Медичи. Владыки Флоренции Маттео Струкул, Ирина Аванесян, Светлана Воловик Козимо Медичи присягает умирающему отцу жить сдержанно, но быть твёрдым в час нужды. В ту же ночь брат Лоренцо подбрасывает страшное подозрение: Джованни отравили, и яд найден в стенах родного дома. Теперь Козимо должен управлять банковской империей, удерживать политический баланс в Флоренции и вычислить убийцу среди близких — не нарушив отцовского завета о мерности и не подставив семью под удар влиятельных врагов. Между долгом и жаждой мести он ищет дорогу, по которой Медичи станут не просто богатыми, но владыками города. ==================== Matteo Strukul Matteo Strukul I MEDICI: UNA DINASTIA AL POTERE Copyright © Newton Compton editori s.r.l., 2016 I MEDICI: UN UOMO AL POTERE Copyright © Newton Compton editori s.r.l., 2016 All rights reserved Печатается с разрешения автора и литературного агентства BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A. Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Littera за содействие в приобретении прав. © С. Б. Воловик, перевод, 2026 © И. М. Аванесян, перевод, 2026 © Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука® ---------- От автора От автора Написание исторической тетралогии, такой как эта, предполагает, как легко можно понять, безумное и отчаяннейшее, как сказал бы Джакомо Леопарди, изучение материала, потому что каждая деталь, каждая сцена, каждая характерная черточка и традиция той эпохи должны быть изучены, обдуманы и реконструированы задолго до того, как их можно будет облечь в слова. Не будет излишним напомнить, что рассказ о деяниях Медичи влечет за собой, учитывая временные рамки, повествование о периоде, включающем в себя почти три сотни лет: с начала XV века и до XVIII века; и это только то, что касается эпохи, когда Медичи правили во Флоренции, иначе хронологические рамки были бы намного шире. Этот факт определил неизбежный выбор: первый роман посвящен фигуре Козимо Старшего (Cosimo il Vecchio), второй – Лоренцо Великолепному, третий – Катерине Медичи, королеве Франции, четвертый – Марии Медичи, первой королеве-консорте Франции. Придерживаясь подобного подхода к рассмотрению событий, я счел уместным избрать форму повествования, разбитую на картины. Это показалось мне единственной возможностью, позволяющей охватить большой промежуток времени, не опасаясь потерять нить изложения. Сюжетная линия этой серии книг строилась на внимательном и неоднократном прочтении «Истории Флоренции» Никколо Макиавелли («Istorie Fiorentine» di Niccolo Machiavelli) и «Истории Италии» Франческо Гвиччардини («Storia d’Italia» di Francesco Guicciardini). Выбор был продиктован желанием придерживаться летописей, позволяющих максимально приближенно передать язык, настроение и дух времени. К этому послужившему отправной точкой подходу я добавил, чтобы подкрепить и оживить мои рассуждения видами площадей и куполов, соборов и дворцов, несколько «паломничеств» во Флоренцию – потому что это место и есть История. И к слову о куполах: только первая глава, в которой речь идет о строительстве чуда ренессансной архитектуры, купола Санта-Мария дель Фьоре, работы над которым возглавлял Филиппо Брунеллески, потребовала тщательнейшего и глубокого изучения. Среди многочисленных монографий, к которым я обращался, упомяну работы Эудженио Баттисти «Филиппо Брунеллески» (Нью-Йорк, 1981) и Росса Кинга «Собор Брунеллески. История великого флорентийского собора» (Нью-Йорк, 2000). То же самое я мог бы сказать и о сражении при Ангьяри, еще один безусловно важный отрывок, описанный в первой книге, посвященной восхождению к власти Медичи. Признаюсь, я позволил себе здесь некоторую свободу, и вам при желании не составит труда узнать, в чем она состояла; это, наверное, единственная вольность, допущенная мною по отношению к истории. С другой стороны, автор должен же и придумывать что-то, и именно в этой смеси правдоподобия иinventio[1] заключается совершенно особенная магия, свойственная историческому роману. В любом случае военные техники и некоторые батальные сцены битвы при Ангьяри реконструированы автором очень тщательно и в строгом соответствии с источниками. Среди монографий, к которым я обращался, хотелось бы отметить Массимо Предонацци «Ангьяри 29 июня 1440 года. Сражение, иконография, наемные войска, геральдика» (Сан-Марино, 2010). Еще одним ключевым вопросом было изучение наемных войск и особых отношений, связывающих в эпоху Возрождения господ и наемных капитанов. Военное ремесло, цитируя Эрманно Олми, было широко распространенным и прибыльным в то время, по крайней мере для тех, кто обладал достаточной смелостью и беспринципностью, меняя хозяев. И в этом отношении для меня имела фундаментальное значение книга Гимела Адара «Истории о мерсенариях и капитанах удачи» (Женева, 1972). Кроме того, должен подчеркнуть, что вряд ли бы мне удались дуэльные и батальные сцены без изучения учебников по историческому фехтованию и в особенности книги Джакомо ди Грасси «Принципы безопасного использования оружия как для атаки, так и для нападения; использование приемов фехтования и методов самостоятельной тренировки для обретения силы, умения принимать верные решения, ловкости и быстроты» (Венеция, 1570) и Франческо ди Сандро Альтони «Дуэль. Трактат об искусстве фехтования» (ред. Алессандро Ваттистини, Марко Рубболи, Якопо Винни; Сан-Марино, 2007). Что не помешало мне добавить к традиции немного современных ноток, поэтому термины использованы не всегда в своем привычном значении. Надеюсь на ваше снисхождение и прощение. Также и в части того, что касается временной последовательности моей подачи: я предпочел прибегнуть к приемуcosmesi[2] , жертвуя иногда точностью для облегчения чтения и понимания… однако, надеюсь, читатель простит мне эти небольшие огрехи. ---------- Книга 1. Вхождение во власть [3] Книга 1. Вхождение во власть [3] Сильвии Февраль 1429 1. Санта-Мария дель Фьоре Он устремил взор в небо. Казалось, там рассыпали лазуритовую пыль. На мгновение ощутил, как мысли начинает вытеснять стремительно подступающее головокружение. Опустил голову, огляделся. Его внимание привлекли каменщики: они готовили раствор для кладки, смешивая известь с белым песком реки Арно. Некоторые, примостившись на устроенных между внутренним и внешним сводами перегородках, на скорую руку завтракали. Трудились на износ, от зари до зари, нередко мастерам случалось проводить на стройке дни и недели напролет и спать посреди строительных лесов, мраморных плит, кирпичей и кусков штукатурки. Более чем в сотне локтей от земли. На деревянных мостках, похожих на черные острые зубы сказочного чудовища, Козимо появился неожиданно. Передвигался он осторожно, внимательно следя за тем, чтобы не оступиться. Когда-то, в самом начале работ, этот непривычный вид сверху на такой знакомый город завораживал его, ошеломлял. Он медленно приблизился к основанию строящегося купола – барабану, как его называли архитекторы и старшие над мастерами. Окинул взглядом площадь у собора: собравшиеся там жители Флоренции, вытаращив от изумления глаза, разглядывали Санта-Мария дель Фьоре. Чесальщики, торговцы, мясники, крестьяне, женщины легкого поведения, трактирщики, странствующий люд – все они словно застыли, вознося в небеса немую молитву, дабы проект Филиппо Брунеллески наконец воплотился. Долгожданный купол уже начинал обретать форму, и преуспеть в этом, наверное, мог лишь этот безумный золотых дел мастер с залысинами, гнилыми зубами и взрывным темпераментом. Козимо увидел его: тот, словно неприкаянный, бродил среди нагромождений строительных материалов и сложенных столбиком кирпичей – погруженный в свои мысли, с почти отсутствующим взглядом, однако на самом деле во власти никому неведомых вычислений и расчетов. Лицо его лучилось: глаза были такие светлые, что походили на капли алебастра, искрившиеся на белой, забрызганной краской и строительной крошкой коже. Из этого часто случавшегося состояния отрешенности зодчего вывела песнь молотков. Это не покладая рук трудились кузнецы. Отовсюду доносились голоса, раздающие советы и указания. Козимо глубоко вдохнул, перевел взгляд вниз, к основанию восьмиугольной конструкции. Там, не останавливаясь, крутилась вокруг своей оси придуманная Филиппо Брунеллески гигантская лебедка. Приводили ее в движение два вола на цепи. Ведомые молоденьким подмастерьем, они флегматично и беззвучно шествовали по кругу и этим вращательным движением запускали в действие зубчатые колеса и шестеренки, что находились в центральной части лебедки, и таким образом отрывали от земли тяжеленные каменные плиты, поднимая их на такую высоту, куда иным способом доставить их было бы совершенно немыслимо. Брунеллески изобрел удивительные машины, спроектировал их, пригласил лучших мастеров и, не давая им отдыха, получил целый арсенал невиданных доселе механизмов, благодаря которым можно было поднимать и перемещать в точно заданные места мраморные плиты, части деревянных ребер и «цепей» для устройства поперечных колец, десятки мешков с песком и известковым раствором. Козимо, наблюдавшему за размахом и слаженностью работ, хотелось крикнуть во всю мощь легких – дать выход радости и удовлетворению. Никто прежде и помыслить не мог о подобном восьмигранном куполе, никто! Перекрыть пространство длиною в шестьдесят два локтя уже казалось чудом, а здесь пролет, над которым возводили спроектированную Филиппо конструкцию, был еще больше, да и к тому же не имел каких-либо видимых опор. Никаких внешних контрфорсов, ни встроенного деревянного каркаса, как предлагал его предшественник Нери Фьораванти. В Опера-дель-Дуомо [4] , заказавшей строительство купола, увидев проект, от изумления открыли рты. Брунеллески был гением или безумцем. Хотя, может, и то и другое. А Медичи приняли с распростертыми объятиями и его гениальность, и его безумие! И первым – Козимо. Он улыбнулся при мысли об этой своей отчаянной смелости и подумал, что возведение сего величественного свода станет значимым событием не только для города, а и лично для него. И, судя по тому, что происходило наверху, было от чего прийти в безудержный восторг, особенно наблюдая, как с каждым днем восьмигранная громада тянется ввысь, – что-то вроде сошедшей с ума Вавилонской башни, меж платформ и помостов которой суетилось бесчисленное множество мастеров: возчики, каменщики, канатчики, плотники, кузнецы, а еще трактирщики, что подвозили вино, и даже повар: он выпекал здесь же свежий хлеб – его раздавали во время коротких перерывов рабочим. Некоторые сейчас взбирались по подвесным деревянным лесам, другие трудились на плетеных ивовых платформах, которые, возвышаясь над крышами окрестных домов, казались птичьими гнездами – словно люди просили аистов помочь им воплотить в жизнь сие грандиозное творение. – Что скажете, мессер Козимо? Тонкий, но твердый голос принадлежал Филиппо. Козимо почти рывком обернулся и оказался лицом к лицу с худым, похожим на призрак Брунеллески. Глаза его лихорадочно блестели; из одежды – только красная туника. Взгляд беспокойный – смесь гордости и враждебности, свидетельствующие о бунтарском и взрывном характере, – который тотчас же смягчался, как только гениальный зодчий видел перед собой человека выдающегося ума. Козимо не знал, относил ли его самого Брунеллески к этой когорте, однако то, что он являлся старшим сыном Джованни Медичи, родоначальника семьи, которая без каких-либо условий поспособствовала финансированию и строительству купола и более других благоволила кандидатуре зодчего, сомнению не подлежало. – Хочу внести ясность: до завершения еще далеко. Самое главное, мессер, – дабы мне было дозволено работать. – Пока среди главных меценатов этого чудо-купола будут Медичи, тебе ничего не грозит. Вот тебе мое слово, Филиппо. Вместе начали, вместе и закончим. Брунеллески кивнул: – А я уж постараюсь выполнить купол как предусмотрено проектом – согласно классическим архитектурным канонам. – Не сомневаюсь, друг мой. Взгляд Филиппо, пока он разговаривал с Козимо, блуждал по сторонам: с каменщиков, которые готовили раствор и укладывали один на другой кирпичи, переходил на кузнецов, чьи молотки стучали без устали; даже возчики, что внизу, на площади перед собором, перевозили на телегах мешки с известью, не ускользали от его внимания. В левой руке зодчий сжимал листок пергамента с одним из многочисленных подготовительных чертежей. В правой руке – долото. Кто знает зачем и что у него на уме. Но таков уж он был. Брунеллески, кивнув на прощание, так же внезапно, как появился, скрылся между деревянными балками и внутренним куполом, словно это колоссальное и беспокойное творение, пышущее жизнью и фонтанирующее энергией, поглотило его. А Козимо теперь мог видеть лишь внушительных размеров деревянные арки и слышать голоса, сопровождавшие подъем очередного груза лебедкой. Вдруг за его спиной раздался резкий, срывающийся от волнения голос: – Козимо! Он, опершись об опоры помоста, обернулся и увидел, как к нему приближается его брат Лоренцо. Козимо не успел даже поздороваться с ним. – Козимо, наш отец умирает. 2. Смерть Джованни де Медичи Едва он переступил порог комнаты – к нему, со следами слез на прекрасных темных глазах, устремилась Контессина. На ней было надето простое черное платье и тонкая, почти невесомая вуаль. – Козимо… – прошептала она, оборвав фразу на полуслове, словно все силы ей приходилось употреблять, чтобы сдерживать плач. Ей хотелось быть сильной для любимого супруга. И у нее это получилось. Козимо обнял ее. Через мгновение она высвободилась из объятий. – Иди к нему, – произнесла, – он тебя ждет. Козимо повернулся к Лоренцо и, первый раз за день, посмотрел ему прямо в лицо. С той минуты, как они спустились по строительным лесам к основанию собора Санта-Мария дель Фьоре и потом стремглав неслись к Виа Ларга, где над окрестными домами гордо возвышалась крыша палаццо Медичи, брат находился рядом. Лоренцо кусал белоснежными зубами губы. Козимо видел, как он подавлен. И как невероятно хорош собой: казалось, обстоятельства не властны над его красотой, однако сейчас лицо брата омрачала печать страдания, а под бездонными зелеными глазами залегли темные круги. Ему не мешало бы отдохнуть, пронеслось в голове у Козимо. В последние дни, когда отец занемог, Лоренцо, не щадя сил и времени, взвалил на себя все заботы о банке. Человек деловой и прагматичный, не очень расположенный к искусствам и философии, однако с умом, бесспорно, живым и находчивым, при любой нужде он, нимало не колеблясь, брал на себя все семейные заботы и хлопоты. Козимо же, вместе с Опера-дель-Дуомо целиком посвятил себя куполу, возводимому над собором Санта-Мария дель Фьоре: следил за строительством и ходом работ. В семье ему отводилась роль стратега и политика; и в том и в другом он в полной мере проявлял себя щедрым меценатом и ценителем искусств. И хотя заказ на сооружение купола был совместным и, строго говоря, относился к ведению сугубо Опера-дель-Дуомо, вряд ли во Флоренции нашелся бы хотя один житель, который не знал, с каким жаром Козимо поддержал, а потом и всячески содействовал победившему в конкурсе Филиппо Брунеллески. Именно Козимо щедро выделял семейные средства, дабы финансировать сие совершающееся на глазах у всех чудо зодчества. Козимо обнял брата. Вошел в опочивальню. Стены комнаты были обиты темной парчой. Тяжелые шторы на окнах задернули, так что контуры предметов едва различались в слабом и тусклом свете. Лишь блики от золотых подсвечников выделялись яркими пятнами. В воздухе стоял удушливый запах оплавившихся свечей. Увидев потухший взгляд отца, его затуманенные смертью глаза, Козимо ясно осознал, что поправить уже ничего нельзя. Джованни де Медичи, человек, благодаря которому семья оказалась на самой высокой ступени в городской иерархии, покидал этот мир. Его лицо, всегда такое решительное и непреклонное, казалось, внезапно накрыла серая, невесомая пелена слабости – бесплотная тень осознанного смирения, делавшая Джованни совсем непохожим на того властного человека, каким его знали. Именно это поразило Козимо более всего. Он не мог поверить в то, что лихорадка могла так скоротечно и с такой жестокостью поразить всего несколько дней назад сильного и полного решимости отца. Посмотрел на мать: она сидела рядом с умирающим, держа его за руку. И хотя страдание наложило отпечаток на ее неброскую миловидность, Пиккарда была по-прежнему хороша собой: длинные черные ресницы с переливающимися на них, будто жемчужинки, слезами, плотно сжатые, алые, словно окровавленное лезвие кинжала, губы. Она прошептала его имя и умолкла – такими бесполезными казались ей любые слова. Козимо перевел взгляд на отца и вновь задумался о настигшей того так внезапно и без какой-либо видимой причины болезни. А блуждающий взор Джованни остановился наконец на сыне, словно он только сейчас заметил его присутствие; в глазах мелькнули непокорные искорки. Даже ослабленный недугом, отец не желал сдаваться. Именно в это мгновение отличавшая его твердость духа придала ему, пусть даже в последний раз, сил. Опершись на локти и тяжело дыша, Джованни приподнялся и сел на постели, откинувшись на пуховые подушки, которые заботливо подоткнула ему под спину Пиккарда. Козимо, давший себе клятву быть сильным, когда подойдет роковой час, не смог сдержать слез. Однако, устыдившись своей слабости, вытер глаза тыльной стороной ладони. Приблизился к отцу. Перед тем как оставить этот мир, Джованни хотел дать последний наказ. Он почти вплотную придвинулся к Козимо. Старший Медичи не сводил темных глаз с сына. В бликах дрожащего света свечей погруженной в полумрак комнаты они сверкали, будто пуговицы из оникса. Голос патриарха, когда он заговорил, звучал глухо и мрачно, словно тревожные раскаты далекого грома: – Сын мой, обещай, что не посрамишь меня на политическом ристалище. Что жить будешь в сдержанности. Как простой житель Флоренции. Однако что в нужный час тебе достанет твердости действовать, как должно. Слова слились в единый поток, и все же Джованни, собрав оставшиеся в эти последние мгновения земной жизни силы, произнес их отчетливо и ясно. Козимо посмотрел в глаза отца, утонув в его темных, сверкающих зрачках. – Обещай мне, – теряя силы, настойчиво повторил Джованни. Его пронизывающие насквозь глаза, казалось, хотели подчинить взгляд сына, а изгибы плотно сжатых губ подчеркивали исполненное решимости и серьезности выражение его лица. – Обещаю, отец, – прерывающимся от волнения голосом без тени колебаний ответил Козимо. – Теперь я могу умереть с миром. Вымолвив последние слова, Джованни закрыл глаза. Скорбные складки на лице наконец разгладились – слишком долго длился этот поединок со смертью, пока он ждал своего обожаемого сына, дабы передать ему свой наказ. В котором заключалось все, чем он жил и дышал: преданность своему городу и народу, умеренность и сдержанность в быту – богатств и возможностей безграничных напоказ не выставлял – и, конечно же, упрямая, а порой безжалостная решимость. Рука его сделалась холодной; а Пиккарда разразилась рыданиями. Джованни де Медичи оставил этот бренный мир. Козимо обнял мать. Почувствовал, как она слаба и беззащитна. По лицу его покатились слезы. Потом, нашептывая ей тихонько слова поддержки, разомкнул объятия, приблизился к отцу и закрыл ему глаза, навечно погасив еще недавно пламенеющий, полный жизни взгляд. Лоренцо послал за священником, дабы тот совершил последний обряд. Потом, увидев, что Козимо выходит, последовал за ним. Казалось, он никак не мог решиться заговорить с братом: боялся побеспокоить, однако Козимо сам кивнул ему, показывая, что готов выслушать. – Говори, что за неотложные дела у тебя? – По правде говоря, речь идет о нашем отце. Козимо удивленно поднял брови. – Я подозреваю, что его отравили, – так, чтобы никто из окружающих не услышал, произнес Лоренцо. Это внезапное откровение поразило Козимо, словно удар молотом. – Что? Как ты смеешь утверждать такое? – схватив Лоренцо за ворот, произнес он. Тот, предвидя подобную реакцию, сжал его руки. – Не здесь, – произнес он, понизив голос. Козимо тотчас сообразил. Он вел себя словно незрелый юнец. Отпустил брата. – Выйдем, – бросил коротко. 3. In cauda venenum [5] Воздух в саду был еще прохладным. На календаре – двадцатое февраля, и, хотя уже близилась весна, казалось, что небо не желало расставаться со своим мрачным нарядом, а в порывах стылого ветра над палаццо Медичи ощущалось дыхание смерти. Из фонтана, устроенного в самом центре hortus conclusus [6] , били струи студеной воды: они отскакивали серебристым бисером от бортиков, а на поверхности чаши тут и там появлялась ледяная корочка. – Ты понимаешь, о чем говоришь? Козимо был в ярости. Он только что потерял отца, а сейчас вынужден выслушивать нелепые инсинуации о заговоре. Хотя чему удивляться? Отец обладал огромным влиянием, да и врагов себе нажил немало; а Флоренция, всем известно, являла собой гремучую смесь: квинтэссенция величия и власти, с одной стороны, и змеиное логово изменников – с другой, где семействам, имеющим значительные капиталы и влияние, не доставляло большой радости наблюдать за стремительным взлетом человека, которому за каких-то двадцать лет удалось создать целую финансовую империю, чьи банки-филиалы открывались не только во Флоренции, но и в Риме, и в Венеции. Раздражало завистников и то, что отец всегда гордился своим простым происхождением и не желал отказываться от корней; к тому же банк Медичи не только не вступал ни в какие альянсы с влиятельными и знатными семействами, но и предпочитал окружать себя людьми обычными, держась в стороне от политики и высоких должностей. Визиты Джованни в палаццо делла Синьория [7] можно было перечесть на пальцах одной руки. Козимо покачал головой. В глубине души он и сам понимал, что предположения брата не беспочвенны. Однако если все обстояло так, как утверждал Лоренцо, то кто мог совершить подобное злодейство? И самое главное, как случилось, что яд оказался на столе отца? Поискал взглядом светлые, живые глаза брата. Замер на долю секунды, словно позволяя тому прочесть в своих бездонных, черных глазах терзающие его сомнения и призывая говорить. – Не знаю, верно ли я поступил, поделившись с тобой, – все это по большей части лишь мои догадки, – начал Лоренцо. – И хотя у меня есть только одно доказательство, сомнения не оставляют меня – слишком уж внезапно и стремительно все произошло. – В этом ты полностью прав. Однако как такое могло случиться? – воскликнул Козимо. – Яд, о котором ты говоришь, в еду мог положить только кто-то из домашних! Отец в последнее время из дому не отлучался, а даже ежели бы и вышел, не стал бы есть или пить вне родных стен. – Да, я понимаю. Именно по сей причине, повторюсь, все это – лишь мои подозрения. А с другой стороны, врагов у Джованни было предостаточно. И еще: я в самом деле пытался убедить себя, что мои домыслы – сплошное безумие, плод разыгравшегося воображения, однако вот что я нашел. Лоренцо держал в руках гроздь темных ягод. Крупные, блестящие, они походили на черные жемчужины – соблазнительные и притягательные. Козимо недоуменно взглянул на брата. – Красавка, – произнес Лоренцо. – Растение с темными цветками и ядовитыми плодами. Растет в полях, часто рядом с древними развалинами. Однако, как это ни странно, сию гроздь я нашел здесь, в нашем доме. Открытие потрясло Козимо. – Ты понимаешь, что означают твои слова? Ведь если это так, получается, человек, вхожий в наш дом, строит козни против семьи Медичи. – Еще одна причина, дабы держать подозрения при себе. – Да уж, – согласился Козимо, – возразить нечего, однако сие все равно не помешает нам докопаться до истины, даже если истина окажется невыносимо жестокой. Уповаю на то, что подозрения наши несостоятельны, потому как иначе, клянусь, Лоренцо, я своими руками покараю того, кто повинен в смерти отца. Козимо вздохнул. Ощутил, как нелепо звучат эти пустые угрозы и к тому же порождают в нем столь острое чувство беспомощности и потерянности, что ему едва удавалось с ним справляться. – Не думаю, что во Флоренции сложно раздобыть подобного рода яд. Ты так не считаешь? – В словах Козимо звучала обеспокоенность, потому как было горько признать, что в их городе лишить кого-то жизни не составляло труда. А учитывая огромное состояние, наследником которого он являлся, впредь ему следовало вести себя вдвойне осторожно. – У любого мало-мальски толкового аптекаря имеются в запасе ядовитые травки, и приготовить из них снадобье или отвар – пустяковое дело. Козимо обвел взглядом внутренний двор. Серый, пустынный – совсем как это зимнее утро. Вьющиеся по стенам растения напоминали мрачную, трепещущую на ветру паутину. – Хорошо, – произнес после недолгого раздумья, – поступим так. Ты проверишь, справедливы ли наши догадки касаемо отравления. Домашних посвящать не будем. Надлежит истребить всякую тень подозрений, либо облечь их достоверность в форму. Если же и впрямь отец умер не своей смертью, я желаю взглянуть в глаза человеку, лишившему его жизни. – Непременно, брат, я не успокоюсь, покуда этот аспид с человеческим лицом не получит имя. – Да будет так. Однако надо возвращаться – нас, наверное, уже заждались. Лоренцо кивнул, и они вошли в дом. А на сердце тяжелым камнем давило мрачное предчувствие. 4. Последняя воля Во дворце для прощания с покойным и чтения молитв устроили зал. Отдать последнюю дань Джованни приходили представители самых влиятельных семей Флоренции. Даже те, кто при жизни считал его заклятым врагом. Среди последних, конечно, Альбицци, негласные хозяева города. Лицо Ринальдо [8] , как всегда, выражало презрительное высокомерие. И все же избежать прощального визита он не мог. Два дня в палаццо Медичи тянулся непрерывный поток людей из самых именитых и уважаемых семейств города. После того как все закончилось и торжественно, но без излишней помпы, отслужили похоронную мессу, Козимо, Лоренцо и их супруги собрались в одном из залов дворца, дабы выслушать последнюю волю отца. Иларионе де Барди, поверенный семьи и близкий друг и душеприказчик Джованни, только что вскрыл печати на свитке и готовился огласить последнюю волю усопшего. Лоренцо выглядел озабоченным. Казалось, его одолевали какие-то мрачные мысли. Наверняка ему что-то удалось узнать, подумал Козимо. Очень скоро они обсудят, как продвигается дело. А тем временем Иларионе начал читать: – Дети мои, единственные мои наследники, посланием сим извещаю вас, что решил я не составлять завещания, потому как уже давно поставил вас себе в помощь на руководство банком, поручив вам дела, касаемые управления оным и всякой иной деятельностью. Знаю, что время, означенное мне волей Господа нашего в день появления моего на свет, истекло, и не покривлю душой, если скажу, что умираю в спокойствии, потому как вас оставляю в здравии, достатке и благополучии, а также в силах и возможностях жить во Флоренции достойно и честно, как и приличествует вам, в кругу друзей и при полной их поддержке. Чувствую, что могу сказать – смерть меня не страшит, потому как понимание имею твердое и ясное о том, что не обидел никого при жизни, а и паче того, по мере возможностей моих, дела благие вершил и нуждающимся помощь оказывал. Посему призываю и вас поступать так же. И коли жить вы желаете в уважении и без страха – надобно блюсти законы, не отбирать у ближнего принадлежащего ему по праву, и тогда зависть людская и опасности обойдут вас стороной. Говорю сие, дабы запомнили вы крепко-накрепко: там, где начинается свобода других, ваша – заканчивается, а и потому еще, что ненавидит человек не за то, чего ему не дадено, а за то, что у него отнято. Посему пекитесь о своих делах – и воздастся вам за труды, да во сто крат боле, нежели тем алчным и до чужого добра охочим, что состоянья свои на ветер пускают, а под конец жизни существованье влачат жалкое и безрадостное. Уверен я, что лишь в соблюдении сих простых правил здравого смысла мне удалось – вопреки проискам недругов, поражениям и разочарованиям, омрачающим порою нашу жизнь, – не только сохранить репутацию мою в этом городе незапятнанной, а и даже укрепить ее. Не сомневаюсь я, что, следуя сим советам, сохраните вы и умножите вашу. А коли предпочтете вести себя иным манером, так с той же уверенностью скажу, что конец вас ожидает печальный, и схож он будет с концом тех, кто и свою жизнь погубил, и на близких своих навлек все мыслимые несчастья. Благословляю вас, дети мои. Иларионе замолчал. По лицу Пиккарды текли слезы. Плакала она беззвучно, только на щеках оставались влажные дорожки. Достала платок из тончайшего льна, вытерла глаза. Она не вымолвила ни единого слова: ей хотелось, чтоб воля и слова Джованни подольше оставались в воздухе, чтоб отпечатались в памяти и стали для сыновей непреложным кодексом поведения. После недолгой паузы Иларионе задал, казалось бы, очевидный, однако совершенно справедливый вопрос: – Теперь, когда воля Джованни исполнена, я спрашиваю вас: как мы поступим с банком? Слово взял Козимо. – Для начала созовем всех факторов [9] – пусть они прибудут во Флоренцию с докладом о том, как обстоят дела в наших филиалах в Италии. Заняться этим я прошу тебя, Иларионе. Поверенный семьи Медичи с достоинством кивнул. После чего откланялся и покинул зал. Пиккарда, ожидавшая Козимо в домашней библиотеке, встретила его пристальным и твердым взглядом; обычно это означало, что она собирается сообщить что-то важное. Мать сидела в изящном, обитом бархатом кресле. В камине потрескивали раскаленные докрасна угли, и время от времени к кессонному потолку, словно мятежные светлячки, устремлялись искорки. Длинные, теплого каштанового цвета волосы Пиккарды поддерживал расшитый, отделанный по краю жемчугом чепец; ниспадающий на плечи капюшон переливался золотыми нитями и драгоценными каменьями. Подбитая мехом чоппа [10] цвета лазурита – близкого к насыщенному индиго, – выгодно оттенявшая ее темные глаза, была туго повязана великолепным серебряным поясом. Ей приходилось придерживать руками тяжелые складки наряда – сей невольный жест со всей очевидностью указывал на впечатляющее количество роскошной ткани, пошедшей на изготовление платья. Манжеты длинных, расширяющихся в локте и тем напоминающих формой птичий зоб рукавов, как и пояс, были украшены серебряным шитьем и имели разрез, через который проглядывали узкие рукава гамурры [11] из серого тисненого бархата, на изготовление которых, без сомнений, потребовалось немало долгих часов кропотливейшего труда. Даже несмотря на тяжесть и горечь утраты, Пиккарда была прекрасна и полна решимости поговорить с сыном – дабы увериться, что он в полной мере осознаёт, какая ответственность ложится теперь на его плечи. Конечно, Козимо неглуп, однако для человека, которому надлежало распоряжаться огромным наследством, страстное увлечение искусствами и художниками могло стать, по ее мнению, помехой. А потому Пиккарда не могла позволить, чтобы меж ней и сыном оставались недомолвки или недопонимания. Она желала убедиться – Козимо осознаёт, что его ожидает. – Сын мой, – начала она, – сказать яснее и с большей любовью, нежели сделал твой отец, невозможно. И все же уверена я, что, находясь на смертном одре, дал он тебе и другие наказы. Флоренция – она как своенравный племенной жеребец: при всем своем великолепии нуждается в твердой руке. Каждый день. И на пути своем ты встретишь не только тех, кто готов помочь и поддержать твои начинания, но и бездельников и негодяев, готовых без колебаний перерезать тебе горло, а еще и врагов: хитрых, изощренных, которые попытаются воспользоваться твоей честностью и добрым сердцем. – Я не так неискушен, матушка, – возразил Козимо, подумав о том, как недалеки от истины ее слова. – Позволь мне продолжить. Знаю, что ты не таков и что стараний для процветания семьи приложил немало, однако со смертью Джованни все усложняется, сын мой. Не сомневаюсь, ты найдешь свою дорогу и сумеешь пройти по ней, не поступившись убеждениями и не нарушив отцовской воли. Я лишь прошу тебя не сворачивать с верного пути, а для того в поступках и деяниях своих взять за пример стоиков, сие означает – стремиться к общему благу, соблюдать во всем умеренность, также не ставить себя выше рядовых граждан и не кичиться тем, что имеешь. Знай, что отныне я всегда буду рядом, и главнейшей моей заботой станет – следить, дабы семья наша тебе во всем поддержку оказывала. Однако помни: хоть банк наш и процветает, а род Медичи уважаем и влиятелен, – коварных врагов у нас много. В особенности говорю я о Ринальдо дельи Альбицци. Остерегайся иметь с ним дело, от интриг его политических держись подальше. Помни – человек он безжалостный и в средствах неразборчивый. Амбициям его границы неведомы, и я уверена – он ничем не погнушается, лишь бы тебе навредить. – Я буду настороже, матушка, и сумею постоять за себя. – Разумеется, можешь во всем положиться на брата. Я всегда считала, что характеры ваши и душевный склад удивительно дополняют друг друга. Он – стремительный, порывистый; ты – рассудительный, взвешенный. Там, где Лоренцо действует, ты размышляешь и лишь затем, имея перед собой полную картину, предпринимаешь что-либо, – сия замечательная и полезная черта очень пригодится в жизни. Будьте всегда рядом, слушайте и уважайте мнение друг друга. Возвращаясь к тому, что тебя ожидает: старайся заниматься своими делами, однако помни – важно предвидеть шаги противника. Джованни всегда с невероятным упорством избегал участия в политической жизни города, я же, напротив, была с ним в этом не согласна. Полагаю, следует придерживаться золотой середины – оставаясь близким к народу, нашему давнему союзнику, не отказываться в то же время от политических должностей и ролей общественных: так и простому люду посодействуешь, и заботы сословия благородного уважишь, и поддержку влиятельных семей сохранишь. В общем, сын мой, хочу сказать, что, дабы поддержку себе обеспечить удвоенную, отстраняться более от политики нельзя. Козимо прекрасно понимал: советы матери мудры и справедливы. Почтительно кивнул. Однако Пиккарда еще не закончила. – Не мне тебе рассказывать, что Джусто Ландини, подстрекаемый, как говорят, Джованни ди Контуджи, поднял восстание в Вольтерре. И причины того кроются в Кадастре [12] , который приняли при поддержке твоего отца. Говорю сие, потому как мы не можем оставаться в стороне и должны сделать выбор. Рвение, с коим ты отдаешься работам по возведению купола, достойно всяческих похвал, однако и отстраняться от жизни политической долее нельзя – сие может дорого нам обойтись. Посему подумай и об этом. Я не прошу тебя уйти с головой в политику – такой внезапный интерес к делам общественным крайне насторожил бы Ринальдо дельи Альбицци, однако ж и позволить ему и его семье принимать все важные для города решения мы тоже не можем. Флоренция стоит на пороге войны с Вольтеррой, и наша позиция должна быть ясной. – С другой стороны, предать пополанов [13] и плебс [14] мы тоже не можем, – заметил Козимо. – Кадастр, горячо поддержанный нашим отцом, помог именно простым жителям Флоренции: ведь основное бремя налогов возложили на знать. – Однако Ринальдо дельи Альбицци так и не простил этого отцу. И сейчас мы не можем пойти против него – вот что я пытаюсь сказать тебе. – Знаю. Ринальдо расправляется с несогласными, потому пошел со своими людьми и Паллой Строцци против Джусто Ландини. – Именно. Твой отец встал бы на сторону нобилей [15] , однако сделал бы это, не принимая слишком категоричную позицию. И сделал бы правильно. Дать понять, на чьей мы стороне, – вот что сейчас важно. Говорю сие, дабы донести: ты более не можешь позволить себе жить по своей охоте, не держась ясной политической линии, а и тем паче разглашая свои намерения. А значит, не отрекаясь от того, о чем имел радение отец, тебе должно поддержать Флоренцию. Ведь Джованни стремился подчинить то, чем владеешь, – а значит, и то, чем жертвуешь на общее благо, – принципам пропорции, и в том не было ничего дурного. А посему я не вижу противоречия в том, чтоб поддерживать сей принцип и воспротивиться мятежу в восставшем против Флоренции городе. – Это мне известно, – вздохнул Козимо, – думаю, что – дабы не возникло ощущения, будто я в такой час желаю выделиться без меры, – все же примкну к знатным семействам, однако сохраняя в то же время наше положение защитников народа и всякого простого люда. Ведь если мы потеряем доверие обычных жителей, все, о чем радел отец, пойдет прахом. Пиккарда согласно кивнула. Козимо рассуждал здраво и взвешенно. Лицо ее озарила – пусть и проникнутая горечью утраты – улыбка. Однако не успела она вымолвить и слова, как в библиотеку ворвалась Контессина. Глаза ее были широко распахнуты, – казалось, в нее вселился дьявол. – Джусто Ландини… – закричала она срывающимся голосом. – Джусто Ландини мертв: убит Арколано и его приспешниками! [16] 5. Ринальдо дельи Альбицци – Наконец-то старик отдал богу душу, Медичи теперь не скоро оправятся. Ринальдо дельи Альбицци ликовал. В нарядном фарсетто [17] из зеленой парчи и кальцабраке [18] того же цвета он сидел в трактире небольшого постоялого двора. Палла Строцци поглядывал на него искоса: – К чему это ты ведешь? Полагаешь, сейчас самое время нанести удар по этим проклятым ростовщикам? Ринальдо, словно не слыша вопроса, поправил каштановые кудри. Снял кожаные перчатки и бросил их на деревянный стол. Он не сводил хищно блестевших глаз с приближавшейся к ним прекрасной трактирщицы. Так и не удостоив ответом Паллу. Ринальдо нравилось заставлять ждать. Таков был его излюбленный способ подчеркнуть существовавшее меж ними, несмотря ни на что, различие. Семья Строцци влиятельная, слов нет, однако не настолько, как Альбицци. Да и сам Палла – всего лишь жалкий гуманист, бумагомаратель, пусть и не без способностей, однако совершенно никчемный. Дабы чего-то достичь, требовались напор и жажда крови, – а он напрочь лишен и того и другого. – Принеси-ка нам ногу ягненка, – обратился он к прекрасной трактирщице, – а еще хлеба и красного вина. Да поторопись – голодны мы после сражений изнурительных. Пока женщина, шурша подолом юбки, шла на кухню, Ринальдо нет-нет да и поглядывал на нее. Открытое лицо, длинные черные волосы, карие глаза с золотистыми крапинками. Что-то неуловимое в ее формах будоражило ему кровь. – Забавно видеть, как ты похваляешься воинскими подвигами, когда мы и пальцем не пошевелили… Полагаю, это составляет часть твоего сомнительного способа сражать наповал простолюдинок, – заметил Палла Строцци, в голосе которого звучали обиженные нотки. Он не выносил эту манеру Альбицци не отвечать. А случалось такое чаще, чем ему бы того хотелось. Вместо ответа Ринальдо улыбнулся. Перевел взгляд на сидящего напротив Паллу. – Мой славный Палла, – заговорил он, – начну издалека. Разве Совет Десяти [19] не поручил нам встать во главе войска в походе на Вольтерру, дабы подавить восстание, и разве не наладилось все без нашего вмешательства? Ведь ты же видел ее – голову Джусто Ландини, насаженную на кол! И помнишь, что подвигло Джусто восстать против Флоренции, разве нет? – Еще бы! – воскликнул Строцци. – Все из-за новых налогов, взимаемых по Кадастру. – Предложенному кем?.. – подначивал Ринальдо дельи Альбицци. – Джованни де Медичи. – Именно. – Однако расплата за неслыханную дерзость пришла Джусто от его же сограждан. Арколано со своими приспешниками отрубили ему голову. – Позволю себе добавить, что таким образом, как верно ты подметил, они избавили от грязной работы нас. Совесть наша чиста, как майское небо в ясный день, и к тому же мы увенчаны славой, потому как вернули Вольтерру под надежное крыло Флоренции. – Даже не шевельнув пальцем, – заключил Палла Строцци. – Точней не скажешь. Идем дальше, – продолжил Ринальдо. – Не секрет, что Никколо Фортебраччо прозябает в Фучеккьо, – сие так же верно, как и то, что именно Джованни Медичи более остальных во Флоренции ратовал за мир, и сей факт привел к тому, что Никколо оказался не у дел. Тебе есть что возразить? – Я же не безумец, – раздраженно отозвался Строцци, – однако не надо со мной играть, Альбицци. – Я и не думаю, ты сам скоро все поймешь. Итак: то, что восставшую Вольтерру благодаря хитроумно разыгранному мессером Арколано плану вернули Флоренции, obtorto collo [20] , сомнений не вызывает. – Если убийство Джусто Ландини позволительно именовать хитроумно разыгранным планом. Ринальдо раздраженно отмахнулся. Он не выносил притворного правдолюбия Паллы – к чему подчеркивать столь незначительные детали? – Глупости, – возразил он, – вряд ли мы вправе рассчитывать, что Флоренция станет нашей, если даже крови не готовы пролить. – Ну за этим-то дело не станет, Альбицци, я лишь предпочитаю называть вещи своими именами. – Палла прекрасно понимал, что, настаивая на своем, выведет собеседника из себя, и делал это намеренно. В конце концов, разве он не ровня Ринальдо: ни в чем ему не уступает. – Друг мой, давай не вдаваться в излишние тонкости. Прибереги свои уловки для других. Вернемся к нашим делам: Никколо Фортебраччо только и ждет повода, дабы вновь начать опустошать города и насиловать женщин… – И как с ним не согласиться? – прервал его Палла, пожирая глазами прекрасную трактирщицу, которая принесла ароматный хлеб, кувшин черного, как смертный грех, вина и два деревянных кубка. Она наклонилась над столом, и глубокий вырез ее простого платья открыл взору собеседников белоснежную упругую грудь. Палла даже щелкнул языком – так, словно отведал изысканнейшее лакомство. Женщина, казалось, не обратила на это внимания и, провожаемая взглядом Строцци, вернулась на кухню. – Ты бы не за трактирщицами волочился, а слушал меня да не прерывал, старый греховодник, – не преминул упрекнуть его Альбицци. – Вижу, и ты разделяешь неуемные аппетиты Фортебраччо, однако речь сейчас не о том! – А о чем, ради всего святого? – спросил, разливая вино, Строцци и тут же осушил свой бокал, ощутив, как живительный нектар приятным теплом разливается по телу. – О том, что хочу тебе втолковать: славно бы развязать войну. Только втянув город в очередное кровавое противостояние, мы ввергнем его в полный хаос, а значит, и без труда станем в нем хозяевами. – Ты так в самом деле считаешь? – Лицо Паллы выражало недоумение, и потому он засыпал Ринальдо вопросами. – В самом деле уверен, что подобная стратегия наилучшая? Правильно ли я понял: ты намереваешься вступить в тайный сговор с Фортебраччо и, воспользовавшись обидой, которую он затаил против жителей Флоренции, подвигнуть его на войну с Республикой, а потом благодаря, если можно так выразиться, пролитой им крови и посеянному ужасу завладеть городом? – Ну да, замысел мой таков, к тому же и война, в общем-то, ненастоящая. Поубивает Фортебраччо мелких людишек, глядишь, под горячую руку и Козимо со всем семейством подвернется, и вот тогда вступим мы: остановим грабежи и убийства – таков ведь уговор – и с легкостью, не замарав рук, захватим власть. Ты так не считаешь? Палла покачал головой. – Совсем меня не убедил, – произнес неуверенно. – Не лучше ли подождать более подходящего случая? Ты ведь знаешь, что Никколо да Уццано дружен с Медичи, и коли придет на помощь Козимо, одолеть его и завладеть городом будет не так просто, как ты говоришь. – И что ты тогда предлагаешь?! – взорвался Альбицци. – Джованни де Медичи умер, его состояние и бразды правления семейными делами перейдут в руки сыновей. Лоренцо предсказуем, Козимо же не так прост. Он не раз доказывал свое умение достойно выходить из сложных ситуаций. Купол главного собора города – Санта-Мария дель Фьоре – возводится при его поддержке, и всем известно об отношении к нему Святого престола. Конечно, он прикидывается великим меценатом и делает вид, будто держится в стороне от распрей и дрязг, однако на самом деле изворотлив и безжалостен, как отец, а может, и поболе. Правда заключается в том, что он – ростовщик и готов подкупить любого и, ежели мы его не остановим, не только нас подомнет, а и всю Республику к рукам приберет. Палла раздраженно фыркнул: – Да уж, а ведь учитывая, что заказчиком этого грандиозного сооружения выступила Опера-дель-Дуомо, купол Санта-Мария дель Фьоре – это не только дело Медичи и этого выскочки Филиппо Брунеллески, который, насколько я осведомлен, разошелся не на шутку… – Это уж слишком! – оборвал его на этот раз Ринальдо. – Да, слишком, – с готовностью согласился Палла, – и что еще хуже: оттеснил Лоренцо Гиберти, а ведь его, как и Филиппо, назначили следить за строительством! – Да, да, знаю – тебе это словно кость в горле, однако придется смириться, разглагольствования о культуре наших проблем не разрешат! – снова вскипел Ринальдо, с трудом выносивший постоянные отклонения собеседника от темы, да еще и касаемые материи, совершенно ему чуждой и далекой, – искусства. – В любом случае, – продолжил Строцци, – не вижу, какую выгоду мы извлечем, разорив наш город лишь для того, чтобы прикончить Козимо. Проще нанять пару убийц. Разве не разумней отдать на растерзание Фортебраччо не Флоренцию, а другой город? И возможно, даже заручиться поддержкой Совета Десяти? В воздухе еще звучали заманчивые, полные намеков слова, когда трактирщица вынесла деревянный поднос; на огромном блюде дымилась разрезанная пополам нога ягненка. От двух небольших мисок шел аромат томленой чечевицы. – Восхитительно, – невольно вырвалось у Ринальдо, когда кушанья оказались на столе. – Что ты говорил? – Говорил, что, полагаю, нам более повезет, ежели мы сумеем убедить Фортебраччо направить свои кровавые интересы в сторону Лукки. – И какая нам от того выгода? – А такая, что под предлогом расширения территорий мы узаконим новую войну, однако при этом нам не придется пособничать нападению на наш город. Ибо сие представляется мне чистым безумием. Скажу больше. В первой части твой план безупречен: набить карманы Фортебраччо, дабы пробудить его воинственный дух. Только вот натравил бы я его на Лукку. Ты ведь сам говорил, что ему до смерти наскучила однообразная жизнь в Фучеккьо, что он опасен и неуправляем, – разве сие не является прекрасным оправданием того, что, желая утолить кровавые аппетиты Фортебраччо, мы направим его против города Паоло Гвиниджи. Я вхожу в Совет Десяти, у нас обоих есть верные союзники – потому, полагаю, мы без труда убедим верховную магистратуру высказаться в поддержку военной кампании, дабы раз и навсегда утвердить в Лукке наше господство. В точности как случилось с Вольтеррой. Фортебраччо нападет на город и возьмет его в осаду. И в очередной раз именно мы, посланники Флоренции, принесем мир и спокойствие в побежденную и разоренную Лукку, обеспечив себе тем самым поддержку тощих пополанов и простых жителей Флоренции, да к тому же укрепим наши позиции в городе против Медичи, ведь мы – спасем Республику. Альбицци размышлял. Идея казалась не такой и плохой, однако Палла слишком уж витиевато излагал мысли. Не произнеся ни слова, Ринальдо взял ногу ягненка, ухватил зубами и оторвал кусок сочного мяса от белой косточки. Они только что одержали верх над Вольтеррой, однако останавливаться нельзя, в этом он был согласен с Паллой, а мысль еще более усилить свою власть и политическое влияние посредством военного превосходства и расширения флорентийского господства казалась ему очень неглупым ходом, дабы свести почти на нет роль Козимо де Медичи. Да и потом, на войне всякое может случиться: кинжал в спину, фатальный взмах шпаги… Смерть таилась повсюду, и Ринальдо намеревался сам решать, когда, как и с кем это произойдет. Роль наблюдателя его не устраивала. – Ну что ж, решено, война так война, – произнес он, подняв кубок. Палла Строцци последовал его примеру, поддержав тост. – Заставим замолчать этого проклятого отпрыска дома Медичи. – Ринальдо осушил кубок. Вино, оставшееся на губах, в желтом свете свечей казалось запекшейся кровью. Зловеще хмыкнул. – Дни Козимо сочтены, – добавил, понизив голос. 