи случаются лишь в бульварных романах, но мне не следовало забывать, что мы находимся у самых врат Востока. Глядя на женщину лишь как на товар и не более, Пиргу увидел в Илинке нечто ценное, что можно выгодно сбыть, и принялся за дело, тем более обстоятельства тому благоприятствовали. Несмотря на все деньги, которые со дня нашего появления начали крутиться в доме Арнотянов, эти расточительные люди оказались в еще более стесненном финансовом положении, тогда как Пашадиа, которого удача в игре не покидала ни на миг, уже не знал, куда девать деньги. Пиргу усмотрел в сложившейся ситуации идеальную возможность для наживы. Со свойственным ему талантом проныры он сумел убедить Эльвиру торговать собственной дочерью, а Пашадиа – купить ее за чудовищную цену, столь же чудовищную, как сама сделка, из которой сам Горикэ намеревался получить максимальную прибыль. Теперь мне стало ясно, к чему затевалась наша поездка по окрестным монастырям: в одной из женских обителей нам предстояло остановиться на ночлег, и там беззащитную, одурманенную Илинку они задумали оставить в качестве добычи Пашадиа. Стоило мне узнать об этом подлом замысле, как я тут же вознамерился сорвать его, чтобы затем похоронить и предать забвению. Так бы всё и случилось, если бы Пиргу, расставшись со мной, не встретил Пантази и не выложил ему всё дочиста. И я благодарен обстоятельствам, которые уберегли меня от того, чтобы быть свидетелем того, что последовало через несколько часов. В доме Арнотянов, незадолго до обеда, на который Пантази как раз пригласил своего приятеля Пашадиа, из гостиной, где они уединились за аперитивом, вдруг послышались звуки ожесточенной потасовки: крики, удары, хлопки, грохот падающих предметов, звон разбитого стекла. Думаю, нетрудно вообразить лица тех, кто, прибежав на шум, застал Пашадиа и Пантази сцепившихся в отчаянной схватке: они отвешивали друг другу пощечины, удары кулаками, пинки, катались по полу, попеременно оказываясь то сверху, то снизу. И Пантази после этой драки предстал в облике самого растрепанного и побитого жениха, который когда-либо просил руки девушки. Пиргу рассказал мне обо всём лишь после того, как я был повергнут в крайнее недоумение, получив от обоих противников по записке: каждый просил меня стать секундантом в предстоящем оружейном поединке и подыскать им второго свидетеля. Однако мне оказалось куда легче, чем я ожидал, предотвратить их выход на поле брани. Я знал о страхе, который, несмотря на свою отчужденность от мира, испытывал Пашадиа, поэтому и поведал ему о своем опасении, что ему не миновать тяжкого удара по репутации «истинного месье», когда станет известна подоплека этого отнюдь не «благородного дела». И я не ошибся, как не ошиблась и Илинка, которая по моему совету настояла, чтобы в качестве подарка к помолвке ей преподнесли отказ от поединка. В тот момент мои собственные переживания, вызванные скукой и тоской, отошли на второй план, меня заботило лишь то, что тяжелая рука Пашадиа может испортить этой милой девушке всю ее последующую жизнь. Тем временем она написала тетке в Молдову, чтобы та приехала. Но вместо одной тетки прибыли сразу две.

Большое бело-красное знамя было снято с дворца в Пандине. Со свитой, состоящей, по ее выражению, из «чистых животных» – попугая, двух собак и трех кошек – и «нечистых» – служанки-француженки, слуги-итальянца, повара-цыгана и двух музыкантов, один из которых был чехом, другой – немцем, принцесса Пульхерия отправилась в Бухарест. За два дня до ее приезда старый управляющий Доспинеску освободил четыре просторных гостиничных номера, чтобы заполнить их дорожным скарбом хозяйки, арендовал два рояля «Безендорфер» и нанял извозчиков для дневных и ночных выездов.

Прихоти знатной дамы. Ей прощались даже более дерзкие причуды, ведь она обладала душой артистического гения. Ее парижский музыкальный салон, и особенно та блестящая поддержка, которую обрели в нем многие начинающие композиторы и молодые талантливые исполнители, чья слава впоследствии стала неоспоримой, спасли впоследствии имя княгини Канта от забвения, вписав его в летопись истории музыки второй половины прошлого века.