6. Парфюмерша В том, что касалось ядов, Лоренцо нельзя было назвать новичком. Страсть к травам и порошкам, унаследованная от матери, являлась одним из его многих достоинств. Он не учился аптекарскому ремеслу, не владел передающимися из поколения в поколение секретами алхимии, и все же кое-что из материнского увлечения не прошло для него бесследно – по крайней мере, он знал, кто из аптекарей во Флоренции мог без особого труда раздобыть ядовитые порошки и травы. Не сказать, что сие знание очень облегчало задачу, однако в любом случае могло служить отправной точкой; ведь, говоря начистоту, он почти не сомневался, что отец умер не своей смертью. Что-то подсказывало ему: у такой внезапной и скоротечной болезни имелся пособник. Кем он являлся и зачем на это пошел – Лоренцо пока не знал. Вопросы роились в его голове, а вероятные ответы лишь множили их. Потому он решил подойти к делу без излишней спешки, следуя – надо сказать, довольно разумно – надежному и испытанному методу: добраться до истоков преступного замысла, начав с последнего дня жизни Джованни. Потому сразу после похорон Лоренцо приступил к исполнению плана: несколько дней с пристрастием, переходящим временами границы дозволенного, допрашивал аптекарей, которые, на его взгляд, могли дать полезную информацию. Конечно, он рисковал и пару раз переусердствовал, однако, с другой стороны, все знали, кем он являлся и, что еще важнее, кого представлял. Потому даже те, с кем уж и вовсе не миндальничали, поостереглись жаловаться – иметь такого врага, как Медичи, небезопасно. Однако приходилось признать, что все это ни к чему не привело – Лоренцо не продвинулся ни на шаг. В то же самое время он вместе с Козимо приглядывал за всеми, кто находился в услужении в палаццо Медичи. Задача была не из легких, однако в конце концов подозрения сосредоточились на молоденькой, недавно нанятой служанке с волосами цвета воронова крыла. Она приходила пару раз в неделю помогать постоянной прислуге. Лоренцо навел справки на ее счет и выяснил, что раньше она держала во Флоренции парфюмерную лавку. Звали ее Лаура Риччи. Потому братья решили, что уж если кто и знал толк в колдовских снадобьях и прочей бесовщине, то точно она. Разумеется, чтобы не вызвать подозрений, действовали они с величайшей осторожностью. Лоренцо взялся проследить за ней, чтобы выяснить, где она живет, и попытаться поговорить. Действовать надлежало аккуратно и осторожно. В сущности, никаких доказательств ее причастности к отравлению не существовало. Однако, несомненно, более остальных подозрения вызывала она. Именно поэтому в эту минуту Лоренцо тайком следовал за прекрасной парфюмершей. Ему пришлось довольно долго идти за ней по темным, грязным, покрытым коркой засохшей крови и обрезками забитых животных улочкам города. Горячие споры, касающиеся мясников, являлись vexata quaestio [21] в городе, потому как телеги и тачки с тушами животных, беспрерывно снующие взад-вперед, почти всегда оставляли после себя на центральных улицах кровавые следы и мясные обрезки. От исходившего от них тошнотворного запаха, к которому, ко всему прочему, примешивался какой-то приторно-сладковатый душок, выворачивало наизнанку. Совет Двухсот [22] неоднократно поднимал этот вопрос, однако ни одна городская институция, в компетенцию которой это входило, так и не решила, что делать. Кто-то даже предложил перенести все мясные лавки Флоренции на Понте Веккьо, но в итоге так ничего и не предприняли. В общем, Лоренцо неотступно следовал за женщиной: после Меркато-делла-Палья прошел по Понте Веккьо и оказался в Ольтрарно. Здесь парфюмерша, миновав Оспицио-пер-и-Вьянданти [23] , проследовала в сторону моста Санта-Тринита, потом свернула в переулок с левой стороны улицы и остановилась перед дверью, за которой, по всей видимости, находилась ее лавка. Достала ключи, вставила один в замочную скважину. Прежде чем открыть, посмотрела по сторонам – во взгляде сквозило с трудом скрываемое беспокойство: она словно чувствовала, что за ней следят. Убедившись, что поблизости никого нет, вошла. Помещение освещалось скудно – всего четыре свечи в железной люстре под потолком. Чтобы комната не казалась такой мрачной, Лаура открыла сундук и достала оттуда несколько сальных свечек. Воткнула их в трехрожковый серебряный канделябр и поставила его на загроможденном стеклянными колбами с травами и разноцветными порошками прилавке. Внутри стало светлее, однако едва она, проверив, плотно ли закрыты ставни, облегченно выдохнула, как ее заставил вздрогнуть неожиданно раздавшийся голос. В углу, в обитом бархатом кресле, сидел мужчина. Выглядел он для здешних мест необычно. Бездонные голубые глаза, длинные рыжие волосы. Полностью черная одежда придавала его наружности мрачности и тревожности. Усиливала впечатление спадающая с одного плеча такого же цвета накидка. Надетый поверх костюма фарсетто с металлическими пластинками свидетельствовал о его принадлежности к военным, на это же указывали и крепившиеся к поясу небольшие ножны для кинжала, который сейчас он держал в руках. Как и разрезанное – очевидно, этим самым кинжалом – на четыре части яблоко, которое он уже успел надкусить, а потому лицо его выражало нескрываемое удовлетворение. – Явилась, значит, mein Kätzchen? [24] Голос у него оказался неприятный: резкий и колючий, словно лезвие ножа, к тому же постоянно срывался – казалось, что ему с трудом удавалось сохранять выбранную интонацию. В некотором смысле этот голос существовал сам по себе: то походил на хрип, то становился писклявым – мужчина почти не мог с ним совладать. Во всяком случае, так, как бы ему того хотелось. – Боже мой, Шварц, – произнесла Лаура, – ты меня напугал. Швейцарский наемник молчал и, не отводя глаз, долго смотрел на нее. Увидел, как она вздрогнула под его леденящим душу взглядом. – Ты меня боишься? – спросил. – Да. – Правильно. Они что-то заподозрили? – Да. – Я так и думал. А впрочем, ты сделала то, что должна была. Даже если они и догадались о чем-то, уже слишком поздно. – Что ты имеешь в виду? – Подойди ко мне. Она не шевельнулась. Он ни за что бы не признался, однако именно это возбуждало его еще больше. Ему нравились темпераментные женщины. И уж кто-кто, а Лаура на отсутствие темперамента пожаловаться не могла. Задержал – чуть дольше чем следовало, – пристальный взгляд на ее удивительной красоты лице, обрамленном копной черных, блестящих волос. Даже в дрожащем свете свечей гладкая, оливковая кожа женщины сияла, – и, забывшись на мгновение, он словно утонул в ее зеленых, как цветущий летний сад, глазах. Хотя, возможно, виной тому был аромат – это он похитил его душу: интригующий, соблазнительный, с нотками мяты и крапивы, заполнивший, словно чарующая музыка, комнату. – Почему ты закрыла лавку? – поменял тему гость. – Дела шли неважно, однако это тебя никоим образом не касается. – Хорошо, хорошо, – он поднял руки, показывая, что сдается. И в свете свечей блеснуло лезвие кинжала. – Ты наконец соизволишь сообщить мне причины своего визита? – Я пришел, чтобы спасти тебя. – В самом деле? – Полагаю, Медичи обо всем догадались. А то, что Лоренцо за тобой следил, подтверждает мою правоту. Он и сейчас поджидает тебя на улице. Я его видел. – Боже мой! – Лаура вздрогнула. – Я не заметила! Ты боишься его? – Ничуть. – А следовало бы. – И почему же? – Ты хотя бы представляешь, кто они? По всей видимости, нет. – Подойди ко мне, – снова позвал он. – А если я не желаю? – Не заставляй меня повторять. Я сегодня не в том настроении, чтобы принимать отказ в небольшом одолжении из уст женщины, которая во мне нуждается. Лаура на мгновение замолчала – обдумывала слова Шварца. Потом произнесла два слова. – Красивой женщины, – сказала с полуулыбкой, однако твердо и внятно. – Слишком красивой для такого, как ты, Шварц! – Да уж, – он решил пошутить, – как ни крути, а красотки и красавки одного поля ягоды, так ведь? Только не строй из себя невесть что, не то – бог свидетель – вот этим кинжалом я так разукрашу твое личико, что на твою прелестную мордашку никто больше не позарится. Лауру охватило какое-то странное, необъяснимое чувство. Словно вдруг ожило что-то неразрывно связанное с далеким прошлым, воспоминание, которое она так надеялась стереть навсегда из памяти. Взгляд вспыхнул от переполнявшего и понятного лишь ей гнева. Однако длилось это всего лишь долю секунды – она тут же взяла себя в руки: не хотела, чтобы Шварц заметил. Подумала, что все случилось достаточно быстро и ей удалость не вызвать его подозрений. К тому же в этом мужчине было что-то необъяснимо притягательное. Шварц взял ее за волосы, вынуждая встать на колени. – На сей раз желаю, чтобы ты сполна выказала свою благодарность. – А что скажет… – Господин, которому мы служим? – оборвал он ее. – Пусть сей факт тебя не заботит, думай только об этом, – и с этими словами поднес к ее горлу острое лезвие. Лаура поняла. Без лишних слов опустилась на колени. Приспустила ему кальцабраку. Делала она это не спеша – томительное ожидание продлевает удовольствие. И не только Шварца. Уж она-то хорошо знала, как доставить наслаждение мужчине. Взяла его уже налитой и большой член руками. Слегка сжала. Появились первые, нетерпеливые капли. – Соси, – потребовал он, – не то поплатишься своей нежной шеей. Лаура взяла его в рот, и Шварц испытал такое блаженство, какого доселе ему не доводилось пережить. 7. Вера и оружие Козимо хотел побыть один. Слишком много всего навалилось в эти печальные и безумные дни. Смерть отца оставила в его сердце невосполнимую пустоту, а подозрение, что того могли отравить, бередило глубокую незаживающую рану и к тому же вынуждало задуматься о собственной уязвимости. Человек, вхожий в дом, строил против них козни. Не исключено, конечно, что все это являлось лишь плодом разыгравшегося воображения Лоренцо, однако Козимо, знавшему брата как человека, не склонного к фантазиям, подобное предположение казалось маловероятным. Состояние Джованни и впрямь слишком резко ухудшилось, да и настолько внезапная смерть тоже наводила на размышления. Ведь всего за несколько дней до болезни отец казался таким бодрым и полным сил. Разумеется, этого недостаточно. И доказательств у них раз-два и обчелся: ягоды красавки да подозрения насчет служанки, и все же… И все же ведь и Пиккарда говорила, что врагов у них много, – так к чему упорствовать, продолжая обманывать себя? Лоренцо проверил всю прислугу и назначил несколько новых дегустаторов. Поменял всех следящих за напитками и съестными припасами слуг. Когда мать попросила объяснений, Козимо, которому не хотел волновать ее прежде времени, пришлось все же сказать, что, учитывая некоторые, пусть и незначительные, нарекания, ему показалось справедливым заменить большую часть прислуги. Пиккарда посмотрела на него недоверчиво, однако углубляться не стала. Она доверится ему – как обещала. Козимо поднял голову, задумчиво разглядывая устремленный ввысь величественный купол. Сквозь лантерну и небольшие отверстия в основании ребер внутрь собора проникали, проливаясь ласковым дождем, бледные лучи зимнего солнца. Это завораживающее зрелище придало ему сил. Он подумал о Филиппо Брунеллески и его удивительных творениях, в которых таким благодатным образом слились гений и решимость. Этот одержимый, фанатично увлеченный архитектурой и декором, расчетами и вычислениями человек, изо дня в день отдающий всего себя без остатка работе, именно в этом причудливом сплетении – созидать, разрушая себя, – черпал силы и вдохновение; это было его гармонией, – гармонией противоположностей, как в его детище, капелле Сан-Лоренцо, где совершенная геометрия полукруглых арок сочеталась со строгими линиями основания, создавая безупречное единение прямых и окружностей. Козимо подумал, что ему хотелось бы быть таким: надежность и строгость прямых линий и дерзость, открытость новому, заключенные в окружностях. И разве не об этом, пусть и другими словами, говорил отец?.. Козимо в самом деле боялся не оправдать его ожиданий. Однако не управление банком беспокоило его. Он знал, как вести себя с факторами, и, кроме того, рядом всегда находился готовый прийти на помощь Лоренцо, – его тревожило непростое искусство политических интриг и компромиссов. Козимо всем сердцем желал сделать все возможное для блага семьи, желал помогать нуждающимся; однако чувствовал, как его втягивают в опасные игры за власть те недоброжелатели из Совета Десяти, которые только и ждут неверного шага или оплошности, чтобы при удобном случае воспользоваться его слабостью. И потом, его сыновья, Джованни и Пьеро. В особенности Козимо беспокоил Пьеро. Ему почти четырнадцать, он уже становится зрелым мужем, а недавно вдруг изъявил странное желание заняться боевыми науками, нанять учителя по фехтованию и обучиться владению оружием. Не то чтобы Козимо осуждал сына, – он и сам изучал начатки искусства дуэли и мог при нужде себя защитить, и все же профессиональным военным, конечно же, не являлся. Однако с того дня, как Альбицци начал разжигать огонь раздора, подстрекая напасть на восставшую Вольтерру, где потом сами же мятежники устроили заговор и расправились с главным вдохновителем, желание стать военным неотступно преследовало Пьеро. Козимо вздохнул. Закрыл глаза. Прислушался к тишине. В этом абсолютном покое было что-то мистическое. Не нужно ничего говорить, принимать чью-то сторону. Так благостно и безмятежно. Подумал, что прошло уже довольно много времени, как он находится в соборе. И что Лоренцо все еще не вернулся. Козимо гнал от себя поневоле закрадывавшиеся мысли, – от прекрасной парфюмерши можно было ожидать чего угодно, – не случилось ли какой беды с братом. Однако Лоренцо в таких делах разбирался лучше и при случае сумел бы найти выход из затруднительного положения. И все же он тревожился. Лоренцо так долго наблюдал за лавкой, что потерял ощущение времени, однако понимал, что уйти прекрасная парфюмерша не могла. И только дождавшись, когда она выйдет, он сумеет распутать тайну. Конечно, может, придется потратить целый день. Ничего, пусть так. Он не намеревался отказываться от своего плана. И уж точно в его намерения не входило вернуться домой с пустыми руками. Да и потом, он не из тех, кто сдается при первой трудности. Если уж что-то задумал – непременно доводил до конца. Как всегда учил отец. Зашло солнце, Лоренцо уже почти не надеялся на удачу, когда дверь наконец открылась. Вышла Лаура. Конечно, это была она: он узнал ее силуэт и длинные черные локоны, которые выбивались из-под капюшона, укрывавшего ее от посторонних глаз. Не раздумывая долго, бросился к ней. Действовал импульсивно, потому как не собирался позволить ей ускользнуть еще раз. Он был вне себя: нет сомнений, что за отравлением стояла она, да и показавшееся ему бесконечным ожидание не лучшим образом сказалось на его настроении. Схватил парфюмершу за руку. Сжал с такой яростью и так грубо, точно хотел вложить в этот жест все страхи и подозрения, которые мучали его в последние дни. И если для того, чтобы узнать правду, пришлось бы выкрутить ей руки и угрожать – он бы точно не стал колебаться. Однако до этого не дошло. – Лаура, – резко окликнул ее, – нам нужно поговорить. Тебе так не кажется? Она начала оборачиваться; однако едва он увидел ее бездонно-зеленые кошачьи глаза, как кто-то схватил его за плечо. Лоренцо показалось, что он попал в лапы дикого зверя. А уже через мгновение, подброшенный неведомой силой, он полетел на стену дома. Могучий удар пришелся в плечо – и боль стремительно растеклась по всему телу. Поднял голову – перед ним стоял внушительного вида мужчина. Высокий, крепкий и, судя по кинжалу на поясе, имевший отношение к военным. Вся его одежда, включая небрежно наброшенную на плечи накидку, была черного цвета. Держался он чрезвычайно уверенно, даже вызывающе, будто только и ждал, как бы поскорей затеять ссору. Лоренцо струхнул. – Кто вы такой? – спросил прерывающимся от яростного бессилия голосом, нащупывая рукой спрятанный в подкладке одежды стилет. – Du Schwein! [25] – вместо ответа презрительно бросил человек в черном. – Если вы полагаете, что вам удастся добраться до стилета прежде, чем я изменю до неузнаваемости ваше лицо, то вы – полнейший идиот. Точно как я и думал. Сверкнув в слабом свете факелов, которые освещали темную улочку, белыми зубами, он злорадно ухмыльнулся. Лоренцо, невзирая на угрозы, выхватил нож и бросился на незнакомца, пытаясь попасть ему в живот, однако тот, сделав обманный маневр, ловко увернулся и сбил Лоренцо с ног, так что он вновь распластался вниз лицом на пыльной брусчатке. – Значит, вы ничего не поняли! – Нет, – ответил Лоренцо, утирая кровь, которая тонкой струйкой текла из разбитой губы по подбородку. От похожего на угрожающий лай смешка, который вырвался у человека в черном, кровь стыла в жилах. – Ну разве вы, Медичи, – процедил он, – не стая глупцов? Полагаете, эта женщина отравила вашего отца? Вместо ответа Лоренцо, чье бессилие и уязвленное самолюбие казались очевидными, плюнул незнакомцу в лицо. Особенно горьким для него стал неприятный сюрприз, что противник на столько шагов опередил его. – Ха, вам бы следует придумать что-нибудь получше, если хотите меня напугать, – не унимался спутник Лауры. – И все равно вы так далеки от правды… Жалкие свиньи. – Он вложил в эти слова все презрение, на какое был способен. – А вы спрашивали себя, как вам удалось так скоро выйти на нее? – Прикончи его, – потребовала Лаура, показывая на Лоренцо. Глаза ее пылали холодным, расчетливым огнем, словно вероятное убийство являлось будничным занятием и не казалось ей чем-то противоестественным – скорее, просто надежный способ избавиться от неугодного свидетеля. – Ну уж нет, – бросил он. Посмотрел на Лоренцо и продолжил: – Вам это удалось, потому что мы вам это позволили. Не было никакого отравления, мессер. Мы заставили вас поверить в это, оставив ягоды красавки в опочивальне! Ваш отец умер своей смертью. А спектакль мы устроили с одной-единственной целью – предупредить. Показать вам, что мы в силах добраться до Медичи, когда и как только пожелаем, я ясно изъясняюсь? Будьте настороже, потому как, возможно, в следующий раз мы решим прикончить вас. Услышав это, Лоренцо вскочил и бросился на незнакомца. На сей раз сделал ложный выпад вперед и попытался нанести удар сбоку, который тот с легкостью отразил. Кинжал и стилет скрестились. Звякнули металлические клинки. Железо против железа. Наемник ловко вывернулся, и тотчас острое длинное лезвие очутилось у горла Лоренцо. – Не дергайтесь, – бросил он, – у вас нет никаких шансов в этом поединке. Сейчас мы уйдем, а вам не останется ничего, кроме как смотреть на наши удаляющиеся фигуры. Однако будьте уверены, Лоренцо Медичи, мы непременно встретимся. Молитесь только, чтоб не так скоро, потому как в следующий раз мне придется вас прикончить, и, поверьте, я это сделаю. С этими словами Шварц, не опуская направленного на Лоренцо кинжала, прижал к себе свободной рукой Лауру, которая, казалось, вовсе не гнушалась подобной близости. Парочка удалилась. А Лоренцо, который смотрел на их исчезающие в темноте силуэты, померещилось даже, что она довольно улыбалась. Август 1430 8. Важный разговор Лошади во весь опор мчались по проселочной дороге. Справа, насколько хватало взгляда, до самого горизонта простирались белые пшеничные поля. Слева, словно мрачные языки пламени, к небу цвета индиго гордо тянулись пышно-зеленые кроны кипарисов. Козимо чувствовал, как по лицу и шее сочится пот. Капли бежали без остановки: ворот сорочки промок и прилип к телу. Козимо пришпорил коня, тот вырвался вперед, и Лоренцо на своем кауром с трудом поспевал за ним. Нельзя было терять время – следовало добраться как можно скорее. Он знал, что Никколо да Уццано выступал против войны с Луккой и что сейчас, когда Франческо Сфорца со своим войском, сметая людей Фортебраччо, дошел почти до Валь-ди-Ньеволе, откладывать дольше решение было нельзя. Однако и сделаться врагом своего самого верного союзника он не желал. Никколо стар, одолеваем хворями и измотан нескончаемыми и пустыми баталиями. И в эти знойные летние дни, разочаровавшийся и уставший от нападок сторонников Альбицци, удалившись, почти как Цинциннат [26] , от дел, он уединился на своей вилле в окрестностях Монтеспертоли. Козимо пришпорил коня. Крепко сжал лоснящиеся бока своего красавца-гнедого. Улыбнулся: как великолепны флорентийские пейзажи и этот теплый, ласкающий лицо ветерок. От бешеной скачки длинные волосы Козимо, словно чернильное пятно, развевались в прозрачно-голубом воздухе. Время от времени посреди пасторального благолепия попадалось какое-нибудь поместье; наконец, Козимо свернул на узкую дорогу и очутился перед мрачными воротами, подле которых несли службу два караульных: в кожаных доспехах с металлическими шипами и громоздких сапогах. В руках каждый держал длинное копье, а при взгляде на их лица казалось, что они вот-вот расплавятся под палящим солнцем. Козимо резко остановил коня; от неожиданности тот взвился на дыбы и с такой силой ударил передними копытами оземь, что поднявшееся облако пыли еще долго клубилось в воздухе. – Кто? – спросил караульный, лениво направив копье в сторону всадников. Козимо – чей скакун, пуская белую пену, громко фыркал – бросил испепеляющий взгляд на солдата. – Что значит «кто»? – Старшего Медичи переполняло негодование. – Не признал цвета Медичи? – рявкнул он, указывая на роскошную упряжь своего коня с изображением фамильного герба: шесть красных шаров на золотом фоне. Второй караульный помотал головой, словно извиняясь. Провел рукой по густым каштановым усам. – Не гневайтесь, мессер Козимо. Хозяин наш и господин Никколо да Уццано очень вас ожидали. Потому визит ваш, полагаю, им вдвойне приятен. Пожалуйте, милостивые господа, держитесь все время мощеной дорожки. Козимо немедля пришпорил коня и погнал его во весь опор по ведущей к дому аллее. Лоренцо не отставал. Оглашая округу цокотом копыт, они скакали среди растущих вдоль дороги миртов, лавров и иссушенных солнцем зарослей тутовника. Добравшись до большого особняка, Козимо спешился и передал коня местному слуге. – Не забудь дать овса и воды нашим скакунам. Они того заслужили. В дверях братьев встретил другой слуга, который и проводил их к Никколо. – Козимо, прошу, постарайся понять. Война с Луккой не принесет никакой пользы нашей любимой Флоренции. Ринальдо дельи Альбицци так упорствует, потому как его воинственная натура видит лишь один путь: вооружить алчущего наживы Никколо Фортебраччо. Ринальдо и Палла Строцци давно строят козни, чтобы завладеть Луккой. Однако поверь мне – процветания и мира такой ценой не достичь. Кому, как не нам, сражавшимся с Миланом, известно, как ненавистны чужой произвол и попирание прав. Война, которая стоила нам несметного количества флоринов, не привела ни к чему, кроме горьких потерь: на полях сражений полегли самые молодые и храбрые из наших людей. Что нам за выгода нападать на Лукку? Я уже не говорю, что против Фортебраччо сейчас направляется Франческо Сфорца. А тебе известно, как безжалостен и жесток этот человек. Словно устав от долгой тирады, старый Никколо да Уццано бессильно опустил руки. За него словно продолжали говорить серебристые пряди волос, выбивавшиеся из-под капюшона, – свидетели его мудрости и опыта. Никколо расхаживал взад-вперед по комнате, а наброшенная на плечи лилового цвета накидка раскачивалась в такт шагов. Козимо обратился в слух. Ему более других было известно, как страстно стремился к долгожданному миру во Флоренции Уццано и как Альбицци, напротив, делал все, лишь бы втянуть город в очередной конфликт. Сначала Вольтерра, потом Лукка, – казалось, Ринальдо живет только для того, чтобы воевать. Правда, рискует при этом чужими жизнями. Козимо и Лоренцо переглянулись. Они прибыли к Уццано в строжайшей тайне, потому как вести переговоры с какой-либо партией представлялось крайне неблагоразумным: то, что поддержать Альбицци означало выступить за войну, а поддержать Уццано – за мир, во Флоренции знали все. С другой стороны, Козимо мог лишь передать решение Совета Десяти. Решение, на которое именно он повлиял через своих доверенных людей. – Мы сделали все, что могли, Никколо. В любом случае Совет Десяти вынес вердикт. Не без участия моей партии, разумеется; и пренебрегать решением, коего нам удалось добиться и гарантом которого я выступаю, нельзя. Времена сейчас тяжелые, к тому же всем известно, что Паоло Гвиниджи позволяет себе слишком много вольностей. И слов нет, ты прав: нападать на Лукку, особенно сейчас, когда на их сторону встал Сфорца, было бы неразумно; но неужто тогда получается, что мы должны отказаться от расширения нашего влияния? Тебе известно о неприязни, которую я питаю к Ринальдо дельи Альбицци, однако же и вмешательствам Милана нельзя попустительствовать, – так, глядишь, и нас в недалеком будущем загонят в угол и принудят униженно бить поклоны, лишь бы дозволили оставаться в нашем городе. Глаза Никколо сверкнули. От него не ускользнул скрытый смысл сказанного. Козимо походил на своего отца и к тому же, казалось, вовсе не брезгал двуличием: с одной стороны, заявлял себя сторонником мира, а с другой – призывал к войне. – Погоди, Козимо. Соображения твои мне понятны, и я не утверждаю, что слова твои лишены смысла, однако помни: нельзя сидеть меж двух стульев – или я, или Альбицци, а потому подумай хорошенько, прежде чем выбрать, чью сторону принять. В словах старого и умудренного жизнью Уццано сквозило раздражение, и Козимо это ясно уловил. Он прекрасно понимал, что следовало успокоить Никколо, объяснить, как он намеревался поступить и почему. Да и не мог он держать его в неведении относительно выбранной стратегии. – Никколо, твои рассуждения мне понятны, и поверь, Медичи – твои союзники и защитники мира. Однако не секрет и то, какой опасности подвергает нас присутствие Франческо Сфорца в непосредственной близости от Флоренции. Мы помним уроки прошлого и знаем, на что способен Милан, потому позволить ему захватить Лукку было бы непростительной ошибкой. А то, что это произойдет и Сфорца освободит осажденный Фортебраччо город, не вызывает никаких сомнений. У него больше людей, и они гораздо лучше вооружены; может, пока мы здесь ведем беседы, он уже идет триумфальным маршем по Лукке. – Сей факт, признаюсь, и у меня не вызывает сомнений, силы их неравны, да и, ежели слухи верны, Фортебраччо вот-вот отстранят от командования. Козимо ничего об этом не знал, однако на то, что он намеревался сообщить, это никак не влияло. – Мое глубокое убеждение, Никколо, и в этом со мной согласен Совет Десяти, что мы могли бы избавиться от угрозы, исходящей от Франческо Сфорца, не обнажив ни одной шпаги, я понятно изъясняюсь? – Ты же согласишься, что сие позволило бы нам иметь огромные преимущества, разве нет? – не удержался Лоренцо: он не хотел прерывать брата и все же счел нужным подчеркнуть благоприятность решения, которое они собирались предложить. Уццано удивленно поднял брови. Козимо продолжил. – Не думаю, что у кого-то вызывает сомнение, какую цель преследуют эти изголодавшиеся гончие, стоящие во главе наемных войск. Истинная проблема состоит в том, что все мы – все до единого, – отказавшись от изучения воинского искусства, позволили ему стать ремеслом, за которое, ко всему прочему, еще и хорошо платят. Сие и есть то, что я намереваюсь сделать. – Платить наемникам? – продолжил его мысль Никколо. – Как я добьюсь того, чтобы Сфорца повернул назад, – это уже мое дело. Однако хочу, чтобы ты понял: я тоже страстно желаю мира и хочу избежать бессмысленных кровопролитий. Тем более если сражаться предстоит с людьми, для которых война – их ремесло. Таковы мои убеждения, и теперь, не сомневаясь в прозорливости нашего старинного союзника, жду твоего вердикта. Старый Никколо да Уццано вздохнул. – Да будет так, благословляю тебя! Губы Лоренцо тронула улыбка. – Но помни, – сразу же продолжил Никколо, – когда приступишь к выполнению своего плана, ни одна шпага не должна быть вынута из ножен. – Вот тебе мое слово. Во имя дружбы, которая связывает семьи Медичи и Уццано. Никколо кивнул. – Тогда так и порешим, – заключил он, как показалось Козимо, чрезвычайно довольным тоном, – а вам, полагаю, разумней переночевать здесь: отужинать и набраться сил перед обратной дорогой. Я уже и комнаты распорядился приготовить, а ежели повезет, и нашего паштета из куропатки отведаете; уверяю вас – яство сие отменный вкус имеет. Лоренцо не заставил себя долго упрашивать. – Разумеется, – согласился он с готовностью, – я страшно проголодался после долгой дороги. – Однако прежде, друзья мои, желаю, дабы вы помнили. Договориться со Сфорца – задача непростая, и вмиг с ней не управиться. Аппетиты этого человека неуемны, а амбиции не имеют границ. И должно вам знать – на выгодные для Флоренции условия он не согласится. – Я понимаю, с кем мы имеем дело, – не в моих правилах недооценивать соперника, если ты это имеешь в виду, – подчеркнул Козимо. – И правильно делаешь – нельзя терять бдительности. Иначе сохрани нас Господь. Слова Никколо да Уццано прозвучали мрачно и угрожающе. 9. Поле боя Голубоватый домок от ружейных выстрелов поднимался к небу. Нери увидел, как прямо на него, сметая все на своем пути, несется в атаку отряд кавалеристов Франческо Сфорца. Их не останавливали даже снаряды, которые с безостановочным грохотом выпускали из бомбард, – большая часть головорезов стремительно приближалась, и это означало конец. Он приготовился к бою. Увидел перед собой лошадиную морду с пеной у рта, потом блеснувший над головой клинок. Ухватившись обеими руками за свой цвайхендер , двуручный меч, замахнулся. От скрестившегося оружия полетели голубоватые искры, однако Нери устоял на ногах. Увидел, как вокруг падают сраженные неприятелем соратники. Атаковавший его всадник продолжил движение, однако потом остановил своего красавца-скакуна с блестящей шкурой цвета корицы. Конь встал на дыбы, перебирая, как мельница, передними ногами в воздухе, потом развернулся и опять направился в сторону Нери. Он не знал, что делать. Его охватил неописуемый, леденящий душу ужас. Почувствовал, как брызнувшая липкая урина промочила кальцабраку. Всадник, оказавшийся в нескольких шагах от него, внезапно остановился, выверенным и ловким движением приподнялся в седле и, хотя конь еще какое-то время продолжал движение, вынул ногу из стремени и спрыгнул на землю, подняв облако коричневой пыли. Сверкнул клинок. Движение – простое и плавное – привело Нери в панику. Вытаращив глаза и ухватившись двумя руками за шпагу, он приготовился к защите и с горем пополам отразил удар. Однако ярость напора и тяжесть оружия нападавшего были настолько велики, что юноша не удержался на ногах и покатился по земле. На зубах у него заскрипела пыль. И все же, понимая, что нельзя терять время, он тут же вскочил на ноги, едва успев защититься от посыпавшегося на него града ударов. Шпага кавалериста казалась Нери сущим проклятием, а нападавший будто играл с юношей: ему словно доставляло удовольствие дожидаться, когда Нери ошибется, чтобы немедля проткнуть его своим клинком, насадив, словно перепела на вертел. Юноша с трудом представлял себе, как ему удастся выбраться из этого ада, из этого смертельного клубка, где тесно сплелись доспехи, железо и кожа. Почувствовал, как кто-то ударил его в плечо. А противник тем временем вновь атаковал. Нери, пригнувшись, отразил удар и попытался перейти в контратаку, однако кавалерист увернулся, отскочил в сторону и нанес юноше стремительный и мощный удар шпагой по ногам. Нери ощутил жгучую боль. Левая нога внезапно перестала его слушаться. Почувствовал, как в бедре что-то распухает. Посмотрел на ногу, увидел, как серая кальцабрака делается темной, будто ее захлестнула вышедшая из берегов река, воды которой на жемчужно-серого цвета одежде казались разлитым вином. Он рухнул на колени. Рана на бедре, из которой фонтаном била кровь, была такой глубокой, что, глядя на нее, Нери не мог понять, как это нога еще не отделилась от тела. Кровь хлестала не переставая. От боли у него полились слезы. И, беспомощно сидя там, на пропитанной потом и кровью земле, он увидел, как кавалерист занес над ним шпагу, а потом, как в день Страшного суда, опустил ее. Франческо Сфорца нанес мощный удар наискосок: справа налево. Шпага вонзилась в плоть, – отсеченная голова солдата отлетела и потом еще несколько шагов катилась по земле. Из обезглавленного тела хлынул фонтан крови. И то, что еще мгновение назад было флорентийским воином, с глухим стуком рухнуло на землю Луниджаны. Сфорца поднял забрало шлема. Вокруг, куда ни глянь, терпели сокрушительное поражение солдаты Никколо Фортебраччо. Пехота и кавалерия бежали с поля боя, пытаясь спастись от сокрушительного напора его, Франческо Сфорца, людей. Сплюнул. Война эта была грязной. Он знал это лучше других. Почестей за нее не получишь, только деньги, – да и разве те жалкие крохи, за которые они уговорились с герцогом Миланским и Гвиниджи ди Лукка, стоили лишений, которые они принуждены терпеть, дабы взять город? Однако ничего не поделаешь: приказ есть приказ, да и договоренности требуется блюсти, иначе придется Франческо новую работенку искать. Бросил на землю шлем, подставил ветру мокрые от пота каштановые волосы. Флоренция, должно быть, находилась на пределе сил, коли сражаться отправляли желторотых юнцов, с горечью подумал он. Убитому только что солдату наверняка было немногим более шестнадцати лет. Да и в том, что тот ничего не смыслил в военном деле, Сфорца тоже мог бы поклясться. И потому участь воина была предрешена в то мгновение, когда под нещадно палящим солнцем он попытался неумело сопротивляться его натиску, неуклюже размахивая длинным, больше его роста, мечом. Франческо задыхался в этой проклятой кольчуге. Жара не спадала, пот лился ручьями, оставляя на уставшем после тяжелого дня лице мутноватые капли. Да, времена, никакого уважения, подумалось ему. И к тому же он устал, дьявольски устал. Уже даже не помнил, когда последний раз мылся, и ему хотелось оказаться под освежающими струями воды. Попробовал посмотреть на это с положительной стороны: теперь, по крайней мере, он войдет в Лукку как герой, и Гвиниджи примет его с полагающимися почестями. Наестся до отвала, потом заберется на какую-нибудь пышнотелую крестьянку, а может, и не на одну. Губы его тронула улыбка. Огляделся: к нему, с трудом передвигая ноги и распихивая у себя на пути мертвых, чьей кровью было пропитано поле битвы, приближался Бартоломео д’Альвиано – ближайший соратник и правая рука Франческо. – Мой капитан [27] , – прошептал Бартоломео: после сражения ему не хватало дыхания, и голос его прерывался, – враг разбит. – Я и сам вижу, мой славный д’Альвиано, и, позволь добавить, – мы хорошо потрудились сегодня, – отозвался Сфорца. – Полагаю, это собачье отродье Никколо Фортебраччо не скоро сюда сунется, – не скрывая удовлетворения, произнес он. – Не сомневаюсь, мой капитан. Д’Альвиано попытался изобразить улыбку, открыв ряд черных гнилых зубов – следствие его нерадивого к ним отношения и невоздержанности в вине. – Ты-то хотя бы не пострадал? – Ерунда: парочка царапин, ничего серьезного. Надо сказать, Фортебраччо не очень-то силен в защите. – Твоя правда, мой старый друг. Знал бы раньше – даже кольчугу надевать не стал бы, – пошутил Сфорца. – Да уж, жара адская, – вздохнул д’Альвиано. – Как бы то ни было, и это сражение за нами. А скажи-ка мне, скольких людей мы потеряли? – Точного подсчета пока нет, мой господин, однако с уверенностью могу утверждать – победу мы одержали полнейшую и неприятеля разгромили вчистую. – Я держусь того же мнения. Вели предать наших воинов земле, а с неприятеля снять все ценное. Во всяком случае, то, что осталось. А я отправлюсь в авангарде к воротам Лукки. Расположусь там лагерем и буду дожидаться твоего прибытия, чтоб вместе войти в город. Бартоломео д’Альвиано кивнул и, попрощавшись с Франческо, отправился исполнять полученный приказ. Сфорца подозвал своего цвета корицы коня, вскочил на него. Ему вдруг пришло в голову, что жизнь, в общем-то, не так уж плоха. И если удача от него не отвернется, через пару дней он будет спать на чистой постели. 10. Происхождение обязывает – Я желаю сражаться, понимаешь? – А обо мне ты подумал? Сфорца идет с войском на Фортебраччо и скоро освободит Лукку. Говорят, что всякий, кто встает у него на пути, падает, как осенняя листва. Пьеро посмотрел на мать. Глаза Контессины покраснели. По лицу, словно драгоценные камни, катились крупные слезы. Прекрасные алые губы дрожали от страха и обиды. Неужели она и впрямь не понимает? Он должен сражаться! Желает показать отцу и всей Флоренции, из какого теста сделан! – Я – Медичи, как мой отец, как отец моего отца, ты это понимаешь? Однако нет во мне наклонностей ни к политике, ни к коммерции, – не таков я, матушка, как они! Подсчетов вести не умею, талантами к искусствам и политическим играм не наделен. У меня есть лишь мои руки и сердце, которое бьется для нашего народа. Контессина, обхватив лицо руками, сидела на кровати с роскошным балдахином и горько всхлипывала. Пьеро повернулся к ней спиной. Ему было больно видеть слезы матери, однако он не намеревался менять своего решения. Взгляд его задержался на оранжево-красном пламени свечей. Их отблески, словно горящие язычки, затрепетали в зрачках Пьеро. Он знал, что характерами они с отцом не схожи. Как и с дядей Лоренцо. И эта мысль не давала ему покоя. Он желал доказать всем: он – Медичи. А война предоставляла такую редкую возможность. И он не мог ее упустить. Ни при каких обстоятельствах. В конце концов, в их семье никто не пошел по военной стезе. И почему бы тогда ему не выбрать этот путь? Конечно, сложение он имел довольно хлипкое, да и ремеслу ратному не обучался, однако неплохо владел шпагой. Размышления его прервала вошедшая в опочивальню бабушка Пиккарда. Контессина, завидев ее, казалось, оживилась. Подняла голову, выпрямилась, словно к ней вновь вернулось присутствие духа. Окна в комнаты были открыты, и теплый ветерок доносил разлитые в воздухе пряные и тягучие ароматы августовского вечера. Пиккарда посмотрела на внука, потом – на красавицу-невестку, чьи покрасневшие глаза были еще полны слез. – Что происходит? – недоуменно спросила она. – О, мадонна Пиккарда, – начала Контессина, которая не могла упустить такой оказии и решила воспользоваться неожиданным приходом свекрови. – Пьеро не слушает меня. Он намеревается покинуть нас и отправиться сражаться со Сфорца. Однако что в том толку, спрашиваю я, коли участь Фортебраччо уже предрешена? – Значит, по-твоему, мы должны стоять в стороне и наблюдать, как Милан захватит Лукку, а потом, глядишь, и до нас доберется? В голосе Пьеро звучало невыразимое отчаяние. Пиккарда глянула на внука так, будто хотела глазами метнуть в него невидимые стрелы. – Так ли это, Пьеро? – Что? – Что ты желаешь завербоваться в солдаты к Фортебраччо? – Я желаю сражаться за мой город, – произнес он твердо, и на сей раз в его словах слышался с трудом сдерживаемый гнев. Пиккарда даже бровью не повела. – А ты знаешь, что произошло? Пьеро понятия не имел, о чем речь. – Франческо Сфорца дошел до Валь-ди-Ньеволе и продвигается вперед, не встречая на своем пути почти никакого сопротивления. А несколько дней назад он расположился лагерем в Луниджане. Полагаю, нет нужды говорить, что дни Фортебраччо сочтены? И именно потому твой отец и дядя покинули Флоренцию. От изумления Пьеро вытаращил глаза. – Тебя это удивляет? – Однако… И куда они направились? – только и смог вымолвить он. Пиккарда прищурилась, так что глаза ее превратились в две светлые щелочки. Пьеро еще многому надлежит научиться. Матери бы следовало быть с ним построже, однако если Контессина не справляется, так она и сама могла взяться за воспитание внука. – Козимо и Лоренцо отправились в Монтеспертоли к Никколо да Уццано, первейшему нашему союзнику в политических делах. Потому как надобно заручиться его поддержкой и растолковать ему, что у Медичи нет намерения поддерживать войну, однако же и позволить Сфорца дойти беспрепятственно до Лукки тоже никак нельзя. – И как они это сделают? – задала наивный вопрос Контессина, слушавшая свекровь с вниманием, какого могла бы удостоиться лишь мудрейшая из женщин. Пиккарда посмотрела ей прямо в глаза. Вздохнула. – Моя дорогая, они это сделают с помощью единственного убедительного для Сфорца средства – денег. Однако мы не знаем, сочтет ли он золотые монеты достаточно весомым аргументом. Вот почему, если им не повезет в Луниджане, Лоренцо отправится в Рим: не только проверить, хорошо ли управляют банком и какую прибыль он дает, но и чтобы при удобном случае попасть на прием к папе. По счастью, наша семья всегда пользовалась расположением понтифика, во всяком случае, с того дня, когда Джованни – очень дальновидно – решил помочь Бальтазару Коссе, впоследствии взошедшему на римский престол под именем Иоанн XXIII, а потом и нынешнему понтифику Мартину V. Удастся ли обойтись только лишь золотыми монетами? Я беспрестанно задаюсь этим вопросом и в глубине души надеюсь – да. Однако если вдруг плану Козимо не суждено осуществиться, то понтифик уж точно сможет повлиять на исход этой кровопролитной войны. – И значит?.. – нерешительно спросил Пьеро, который прекрасно знал, что спорить с бабушкой не имеет смысла. Последнее слово всегда оставалось за ней; и сейчас перед железным характером Пиккарды прежний пыл и горячность Пьеро, казалось, таяли, словно весенний снег в лучах яркого солнца. – И значит, мой обожаемый внук, ты разве не видишь, что все твои благородные порывы стали бы бессмысленной жертвой? Сражения выигрываются не на поле боя, а много раньше. Помни это всегда! Ты принадлежишь к семье банкиров, политиков, людей искусства, а не вояк. Употреби во благо воспитание, данное тебе отцом: не всем выпадает удача иметь в наставниках Карло Марсуппини [28] и Антонио Пачини [29] . Тебе должно быть благодарным родителю, что имеешь возможность науки и искусства постигать, а потому каждое мгновение жизни следует тратить с пользой, что означает – перенимать и изучать. Придет день, когда ответственность за семью Медичи ляжет на твои плечи, вот тогда ты, так много получивший, должен будешь и взамен что-то дать! Пиккарда – словно хотела, чтобы внук запомнил ее слова, – подняла для пущей выразительности указательный палец. Была в ней такая несгибаемая твердость характера и такая непререкаемая строгость, что она смогла во мгновение ока урезонить юношу. Контессину, молчавшую все это время, переполняло восхищение свекровью. Прошло всего несколько месяцев после смерти Джованни, однако, казалось, потеря любимого мужа не только не сломила Пиккарду, а напротив – с каждым днем она делалась все сильнее. – А сейчас займись вечерним туалетом и укладывайся спать, – произнесла она напоследок, обратившись к Пьеро. – А мы станет молиться Всевышнему, дабы переговоры твоего отца имели благоприятный исход. 11. Триумф Восседая на своем великолепном скакуне цвета корицы, Франческо Сфорца, гордо выпятив грудь, торжественно въезжал в Лукку. И хотя все тело его болело, да и усталость последних дней, проведенных в сражениях, давала о себе знать, капитан старался этого не показывать и буквально светился радостью. Его длинные, мокрые от пота волосы и сверкающие, богато украшенные чеканкой доспехи переливались в лучах нещадно палящего солнца. Как бы ему хотелось снять их и остаться в одной тунике: Франческо с трудом переносил жару. Однако ему хорошо заплатят. Военное ремесло требовало зрелищности, а победа – справедливо заслуживала пышности. А пышность принуждала к небольшим жертвам. Это триумфальное шествие было необходимо, а посему приходилось стискивать зубы… и потеть. По мнению Паоло Гвиниджи, единоличного властителя Лукки и человека, нанявшего Сфорца, именно зрелища страстно желал народ. И действительно: жители стекались вереницами по узким улочкам города, заполняли площади, толкались в тесных проулках, размахивали белыми и красными – цвета города – кусками материи; и, признаться, созерцание этой ликующей толпы пьянило и будоражило капитана. Гарцевавший во главе колонны рядом с Франческо Сфорца Бартоломео д’Альвиано смотрел по сторонам, не зная, на чем остановить взгляд. Из узких окошек домов-башень дамы благородного сословия кидали цветы и шептали едва слышно любовные призывы; пополанки, выставляя напоказ белые груди и бросая многообещающие взгляды, вопили, словно пышность шествия ударила им в голову; мужчины восторженно выкрикивали имя освободившего их от ига флорентийцев Сфорца. Дети, сидящие на плечах у отцов, с вытаращенными от изумления глазами разглядывали парадный наряд капитана, возглавляющего войско победителей. Если бы они знали, чем на самом деле ему приходилось заниматься, подумал Франческо. Хватать и убивать из-за спины – вот его ремесло. Играть грязно всегда и при любых обстоятельствах. На войне не существовало правил и приличий, только изворотливость и хитрость, дабы спасти свою шкуру. И капитан это прекрасно знал. С помощью подкупа и обмана он выиграл намного больше сражений, нежели меряясь силой в честном бою. Однако сейчас это не имело ровно никакого значения. Да и к тому же, когда доходило до рукопашной, он уж точно в кустах не прятался. По правде говоря, он вообще никогда не прятался и не отступал. Для него жители Флоренции и Лукки, Сиены и Пизы являли собой всего лишь стаю бешеных псов, единственной целью жизни которых было перегрызть друг другу глотки во имя какой-то самозваной гегемонии, которую ни одним, ни другим не удавалось навязать соседям. Восторженные крики толпы оглашали округу. Бело-красные, сморщенные от нестерпимой жары августовского дня штандарты Лукки застыли в неподвижном воздухе. В этом хаосе и неразберихе под нещадно палящим солнцем Франческо и Бартоломео, гордо выпятив грудь, проследовали во главе колонны по городу и наконец оказались у цитадели; неприступная крепость с двадцатью девятью башнями, ворота которой охраняли вооруженные стражники в бело-красных – цветах синьории Лукки – доспехах, высилась перед ними во всей своей мощи и величии. – Однако, – вырвалось у д’Альвиано, – весьма странно: правитель города, а прячется от своих жителей за высокими стенами. – Его дни уже сочтены, – тихо произнес Франческо Сфорца. – Знаешь, как его называют? – Нет, и как? – отозвался Бартоломео. – Женоубийца, – ответил Сфорца. – Любопытное прозвище… И почему же? – Потому, что за двадцать лет он сменил четырех жен: Мария Катерина дельи Антельминелли, выданная замуж в одиннадцать лет, умерла сразу после родов; Илария дель Карретто тоже оставила этот мир, родив второго сына; потом Пьячентина да Варано и Якопа Тринчи. – Господи всемогущий, прямо гекатомба [30] какая-то. – Так и есть. Теперь понимаешь, с кем приходится иметь дело? С ядовитым змеем, это я тебе говорю. Потому, мой славный друг, предоставь разговоры мне, – боюсь, что сражаться придется за каждый дукат. По этой причине ставлю тебя в известность, что сегодняшним же вечером на берег Серкьо в наш лагерь пожалуют посланники Флоренции. Они прибудут ко мне с предложениями. Потому еще раз прошу: будь нем, как рыба. – Посланники из Флоренции? – недоверчиво спросил д’Альвиано. – Козимо де Медичи. – Никак не меньше! – А ты как думал. С этими словами Франческо Сфорца направился к воротам цитадели. Д’Альвиано и его люди проследовали за ним, и вскорости все они скрылись за массивными крепостными воротами, которые тотчас же опустились за их спинами, оставив празднующих победу горожан и наполненный восторженными и ликующими криками воздух Лукки за толстыми, непроницаемыми стенами. – О, мои славные друзья, – обратился хозяин дома Паоло Гвиниджи к Франческо Сфорца и Бартоломео д’Альвиано, встречая их в зале синьории. Необычайная радость, звучавшая в голосе, вовсе не вязалась с нахмуренным лицом, которому кудрявая, заостренная борода еще более придавала схожести с хищным стервятником. Наряд его состоял из роскошной, короткой казакки [31] темно-синего цвета, богато украшенной серебряными лентами и тесьмой и повязанной в талии изысканным шелковым кушаком. Гвиниджи их ждал. – Мой драгоценнейший господин, как поживаете? – спросил Франческо Сфорца. – Хорошо, особенно когда имею честь принимать вас в моем скромном жилище. Полагаю, Флоренция теперь поумерит свой захватнический пыл и поостережется нападать на Лукку. – Полностью согласен, – подтвердил Сфорца. – Никколо Фортебраччо потерпел столь сокрушительное поражение в Луниджане, что теперь и близко не подойдет к городу, – по крайней мере, пока вас защищаю я. – Святая правда, – воскликнул Гвиниджи, устремив указательный палец к небу, будто на него только что снизошло божественное озарение, – именно в этом суть! Потому как, мой славный друг, я могу спать спокойно, только пока вы стоите на подступах к Лукке. Ведь, несмотря на воодушевление, какое вы имели возможность наблюдать, большой любовью народа я не пользуюсь! – Ужели это правда? – притворно удивившись, спросил Сфорца. Паоло Гвиниджи, казалось, не заметил довольной ухмылки, которую позволил себе капитан, и продолжил как ни в чем не бывало. – Неблагодарные! – с легким оттенком отвращения в голосе воскликнул он. – Я не покладая рук, днями и ночами тружусь на их благо, заказываю произведения искусства, построил эту неприступную крепость, дабы защитить их, и… вот благодарность! – Вы построили ее для них или для себя, мой господин? Сфорца не намеревался отказывать себе в удовольствии, а потому не преминул поддеть хозяина дома. Гвиниджи уловил иронию и, будучи человеком остроумным, не мог позволить, чтобы реплика Франческо осталась без ответа, а потому глубокомысленно и тонко подметил: – Бросьте, капитан: господин, народ – ну разве сие не одно и то же? – Разумеется, разумеется, – согласился Сфорца и перешел к сути. – Следовательно, вы могли бы, согласно нашим договоренностям и соглашениям, уплатить мне остаток в десять тысяч дукатов и добавить столько же в качестве задатка в счет моих будущих услуг? Я потерял по меньшей мере сотню из моих людей, а защита, как вам известно, дело весьма затратное. – Долг платежом красен, – незамедлительно отозвался Паоло Гвиниджи. Щелкнул пальцами, и в зале тотчас же появились двое мужчин: они внесли массивный сундук и поставили его перед капитаном наемников. – Мессеры, – торжественно начал правитель Лукки, – полюбуйтесь: десять тысяч золотых дукатов. Вы их заработали. Бартоломео д’Альвиано, увидев открытый сундук, доверху наполненный переливающимися на свету монетами, застыл, словно ослепленный сиянием. Однако не таков был Франческо Сфорца, чтобы довольствоваться крохами. – Хорошо. Мы в расчете. Однако же оплата касалась работы выполненной, а как мы поступим с нашими уговорами на будущее? – Что-что? – Вы отлично поняли. Лицо Гвиниджи скривилось в некоем подобии улыбки – скорей, в злобной ухмылке, которая вполне натурально выглядела бы на мордочке выслеживающей жертву куницы. – Десять тысяч дукатов в залог будущего спокойствия? Не вытащив пока даже шпаги из ножен? Бросьте, капитан, даже в прошлый раз вы не просили так много. Вам не кажется, что ваши требования непомерны? – Значит, вы намерены торговаться, подвергая опасности не только свою жизнь, но и жизнь вашего народа? Вам лучше меня известно: флорентийцы в скором времени оправятся от поражения и вернутся, дабы взять город. Возможно, пошлют не Фортебраччо, а кого-то другого. Однако то, что они найдут человека, способного возглавить кучку головорезов, готовых в обмен на пару золотых монет на все, сомнений не вызывает. Вы и вправду желаете подвергнуть себя такому риску? Паоло Гвиниджи вздохнул. Выражение его лица говорило лучше всяких слов, – наконец, с видом крайнего недовольства, процедил сквозь зубы: – Пять тысяч. И еще пятнадцать тысяч после того, как все будет кончено. Однако я более не желаю видеть ни одного флорентийца в окрестностях моего города. Сфорца наклонил голову, посмотрел исподлобья на хозяина дома. – Пять тысяч, конечно, лучше, чем ничего. Однако, повторюсь, этого слишком мало. Ну да ладно, придется пока как-то обойтись. – Уж не откажитесь, прошу покорнейше, а я на этом самом месте даю вам слово, что поднимаю ставку и при полном расчете уплачу еще двадцать тысяч дукатов. Вам известно, как глубока моя преданность герцогу Миланскому. – Глубока, как ваша казна, мой господин. – Говоря это, Франческо Сфорца обвел глазами зал: стены, покрытые яркими, сияющими фресками, изображающими времена года, парадные доспехи и шпаги, комоды и шкафы франко-фламандской работы, изящно инкрустированные гроздями винограда, с великолепной отделкой из кованого железа. Пара триптихов, выполненных на скрепленных петлями деревянных досках, и наконец, в самом центре зала, огромный, безупречно накрытый стол, уставленный фарфоровой посудой, с массивными столовыми приборами из золота, роскошными кубками, а вокруг стола – двенадцать резных, украшенных искусной росписью высоких стульев. Освещали зал изумительные, спускающиеся с потолочных балок люстры из кованого железа с двенадцатью свечами каждая. Признаться, для ненавидимого своим народом тирана Паоло Гвиниджи жил на широкую ногу. А все благодаря таким, как Сфорца, капитанам удачи, делающим за них всю грязную работу и рискующим на каждом шагу получить удар шпагой. – Не правда ли, эти фрески Приамо делла Кверчи [32] необычайно хороши? На них, как вы можете видеть, изображены времена года. – В медоточивом голосе Гвиниджи сквозили спесь и высокомерие. – А сейчас, пока мои люди подготовят, как мы и уговорились, пять тысяч дукатов, приглашаю вас отобедать. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию. Не дожидаясь ответа, Паоло Гвиниджи взял со стола маленький золотой колокольчик и потряс им с такой силой, словно хотел, чтобы тот разлетелся на куски. В ту же минуту в зал явились ключник, а с ним целый отряд смотрящих над напитками и съестными припасами: стольник, чтобы подавать блюда, подстолий – принимать их у прислуги, виночерпий – разливать вино, а еще совринтендант по винам и хранитель винных погребов. По очереди, как хорошо обученные псы, слуги подробнейшим образом доложили, какие блюда и, разумеется, вина будут подаваться; после нескончаемо долгих описаний разного сорта прошутто и салями, всевозможных яств с диковинными начинками и соусами, разнообразнейших пирожков, мяса, жареного на вертеле, томленого и запеченного, сыров, фруктов и сладостей, д’Альвиано готов был достать шпагу и отправить к праотцам весь этот трапезный секстет. Сфорца посмотрел на него с сочувствием и ободряюще кивнул, призывая держаться. Когда же наконец каждый из шести слуг закончил свой увлекательнейший рассказ о кулинарных изысках, которые предстояло отведать Паоло Гвиниджи и его сотрапезникам, правитель Лукки пригласил гостей к столу. Не заставивший себя ждать Франческо Сфорца, усаживаясь на стул, формой и размерами более напоминающий трон, подумал, что, если разобраться, вся эта поражающая воображение и так сладко обволакивающая роскошь – произведения искусства, наряды, обивка, мебель, люстры, фрески, изысканная еда и редкие вина, – несомненно, украшала существование, однако в то же время являлась ядом, от которого даже сильный человек мог разомлеть и превратиться в подобие хлебного мякиша, неспособного защитить ни себя, ни своих подданных, а Франческо такая перспектива вовсе не привлекала. А потому, приступив к великолепной трапезе, состоящей из нескончаемой перемены блюд, которые заботливо подносили господские слуги, испытал двойное удовлетворение. Кому, как не ему, было знать, что это пиршество – всего лишь приятная передышка перед важными переговорами, которые ему предстояли. Франческо мысленно пожелал себе удачи. Потому как, ежели бы Гвиниджи заподозрил его в двойной игре, добром бы это точно не кончилось. Разумеется, он не горел желанием перерезать горло своему Амфитриону [33] , однако, если бы Гвиниджи выкинул какой фортель, сделал бы это без колебаний. 12. Лагерь После кровавых сражений и захвата военных трофеев, после триумфального шествия по Лукке и встречи с развращенным Паоло Гвиниджи Франческо Сфорца решил без промедления покинуть город и вернуться в разбитый на левом берегу Серкьо в Колле-дель-Лупо, на подступах к Пеше, лагерь. День выдался непростой: все эти церемонные расшаркивания и нескончаемо долгая трапеза изнурили его до крайности, – подумалось даже, что предпочел бы вместо этого оказаться на поле боя. Так случалось почти всегда: в сражениях он мечтал о покое, а в мирное время – взять в руки шпагу. Правда состояла в том, что больше всего сил в ремесле, которым он занимался, отнимали нескончаемые встречи с правителями и герцогами, где ему приходилось принимать поручения и сговариваться о цене. Капитан не имел ничего против хорошего вознаграждения, однако предпочел бы тратить свое время на более приятные занятия и, главное, проводить его в другой компании. Потому как Гвиниджи, во всяком случае по его, Сфорца, разумению, умом не блистал, впрочем, как и его господин, Филиппо Мария Висконти, который тоже, признаться, семи пядей во лбу не имел. Да и к тому же, если разобраться, на что ему кровью и потом заработанные деньги, коли он не имел времени отправиться, к примеру, в какой-нибудь замок да поохотиться там вдоволь, или всласть позабавиться с юными прелестницами? Чтобы однажды выбрать наконец одну и сделать ее фавориткой, а может, глядишь, и любимой женой. И почему ему не дозволялось мечтать об этом, строить планов? Что с ним не так? И почему на месте Гвиниджи и Висконти не мог оказаться он?.. Чего ему недоставало? Вот именно – ничего, даже напротив – он не нуждался в защитниках и мог постоять за себя. Хотя, если подумать, пожалуй, все же политического чутья, любви к интригам и расчетливости ему не хватало. Союзники! Озарило его. Вот в ком он нуждался! В людях амбициозных и честолюбивых, которые поспособствуют ему в достижении целей и которым он даст взамен то, что в его силах. Погруженный в свои мысли Франческо вытянулся на жестком походном ложе, дожидаясь, когда ему приведут заслуженную премию. В одном из углов его просторного шатра стоял устроенный какой-то доброй душой столик с двумя флягами кьянти. И заслуженная награда наконец появилась. Они были как раз такими, как он просил: одна – высокая и пышнотелая молоденькая крестьянка с черными кудрявыми волосами и пухлыми губами, другая – светловолосая нордическая красотка, однако же не менее манящая и соблазнительная. Сгорающий от нетерпения Франческо, которого порядком утомили долгое ожидание и беспрестанные размышления, не стал терять времени и тотчас же накинулся на будоражащую кровь брюнетку. Схватил ее за большие, смуглые груди и принялся щипать ей своим крепкими пальцами соски – пока та не застонала от удовольствия. Потом прильнул к ним с жадностью голодного младенца и начал сосать. Девушка звонко и обольстительно рассмеялась. Ее живое участие и раскрепощенность делали наслаждение более полным, отметил про себя Сфорца. В то время как капитан приник к соскам смуглой крестьянки, вторая девушка приспустила ему кальцабраку. Взяла его член и, легонько щекоча ногтями мошонку, сжала его; изнывающий от желания Франческо застонал. А блондинка полными, влажными губами припала к его твердой плоти. Сфорца показалось, что он попал прямехонько в рай. Женщины и оружие – вот его страсть. Пока Франческо предавался плотским утехам, ему пришло в голову, что следовало бы почаще удовлетворять эти свои желания, потому как годы шли и ему вовсе не помешало бы подумать о заслуженной старости. Лоренцо и Козимо, конь которого нетерпеливо топтался на месте, остановились – впереди показалась Пеша. Медичи сопровождала дюжина недавно прибывших вооруженных всадников: в начищенных темных латах, с узкими забралами, – Флоренция прислала им в помощь своих лучших мерсенариев [34] . Неподалеку, на левом берегу Серкьо в Колле-дель-Лупо, около Пеши, расположился лагерем Франческо Сфорца. И дабы у капитана не возникло сомнений, Козимо и его люди держали в руках белые флаги, подтверждающие, что визит этот мирный и цель его – провести переговоры и прийти к соглашению. Две вороных были нагружены мешками, заполненными наполовину зерном, наполовину – золотыми флоринами. Причина путешествия была очевидной: встретиться со Сфорца, подкупить его и убедить оставить Лукку на растерзание Флоренции. Так, под нажимом Козимо, распорядился Совет Десяти, и сейчас, посвятив надлежащим образом Никколо да Уццано в детали, новый глава дома Медичи намеревался сделать все, чтобы избавиться от создающего помехи Республике присутствия миланских наемников на тосканской земле. Разумеется, становиться врагами с Филиппо Марией Висконти, отправившим сюда Франческо Сфорца, в его намерения не входило. Козимо хотел действовать наилучшим для обеих сторон образом – так, чтобы не нарушить сложившегося равновесия, которое могло бы пригодиться в будущем. Для процветания в делах необходим мир. А после смерти отца все пытались его нарушить. Альбицци и Строцци, неспособные управлять капиталами, как это делали Медичи со своим банком, извлекали доходы, плетя политические интриги, сея повсюду страх и раздоры. Размышляя об этом, Козимо подал знак своим людям следовать за ним. За черные спины холмов садилось солнце, заливая небо, словно шар расплавленной меди, красно-золотым светом. Нужно поспешить. Козимо пустил гнедого галопом, за ним последовали Лоренцо и остальные. Они въехали в хвойную рощу, густые заросли которой пересекала широкая тропа; мало-помалу деревья начали редеть, пока не исчезли вовсе. А вскоре конный отряд добрался до живописной равнины; и глазам всадников открылся лагерь Франческо Сфорца: беспорядочно разбросанные по полю палатки, несколько солдат, еле передвигая ноги, бредут к костру, на котором, судя по доносящемуся аппетитному запаху, жарится насаженная на вертел овечка. А на фоне сумеречного, словно залитого чернилами неба мелькают красные огоньки воткнутых в землю факелов и жаровен. Всадники, пустив лошадей шагом, приблизились к лагерю; дорогу им преградили двое дозорных. На подмогу к ним, видя большое число прибывших, подошли еще несколько солдат, однако Козимо немедля поднял кусок белой ткани, которую держал в руках, – то же сделали и его спутники. – Кто такие? – спросил хриплым – от вина и усталости – голосом часовой. В слабом свете факелов Козимо увидел его блестящие от большого количества выпитого глаза и жирные, прилипшие к вискам волосы, которые, словно лягушачья слизь, выбивались из-под забрала. – Мы прибыли с миром из Флоренции, и ожидает нас Франческо Сфорца, а потому будем безмерно признательны, если вы велите отвести нас туда, где расположился капитан. Солдат, согнувшись почти что пополам, зашелся в приступе кашля. Харкнул на землю, потом пришел в себя. Пошептался с напарником – Козимо показалось, целую вечность. К двум дозорным присоединился третий, который почти сразу удалился, направившись в сторону палаток. Ничего не происходило, пока он не вернулся и не переговорил коротко с первым караульным, кивая при этом в сторону прибывших. Наконец первый солдат, удостоверившись, что все понял, снова глянул на Козимо. «Ну почему мне всегда попадаются самые тугодумы?» – пришло в голову старшему Медичи. – Значит, говорите, из Флоренции будете? – Верней не скажешь. – Проезжайте, капитан Франческо Сфорца желают говорить с вами. – Именно так, – подтвердил Козимо, не сумевший скрыть легкого раздражения в голосе, и добавил: – Только давайте-ка поторопимся, а иначе как прибыли, так и назад поворотим, и господин ваш обеднеет на значительную сумму, а вас высекут розгами. Вы этого желаете? – Нет, конечно же. Мой товарищ проводит вас к шатру Франческо Сфорца. Только вас и поклажу! – приказал, указывая сначала на Козимо, а потом на двух нагруженных мешками лошадей. – Да как вы смеете? – возмутился Лоренцо, готовый обнажить кинжал, однако Козимо знаком руки остановил его. – Будь по-вашему, – спокойно произнес он, – поглядим, из какого теста сделан Франческо Сфорца. Только тогда стражник отошел наконец в сторону. 13. Козимо и Франческо Козимо приходилось признать – наружность Франческо Сфорца и впрямь имел примечательную. Открытое лицо, решимость и напор во взоре говорили о жизни, проведенной в баталиях. Пристальный, испытующий взгляд, казалось, пронизывал собеседника, внушая уважение, а при надобности – Козимо в этом ничуть не сомневался – и трепет: потому как, даже если на губах капитана и обозначилось что-то вроде улыбки, во властном выражении глаз читался леденящий душу холод и расчет. Довершали впечатление широкие, крепкие, как у быка, плечи, которые при немалом росте миланца придавали его облику еще больше внушительности. Однако заметил Козимо и тень усталости на лице Сфорца, и его мокрую от пота, видавшую виды и расползающуюся по швам, если не сказать заношенную до дыр, казакку цвета жухлого шалфея. Словно в конечном счете нескончаемые войны лишь изматывали капитана. Обстановка в шатре была спартанской: кровать, представляющая собой заурядную походную лежанку, маленький столик с двумя кубками вина и флягой да жаровня с раскаленными докрасна углями. В углу валялись доспехи: поцарапанные, покрытые пылью полей сражений. – Мой господин, – начал Сфорца, – я возношу хвалу небесам за то, что они привели вас ко мне в эту нестерпимо жаркую ночь. – Благодарю за то, что изъявили согласие принять меня, капитан, – произнес Козимо, – потому как, вынужден признать, ваше безупречное владение военным искусством поставило мою горячо любимую Флоренцию в весьма сложное положение. – Сожалею от всего сердца, мессер Козимо, однако, с другой стороны, не стану отрицать, что Паоло Гвиниджи ди Лукка щедро заплатил мне за службу, и, кроме того, сам Филиппо Мария Висконти приказал мне вмешаться, дабы обратить в бегство Фортебраччо. – Разумеется, мне известно об этом. Скажите, капитан, только честно, сколько вам заплатил Гвиниджи, дабы вы разгромили Никколо и его людей и не подпускали к городу флорентийских воинов? Сфорца, поколебавшись долю секунды, назвал цифру, о которой Козимо уже догадывался. – Двадцать пять тысяч дукатов: пять тысяч – задаток, и остальные двадцать – после того, как дело будет сделано. Козимо кивнул. – Цифра разумная, однако, признаюсь, не впечатляет; я полагал, что владетель Лукки щедрее, – произнес он с полуулыбкой, которую не смог сдержать. – Откровенно говоря, мне показалось, что он переживает не лучшие времена, мессер. Козимо удивленно поднял брови. – Вы так считаете? – Он укрылся за семью замками в своей цитадели, где бродят, выплескивая на него свои затаенные обиды, фантазмы четырех его жен; да и Лукка, по моему мнению, готова восстать против него, говорю вам сие с уверенностью – не далее как сегодня нас с д’Альвиано принимали в городе как героев. – И что вынуждает вас так полагать? – А то, что у настоящего правителя нет причин бояться своего народа. Возьмем вас, мессер Козимо, мы все понимаем, зачем вы пришли сюда; и я не сомневаюсь, что благодаря искусству компромисса и политическому таланту вам удастся получить желаемое, ведь вас поддерживает Совет Десяти, потому как, давайте уж скажем прямо, Флоренция – это вы. У Козимо на лице не дрогнул ни один мускул. Польстило ему сказанное или нет – понять было сложно. Тем не менее он кивнул. – Я поражен, сколь глубоко ваше понимание сложившейся ситуации. – Я – человек военный, мой господин, и в конечном счете наемный: по моему разумению, знание – часть моего ремесла, – произнося эти слова, Франческо Сфорца ударил себя в грудь. – Не желаете кубок вина? – Благодарю вас, однако дело, по коему я прибыл, не терпит отлагательств. Капитан подошел к столику, налил себе красного вина. Пригубил его, а потом сразу же отхлебнул добрую часть содержимого кубка. Щелкнул от удовольствия языком и вытер рукой губы. – Я весь внимание. – Я прибыл к вам с предложением: пятьдесят тысяч флоринов в обмен на обещание и обязательство отдать Лукку Флоренции. Условия мои таковы и обсуждению не подлежат. Каков будет ваш ответ? Черные глаза Козимо буравили пристально смотрящего на него Франческо Сфорца. Казалось, ни тот, ни другой не желал отводить взгляд. Немало повидавший на своем веку капитан каждой клеточкой ощутил силу духа и решимость, которые исходили от стоящего перед ним человека. Что тут скажешь, Козимо Медичи унаследовал от отца не только благородную кровь, но и железную волю и несгибаемый характер. Ко всему прочему, сумма, которую предлагала Флоренция, намного превышала ту, что обещал капитану Паоло Гвиниджи, и Сфорца не видел никакой причины отказываться от выгодной сделки. Его люди получат приличное вознаграждение, а он наконец купит себе нового скакуна и – давно лелеемая мечта – замок, в стенах которого достойно встретит старость. Возможно, даже с одной прекрасной дамой. Или даже не с одной… А почему бы и нет? Мечтать надобно с размахом. Сфорца не сомневался: конечно же, он примет предложение, разве что имелось одно-единственное но, которое ему следовало прояснить. Не разобравшись с этим мелким моментом, он был связан по рукам и ногам. 14. Уговор – Я и готов бы принять ваши условия, – произнес капитан, – есть только одна проблема. Козимо пристально посмотрел на него, ожидая пояснений. – Моя репутация. – Выражайтесь яснее. – Видите ли, мессер Козимо, как бы странно сие ни звучало, однако и у нас, наемных солдат, в отношении того, кто нам заплатил, существуют обязательства, и оные не могут быть никоим образом нарушены. – Обязательства, препятствующие вам принять означенную мной сумму? – Вовсе нет. – Я так и думал, – многозначительно заметил Козимо. – Могу представить, что вы собираетесь сказать… – Вы и впрямь так думаете? – прервал его негласный правитель Флоренции. – Потому как сие не так-то просто. Выслушайте меня… – Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами перед тем, как сказать то, что задумал, затем продолжил: – Я прекрасно понимаю, что взятые вами в отношении противной стороны обязательства не позволяют вам с легким сердцем принять мое предложение. Нет у меня также сомнений, что всякий капитан наемного войска имеет свои – пусть даже отличные от моих – принципы, кои накладывают отпечаток на его поведение, что, в свою очередь, вынуждает его вести себя определенным образом. Однако, с другой стороны, мне также ясно, что вы более чем готовы положить себе в карман эти пятьдесят тысяч флоринов. Так вот о чем я подумал: а что, ежели вместо того, чтобы отдать мне Лукку, вы ограничитесь тем, что покинете ее, а расправиться с Паоло Гвиниджи и его городом предоставите флорентийским клинкам; ну разве это не является прекрасным компромиссом и подходящим для всех решением, дабы каждый из нас мог бы извлечь причитающийся ему доход из сей ночной беседы? Не дожидаясь ответа, Козимо направился к выходу. Лошадей он привязал к деревянному шесту рядом с шатром, и ему не составило большого труда снять один из прикрепленных к седлу мешков. Затем вернулся в палатку. Франческо Сфорца внимательно наблюдал за гостем, пытаясь понять, что тот намеревался делать; Козимо вывернул содержимое мешка на стол. Сначала посыпались семена, а вслед за ними звонким дождем – золотые флорины. При виде сверкающих монет капитан – как ни пытался сдержаться – расплылся от удовольствия. Глаза его алчно сверкнули. – И каков ваш ответ? Около палатки стреножены два коня, а к их седлам прикреплены еще сорок девять таких же мешочков. Сфорца жадно сглотнул: то, что предложение вводило его в искушение, сомнений не вызывало. Капитан проглотил наживку – Козимо понял это по хищному, лихорадочному блеску в его глазах. Следовало лишь с осторожностью вести переговоры, не считать ничего само собой разумеющимся, потому как Сфорца вовсе не был наивным простаком. Напротив, по мере того как партия развивалась по задуманному им плану, Козимо все более утверждался в обратном, у него даже появилась новая идея. Почему бы в самом деле не завязать дружбу с капитаном, который, весьма вероятно, мог бы пригодиться в будущем? Потому решил поторопить собеседника: – Ну и?.. Вы потеряли дар речи, капитан? Франческо Сфорца сделал глубокий вдох, потом заговорил: – Что сказать, мой господин, слова ваши настолько же истинны, насколько мудры, и уж ежели начистоту: полагаю, предложенное вами решение не только блестяще, но и подтверждает то, что о вас говорят. – Значит, вы принимаете его? – Принимаю… – На моих условиях? – Козимо чувствовал, что Сфорца готов пойти на уступки, и не намеревался упустить эту возможность. Обещанная сумма являлась более чем щедрой, и потому он хотел получить гарантии. – И каковы они, ваши условия? – Главным образом, следующие: завтра поутру вы свернете лагерь и без промедления покинете Колле-дель-Лупо. Разумеется, вам не следует утруждаться и сообщать об этом Гвиниджи; затем вы отправитесь куда вам будет угодно – лишь бы подальше отсюда. Что касается Флоренции: вы никоим образом не станете препятствовать или создавать помех действиям, которые мы сочтем нужным предпринять. А я, дабы немедля завершить нашу сделку к обоюдной выгоде, вручаю вам от имени Республики пятьдесят тысяч флоринов, мешочки с ними привязаны к крупам двоих вороных, что стоят у палатки. Этого достаточно? Вы в состоянии соблюсти вышеупомянутые условия? Франческо Сфорца обдумывал ответ, однако весь вид его говорил о том, что он уже принял решение. – Мой господин, – произнес он наконец, – я не только принимаю ваши требования, а и добавлю, что совершенно убежден: союз, заключенный меж нами сегодня, продлится долго и приведет к обоюдной выгоде. – Полностью разделяю вашу убежденность, – подчеркнул Козимо, – однако верно ли я понял, что мои условия будут соблюдены вами и всеми вашими людьми? – Это так же верно, как и то, что я зовусь Франческо Сфорца. – Что ж, прекрасно. – Полагаю, достигнутое соглашение заслуживает рукопожатия, – протянул руку Козимо Медичи капитан. Правитель Флоренции, в свою очередь, сделал то же самое. Что-то внутри подсказывало, что ему не только удалось избежать взятия Флоренции Миланом, но и получить ценного союзника. Конечно, Сфорца не герцог Миланский, а Висконти влиятельны, связи их обширны, да и Филиппо Мария искушен и расчетлив. Однако, с другой стороны, этот капитан обладал не только храбростью и мужеством, но и политическим чутьем и деловой хваткой – качествами, которые, надлежащим образом направленные, позволили бы ему подняться на самые высокие ступени власти. Настолько высокие, надеялся Козимо, что Сфорца мог бы стать ему важным союзником и другом в делах грядущих. Сентябрь 1430 15. Чума Говорят, что если просыпаешься резко и в холодном поту, значит рядом прошла смерть. Тем утром Райнхардт Шварц подскочил оттого, что по всему телу пробежала дрожь. Почувствовал, как по его бледной, как лик Христа, коже течет ледяной пот. Наверное, было совсем рано – щели на ставнях оставались еще темными. Едва он открыл глаза, в нос ударил едкий и удушливый запах застарелого пота, который исходил от спавших рядом людей. Из-за большого количества выпитого накануне пива и без того спертый воздух стал невыносимо тяжелым, затхлым. Тем удивительнее были его дрожь и холодный пот. Швейцарцу давно уже не случалось ночевать с товарищами по оружию, однако Ринальдо дельи Альбицци велел ему поступить на службу к Гвидантонио да Монтефельтро, дабы помочь тому в осаде Лукки, которую защищали войска Никколо Пиччинино. Шварц подчинился. Вот так он и оказался прошлой ночью в этой хибаре после того, как вся компания допоздна кутила. Поручение не вселяло энтузиазма в швейцарского наемника: ему порядком недоставало недавних интриг, за которые так хорошо платили, – однако поскольку Альбицци не поскупился, да и сама миссия обещала быть недолгой, он завербовался в ряды флорентийцев, чтобы докладывать своему хозяину обо всем, что произойдет во время осады Лукки после того, как Франческо Сфорца с пятьюдесятью тысячами флоринов, полученных от Козимо де Медичи, покинет Валь-ди-Ньеволе. К тому же Шварц подозревал, что неблагодарная работенка соглядатая свалилась ему на голову вовсе не случайно, а потому, что Альбицци узнал о его романе с Лаурой Риччи. По правде говоря, не вызывало сомнений, что тот отправил Райнхардта сюда гнить в наказание, – до тех пор, пока его хозяин не насладится сполна вендеттой. Лаура Риччи принадлежала Ринальдо дельи Альбицци и никому другому. Или, во всяком случае, так считал этот надутый индюк. То, что Шварц работал на него, вовсе не означало, что он боялся Альбицци или должен был всегда и везде играть по его правилам. Конечно, Райнхардт мог бы отказаться, однако он не только находил удовольствие в гнусных поручениях Альбицци, а даже нуждался в них, потому как найти нового хозяина в такие времена не так-то просто. Владение шпагой не являлось редким даром, и хотя все знали, что швейцарец подходил к своему ремеслу с особой тщательностью, в наемниках, готовых предложить такого рода услуги, не было недостатка. Посему Шварц убедил себя, что стоило потерпеть это небольшое унижение и довести возложенную на него миссию до конца. Через две недели он вернется в палаццо Альбицци с новостями с полей боев и будет дожидаться новых указаний. Однако, как бы то ни было, лишать себя общества очаровательной Лауры Риччи он не намеревался. Эта женщина привязала его к себе крепко-накрепко. Следовало проявлять осторожность и не позволять ей слишком уж натягивать поводок, иначе – ясно как божий день – этот самый поводок мог бы его задушить. После подобных раздумий Райнхардт поймал себя на мысли, что хочет выбраться из этого набитого потными, лежащими вповалку людьми свинарника и выпить свежей колодезной воды. Открыл дверь – давно не смазанные петли скрипнули – и вышел, прикрыв ее за собой. Сентябрьский воздух показался ему еще более жарким и влажным, чем внутри сеновала. Небо покрывалось золочеными кракелюрами и красноватыми фризами – предвестниками восхода. Шварц распахнул черную накидку. По телу снова пробежала дрожь; затем направился к колодцу. Оказавшись подле него, поднял деревянное ведро, которое стояло рядом, и бросил его внутрь. Потом принялся крутить ручку ворота, наматывая на него толстую веревку; ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем ведро наконец поднялось. Он взял его в руки и увидел, как на поверхности воды отражается начинающее светлеть предрассветное небо. Опустил голову в ведро, а когда вынул – по горячему лицу стекали капли. Теплая, точно напитанная болезнью и лихорадкой жидкость вызвала в нем такой силы отвращение, что он еле устоял на ногах. Казалось, вода вобрала в себя всю грязь и нечистоты этой ночи и, едва Шварц погрузил в нее лицо, выплеснула их на него. Ничего подобного он не ожидал. Кое-как обтерся имевшимся у него куском сукна. Потом зачерпнул походной ложкой воды и, преодолевая тошноту, выпил. Ощутил, что, как бы то ни было, тело пробуждается, и попытался получить от этого удовольствие. Невероятно, как война с ее лишениями вынуждала ценить самые простые и обыденные вещи. Он размышлял о том, где бы раздобыть еды – хорошо бы яиц – на завтрак, когда увидел, что к нему направляется какой-то человек. По виду тот походил на солдата. Только изорванная одежда висела на нем клочьями, и был он бледнее смерти. По мере того как незнакомец приближался, Шварц смог разглядеть его глаза: небесно-голубые, водянистые и полные невыразимой муки. На поясе, точно черпак для адской похлебки, болталась шпага. Одежда висела на нем мешком, а невидящий взгляд на изможденном, обтянутом кожей лице придавал ему схожесть со скелетом. Впечатление усиливала просторная накидка, капюшон которой солдат накинул на голову, так что видны были только неестественно блестящие зрачки. Шварц хотел спросить, откуда тот пришел, однако от того, что предстало его взору, перехватило дыхание, и слова застряли в горле. Незнакомец повернулся к нему, открыв на обозрение бледную шею. И Райнхардт заметил то, что пожелал себе никогда более не увидеть в своей жизни. На светлой коже незнакомца вздулся жуткого вида лилово-фиолетовый бубон размером с куриное яйцо. Он распух и пульсировал, – казалось, что в нем притаилась сама смерть. Шварц, ноги которого стали вдруг ватными, отступил назад. Однако солдат не останавливался. Приблизился к швейцарцу и рухнул на колени, устремив на него исполненный демонической боли и страдания взгляд. Потом, не проронив ни слова, распахнул накидку. Шварц увидел его грудь, покрытую огромными черными пузырями, которые казались чудовищными растениями, распустившимися на теле несчастного. – М-мес-сер, – прошептал тот дрожащим голосом, силясь выговаривать звуки, идущие, казалось, из преисподней. – П-п-рошу в-вас, уб-бейт-те м-ме-н-ня, – взмолился он, указывая на шпагу Шварца. Швейцарский наемник не знал, что делать. Однако просьба несчастного звучала дьявольски ясно. Солдат заплакал. Вынул из-под складок накидки руки: они превратились в покрытые язвами культи, сочащиеся темными сгустками крови. Потряс ими перед Шварцем, словно давая ему понять, что не может покончить с этой мукой без посторонней помощи. Тогда швейцарец, движимый неведомым ему состраданием, достал из ножен начищенную до блеска шпагу и, подойдя к солдату поближе – ровно настолько, сколько требовалось, – нанес удар, которым рассек ему грудь от плеча до бедра. Несчастный рухнул на землю и испустил дух. Шварц отошел на несколько шагов. Ощутил, как рот наполняется слюной, взгляд затуманивается. Грудь разрывало от накатывающих рвотных позывов. Колени подогнулись, и его вывернуло наизнанку принятыми накануне вечером водой и пищей. Едва оправившись, он поднялся и кинулся к стойлу, где стоял его конь. Хотел вскочить на него. Однако перед глазами все время возникал тот солдат, и ноги от сковавшего его ужаса плохо слушались. Наконец, путем неимоверных усилий, Шварцу все же удалось взобраться в седло. Он покинул стойло и, пустив галопом своего скакуна, направился в сторону Флоренции. Увиденное у колодца и бившая его дрожь всколыхнули в нем воспоминания о тех далеких, проклятых днях, когда он словно превратился в другого человека, днях, которые он так хотел навсегда стереть из памяти, но они по-прежнему время от времени всплывали в его голове. Шварц полагал, отчаянно надеялся, что ему удалось избавиться от тех страшных картин, однако непрекращающаяся дрожь, которая сотрясала тело, вернула его в то далекое прошлое, когда болезнь поразила и чуть было не свела в могилу его самого. Вытер со лба ледяной пот, обильные потоки которого хотели, казалось, утопить его. Мысли его вернулись к убитому солдату. Его образ преследовал швейцарца всю дорогу до Флоренции. Чума, думал Шварц, чума добралась и до них. 16. Повозки, полные смерти Чума набросилась на Флоренцию, как свора бешеных собак. Она кидалась на всех без разбора: мужчин, женщин, детей; она терзала их тела, уродовала конечности и погружала город во мрак ужаса и разложения. Дабы не заразиться, почти вся городская знать укрылась в загородных домах. Эпидемия распространялась с непостижимой скоростью, чему немало способствовали сентябрьский зной и нестерпимая духота. Флоренция погрузилась в горячечное беспамятство. Население стремительно сокращалось. Работы по возведению купола замедлились: смерть косила всех без разбору. Улицы превратились в сточные канавы под открытым небом, и, хотя жители делали все, что было в их силах, казалось, конец этому светопреставлению никогда не наступит. На площади Сан-Пулинари, которую словно накрыл ночной влажный саван, было многолюдно. Несмотря на поздний час и тот ад, что спустился на землю, на ней собралось столько людей, что Козимо предпочел держаться в сторонке. Хотя болезнь унесла несметное число жертв, горожане, точно привидения, кружили по темным улицам. Женщины легкого поведения отдавались своей работе с еще большей страстью. Могильщики подбирали мертвых и грузили их на повозки. Мерцали красные огоньки жаровен. Сваленные в кучи покойники образовывали черные зловонные штабеля: из-за влажности затхлый запах смерти делался еще сильнее. Городские стражники, одетые во все черное, группами обходили город. Их мрачные одежды добавляли ужаса загону блуждающих призраков, в который превратилась Флоренция. Сломленная междоусобицами и чумой, она казалась тенью некогда цветущего города. Повсюду – груды камней и кирпичей, привезенных для строительства купола и брошенных в ночной духоте дожидаться, когда возобновятся работы. Семья Медичи вот уже несколько дней, как покинула город и укрылась на Вилле-дель-Треббьо в Сан-Пьеро-а-Сьеве. Так распорядился Козимо. Сам же он вместе с Лоренцо остался, дабы завершить не терпящие отлагательств дела. Однако за часы, прошедшие после отъезда близких, он ясно осознал, сколь безрассудным было подобное решение. А потому и он решился покинуть Флоренцию. И все же прежде попытался поговорить с Филиппо Брунеллески в надежде убедить того отправиться вместе с ним. Однако повлиять на этого безумца ему не удалось – тот ни в какую не соглашался прервать работы и оставить свое детище, свой купол. Даже несмотря на то, что с каждым днем рабочие мерли как мухи: чума не щадила никого. Козимо испробовал все доводы. Говорил зодчему, что, если тот умрет, кто тогда закончит этот проклятущий купол? Просил, умолял, угрожал. А Филиппо смотрел на него своими горящими безумной решимостью глазами и неизменно отвергал всякую возможность бегства. Потому и Козимо все еще оставался там. Вместе с чернью, пополанами и прочими людьми незнатного сословия, которым, кроме собственных домов или проклятых улиц этого города, походившего на гигантский круг ада, податься было некуда. Он чувствовал, как за темными окнами и закрытыми на засовы дверьми, скорбно сложив руки, неимущий люд целыми семьями молится и просит о сострадании. На некоторых домах стояли размашистые белые кресты – так стражники помечали жилища пораженных чумой. Разутые покойники валялись вдоль улиц: их ночные сорочки были насквозь пропитаны чумной жидкостью и черной запекшейся кровью, которую жадно слизывали голодные бродячие собаки. Козимо обвел взглядом площадь Сан-Пулинари; свет факела, который он всегда носил с собой, выхватил возвышающуюся неподалеку, на Пьяцца дель Дуомо, величественную громаду собора Санта-Мария дель Фьоре. Козимо направился к нему и вскоре очутился на площади, однако и там всюду – трупы, повозки, могильщики. И черные, пошатывающиеся фигуры, которые словно не могли решить, чем им заняться. Несколько негодяев избивали какого-то старика, которого, наверное, сочли повинным в распространении болезни. Тот задыхался – сыпавшиеся градом удары перемалывали ему кости. Мир сошел с ума. Эпидемия принесла с собой ненависть и опустошение. Сначала на спины простого люда непосильной ношей легли новые налоги, введенные из-за войны с Луккой, а сейчас чума обирала их подчистую, унося жизни. И правда заключалась в том, что надежды не было. Потому как в этом первобытном хаосе просто выйти из дому уже становилось опасным. Пользуясь беспорядком, в который погрузился город, наемные солдаты и худшие из мерзавцев, уверенные в своей безнаказанности и в том, что городские стражники не в силах исполнять привычный обход, бесчинствовали, не зная удержу: они рыскали по темным улочкам, врывались в дома, нападали и грабили, унося все, что могли. Размышляя об этом, Козимо направился в сторону Виа Ларга, однако едва он пересек Пьяцца дель Дуомо, как – словно кто-то прочел его мысли – дорогу ему перегородили два вооруженных человека. Он не имел представления, кто это, однако, судя по одежде, к лучшим представителям рода человеческого они не принадлежали. – Мессер, – вкрадчивым и тихим голосом произнес один из них, – какая удача встретить вас таким чудесным вечером, – продолжил он, извлекая заткнутый за пояс острый кинжал. Один глаз незнакомца прикрывала повязка, а одежда состояла из кожаных лохмотьев, бывших когда-то курткой. Из-под нее выглядывала рваная сорочка, которая, очевидно, в лучшие времена была белой. Его сообщник – лысый, с желтыми глазами и в заношенной до дыр тунике – молчал, однако Козимо увидел, как в свете факела блеснул стилет, который тот держал в руке. Козимо не знал, что делать. Отступил назад. Его дом находился недалеко, и если бы ему удалось отвлечь нападавших или застать их врасплох, то он мог бы, петляя по узким, знакомым улочкам, оторваться от них. Первый, с вкрадчивым голосом, подходил все ближе, сокращая разделявшее их расстояние, второй, сохраняя молчание, следовал за ним. Козимо не носил с собой оружия. И пока он задавался вопросом, что же ему предпринять, случилось нечто совершенно неожиданное. Кто-то выкрикнул его имя и, бросившись на того, что с лысиной, повалил его на землю. Мужчина, ударившись о брусчатку, рассек лицо, и из глубокой раны хлынула фонтаном кровь. Первый, застигнутый неожиданным нападением врасплох, замер в нерешительности. Это секундное промедление стало для него фатальным. Козимо, воспользовавшись заминкой, кинулся вперед, целясь факелом одноглазому в грудь. Тот поднял руку, в которой держал кинжал, пытаясь отразить удар, однако не сумел – факел ткнулся в него, и нападавший завыл от боли. – Быстрей – крикнул спаситель, – уходим отсюда. Узнавший голос брата Козимо, не оглядываясь, побежал прочь. Свернул в переулок, оттуда – в другой. Он ощущал только, как его туфли касаются брусчатки, как из-за бега перехватывает дыхание. И присутствие Лоренцо, все время находившегося рядом. Только когда перед ними показалось палаццо семьи Медичи, братья перевели наконец дух и осознали, что их никто более не преследует. Дома Лоренцо пристально посмотрел на Козимо. – Слава богу, что я пошел искать тебя, – произнес он. – Надеюсь, сейчас ты вряд ли откажешься поехать со мной в Сан-Пьеро-а-Сьеве; мы могли бы побыть там, по крайней мере, до тех пор, пока эпидемия не пойдет на спад. Оставаться в изнывающей от жары охваченной чумой Флоренции – полнейшее безумие. – Мы уже это обсуждали, – отрезал Козимо. – Да, однако, по всей видимости, я тебя не убедил. – Важно, что мы справились. – Да уж, – в голосе звучал вызов Лоренцо, – ты что же думаешь, эти двое оказались там безо всякой причины? Козимо посмотрел на него в недоумении. – Что ты хочешь этим сказать? – спросил недоверчиво. – А то, что встреча эта вовсе не была случайной. Хочешь верь, хочешь нет, дорогой мой брат, однако за тобой кто-то следит, и сегодня ночью тебя пытались убить. 