Она оказалась, как мы узнали позже, давней подругой Пантази. В 1863 году князь Канта, прибыв в Бухарест по каким-то делам, несколько месяцев гостил с дочерью в доме госпожи Смаранды. Туда съезжалась вся знать, чтобы послушать, как маленькая Пульхерица играет на клавесине. Будучи сверстниками, дети жили там как брат с сестрой. Оба они с нежностью вспоминали те времена, описывая себя прежних: она – высокая, смуглая, смелая и решительная, он – светловолосый, маленький, робкий и хрупкий мальчик. После его отъезда из страны княгиня осталась единственной из высшего общества, с кем он поддерживал связь; они переписывались, встречались в Милане, Байройте, Париже. Поэтому он счел своим долгом немедля сообщить ей о своем решении взять в жены ее племянницу.

Он специально отправился в Мильков, чтобы встретить ее. Она едва узнала его в новом обличье и нашла историю смены его имени поразительной. Княгине не терпелось увидеть Илинку. Последовавшие долгие беседы тетки с племянницей вылились в нечто совершенно неожиданное: при расставании княгиня, чей недолгий брак с князем Канта оказался бездетным, покоренная общением с племянницей, торжественно пообещала Илинке, что удочерит ее.

Радость, с которой я встретил это известие, была отчасти омрачена другой вестью. Дабы угодить еще одной тетке, Илинка согласилась не выходить замуж в мае, месяце, посвященном Богородице. Это означало перенос свадьбы почти на три недели, что глубоко огорчило Пантази. В последнее время он пребывал в постоянной задумчивости, стал беспокоен и чем-то взволнован.

Однажды вечером он настоял, чтобы мы поужинали у него дома только вдвоем, без свидетелей. Сам ужин прошел обыденно, Пантази не сказал мне ничего примечательного. Поздно вечером мы вместе вышли из дома и сели в экипаж, который лишь на первый взгляд случайно оказался на углу улицы, но в действительности ждал именно нас. Я заметил, что извозчик, не получив никаких указаний, повез нас за город. Меня это ничуть не смутило, я привык к подобным прогулкам: в прошлом году, ближе к осени, мы часто выезжали по ночам за город, на открытое пространство, чтобы с какого-нибудь холма искать на краю горизонта звезду Фомальгаут. Но в ту пасмурную ночь не было ни звезд, ни луны, небо полностью затянуло тучами, при этом всё вокруг было отчетливо видно, почти как днем, деревья словно светились изнутри. На очередном повороте Пантази велел извозчику остановиться и пригласил меня следовать за ним к зияющей без крыши развалине.

– Дьявольский вертеп, – сказал Пантази. – Здесь, в Ильфове, их больше всего, и все как один с мрачными историями о разбойниках и призраках. В этих самых стенах я однажды устроил ночью пир при свете факелов.

Я заметил, что нас вдруг стало трое: словно из-под земли выросла старая цыганка в лохмотьях. Они обменялись несколькими фразами на цыганском, затем она села на корточки и принялась гадать, бросая бобы на тарелку. Пока Пантази вслушивался в ее слова, его охватывало оцепенение, лицо его становилось восковым, а глаза блестели, точно две синие бусины. Когда цыганка поднялась, он молча протянул ей золотую монету и мы отправились в обратный путь.

– Забавно, – пробормотал он вполголоса, – бобы не показывают ничего, кроме смерти.

Я скрыл возмущение тем, что такой человек, как он, мог верить подобным невежественным предрассудкам. Считая дни до конца месяца, я уже занялся оформлением документов для свадьбы и просил адвоката княгини ускорить процесс удочерения. Меня начало раздражать поведение Илинки, которая с каждым днем казалась всё более равнодушной к предстоящим событиям, всё более резкой в разговоре как с чужими, так и с близкими ей людьми. Я подозревал, что она не была искренней, когда с улыбкой, как на портрете ее бабушки, говорила мне, что, если ничего не сложится, для нее это будет означать лишь потерянный год для учебы и она без сожаления вернется в Пьятру. Она не желала принимать от Пантази никаких подарков в виде драгоценностей, заявляя, что те всё равно не сравнятся с сокровищами госпожи Смаранды. Илинка лишь попросила купить ей фотоаппарат. Он-то и стал орудием судьбы. Однажды утром, заметив в «фаэтоне» молочницы маленькую девочку, которая показалась ей довольно причудливо одетой, Илинка велела привести ребенка к ней, чтобы сфотографировать. Оказалось, что девочка только что переболела скарлатиной, она и заразила Илинку. Поначалу недомогание казалось достаточно легким, и девушка полагала, что перенесет его на ногах, но внезапно болезнь вспыхнула с такой силой, что, несмотря на усилия всех врачей Бухареста и выписанного из Вены светила, несмотря на миллион, обещанный в награду тому, кто ее спасет, жизнь Илинки угасла.