17. Ночная беседа Ринальдо дельи Альбицци не верил своим ушам. – Что? Вам и на сей раз не удалось прикончить этого ростовщика? Оба наемника стояли перед ним. У того, что с повязкой на глазу, рука была обмотана тряпками. У второго после падения на каменную брусчатку распухло лицо. Первый попытался оправдаться. – Поверьте мне, мессер, нашей вины здесь нет. Он был почти у нас в руках, однако неожиданно кто-то пришел ему на помощь. Его сообщник поспешно кивнул. Ринальдо улыбнулся, однако выражение лица его не предвещало ничего хорошего. – Ну разумеется, немой согласен. Однако! Нечего сказать – отлично поработали! Я уже начинаю думать, что сия задача под силу только одному человеку, – и перевел взгляд на необыкновенной красоты девушку, которая стояла справа от него, у большого окна, и смотрела на улицу. Наряд ее состоял из роскошного изумрудно-зеленого платья, богато отделанного жемчугом и серебром. Глубокий вырез подчеркивал великолепные изгибы пышной груди. Она рассмеялась веселым, звонким смехом. – По моему разумению, – продолжил Ринальдо, – видно, будет лучше так и сделать. Вы показали себя ни на что не годными. – Но… ваше превосходительство, – хныкающим голосом попытался возразить наемник, – мы не ожидали, что их будет двое. – А могли бы! Хороша парочка! Идиоты! Вам разве неизвестно, что они братья? Где один, там всегда и второй. Могли бы прихватить с собой какого-нибудь дружка. Глядишь, и справились бы с таким простым заданием. Одному Богу известно, когда еще случится эдакого масштаба эпидемия! Произнося последние слова, Ринальдо уже кричал. Хотел выплеснуть все свое раздражение. Да и, если разобраться, разве же он не прав? Чума погрузила город в полнейший хаос. Когда еще выпадет столь удачная оказия? А эти два идиота ее упустили. Альбицци устал от никчемных бездарей. Как он мог рассчитывать справиться с Медичи, имея дело с такими ничтожествами? Проклятому Козимо удалось обвести вокруг пальца Совет Десяти, убедив их подкупить Сфорца, дабы положить конец войне с Луккой, которую он всегда поддерживал. На его счастье, все закончилось тем, что после смерти Паоло Гвиниджи флорентийцы вновь взяли в осаду непокорный город. Однако новый капитан флорентийцев, Гвидантонио да Монтефельтро, как оказалось, не обладал выдающимися полководческими талантами, и его противник, Никколо Пиччинино, одерживал над ним верх во всех сражениях. По крайней мере, так ему доложил Шварц, которого чума вынудила покинуть лагерь под Луккой раньше времени. И сейчас, когда выпала такая редкая возможность, эти два безмозглых идиота упустили ее. Ринальдо был в ярости. Пока он размышлял о постигших его в последнее время неудачах, в дверь постучали. – Войдите! – раздраженно отозвался он. Завидев Шварца, не так давно вернувшегося с полей сражений, не без удивления отметил, что, в то время как свирепствующая повсюду чума поставила Флоренцию на колени, тот, несмотря ни на что, был в отличной форме. Видимо, из-за германских корней, подумал Альбицци. Черный цвет одежды, бледное лицо, длинные огненно-рыжие волосы и светлые глаза – все в наемнике вызывало смутную тревогу. Он походил более на пирата, нежели на наемного солдата. А впрочем, разница невелика. Ринальдо молча кивнул: мысли его занимали более важные дела. Однако потом подумал, что Райнхардт явился как нельзя кстати. Швейцарец подошел к столу. Сел. Взял с серебряного подноса яблоко и кинжалом, который всегда носил на поясе, начал срезать с него кожицу. Ринальдо дельи Альбицци задумчиво вздохнул. За промахи нужно платить – его люди должны это знать. Если наемники, которым он платит, уверятся в своей безнаказанности, они почувствуют себя вправе совершать ошибки. Тот, что с черной повязкой, казалось, понял, о чем думал хозяин. – Клянусь, мой господин, я больше не разочарую вас. – Вот тут ты не прав – это я тебе клянусь, что это последний раз, когда вы ошиблись. – Ч-что вы х-хотите сказать, мой господин… Однако голос его, превратившись в булькающий хрип, оборвался. Из рассеченного горла брызнула кровь, а в руке Шварца сверкнуло ставшее алым острое лезвие. Немой попытался удрать, однако кинжал швейцарского наемника настиг и его: первый удар пришелся в ногу – беглец начал спотыкаться, следующий попал ему в бок, и немой растянулся на полу. Шварц вскочил на него и, схватив за лоб, запрокинул ему голову. Последовавший удар – мощный и точный – перерезал сонную артерию. После чего швейцарец ослабил хватку, и голова убитого упала на пол в увеличивающуюся на глазах лужу крови. Ринальдо дельи Альбицци встал. – Отличная работа, – произнес, обернувшись к Шварцу, – грязная, конечно, однако кому-то и ее должно выполнять. Ступай, – добавил, – позови слуг и вели им прибрать этот свинарник. Потом подумаем, как избавиться от этих проклятых Медичи. Мне надоело довольствоваться по их вине крохами, однако никак не удается найти людей, способных довести до конца порученное им дело, хотя – следует признать – вы меня никогда не разочаровывали, – заключил он, указывая сначала на Шварца, затем на Лауру. – Как вам известно, я всегда и во всем в распоряжении вашей милости, – отозвалась Лаура, – любое ваше желание – для меня закон. – Тогда жду тебя этой ночью в опочивальне, – предупредил ее Альбицци, – да прихвати с собой какую-нибудь подружку. Апрель 1431 18. Нобили и плебеи Никколо да Уццано покачал головой. Поднял глаза к потолку – от того, что он слышал, делалось больно ушам. Совет Десяти собрался в палаццо делла Синьория. Из огромных окон лился теплый ласковый свет. Лучи преломлялись повсюду, и в ярких пучках света, словно в вихре танца, кружились крошечные, похожие на малюсенькие золотые монеты пылинки. Скудная, спартанская обстановка зала состояла из большого стола, вокруг которого сидели члены верховной военной магистратуры; на них с украшенного резьбой кессонного потолка с любопытством и надеждой взирали херувимы, точно ожидая решения благородных мужей, в чьих руках находилась судьба Республики. Слово взял Никколо Барбадоро: он хотел разъяснить присутствующим, сколь драматичным являлось положение дел. – Друзья, – начал он, – почитаю своим долгом указать глубокоуважаемому собранию, что времена, кои переживает наша Республика, до крайности отчаянные и сложные. Не секрет, что жители Лукки не только не разгромлены и не побеждены, а и как никогда в силе: Никколо Пиччинино, возглавивший их войско, только в прошлом месяце захватил Николу, Каррару, Монету, Ортоново и Фивиццано, – что составило общим числом сто восемнадцать замков, из которых пятьдесят четыре принадлежат флорентийцам, семье Фьески и местным гвельфам, а оставшиеся – семье Маласпина. Я утверждаю, что война эта велась позорно и необдуманно, а самым худшим деянием стал подкуп капитана наемных войск Франческо Сфорца, за что так ратовал Козимо Медичи. Сей шаг не только обошелся нам в пятьдесят тысяч флоринов, истощивших казну, но и ни к чему не привел, ибо с полей сражений наши люди так и не вернулись, и конца войне не видно. А ежели к этому прибавить чуму, то, полагаю, более мрачную картину сложно себе представить. Услышав это, Никколо да Уццано не смог смолчать. Несмотря на свой почтенный возраст, он желал – дабы избежать неосмотрительных и скоропалительных решений – высказать свое мнение. Сидевший рядом Лоренцо почтительно умолк, ожидая, что скажет их старинный союзник. – Я выслушал слова моего доброго друга Никколо Барбадоро, – произнес Уццано, – однако вынужден не согласиться с его утверждениями, потому как очевидно, что вина за то плачевное положение, в коем мы оказались, не может быть вменена Козимо Медичи или сидящему рядом со мной его брату Лоренцо. Ибо они не совершили ничего отличного от того, что им было поручено самой Высочайшей коллегией всего несколько месяцев тому назад. Слишком удобно сейчас обвинять их во всех несчастьях, – будто бы решение сие в свое время не пришлось по нраву всем нам и, признаюсь, мне в первую очередь. И именно Козимо с присутствующим здесь его братом Лоренцо приезжали ко мне с докладом. Скажу более: решение принималось также и для облегчения положения плебеев – того самого низшего сословия, к коему вы так презрительно относитесь и каковое все же являет собой важную часть этого города и в первых рядах терпит из-за войны тяготы и лишения, потому как не имеет средств и возможностей себя защитить. Упомянем вкупе с сим печальным фактом и чуму, которая унесла многие жизни: от нее тоже более всего страдают самые бедные слои населения, потому как им не выпало удачи укрыться вдалеке от Флоренции, а приходится гнить в городе, который превратился в ужасающий загон, попавший во власть адских миазмов. Никколо прервался. Длинные речи утомляли его. Он был уже немолод, и словесные баталии давались ему с большим трудом, чем раньше. В зале повисла тишина: к его мнению – всегда разумному, взвешенному, способному предвидеть не только последствия принимаемых решений, а и настроения в Республике, – прислушивались, отдавая дань уважения его почтенному возрасту и мудрости. Потому, пока Никколо снова не заговорил, остальные девять членов Совета благоговейно молчали. – По правде говоря, кажется мне, что гневные нападки на Медичи продиктованы скорее тем, что они более всех любимы народом, потому как с вниманием относятся к нуждам людей и помогают им с решением дел насущных. Нам известно, сколь сильно знатное сословие ненавидит изменения, связанные с Кадастром, которые предложил и поддержал именно Джованни Медичи; и все же нам следует уяснить, что без народа не существовало бы Республики. Помните это, друзья мои, и употребите во благо сие осознание. Что до чумы, то кажется мне – хватка ее слабеет. А значит, полагаю, настало время попытаться стать хотя бы немного ближе к беднейшим слоям. И избегание пустых и мелочных обвинений в отношении их любимца – к тому же в ошибках, не им совершенных, – видится мне первым шагом в этом направлении. Сказав это, Никколо да Уццано умолк, а присутствующие, у которых не вызывало сомнений, на чьей стороне находился сей достойнейший муж, погрузились в свои мысли. И Никколо Барбадоро, и Бернардо Гваданьи стало ясно, что одержать верх над Медичи будет не так-то просто. Пока Никколо да Уццано жив, братья имели в его лице влиятельного союзника; понимал это и Лоренцо, а потому предпочел ничего не говорить, наблюдая за всеми с заигравшей на лице полуулыбкой. Настал черед держать речь Паллы Строцци. Он понимал, что следует тщательно взвешивать каждое слово, однако же знал и места, которые являлись особо чувствительными для флорентийской знати, а потому продумал, куда нанести удар, – То, что говорит Никколо да Уццано, несомненно, правда, и было бы несправедливо с нашей стороны клеймить позором Козимо и Лоренцо Медичи лишь потому, что они выполнили то, что им поручила Высочайшая коллегия. Полагаю, истинная проблема состоит в том, как ведет себя Козимо в последнее время. Не секрет, что именно в эти тяжелые дни он заказал Филиппо Брунеллески проект нового палаццо Медичи, подобного которому Флоренция, говорят, доселе не видывала. Разумеется, желание построить дом для семьи – похвальное и критике не подлежит, коли соблюдены приличия и рамки дозволенного. Однако ж по тому, что дошло до меня, судя по масштабам палаццо и декору фасада, о которых идут разговоры, кажется, будто Козимо собирается скорее возвести дворец, полагающийся королю или принцу: неслыханной роскоши и величия, а главное – превосходящий высотою всякий другой дом во Флоренции. Лоренцо, услышав эти слова, хотел вмешаться, однако Никколо да Уццано остановил его, давая понять, что Палла Строцци еще не закончил. – Таковы же его непомерные амбиции и касаемо возведения купола Санта-Мария дель Фьоре: Козимо ведет себя так, словно он – единоличный заказчик работ: нисколько не заботясь о мнении других, полностью передал надзор за строительством Филиппо Брунеллески, забывая о том, что в самом начале Опера-дель-Дуомо поручила работы не только ему, но и Лоренцо Гиберти, которого на деле совершенно отстранили от участия. Лоренцо отдалили до такой степени, что он оказался совсем уж в подчиненной роли, и совершенно ясно, что за всем этим стоит Козимо Медичи. А потому я хочу сказать, и на сем закончить, вот что: за благородным желанием защитить пополанов и плебеев скрывается истинный Козимо Медичи, который, в отличие от отца его Джованни, человек отнюдь не скромный и воздержанный, а виртуознейше высокомерный, убежденный в том, что ему дозволено возвыситься над всеми нами; и поведение такое, по моему разумению, вовсе не идет на пользу Республике, потому как, друзья мои, превращает ее на деле в синьорию, синьорию Медичи. Едва Палла Строцци закончил, как поднялся целый хор изумленных и ошеломленных голосов: члены Совета никак не ожидали от него, человека всегда умеренного и осторожного как в выражениях, так и в поступках, подобной критики. Его поначалу сдержанные, однако сделавшиеся к концу обличительными слова попали в душу и сердце каждому. И слова эти не объединяли, но вносили раздор. И хотя не все присутствующие были с ним согласны, изложенная так тонко критика возымела действие. И звучала еще более удивительно из уст того, кто никогда прежде не выказывал подобной нетерпимости, так что большая часть членов Высочайшей коллегии уверилась, что чаша терпения и впрямь переполнилась, коли уж Палла пришлось дойти до такой крайности. Едва сдерживающий гнев Лоренцо, казалось, вот-вот взорвется: лицо его вспыхнуло, приблизившись по оттенку к его фарсетто цвета граната. Поднявшись со своего места, он с той же прямотой ответил Строцци, однако аргументы, словно потонув в море переполнявших младшего Медичи эмоций, звучали неубедительно. – Я потрясен подобной гнусной клеветой, – заявил он решительно, – к тому же из уст человека, коего мы полагали другом. Не говоря о том, что это именно вы и Альбицци подстрекали Фортебраччо напасть на Лукку, из-за чего Флоренция и оказалась в таком тяжелом положении. А сейчас вы осмеливаетесь обвинять Медичи в высокомерии и неуемном стремлении к власти… Вы разве не понимаете, что противоречите самому себе?.. Однако Лоренцо уже никто не слушал. Его слова лишь накалили царящую в зале атмосферу взаимных обид и непонимания. Всем стало ясно, что с той минуты пути соперничающих партий разошлись и примирить их уже вряд ли получится. Сей факт, конечно, не являлся ни для кого новостью, однако сейчас оппозиция превратилась в открытое и ожесточенное противостояние более, чем это случалось когда-либо прежде. Осознавший эту страшную правду Никколо да Уццано посмотрел на Лоренцо, который даже не утруждал себя более тем, чтобы скрывать гнев, и, положив ему на плечо руку, произнес: – Друг мой, сегодня печальный день для Республики. Признаюсь со всей прямотой: я боюсь за ее будущее. 19. Кошмар Контессина увидела высящуюся над ней громаду Санта-Мария дель Фьоре. На мгновение ей почудилось, что собор ожил: дрожит, даже дышит, словно первобытное существо; что по воле какого-то тайного колдовства он стал пульсирующим сердцем города. И хотя зрелище, открывшееся ее взору, внушало страх, она подняла голову. В воздухе огненным вихрем, расчерчивая багряные арки, кружились алые хлопья снега. Сердце Контессины билось так сильно, что она даже испугалось, что оно вот-вот выскочит из груди. Лоб покрылся испариной; она решила вытереть его и провела по нему рукой. Посмотрев на нее, обнаружила, что та перепачкана кровью. От ужаса сжалось горло. Перехватило дыхание. Контессина чувствовала, как внутри нее растет всепоглощающий страх, что он, как не знающий жалости ребенок, кусает ее чрево своими маленькими острыми зубами. Она пролила реки голубых слез, однако ничто не помогало. Видение продолжало мучить ее, пока наконец на строящемся куполе – черном, с неровными, изрезанными, словно зубья мрачной короны, предвещающей апокалипсис, краями – не увидела она своего любимого Козимо. Контессина не хотела верить своим глазам. Закричала в надежде, что он ее услышит, однако Козимо – любовь ее жизни, – казалось, забыл о ней и о том, что происходит вокруг. В отчаянии она бросилась к мужу. Ее длинные, каштановые волосы развевались в воздухе, словно неистовые волны темного, бушующего моря. Леденящий душу страх охватывал Контессину, завладевал каждой клеточкой ее тела, пытаясь парализовать ее. Однако слишком велика была ее любовь к Козимо, – потому, даже вопреки ужасу, она не останавливалась. Но сколько усилий ни прикладывала, сколько ни старалась добраться до восьмиугольного основания баптистерия, у нее ничего не получалось. Козимо по-прежнему оставался далеко, слишком далеко от нее. Она протягивала к нему руки в надежде коснуться его прекрасного лица, – его нежного и доброго лица с темными, умными, подернутыми черной пеленой и все же ослепительными, способными обворожить и пленить любого глазами. Однако, несмотря на все старания, Контессине никак не удавалось сократить казавшееся бесконечным расстояние между ними. Из-за безумной гонки она задыхалась. Болели ноги и руки. Сколько времени длился этот изнурительный бег? Она потеряла счет времени – и все равно не становилась ближе к Козимо; эта неспособность, недостаточность усилий и воли доводили Контессину до исступления и напоминали о ее вине: она неспособна защитить мужа. Она не годится для этой роли? Не заслуживает такого мужчину, как Козимо? Она боялась Флоренции и этого проклятого собора, что уносил жизни мужчин их любимого города, забирая их души раньше, чем отнимал у них жизнь. Вопросы роились в голове Контессины: они множились в мозгу, словно следовали тайному замыслу взорвать его. Однако, каким бы ни было колдовство, жертвой которого она стала, в одном Контессина не сомневалась – в своей беспомощности. Козимо посмотрел на нее издалека, однако ей опять показалось, что он не видит ее; словно безразличный к превратностям коварной судьбы или, скорее, раздавленный ее неумолимым ходом, смирившийся с предначертанной ему участью – стать крохотной песчинкой, презренной мишурой, маленькой жизнью, которая, лишившись воли и надежды, съежилась на этой невероятной громадине и позволяла ей поглотить себя. Она увидела, как он падает. Закричала. Но Козимо продолжал лететь вниз. Вниз, вниз, прямо на брусчатку. Контессина закрыла глаза. Когда она их вновь открыла, почувствовала, что лежит в луже пота. Ночная сорочка, словно вторая кожа, прилипла к телу. Длинные мокрые волосы разметались по подушке, которая, казалось, побывала на морском дне. Контессина поймала себя на том, что кричит: голос сел и звучал хрипло, а от сильной боли резало в горле. Козимо, ее Козимо, пытался успокоить ее. Ласково гладил по голове, шептал нежные слова. Она прильнула к нему, как ребенок, ищущий сильные и любящие руки, которые его укачают. Как всегда в трудные минуты, Козимо, велев слугам оставаться за дверью, предпочел позаботиться о жене самому. Контессина поблагодарила Бога, что он уберег ее и ночной кошмар не стал явью. – Я видела, как ты падал, – произнесла, – ты был так далеко от меня, и я никак не могла приблизиться к тебе. – Что ты говоришь, родная моя, разве не видишь: я здесь, у тебя в опочивальне. Видишь – я рядом. Что испугало тебя, любовь моя, ужели ты не знаешь, что я на все готов ради тебя, что ты – моя путеводная звездочка, свет очей моих? Самый лучезарный и яркий! Она крепко прижалась к нему. – Любовь моя, любовь моя… Что бы я делала без тебя? И все же этот кошмар казался таким явственным: что-то разделяло нас, а потом ты падал с купола Санта-Мария дель Фьоре, и я не знала, как спасти тебя. – Святые угодники, – Козимо улыбался, – да уж, коли бы я упал с высоты в сотню локтей, вряд ли бы можно было что-то сделать. В следующий раз, когда пойду к мессеру Брунеллески посмотреть, как продвигается работа, буду внимательнее. – Ты смеешься, однако в этом видении было что-то ужасное; мне страшно, Козимо, мне страшно, кажется, будто кто-то хочет забрать тебя, разделить нас. – Ничто не может разделить нас, любимая моя, успокойся – вот увидишь, ночные страхи и кошмары уйдут. С этими словами он взял ее в свои сильные руки и прижал к себе, словно воробышка. Он качал ее, как ребенка, осыпая поцелуями, а Контессина чувствовала себя защищенной и любимой. Прижавшись к большой и крепкой груди мужа, слушала, как громко-громко стучит его сердце; коснулась губами соска. Потом начала жадно целовать его, пока в конце концов не прикусила. Он заговорщицки улыбнулся. – Ну же, не останавливайся. Она ощутила, как его слова затуманивают ей слух. По коже, словно морская пена, побежали сладостно-томительные мурашки. Провела маленькими руками по его широкой груди. Козимо был хорош собой, силен, а аромат, который исходил от его тела, – будоражащий, с легкой горчинкой – пленял обоняние. Она забавлялась, рисуя пальцами невидимые круги на его коже. Высвободилась из объятий и страстно поцеловала его в губы. Потом еще раз, и еще, и еще много раз – пока ее язык, скользнув в приоткрытый рот мужа, не слился в чувственном порыве в единое целое с его языком. Потом принялась целовать его грудь, живот, а потом чуть ниже, и еще, еще… А он уже открывал самые сокровенные ее секреты. Его длинные, уверенные пальцы скользили в ней, почти лишая ее чувств и погружая в упоительное забытье. Словно в ней открылась восхитительная рана. Контессина почувствовала, как волна наслаждения захлестывает ее. Она отдалась ему и этому чудесному таинству, делающему ее соучастницей и рабой любви. Наклонилась вперед, голос от наслаждения стал хриплым. И когда Козимо вошел в нее, она уже дважды испытала оргазм. 20. Смерть Никколо да Уццано Когда весть об этом дошла до Козимо, в его сердце словно что-то оборвалось. После ухода отца Никколо входил в число немногих благородных мужей Флоренции, для которых слово «честь» не являлось пустым звуком. И потеря такого человека, – справедливого и неподкупного, чьей дружбой дорожили, а примеру достойного служения отечеству следовали, – стала настоящим ударом для всей Республики. Именно об этом размышлял Козимо, пересекая площадь перед Санта-Лючия деи Маньоли. Никколо, который долгое время проживал здесь, в Борго-Питильозо [35] , очень любили. Козимо прибыл в сопровождении матери, Контессины, Лоренцо, его жены Джиневры и своего сына Пьеро. Войдя в церковь, Медичи направились в главную капеллу, где выставили для прощания – перед тем, как назавтра отслужат похоронную мессу, – гроб с телом Никколо. Люди в церкви собирались небольшими группами: и большим числом представленные уважаемые граждане, и представители городской знати – все они пришли отдать дань этому выдающемуся человеку. Стены главной капеллы украшали фрески, выполненные при жизни покойного и по его поручению Лоренцо ди Биччи. Никколо в тунике цвета серебра, украшенной жемчугом и драгоценными каменьями, со скрещенными на груди руками и распятием на сердце лежал в сосновом, пахнущем хвоей гробу. Даже сейчас его властное лицо не утратило сдержанности, свойственной умудренным опытом людям. Он напомнил Лоренцо отца. Капелла освещалась красноватыми язычками пламени зажженных восковых свечей. В их дрожащем свете фрески Лоренцо ди Биччи казались написанными кровью. Пиккарда, Контессина и Джиневра, опершись коленями о деревянную приступку скамьи, позади которой стояли Лоренцо и Пьеро, молились; а Козимо пристально смотрел на того, кто, возможно, являлся их последним союзником среди местной знати. Всего несколько дней назад Уццано защищал их от несправедливых и гнусных нападок Паллы Строцци и Никколо Барбадоро, чьи обвинительные речи, прозвучавшие словно гром среди ясного неба в зале синьории, настроили против Медичи почти весь Совет Десяти. Козимо тряхнул головой. Они теряли союзников одного за другим, а ряды недругов делались все теснее, все ненасытнее становилось их желание расправиться с ним и его сторонниками. Даже недавний провал Филиппо Брунеллески – неудачная попытка затопить Лукку, закончившаяся огромными убытками для Флорентийской казны [36] , – и тот отнесли на их счет; и казалось, это еще подлило масла в огонь питаемой к ним ненависти и поставило жирную точку в вердикте о столь ожидаемом недругами конце Медичи. Козимо уже видел полные ненависти и затаенных обид взгляды Джованни Гвиччардини и Бернардо Гваданьи, которые словно только и ждали подходящего случая, дабы вонзить ему в спину нож. В последний раз коснулся губами лба Никколо, сделал знак головой матери, жене и остальным следовать за ним и направился к выходу. Пиккарда, осенив себя крестом, встала. Наряд ее, как всегда, был великолепен: подбитая мехом накидка, расшитая жемчугом и золотом черная чоппа, из-под которой виднелась темно-серая гамурра, – все выражало подобающую обстоятельствам скорбь. Мать всегда отличалась царственностью и недосягаемостью. Высокого роста, с гордой осанкой; рядом с ней преображались и Контессина с Джиневрой: от них словно начинал исходить какой-то особый свет. Казалось, Пиккарда своим присутствием подчеркивала утонченность и изысканность, выходившие за обычные рамки происхождения, родства или вошедшей в поговорки пышности, свойственной Медичи. Должно быть, это бросилось в глаза всем, кто находился в храме. Козимо показалось, что присутствующие держались с ним холодно и отстраненно, будто он не принадлежал к их кругу. Никто не подошел поздороваться, а когда они, выйдя из церкви, направились к ведущей на площадь лестнице, кто-то, почти намеренно, налетел на него, ударив с силой по плечу. В глубине души Козимо, видимо, ожидал чего-то подобного и потому нисколько не удивился. Хотел крикнуть Лоренцо, чтобы тот не переживал за него и отвел семью в безопасное место, однако не успел закончить фразу – раздался голос, обладателя которого нельзя было спутать ни с кем, – Ринальдо дельи Альбицци. В карминного цвета фарсетто и такого же оттенка накидке, брызжа желчью обид и зависти, он накинулся на Козимо, осыпая его упреками: – Зачем ты явился сюда? – Темные с красными прожилками глаза гневно сверкали и, казалось, вот-вот вспыхнут. А черная короткая бородка казалась росчерком дьявольского пера на его лице. Лоренцо, ослушавшийся брата, вернулся и принялся поглаживать рукой рукоятку кинжала, который с того дня, как швейцарский наемник чуть было не отправил его к праотцам, всегда носил при себе. Козимо глянул на брата. – Ты не слышал, что я тебе сказал? – Голос его дрожал от гнева. – Позаботься о нашей матери, Джиневре и Контессине! Потом обратился к Ринальдо: – Я пришел отдать дань уважения великому человеку; зачем еще, по-твоему, я мог прийти? Ринальдо сплюнул. – Это ты! – Он указывал на Козимо, как на прокаженного. – Ты принес в этот город разруху! И даже чуму! Ты мнишь себя лучше других, а на самом деле ты – никто, высокомерный безумец, выскочка, сын жалкого торговца шерстью из Муджелло! Проваливай туда, откуда пришел! Однако Козимо на сей раз не собирался молча сносить оскорбления. Он устал от бесконечных провокаций недругов и от их невыносимой, исполненной спеси манеры вести себя так, словно они являлись хранителями истины, которая принадлежала только им. – Знай, Альбицци, я не боюсь тебя! И никогда не боялся. Понимаю, это сводит тебя с ума, однако меня сей прискорбный факт не касается. Я продолжу жить так, как жил всегда, ибо стыдиться мне нечего. И смею утверждать, что поведение мое всегда отмечалось бескорыстием и соблюдением приличий. В это мгновение из церкви вышел Шварц, огромный швейцарский наемник с длинными сальными рыжими волосами и густыми усами. Даже в такой день поверх его темного фарсетто была надета куртка с металлическими пластинами. Он приблизился к Ринальдо. – Этот человек досаждает вам, ваше превосходительство? Альбицци кивнул. Швейцарец уже собирался обнажить пристегнутую к поясу шпагу, однако вмешалась Пиккарда: презрев опасность и нависшую угрозу, она встала между сыном и Шварцем. Глаза ее гневно пылали, а красивое, гордое лицо выражало безграничное презрение – казалось, ее нисколько не заботили не только жизни других, но и, прежде всего, собственная. – Эй вы, проклятые словоблуды! Вам самим-то не опостылели ваши угрозы и клевета! – Голос Пиккарды гремел на церковном дворе. – Коль скоро вы желаете достать из ножен ваши клинки, то тогда вам придется сделать это сейчас и расправиться сначала со мной, потому как вы – всего лишь трусливые псы! – Матушка!.. – вскричал Козимо, однако Пиккарда, казалось, не слышала его. Альбицци, изумленный, застигнутый врасплох, не смог сдержать довольной ухмылки. – А вот этого я никак не ожидал, – воскликнул он со смехом. – Да, господа, вот кому отваги не занимать! Вы двое… – обратился он к Козимо и Лоренцо, – ваши похороны пока откладываются. Благодарите эту женщину, потому как в ней больше смелости, нежели у вас обоих, вместе взятых. – Поосторожнее со словами, Альбицци! – Лоренцо дрожал от переполнявшего его гнева. – Ступайте, ступайте же отсюда! – властно произнес Ринальдо. – Ваш конец всего лишь отсрочен. Не произнеся более ни слова, Альбицци воротился в церковь. А Козимо с семьей, провожаемые пристальным ледяным взглядом Шварца, который, точно гончая, выслеживающая жертву, смотрел им в спины, направились к ожидающей их на площади карете. В это время к державшему руку на наполовину вынутой из ножен шпаге наемнику подошла Лаура Риччи. Она, как всегда, была ослепительно хороша, а роскошь наряда, подчеркивающая ее красоту, выходила за рамки дозволенного. Плечи укрывал меховой палантин из белой лисы. Длинное ярко-алое платье с головокружительно глубоким вырезом являло взору пышную грудь. А зеленые глаза драгоценными каменьями сверкали в холодном весеннем свете. – Кончится тем, что ты отправишь на тот свет обоих, – произнесла она с чувственной хрипотцой в голосе. – Хочешь верь, хочешь нет – сейчас ты видишь перед собой спины двух покойников. Апрель 1433 21. Последние слова Длинные волосы теплого каштанового цвета тронула, подобно серебряным нитям горных ручейков, седина; горделивая красота, еще оживлявшая ее лицо, отчасти померкла за этот последний год. И все же Пиккарда никогда не была так прекрасна, как в этот близкий к смерти час. Она сидела в библиотеке в своем любимом кресле. В том, что стояло у камина. Много лет отличавшаяся строгостью и умевшая находить радость в простых вещах Пиккарда наслаждалась приятным благодатным теплом, уютно устроившись с чашкой заботливо приготовленной прислугой настойки или хорошей книгой в руках. Она прожила насыщенную и достойную жизнь, и сейчас, когда время, отпущенное ей для земной жизни, подходило к концу, не испытывала ни грусти, ни сожалений, потому как получила много больше, чем могла бы пожелать: взять хотя бы мужа – Джованни боготворил ее и до последнего своего вздоха хранил пришедшие со временем на смену былой страсти любовь и уважение, которые в своей нежности и зрелости осознанного чувства давали ей не меньше радости. Потому, в благодарности и счастье, она была готова к последнему шагу. И, чувствуя, что час ее пробил, Пиккарда призвала к себе любимых сыновей, невесток, внуков, дабы глаза ее закрылись в кругу близких и дорогих людей. Обвела взором такой милый ее сердцу зал; пристально, словно прощаясь, посмотрела в глаза каждому. Все они: Козимо, Лоренцо, Контессина и Джиневра, Пьеро, Джованни, Франческо и Пьерфранческо – глядели на нее с бесконечной любовью и благодарностью; и Пиккарда в последний раз обратилась к ним: – Дети мои, ибо различий я не делаю и всех вас считаю таковыми: кто – кровь от крови моей, а кто выбрал эту кровь со смелостью и решимостью, еще более достойными восхищения, нежели если бы она текла в ваших жилах, – чувствую я, что время, отпущенное мне Господом, на исходе. Слов, что хочу сказать вам, немного, однако, надеюсь, те, что имеются, упадут в сердца ваши золотыми зернами. Так вот просьба моя к вам и последнее желание – держитесь всегда вместе, и тем самым осчастливите меня на небесах, куда я скоро отправлюсь, дабы встретиться с вашим отцом. Знайте, что в жизни нет ничего важнее семьи: она – колыбель самых нежных привязанностей и неисчерпаемый источник радости и удовлетворения, и мною, Господь тому свидетель, именно благодаря вам получено их было немало. Джованни, который, услышав эти слова, не сумел сдержаться, всхлипнул. По его маленькому лицу потекли соленые блестящие слезы. Он достал из кармана платок и утер кое-как глаза. Пиккарда с нежностью посмотрела на внука. – Не стыдись, Джованни, не утирай слез. Нет ничего предосудительного в выражении чувств, и ценю я сие не меньше, а то и больше тишины. Считается, что слезы – признак слабости, однако я полагаю, что следует опасаться мужчины, который боится растрогаться, ибо самая прекрасная часть жизни ему неведома, коли не умеет он сказать о своих чувствах. И мужчина такой, обожаемый мой внук, всего лишь жалкий трус. Джованни, приободренный словами бабушки, успокоился. Пиккарда благожелательно кивнула. – Семья – самое дорогое для нас, и ее прочность подвергается испытаниям ежедневно. Каждый день проводим мы вместе под этой крышей и каждый день сталкиваемся с взаимными страхами, тревогами, сомнениями, однако также и прежде всего с достижениями, успехами, радостями и прощением. И нет ничего более прекрасного, нежели жить вместе с тем, кто рожден от тебя или приходит к тебе не по принуждению или давлению, а по своей воле, дабы пройти с тобой рядом по жизненному пути – прекрасному и яркому, но где поджидают нас порою опасности и коварные соблазны. Старайтесь любить друг друга. Ты, Козимо, помни, что твоя обязанность – употребив ум, мудрость и дальновидность, быть семье защитой. Всегда смотри вперед и заботься о том, чтоб доброе имя Медичи в этом городе оставалось таким, каким ваш отец передал его тебе и брату, множь, сколь в силах твоих, авторитет его и влияние, ибо ежели оно по справедливости приложено – а значит, с мерой и рассудительностью, – то несет обществу благо. Ты, Лоренцо, легкий на подъем и скорый на решения, следи с должной прилежностью и усердием за делами банка: доходы увеличивай, филиалы наши, где можешь, открывай да заботься о том, чтоб семья жила без нужды, в благочестии и достатке. Любите и почитайте ваших красавиц-жен, делайте сие со всей страстью и нежностью, что есть в ваших сердцах, а вы, Контессина и Джиневра, умейте прощать и принимать слабости ваших мужей, будьте им надежной опорой, однако не забывайте требовать уважения и верности и, как самые близкие люди, никогда не бойтесь высказывать собственное мнение, ибо оно ценно и способно привести к неожиданным результатам. Пиккарда замолчала. Нагнулась к стоявшему перед ней маленькому столику и протянула руку за чашкой с розовой настойкой. Ей потребовалась целая вечность, чтобы взять ее, однако никто не осмелился ей помочь, потому как все знали: если бы она в том нуждалась, то попросила бы. Пиккарда поднесла чашку ко рту, сделала несколько глотков. В ее бездонных глазах блеснул огонек, и Козимо, наблюдавший за матерью, улыбнулся: в этой своей искренней, вызванной такой малостью радости она чем-то походила на довольного ребенка. С годами Пиккарда начала обращать внимание прежде всего на приятные мелочи и те простые и милые сюрпризы, коими жизнь в своем неумолимом беге пока еще могла одарить ее. Напившись вдосталь, отняла губы от чашки, однако не торопилась поставить ее на столик. От настойки поднимался голубоватый пар, и Пиккарда закрыла глаза, словно желая подольше сохранить внутри себя тонкий аромат, которым уже пропитался воздух комнаты. – И наконец вы, – продолжила она, – мои ненаглядные внуки. Слушайтесь и почитайте ваших родителей, не забывайте выказывать вашу благодарность и ваши чувства к ним, потому как даже от самого малого, пустякового жеста отцовское и материнское сердце переполняются любовью, – и было бы невыносимо жестоко отказывать им в безграничном утешении, кое может им дать всего одно ваше доброе слово. Научитесь познавать себя, используйте сполна и во благо все то, что семьей вашей по всем дням дается вам. Живите в чести и благополучии благодаря ежедневному труду ваших родителей, однако будьте того достойны, воздайте старанием, рвением, прилежанием за все, что имеете, так чтобы и вы вскорости могли стать незаменимыми для семьи. Теперь я сказала все и, полагаю, могу отдохнуть. Благодарю вас за внимательность, с коей выслушали меня. С этими словами Пиккарда закрыла глаза. Внукам позволили выйти, а Козимо, Лоренцо, Контессина и Джиневра остались подле нее. Сон Пиккарды был глубоким и безмятежным. Лицо стало таким умиротворенным и покойным в тишине, царившей в комнате, что, казалось, никакие слова не смогли бы сделать ее счастливее. Время спустя отправились в свои опочивальни Контессина и Джиневра. Шли часы. Козимо и Лоренцо неотлучно находились с матерью. Сидя по обе стороны от нее, они бережно держали ее слабеющие руки в своих крепких ладонях. Чувствовали, как постепенно тело ее делается холодным, словно мрамор. Потом лицо ее побелело и дыхание остановилось. Пиккарда отошла в мир иной. Козимо послал за священником, которому надлежало совершить последний обряд. Дожидаясь его прихода, братья молча смотрели друг на друга, и каждому на мгновение показалось, что из глаз другого на него глядит мать. 22. Филиппо Брунеллески После похорон Пиккарды – пышных, но без излишней роскоши – прошло уже несколько дней. Теперь мать Козимо покоилась рядом с Джованни в сакристии базилики Сан-Лоренцо. Они снова были вместе. Козимо подумал, что с двумя людьми, так любившими друг друга при жизни, не могло случиться ничего прекраснее. Пожелал себе, чтобы и к нему судьба оказалась так же благосклонна. Ему не хватало матери бесконечно: при одной мысли о ней сердце, словно острый нож, пронзала боль. Подумал, что со временем, чей неумолимый и безжалостный ход ему неподвластен, она притупится. И потому поклялся себе, что будет бережно хранить воспоминания о Пиккарде: привяжет их к себе золотыми нитями, которые невидимыми дорожками побегут к небесам. Вздохнул. Огляделся: он находился в мастерской Филиппо Брунеллески. И хотя Козимо довелось повидать немало всяких удивительных мест, он не мог припомнить ничего подобного тому, что предстало его глазам. Дух захватывало не столько от архитектуры здания, сколько от невероятного числа сваленных в беспорядке диковинных моделей, устройств, механизмов, самим своим присутствием свидетельствующих, что чудеса все-таки случаются, и оттого лишающих дара речи любого. Взгляд старшего Медичи блуждал меж великолепных бронзовых плит, капителей из светлого мрамора, каменных бюстов, скульптур римских богов, открытых книг, листы которых были испещрены выполненными углем набросками и образовывали что-то вроде пергаментного ковра на мраморном полу. Потом его взор скользнул по осколкам цветного стекла, удивительным фигуркам из резного дерева, частям станин, подготовительным рисункам будущих фресок или – кто знает – чего-то еще, резцам, охапкам кисточек, цветным, покрытым пылью глиняным сосудам и модели купола Санта-Мария дель Фьоре в миниатюре. Филиппо отдавался этому своему творению целиком, словно оно являлось единственным смыслом его жизни, а впрочем, наверное, так оно и было. У Козимо не укладывалось в голове, как человек может посвящать всего себя без остатка искусству: с таким исступлением служат Богу, отдаются религии, вере, любви. Что-то необъяснимое в этой фанатичной преданности пугало Козимо, в жизни которого подобной страсти не существовало. Филиппо представлялся ему unicum [37] , и, вероятно, именно неподчинение истинных творцов земным законам – дарованный им талант выходил за рамки постижимого и преходящего, словно тяжелый недуг, подхватив который уже нельзя излечиться, – делало настоящих художников таковыми. Филиппо не желал замечать смертельной опасности, которой он подвергался из-за чумы, – он словно сроднился с куполом, проводя наверху дни и месяцы напролет, спускаясь, как в эти дни, только лишь чтобы проверить свои расчеты. Потому что хотя вроде бы чудо-купол рос на глазах и строительство близилось к завершению, но требовала неотложного решения сложнейшая задача – закрытие купола. Как это сделать так, чтобы гигантская конструкция не обрушилась? Козимо не имел ни малейшего представления, как зодчий справится с этим; куда больше его сейчас беспокоило, что ему предстояло сообщить Филиппо о том, что задуманный проект нового палаццо Медичи на Виа Ларга не может быть реализован. Разговоры и досужие домыслы, которые буйным цветом расцвели вокруг его возможного возведения, подпитывали и без того накаленную и враждебную обстановку, вредившую семье. Альбицци и Строцци уже давно – и весьма успешно – распространяли слух, что новая резиденция Медичи, задуманная Брунеллески, великолепием и размахом не уступит, а глядишь, и превзойдет дворец, более полагающийся королю; и что иначе как вызовом и оскорбительным пренебрежением к неписаным правилам приличий и чувству меры, которые должны соблюдаться даже самыми знатными флорентийскими семьями, назвать такое нельзя. Козимо знал, что подобные доводы покажутся Филиппо чистым безумием, однако легче ему от этого не становилось. Размышляя обо всем этом и пытаясь найти нужные слова, он заметил зодчего: тот сидел на корточках на полу и при свете свечных огарков чертил в каком-то хаотичном, только ему ведомом порядке косые линии, назначение которых казалось непостижимым разуму простого смертного. Козимо положил ему на плечо руку, однако Филиппо, полностью поглощенный чертежом, словно ничего не замечал. Потом обернулся. От его взгляда – проницательного, но замутненного, будто даже хмельного, – по телу Козимо пробежал холодок. Брунеллески – изможденный до крайности – производил удручающее впечатление. Запавшие, иссушенные глаза; исхудавшее лицо; обтянутые кожей выступающие скулы. Он, похоже, еще потерял в весе. Козимо задавался вопросом, а ел ли вообще Филиппо. – Притрагивались ли вы сегодня к пище? – спросил его напрямик. – Я не располагал для этого временем, – невнятно пробормотал архитектор. Голос, по-видимому от долгого молчания, хриплый. – Могу ли я пригласить вас отобедать? – Я занят. – Хорошо. Будь по-вашему. – Что вам угодно? – Хотел узнать, все ли идет наилучшим образом. – И вы пришли ко мне за этим? Ступайте отсюда, не насмехайтесь надо мной, я бы этого не вынес. Во всяком случае, от вас. Козимо в очередной раз не знал, что сказать. Так случалось, когда он говорил с Филиппо Брунеллески: именно из-за фальшиво звучащих и потому усугубляющих истинное положение дел недомолвок и полуправды все неуклюжие попытки Брунеллески скрыть свою неспособность дать ответы всегда терпели фиаско. Надо бы положить этому конец. – Палаццо, – решительно произнес он. – Какое? – То, что вы должны были выстроить для меня. – А, это. – Разумеется, я уплачу вам за проект. Филиппо кивнул. На мгновение задумался. – Почему? – спросил. – Флорентийская знать полагает его сверх меры роскошным. – Это не так. – Вы правы. Однако, к сожалению, их суждение способно повлиять на мнение многих. – Включая вас? – Я обязан защищать семью. – Значит, вы уступаете? – Речь не идет об уступках… – Напротив, – прервал его Филиппо, – речь идет именно об этом. – На мне лежит ответственность. – Ложь, дабы оправдать компромисс. – Вы действительно так считаете? – Именно так. – И что же мне делать? – В голосе Козимо звучали нотки отчаяния. – То, что и намеревались. – Однако, ежели я так поступлю… – Тогда отменяем все, никаких проблем. Только позвольте вас спросить: зачем вы пришли, коли уже все решили? – Я еще не решил. – Вы снова лжете. Козимо выдохнул. Филиппо опять поймал его на слове. – Ладно, ваша правда, – признал он. – Никаких проблем. – Касательно чего? – Как чего – палаццо. И кстати: я не желаю, чтоб вы платили мне за проект. – Но это несправедливо. – Я предпочитаю так. – Я все равно вам заплачу. – Не вздумайте делать этого, – твердо сказал Филиппо, а в его глазах блеснул дикий огонек. Козимо вскинул руки: – Хорошо, хорошо… Коли таково ваше желание. – Мессер Медичи, вы не должны чувствовать себя обязанным мне. Заказчик – вы. И решать вам. Однако и у меня есть полное право отказаться от платы. Я чужой хлеб даром есть не собираюсь. – Я и в мыслях ничего подобного не имел. – Прекрасно, тогда уважайте мое решение. – Да будет так! – Что-то еще? – Нет. – Тогда, с вашего позволения, я бы вернулся к работе. Козимо понял, что сказать больше нечего. Брунеллески предлагал своему меценату самым элегантным из известных ему способов убраться. – Хорошо, – только и оставалось сказать Козимо, – хорошего дня. – И вам того же. Филиппо повернулся к нему спиной. И, словно не случилось этого разговора, склонился над своим чертежом. Потому как беседа эта являла собой всего лишь ничтожную песчинку в бескрайнем океане его беззаветного служения искусству, и места ей отводилось не более, чем какой-нибудь запятой, апострофу, шепотку. Настроение Козимо совершенно расстроилось. Однако, если разобраться, на что он мог рассчитывать? В конечном счете он сам отказал в работе Филиппо. Ощущение, что он предал зодчего, поставил предубеждения и выдуманные кем-то правила выше их дружбы, причиняло боль. «Ответственность» – так сказал он Брунеллески. А если тот прав? Если все эти натужные рассуждения о чувстве долга и уважении к порядкам всего лишь проявление слабости? Пойти на поводу у партии разжигателей войны и воров? Ему следовало бы сопротивляться? Опять? Козимо тряхнул головой. Он хотел думать, что сделал наилучший выбор, однако в глубине души что-то ему подсказывало, что это не так. Мастерскую Филиппо Брунеллески Козимо покинул в отвратительном расположении духа. Сентябрь 1433 23. Обвинение Козимо знал, что они вот-вот прибудут. В тот день, когда на Совете всплыло имя Бернардо Гваданьи и того избрали новым гонфалоньером справедливости [38] , он понял, что судьба его предрешена. Бернардо являлся человеком Ринальдо дельи Альбицци, и тот сделал все, чтобы привязать его к себе еще крепче. Ходили слухи, что даже уплатил за него в качестве благодарности за преданность налог в тысячу флоринов. Это было лишь вопросом времени, или даже ближайших часов. Козимо известил жену. Контессина поначалу испугалась, однако, оправившись, пришла в ярость. Говорила, что, пока жива, им не удастся заточить его в тюрьму, однако Козимо лишь качал головой. Именно потому, что они оба знали, что это неизбежно случится, им следовало приготовиться к худшему и попытаться найти выход… При условии, что он существует. Козимо не смирился – просто принял предначертанный свыше замысел. А чтобы разгадать его и бороться, следовало употребить иные средства, нежели грубая сила или ослепляющий разум гнев. Это чувство лишь затуманило бы рассудок и в конечном счете привело бы к выбору самой неразумной из возможных стратегией, чем не преминули бы воспользоваться его враги. Нет, предаваться гневу означало подписать своими руками смертный приговор, который так жаждал привести в исполнение Ринальдо дельи Альбицци. Козимо наблюдал за восходом солнца. Оно поднималось над горизонтом, окрашивая серо-голубое небо в золотисто-розовые тона. Этим утром он решил надеть подбитый шелком элегантный лиловый фарсетто: особенный цвет для особенного дня. Застегнул его на все пуговицы. Серебряные нити роскошной камчатной ткани отливали в первых лучах солнца; в пандан к нему старший Медичи надел такого же цвета короткие пышные браке. На свежевыбритое лицо спадали черные непослушные кудри. Головного убора на нем не было – там, куда ему предстояло отправиться, он вряд ли понадобится. Козимо попросил Лоренцо побыть с Контессиной, Джованни и Пьеро, а сам расположился в зале, где принимали гостей. Поднял голову, скользнул взглядом по величественному кессонному потолку с деревянными инкрустациями: глубокие ниши располагались в три ряда по шесть в каждом и были украшены листьями аканта. Зал сиял в свете свечей, зажженных на массивных люстрах из кованого железа. Утомленный долгим ожиданием Козимо нетерпеливо фыркнул. Сколько еще времени нужно Альбицци, чтобы добраться? Через распахнутые окна услышал шаги солдат на улице. Они звучали как колокольный звон – настойчивый, неумолимый, не ведающий сомнений. Что ж, коли таким способом они хотят внушить ему страх, – он лишит их удовольствия. Козимо вышел из зала и спустился по широкой мраморной лестнице. Направился ко входу. В эту минуту появилась Контессина: на ее бледном, искаженном страданием лице блестели дорожки слез. Рукава небрежно надетого платья спущены, ворот сбился, почти оголив грудь. Она не переставая всхлипывала. – К-козимо, – произнесла прерывающимся голосом, – что они хотят с тобой сделать? Он кинулся к жене, пытаясь ее успокоить: – Любовь моя, прошу тебя, ты должна быть сильной. Нам предстоят тяжелые дни, однако мы все преодолеем, и нас ждет чудесное будущее. Позаботься о Пьеро и Джованни. Контессина бросилась ему на шею, прильнула к груди и горько заплакала. Плакала оттого, что чувствовала себя без него потерянной, а еще оттого, что боялась никогда более его не увидеть. – Козимо, я не перенесу потери. Знай: если с тобой что-нибудь случится, я умру. Я не в силах даже помыслить, что можно жить без тебя. Он улыбнулся, ласково провел рукой по ее волосам. И, вложив в слова всю нежность, на какую был способен в это сентябрьское утро, обратился к ней: – Любовь моя, не бойся. Не пройдет и недели, как я вернусь домой. Мы вновь будем вместе, и все войдет в привычное русло. Нас ничто не разлучит. – Ты мне обещаешь? – Обещаю. В это время прислуга сообщила о визите, которого он так дожидался. Вошли стражники. Сопровождал их Ринальдо дельи Альбицци. Увидев Козимо, вперился в него взглядом. Жестокая, торжествующая улыбка морщинилась в уголках губ, придавая лицу звериное выражение. – Мессер Козимо де Медичи, – загремел голос капитана стражи, – по приказу гонфалоньера справедливости, вы арестованы по обвинению в попытке захвата власти в Республике и установления тирании. Преступления, в коих вы обвиняетесь, вам – в палаццо делла Синьория, куда вас сопроводят, – подробнейше изложит гонфалоньер справедливости, мессер Бернардо Гваданьи. – Однако, – злобно добавил Альбицци, в тоне которого звучала нескрываемая ненависть, – в виде особого исключения можем сообщить тебе, что город не намерен более выносить твоей непомерной заносчивости и твоего показного сострадания. Нам известно о новом палаццо, кое ты намереваешься выстроить, и не имеет значения, что ты поручишь сие не Филиппо Брунеллески, а Микелоццо, или, может, Донателло, или еще кому – благо список работающих на тебя творцов велик. Знаем и о твоих сговорах, принесших огромный ущерб Флоренции, а потому настал час расплаты за твои гнусные деяния. Должно быть, Альбицци долго ждал этой минуты. Он с таким пылом произносил свою речь, что аж брызгал, точно бешеный пес, слюной. Козимо молчал. Взглянул на Контессину, и глаза его по-особенному сверкнули – он просил ее быть как никогда сильной. Не хотел давать повода для злорадства этому ничтожеству Альбицци. Жена, поняв эту безмолвную просьбу, взяла себя в руки. Приблизилась к нему и, ободренная недавними словами мужа, запечатлела на его устах поцелуй. – Делайте то, что должно, – спокойно произнесла она. Не веря своим ушам, готовый взорваться от ярости Ринальдо дельи Альбицци сделал знак капитану стражников. Тот надел колодки на руки Козимо. И старшего Медичи вывели из дому. Идти по городу, по знакомым улицам в сопровождении конвоя, как преступник, казалось противоестественным. Козимо сохранял присутствие духа, однако явственно ощущал зловещую атмосферу, царящую во Флоренции. Часть жителей перед лицом такой вопиющей несправедливости недоумевала, другая, напротив, кидалась на него, выплескивая весь свой затаенный страх. На Пьяцца-делла-Синьория, где они вскоре очутились, было очень многолюдно. Торговля едой и вином у бродячих торговцев шла в этот час бойко. Сентябрьское утро выдалось по-летнему знойным. Палящее солнце в небе походило на металлический, раскаленный докрасна диск. Воздух казался напитанным влагой. От духоты у Козимо перехватывало дыхание; яркий свет слепил глаза. Переполненная людьми площадь гудела, дрожала, словно живое сверхсущество, чудовище, Левиафан, готовый поглотить собственных детей. Прямо перед Козимо возвышалось палаццо делла Синьория, над которым на бескрайнем лазурном небе выделялась Торре-ди-Арнольфо-ди-Камбио. В центре площади соорудили деревянный помост. На нем восседал Бернардо Гваданьи, дожидавшийся, как и собравшаяся вокруг толпа, когда приведут обвиняемого. Людское море бурлило: немало было тех, кто, изливая свою ярость и злобу, выкрикивал оскорбления. Воздух, казалось, раскалился от выплескивающихся через край страстей: ненависти, зависти, жажды наживы и власти. А ведь и он участник этого безумного представления, подумал Козимо. Оглядел внимательно присутствующих, однако не увидел в их глазах той непоколебимой решимости, которая требовалась, чтобы воткнуть стальной клинок в сердце врага. А впрочем, по меньшей мере в ближайшем будущем он может не опасаться за свою жизнь. Если бы нобили решили с ним расправиться, они бы не стали утруждаться и посылать за ним городскую стражу. И уж точно не стали бы этого делать днем, на виду у всех. Да и тем, кто неистовствовал и осыпал его обвинениями, давали яростный отпор его сторонники – не менее разгоряченные и готовые сражаться. Во всяком случае, на словах. И в то же время, наблюдая за перепалкой, с трудом сдерживаемой стражниками и усилиями гонфалоньера, который с распростертыми руками, словно взывая к людским душам, восседал на своем помосте, Козимо ощутил всю слабость агонизирующей системы власти, приведшей Республику на край пропасти. Решительно шагнул вперед, пытаясь стряхнуть с себя лавину противоречивых чувств, которые, будто дикий зверь, мечущийся в ловушке, казалось, вот-вот разорвут ему сердце. Кто-то плюнул в него. По одежде потекла желтоватая слизь. Увидел женщин в слезах и мужчин, клявшихся убить его. Увидел ясные лица детей с умными глазами, девиц легкого поведения с размазанными белилами на лице. Он шел, не останавливаясь, через кишащее телами, изнывающее под палящим солнцем людское море. А площадь тревожно гудела, словно готовая взорваться пороховая бочка. Наконец он оказался у помоста, и два стражника подвели его к Бернардо Гваданьи. Гонфалоньер даже не удостоил его взглядом, точно опасался подхватить заразу. Козимо, видя, с каким высокомерием развращенные властью и подкупом люди с ним обращались, с трудом сдерживал переполнявший его гнев. Заставил себя успокоиться, потому как выйти из себя в эту минуту стало бы непростительной, даже фатальной ошибкой. – Этот человек, – указывая на Козимо, начал Бернардо, – кознями своими и с помощью верных ему приспешников подстрекал народ против нобилитета Республики. И делал сие с полным осознанием и вредоносным умыслом, а также и с возмутительным лицемерием, потому как сам же в первых рядах заказал мессеру Филиппо Брунеллески выстроить своей семье новое палаццо, которое высотой превзошло бы любой другой дом во Флоренции. А почуяв вину, освободил Брунеллески от поручения и обратился к Микелоццо. Однако же не то предосудительно, кого он выбрал архитектором, а то, что упорствует он в стремлении возвыситься и почитать себя лучше других. Для собравшихся на площади плебеев, пополанов и нобилей слова гонфалоньера звучали как обвинение. – И потому, – продолжил он, – я, Бернардо Гваданьи, гонфалоньер справедливости Республики, пожелал призвать народ на Совет, дабы принять решение: виновен или нет Козимо де Медичи. А пока оный вердикт не будет вынесен, постановляю, дабы присутствующего здесь обвиняемого препроводили в палаццо делла Синьория и заточили в Альбергетто [39] , что в Торре-ди-Арнольфо, где ему предстоит дожидаться определения, кое означат ему городские институции. Так я решил, соблюдая интересы Флорентийской республики. Услышав это, толпа заревела. Посыпались проклятия и ругательства, ликующие крики и аплодисменты. Многие пришли в отчаяние, узнав, какая участь ожидает Козимо, однако же и недостатка в тех, кто злорадствовал и называл его изменником, тоже не было. А в то время как людские страсти извергались, словно потоки раскаленной лавы, Бернардо с довольным лицом глянул на него. Он, Альбицци, Содерини и Строцци уже давно предвкушали этот момент. – Сопроводите его в Альбергетто и держите там до тех пор, пока мы не вынесем окончательный вердикт, – обратился он к страже. Те кивнули и, схватив Козимо за закованные в колодки руки, повели его между двумя волнующимися лагерями, на которые разделилась толпа, в палаццо делла Синьория. 24. Контессина – Неужели у тебя совсем не осталось теплых чувств к твоему бедному брату? Голос Контессины дрожал от гнева. Глаза горели необыкновенным, воинственным блеском, и от этого лицо ее в ту минуту сделалось еще прекраснее. Длинные непослушные пряди растрепанных волос изгибались, будто наконечники темных алебард. Из-за учащенного дыхания платье собиралось в складки, грудь вздымалась, – казалось, сердце, которому было в ней тесно, вот-вот выпрыгнет. Сверкая бездонными темными глазами, она испытующе и как-то свысока – чего прежде не случалось – глядела на Лоренцо. Контессина походила на разъяренную фурию. Такой Лоренцо ее никогда не видел; однако очень быстро осознал, что, конечно же, смерть Пиккарды и заключение в тюрьму Козимо не могли не отразиться на его невестке. – Отвечай же! – не отступала Контессина. – Я пойду войной на Республику, – с жаром произнес Лоренцо, – призову друзей и всех тех, кто до сего дня поддерживал нас, и погружу Флоренцию в ад, а ежели понадобится, утоплю ее в крови… Однако она оборвала его. – Ну конечно: соберешь людей, обратишься к тем, кто нам предан, и начнешь войну с Альбицци. А дальше? Что, по-твоему, произойдет? Возможно ли, что ты этого не понимаешь? – Начнется война, моя дорогая невестка. – А что еще может случиться, по-твоему? И ты полагаешь, что так освободишь брата из тюрьмы?! Подумай как следует, Лоренцо! Ринальдо и его люди только того и ждут. – Какое мне до этого дело! Если только и ждут – тем хуже для них! Лучше будут сражаться. Честно, по крайней мере. Может, хотя бы раз посмотрят в лицо противнику, а не воткнут ему нож в спину. Контессина покачала головой. Как Лоренцо не понимает, что таким путем ничего не добиться? Должен же существовать другой выход, и она найдет его любой ценой. Сделает это для Козимо и его сыновей. Сделает во имя их любви. – Хорошо, – произнесла она, – поступим так: ты попробуешь прибегнуть к силе. А я попытаюсь применить иную стратегию и воспользоваться более тонким оружием. Лоренцо не верил своим ушам. Что еще за бредовые мысли у его невестки? – Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил он. – Полагаешь, эти люди способны внять каким-либо доводам? Ты видела Ринальдо дельи Альбицци? На похоронах Никколо да Уццано он поклялся, что сведет с нами счеты. И ежели ты не совсем потеряла рассудок, самое разумное, что можешь сейчас сделать, – это укрыться за городом и дожидаться развития событий… Пощечина была настолько сильной и неожиданной, что голова Лоренцо откинулась назад. Губам стало горячо. На щеках от стыда, что повысил голос на жену брата, полыхал румянец. Как он сожалел, что произнес эти слова. Однако было слишком поздно. – Не смей говорить мне, чтоб я укрылась за городом. Думаешь, я оставлю мужа гнить в Альбергетто, не сделав все, что в моих силах, чтобы помочь ему? Я люблю его более всего на свете, хотя бы это ты должен был понять за столько лет, что меня знаешь! И я не собираюсь прятаться вдали от Флоренции и дожидаться, что Козимо повесят. И наши сыновья, Пьеро и Джованни, тоже не совершат такой низости, в чем в чем, а в этом можешь быть уверен! Потом, смягчившись, продолжила: – Сделаем так: ты попытаешься собрать войско, чтобы выступить против Ринальдо дельи Альбицци и его сторонников, а я попробую подкупить Бернардо Гваданьи. Лоренцо не знал, что сказать. Значит, вот уже до чего они дошли? Козимо бросил взгляд на решетку. Альбергетто представляло собой тесную камеру десять на десять локтей. Свет в нее проникал через единственное окно с железными прутьями, а для сна приспособили грубо сколоченные нары. В углу стояло ведро для испражнений. Толстые, массивные стены Торре-ди-Арнольфо делали этот карцер неприступным. А тяжелая, железная дверь с огромным засовом исключала возможность побега. Козимо упал на нары. Жесткие деревяшки сразу же впились ему в спину. С улицы доносился рев возбужденной толпы на площади перед Синьорией. Он задумался над тем, что его ожидает, – дни шли, и нужно было скорее найти какой-нибудь выход. Впрочем, то, что Совет так ничего и не решил, могло означать, что ему все-таки не вынесут казавшийся очевидным смертный приговор. Однако, поскольку это являлось лишь предположением и никакой уверенности ни в чем, кроме атавистической ненависти Ринальдо дельи Альбицци, не существовало, следовало попытаться любым доступным способом повлиять на решение Бернардо Гваданьи, в руках которого находится его судьба. Он не представлял, что предпримет его семья. Не исключал, что Лоренцо решит прибегнуть к оружию. Жена, вероятнее всего, обратится к средствам более тонким и хитроумным. Контессина, безусловно, являла собой пример чистоты и добродетели, однако это не означало, что она была наивна. Вовсе нет. Напротив, – и именно с ней ему следовало поговорить. Подумал, что хорошо бы им поскорей увидеться. Он должен найти способ выбраться отсюда. Знал, что обвинение в стремлении захватить власть в Республике и тирании предполагало лишь два вероятных исхода: смерть или изгнание. Разумеется, никто не отменял оправдательный вердикт, однако по тому, как складывались обстоятельства, Козимо не очень верил в такую возможность. Мысли его вернулись к событиям последнего года и прежде всего к кончине матери – конечно, человек смертен, и такой исход не противоречил законам природы, однако сердце Козимо разрывалось на части. Потом чума и чуть было не ставшее для него фатальным покушение, когда спастись удалось лишь благодаря вмешательству брата; угрозы Альбицци в церкви Санта-Лючия деи Маньоли после похорон Никколо. И наконец, эта дьявольская парочка головорезов: наемный солдат и та женщина – соблазнительная и смертельно опасная. Его жизнь стала чередой покушений и опасностей. Козимо подумал, что недооценил Ринальдо дельи Альбицци. Не предполагал, что тот настолько одержим идеей его убить. Всегда считал – по-видимому, ошибочно, – что все споры можно будет уладить мирным путем. Однако Ринальдо жаждал крови. Так страстно, что подкупил гонфалоньера справедливости. Именно в эту минуту Козимо понял, как следует поступить. У него есть деньги. Есть люди и возможности. Нужно подкупить Бернардо. Продажный человек, каким является Гваданьи, уступив раз, способен поддаться искушению снова. Козимо увеличит сумму – какой бы она ни была, – предложенную Альбицци. Говорили, что Ринальдо уплатил за Бернардо налогов на тысячу флоринов. А он ему предложит две тысячи дукатов в обмен на снисходительный вердикт. Итак, жребий брошен, и сейчас нужно лишь известить жену и брата, дабы они обо всем позаботились. Возможно, еще не все потеряно. 25. Жестокая красота Она устала от нерешительности Ринальдо и его людей. Они использовали ее, чтобы внушить подозрения и припугнуть Медичи, а сейчас, по прошествии трех лет, когда у них имелась возможность избавиться от них, колебались? Значит, Ринальдо настолько слаб? Вопросы сводили ее с ума. Лаура не находила себе места. Единственное, что она знала наверняка, это то, что рисковала жизнью. В тысячный раз. Если бы Лоренцо в тот день удалось схватить ее, кто знает, чем бы все закончилось. В отличие от Козимо, казавшегося безобидным, или, во всяком случае, не таким взрывным, как брат, Лоренцо отличался твердостью и решительностью и к тому же затаил на нее обиду. Его следовало устранить. Когда все только начиналось, Лауре отвели роль пешки в большой и недоступной ее пониманию игре, и она приняла это. В особенности потому, что ее устраивал тот образ жизни, который гарантировал ей Ринальдо дельи Альбицци в обмен на ее услуги. Таковы были правила. Однако сейчас все зашло слишком далеко, и она оказалась в роли мишени. Потому заключение Козимо именно ее ставило в крайне затруднительное положение. И к тому же Лоренцо находился на свободе. И одному Богу известно, что ему взбредет на ум предпринять. Между этими двумя Медичи существовала какая-то невероятная связь. Разумеется, они были братьями, однако для них кровные узы, казалось, значили больше, нежели для всех тех, с кем ей доводилось когда-либо сталкиваться. Речь не шла об обычной привязанности. Каждый из них был готов умереть, лишь бы защитить другого. Ринальдо дельи Альбицци в очередной раз недооценивал их. Они представляли опасность не только из-за своего влияния, амбиций, денег или возможности подкупить всех и вся. Скорее, из-за того, что в них существовало что-то атавистическое. Медичи являли собой предателей, и их следовало наказать и уничтожить. Вырвать с корнем, как сорную траву. Лаура, сидевшая перед туалетным столиком, фыркнула. Очаровательно надула прекрасные алые губы. Посмотрела в зеркало. Вгляделась в свое прекрасное отражение. Смуглое, цвета корицы лицо обрамляла густая копна черных волос. Огромные зеленые глаза, бездонные и искрящиеся, по-кошачьи светились; а их миндалевидная форма, никак не уменьшая выдающегося размера, делала взгляд более томным. Однако глаза эти по временам вспыхивали таким беспощадным и жестоким светом, что красота Лауры становилась каменной и холодной, точно мрамор. Нос не назовешь маленьким, однако же он придавал естественной гармонии облику и еще более подчеркивал чувственность лица, соблазнительности которого немало способствовали бархатные, удивительно манкой формы губы. Между складок роскошного темно-зеленого платья взору открывались обнаженные соблазнительные плечи; из корсета словно рвалась наружу пышная, округлая грудь, являвшаяся, несомненно, излюбленным оружием Лауры. Она улыбнулась. Немногим мужчинам удавалось устоять против ее чар. Следовало бы ими воспользоваться. Сейчас более чем когда-либо. Иначе она рискует потерять все, что досталось ей с таким трудом. Не так просто было ей, вышедшей из самых низов, достичь нынешнего положения. Умение предавать и лгать являлось искусством, которое следовало оттачивать с надлежащей осторожностью и осмотрительностью, дабы овладеть им в совершенстве. И только Господь ведал, когда эти таланты не пригодились ей. Они гарантировали Лауре выживание в этом проклятом дьяволом городе, где на каждом шагу подстерегают западни и интриги, являвшие собой переплетение канвы, в которую вплетались нити подкупа и обмана. Однако, чтобы защитить себя, только ядов и изощренной лжи было недостаточно. Потому она и заключила тайный союз со Шварцем. Конечно, Лаура знала, что принадлежит Ринальдо дельи Альбицци, во всяком случае до тех пор, пока он обеспечивал ее всем, в чем она нуждалась. Никаким другим способом ей не удалось бы поселиться в таком роскошном палаццо в центре города, с прислугой и охраной. С другой стороны, pactum sceleris [40] , заключенный с таким человеком, как Альбицци, зависел от его переменчивого настроения, и сей факт делал ее уязвимой. Ринальдо, считавший Лауру не более чем обычным, всегда доступным инструментом для удовлетворения своих сексуальных желаний, имел в этом над ней преимущество. Шварц же, чье желание обладать ею было диким и необузданным, напротив, любил ее страстно и беззаветно. Разумеется, он не отличался изысканными манерами и хотел иметь над ней физическую власть, однако, убедившись, что получил желаемое, пошел бы ради нее на что угодно. Оттого, что она ему не безразлична. Лаура знала это. Погадала на картах Таро; а даже если бы и не прочла этого по выпавшим знакам, ее женская интуиция обмануться не могла. Убрала колоду с кромкой из червонного золота в ящик изящной консоли у стены. А вот с Ринальдо, по крайней мере сейчас, ей следовало употребить все свои чары, дабы обеспечить себе полную безопасность. Она хотела возбудить в нем такую ненависть, чтобы все его естество жаждало смерти обоих Медичи, хотела, чтобы он расправился с ними, или же предоставил ей охранную грамоту, которая позволила бы безнаказанно совершить задуманное. Возможно, в свое время, воспользовавшись услугами Шварца, она избавится и от Альбицци. Однако сейчас не время. Она с трудом терпела Ринальдо, но более всех не выносила Медичи. Ненавидела то, что они собой представляли: в отличие от Альбицци, не заботящемся о впечатлении, которое он производил, эти отвратительно и лицемерно из кожи вон лезли, дабы выглядеть благодетелями и меценатами. А если и правда жертвовали огромные суммы, помогая – конечно же, напоказ – тем, кто принадлежал к тощим пополанам или даже плебеям, и щедро финансировали создание изумительнейших произведений искусства, так же верно было и то, что единственной целью деяния эти имели – укрепить собственное положение и умножить политическое влияние в городе, а самое главное, скрыть, что они ничем не лучше, а даже хуже других. В таком поведении не было ни капли честности, и более того: в некотором смысле оно казалось Лауре более отвратительным и гнусным, нежели ее собственное; а уж тех, кому довелось иметь с ней дело и кто считал ее манеры по меньшей мере вызывающими и непристойными, имелось предостаточно. Однако осуждавшим ее поведение нобилям не довелось испытать лишения и голод: такого, когда сжимается желудок, а тело скручивает от боли. И вряд ли бы они могли представить себе тяжелую руку малодушного и вечно пьяного отца с его извращенной заботой. Он продал Лауру какому-то бродячему торговцу, как кусок мяса или ненужную вещь, едва ей исполнилось десять лет! И это стало лишь началом кошмара. Тот мужчина держал ее на цепи в крытой повозке, словно дикое животное. Она спала в стойле рядом со скотиной, посреди сгнившей соломы и навоза. И туда же, в стойло, приходили уродливые душой и глубоко порочные мужчины: богатые и бедные, трусливые и жестокие, лицемерные и ущербные, однако каждый – на свой, но одинаково противоестественный и отвратительный манер – являл собой такое чудовище, что от ужаса у нее перехватывало дыхание. Они платили, чтобы переспать с ней. Все без исключения. Однако в памяти более всего отпечатался, точно выжег каленым железом клеймо на ее жизни, один – мужчина с желтыми глазами. На самом деле они были зеленые, с тусклыми золотистыми прожилками, и в слабом свете повозки производили жуткое впечатление: казалось, их пожирала лихорадка. Когда Лаура увидела его, по ее телу пробежала дрожь. Мужчина был высоким, мускулистым, с юным лицом и светлой кожей. Он не взял ее, однако что такое страх и ужас, она поняла именно с ним. Он появился неизвестно откуда, едва на улице стало темнеть. Забрался в повозку, видимо в надежде что-то найти. Запыхался, изо рта текли слюни – точно за ним гналась стая собак. Лаура подумала, что это был вор, и, преодолевая ужас, внушаемый этими странными глазами, попросила освободить ее от цепей. Она молила его со слезами на глазах, однако тот не только не помог, но и избил ее до полусмерти: так сильно, что она подумала, что не выживет. А когда попыталась защититься, ранил ее кинжалом в ногу. Потом нанес еще удар, после которого Лаура упала ничком и больше не двигалась. Он перерыл всю повозку. Видом и поношенной одеждой мужчина с желтыми глазами походил на торговца, однако брошенная им на пол казакка была необычной: шесть красных шаров на золотом фоне. Он оставил ее там и ушел. Растворился в неизвестности, откуда, казалось, и возник. Хозяин пришел в ярость, когда, вернувшись из ближайшего городка, куда ходил за покупками, обнаружил, что в повозке все перевернуто вверх дном. А Лауре понадобилось два месяца, чтобы оправиться от побоев, и все это время ее не оставлял страх остаться хромой и изуродованной. Однако же день за днем, год за годом она взрослела и становилась все краше. Вопреки всему. Она даже себе не могла этого объяснить. Словно выпавшие на ее долю боль и страдания живительным нектаром питали ее красоту, удивительным образом отражаясь на всем ее облике. Однако ее гнев на несправедливую судьбу не унимался. Лаура холила, лелеяла, взращивала, вскармливала жгучую обиду, которая переполняла ее, как вышедшая из берегов река. А в памяти навсегда осталось то страшное, с годами размытое дьявольское воспоминание: шесть красных шаров на золотом фоне. Они стали ее кошмаром, наваждением, предупреждением, символом ужаса. Время шло. Лаура делалась день ото дня не только прекраснее, но и выше, сильнее, ее воля и твердость духа крепли. Власть стареющего хозяина над ней слабела. А ее постепенно черствевшее сердце превратилось в камень. Она до сих пор помнила первые травки, порошки и мухоморы: глянцевые, с красными или оранжевыми шляпками, усыпанные белоснежными крапинками, с мясистыми, пухлыми и ослепительно-белыми ножками. Они были так прекрасны и так опасны: однако ей приходилось, если она хотела убить растущих в ней младенцев, есть их. Потому как мужчины овладевали ею беспрестанно. Такие, как Медичи и как Альбицци. Мужчины, которые обрекали ее на нежеланное материнство, – и лучше было не дать детям родиться, чем растить их в аду. Она вспоминала случавшиеся после приема грибов галлюцинации, наваждения, безумие – еще одна сторона зла, нанизывающая кошмар на кошмар, ярость на страх. Эти два чувства не оставляли Лауру никогда, они срослись с ней настолько, что стали частью ее бытия, самыми верными спутниками ее жизни. Однако со временем она также поняла и то, что ее красота обладает невероятной силой и что этим можно пользоваться как оружием. А в один прекрасный день Лаура, став достаточно взрослой и сильной, накормила бродячего торговца мухоморами. Накрошила их такое количество в похлебку, что они разъели ему все внутренности. И той ночью, увидев, как изо рта у него идет белая пена, а выпученные глаза молят о помощи, без труда и колебаний перерезала ему горло, причем настолько перестаралась, что голова отделилась от тела. В то самое мгновение она стала наконец свободной женщиной. И поняла, на что употребит жизнь. Так, после долгих скитаний, Лаура оказалась во Флоренции, где, пользуясь своими знаниями трав и цветов, готовила ароматические эссенции. А потом однажды узнала и то, что шесть красных шаров на золотом фоне – фамильный герб Медичи. Цвета мужчины с желтыми глазами. Когда эта правда открылась, на мгновение Лауре даже пришла в голову мысль о смерти. Однако страх снова сменился яростью. И она поклялась себе, что сделает все возможное, чтобы стереть с лица земли этих мерзких ублюдков. 26. Проблески надежды Тюремщик, мужчина высокого роста с честным и открытым взглядом, не казался человеком злобным или вероломным, и в общем это вселяло надежду. Спору нет – внешность часто обманчива, однако его лучившиеся мягким светом глаза, казалось, придавали облику особой теплоты. Контессине хотелось верить, что она не ошиблась. Он вежливо попросил ее показать, что она принесла с собой: нет ли чего недозволенного. Она не возражала. Проверив все, Федерико Малавольти – так его звали – повел ее по крутым и склизким ступеням нескончаемо длинной лестницы. От сырости и холода Торре-ди-Арнольфо Контессина поежилась. Толстые каменные стены были ледяными, не говоря уже о пробирающем до костей сквозняке: тянуло из приоткрытой двери, выходящей на открытую площадку, где несли службу дозорные. Наконец после изнурительного подъема по узкой лестнице, освещаемой красноватыми, пульсирующими огоньками факелов, они оказались у железной двери Альбергетто. Малавольти снял с пояса большую связку ключей и, выбрав самый длинный из них, вставил его в замочную скважину на засове. Через мгновение раздался скрежет проржавевшего металла. Малавольти открыл дверь и кивком показал Контессине, что она может войти. Тюремщик не отличался многословием. – Оставайтесь здесь столько, сколько вам будет угодно, мадонна. А когда вы сочтете нужным выйти, просто постучите по железной двери. Я буду дожидаться вас здесь. Контессина кивнула и, не желая терять ни минуты драгоценного времени, вошла. Едва она оказалась внутри тесного, пропитанного сыростью помещения, за ее спиной тотчас задвинулся тяжелый засов. Слабого света свечи с трудом хватало на то, чтобы разглядеть очертания предметов в кромешной тьме камеры. Контессина заметила лежащего на нарах Козимо. Завидев ее, он тут же вскочил, бросился к ней и обнял. Контессина, в груди которой пылал мучительный огонь отчаяния и безысходности, молча прильнула к мужу, потом наконец прошептала первые – с того мгновения, как она оказалась в башне, – слова: – Козимо, любовь моя, как ты? Я думаю о тебе каждую минуту и сразу же, как позволили, пришла. Я не могу жить без тебя. Он немного отстранился, посмотрел ей в глаза. Лицо его было бледным, уставшим. Прошло всего два дня, однако, казалось, заключение уже оставило на нем свои отметины. – Контессина, любимая, мы должны действовать быстро, – обратился он к жене, – времени мало, и любое промедление может стать фатальным. Однако ей не терпелось расспросить его, узнать, как случилось, что всего за два дня и две ночи он так исхудал. – Козимо, признайся, тебя морят голодом? Коли так, я найду, что сказать твоему надзирателю. Козимо смотрел на нее – омраченное печалью нежное утонченное лицо, воинственный, полный решимости взгляд – и не мог сдержать восхищения. – Не сомневаюсь, любовь моя. Однако правда состоит в том, что я сам отказываюсь от пищи, которую мне приносят. У Контессины поползли вверх брови. – Причина проста. Боюсь, что туда могут подсыпать яда. – В самом деле? Ты полагаешь, этот человек… – Нет, я так не думаю. Этот человек, как ты его называешь, всего лишь мой надзиратель. А кто готовит еду – ни мне, ни ему неведомо, однако мне с трудом верится, что это не один из людей Ринальдо дельи Альбицци, которому к тому же наверняка хорошо платят. – Однако так не может продолжаться, – в отчаянии воскликнула Контессина, голос которой дрожал от волнения. – Но и рисковать жизнью я тоже не хочу: вдруг окажется, что я прав. – И что ты предлагаешь? Тебе же известно, что мне запрещено приносить пищу в башню. А даже если бы и удалось это сделать, ее тотчас же нашли бы – я в этом не сомневаюсь. – Именно поэтому, что бы мы ни решили предпринять, нам нужно поторапливаться. – Лоренцо собирает войско: намеревается привести с собой как можно больше людей и напасть на город. – Ты шутишь? – удивленно спросил Козимо. Конечно, он знал, что Лоренцо горяч и вполне способен прибегнуть к оружию, однако что брат решится собрать целое войско, такого он не ожидал. А как человек слова, Лоренцо теперь не отступит от задуманного: если уж дал обещание, то сделает все, лишь бы его сдержать. И все-таки Козимо сомневался, что следовало идти таким путем. По правде говоря, он совсем не считал его наилучшим из возможных. – Вовсе нет, – ответила Контессина. – Я сказала ему, что считаю эту затею безумием. И хотя я согласна с ним – нужно, чтоб ты поскорей вышел отсюда, полагаю, мы должны найти другой способ. Козимо кивнул: жена словно прочла его мысли. – Я не только считаю, что ты совершенно права, но и думаю, что следует безотлагательно действовать, дабы обеспечить если не освобождение от всех обвинений – на это я не надеюсь, – так хотя бы не казнь, а изгнание. – Лучше жить вдали от Флоренции, нежели умереть. – Именно. Как Пьеро? Джованни? – Казалось, Козимо на мгновение захотелось отвлечься от всех этих невеселых разговоров. – Джованни – хорошо. Насколько это возможно. Пьеро изъявил желание последовать за дядей. Ты же знаешь о его страстном желании сражаться. Он разобьет мне сердце. Козимо покачал головой. – Еще одна причина, чтобы прибегнуть к менее кровавому решению. В войне с Флоренцией мы потеряем всё и ничего не выиграем. – Я тоже так думаю, однако что ты собираешься предпринять? – Голос Контессины срывался от волнения. Взгляд Козимо блуждал в темноте. Казалось, он перечитывал сделанные им самим в томительном ожидании своей участи заметки, пытаясь выхватить из мрака проблески забрезжившей во тьме надежды, – словно невидимые постороннему глазу буквы и строки, начертанные им на воображаемом свитке, складывались в спасительный план. – В эти дни, слыша крики жителей на площади, я много думал. Знаю, что Бернардо созвал Совет Двухсот и что Совет Восьми вынесет свой вердикт, однако последнее слово остается за гонфалоньером – именно он обладает самой большой властью и может влиять, или, точнее, направлять, городские институции. И знаешь, что мне пришло в голову: почему человек, единожды пошедший на поводу у собственных меркантильных интересов, не может поступить так снова? – И значит, ты хочешь подкупить его? – подытожила Контессина. – Полагаю, это единственная возможность, которая у нас есть; однако для этого мне понадобится твоя помощь. – Все, что пожелаешь, любовь моя. Да и, по правде говоря, я с самого начала намеревалась так поступить. – И потом, осуществление этого плана не должно вызвать затруднений. Знаешь, Контессина, я уверен, что надзиратель, Федерико Малавольти, – человек порядочный. – Мне тоже так показалось, когда я его увидела. – Так и есть, можешь мне поверить. Я убежден – он человек достойный и уважаемый и не желает моей смерти. – Мне радостно это слышать. Однако как он нам поможет? – Голос ее дрожал, как натянутая струна. Контессина обсуждала с собственным мужем, как сохранить ему жизнь, и это казалось ей настолько ужасающим и противоестественным, что сводило ее с ума; потому как единственное, чего бы ей хотелось в ту минуту, – взять Козимо за руку и отвести домой. – А вот как: судьбе было угодно, что Малавольти очень близко знаком с неким мессером Фарганаччо, который на короткий ноге с Бернардо Гваданьи. – Мне кажется, я понимаю, – вырвалось у Контессины, на губах которой заиграла легкая полуулыбка. – Ты хочешь подкупить Гваданьи через Фарганаччо. – Именно так, – подтвердил Козимо, – и таким образом купить себе изгнание. 