В утро ее кончины я получил короткую записку от Пантази с просьбой взять на себя заботы о ее похоронах. Он и представить не мог, насколько эта просьба была для меня непосильной ношей. Мне срочно требовалась помощь, и я не знал никого более сведущего в подобных делах, чем Пиргу. Я отправился за ним, но отыскать его оказалось непросто. Я искал его везде: от улицы Витана, прозванной Деревянным настилом, до складов в Оборе, я кружил по городу, меняя извозчика за извозчиком и обходя все притоны, где он мог находиться. Но его нигде не было. Из всех, у кого я спрашивал, только Хараламбеску видел его накануне вечером, на ярмарке в Мошь, пьяного как свинья, в компании какой-то голодранки на сносях. Около двух часов дня я оставил поиски и решил набраться смелости и в одиночку выполнить печальную миссию. Но прежде, поскольку я так ничего и не ел со вчерашнего вечера и чувствовал, что усталость меня одолевает, я заглянул в кондитерскую Капша, чтобы взбодриться кофе и рюмкой кирша. И кого же я там увидел? Горе, Горикэ Пиргу собственной персоной. Он был изможденным, лицо его потемнело от злобы, а из уст его потоком изливались гневные проклятия.

– Я полагал, – сказал я, – что после вчерашнего головокружительного успеха ты будешь менее сварлив.

Он ухмыльнулся.

– Она была «di granda» и чуть не родила на мне, клянусь!

И пока он прихлебывал мой кофе, запивая его киршем, я поведал ему о проблеме. Мне не пришлось уговаривать его взять на себя все распоряжения о похоронах. Я предоставил ему полную свободу действий и не пожалел об этом. Илинку похоронили по-царски, подобно византийским императрицам: на третий день, в самый прекрасный майский день, мы проводили ее в последний путь, усыпав тело всеми цветами Бухареста. На похоронах меня поразило и одновременно обеспокоило отсутствие Пантази. Это чувство пересилило всё остальное: и горькое отчаяние тетки из Пьятры, терзаемой, должно быть, угрызениями совести, и двойное горе родителей, которые вместе с ребенком теряли и последнюю надежду на лучшую долю, и бесстыдно довольный вид сестер, ненавидевших покойную столь же сильно, сколь она их презирала. Едва Пиргу закончил свою речь, я поспешил в город. Беспокойство мое росло: я всерьез опасался, как бы Пантази не наложил на себя руки. Но, проходя мимо низких окон французской таверны, сквозь приоткрытые жалюзи я увидел его в обычном для него укромном углу. Он сидел за столиком, совершенно спокойно и даже с аппетитом поглощал еду и напитки. С того дня Пантази больше не появлялся в доме Арнотянов и никогда более не упоминал Илинку, как будто ее и вовсе не существовало…

…прошло три месяца с тех пор, как мы с Пантази вернулись к прежнему образу жизни: долгие, до полуночи, трапезы, блуждания до самого утра по незнакомым кварталам и пустынным улицам ради того, чтобы застать ослепительные в своей красоте закаты. Листва уже шелестела по-осеннему, она казалась гуще и тяжелее обычного, словно само время замедлило свой бег. И вот однажды, в полудреме, мне приснился сон, который до сих пор остается самым прекрасным видéнием в моей жизни.

В старинном дворе, в часовне Страстей Господних, три волхва[39] , великие настоятели священного братства, в последний раз служили вечерню – безмолвную, прощальную службу. Мы были в длинных мантиях, с палашами у бедра и крестами на груди; всё облачение наше, не считая ярко-красных каблуков, было украшено и расшито лишь золотом и зеленью, зеленью и золотом. Мы ждали часа, когда окончится наша земная ссылка. Нежное пение колоколов возвещало, что божественная благодать снизошла на нас: нам, искушенным гордыней, предстояло взметнуться ввысь. Над хорами невидимые стражи опустили расшитые эмблемами хоругви, и у алтаря одна за другой погасли семь свечей. И мы втроем вступили на мост, перекинутый к закату над сводами, что в пустоте становились всё более и более гигантскими. Перед нами корчились и гримасничали шуты в пестрых причудливых нарядах, среди которых прыгал взад-вперед, размахивая черным платком, Пиргу. И мы растворялись в пурпуре заката…

Находясь всё еще под впечатлением от этого сна, я зашел в кафе, надеясь узнать какие-нибудь новости, и узнал, что Пашадиа умер. Его смерть поразила многих, но даже не сам ее факт, а обстоятельства, при которых она наступила. В последнее время Пашадиа, давно нигде не появлявшийся, жил с Рашеликой Нахмансон. Свирепое неистовство, с которым она предавалась сладострастию, вполне оправдывало данное Горикой прозвище «пиявка». Набросившись на не сопротивляющуюся ей добычу, она в конце концов «добила» жертву. С последним остатком мужской силы вытекла и жизнь – сердце перестало биться. Достойная своей великой прародительницы Юдифи, Рашелика не потеряла самообладания: она высвободила волосы из еще теплых рук покойника, оделась, привела себя в порядок и невозмутимо отправилась к комиссару полиции просить принять меры для вывоза трупа. Что с одобрения высшего начальства и было исполнено без лишних слов и суеты, ибо скандал в этом случае был бы излишним. Не правда ли? Так на рассвете, по своему обыкновению, Пашадиа вернулся домой в последний раз. Я немедленно поспешил туда. Приблизившись к его безрадостному жилищу, в вечерней тишине я увидел над деревьями нецветущего сада поднимающийся столб дыма. Рука надежного человека выполнила свой долг: верный своему коварству, человек сумел совершить после смерти самое изощренное из злодеяний. Я оплакивал гибель этого великого творения, но не его автора. Пашадиа угас в зените таланта; бессонные ночи, бдения, отрава и пороки иссушили его плоть, не коснувшись духа, который до конца сохранил трезвую и холодную ясность, сияя подобно звезде в хрустале морозных ночей. Ему повезло умереть прежде, чем старость и послевоенное лихолетье вновь подвергли бы его унизительному испытанию бедностью. Он избежал, возможно, еще более болезненного разочарования и отвержения, которое неизбежно постигло бы его при виде торжествующей правоты Пиргу. Он увидел бы Горикэ купающимся в роскоши благодаря выгодной женитьбе с приданым и удачному, разумеется не без взятки, разводу; увидел бы, как тот становится префектом, депутатом, сенатором и, наконец, полномочным министром, председательствующим в подкомитете по интеллектуальному сотрудничеству в Лиге Наций. Он наблюдал бы за тем, как тот предлагает своим иностранным коллегам, прибывающим в Румынию с подписным листом или очередным «расследованием», роскошное сибаритское гостеприимство в своем якобы «потомственном» историческом замке в Ардяле. Я не видел Пашадиа мертвым: когда я прибыл, двери уже опечатывали, а тело, согласно его воле, было спешно вынесено и отправлено Янку Митаном куда-то за пределы Бухареста, возможно, в «горы».

Пантази, наконец-то продав свою лавку близ католической церкви, не видел причин откладывать свой отъезд. Накануне мы ужинали вместе в трактире на улице Ковачь в Старом городе. Неподалеку от нашего столика сидела Рашелика, еще более красивая и беззаботная, чем прежде, демонстрируя всем своего нового жениха – приземистого, коротконогого, с выпученными глазами, похожего на квакшу. Музыканты почтили Пантази, сыграв его любимый вальс – медленный, сладострастный и печальный, в размеренном ритме которого мерцала бесконечно мрачная, полная тоски, страсть. Удовольствие слушать этот вальс смешивалось со страданием. Едва натянутые струны зашептали свое горькое признание, весь зал погрузился в молчание. Мягкая, приглушенная, утонувшая в тоске, неспешно признаваясь в нежности и разочаровании, в блужданиях и муках, угрызениях и раскаянии, песнь эта удалялась и угасала, вздыхая до самого конца, пока не обратилась в запоздалый и напрасный зов.