27. Огненно-кровавый ноктюрн Два дня Лоренцо не вылезал из седла. Пустил в дело смутьянов и заговорщиков: те рыскали по городу, подстрекая народ и провоцируя беспорядки, а сейчас в окрестностях Флоренции собирал владеющих военным ремеслом нобилей и наемных солдат, число которых перевалило за несколько сотен. Лагерь разбили в низине. Вечерело, за горизонт, окрашивая небо в лилово-красные тона, медленно опускалось закатное солнце. И вскоре в темноте мерцали только языки пламени от зажженных факелов и жаровен. Лоренцо сидел в своем шатре, размышляя о том, что через два дня выступит против собственного города. Ситуация стремительно приближалась к развязке. Он понимал, что медлить нельзя. Его соглядатаи доносили, что Козимо пока жив, однако никто не мог ни за что поручиться. Совет Двухсот разделился на два лагеря: одни требовали смертной казни старшего Медичи, другие настаивали на изгнании. И, учитывая обстоятельства, второй вариант очень походил на оправдательный вердикт. Разумеется, отъезд вызвал бы определенные сложности, однако из любого другого города, например из Венеции, семья могла бы без каких-либо препятствий управлять банком и заниматься многочисленными торговыми делами. Однако никакой гарантии, что события будут развиваться именно так, не существовало. Лоренцо понимал, что война стала бы для него extrema ratio [41] : он был банкиром! Умел вести счета, составлять долговые векселя, балансы, открывать филиалы, но профессиональным военным и тем более убийцей никак не являлся. Он мог защитить себя при необходимости, однако не более того. Потому надеялся, что гонфалоньер выберет изгнание, когда узнает, что на подступах к Флоренции собирается войско и что, если Козимо приговорят к смертной казни, придется сражаться. Бернардо Гваданьи, конечно, уже сообщили о том, что происходит, и наверняка предупредили о возможных последствиях решения, которое ему надлежало принять. В общем, Лоренцо скорее надеялся на сдерживающую силу нависшей над городом угрозы войны, нежели на реальное вмешательство. Хотя справедливости ради следовало признать, что за последние часы в лагерь, дабы поддержать Лоренцо и Козимо, прибыло немало флорентийских нобилей, в том числе Пьеро Гвиччардини, Томмазо и Никколо Содерини, а еще Пуччо и Джованни Пуччи. Пусть некоторые из них присоединились к партии Медичи из зависти или ненависти к собственным родственникам и лишь с единственной целью – помешать им, однако Лоренцо это мало интересовало, потому как любой, кто ненавидел Ринальдо дельи Альбицци и его сторонников, был ему союзником, а причина не имела значения. Он размышлял обо всем этом, когда вдруг услышал угрожающие крики, разорвавшие тишину, в которую погрузился лагерь. Не медля ни секунды, бросился к выходу. Движимый одним лишь инстинктом, сунул факел в стоящую у шатра жаровню, – услышал, как затрещали дрова, а к черному небу, раскрасив его алой зарницей, полетели искры. Увидел, как к дальнему краю лагеря – туда, где они держали лошадей, – бегут, тяжело дыша, одетые в кожаные куртки со стальными пластинами солдаты. Ощутил, как по спине стекает ледяной пот. В душу закралось ужасное предчувствие. Лоренцо побежал следом за солдатами и, почти добравшись до того места, откуда доносился шум, понял, что происходит. На фоне отчаянных, разрывающих безмолвие ночи криков людей отчетливо и пронзительно звучали крики животных. Ржание. Кто-то пытался украсть их коней. В то же мгновение его взору открылось мрачное зрелище. Одетые в черное люди выводили из загонов лошадей, намереваясь, очевидно, лишить отряд младшего Медичи маневренности и внезапности и тем самым замедлить его наступление на город. Лоренцо выхватил шпагу из пристегнутых к поясу ножен. Подбежал ближе: тем, кто проник в его лагерь, все-таки не удалось осуществить задуманное – дозорные вовремя их заметили. И хотя нападавшим удалось открыть один загон и выпустить оттуда лошадей, которые, обезумев от криков, смели на своем пути не меньше двадцати палаток, солдаты Лоренцо все же сумели остановить людей в черном: они перебили тех, кто пытался открыть другие загоны, и сейчас сражались с готовившимися увести из лагеря похищенных скакунов. На земле валялись опрокинутые жаровни. Лежали тела убитых и раненых. Из их страшных ран сочилась багряного цвета кровь. Повсюду, куда ни глянь, царили смерть и разрушения: упавшие колья, смятые шатры, тлеющие угли, сломанные шпаги. Лоренцо не знал, в какую сторону смотреть: куда ни бросал взгляд – везде открывалась одна и та же ужасающая картина. Совсем рядом с ним промчались несколько всадников. Один, на породистом гнедом, залихватски крутил шпагой и на скаку рассек спину одному из солдат. Одет нападавший был во все черное, на голове – узкий шлем без забрала. Перепачканное кровью лицо. Черный фарсетто, длинная того же цвета накидка, скривившийся в зверином оскале рот. Шварц. Он тщательно, словно смакуя удовольствие, вымерял каждый удар. Лоренцо увидел, как наемник, пустив легкой трусцой коня, нагоняет пешего солдата, а потом точным взмахом блеснувшей в темноте шпаги сносит ему голову. Тело рухнуло на колени, а отсеченная голова покатилась в темноту. Шварц ни на минуту не терял контроля над собой. Невозмутимый и холодный, как сталь клинка. Пока он не заметил Лоренцо. Ухмыльнулся. Даже помахал рукой, точно хотел посмеяться над ним. В эту минуту на наемника бросился какой-то отчаянный солдат, однако преимущество Шварца было очевидным. Пустив коня по кругу, он нанес солдату удар шпагой в грудь, так что клинок вошел чуть не на две ладони в тело несчастного. Потом выхватил второй клинок, размахнулся и обрушил на солдата еще один – страшной силы – удар. Солдат схватился руками за горло, словно пытаясь остановить хлынувшую фонтаном кровь. Упал на колени и повалился наземь. Лицом в поднятую всадниками пыль. Перепуганные лошади, выпущенные из загона, скакали во весь опор, все дальше удаляясь от лагеря; Шварц в последний раз бросил взгляд на Лоренцо – и тот почувствовал, как его тело сковывает странный холод. Он замер, будто вкопанный, и не мог шевельнуться, точно глаза швейцарца превратили его в ледяную статую. В свете факелов они приобрели жутковатый оттенок. На мгновение Лоренцо показалось, что они пожелтели. Его охватила дрожь, с которой ему не удавалось справиться. Что-то едва уловимое в наемнике говорило о его нечеловеческой жестокости. Шварц же, не встретив никакого сопротивления, пришпорил своего гнедого и, пустив его галопом, помчался за угнанными лошадьми. Лоренцо, которому за все это время не удалось даже пальцем пошевелить, глядя вслед удаляющемуся наемнику, почувствовал себя трусом. Рано или поздно ему все равно придется встретиться со швейцарцем лицом к лицу, какой бы ужас он ему ни внушал. Октябрь 1433 28. Изменить путь звезд Лаура не собиралась отступать от задуманного. Действовать следовало немедля, или же драгоценное время будет упущено. Она бы никогда себе не простила, если бы не использовала эту щедро дарованную ей судьбой возможность. Ринальдо дельи Альбицци сидел за столом, готовясь насладиться кубком красного вина. Он любил ужинать в одиночестве. Этого человека боялись все, и потому друзей у него не было. Только союзники, да и тех он держал в страхе, и это делало их ненадежными, готовыми предать. Неутешительная перспектива, откровенно говоря. Лаура подготовилась к встрече с невероятной тщательностью: ей хотелось произвести неизгладимое впечатление. Надела по такому случаю жемчужно-серого цвета гамурру с глубоким и особенно обольстительным вырезом, открывающим взору большую смуглую грудь. Покрасила в ярко-алый цвет длинные, холеные ногти. Густо подвела черным зеленые глаза, что придавало еще больше загадочности и соблазнительности ее облику. Крепившиеся к корсету поверх гамурры рукава из роскошной ткани, в которой причудливым узором сплетались черные и пунцовые нити, были богато украшены серебряными монетами, а глубокие разрезы на них, когда она двигалась, словно дразнили, приоткрывая невероятной красоты руки. Лаура приблизилась к своему покровителю. Ринальдо от восхищения и желания вытаращил глаза. Не проронил ни слова. Встал из-за стола, притянул ее к себе и, запустив хищные руки в вырез платья, алчно, точно нашел бесценное сокровище, схватил ее большие, великолепные груди. Погрузил в них лицо и стал с ненасытной жадностью покусывать соски. Лаура проворно запустила правую руку ему в кальцабраку и ухватила налитой твердый член. Словно дразня, подушечками пальцев начала легонько теребить головку. Изнемогающий от желания Ринальдо тяжело дышал. Лаура призывно подняла платье. Она не носила белья, только черные чулки, сшитые из шелка. Опустилась на колени – как кошка – и приподняла ягодицы, призывая его соединиться с ней. Ринальдо схватил ее длинные черные волосы, намотал их на руку и подтолкнул Лауру к кровати: лицо ее уткнулось в подушку – она почти задыхалась. Он хотел быть ее господином. Лаура застонала от наслаждения. Почувствовала, как ее коснулся кончик его члена, как по круглым ягодицам и бедрам скользнули первые капли спермы. Альбицци нашел вагину, раздвинул губы, потом – словно прокладывая путь – сунул пальцы: сначала два, потом три, ощутил, как они утопают во влаге, и, окончательно потеряв контроль, вошел в Лауру с такой необузданной силой, что от животного удовольствия она закричала. И в то мгновение, когда они стали единым целым, прекрасная парфюмерша обратилась к нему. – Покарай меня, мой господин, – произнесла она чувственным голосом, – причини мне боль. Ринальдо показалось, что от вожделения он теряет рассудок. Осыпая Лауру проклятиями и оскорблениями, схватил ее за бедра, точно хотел разорвать пополам: он был решительно и безвозвратно порабощен. – В твоих руках мое счастье, Ринальдо, – постанывая, прошептала она, – убей ради меня Лоренцо и Козимо Медичи. – Я сделаю это, – прохрипел он сиплым от снедающего желания голосом, – клянусь, я сделаю это. Контессина пристально смотрела в глаза Федерико Малавольти. Он не выказал никакого смущения. Не отвел взгляда. Она с той минуты, как покинула Альбергетто, чувствовала, что должна поговорить с ним о Фарганаччо. Дело не терпело отлагательств, так же как и то, что касалось пищи: Козимо должен что-то есть. Она решила не ходить вокруг да около. – Для чего вы кладете яд в пищу, которую приносите моему мужу? – спросила напрямик. Федерико остолбенел. Глаза от удивления, пусть и на мгновение, стали похожи на два блюдца. – Почему вы так говорите, мадонна? – Мой муж утверждает, что еда, которую ему приносят, отравлена. Вас он не винит, вовсе нет, однако опасается, что Ринальдо дельи Альбицци распорядился подсыпать яд во время приготовления этих блюд. Федерико недоверчиво покачал головой. – Сие невозможно, мадонна. – В самом деле? – недоверчиво спросила она. – Я вам клянусь. – Как вы можете быть настолько в этом уверены? – Потому что у меня есть надежный человек: он следит за приготовлением пищи. – И вы доверяете ему настолько, что уверены в том, что он не лжет? Федерико Малавольти вздохнул. – Выслушайте меня, мадонна! Клянусь, что не я решил заточить в Альбергетто мессера Козимо. Не стану утверждать, что поддерживаю Медичи, однако и к ярым сторонникам партии Альбицци тоже не принадлежу. Я честный человек, или, по крайней мере, пытаюсь быть таковым, и никогда бы не простил себе, если бы с мессером Козимо что-нибудь случилось. В том, что касается меня, я питаю тайную надежду, что гонфалоньер справедливости примет решение об изгнании. И вам должно понять, что единственным моим намерением и целью является надзор за тем, чтобы мессер Козимо в заключении не терпел страданий более тех, что ему выпали, а потому то, что он отказывается от еды, которую я приношу, огорчает меня не меньше вашего. Контессина чувствовала, что слова Федерико Малавольти шли от сердца и не были продиктованы личной выгодой. И немало удивилась, поймав себя на том, что коснулась его руки. А впрочем, кому-то все равно придется довериться, раз уж она решила действовать. Разве Медичи могут потерять больше того, что уже потеряли? И все же в нынешних обстоятельствах, несмотря на доверие, которым она прониклась к этому человеку, Контессина нуждалась в чем-то большем, чем просто – пусть даже искренние – слова. – На что вы готовы пойти, дабы доказать мне, что сказанное вами идет от сердца, а не от какого-то злого умысла? – С этого дня всю еду, которую приносят мессеру Козимо, я буду пробовать сам и буду делать это у него на глазах, и, ежели в нее положат яду, умру я. Надеюсь, этого вам достаточно. – Вы и в самом деле так сделаете? – Это так же верно, как и то, что сейчас передо мной стоит влюбленная женщина. Контессина задумалась на мгновение. – Сие так заметно? – Не вижу причины, по которой этого нужно стыдиться. – Я вовсе не стыжусь. Просто, показывая это, я делаюсь слабой и уязвимой. Мои недруги могут воспользоваться этим, чтоб ранить Козимо еще сильней. – Тут я с вами не соглашусь, – возразил Федерико, – нет женщины сильней той, что влюблена в своего мужчину. Контессина вздохнула. – Будь что будет. Федерико, вы мне кажетесь человеком действительно мудрым и искренним. Благодарю вас за все то, что вы сделаете для Козимо… И в связи с этим хотела бы попросить вас об одной услуге. – Слушаю вас. Контессина пыталась подобрать слова. Одолжение, о котором она собиралась просить, было слишком деликатным. И хотя Федерико обладал добрым сердцем, он имел полное право отказаться. – Мне известно, что вы дружны с человеком, имеющим славу великолепного оратора и сотрапезника. Я говорю про мессера Фарганаччо. Он близко знаком с моим мужем, и полагаю, что если бы вы согласились устроить им здесь ужин, то тем самым проявили бы милосердие к моему мужу, а у Козимо случилась бы оказия провести вечер в приятной компании. И при таких обстоятельствах… – Контессина произнесла эти слова с особенной интонацией, давая понять то, что вслух сказано не было. – И к тому же это могло бы подтолкнуть Козимо начать принимать пищу. – Я знаком с мессером Фарганаччо, он и в самом деле человек острого ума. Полагаю, мне понятна истинная причина вашей просьбы. В особенности зная, что он на короткой ноге с Бернардо Гваданьи. И я не имею ничего против. Как я уже говорил, я не отношу себя к сторонникам Медичи, однако и к тем, кто ратует за Ринальдо дельи Альбицци, тоже не принадлежу; и ежели мой скромный вклад поможет избежать смертного приговора, – что ж, я не намерен колебаться. Услышав его ответ, Контессина едва не лишилась чувств. – Значит, вы согласны? – А что мне препятствует сделать это? В конечном счете речь идет лишь о том, чтобы отужинать вместе с Фарганаччо и Козимо Медичи. – Благодарю вас, благодарю вас, вы не представляете, как это важно для меня, – шептала Контессина, почувствовавшая себя на седьмом небе от счастья. Она не удержалась и обняла надзирателя – так велика была радость, переполнявшая ее сердце. Федерико Малавольти чуть не подскочил от такого неожиданного проявления чувств. Обнял Контессину в ответ. Потом отстранился и, учтиво поклонившись, произнес: – Это мне должно благодарить вас, мадонна, за то, что предоставили случай доказать мою честность и добрую волю. Теперь, когда мы обо всем сговорились, ежели вы не возражаете, я бы проводил вас к выходу и попрощался с вами. Визит ваш был долгим и, без сомнений, плодотворным, однако мне бы не хотелось вызвать недовольство гонфалоньера справедливости. Нам следует вести себя благоразумно и осмотрительно. – Разумеется, – подтвердила Контессина, – я прекрасно понимаю. И бесконечно вам признательна за все, что вы сделали. – Я еще ничего не сделал, мадонна, и неизвестно, что получится из нашей затеи. Будем надеяться все же, что это поможет сохранить жизнь вашему мужу, – я бы себе не простил, ежели бы с ним что-либо случилось. Эти вселяющие надежду слова еще витали в холодном воздухе башни, а Федерико Малавольти уже спускался по лестнице, провожая Контессину к выходу, где и распрощался с ней. Судьба Козимо Медичи по-прежнему оставалась неясной, однако луч надежды все-таки забрезжил на мрачном горизонте. И не только для Козимо, учитывая, что Лоренцо готовился к осаде города. Еще и по этой причине Контессине хотелось надеяться, что договоренности с Малавольти принесут желаемые плоды. Кто знает, что сказала бы обо всем этом Пиккарда. Наверняка она поступила бы точно так же. А если бы могла видеть невестку в эту минуту, она бы ею гордилась? Контессина всем сердцем надеялась, что да. Еще одна причина, чтоб идти до конца. Не только ради мужа и любви, которая связывала их сердца, не только ради сыновей, которые ожидали ее дома, но и ради памяти тех, кто поднял Медичи на недосягаемую высоту и кто так много дал ей в прошлом. Контессина поступила как должно. И сейчас единственное, что ей оставалось делать, – молиться Богу и надеяться на его милосердие. Хватит ли этого? 29. Заговор – Смерть – вот единственный возможный приговор для этого человека. Ринальдо дельи Альбицци был полон решимости как никогда. В его ненависти к семье Медичи присутствовало что-то первобытное, дикое. Он не выносил того, что они собой являли. Но более всего категоричность его суждений подстегивал страх – Ринальдо не без оснований полагал, что, если он не расправится с Медичи сейчас, рано или поздно они снова станут угрозой для него. Он должен избавиться от них, Лаура права. Эта женщина удивила его. В ней обнаружилось столько неукротимой ярости, такая жажда крови – это стало для Альбицци открытием. И хотя оно его порядком изумило, тем не менее являлось еще одной причиной желать конца Медичи. – Я понимаю соображения, вынуждающие тебя склоняться к такому выбору, – заговорил Палла Строцци, – однако нам следует проявлять осторожность: эти двое все еще очень влиятельны. Приговорив Козимо к смерти за попытку установить тиранию, мы настроим против себя плебеев, пополанов и часть нобилитета. А пока мы здесь спорим и заседаем, Лоренцо Медичи собирает войско на подступах к Флоренции и готовится напасть на город. И сим фактом нельзя пренебрегать. – Поэтому мы должны покончить с ними обоими, – перешел на крик Ринальдо. Палла Строцци фыркнул. Возможно ли, что только такое решение всегда являлось единственным из существующих для его соратника? – Я не говорю, что не следует так поступать, однако нельзя забывать, что изрядное число нобилей встает на сторону Медичи. Пьеро Гвиччардини, Томмазо и Никколо Содерини, Пуччо и Джованни Пуччи уже присоединились к Лоренцо. И потому полагаю, что самым правильным решением будет изгнание. – Ну конечно! – взорвался Ринальдо дельи Альбицци. – Какая чудесная мысль! Думаешь, вдали от Флоренции Медичи прекратят оказывать свое пагубное влияние на город? У них повсюду имеются друзья! Например, в Венеции, где находится один из самых крупных филиалов их банка, благодаря чему Медичи заключили союз с самим дожем. Да и в Милане, – если верно, что Франческо Сфорца относится к числу друзей Козимо и то, что он, похоже, собирается в ближайшем времени посягнуть на сложившийся в герцогстве порядок. Ходят слухи, что семье Висконти недолго оставаться у власти. Возможно, только Рим сейчас не благоволит Медичи, однако и в этом я вовсе не уверен, поскольку именно их банк является депозитарием Апостольской палаты, и здесь мы говорим о сокровищах понтифика. Теперь, наконец, вы понимаете, какую опасность для нас представляют Медичи? И полагаете, что сохранить Козимо жизнь – правильное решение? Гнев ослепил Ринальдо, однако не лишил его способности с невероятной ясностью оценить положение, Бернардо Гваданьи не мог этого не признать. И тем не менее смертный приговор для Козимо тоже не казался ему наилучшим решением. Мнения в Совете Двухсот разделились пополам, более того, если уж говорить начистоту, сторонники менее сурового вердикта имели небольшой перевес. И Бернардо Гваданьи не мог этого не учитывать. Именно поэтому он закрылся с Ринальдо и Паллой в оружейной, выходящей во двор палаццо делла Синьория, и с крайней неохотой поддерживал разговор. Если бы кто-нибудь увидел их в эту минуту, принял бы за заговорщиков. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Совет Двухсот решил взять паузу, и сейчас, после происходивших в последние дни бесконечных заседаний и шумных дебатов, где решалась судьба Козимо Медичи, почти опустевшее палаццо, казалось, погрузилось в относительный покой. – Не думаю, что смертный приговор является хорошей идеей, – произнес Гваданьи. Но, взглянув в налитые кровью глаза Ринальдо, тотчас поспешил добавить: – Я не хочу сказать, что он не должен умереть. Однако важно, чтобы сие благотворное событие произошло по воле несчастного случая или прискорбных обстоятельств, а не в результате исполнения приговора. – Дорогой Бернардо, – ледяным тоном и с некоторым нажимом произнес Ринальдо, – надеюсь, мне не нужно напоминать, как ты стал гонфалоньером справедливости Флорентийской республики. – Нет, я этого не забыл, однако сие не может являться оправданием неосмотрительности. Я бы сто раз подумал, прежде чем приговорить к смерти такого человека, как Козимо. Изначально мы договаривались освободить город от тирана. Однако я не считаю, что смертная казнь в этом случае является действительно разумным решением. Я не ставлю под сомнение мою преданность вам, мессер Ринальдо, и именно потому, что, как вы верно отметили, Медичи имеют очень влиятельных друзей, нам следует действовать осмотрительно, дабы не вызвать их гнева. – Не говоря уже о том, – загадочным тоном вторил ему Палла Строцци, – что Флоренция сейчас находится в состоянии войны с Луккой… – Война, ответственность за которую, на нашу удачу, – прервал его Ринальдо, – нам, благодаря талантливым ораторам, так ловко удалось свалить на Козимо. – Знаю, знаю, – раздраженно продолжил Палла, – именно я являлся одним из них. Однако, если Лоренцо пойдет на Флоренцию, к войне с Луккой добавится война гражданская. – Еще одна причина уничтожить Медичи! – горячился Ринальдо. – Так-то оно так, однако кто-то может подумать, что второй конфликт случился именно из-за нас, и, ежели начистоту, будет недалек от истины. – И пусть! А что вы тогда предлагаете? – спросил Рональдо. – Потому как предупреждаю: я не намерен упустить такую возможность. Слишком уж часто ему все сходило с рук. – Подождем еще немного, – задумчиво произнес Бернардо. – Попробуем повлиять на мнение Совета через наших людей, однако действовать следует с осторожностью, чтобы никто не заподозрил, что давление исходит от нас. А тем временем приготовимся отразить нападение Лоренцо. Я сегодня же вечером соберу Совет Десяти, дабы он распорядился удвоить количество стражи. Размещу на подступах к Флоренции и на городских стенах всех имеющихся людей. Сделаем все, что в наших силах. Не позволим застигнуть себя врасплох. А через два дня примем решение. И коли вдруг злосчастная судьба пожелает, чтоб это было изгнание, найдем способ сделать его особенно невыносимым. Ринальдо недовольно фыркнул, но в конце концов кивнул. – Согласен, – выдавил он, – однако же постараемся не затягивать, не то, клянусь, я прикончу этих двух братьев своими руками. Козимо не сомкнул глаз всю ночь. Крутился на грубо сколоченных нарах, пытаясь уснуть, но жесткие деревяшки впивались в спину. Словно прокрустово ложе. Яркий луч света проникал из окна и обволакивал теплым воздухом Альбергетто. Услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ. Не успел встать, а Федерико Малавольти уже вошел в камеру. Видя его, как всегда, открытое и искреннее лицо, Козимо почувствовал себя менее одиноко. Словно в подтверждение этому Федерико обратился к нему со словами, которые прозвучали бальзамом для его измученной души. – Мессер Козимо, вчера вечером я говорил с вашей супругой Контессиной. Как я понял, вы отказываетесь от еды, так как полагаете, что она отравлена. Посему я приму пищу вместе с вами из одной тарелки, дабы у вас не осталось сомнений в моих добрых намерениях. Хочу, чтоб вы знали: во мне нет ненависти к вам, я считаю глубоко несправедливым обвинять вас во всех несчастиях, обрушившихся на Республику. И хотя мне неведомо, верно ли то, что говорят о вменяемом вам в вину стремлении к тирании, думаю, что, по крайней мере, вы заслуживаете того, чтоб вам сохранили жизнь. Высказав свое мнение, Федерико поставил тарелку рядом со старшим Медичи. Разломал пополам хлеб и откусил кусок. За ним другой. Потом взял кувшин и плеснул воды в деревянную кружку. Выпил. Посмотрел в глаза Козимо. Какое-то время оба молчали. Федерико Малавольти понимал, что невзгоды, выпавшие на долю Козимо, не прошли бесследно. Не столько заключение – оно длилось всего несколько дней, – а скорее бесконечная череда испытаний, которым подвергала его повернувшаяся к нему спиной судьба. Каждый день к палаццо делла Синьория, где собирался Совет, стекался народ. И это солнечное утро не стало исключением. До Альбергетто, единственное окно которого выходило на площадь, где спозаранку толпились люди, доносился непрерывный гул. Совету Двухсот не удавалось прийти к единому решению, а гонфалоньер справедливости медлил. Происходящее напоминало нескончаемое капание воды по темечку. Нужно обладать изрядной твердостью духа, дабы выдерживать подобную муку. Федерико, не вдаваясь в дальнейшие объяснения и заверения, протянул руку. – Вы верите мне, мессер Козимо? – Верю, – просто ответил тот, – и необычайно признателен за то, как вы доказали вашу честность – сие для меня бесценно. – Козимо обнял своего надзирателя. – К несчастью, времена настали такие, что я не могу похвастаться большим количеством друзей, потому ваша поддержка мне очень дорога. Дружеское объятие Козимо растрогало Федерико Малавольти. – Это не так, мессер Козимо. Внутри и за стенами палаццо вас поддерживает много людей. Вам должно верить, вот увидите: все решится мирным путем, я в этом нисколько не сомневаюсь. А дабы внести свою скромную лепту в сие благое дело и поспособствовать положительному для вас исходу, я хотел бы привести этим вечером в Альбергетто мессера Фарганаччо – человека тонкого ума и приятного в обхождении. Я полагаю его одним из самых близких друзей и знаю, что к вам он питает огромное уважение. Если не возражаете, мы могли бы сегодня отужинать вместе. – Я счел бы нежданным даром судьбы возможность трапезничать с вами, – ответил Козимо. – Прекрасно. Тогда распоряжусь, чтобы повар приготовил что-нибудь повкуснее – так вы сможете после долгого голодания воспрянуть не только духом, но и телом. И кто знает, вдруг после того, как к вам вернутся силы, и судьба станет благосклоннее, – заключил Федерико загадочно. – Я в самом деле не знаю, как вас благодарить, – растрогался Козимо. – Погодите. Пока нет никакой ясности. – Тогда наберусь терпения. С другой стороны, ничего более мне не остается. – Я не прощаюсь, и посмотрим, что принесет нам вечер. 30. Райнхардт Шварц Райнхардт Шварц только что проснулся. Сладко потянулся, наслаждаясь каждым мгновением. Он в самом деле заслужил ночь крепкого сна! Накануне не сошел с седла ни на минуту. К тому же снес не одну голову, когда они напали на лагерь Лоренцо Медичи. Ничего особенного, разумеется. Разве что устал от роли подручного и исполнителя гнусных замыслов Ринальдо дельи Альбицци. Нуждался в передышке. Конечно, Лоренцо Медичи военными талантами не блещет: да и что взять с банкира. Однако следовало признать – храбрости ему не занимать: все время находился там, где опасность. Альбицци щедр, размышлял, словно пытаясь оправдать себя, Шварц, однако когда повторяешь себе, что занимаешься своим ремеслом потому, что тебе хорошо платят, и все равно испытываешь недовольство, значит что-то идет не так. А в голове Шварца такие мысли крутились уже два года. Не говоря о том, что, если он продолжит работать на Альбицци, рано или поздно чей-нибудь стальной клинок войдет ему в грудь на пару ладоней. Это лишь вопрос времени. Одним словом, следовало положить этому конец – нельзя позволять распоряжаться собой. Конечно, он мог и дальше таскать каштаны из огня. Однако в таком случае ему требовались дополнительные гарантии. Надо бы при первой же оказии поговорить со своим господином: дальше так не пойдет. Огляделся: обстановка небольшой комнаты казалась скромной, однако его это ничуть не смущало. После вчерашнего набега на лагерь Лоренцо Медичи Шварц нашел прибежище на небольшом постоялом дворе неподалеку от Флоренции. И этим утром, проведя ночь хоть и не на пуховой перине, но, по крайней мере, в чистой постели, никуда не спешил: встал, когда солнце уже поднялось высоко; умыл лицо, черпая холодную воду из железного таза. Оделся, спустился по лестнице и прошел на кухню. Встретили Шварца яркий солнечный свет и сидевшая за одним из столиков Лаура. Словом, день начинался наилучшим образом. Наемник учтиво поклонился и поцеловал прекрасную руку парфюмерши. Она усмехнулась. – Я не верю своим глазам. Чем вызвана сия непривычная любезность, Райнхардт? Шварц сделал вид, что обижен. – Ты в самом деле удивлена, mein Schatz? [42] Разве не на мою руку ты опираешься в самые трудные минуты? Лаура улыбнулась. Этим утром она была ослепительна. – Ладно, ладно, – согласилась с неожиданной снисходительностью. – Сколько времени у нас есть? – Можешь не торопиться. Этот паштет выглядит весьма аппетитно. – Она указала на великолепное холодное суфле из перепелов, стоявшее на столе на самом видном месте. Рядом с ним Шварц заметил корзинку с хрустящим хлебом, поднос с фруктами, прошутто из дикого кабана, сыр. Не хватало вина. – «Верначча ди Сан-Джиминьяно»? – предложил он. – Верначча утром, в этот час? Какая пошлость, мой пылкий Райнхардт, – произнесла насмешливо. – Есть другие предложения? – Не думаю, что составлю тебе компанию на этом лукулловом пиру, однако, ежели хочешь моего совета, я бы выбрала бутылочку кьянти. Тем более что к перепелиному паштету более подходит красное вино. – Превосходно, – согласился Шварц, поглаживая густые светлые усы. Подозвал кивком служанку и велел немедленно принести бутылку лучшего кьянти. Лаура ограничилась ромашковым чаем с медом, который попросила принести на отдельном блюдце. Пока они дожидались напитков, Шварц не переставая восхищался паштетом. Его отменным вкусом. – Ринальдо настроен решительно и намерен идти до конца, однако, судя по тому, что он мне вчера рассказывал, не все его сторонники разделяют эту точку зрения, – сообщила новости Лаура. Шварц удивленно поднял брови: – Wirklich? [43] – Именно так. Бернардо Гваданьи, который именно благодаря ему стал гонфалоньером справедливости, теперь, похоже, показывает характер. Палла Строцци, как тебе известно, рожден сомневающимся. Вот так обстоят дела во Флоренции. Ладно, сменим тему… Ты выполнил поручение? – В мельчайших деталях. Благодаря нашей вчерашней вылазке Лоренцо Медичи понадобится по меньшей мере еще пара дней, прежде чем он сможет выдвинуться. – Очень хорошо. За это время мы доберемся до моего поместья в Венето. – Зачем? – Альбицци не хочет, чтоб мы путались у него под ногами. – Предпочитает избежать огласки, что мы приложили ко всему этому руку? – Именно так. Я приехала за тобой в карете без гербов и других знаков, свидетельствующих о ее принадлежности. Как только утолишь голод, нам следует без промедления отправиться в Падую. Шварц скривился. Он не любил путешествовать в карете. Такой способ передвижения больше подходит неженкам, да и быстрым его назвать язык не поворачивался. Куда лучше верхом. Однако, с другой стороны, карета без опознавательных знаков гарантировала большую анонимность. – Хорошо, – согласился он, разрезая ножом мясистые куски прошутто из дикого кабана и наслаждаясь его плотностью и насыщенным ароматом. Принесли напитки. Райнхардт пригубил кьянти. Оно было отменного вкуса. – Это вино – настоящий нектар. Благодарю за совет, моя прекрасная подруга. А почему Падуя? – Там живет один мой воздыхатель. – Разумеется. Глупо было спрашивать. – В любом случае Альбицци хочет, чтобы мы держались подальше от этих мест и в то же время могли быстро добраться до Козимо, где бы он ни оказался, в случае ежели, не приведи Господь, ему сохранят жизнь и приговорят к изгнанию из Флоренции. – А-а-а, – воскликнул Шварц, – вот, значит, что он задумал. – Он всегда предпочитает смотреть на шаг вперед. Не могу с ним не согласиться. Признаюсь: меня порядком огорчило, что я не попросила тебя убить этого проклятого Лоренцо Медичи. Шварц фыркнул. – Ах ты ж каналья, – вырвалось у него. – Этот выскочка стоял прямо передо мной прошлой ночью. Ежели бы знал – расколол бы его пополам, как орех. Я сделал бы это ради тебя, mein Kätzchen! – Когда думаю о том, что он следил за мной в тот день, шел по пятам… и чуть было не схватил меня… у меня мурашки по коже. Ненавижу. Он и его брат – настоящая чума этого города. – Прошу тебя, не говори при мне про чуму. – Почему? – Ну, это долгая история, может, расскажу ее тебе по дороге. – Договорились. – И все же, чем тебе так не угодили Медичи? – Моя история тоже долгая, однако не думаю, что я когда-нибудь с тобой ею поделюсь. – Ach Schade! [44] – с некоторым разочарованием воскликнул Шварц. Пока они беседовали, за столиком позади них устроились какие-то мужчины. Несмотря на ранний для возлияний час – до обеда еще оставалось время, – они выглядели порядком навеселе. Разговаривали громко и, судя по долетающим репликам, являлись сторонниками Медичи. – Если бы это зависело от меня, я бы прикончил их всех, – тихо сказал Шварц. Глаза Лауры на мгновение широко распахнулись. – Кого ты имеешь в виду? – Всех: и Медичи, и сторонников Альбицци. Мессеру Ринальдо недостает решительности. – Ты в этом уверен? – Еще как! Все эти междоусобицы раздирают на части прекрасный город. Ринальдо следовало бы уничтожить противников. Я бы на его месте приказал отрубить голову Козимо и искрошил бы Лоренцо вместе с его жалким войском. А устранив врагов, расправился бы с некоторыми из особенно влиятельных сторонников. – Пролилось бы море крови. – Ну да, однако я бы, по крайней мере, превратил Республику в синьорию и сделал бы это открыто. Мне не пришлось бы больше договариваться с вечно колеблющимися бездельниками, и я бы окончательно взял власть в свои руки. А народ, видя твердого и несгибаемого правителя, со временем пошел бы за мной. Плебсу и тощим пополанам нужна твердая рука. Все остальное – пустая болтовня. – Твою стратегию затейливой уж точно не назовешь. – Действенность и тонкость игры совпадают крайне редко. – Разумеется, однако… Какой ублюдок! – лицо Лауры стало пунцовым от гнева. – Что происходит, mein Schatz? Глаза Лауры наполнились ненавистью. – Один из мужчин позади тебя показал мне непристойный жест. Услышав это, Райнхардт Шварц вскочил. Обернулся. За соседним столом сидели трое мужчин, которые, глядя ему в лицо, разразились отвратительным, грязным смехом. Швейцарский наемник окинул их взглядом: жалкие псы, из тех, что чувствуют себя уверенно, только сбившись в стаю. Райнхардт понимал, что и ему, конечно, далеко до благородного рыцаря и что манеры его светскими не назовешь, однако он готов умереть ради такой женщины, как Лаура. Да, он тоже иногда бывает с ней груб, однако со временем привязался к прекрасной парфюмерше, а главное – никому, кроме него, не дозволено обижать ее или проявлять к ней неуважение. Даже Альбицци. – Господа, скажите на милость, над чем вы смеетесь, – посмеемся вместе. Самый представительный и крепко сложенный из троицы поднялся из-за столика. – Смеемся оттого, что никак не возьмем в толк, как рядом с каким-то паршивым наемником, вроде вас, может находиться такая красивая женщина. И вот пришли к заключению, что, по всей видимости, речь идет о шлюхе. Его дружки опять загоготали. Шварц не стал даже тратить лишних слов. – Я жду вас во дворе, сударь. Не забудьте взять шпагу. Если вы не возражаете, оскорбление, нанесенное этой женщине, вам придется смыть кровью. Тот пожал плечами. На него это не произвело особенного впечатления. – Никаких проблем, – ответил с самодовольным видом. Шварц повернулся к Лауре. Та не сводила с него горящих желанием глаз. – Никто, – выдохнула она, – никогда не вступался за меня. – В самом деле? Она кивнула. – В таком случае счастлив быть первым. Надеюсь, также и последним. Лаура улыбнулась: – Пока вы занимаетесь этим мужланом, я из денег Альбицци заплачу хозяйке. Нам нужно поторапливаться. – Я буду во дворе, – добавил Райнхардт, – не думаю, что это займет много времени. Тем октябрьским днем в небе ярко светило солнце. Земля во дворе была влажной, и Райнхардт чувствовал себя как никогда в ударе. Вынул из ножен шпагу, достал кинжал и приготовился к поединку. Противник сделал то же самое. Потом атаковал. Обозначил пару ложных ударов, после чего сделал выпад. Шварц ловко парировал. Теперь настал его черед – он обошел противника справа и нанес рубящий удар сверху вниз. Соперник не растерялся. Шпаги вновь скрестились; удары были такой силы, что от столкновения клинков летели искры. Шварц не останавливался. Тесня противника, нанес еще два рубящих удара. Торопиться, конечно, не следовало, однако тратить на это ничтожество слишком много времени Райнхардт тоже не имел намерения. Противнику удалось отразить натиск, однако положение его выглядело отчаянным. Шварц, сделав вид, будто собирается нанести удар сверху, вскинул шпагу, а затем тотчас же рубанул по горизонтали, застав противника врасплох. Клинок полоснул его по лицу. Брызнувшая из раны кровь расчертила в воздухе алую дугу. Флорентиец вскинул руку к щеке, а отняв ее, увидел, что ладонь испачкалась красным. Наблюдавшая за поединком Лаура пожирала глазами своего защитника. Во взгляде ее пылала страсть. Шварц дождался, когда противник перейдет в наступление. Парировал выпад, отведя широким взмахом шпаги его клинок в сторону, а потом точным и быстрым движением нанес мощный удар, пронзивший флорентийцу грудь. Обидчик Лауры выронил шпагу – она упала на темную, сырую землю – и рухнул на колени. Шварц шагнул к нему и, запрокинув ему голову, перерезал кинжалом горло. Из раны фонтаном хлынула кровь, тело повалилось на землю, и под ним тут же начала растекаться алая, растущая в размере лужа. Шварц, выдернув свой клинок из груди убитого, оглядел его дружков. – Такая судьба ожидает всякого, кто проявит неуважение к этой женщине. Флорентийцы с выпученными от ужаса глаза смотрели на швейцарского наемника. Боялись даже вздохнуть. Потом подхватили тело товарища и молча убрались. И уж точно никого не заботило, куда и в каком направлении. Лаура улыбнулась. В определенном смысле она обожала Шварца. Ее чувство было сродни безумию, потому как представляло собой странную смесь страдания, любви и унижения. Оба они, и она, и Райнхардт, служили, точно верные псы, одному и тому же хозяину. Им случалось причинять страдания друг другу и доставлять наслаждение, а иногда и то и другое одновременно. Впрочем, для нее одно без другого и не существовало, не могло существовать после того, что ей пришлось пережить. Она знала, что Райнхардт отличался внезапными переменами настроения: он бывал нежным и кровожадным, утонченным и грубым – в нем в причудливой дисгармонии уживались совершенно противоположные чувства, и это очень напоминало ее саму. При этом он был способен на невероятные поступки – как благородные, так и низкие. И в этих походивших на качели перепадах – необъяснимых и противоречивых – Лауре виделась истинная суть швейцарца. За три последних года им нередко приходилось встречаться, однако до постели доходило, пожалуй, пару-тройку раз. Лаура все их помнила. Занимаясь любовью с Райнхардтом, она чувствовала себя в опасности и под надежной защитой, ясно ощущала мгновение, когда растворялась в нем и когда позже испытывала внушаемый им ужас. Однако это ее ничуть не беспокоило, напротив – она испытывала безумное наслаждение. Так и в эту минуту: глядя на Шварца, по лицу которого лился пот, на капавшую с клинка его шпаги кровь обидчика, осмелившегося неуважительно отозваться о ней, Лаура ощутила, как ее переполняет такое страстное необузданное желание, что она готова, не медля ни секунды, отдаться ему прямо там, во дворе, на пропитанной кровью и смертью земле. Душа Лауры ликовала: впервые в жизни мужчина сражался из-за нее. И бился до последней капли крови!.. Она поняла, что с этой минуты пойдет ради швейцарца на что угодно. Даже убьет Альбицци, если понадобится. 31. Фарганаччо Ужин в приятной компании подходил к концу. Великодушие Федерико Малавольти, который не только сделался его ангелом-хранителем, но и в самом деле привел к нему в Альбергетто в Торре-ди-Арнольфо Фарганаччо, несказанно удивило старшего Медичи. Надзиратель сделал все так, как и просила Контессина. А значит, возможно, еще не все потеряно. Козимо, решив, что настал подходящий момент, подал знак Федерико. Поняв его намерения, Малавольти под предлогом, что нужно сходить еще за одной бутылкой вина, удалился. Оставшись в камере наедине с гостем, Козимо наконец изложил своему визави то, что занимало его мысли. Фарганаччо был высок, широк в плечах, с добродушным открытым лицом и светлыми живыми глазами. Его цветущий вид, бесчисленные шутки и забавные истории, которыми он сыпал весь вечер, располагали к нему собеседника. Все это в немалой степени поспособствовало тому, что Козимо решился поговорить с ним. И сделал это с полной искренностью, без всякого притворства и наигранности, потому как терять ему было нечего. – Мессер Фарганаччо, – обратился он к гостю, – коль вы так любезно согласились прийти, внеся в сие мрачное и невеселое место столь радостную и утешительную, свежую струю, что я даже забыл причину, по коей нахожусь здесь, – я позволю себе задать вам вопрос. Сказав это, замолчал, размышляя, насколько откровенным следует ему быть в своей просьбе. Фарганаччо, совершенно заинтригованный таким вступлением, посмотрел на него ободряюще, словно призывая продолжить. И Козимо не стал долее медлить. – Вы прекрасно осведомлены, почему я оказался здесь, – продолжил он. – Ринальдо дельи Альбицци и его сторонники сочли меня виновным в попытке установления тирании и потому вынудили Бернардо Гваданьи заточить в тюрьму и хотят приговорить к смертной казни. Они полагают, что таким образом смогут сделать Флоренцию лучше, нежели она есть. Здесь считаю своим долгом подчеркнуть, что не возлагаю ответственности за происходящее на Бернардо, потому как очевидно, что, оказавшись в роли, которая на него возложена, то есть гонфалоньера справедливости, и учитывая выдвинутые против меня обвинения, ему не оставалось ничего другого, как распорядиться о моем заключении под стражу. К тому же хочу заметить, что даже если я и допустил ошибки, то в помыслах моих того, чтоб причинить вред моему городу или противной партии, не было, потому как стремился я – вероятно, не всегда мне это удавалось – трудиться на благо и для процветания Флоренции. Не является тайной, что семья Медичи живет во всем довольстве и располагает большими средствами, однако верно и то, что все, что дается нам с избытком, мы всегда старались употребить на то, чтоб город стал еще краше. Фарганаччо кивнул. Выражение его лица переменилось, стало серьезным. – Однако, – продолжил Козимо, – верно также и то, что если меня считают врагом Республики, значит в чем-то я допустил просчет, и по сей причине не исключаю, что в стремлении сделать город еще прекраснее и великолепнее я проявил рвение, кое могло в действительности показаться чрезмерным, и именно это привело к обвинению в тщеславии. Посему у меня нет никаких оснований противиться, и я с готовностью приму вердикт, каковой Флоренция в лице гонфалоньера справедливости пожелает вынести в качестве наказания за совершенные мною деяния. Я прошу лишь о милосердии, которое позволило бы сохранить мне жизнь. – Мессер, – вмешался Фарганаччо, – я полностью согласен с вашим изложением событий, а также с выводами, к коим вы пришли. И почитаю своим долгом подчеркнуть, что лично я не имею ничего против вас и – так же, как вы, – полагаю, что следует избежать крайних мер. В эти дни в Совете Двухсот шли нескончаемые споры касательно вашего дела, однако к единому решению прийти так и не удалось. И в этом мне видится возможность склонить чашу весов в благоприятную для вас сторону. – Понимаю. К тому же не сомневаюсь, что мессер Бернардо мог бы с легкостью повлиять на мнение Совета, однако же, с другой стороны, должность, которую он занимает, обязывает его действовать на благо Республики, и я уверен, что именно так он и поступит. – Разумеется. – И все же, потому как у меня и в мыслях нет быть помехой Республике, а, напротив, я желаю ей всяческого процветания, то не имею намерения противиться справедливому наказанию и готов отойти от дел и отправиться без промедленья в изгнание, коли мое поведение истолковано некоторыми людьми как высокомерное и исполненное тщеславия. Посему я попросил бы вас донести до Бернардо эти мои намерения, а также и полное согласие с происходящим. Ad adiuvandum [45] , ежели бы гонфалоньер справедливости рассмотрел такую возможность в решении моего дела, я бы с величайшей радостью внес в качестве свидетельства моей безграничной преданности означенную им компенсацию. Произнеся эти слова, Козимо посмотрел прямо в глаза своему собеседнику: он постарался изложить свое предложение достаточно витиевато, дабы это не выглядело явным посягательством на честь Бернардо. Он знал, что неподкупность вовсе не относится к числу добродетелей гонфалоньера, однако, с другой стороны, не мог напрямую заявить, что тот продается всякому, кто больше платит. – Разумеется, – закончил Козимо, – благодарность моя за неоценимую услугу, что вы мне окажете, не обошла бы и вас. Фарганаччо выслушал его с необычайным вниманием. По правде говоря, с той самой минуты, когда Федерико Малавольти предложил ему отужинать, он догадывался, что причина столь необычного приглашения наверняка имеет отношение к какой-нибудь просьбе Козимо Медичи; не говоря о том, что ужин в Торре-ди-Арнольфо казался Фарганаччо любопытным времяпрепровождением, возможность оказать услугу опальному Медичи ему вовсе не претила. Ни ему, ни в конечном счете Бернардо Гваданьи. Фарганаччо уважал Козимо, даже симпатизировал ему, и, прожив на этом свете достаточно долго, понимал, что фортуна переменчива, а партийные равновесия неустойчивы, пусть даже преимущество в политических играх сейчас на стороне Альбицци. И потом, какой вред могла причинить ему дружба с Медичи? – Стало быть, вы не исключаете, что эта компенсация могла бы иметь также и денежное выражение? – подсказал он. – Я буду рад предложить любое, какое сочтет полезным Бернардо. Фарганаччо вздохнул. В его больших голубых глазах зажегся благожелательный огонек. Потом тотчас перешел к делу. – Сколько? – Двух тысяч двухсот дукатов, из которых одиннадцатая часть осталась бы у вас, полагаете, хватило бы? 32. Приговор Третьего октября Козимо предстал перед гонфалоньером справедливости. Вокруг, казалось, одолеваемого какими-то мыслями Бернардо Гваданьи – как, впрочем, оно и было – расположился Совет Восьми. Коллегия эта являла собой верховную магистратуру, к ведению которой относились вопросы безопасности Республики и поддержания внутреннего порядка. Избиравшиеся каждые четыре месяца члены Совета беспристрастно и со всей суровостью вершили судьбы граждан, коих обвиняли в преступлениях против Флоренции. Восемь мужей в великолепных пурпурных тогах, отделанных по вороту горностаем, восседали на резных деревянных стульях с высокими спинками, которые стояли по кругу, словно зубцы гигантской короны. В центре находился Бернардо. Его такого же карминно-пурпурного оттенка тога отличалась вышитыми золотыми звездами – символом данных ему высших полномочий. Козимо знал, что его предложение приняли, потому происходящее, говоря по правде, должно было следовать известному заранее сценарию. С другой стороны, во Флоренции, раздираемой распрями и борьбой за власть между влиятельными семьями, никакой уверенности ни в чем не существовало. И конечно, даже невзирая на привлекательность вознаграждения, приняв предложенную сумму, Бернардо не мог не понимать, что повлечет за собой его предательство по отношению к Ринальдо дельи Альбицци. Как бы то ни было, все сложилось так, как сложилось, и сейчас Козимо предстояло узнать уготовленную ему участь. Он смотрел на них твердо и спокойно, готовый принять любое решение судей. Бернардо, словно призывая к тишине, поднял руку, хотя этого и не требовалось: никто из присутствующих не осмеливался произнести ни слова. – Козимо Медичи, – начал он, – сегодня, третьего октября года тысяча четыреста тридцать третьего, вследствие многократных собраний Совета Двухсот, имевших исключительной целью узнать волю народа, а также после тщательного изучения ваших деяний, кои послужили причиной подозрений в тирании и желании возвыситься, Верховная коллегия, председателем которой я имею честь являться, решила признать вас виновным во вменяемых вам преступлениях. Однако, рассмотрев все обстоятельства, мы не считаем необходимым назначить вам смертную казнь и – в свете вашего поведения до, во время и после ареста – считаем справедливым приговорить вас к ссылке в город Падую. Сим вердиктом вам строжайше запрещено возвращаться во Флоренцию без особого на то дозволения высших институций Республики. Настоящий приговор вступает в силу сего дня, и действие его равным образом распространяется на Лоренцо и Аверардо Медичи, а также на Пуччо и Джованни Пуччи. Бернардо на мгновение прервался. Было заметно, что он взволнован. Изгнание Медичи из Флоренции, а именно об этом и ни о чем другом шла речь, являлось событием историческим. Жребий был брошен. Теперь Альбицци и Строцци не смогут более уклоняться от ответственности. В некотором смысле у них не будет никаких отговорок – им придется управлять Республикой. Козимо, услышав приговор, кивнул. А Бернардо продолжил оглашение вердикта верховной магистратуры. – Дабы на деле соблюсти исполнение данной меры, а также обеспечить вашу безопасность, мы дождемся наступления ночи, после чего вооруженная охрана сопроводит вас в специальной карете к границе Республики, гарантируя тем самым вашу неприкосновенность. Ваших близких уведомят о данной мере с тем, чтобы они распорядились доставить все необходимое, однако же вышесказанное не отменяет того, что, как вы слышали, сему вердикту надлежит подчиниться также вашему брату и остальным, кто состоял с вами в сговоре против Флорентийской республики. Так нами решено, и посему в ближайшие часы зачитанный мною приговор будет приведен в исполнение. Лоренцо скакал во главе отряда. Рядом с ним находился Пьеро. После того, как посланные младшим Медичи гонцы вернулись и доложили, что Джиневра вместе с сыновьями, Франческо и Пьерфранческо, Контессиной, Джованни и остальными членами семьи отправились на семейную виллу Кафаджоло, где они останутся, пока ситуация не разрешится, – он, казалось, не мог дождаться минуты, когда городу объявят войну. Они выдвинулись, едва на горизонте забрезжили первые лучи рассветного солнца, и сейчас перед ними на фоне светлеющего неба уже виднелись городские стены. Конечно, Лоренцо не собирался нападать: ему бы вполне хватило, если бы выпустили из тюрьмы брата. Было бы неразумным жертвовать жизнями друзей и всех тех, кто в такой исключительный момент поддержал его. Ему хотелось только, чтоб Флоренция увидела его войско и чтоб этот мерзавец Бернардо Гваданьи осмелился хотя бы показаться. Лоренцо знал, что брат пытался подкупить гонфалоньера, и, по правде говоря, очень