Пантази вытер влажные глаза.

Мы бродили с ним всю ночь, то поднимаясь, то спускаясь по пустынным улицам, чтобы под утро вновь оказаться на цветочном рынке у Старого двора. Возле церковной ограды робко мерцал слабый огонек, привлекший наше внимание. Кто-то зажег свечу у изголовья покойницы, смиренно лежавшей прямо на мостовой, на циновке, под сенью зеленого купола церкви. Если бы мне не сказали, я бы никогда не поверил, что это была Пена Коркодуша. В этом кротком лице с нежными чертами не осталось и следа того ужасающего неистовства, которое мы наблюдали год назад. В улыбке ее потемневших губ и во взгляде еще открытых глаз читалась экстатическая нежность. Женщина, лишившаяся когда-то рассудка от любви, казалось, умерла счастливой. Быть может, в то краткое мгновение последнего вздоха, вмещающее вечность, ей явился красавец-кавалергард, воплощавший мощь и блеск двух императорских родов. Вечером того же дня я провожал до границы некоего иностранца – гладко выбритого джентльмена с короткими бакенбардами, в элегантном дорожном костюме. Мы сидели в вагоне-ресторане, друг напротив друга, и не находили слов для прощания. Ночь опустилась быстро. И я вспомнил того, кто перестал существовать, – человека, бывшего мне другом, обретенного так давно и ставшего моим вторым «я», моим alter ego, я вспомнил Пантази. И вдруг он спросил меня, что бы нам выпить.

Послесловие переводчика

Матею (Матей) Йон Караджале (1885–1936) – поэт, писатель, геральдист, создатель, по мнению литературных критиков Румынии, одного из самых самобытных румынских произведений двадцатого века. Будучи внебрачным сыном знаменитого румынского писателя XIX столетия, классика румынской литературы, драматурга Йона Луки Караджале, Матею на протяжении всей жизни стремился подчеркнуть свою принадлежность к аристократической среде, что выражалось в его увлечении геральдикой и генеалогией. Учеба на юридическом факультете университета Бухареста и в Берлине не увенчалась успехом, однако этот период способствовал углублению его знания истории. В апреле 1912 года на страницах литературного журнала «Румынская жизнь» (Viața Românească ) появляются первые тринадцать стихотворений Матея Караджале. Эпический дебют писателя датируется 1924 годом, выходом в свет его рассказа «Remember». В 1926 году на странице журнала «Мысль» (Gândire ) появляются первые части романа «Вертопрахи Старого двора» (название на румынском – «Craii de Curtea-Veche»), задуманного, по словам автора, еще в 1910 году, а в 1929-м это произведение выходит отдельной книгой. В этом же году роман был удостоен премии Общества румынских писателей, и Караджале приступает к работе над романом «Под печатью тайны» («Sub pecetea tainei»), который остался незаконченным. Еще одно замысленное, но невоплотившееся произведение автора – роман под названием «Собрание кумушек». Матею Караджале известен и как автор стихов, публиковавшихся на страницах журнала «Румынская мысль». Сборник его поэтических произведений «Сказочные птицы» вышел в посмертном издании благодаря вдове писателя в 1936 году.

В подходе к писательскому труду, как видно из дневников Караджале, он не проявлял спешки, публицистической нетерпеливости. В его текстах чувствуется напряженная и долгая работа над словом, кропотливость, постоянное переписывание и совершенствование рукописи. Именно поэтому его стихи, многие из которых были написаны еще в 1904 году, публиковались в журналах со значительным опозданием и с большими перерывами.

Роман «Вертопрахи Старого двора» считается одним из знаковых произведений румынской литературы. Он создавался в эпоху значительных исторических событий (Первая мировая война, Великое объединение Румынии), в период перехода от традиционализма к модернизму и дискуссий о румынской идентичности. Произведение сразу оказалось в центре внимания критиков. Один из ведущих литературоведов того времени, эссеист и писатель Думитру С. Панаитэску (Перпессиций), высоко ценивший произведения Караджале, отметил несхожесть романа с издаваемыми в этот период произведениями. Эту же мысль высказывает в своей критической статье, опубликованной в 1929 году на страницах журнала «Мысль», прозаик, эссеист, мемуарист Александру Бэдэуца. Он, в частности, с некоторым недоумением отмечает, что необычным и своеобразным кажется всё: от самого названия романа и до той дистанции, которую автор выстроил по отношению к современному обществу и даже к повседневной реальности. Действительно, в этот «золотой» для румынской литературы межвоенный период в Румынии выходят в свет такие значимые для мировой литературы произведения (многие из которых знакомы отечественному читателю по переводам на русский язык), как «Йон» (1920) и «Лес повешенных» (1922) Ливиу Ребряну, «На постоялом дворе Анкуцы» (1928) и «Чекан» (1930) Михаила Садовяну, «Последняя ночь любви, первая ночь войны» Камила Петреску (1930) и многие другие. На их фоне Матею Караджале стоит особняком: если его современники в основном сосредоточили свое внимание на социальных конфликтах и травмах войны, то автор романа «Вертопрахи Старого двора» обращается к маргинальной культуре Бухареста конца XIX века, он реконструирует быт ночных кабаков и разрушающихся усадеб, заменяя привычный реализм эстетикой упадка.

Сюжет романа вращается вокруг жизни персонажей в старом Бухаресте, их интриг, взаимоотношений, любовных историй и борьбы за выживание в жестоком мире. Неоднократно исследователи отмечали, что писатель мастерски передал характер Бухареста той эпохи, очарование «врат Востока», места, где встречаются Запад и Восток, где прошлое объединяется с настоящим. Однако для Караджале это не гармоничный союз, а болезненный разлом, у котором изящные манеры сталкиваются с балканской ленью и византийским коварством. «Жизнь проживаемая и жизнь воображаемая здесь сливаются воедино», – писал в статье, изданной в 1945 году, Николае Стейнхардт. Для современного читателя ощущение «воображаемой жизни» усиливается тем, что автор запечатлел течение жизни в местах, которые стерты сейчас с карты города. Благодаря скрупулезному подходу автора к точному обозначению исторических мест города, роман служит неким хранилищем утраченного Бухареста, фиксируя его облик до того, как он окончательно исчезнет под натиском новой эпохи.

При этом не только материальный мир подвергается изменениям, но и духовный мир героев испытывает кризис, отражая переход от сословной этики прошлого к неопределенности современного общества. Главные герои романа: Пашадиа, Пантази и Пиргу – неразлучные спутники, представители различных слоев, каждый из которых олицетворяет определенные черты румынского общества. Караджале мастерски показывает их слабости и амбиции, особенно искусно представлены образы темных сторон их личностей, стремящихся к богатству и статусу, сталкивающихся с моральными дилеммами и внутренними конфликтами. Пашадиа и Пантази, разочарованные жизнью, потеряв ее смысл, пытаются найти его в чувственных наслаждениях, одновременно тоскуя по былым идеалам. Предчувствуя конец, проявляя аристократическую гордыню и отвращение к обществу, один из героев – Пашадиа – завещает уничтожить после своей кончины загадочные рукописи своего «великого произведения». Примечательно, что Пашадиа, как утверждает автор-повествователь, «писал строки, достойные самого Тацита» и для создания этого уникального труда приобрел перо кардинала де Реца и чернила Сен-Симона.

Если образы Пашадиа, Пиргу и самого повествователя воплощают в романе благородную меланхолию и верность эстетическим идеалам прошлого, то фигура Горе Пиргу выступает полным антиподом этих утонченных натур, являясь олицетворением торжествующей посредственности и цинизма новой эпохи. В отличие от своих спутников Пиргу уже полностью адаптирован к новой реальности, где маргинальная среда выходит на передний план жизни. Для своих друзей он становится проводником по самым злачным местам Бухареста. Пиргу не просто сопровождает героев, он символизирует неизбежное поглощение духовного поиска агрессивной обыденностью. Это образ беспринципного дельца и манипулятора, для которого распад старого мира становится не трагедией, а естественной средой обитания и ресурсом для продвижения.