надеялся, что Козимо это удалось. Когда они оказались не более чем в трехстах шагах от исполинских ворот Сан-Джорджо, увидели, как навстречу им направляются члены Совета Восьми и капитан городской стражи. Лоренцо поднял руку, приказав своим людям остановиться. Всадники замедлили ход и расположились стройными шеренгами. В воздухе плавали облачка пара: занимая позиции, разгоряченные скакуны били копытами оземь и фыркали. Лоренцо сделал знак Пуччо Пуччи; тот слегка пришпорил своего коня и приблизился к нему. – Итак, вот, значит, что мы имеем, – негромко произнес он. – Посмотрим, что они хотят предложить, – ответил ему Лоренцо. – Согласен. – Вели гонцам передать приказ ожидать. После сразу же возвращайся, посмотрим, что они задумали. Пока Пуччо исполнял распоряжение, Лоренцо, пришпорив своего чалого, направился к центру отделяющей его от членов Совета Восьми полосы земли. День выдался холодным. Наступившая внезапно осень, казалось, выстудила своим непривычно ледяным дыханием воздух. Земля сделалась вязкой и склизкой из-за накрапывающего дождя. Крупные колкие капли отскакивали с глухим и ехидным стуком от доспехов и шлемов, добавляя мрачности и тревожности и без того нерадостному дню. Лоренцо увидел, как от выехавшей навстречу группы отделились два всадника, один из них точно был капитаном городской стражи. Второй тоже казался ему знакомым. Когда те находились уже совсем близко, вернулся исполнивший приказ Пуччо. – Похоже, случилось что-то из ряда вон выходящее, ежели капитана Манфреди да Рабатта сопровождает Нери де Барди из Совета Восьми. – Да уж, – коротко ответил Лоренцо, который хоть и не осмеливался надеяться на мирное разрешение, однако в глубине души не переставал лелеять такую мечту. Они остановились на середине пути, не более чем в ста шагах от городских ворот. Теперь уже Лоренцо ясно различал двойную арку, которую украшал помещенный в люнет барельеф: облаченный в доспехи святой Георгий, верхом на коне, пронзает копьем дракона. Натянув поводья, придержали разгоряченных коней. Из-под их копыт во все стороны полетели брызги грязи. Лоренцо принялся успокаивать своего чалого. Однако тот, точно готовясь к бою, продолжал беспокойно топтаться на месте. Лоренцо погладил его по холке и прошептал на ухо: – Не волнуйся, мой верный друг, вот увидишь: все будет хорошо. Конь, словно и в самом деле понял сказанное, успокоился. Фыркнул, выпустив из ноздрей облако пара. Тем временем Нери и Манфреди оказались прямо перед ними. Тяжелые, искусно гравированные боевые доспехи капитана городской стражи под струями дождя и в бледных лучах солнца, пробивавших себе дорогу сквозь затянувшие небо тучи, переливались всеми цветами радуги. Лоренцо поприветствовал их. Лицо его осветилось искренней улыбкой: оба посланника пользовались его бесконечным уважением. Капитан, казалось, не разделял его радости. Нери де Барди же был настроен не так мрачно. – Лоренцо Медичи, вижу, что вы прибыли не один, а с вашими людьми, – сказал он, указывая на ряды всадников и пеших воинов, темные фигуры которых маячили неподалеку. – Мне не оставили выбора, – ответил тот. – Тогда, полагаю, вам будет радостно узнать, что, хотя верховная магистратура и осудила вашего брата за вменяемые ему преступления, она все же смягчила вердикт и приговорила его к изгнанию. Услышав эти слова, Лоренцо почувствовал, как сковывавший сердце лед наконец начал таять. Конечно, это нельзя было назвать победой в полном смысле слова, однако в данных обстоятельствах лучшего решения просто не существовало. Поблагодарил про себя Господа за то, что Он не оставил их в трудную минуту. А едва Нери снова заговорил, понял, что и его тоже приговорили к изгнанию. – И, кроме того, – продолжил Нери, – примененное наказание распространяется и на вас. – Я этого ожидал, – ответил Лоренцо. – Могу себе представить. – Упомянутые меры касаются и вас, Пуччо Пуччи, – добавил капитан Манфреди. – Сие вовсе не является проблемой, – не моргнув глазом, произнес Пуччо. – А сейчас попрошу вас известить о вердикте Совета Восьми и гонфалоньера справедливости ваших людей, – продолжил Нери де Барди. – Вам надлежит распустить отряд и сдаться капитану городской стражи, он сопроводит вас до границы Республики. Там вас ожидает ваш брат Козимо. С той минуты, как вы пересечете границу, все, что с вами случится, нас более не касается. Вы приговорены к изгнанию в город Падуя. Лоренцо закрыл глаза. Ему придется оставить свой город. Навсегда. Однако, если это позволяло сохранить жизнь старшему брату, он был готов уплатить такую цену. – Да будет так, – согласился, – я сделаю, как вы говорите. И, не говоря более ничего, кивнул на прощание и направил коня в сторону своих солдат. Пуччо последовал за ним. Трудно было назвать такой исход счастливым, однако, по крайней мере, удалось сохранить жизнь Козимо и не потерять соратников в братоубийственной войне. Однако теперь Флоренция окажется в руках его злейших врагов. Что с ним станет, с горечью подумал Лоренцо, с их любимым городом? Январь 1434 33. Венеция Моя большая, моя бесконечная любовь, сегодня шел снег, и пушистые хлопья укрыли белым покрывалом пустынные поля и голые деревья. Здесь, в Кафаджоло, очень холодно, зима, кажется, заморозила всех и вся. Мне очень не хватает тебя: знаешь, так может не хватать кусочка сердца, частички самой себя; так случается всегда, когда тебя нет со мной, однако сегодня я почему-то ощущаю это острее. Все молчаливо вокруг, не слышно ни звука, ни вздоха; все живое, кажется, утонуло под белоснежным покровом. В воздухе разлилась зловещая тишина; и не только оттого, что зима, а и оттого, что темные стволы и согнувшиеся под тяжестью снега ветви словно скорбят о кошмаре, что переживает Флоренция. С того дня, как вы с Лоренцо покинули город, Альбицци и Строцци совсем распоясались и чинят произвол над простым людом. Плебеи переживают жесточайшую нужду и страшные унижения; от страданий и лишений люди умирают прямо на улицах. Нобили же, потеряв всякий стыд, только и делают, что вводят новые налоги, дабы оплачивать эту проклятую войну с Луккой и вести жизнь, оскорбительная роскошь и пышность коей являются пощечиной бедности и страданию. Кажется, что они получают удовольствие, топча и притесняя свой народ; однако, по моему разумению, поступая столь неумно, они лишь вредят себе, потому как день ото дня теряют поддержку и доверие людей, однако им, похоже, нет до этого дела. Недавно нас навещал Джованни Бенчи: хотел удостовериться, что все у нас хорошо. Он очень добр, и его присутствие помогло унять – хотя бы немного – боль, что причиняет разлука с тобой. Говорит, что на делах банка изгнание ваше ничуть не отразилось, а даже напротив: благодаря доверию, кое сложилось со временем, клиенты высказывают надежду, что – ради процветания Флоренции – вы сможете вскорости вернуться. Знаю, что должна крепиться, и даже пытаюсь изо всех моих сил служить примером для близких, даже если, говоря по правде, не считаю, что сие мне удается. Джиневра оказалась много сильнее меня; думаю, если мы не умрем, дожидаясь твоего с Лоренцо возвращения, – это будет только лишь ее заслугой. Ну да ладно; Джованни утверждает, что политика Ринальдо дельи Альбицци и Паллы Строцци столь недальновидна, что лучшего способа ускорить ваше возвращение трудно и придумать. Он полагает, что сие может случиться в течение ближайших месяцев. Надеюсь, он прав; хотя одна лишь мысль о том, что я не смогу увидеть тебя еще так долго, причиняет невыносимую боль. Да, да, знаю, так лучше для меня и для Джиневры, мы должны оставаться здесь и ждать, однако ожидание это все более походит на изощренную пытку. Надеюсь, в Венеции у вас все хорошо. В последнем письме ты сообщал, что трудишься вместе с Микелоццо над проектом новой библиотеки для монастыря Сан-Джорждо. Мы все невероятно гордимся тобой и никогда не сомневались, что и в Венеции ты всего себя отдашь на благо города. Иногда даже я изумляюсь, сколь ты щедр душой и сколь велико твое желание и готовность оказывать помощь. Думаю, благодаря сим добродетелям я каждый день буду вновь и вновь влюбляться в тебя. Да, любовь моя, глаза не обманули тебя: несмотря на нескончаемо долгие дни разлуки и зимний холод, с каждым днем любовь моя вспыхивает с новой силой. Прошу тебя, оставайся всегда таким, какой ты есть; и вели, пожалуйста, Пьеро быть осмотрительнее и не искать неприятностей. Джованни передает привет и обнимает тебя. Знаешь, он делает заметные успехи в математических науках, а еще ему нет равных в охоте. Сейчас прощаюсь с тобой, однако надеюсь написать тебе еще на следующей неделе. Люблю тебя. Бесконечно и навсегда твоя, Контессина Козимо утер тыльной стороной ладони слезу. Его не так-то легко было растрогать, однако Контессина, казалось, умела находить верные слова, попадавшие в самое сердце. А и кто тогда, если не она? Благодаря этой ее страстной и живой манере письма он столь сильно ощущал близость жены, что, хотя январь, казалось, и превратил Венецианскую лагуну в сплошную ледяную плиту, сердце его пылало огнем желания, а в каждой клеточке тела после этих проникновенных строк вновь закипала прежняя страсть. В камине тихо потрескивало пламя: его длинные, оранжевые языки трепетали, бросая на стены зыбкие, беспокойные тени. По телу пробежала дрожь, и Козимо поплотнее запахнул отделанную мехом накидку. Встал, подошел к огромному окну. Его взору открылся Гранд-канал, медленно скользящие по холодным, покрывшимся кое-где тонкой ледяной коркой водам залива черные гондолы; мелькающие тут и там на водной глади, расцвеченной сумеречными полутонами, красноватые блики от фонарей лодок. Выступающие рядом с деревянными мостками катапульты [46] . Вдоль канала высились мраморные фасады палаццо местной знати, от величественного вида которых захватывало дух. Над ними – окрашенное в свинцово-серые оттенки небо; вдалеке – терракотовые крыши более скромных жилищ; узкие выходящие к каналу улочки – калле, извивающиеся между домами, небольшими площадями и тихими двориками и составляющие бесконечный лабиринт, соединенный выгнутыми арками мостов. Козимо научился любить этот город почти так же, как свою Флоренцию. Дож Франческо Фоскари оказал ему теплый сердечный прием, и сие подтверждало, сколь важным союзником для семьи являлась Светлейшая республика Венеция – она не просто была готова поддержать Медичи в случае их возвращения во Флоренцию, но и даже с нетерпением дожидалась этого их возрождения, кое послужило бы залогом того, что отношения, прерванные с их изгнанием, возможно навсегда, как боялись в Венеции, будут наконец восстановлены. Вошел Лоренцо. За время их пребывания здесь он отпустил волосы и бороду. На нем был надет фарсетто цвета индиго и такого же оттенка отделанная мехом накидка. Лицо его раскраснелось от холода. – Святые небеса, – произнес он, войдя в зал, – как приятно оказаться в тепле после этого пронизывающего до костей холода. Воды в лагуне покрываются льдом; если так продолжится дальше, Светлейшей придется не сладко. – Тебе прислали записку и ящик вина. – В самом деле? – Счастливчик, – улыбнулся Козимо, – Джиневра поддерживает тебя не только словами, но и бутылочкой отменного кьянти. – Да уж, Контессина более расположена к поэзии и обстоятельному изложению фактов, – пошутил Лоренцо. – В самую точку: сегодня еще одно письмо. Разумеется, мне грех жаловаться, однако, по правде говоря, я бы не очень огорчился, если бы мне хоть иногда присылали немного вина или прошутто из нашего поместья. – Уж не хочешь ли ты сказать, что завидуешь? – Вовсе нет, потому как все, что мое, – твое, – ответил Козимо и, достав из ящика бутылку, с энтузиазмом принялся откупоривать ее. – Ах ты несчастный, – подтрунивал над ним Лоренцо, – забыл о празднике? – О каком празднике? – Как о каком! У Лореданы Гримани! Только не говори, что не помнишь, что мы приглашены! – Конечно нет. Однако у меня нет никакого желания туда идти. Я бы предпочел провести вечер с бокалом хорошего вина… – Шутишь? Там будут все венецианские патриции. Говорят, даже Франческо Скварчоне! – Коллекционер и художник из Падуи? – Он самый. – Лоренцо упомянул об этом намеренно: знал, что брату полюбилась компания Скварчоне еще со времени их пребывания в Падуе. – Ладно, уговорил, и все же перед тем, как отправиться, предлагаю наполнить кубки, – настаивал Козимо, держа в руках откупоренную бутылку кьянти и два хрустальных бокала. – Я бы с удовольствием, однако мы уже и так порядком опаздываем. Так что давай-ка надень что-нибудь подходящее, и поспешим. Не уверен, что удастся быстро добраться: я не большой знаток местных лабиринтов. – Ладно, твоя взяла, – сдался Козимо, поднимая руки. – Кажется, там будет много прекрасных дам. – Ты же понимаешь, сей факт ничего не меняет. – Знаю, знаю: ты – верный муж. Все равно возьму с собой маски – раз уж здесь принято сохранять инкогнито на праздниках. – Как во время карнавала… Который в Венеции длится, кажется, целый год. – Золотые слова; а вот и они, – вынимая из мешка две большие белые маски, произнес Лоренцо. – Что это? – Бауты, знаменитые венецианские полумаски. – Похожи на те, что надевали лекари во время чумы. – Господи, ты и впрямь в отвратительном расположении духа, Козимо. – Да нет; просто мне стало немного не по себе, когда я увидел эти странные маски. – Ладно, ладно, идем, нужно поторапливаться. – Хорошо. – Козимо запахнул теплую накидку, собираясь последовать за братом. Однако Лоренцо протянул ему одну из этих вызывающих смутное беспокойство масок. – Примерь ее, – настаивал он. – Хорошо, хорошо. Козимо надел бауту и подошел к зеркалу посмотреть, как он выглядит. Человек, которого он увидел, вовсе не пришелся ему по душе. Было что-то жуткое и неестественное в этом отражении: Козимо даже не сумел бы сказать точно, что именно, однако ему почудилось, что эта белая полумаска принесет ему неудачу. Однако, не желая портить праздник брату, промолчал. 34. Происшествие Лаура была довольна: ей очень шел парик с длинными локонами цвета красного дерева, а пикантная черная мушка из бархата, которую она поставила над верхней губой, подчеркивала соблазнительные линии рта. Цвет платья – она выбрала аквамариновое – выгодно контрастировал с париком. Позаботилась прекрасная парфюмерша и о том, чтобы глубокий вырез наряда позволял без труда разглядеть все ее сокровенные тайны. Внутри же узкого лифа имелся потайной кармашек, куда Лаура положила остро заточенный стилет: он идеально подходил, дабы исполнить задуманное. Чтобы скрыть лицо, надела моретту – любимую венецианскими дамами маленькую черную маску. Завороженно окинула взглядом роскошные залы палаццо, архитектура которого поражала воображение. Украшенные гобеленами стены и изысканнейшей фактуры кессонные потолки инкрустированного дерева с лепными украшениями и позолотой могли по праву соперничать с великолепием убранства самых прекрасных домов Флоренции. Здесь собрались все сливки венецианского патрициата. Пышный бал сверкал огнями и зачаровывал звуками: шелест платьев, оживленное щебетание дам, их звонкий смех в ответ на остроумные замечания кавалеров, среди которых этим вечером блистали самые знаменитые и просвещенные представители своего времени. Франческо Барбара, Леонардо Бруни, Гварино Веронезе – всех их пригласила Лоредана Гримани, знатная дама, ценившая образованных людей и любившая окружать себя гуманистами и философами. Слава о ее салоне, где собирались самые выдающиеся люди своего времени, давно вышла за пределы палаццо; сюда стремились попасть не только художники, скульпторы и поэты, но и венецианские и флорентийские мыслители и интеллектуалы, для которых салон являлся уникальным и чрезвычайно притягательным местом встреч. Отношения двух городов переживали необычайный подъем, и потому пребывание Лауры в Венеции оказалось не только приятным и беззаботным, но и не вызвало никаких подозрений. И все же надлежало соблюдать осторожность – опасности могли подстерегать на каждом шагу: за чарующей патиной роскоши и великолепия скрывалась действительность, сотканная из политических расчетов и интриг, направленных на то, чтобы получить поддержку и преференции для обретения влияния и власти в Светлейшей. И если во Флоренции схватка за господство стала делом Медичи и Альбицци, в Венеции все было намного сложнее: слишком много патрицианских семей изъявляли готовность сражаться до последней капли крови, чтобы добиться расположения дожа в надежде занять важные места в судебной и политической иерархии. Лауре следовало вести себя осмотрительно: наверняка в залах палаццо полно шпионов, готовых помешать ей исполнить задуманное, а после еще и доложить обо всем Совету Десяти, верховным магистратам Венецианской республики, о жестокости и безжалостности которых ходили легенды. Где-то в зале находился и Райнхардт Шварц: смешавшись с гостями, он приглядывал за Лаурой и обеспечил бы при необходимости ее бегство. Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться. – Я кое-что забыл, – произнес Козимо, когда они пересекли уже парочку узких калле. Лоренцо с трудом разбирал дорогу: густой туман окутал сизой клубящейся пеленой землю. И в этом ночном мороке словно разлилось что-то мрачное и тревожное. – Ты сможешь найти дорогу назад, а после добраться до палаццо Гримани? – Меня отвезет туда Тони в гондоле. Лоренцо покачал головой: – Да что ты такого важного забыл? – Подарок для Франческо Скварчоне. – И надо же мне было о нем вспомнить, – сокрушался Лоренцо. – Ладно, поступай как знаешь. Я буду ждать тебя на празднике. – Постараюсь не задерживаться, обещаю. – Ловлю на слове. С этими словами Лоренцо направился в сторону палаццо Лореданы Гримани. Праздник уже начался, а он терпеть не мог опаздывать. Однако Козимо, казалось, почему-то делал все, чтобы испортить этот вечер. Впрочем, в сторону неприятные мысли: Лоренцо хотелось развлечься, и он не позволит дурному настроению брата помешать ему. Пусть идет к дьяволу, подумал он про себя. Они трудились не покладая рук с того самого дня, как прибыли в Венецию. Все свое время он посвящал делам здешнего филиала банка Медичи. Вместе с Франческо Сассетти, управляющим, Лоренцо тщательно изучил коммерческие планы, позаботился о том, чтобы изменить или обновить шифровальные ключи, которые они использовали в переписке, и употребил все свои связи и влияние, дабы получить кредитов на четыре тысячи серебряных дукатов. И потому этот вечер ему хотелось провести в компании остроумных собеседников, с хорошим вином и, может, даже – почему бы и нет – обмениваясь пикантными репликами с какой-нибудь очаровательной незнакомкой. Невинные развлечения, ничего серьезного или слишком обязывающего. И уж конечно, в планы Лоренцо не входило попасть в неприятную историю. Ребекка увидела на столе бокалы с красным вином. Братья так увлеклись беседой, что даже не притронулись к нему. Она устала. Весь день провела в трудах и заботах, и сейчас от жажды пересохло в горле. Она была бы вовсе не против пригубить чего-нибудь крепкого. Поступать так, конечно, не следовало, но ведь все равно никто не заметит, если она отопьет немного вина из одного из бокалов; а если и заметит – ничего страшного, как-нибудь выкрутится. Ребекка, словно завороженная, не сводила глаз с рубинового цвета жидкости, налитой в изысканные хрустальные бокалы. Не выдержав, подошла к столу и взяла тот, что стоял ближе. Поднесла его ко рту. Сделала большой жадный глоток. Потом еще один, и еще. Вино в самом деле было изысканным. Вопреки правилам хорошего тона провела языком по губам – подумала, что все равно ее никто не видит: в доме никого, кроме нее, нет. Ощутила во рту бархатистый плотный вкус. Однако через несколько мгновений почувствовала в этой волшебной мелодии ароматов странную нотку: какой-то неприятный, резкий привкус, который, казалось, совершенно выбивался из стройной гармонии изысканного букета. Еще через несколько мгновений ей почудилось, как вокруг нее словно бы задрожал воздух, зашатались стены. Она почувствовала, что теряет равновесие. Начала беспорядочно махать руками; пытаясь удержаться на ногах, ухватилась за стол, накрытый скатертью из тончайшего фландрского льна. И, не выпуская ее из рук, рухнула на пол. Упавшие со стола бокалы и бутылка разлетелись на мелкие кусочки. Звук битого хрусталя зловещим эхом разнесся по комнате. На полу, оформленном венецианским терраццо, кровавой лужей разлилось кьянти. Ребекка пыталась подняться. Однако тело отказывалось слушаться, и из-за неловких движений она лишь порезала пальцы осколками хрусталя. Брызнула кровь, ее тонкие ручейки начали смешиваться с вином. Взор Ребекки стал затуманиваться, когда она услышала, как кто-то очень громко зовет ее. Вскинула руки, слово пытаясь защититься: поняла, что о ее проступке узнали. В ту же секунду ей показалось, будто что-то пожирает ей внутренности. Почувствовала жгучую, пронизывающую боль. Рот наполнился кровью, и она ощутила ее солоноватый вкус. Сглотнула. Ей почудилось – что-то плотное, твердое душит ее. Закашлялась, сплюнула. В очередной раз попробовала подняться, однако поняла, что не сможет этого сделать никогда. Кто-то приподнял ее, придерживая за плечи. Ребекка повернула голову, чтобы посмотреть, кто этот человек, – однако ей не удавалось разглядеть его черты: взор ее был замутнен, а любое даже самое пустяковое движение причиняло неописуемую боль. Не следовало прикасаться к вину, подумала она. Случившееся являлось справедливой карой за то, что она позволила себе непростительную вольность. Эта мысль причинила женщине такую боль, что у нее полились слезы. Она заплакала. Потому как первый раз в своей жизни ослушалась и… Сознание, что она умирает во лжи, с этим гадким чувством вины, делало эту минуту еще горше и страшнее. Однако было слишком поздно, и ничего более Ребекка поделать не могла. Потому как она умирала. В этом она была уверена. 35. Смерть в Венеции – Ребекка! – кричал, пытаясь привести ее в чувство, Козимо. Глаза женщины сделались стеклянными. Вокруг все было усыпано осколками стекла и хрусталя. Ребекка держалась руками за живот – будто что-то пожирало ее изнутри. Крепко, словно слепой, нащупавший знакомый предмет, вцепилась в подол платья руками. Из-за впившихся осколков стекла они были перепачканы кровью. Вино! Вино, которое прислала Джиневра! То, что они так и не выпили. Бутылка разлетелась на множество кусочков, та же участь постигла и бокалы муранского стекла. Созерцание усеянного крупными и мелкими осколками пола и разлившегося по нему рубинового цвета кьянти неизбежно привело Козимо к страшной догадке: – Яд! Он был потрясен. – Ребекка! – закричал снова. Повторил ее имя один, два, три раза. Однако женщина больше не отзывалась. Кровавая пена, выступившая на ее губах, потухшие глаза – все это говорило лучше тысячи слов. Козимо положил ее на диван. Потом ясно осознал, что произошло. И тотчас выбежал из дома, громко хлопнув за собой дверью. Лоренцо! Их хотели убить, его и Лоренцо! Альбицци не смирился с тем, что ему смягчили приговор, и послал наемных убийц сюда, в Венецию. Ринальдо не удалось добиться для Медичи смертной казни, и потому он решил лишить их жизни другим способом. Та гнусная парочка, – Козимо не помнил их имена. Те мужчина и женщина. Которых он видел на похоронах Никколо да Уццано. Судя по всему, подручные Альбицци шпионили за ними. И знали о них все. А они с братом поверили, что находятся в безопасности и что никто не отважится отправиться в Венецию с одной лишь целью – расправиться с ними. Однако в очередной раз ошиблись. Повели себя как парочка желторотых юнцов. Как можно быть такими наивными? Если бы с Лоренцо что-нибудь случилось, Козимо себе этого никогда бы не простил. Во мгновение ока он спустился по мраморной лестнице, одним прыжком пересек атриум и очутился у входа. Выскочил из палаццо, бросился к причалу. – Тони! – громко крикнул. – Тони! – Из-за тумана он кидался из стороны в сторону, словно пьяный. – В палаццо Гримани, скорее. – Мессер Козимо, я здесь. Козимо увидел на причале Тони. Бегом добрался до него и, не говоря ни слова, прыгнул в гондолу. – Мы должны торопиться! Мы должны торопиться! – повторял, точно сомнамбула, одолеваемый самым ужасным из кошмаров. Тони, хотя и не совсем понял, чем так встревожен хозяин, принялся без лишних вопросов грести. – Ребекка, мой Бог, Ребекка мертва, Тони! Кто-то отравил ее… вино… Вот это был праздник так праздник! Лоренцо находился на седьмом небе от счастья. Вереницы изысканных форм бокалов из муранского стекла, фландрские скатерти из тончайшего льна, зеркала в золоченых рамах, делавшие зал в сто крат просторнее, – дух захватывало от красоты. Он перевел взгляд на стены, покрытые изумительными гобеленами, изображающими сцены из классических мифов; их размеры и многообразие цветов – здесь присутствовали и морская палитра, от светло-голубого до глубокого индиго, и вся гамма красного, от пламенеющего алого и оранжевого до насыщенного пурпура, – поражали воображение. Свет от огромных люстр со множеством зажженных свечей отражался в зеркалах мириадами пляшущих огоньков, от удивительной игры которых Лоренцо не мог оторвать восхищенных глаз. Сверкающие монили [47] , украшения, причудливые диадемы, выполненные лучшими венецианскими ювелирами, – все это ошеломляло и завораживало. Дамы в роскошных нарядах, отделанных жемчугом и драгоценными камнями, со смелыми прическами и невероятных форм париками, казалось, являли собой квинтэссенцию соблазнительности. В этой чарующей, удивительной атмосфере Лоренцо беседовал с парой венецианских нобилей – друзей брата. Его забавляла идея скрывать свое лицо за маской. В Венеции искусство переодевания достигло невиданных высот, так что существовали даже целые мастерские, где изготавливали костюмы и маски. К тому же поданная в меру охлажденной и показавшаяся ему изысканным нектаром риболла джалла, немного опьянив, привела Лоренцо в приятное состояние легкости и беспечности. – Вы все-таки пришли, мой добрый друг, – произнес один из двух благородных мужей. – В Венеции вот уже несколько месяцев все только и говорят, что о вас и вашем брате. Я – Никколо Дандоло, состою на дипломатической службе в Светлейшей, – и, приподняв бауту, его собеседник открыл аристократичное лицо, на котором живыми огоньками светились черные проницательные глаза. – В самом деле? – спросил Лоренцо. Он сделал вид, что изумлен, хотя, конечно же, прекрасно сознавал, что присутствие Медичи не могло остаться незамеченным. И все же не понимал, как этот человек мог узнать его скрытое за баутой лицо. – Можете не сомневаться, – добавил другой. – Позвольте представиться, Людовико Мочениго, лейтенант войска Венецианской республики, – и тоже приподнял маску. – Вы наверняка задаетесь вопросом, как мы вас узнали, так знайте: здесь, в Венеции, даже у самых пустынных улочек есть глаза. И едва вы вышли из дома, нам уже сообщили о вашем приходе и о том, в каком костюме вы будете. Разумеется, все это делалось только лишь для вашей безопасности. Венеция кишит шпионами и наемными убийцами наихудшего сорта. Для меня большая честь познакомиться с вами, мессер Лоренцо. Я много слышал о вас и должен признаться, что нахожу случившееся с вами постыдным и отвратительным. Мне известно об изгнании. – Да уж, – приподняв в свою очередь маску, ответил Лоренцо, которому не удалось скрыть едва заметную тень, омрачившую, пусть даже на мгновение, его лицо. От Мочениго, должно быть, это не ускользнуло, потому как он тотчас поспешил добавить: – Однако я уверен, что оно продлится недолго. – Благодарю вас за участие и поддержку, кою вы выказываете, однако не стоит приукрашать действительность. Я принимаю ее со спокойствием. – Я в этом нисколько не сомневаюсь, – ответил Мочениго, – однако полагаю, что в сказанном мною есть и немалая доля правды. Наши осведомители докладывают: синьория Ринальдо дельи Альбицци подобна колоссу на глиняных ногах, который вот-вот рухнет. Не удивлюсь, ежели всего через каких-нибудь несколько месяцев вы вернетесь в ваш великолепный город триумфаторами. – Как это было бы прекрасно… – мечтательно произнес Лоренцо, на лице которого при мысли об этом заиграла улыбка. – Вы скучаете по Флоренции? – спросил Дандоло. – Бесконечно. – Могу себе представить. Это удивительный город. – Вы бывали там? – Да, мне случалось: служба обязывает. – Так ведь и связи между нашими республиками становятся все теснее и крепче, – желая подтвердить слова Дандоло, добавил Мочениго. – Ведь даже наши армии возглавляет один и тот же капитан. – Простите? – Вы правы, я не совсем ясно изъясняюсь. Просто именно в эти дни капитан флорентийского войска Эразмо да Нарни подал в отставку и прибыл в Венецианскую республику, дабы принять командование армией. И завтра ваш покорный слуга, – он коротко поклонился, – возвращается на службу. Потому сейчас предлагаю наслаждаться праздником и беззаботным весельем. – Вы имеете в виду Гаттамелату? – уточнил Дандоло. – Именно, – подтвердил Мочениго, – любопытное прозвище [48] . Ходят слухи, оно связано с его вкрадчивой, но в то же время жесткой манерой держаться – напоминающей кошачьи повадки, как утверждают некоторые. – Странная теория, – заметил Дандоло, – я слышал другое: что прозвище происходит от того, что у него геральдическая фигура на шлеме в виде кошки медового цвета. – Как бы то ни было, – решил положить конец обсуждению Мочениго, – важно, что о нем идет слава как о талантливом полководце. – Зеленые глаза Людовико в эту минуту азартно сверкнули. – Я нахожу Венецию потрясающей, – с чувством произнес Лоренцо, желая сменить тему беседы. – Сама идея города, полностью построенного на воде, кажется мне невероятной. К тому же торговля, а с ней и приток людей превратили этот город в такой пестрый котел культур, что он сделался колыбелью искусств, дающей жизнь самым удивительным творениям и идеям, которые привносит с собой смешение знаний и опыта. – Да. Думаю, что у наших городов действительно много общего. И в том, что связи между ними укрепляются, большая заслуга Медичи. Я слышал, что в эти дни в Падуе останавливался Донателло, – поддержал разговор Дандоло. – Еще один удивительный город… Жаль, что здесь нет моего брата: он тонкий ценитель искусств и лучше разбирается во всем, что касается скульптуры и живописи. Козимо кое-что забыл и… – Однако же он прибудет, не правда ли? – Разумеется. Пока они любезно и непринужденно беседовали, Лоренцо обратил внимание на приблизившуюся к ним даму, которая смотрела на него кокетливо и загадочно. – Вы желаете провести весь вечер, беседуя с этими достойнейшими синьорами, или предпочитаете нечто более занимательное? – обратилась она к нему. Произнесенные с легкой хрипотцой слова звучали многообещающе. Лоренцо несколько удивила откровенность вопроса, однако то, что в нем заключалось, безусловно, показалось ему очень заманчивым. – О-о, – воскликнул Мочениго, – конечно же, мы ни в коем случае не хотели бы лишать вас подобного удовольствия. – И с этими словами он подал знак Дандоло, который тотчас растворился среди гостей. – Удачи, друг мой, готов поклясться, вам удалось произвести впечатление на самую привлекательную женщину на этом празднике. 36. Дама с волосами цвета красного дерева – Вы самый востребованный кавалер на этом празднике, – продолжила дама в восхитительном наряде цвета аквамарина. Лоренцо чувствовал себя совершенно ослепленным столь блистательной красотой, чему немало способствовало и подарившее состояние поразительной легкости действие винных паров. Потому неудивительно, что прекрасная незнакомка целиком завладела его мыслями и желаниями. Ее необыкновенные глаза цвета ночного леса, залитого бледным светом луны, лучились особым блеском. На мгновение Лоренцо почудилось, что ему доводилось видеть ее прежде, однако потом, словно пытаясь избавиться от наваждения, он тряхнул головой: никак не мог вспомнить и решил, что спутал ее с кем-то. Подумал, что вряд ли забыл бы такую женщину, как эта. – Вовсе нет, мадонна, я весь ваш, – поспешил он сказать. – Вы изволите шутить со мной? – спросила она, очаровательно надув прекрасные губки и хлопнув длинными густыми ресницами, таившими в себе притягательность и порочность. – Да разве бы я посмел? – воскликнул Лоренцо с горячностью. – Только безумец отважился бы на такое. Ваша красота затмевает свет солнца. Прекрасная дама не смогла сдержать обезоруживающей улыбки. – Вы слишком великодушны. – Вовсе нет. Разве все венецианские дамы так же прекрасны, как вы? Я так не думаю. – Даже не знаю, однако же Венеция и правда пронизана волшебством, а ее жительницы известны своей способностью околдовывать мужчин. Я всего лишь по мере сил пытаюсь овладеть этим искусством. – Могу ли я узнать имя женщины, что дарует миру столько красоты? Лаура поднесла палец ко рту. – Только если сумеете сохранить тайну, – прошептала. – Клянусь. – Вы уверены в этом? – Так же, как и в том, что в груди моей бьется сердце. Прошу вас, скажите мне его. – Здесь слишком многолюдно, отойдем в более уединенное место. И, громко шурша подолом платья, незнакомка решительно направилась в другой зал. В ее осанке и манерах было что-то настолько царственное, что Лоренцо ничего не оставалось, как последовать за ней. Она, казалось, с легкостью ориентировалась во дворце. Двигалась уверенно и старалась держаться подальше от докучливых гостей, ограничиваясь лишь тем, что время от времени бросала на них быстрый взгляд зеленых блестящих глаз из-под моретты. Миновав пару дивных, с пышным убранством залов, где подавали изысканные кушанья и утонченные вина, прекрасная незнакомка устремилась к широкой, ведущей наверх лестнице. Не останавливаясь, проследовала по ней. Поднявшись на второй этаж, повернула направо, прошла по длинному коридору, потом открыла находившуюся справа дверь. Они оказались в помещении, которое, по всей видимости, являлось библиотекой. Лоренцо закрыл за собой дверь. Вдоль стен стояли искусной работы шкафы из редких пород дерева. На их полках расположились настоящие сокровища: бесценные классические манускрипты на греческом и латыни – свидетельства безграничной любви к тому, что являлось предметом исследования гуманистов. В семье Гримани, судя по всему, питали необычайную страсть к литературе и философии. – Поразительно, не правда ли? – прекрасная незнакомка точно прочла мысли Лоренцо. Она оперлась на резной деревянный секретер с богато украшенной фризами и инкрустациями столешницей. Слегка наклонилась вперед, учащенно задышала: грудь в глубоком вырезе ее платья вздымалась и опускалась, притягивая к себе, точно магический кристалл, взгляд Лоренцо. – Вы лишились дара речи, мессер? – она настойчиво потребовала ответа. – Н-нет, что вы, – в замешательстве произнес он. Однако в действительности то, что Лоренцо испытывал, не имело ничего общего со словами, которые он произносил. Потому как, хотя младший Медичи и старался выглядеть уверенным, его не покидало ощущение, что он угодил в ловко расставленную ловушку: винные пары улетучились, и он, сам не понимая, как так получилось, обнаружил себя в этой комнате наедине с незнакомкой. Внезапно Лоренцо осознал, что ввязался в игру, рискующую зайти слишком далеко. К тому же прекрасная дама явно не желала отступать. – Могу я попросить вас об одолжении? – Разумеется. – Вам не составит труда подойти поближе? Или вы боитесь меня? Лоренцо, молча и почти не отдавая себе в том отчета, приблизился к даме с рыжими волосами: от нее исходила такая непреклонная властность, что ей невозможно было противиться. – Ой… – вскрикнула она, увидев, как золотой браслет, мгновение назад украшавший ее запястье, соскользнул на пол. Лоренцо наклонился, чтобы поднять упавшее на шелковистый восточный ковер украшение. Прекрасная незнакомка сняла маску. Достала спрятанный в корсете кинжал. Воспользовавшись тем, что Лоренцо не мог ее видеть и уж точно не ожидал подобного поворота, замахнулась, готовясь вонзить его в спину младшему Медичи. Однако в то мгновение, когда она собралась нанести смертельный удар, дверь библиотеки открылась. Козимо наконец появился на празднике. Сухо поприветствовал друзей и представителей местной власти: нельзя было терять времени. Следовало срочно найти брата. Кавалер Гримани не имел представления, где тот находится. Не знал этого и Якопо Трон, авогадор [49] , который тоже присутствовал на празднике. Расспросы увенчались успехом, лишь когда старший Медичи встретил Людовико Мочениго: тот смог указать, куда направился Лоренцо, и вызвался даже проводить. Мочениго сказал, что видел, как Лоренцо последовал за необычайно привлекательной незнакомкой с копной волос цвета красного дерева на второй этаж. – О да, если бы вы соблаговолили сопроводить меня, я был бы чрезвычайно признателен, – ответил на его предложение Козимо. – Боюсь, его жизни угрожает опасность. Людовико кивнул. Подозвал пару переодетых блюстителей порядка, которые, смешавшись с гостями, следили за безопасностью, – и все вместе, не теряя времени, они проследовали к ведущей на второй этаж лестнице. Спешно поднялись по ступеням. После того, что случилось с Ребеккой, Козимо не поставил бы даже дырявого флорина на то, что найдет брата живым. Эта мысль терзала его с той самой минуты, когда на его руках умерла в страшных муках служанка. Поднявшись на второй этаж, они очутились в большом пустом салоне, от которого расходились два коридора. Мужчины разделились. Два стражника отправились по тому, что уходил налево. Козимо и Людовико пошли направо и вскоре очутились перед дверью библиотеки. Возле нее, охраняя вход, стоял человек. Козимо сразу узнал его: это был тот проклятый швейцарский наемник! Тот, которого он видел раньше в церкви Санта-Лючия деи Маньоли на похоронах Никколо да Уццано! – Эй вы, – вскричал он, – где мой брат? Вместо ответа Райнхардт Шварц выхватил шпагу и кинжал и приготовился к защите. – С ним разберусь я, – обратился к нему Людовико Мочениго, – а вы постарайтесь войти и помочь вашему брату. С этими словами лейтенант достал из ножен шпагу и кинжал и крикнул швейцарцу: – Защищайтесь, мессер! Потом, повернувшись в направлении коридора, откуда возвращались два блюстителя порядка, позвал: – Стража, ко мне! И в то время, пока Мочениго и Шварц обменивались первыми ударами, а их скрестившиеся клинки издавали зловещий скрежет, Козимо крутил ручку, пытаясь открыть дверь в библиотеку, однако та не поддавалась. Тогда, навалившись всем телом, старший Медичи выдавил ее плечом и влетел в помещение. Картина, открывшаяся его взгляду, навсегда отпечаталась в его памяти. Он увидел, как брат, нагнувшись, подбирает что-то с пола. А над ним с кинжалом в руке нависла невероятной красоты женщина: она замахнулась и вот-вот поразит ничего не подозревающего Лоренцо, Времени на раздумья у Козимо не оставалось. Он закричал что было сил и, выхватив из ножен кинжал, который с некоторых пор носил с собой, бросился к брату: – Лоренцо! Лоренцо!!! Этот крик, должно быть, возымел какое-то действие, потому как женщина, растерявшись, перевела взгляд на него. На долю секунды замерла в нерешительности, однако этого хватило, чтобы, когда она нанесла удар, Лоренцо, следуя инстинкту, успел – пусть и неуклюже – откатиться в сторону. Ранения избежать не удалось, однако из-за замешательства дамы с волосами цвета красного дерева лезвие стилета лишь слегка задело его. Кинжал без труда разрезал фарсетто, словно это была не прочная ткань, а масло, и расчертил на теле карминного цвета арку. Лоренцо вскрикнул. Козимо, выставив перед собой кинжал, шагнул к женщине. Вгляделся внимательно в ее лицо: было в ней что-то знакомое, даже если сразу он не смог бы сказать, что именно. Глаза, эти зеленые с лихорадочным блеском глаза, где он их видел? Волосы, волосы были другими… Однако сейчас, присмотревшись как следует, Козимо сообразил, что на ней парик… В эту секунду он понял… Проклятая парфюмерша! Как ее звали? Он не помнил, однако то, что она, словно злой гений, преследовала их уже очень, даже слишком давно, казалось совершенно очевидным! Лаура Риччи! Вот как ее зовут… Козимо не понимал, чем они ей так досадили, знал лишь, что она состоит на службе у Альбицци. По крайней мере, это не вызывало сомнений. Глаза ее пылали ненавистью. – Будьте вы прокляты! – презрительно бросила она Козимо. – Я прикончу вас, как собаку. – И с этими словами занесла над собой описавший в воздухе смертельную дугу кинжал. Однако Козимо оказался проворнее. Отскочил в сторону, левой рукой перехватил запястье, в котором Лаура держала стилет. Сдавил его так сильно, как только смог, а правую руку, в которой сверкало лезвие, поднес к ее лицу. Прекрасные пальчики разжались и выронили миниатюрный кинжал, который с глухим стуком упал на пол. Лоренцо тем временем поднялся. Одну руку он прижимал к плечу: между пальцами проступила кровь. Поднял стилет. – Хватит! – закричал Козимо. – Остановитесь! Или, клянусь всеми святыми, я навсегда испорчу ваше прекрасное личико. – Ну так делайте же, – произнесла она сиплым, пропитанным ядом голосом, ощетинившись, словно дикий зверь. – Разве это не то, чем занимаетесь вы, Медичи? Портите всё и всегда! Вы мне глубоко отвратительны, мессер! Козимо не понимал, что происходит. Смотрел на Лауру недоуменно, однако не без восхищения. Эта женщина ослепительно хороша. Однако не следовало поддаваться ее чарам. Только что она пыталась убить его брата. – Мерзавка, – возмутился Лоренцо, – ты следуешь за нами по пятам с того самого дня, как умер наш отец. За дверью послышались грохот и звон разбившегося стекла. – Какого дьявола там происходит? – спросил Лоренцо. – Не имею представления, – ответил Козимо. Спустя мгновение в библиотеку вошел Людовико Мочениго, лейтенант венецианской армии. На щеке у него виднелась свежая царапина. Лаура не смогла сдержать торжествующей, злорадной ухмылки. Ее зеленые глаза удовлетворенно и кровожадно сверкали. – О, мой господин, вижу, Шварц не оставил вас без подарка. Людовико не понял. – Кто вы, мадонна? – Несмотря на парик, могу с уверенностью сказать, что перед нами Лаура Риччи, шпионка, состоящая на службе у Ринальдо дельи Альбицци, – ответил за нее Козимо, в голосе которого слышалась усталость. – О-о! – только и смог воскликнуть изумленный Людовико. – И я почти уверен, что на ее совести смерть Ребекки, нашей служанки! Признайтесь, это вы распорядились отправить нам отравленное вино, не правда ли? – Отравленное вино? – потрясенно переспросил Лоренцо. – Именно так. И если бы мне не пришлось вернуться домой, мы бы этого даже не узнали… Да что там, только благодаря чуду мы едва не расстались с жизнью. – Потом обратился к Лауре: – Вам нечего сказать, мадонна? – У вас нет никаких доказательств, – бросила она таким тоном, что слова звучали как оскорбление. – Что ж, это решит Совет Десяти! Мадонна, вы арестованы! – объявил Людовико Мочениго. – Я лично удостоверюсь, что вас передали в руки правосудия и бросили в Поцци [50] в палаццо Дукале. – А тот человек? Что с ним? – спросил Козимо, имея в виду Шварца. – Этот дьявол… – не сдержался Мочениго, – он убил одного стражника, ранил второго, да и мне оставил отметину. Потом выпрыгнул в окно. Более он не причинит нам беспокойств. – Это вы так полагаете, – с пугающей улыбкой произнесла Лаура. – Перед тем как он с высоты тридцати локтей полетел в канал, я позаботился всадить ему в грудь шпагу. И потому, коли он еще не умер от потери крови, то наверняка замерз в холодной лагуне. По лицу Лауры пробежала тень, однако потом в ее глазах вновь появился этот странный и тревожный лунный свет. – Хотите верьте, хотите нет, в этой или другой жизни, но вы мне дорого за все заплатите. – В ее голосе звучала угроза. – Сомневаюсь, – поставил точку Мочениго, – из тюрьмы в палаццо Дукале не возвращаются. Сентябрь 1434 37. Площадь Сан-Пулинари Ринальдо дожидался его. Ситуация стремительно приближалась к развязке. Удивительным образом изгнание отнюдь не причинило вреда Козимо, а даже обернулось ему на пользу, думал Палла Строцци, направляясь легкой рысью во главе небольшого отряда к площади Сан-Пулинари. Он решил не брать с собой много людей, потому как вовсе не намеревался вступать в бой. Хотел выйти из всего этого с наименьшими потерями. Против них плебеи. Против них пополаны. Даже папа Евгений IV, который в эти дни находился не в Риме, а в базилике Санта-Мария-Новелла, не поддерживает их и сделал все, чтобы предотвратить грядущую катастрофу. А их заклятый враг Козимо Медичи тем временем в полном спокойствии и комфорте живет в Венеции и чувствует себя много лучше прежнего. Говорили, что его принимал у себя сам дож Франческо Фоскари и что старший Медичи проводит дни в ученых беседах об искусстве и философии, а его брат Лоренцо значительно расширил финансовую сеть важного для банка венецианского филиала. В общем, имелись все основания утверждать, что его, Ринальдо и их союзников правление закончилось полным провалом. Им не удалось удержать власть: даже если на короткое время у них получилось ее захватить, все равно победа оказалась такой эфемерной и шаткой, что лучше бы они не одерживали ее вовсе. Потому как сейчас они самым жестоким и разрушительным для себя образом падали с головокружительной высоты властной пирамиды; ежели быть точным – они летели в бездну алчности и сокрушительного поражения; и Палла, не являвшийся новичком на политическом поприще, слишком хорошо понимал, что это