В своем анализе общества и его недостатков Матею Караджале использует ретроспективный подход. Возрождение прошлого через воспоминания позволяет по-новому интерпретировать традиционные мотивы руин. Тоска по прошлому, характерная для пассеизма, тесно связана с темой упадка аристократии. Эта скорбь часто выражается в биологических терминах, подразумевая неуклонное вырождение: от физической немощи до утомленности жизнью и танатофилии. Читателю предоставляется возможность проследить за инволюцией аристократического духа, путь от евгенического витализма и мощи первоначального воина к астенической меланхолии и гедонизму последних отпрысков рода. Воображаемые странствия в далекое пространство «сумеречного века» аристократизма, исторические реалии, биографические данные о значимых фигурах минувших эпох, генеалогические повествования, хроника событий, а также использование историзмов и архаизмов в качестве стилистических приемов являются составляющими пассеизма, элементы которого переплетаются с мотивом руин и вестиментарной семиотикой (знаковой системой одежды). В книге «Искусство румынских прозаиков» Тудор Виану отмечает, что автор романа строит свое произведение на контрасте, который проявляется как в описаниях Бухареста, так и в портретах персонажей. Еще один фундаментальный стилистический прием, на который опирается автор, – аллюзия, способствующая не только созданию образов романа, но и загадок для читателей и исследователей творчества Караджале. Так, мифологические аллюзии указывают на эстетику образа жизни, напоминают об элегантности «галантного века», подчеркивают древнее происхождение рода персонажей.

«К какому литературному направлению можно отнести прозу М. Й. Караджале? – пишет известный литературный критик, писатель и литературовед Дж. Кэлинеску. – Скорее, к группе сюрреалистов. Его сходство с Эдгаром По, стремление к подлинности, отказ от всякой выдумки, цвет раскаленного неба, вихрь видений, погружение в непостижимое, изначальное, исконное, ставят автора в один ряд с такими писателями, как И. Виня, И. Барбу, в целом с поэтами обскура». Рассуждая об оригинальности творчества Матея Караджале, Дж. Кэлинеску видел в нем «проводника (и, возможно, первого) литературного балканизма, этой обильной смеси непристойных фраз, сладострастных порывов, осознания отважной и туманной генеалогии, всего того, что было очищено и увидено с высоты высшим разумом». В то же время современные исследователи творчества Караджале находят в нем глубоко романтическую основу в повторяющихся темах и мотивах, таких как меланхолия, бунт, ночной хронотоп, демонизм, одиночество, уход в мечты.

Творчество Караджале с самого начала оказало значительное влияние на современников. В литературной среде еще в тридцатые годы прошлого века был введен термин «матеизм» для обозначения круга последователей и знатоков наследия писателя. С момента своего появления роман стал одной из тех книг, вокруг которых формируется своего рода «культ». Талантливый румынский поэт Ион Барбу, главный инициатор этого «матеистского» культа, посвятил своему другу стихотворение «Протокол одного клуба», позволив себе ономастическую игру с именем евангелиста Матфея и сочинением Матея Караджале: «Наше бытие строится твоим писанием, Матей!» Интерес к творчеству автора не был утрачен и в послевоенные годы, даже тогда, когда не появлялось на свет ни одного издания романа, и усилился к концу 1960-х годов, как реакция на официальную, политизированную и по своей сути неэстетичную культуру того времени. По словам литературоведа Матея Кэлинеску, автора книги «Матею Караджале: новые прочтения», «в Бухаресте, в мрачном десятилетии 1950–1960-х годов, чтение „Вертопрахов“ стало для меня частью тайной повседневной жизни, параллельной другой, наполненной коммунистической пропагандой…».

В 2000–2001 годах журнал «Культурный обозреватель» (Observator Cultural ) провел опрос среди критиков, литературоведов и писателей для составления рейтинга десяти лучших румынских романов XX века. Из ста двух респондентов большинство поставили роман «Craii de Curtea-Veche» на первое место в списке наиболее значимых произведений столетия. Сегодня роман входит в школьную программу и привлекает новых читателей за пределами учебных заведений благодаря уникальному стилю и особой атмосфере ушедшей эпохи.

Мария Рыжова