станет началом конца. Потому в этот холодный осенний день им с Ринальдо придется взять в руки оружие и рисковать жизнью. Палла подумал, что они ошиблись во всем. Что, ослепленные ненавистью и злобой Ринальдо, не смогли понять самую очевидную истину: без денег Медичи Флоренция погрузится в нищету. Так и случилось: война с Луккой, последние отголоски чумы, политика силы и устрашения Альбицци – казалось, что разгневанные небеса наслали на город все казни египетские. И сейчас Палла хотел одного: держаться как можно дальше от неминуемой катастрофы, которая угрожала увлечь за собой в пропасть и его. Франческо Филельфо, чьи речи гремели в университете с кафедры греческого и латинского красноречия, верно говорил: следовало приговорить Козимо к смерти. Потому как чем более утверждалась их с Альбицци партия, тем, казалось, сильнее Козимо делался в глазах всего мира. Их осуждала Венеция, осуждала Франция Карла VII, даже Генрих VI, король Англии, и тот выразил неодобрение. Не говоря уже о папе! Они умудрились настроить против себя весь цивилизованный мир. Бездари, сборище ни на что не годных бездарей, вот кто они! Добравшись до площади, Палла сразу заметил Ринальдо и его людей: их силуэты темнели в легкой утренней дымке. Альбицци был одет в темно-серый фарсетто и длинную, отделанную мехом лиловую накидку. Длинные сапоги доходили ему до колен, а на поясе позвякивали шпага и кинжал. Парадный военный наряд завершал бархатный берет. Однако все это ничего не меняло: переодеться солдатом не значит быть им на самом деле. А когда пытаешься выдать себя за того, кем не являешься, – возможен лишь один исход: поражение. Ринальдо обманывал себя, полагая, что все еще в силах исправить положение, однако было слишком поздно. Палла кивнул соратнику. Сделал знак сопровождавшим следовать за ним и направил своего коня к Альбицци. Копыта лошадей громко стучали по брусчатке площади Сан-Пулинари. Завывал холодный ветер, и всадники в полном боевом облачении походили на дьяволов в ожидании схватки с врагом. – Наконец-то, прибыл, – недовольно начал Ринальдо. – Заставляешь себя ждать, тебе не кажется? Родольфо Перуцци и Никколо Барбадоро уже здесь, – продолжил он, указывая в сторону. – Джованни Гвиччардини так и не появился. Горько признать, однако я вижу, что и ты сегодня не готов сражаться! Вот, стало быть, чего стоят твои обещания? – бросил он ядовито и возмущенно, видя небольшое число солдат, сопровождавших Паллу. – Какое разочарование, друг мой! Ты заслуживаешь самого глубочайшего презрения! – вынес вердикт Ринальдо дельи Альбицци. – Я могу понять твой гнев… – начал Палла, однако не успел закончить фразу. – Молчи! Ты уже порядком разглагольствовал. Я предупреждал вас, что с Медичи следовало покончить. Однако ты и этот трусливый Бернардо Гваданьи, который – как и гласит его имя [51] – набил карманы моими деньгами, а потом и деньгами Козимо, решили отправить его в ссылку. И я совершил ошибку, пойдя у вас на поводу, когда должен бы был перерезать всем Медичи глотки! Ты же троекратно предал меня: первый раз, когда попросил изгнания для Козимо, второй – не пожелав согласиться, когда я предлагал убить его, и третий – сейчас, когда отказываешься взяться за оружие и выступить со мной! Палла Строцци покачал головой. – Ты не понимаешь, Ринальдо… – Тут и понимать нечего, – отрезал Альбицци. – Ты все время только и делал, что сотрясал воздух пустой болтовней, а я, идиот, зачем-то прислушивался к тебе. Можешь возвращаться домой и забиться в угол, обойдемся без тебя. И молись, чтобы я не выиграл сражение, потому как, ежели это случится, я сам отрублю тебе голову и насажу ее на копье. Палла Строцци понял, что продолжать разговор не имеет смысла. А потому развернул коня и вместе со своими солдатами отправился туда, откуда пришел. Выглядел отъезд Паллы довольно жалко. Потому как всем было ясно, что, независимо от того, каким будет исход сражения, он уже проиграл. И Ринальдо ему это припомнит. Он так устал от Строцци, от его пустых обещаний, от его баталий на бумаге, от его вечной нерешительности, что почувствовал даже облегчение. Куда как надежнее не иметь дел с тем, кто на словах с тобой, а на деле поступает совершенно иначе! Лучше уж сплотить ряды и отправиться испытать судьбу пусть хоть и с малым числом друзей, зато верных. Ринальдо дельи Альбицци издал боевой клич. Всадники подняли пики и алебарды: отряд был вооружен до зубов и сейчас им не терпелось проверить, смогут ли противостоять их клинкам защитники палаццо делла Синьория. – Так пусть говорит оружие! – воскликнул Ринальдо. – Слишком долго оно молчало! Услышав эти слова, всадники, словно состоящий из стальных доспехов и кожаных пластин бурный поток, устремились к палаццо делла Синьория. Двигались они, точно стая голодных волков в поисках добычи, направив коней прямо ко входу во дворец. Казалось, ничто не сможет их остановить и утолить страстную жажду крови. А потом случилось то, чего никто не ожидал. На полном скаку всадники из отряда Ринальдо вдруг натянули поводья и встали как вкопанные: то, что открылось их взорам, заставило их оцепенеть. С башни Торре-ди-Арнольфо-ди-Камбио и из-за мерлонов палаццо делла Синьория в их сторону, словно черный ураган, летело несметное число стрел. Солдаты увидели, как этот смертоносный вихрь поднимается ввысь, к серому мрачному небу, услышали лихорадочный свист, однако слишком поздно сообразили, что оказались посреди площади и им негде укрыться. Лучшей мишени нельзя было и представить. Стрелы, выпущенные лучниками, которые охраняли Дворец синьории, обрушились на них, точно дождь из адских игл. Готовясь отразить удары железных наконечников, солдаты, в отчаянной попытке защититься, поднимали щиты. Но многие не успели сделать даже этого. Стрелы протыкали насквозь щиты и, находя только им ведомые секретные пути, вонзались в плоть. Некоторые из солдат держались за горло. Другие – кому острие вошло в лоб – застывшими глазами уставились на оперение наконечника. Ринальдо увидел, как кто-то из его людей, сметенных этой адской волной, прижимает руки к груди. Солдаты падали ничком на каменную брусчатку, а из-под их тел растекались кровавые лужи. Какого дьявола происходит? Неужели он потерял так много времени, что противная сторона успела организоваться и занять оборону в палаццо делла Синьория? Он не находил объяснения, однако то, что лучники, расположившиеся на Торре-ди-Арнольфо и в проходах за мерлонами на втором этаже, пускали без остановки стрелы, было реальностью. Вокруг падали его братья по оружию. Рядом просвистела стрела. Ринальдо едва успел нагнуться. Закричал. Однако площадь уже превратилась в бойню. Он был уверен, что с легкостью захватит палаццо делла Синьория, но не думал, что те, кто желал возвращения Козимо, организуются так скоро и действенно. – Солдаты, ко мне! – издал он клич, однако его люди отступали в попытке укрыться от этого шквала стрел, которые, точно гигантские гвозди, прибивали их – одного за другим – к булыжникам на площади. Ринальдо похолодел. Подобного сюрприза он никак не ожидал. А даже если бы и заподозрил что-то, не стал бы менять план, потому как одно дело – ожидать худшего, совсем другое – быть свидетелем того, как это происходит у тебя на глазах. Увидел устремившегося в его сторону Камбио Каппони: тот взмахнул руками и осел, пораженный стрелой. Стальной дождь лился еще и еще, пока его людям не удалось наконец убраться подальше от прицела лучников. Площадь, которая совсем еще недавно казалась пустынной, сейчас являла собой страшное зрелище: повсюду на брусчатке лежали трупы, агонизирующие солдаты и стрелы, море стрел. Рухнувшие лошади. Корчащиеся в муках и кричащие от боли раненые. Ринальдо все это время держался вдалеке от гущи сражения, вне досягаемости лучников: в конечном счете это и являлось целью – оставаться в тылу. Он вовсе не собирался погибнуть от шальной стрелы прежде, чем начать бой. Однако сейчас он понял, что совершил фатальную ошибку. И что сражение, которого так долго ждали, почти закончилось. Драматично для его людей. Уверившись в том, что захватить Дворец синьории не составит никакого труда, они позволили застигнуть себя врасплох. И на деле то, что представлялось триумфальным шествием, оказалось маршем смерти. Потому сейчас солдаты Республики смотрели на них с мерлонов дворца с вызовом и превосходством. И было отчего, учитывая то, что произошло. Какого дьявола он мог теперь поделать? Отправил своих людей на верную смерть, и тут ничего не попишешь. Никколо Барбадоро слез с коня. Руки его были перепачканы кровью. Кровью товарищей, просивших о помощи и умерших у него на руках. Сплюнул. Его конь, пуская пузыри белой пены, нетерпеливо бил копытом. – Тьфу, – презрительно произнес он, – и как мы теперь из всего этого выберемся? – Пойдем в атаку! – закричал Ринальдо. Слова выскочили у него непроизвольно и более походили на отчаянную попытку скрыть собственное бессилие и нежелание принять это. Однако, произнося их, он сам чувствовал, насколько безумно они звучат. Даже десятью атаками ему не удалось бы изменить исход ни на йоту. – Ты в своем уме? – вырвалось в ответ у Никколо Барбадоро. – Хочешь, чтоб нас всех поубивали, точно собак? И что это нам даст? Во имя чего? Во имя твоих ослепляющих разум амбиций, из-за которых мы уже всё потеряли? Я начинаю думать, что Палла Строцци был прав! Ринальдо собрался ответить, когда заметил, как с площади Синьории к ним приближается всадник. Он восседал на белом коне и держал руки поднятыми. – Они сдаются? – ошарашенно спросил Никколо Барбадоро. Ринальдо знаком велел ему замолчать. Он знал того, кто к ним направлялся: Джованни Вителлески, его близкий друг и один из самых уважаемых патриархов Флоренции. Как по мановению волшебной палочки дождь из стрел прекратился, а умудренный сединами всадник оказался наконец перед Ринальдо, Никколо и остальными. – Сын мой, – обращаясь к Альбицци, миролюбиво произнес Джованни, – пришел я к вам по поручению папы Евгения IV, которого, как вам известно, обстоятельства вынудили покинуть Рим и который нашел прибежище в Санта-Мария-Новелла. Ринальдо вопросительно посмотрел на него: не мог понять, куда клонит Джованни. – Слушаю вас, – коротко произнес он. – Что ж, вы видели, с каким пылом Флоренция сражается с вами, к тому же не секрет и то, что вы теряете союзников: Палла Строцци и Джованни Гвиччардини покинули вас. Потому сейчас я, как выразитель гласа жителей Республики, ставлю вас в известность, что папа Евгений IV был бы рад вступить от вашего имени в переговоры с палаццо делла Синьория, дабы обсудить достойные для вас условия, когда бы вы и Никколо Барбадоро не сочли за труд сложить оружие. Понтифик верит в вас и знает, что с вами поступили несправедливо, и все же полагает, что всем принесло бы больше пользы, ежели бы вы вместо того, чтоб сражаться с вашими же братьями, соблаговолили войти в палаццо делла Синьория для мирного обсуждения. Разумеется, решение принимать вам, однако ж послушайтесь меня: не думаю, что вам удастся с легкостью занять дворец, к тому же прежде, чем сие случится, вы потеряете еще людей. Вы этого желаете? Ринальдо посмотрел ему в глаза. Знал, что Джованни прав, да и солдаты, защищавшие резиденцию правительства, казалось, не собирались сдаваться. Задумался. А его люди, в глазах которых читался страх, смешанный с неизвестностью, вглядывались в его лицо. Альбицци понимал, что, приняв предложение папы, потеряет всякое уважение и доверие, а впрочем, учитывая катастрофический исход первой попытки взять палаццо, он их, может, уже более не заслуживал. Да и, с другой стороны, какие бы аргументы он ни приводил, на то, что сказал Джованни Вителлески, возразить нечего. Как ему удастся ворваться во дворец, если боевой дух его солдат пострадал раньше, чем поредели их ряды? И как он сможет уберечь людей от того, что, судя по всему, собирается стать бойней? Сказать, что их положение на поле боя невыгодное, – не сказать ничего: лучники, защищенные мерлонами, истребят его людей прежде, чем они успеют сделать несколько шагов. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: солдаты скорей расправятся с ним самим, чем вернутся под смертельный шквал стрел. Достаточно было посмотреть на лица вокруг. Разве что не найдется какой-нибудь выход. Однако, как ни ломал голову, Ринальдо никакого решения не находил: ни хорошим стратегом, ни отважным командиром он не являлся. Всегда был силен чужими шпагами; и вот сейчас эта его несостоятельность и показная удаль виделись еще более фатальными, потому как проявились внезапно и безжалостно и, казалось, вдруг пробудили его от всяких мечтаний о славе. Он тряхнул головой. Ему стоило неимоверных усилий признать свое полное поражение. Однако жизнь иногда не оставляет выбора. – Скажите папе Евгению IV, что я со всей серьезностью подумаю над его предложением, – наконец произнес он, – и в случае, коли решу последовать его совету, ожидаю от него гарантий безопасности для меня и моих людей. Высоко в небе светило бледное осеннее солнце; а Ринальдо так и стоял, размышляя над тем, как поступить. 38. Места меняются Мой обожаемый Козимо, прошел уже год с того дня, как ты покинул меня; время идет мучительно долго, и ожидание становится невыносимым. И все же, час возвращения близится, и сердце мое переполняют такие радость и любовь, каких я прежде не знала. Джованни Бенчи сообщил мне о последних событиях. Ринальдо дельи Альбицци не только не удалось захватить палаццо делла Синьория, но и пришлось согласиться – при содействии папы – увести своих людей. Однако те из нобилей, что не поддерживают его, воспользовавшись его нерешительностью, призвали народ на Совет и издали приказ о твоем незамедлительном возвращении во Флоренцию, а еще приговорили к ссылке Ринальдо дельи Альбицци, Родольфо Перуцци, Никколо Барбадоро и Паллу Строцци, а также всех рьяных сторонников их партии. Говорят, что Ринальдо попытался противиться, однако сие ни к чему не привело. Он обрушился на Евгения IV с обвинениями, потому как именно папа, сам того не осознавая, стал тому причиной. У Ринальдо конфисковали имущество и земли, коими он владел, а сам он, отправившись прочь из города, нашел прибежище в Анконе. Что бы там ни было, Республика ждет тебя, Козимо. Мы вернулись домой, на Виа Ларга, и я с нетерпением ожидаю мгновения, когда смогу обнять тебя. Мне так недостает тебя. Знаешь, я думаю, какой наряд выбрать в честь твоего возвращения: хочется поразить тебя. Говорят, что тебя провозгласят Pater patriae [52] . Время все расставляет на свои места: кто бы мог сказать, что изгнание укрепит твои позиции? А ведь именно так и случилось. Дорогой мой Козимо, я жду тебя, постарайся вернуться поскорее: Флоренция нуждается в тебе и требует твоего присутствия. И я вместе с ней. Навечно твоя, Контессина Козимо перечитал письмо и спрятал его в фарсетто, рядом с сердцем. Слова жены живительным бальзамом проливались на его душевные раны. Они остановились у родника, чтобы напоить коней и передохнуть: скакали несколько часов без остановки. Однако теперь пора было отправляться в путь. До Флоренции оставалось совсем немного, и, если они продолжат в прежнем темпе, скоро перед ними предстанет любимый город. Козимо вскочил в седло. Похлопал гнедого по холке, крепко сжал поводья и, пришпорив коня, пустил его галопом. За ним устремились Лоренцо, Джованни, Пьеро и вся их свита вместе с последовавшими за ними в изгнание нобилями. Пока они скакали, Козимо мысленно возвращался в Венецию, к друзьям, которых там оставил: Франческо Фоскари, лейтенант Людовико Мочениго, а благодаря ему, и Гаттамелата. Венеция, как и Франческо Сфорца, который жаждал получить власть в Миланском герцогстве, могут оказаться ценнейшими союзниками Флоренции. А значит, следует с пользой распорядиться этими благоприятными обстоятельствами и утвердить свою власть над Флоренцией, дабы потом возобновить связи с папой и Римом. Только тогда Козимо удастся принести мир и спокойствие в свой город, который иначе неизбежно потерпит поражение от Филиппо Марии Висконти, нынешнего герцога Миланского, который только и делает, что подстрекает против них Лукку. Однако теперь настало время мира или по меньшей мере возрождения. Что происходит с Санта-Мария дель Фьоре? Чем располагает город? Удалось ли справиться наконец с чумой? Вопросы роились в голове Козимо. Впредь следует быть осмотрительнее: не стоит недооценивать врагов; однако обзаводиться охраной он все же не собирался: не хотел позволять, чтобы случившееся за последний год отразилось на привычном укладе его жизни и тем паче укладе семьи. Козимо расправил плечи, с надеждой и уверенностью посмотрел вперед, а на губах его вновь заиграла улыбка: до самого горизонта раскинулись бескрайние, покрытые, словно позолотой, тяжелыми колосьями пшеницы флорентийские поля. Над головой простиралось, будто закрашенное одной краской – без единого пятнышка или облачка, – небо цвета лазури, такое глубокое и чистое, что при взгляде на него, замирало сердце; сияющее солнце заливало землю мягким светом, а воздух наполняли аромат свежескошенной травы и благоухание цветов. Козимо и Лоренцо пришпоривали коней: те, вздымая клубы пыли, неслись по дорогам, мчались через поля и луга, – и вот наконец вдалеке показалась Флоренция. Она предстала их взору внезапно и во всем своем величии: горделивая, окруженная высокими каменными стенами со множеством башен, и такая прекрасная, что онемел бы самый взыскательный из путешественников. По мере того как они приближались к городу, Козимо ощущал, как от волнения сжимается сердце. С годами ему становилось все труднее сдерживать в такие мгновения предательски подступающие слезы. Может, потому, что рядом не было любимой Контессины, или, может, из-за того, что всего год назад именно во Флоренции на его долю выпали тяжкие испытания, а может, дело было в том, что этот город еще не даровал Козимо высшую победу и будет ли он достоин ее, когда придет время. Или, может, глядя на знакомые очертания, он вспоминал отца и мать, которых так любил и которых уже не было на этом свете. Причин существовало великое множество, потому Козимо перестал изводить себя бесчисленными почему. И заплакал. И открыл для себя, что, как говорила мать, в слезах нет ничего постыдного – только сильный духом может позволить себе переживать: не важно, радоваться или грустить, и именно это делает человека человеком. Прошло уже несколько месяцев, однако Лаура знала: нужно запастись терпением. Камеру, конечно, приятным местом не назовешь, однако надзиратель, Марко Феррачин, хоть и выглядел суровым, на деле был с ней добр. И более того: его влекло к Лауре. Она знала это, была в этом уверена. Так же как и в том, что продолжит беседовать с ним. Понадобится время, но терять надежды не стоит. Вода камень точит, а ее умение ждать могло свернуть горы и подчинить себе время. Надо только набраться терпения. В ее жизни случались передряги и похуже; потому в очередной раз Лаура намеревалась сосредоточиться на единственной задаче – выжить. Ради этого она будет лгать, предавать, манипулировать. Эти отточенные за годы таланты никогда не изменяли ей, служили верой и правдой, в отличие от сильных мира сего, которые никогда даже не пытались ей помочь. Лаура так привыкла находиться среди худшей половины человечества – воров, предателей, убийц и приспособленцев, – что постепенно порок и склонность к преступлениям совершенно укоренились в ней, и даже при большом желании ей не удалось бы от них избавиться. В некотором смысле она не представляла, как это – жить обычной жизнью, и, возможно, выпади ей такой шанс, не пожелала бы этого. Слишком поздно менять себя. Ее душу искалечили, когда она была еще совсем ребенком. И на что ей сейчас рассчитывать? Попытаться стать порядочной, уважаемой женщиной? Этого никогда не случится. Никогда. И конечно, даже Шварц не придет, чтобы спасти ее. Она не думала, что он и впрямь погиб, – нет: просто знала, что должна выпутываться сама. Потому выбора у нее нет. Она должна соблазнить надзирателя. Ведь именно это ей лучше всего удавалось в жизни. Ее невеселые мысли прервал скрежет железа. Дверь открылась. И в камеру вошел Марко Феррачин. Позади него находился кто-то еще. Лаура не сразу поняла. Тюремщик был бледен как полотно и дрожал. В ту же секунду она увидела, как из его словно взорвавшейся груди показался стальной клинок, а хлынувшая фонтаном кровь залила все вокруг. Феррачин упал на колени и рухнул на землю. Человек, стоявший позади него, был закутан в широкий темный плащ с капюшоном и одет в форму стражников палаццо Дукале: золотые полосы на синих рукавах. Сапоги доходили ему до колен; грудь защищали стальные доспехи с изображением крылатого льва святого Марка – символа Светлейшей. Убийца надзирателя снял капюшон, и Лаура тотчас его узнала – голубые, леденящие душу глаза, густые светлые усы и копна рыжих волос не оставляли никаких сомнений. Райнхардт Шварц! Живой! И он пришел сюда за ней! – Ты здесь… – прошептала она, – ты жив… Ты пришел за мной? – Ее голос дрожал: она не верила в чудеса, тем более в такие. – Я готов умереть за тебя… mein Schatz. Лаура разрыдалась. Райнхардт, впервые со дня их знакомства, обнял ее. Она прижалась к нему, желая остановить это сладостное мгновение. – С-скажи мне, с-скажи мне… – прошептала. – Не сейчас, – ответил он, – нельзя терять время. Надень это, да побыстрей. Если нас увидят, нам конец. Достал спрятанный под накидкой сверток. Лаура положила его на служившие ей постелью нары, развернула: пара сапог, форма дворцовой стражи и накидка с капюшоном. – Коли удача от нас не отвернется, может, все и получится. Она быстро оделась. Собрала волосы и накинула капюшон, натянув его почти на глаза. – Проклятье, – выругался Райнхардт. – Что-то не так? – спросила она. – Даже в таком наряде… ты слишком красива. Лаура улыбнулась. Вытерла слезы. – Сейчас, – продолжил Райнхардт, наклонившись к Марко Феррачину, чтобы снять пристегнутую к его поясу связку ключей, – следуй за мной и постарайся держаться рядом. Говорить буду я, ты же не поднимай глаз. Будем надеяться, что мы никого не встретим. – А если все же это случится? – Это уже моя забота, mein Schatz. Сказав это, Райнхардт распахнул дверь камеры. Лаура последовала за ним. Они очутились в длинном коридоре. Бледные язычки пламени от зажженных факелов дрожали: их слабого света едва хватало, чтобы различать дорогу. Они двигались по тесному проходу, в который выходили многочисленные двери камер, расположенных в этом крыле дворца. Они находились в подвале палаццо Дукале. В тюрьме Поцци. Совсем рядом с водами Венецианской лагуны. Дошли до узкой лесенки, поднялись по ней и оказались на главном дворе. Стражники здесь несли службу по двое. Точно как Райнхардт с Лаурой. Пара стремительно направилась к воротам. Уверенная походка, быстрый шаг – словно им все нипочем. Они пересекли двор и уже находились в нескольких шагах от входных ворот, когда дорогу им преградили двое часовых. Шварц выступил вперед. – Что вы здесь делаете? – обратился к нему один из стражников. – Нас известили о прибытии груза, который велели досмотреть. – В самом деле? – Лейтенант венецианской армии Людовико Мочениго лично попросил меня об этом. – Вы в этом уверены? Имеется ли у вас письменный приказ? – Нет, подобного приказа у меня нет. Однако я не намереваюсь терпеть этот допрос лишь потому, что исполняю свой долг. Поэтому спрашиваю вас: желаете ли вы пройти с нами и убедиться лично? Лодка дожидается у причала, прямо за воротами. Шварц, не закончив говорить, направился к массивным дверям, пытаясь, насколько возможно, сократить расстояние, отделявшее их от свободы. Его судьба и судьба Лауры зависели от того, насколько убедительно ему удастся лгать. Конечно, он мог начать поединок, однако через каких-нибудь пару секунд ему пришлось бы сражаться с целым гарнизоном, не говоря о том, что понадобилось бы еще меньше времени, чтобы понять, кем является сопровождавшая его персона, едва с нее сняли бы капюшон. Потому Шварц предпочел продолжить игру, во всяком случае до тех пор, пока они не окажутся в поджидавшей их неподалеку лодке, которая увезла бы их в безопасное место. Он уверенно вышел за ворота Порта дель Фрументо. Рядом с ним, натянув на глаза капюшон, шагала Лаура. Стражники следовали за ними по пятам. Поднялись по мосткам, ведущим к молу; а уж оттуда забраться в поджидавшую их лодку для Шварца было детской шалостью. Лаура прыгнула за ним. Стражники сделали то же самое. Когда тот, что задавал вопросы, попытался открыть рот, Шварц решил, что следует его опередить. Потому оборвал слишком разговорчивого солдата, не дав тому сказать ни слова из тех, что вертелись у того на языке. – Изакко, – позвал он, хлопнув для убедительности в ладоши, – прошу тебя, покажи нам товары, которые велел проверить лейтенант венецианской армии Людовико Мочениго. Мужчина с черными глазами и орлиным носом, торговец-еврей, вышел им навстречу, держа в руках полотняный мешок. – Поглядим, – продолжил игру Шварц, сделав вид, что инспектирует содержимое. Потом, обратившись к стражникам, добавил: – Друзья мои, вы только поглядите, какая красота. Оба солдата, скорее поддавшись любопытству, нежели из усердия, пытаясь рассмотреть, что же находится в казавшемся по меньшей мере наполовину пустым мешке, потянулись к нему. Едва они наклонились, Шварц выхватил два спрятанных под накидкой кинжала и нанес двойной удар снизу, перерезав им горло. Лезвия сверкнули бесшумно и внезапно, и через мгновение послышались глухие клокочущие звуки. Колени у стражников подогнулись, однако Шварц заботливо подхватил их, не позволив упасть, и усадил рядом с собой, прислонив тела к борту лодки так, чтобы со стороны их положение выглядело естественным. Тем временем Изакко отвязал конец веревки и, взяв в руки весло, отталкивался от катапульт, стремясь поскорее отплыть от небольшого мола. На причале кто-то поднял фонарь. – Кто в лодке? – закричал он. – Гвардия Венецианской республики, – незамедлительно отозвался Шварц. – Сопровождаем этого торговца к Арсеналу. Он везет оружие для армии Светлейшей. – Доброго пути, – раздалось в ответ. После чего голоса затихли, и покой окружающей ночи не нарушался ни одним звуком, кроме мерных ударов весел и плеска воды в лагуне. Когда они отдалились от палаццо Дукале на достаточное расстояние, Райнхардт сбросил в воду тела убитых стражников. Фонарь на корме лодки осветил лицо Лауры, и Шварц увидел ее горящие страстью глаза. – Я люблю тебя, – произнесла она, – пусть даже не знаю, куда приведет меня это чувство. Она была прекрасна и исполнена решимости довериться ему. Шварц пристально посмотрел ей в глаза: знал, что там, куда они направлялись, их не ждали молочные реки и кисельные берега, однако это было единственной возможностью выжить. И он слишком дорожил Лаурой, чтобы скрывать эту суровую правду. – К несчастью, будущее, которое нас ожидает, полно неизвестности. Простишь ли ты меня когда-нибудь за это? – Лишь бы быть рядом с тобой, Райнхардт; я чувствую, что смогу преодолеть любые испытания. – Вот тебе мое слово. Однако обещать, что мне удастся защитить тебя от страданий и лишений, не в моей власти. – В моей жизни страдание и наслаждение давно слились воедино, без этого магического напитка я не мыслю своего существования. Не думаю, что смогла бы жить по-другому: вероятно, я даже не сумела бы оценить по достоинству прелестей безмятежной жизни. Шварц горько улыбнулся, размышляя о том, сколько правды было в ее словах, а еще о том, что и он согласился принять от жизни этот ядовитый кубок, отпивая из него каждый день положенный ему горький глоток – неизменную дозу яда, который со временем иссушил его душу. В очередной раз он поступил на службу к господину, в сравнении с которым предыдущий хозяин казался невинным агнцем, и сделал это потому, что в глубине души боялся, что выбора у него нет. – Какой же я трус… – пробормотал он, в то время как их лодка мерно качалась на черной глади воды. – Вот и нет, – возразила Лаура с такой твердостью, что он ощутил себя почти прощенным за все те низости, которые совершил. – Кто еще отважился бы освободить меня? – продолжила она, словно подчеркивая их нерасторжимую связь, их неписаный уговор двух любящих и проклятых душ. – Не знаю, – ответил Райнхардт, – однако ваше освобождение оплачено новым рабством, моя верная подруга: мы оба теперь являемся собственностью герцога Миланского. Ну вот, он это сказал, подумал Шварц. Это признание позволило ему хотя бы на мгновение почувствовать себя лучше. Лауру, казалось, его слова ничуть не взволновали. – Всего лишь? – спросила. – Вы и в самом деле полагаете, что этим меня можно испугать? – Вовсе нет, – поторопился заверить Шварц, – даже если этот человек – настоящий безумец. – Я в этом нисколько не сомневаюсь. Однако вам прекрасно известно: люди вроде нас именно в безумии черпают силы. Как я говорила, полагаю, что наслаждение и страдание являются самой сутью нашей жизни. Ее неизменными ингредиентами; и мы не способны от них отказаться, потому как отсутствие одного или другого отняло бы у нас энергию, необходимую для того, чтобы утолить наше нездоровое желание саморазрушения. Райнхардт замолчал, размышляя о том, насколько верны ее слова. Не произнеся ни слова, заключил Лауру в объятия и поцеловал. Ощутил ее мягкие бархатистые губы, вдыхая притаившуюся в них проклятую невинность. Сохранившаяся в ней вопреки всему чистота околдовывала его, делала зависимым от сошедшихся причудливым образом в этой женщине красоты и густой, глубокой тени, в которой она выбрала жить. Точно как он. Шварц долго не отрывал своих губ от ее, словно через них пытался прочесть ее душу. Скользнул взглядом по соблазнительному изгибу ее смуглой шеи, высоким скулам, очаровательной выемке на груди. Обнажил ей плечи, осыпая их поцелуями. Позволил себе забыться и раствориться в ней в надежде хотя бы на мгновение заглушить пожирающее его чувство вины. Удалось бы им обоим сбежать прямо сейчас? И куда потом податься? В лодке, под навесом, прятались люди герцога: они должны были сопровождать их и оказывать всяческое содействие, однако в то же время – если бы Шварц не сдержал данного слова – у них имелся приказ расправиться с ними. Губы швейцарца растянулись в горькой ухмылке. Став одним из людей Ринальдо дельи Альбицци, Райнхардт лишил себя возможности распоряжаться собой и своим будущим, что для наемного убийцы казалось особенно странным. Впрочем, вряд ли можно было сыскать более преданного человека, чем он. Скоро и Лаура поймет, как тяжело находиться на службе у Филиппо Марии Висконти, которому Ринальдо вверил свою жизнь и жизнь двух своих самых ценных людей: Райнхардта Шварца и Лауры Риччи. Он продал их, чтобы спастись от неминуемой смерти и хотя бы как-то устроить свое будущее. И теперь в этом смутном, состоящем из сомнений и неизвестности завтрашнем дне Альбицци теплились также надежды его и Лауры. Шварц покачал головой, размышляя о том, что его жизнь походит на сплошную череду мрачных и уродливых событий. От невеселых мыслей разрывалась голова, и потому он решил еще раз стряхнуть с себя это мучительное наваждение и забыться в объятиях Лауры. Рано или поздно ему придется рассказать ей все, однако в это мгновение он не находил в себе смелости хотя бы начать говорить. Сентябрь 1436 39. Филиппо Мария Висконти Его выводила из себя эта отвратительная манера Филиппо Марии Висконти смотреть на него. Герцог нежился в ванной из камня, размерами и формой больше напоминающей бассейн; его белая дряблая кожа просвечивала сквозь чистую воду. Альбицци показалось, что его вот-вот стошнит. Лишь невероятным усилием воли ему удалось сдержать себя. Как мог герцог Миланский довести себя до столь плачевного состояния? Он напоминал огромную свинью, которую решили вымыть перед забоем. А этот его слишком уж выступающий, даже уродливый лоб и шея – вся в розовых, нависающих одна на другую жирных складках!.. Куда катится мир! В то время как он, Ринальдо дельи Альбицци, лишенный состояния и покинутый всеми, вынужден находиться на чужбине, этот гигантский кусок сала держит в страхе Миланское герцогство и может распоряжаться по своему произволу людьми и оружием, способными изменить ход истории. Если, конечно, захочет. Филиппо Мария смотрел на опального Альбицци своими поросячьими глазками и насмехался над ним. А если разобраться, разве положение Ринальдо не являлось и в самом деле отчаянным? Он это прекрасно понимал, потому даже не заботился о том, чтобы скрывать свои намерения. Прошло более двух лет с того дня, как он, в попытке получить поддержку герцога, сбежал в Милан. Об этом было известно всем, включая этих фанатиков-флорентийцев, которые, говорят, поклялись – чего бы им это ни стоило – расправиться с ним. Обратившись к Висконти, понимал Ринальдо и то, что помощь герцога не будет бескорыстной: придется дать что-нибудь взамен. Ведь с отвратительной наружностью Филиппо Марии могли соперничать только его алчность и ум. И потому Ринальдо предложил ему свои главные и важнейшие богатства: оставшиеся у него деньги и людей, которые ценностью могли сравняться с золотом или даже, учитывая извращенную природу Висконти, превзойти его. Мании и сексуальные привычки герцога – его предпочтения распространялись не только на женщин, но и на мужчин – не являлись тайной. Об оргиях, которые устраивались в его апартаментах, ходили легенды, как, впрочем, и о приступах ярости, несомненно проявлявшихся уже в младенческом возрасте, порожденных неведомыми, должно быть переданными ему от далеких предков, страхами. Именно по этой причине Филиппо Мария нуждался в Райнхардте Шварце и Лауре Риччи. Отдавая их Висконти, Ринальдо понимал, что у него не остается более ничего, точно как у карточного игрока, потерявшего средства, а с ними и шансы; однако, с другой стороны, даже если бы он выждал немного или, что того хуже, не позволил бы ему забрать своих лучших людей, что бы он выиграл? Ничего! Потому тем более стоило попытаться поставить все на кон. Так он и сделал. Швейцарскому наемнику пришлось принять такое же решение, когда его хозяин впал в немилость. Раненый Шварц оказался в грязных водах венецианских каналов. И только благодаря вмешательству людей Ринальдо ему удалось спастись. Конечно, Райнхардт мог бы попытаться предложить свои услуги другому хозяину, однако после того, как он так долго кормился из рук опального Альбицци, найти желающего было не так-то просто. А будучи тяжело раненным – тем более. Потому, когда высланный из Флоренции Ринальдо нашел убежище в Милане, Шварц с радостью согласился помочь своему господину и отправиться служить Филиппо Марии Висконти. Выбор Ринальдо, безусловно, не являлся худшим из возможных, наоборот – это позволило ему, прихватив немного денег и горстку верных солдат, покинуть Трани. Шварц, разумеется, произвел сильное впечатление на герцога, который более всего на свете ценил виртуозное владение оружием. Особенно в нынешние времена: за последние два года Филиппо Марии пришлось вести войну на нескольких фронтах – за наследование престола Неаполитанского королевства, с Флорентийской республикой и Светлейшей. Отправившийся сражаться под знаменами с синим бисционом [53] Висконти Шварц сразу отличился на поле боя и нашел способ изыскать средства для вылазки в Венецию, дабы освободить Лауру. Миссия требовала расходов, и потому благородный герцог сыграл в разрешении щекотливого вопроса наиболее подобающую ему роль – ростовщика. За помощь, оказанную им в освобождении Лауры, Висконти поставил в качестве condicio sine qua non [54] , чтобы она стала одной из его фавориток. Ринальдо, конечно же, не поскупился на похвалы, описывая таланты Лауры в искусстве любви, составлении ароматов и приготовлении ядов. Эта невероятная смесь прелестей не могла не разжечь страсть и любопытство Филиппо Марии Висконти. Однако оказавшейся после побега из тюрьмы при дворе герцога Лауре, благодаря присущей ее натуре дьявольской изворотливости, постепенно удалось, употребив почти что кошачью хитрость, утвердиться в несколько иной, чем обычная фаворитка, роли. Она по-прежнему оставалась жрицей любви, однако теперь сделалась еще и придворной отравительницей, и гадалкой, к чьим советам, когда дело касалось важных вопросов, связанных с будущим, часто прибегал Филиппо Мария. Словом, Ринальдо был вынужден отдать герцогу Милана свои главные ценности, числом две, потому как больше предложить ему было нечего. И все же как Лаура, так и Шварц – оба выпутались из этой истории на редкость удачно. Даже если в некотором смысле и стали собственностью Висконти. В любом случае для них все закончилось намного лучше, чем для самого Ринальдо. В общем, в данный момент он, словно заточенный в темницу узник, находился здесь, во дворце герцога, и умолял того помочь ему в войне против Медичи. А прямо перед ним вальяжно и лениво плескался заплывший жиром Филиппо Мария, на лице которого при виде пришедшего с очередной просьбой Альбицци появилось нескрываемое отвращение. Ринальдо тряхнул головой. – Ваше превосходительство, – произнес он, почти проклиная про себя того, к кому обращался, – я тут на досуге размышлял о том, когда мы могли бы напасть на Флоренцию и Медичи, дабы привести наконец мой город под эгиду Миланского герцогства. Филиппо Мария, вытянув губы, плюнул водой. Пущенная им струя с шумом и бульканьем описала в воздухе дугу. Герцог не спешил. Он отдыхал после исполненного забот и трудов дня: стоило ли торопиться, чтобы ответить этому никчемному, потерявшему город изгнаннику? Висконти не испытывал к Альбицци ни малейшего уважения. Этот докучливый прилипала прибыл ко двору чуть ли не в одном платье, да еще и принялся клянчить у него одолжений. Согласен, он привез с собой немного золотых монет и был настолько снедаем ненавистью и завистью, что, предоставь ему герцог десяток кавалеристов и сотню пехотинцев, вероятно, мог бы даже сделать что-нибудь полезное для него. К примеру, попробовать подчинить ему Флоренцию. Без сомнений, ежели бы отряд наемников возглавил капитан его войска Никколо Пиччинино и этот разъяренный, жаждущий крови зверь, которого он нанял на службу именно благодаря Альбицци… Как его зовут? Филиппо Мария думал обо всем этом, нежась в теплой, ласкающей дряблую белую кожу воде… Как же хорошо; он с удовольствием оставался бы в ванне целый день, наблюдая за столбиками голубоватого пара, поднимающимися с поверхности воды… Как, будь он проклят, его зовут? Какое-то странное имя, швейцарское… Шварц! Точно! Да, если поставить этих двоих во главе отряда, то, возможно, даже этой бездари Альбицци удастся подчинить Флоренцию – этот город порока и разврата – власти Миланского герцогства. А Висконти бы это, бесспорно, не помешало. Он пару раз лениво зачерпнул воду. В общем, можно и не отвечать Ринальдо. Однако в конце концов Филиппо Мария решил проявить великодушие. – Дражайший Альбицци, – произнес он с рассеянным видом, – подумаю, что могу для вас сделать. В настоящее время главной моей заботой является Генуя. Республике не пришелся по вкусу мой союз с Альфонсо Арагонским, их давним врагом, и потому, как вам хорошо известно, ежели я не позабочусь о том, чтоб сровнять с землей Лигурию, дело кончится тем, что генуэзцы начнут хозяйничать у меня во дворце. На мое счастье, Никколо Пиччинино знает свое ремесло. – Все так, ваше превосходительство, однако же вы обещали… Святые небеса, этот человек в самом деле невыносим! Какого дьявола ему нужно? Гол как сокол. Ни людей, ни средств. Просит его, герцога Миланского, о помощи и собирается диктовать, когда и каким образом он должен ее предоставить? Мир, выходит, сошел с ума? Он-то уж точно не намеревался позволять, чтобы ему докучало это бесхребетное ничтожество. Однако какая неслыханная дерзость – настаивать в такой манере. У Филиппо Марии это не укладывалось в голове. Дунул раздраженно на воду. А не пошел бы он к дьяволу! Потом снисходительно улыбнулся. Стоит ли портить себе день из-за какого-то отчаявшегося надоедалы? А потому решил ответить как можно спокойнее: – Терпение, друг мой. Всему свое время! Разве вас здесь плохо принимают? Пусть только скажет, что чем-то недоволен! Пусть только попробует! Он заставит его пожалеть, что родился. – Ваше превосходительство, причина моей настойчивости вовсе не связана с этим. «Так-то! Не хватало еще, чтобы он по-другому ответил!» – подумал про себя Висконти. – Все же вы наверняка понимаете, как важно для меня вернуться во Флоренцию. «Какое занудство», – хотелось сказать герцогу. Альбицци только на это нытье и способен. Тогда тем более не следовало позволять вышвырнуть себя из своего города, разве нет? Назидательно покачал головой. – Дорогой мой Альбицци, я это прекрасно понимаю; так ведь и вы поймите, что славная мысль потерять власть в городе, который вы держали в руках, мне не принадлежала. Мой Бог, вам даже удалось избавиться от этих проклятых Медичи! И что же? Теперь вы здесь. – Филиппо Мария приблизился к краю большой каменной ванны, взялся дряблыми руками за бортик и попытался подняться, оттолкнувшись от дна. К его глубочайшему стыду, у него это не получилось. – Ах ты ж, дьявольское отродье! – вырвалось у него. – Что за адская ванна… Что вы стоите как вкопанный? – заорал он на Альбицци с искаженным от злости лицом. – Позовите этого идиота Гислиери и подайте мне руку, иначе я останусь мокнуть тут до завтра – чего вы ждете? Боже праведный, у меня вся кожа сморщилась! – Филиппо Мария с ужасом разглядывал свои руки. И как теперь быть, когда его пальцы в таком состоянии? На них страшно смотреть. Проклятье! Он слишком долго находился в воде. И все же было так приятно! Как же Альбицци хотелось утопить герцога в этой каменной ванне, однако он не мог себе этого позволить. Закашлялся, чтобы скрыть неловкость, и позвал Гислиери. Секретарь герцога по особым делам появился внезапно – длинный и тощий, как жердь, в тунике темно-синего цвета. – Быстрее! – гремел Ринальдо. – Позовите двух стражников: поможем его превосходительству выйти из воды. Гислиери не терял времени, и через мгновение стражники подхватили Филиппо Марию Висконти под руки и, приложив сверхчеловеческие усилия, подняли его над каменным бортиком. Там его уже дожидался Гислиери, приготовивший теплую мягкую простыню, в которую укутали герцога. Висконти сунул мокрые заплывшие жиром поросячьи ноги в уютные бархатные тапочки. Сплюнул, вложив в этот жест все свое нескрываемое отвращение. – Вы даже пальцем не пошевелили, Альбицци; а могли бы и сподобиться сделать это. В вашем положении следует вести себя скромнее: эта ваша манера ощущать себя выше всех, притом что вы не более чем изгнанник, вам не к лицу, друг мой. И вы еще желаете, чтобы я помог вам. Советую проявлять большее усердие в будущем, ежели вы действительно хотите заручиться моей поддержкой. Пока это все, что я имею сообщить вам. Расстояние, отделяющее вас от Флоренции, все еще велико, а вы с вашей идиотской спесью и высокомерием никоим образом его не сокращаете. Вы мне предоставили двух отличных слуг – это факт; однако, положа руку на сердце, вашей заслуги в том, что они совершили за эти два года, нет. Скажу больше: для меня остается загадкой, откуда прежде у вас могло взяться подобное чутье в выборе людей. – Ваше превосходительство… Я сразу же позвал… – Конечно, конечно, – прервал его герцог. Потом в очередной раз скривил оплывшее жиром лицо в отвратительной ухмылке. – Так вот, вместо того чтобы протянуть вам руку и помочь подняться на вершину власти, я сделаю то же, что сделали вы: поговорю с вашими слугами, которые, ко всему прочему, теперь принадлежат мне. Уверен, они прекрасно справятся с тем, чтобы воплотить в жизнь ваши интересы, которые, по чистой случайности, могли бы стать также и моими. Однако сделают они это так и тогда, когда прикажу я. А пока что мой вам совет: начните уже и вы серьезно пачкать руки, или, клянусь, я обеспечу вам место для принудительного пребывания в Милане до конца ваших дней. И, не говоря более ни слова, шаркая по полу толстыми ногами в теплых бархатных тапочках, укутанный в мягкую простыню герцог покинул комнату. Альбицци остался один перед большой каменной ванной, все еще наполненной водой. Некоторое время он пристально разглядывал перекошенное от злости лицо, которое смотрело на него из большого жидкого зеркала. Увидел, как глаза наполняются гневом, а рука сжимается в кулак с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Он был в отчаянии. И не в силах понять Висконти. Сколько еще ему придется унижаться для того, чтобы получить его поддержку? Ему, человеку, при одном упоминании имени которого – были времена – Флоренция начинала дрожать! Ему, который принадлежал к одному из самых знатных и влиятельных из когда-либо существовавших родов. Ему, который сровнял с землей Вольтерру, Лукку и многие другие города. Ему, который всего три года назад изгнал Медичи из палаццо делла Синьория. И вот теперь он находится здесь. Разглядывает свое отражение в воде, загаженной потом этой развращенной свиньи, которая еще и помыкает им. Как бы ему хотелось перерезать эту заплывшую жиром глотку! Однако где бы он потом нашел солдат, в которых нуждается, чтобы вернуться во Флоренцию? Нет, проклятье, нет, он не может себе этого позволить. И чем раньше это поймет, тем лучше для него. Он и его бессмысленная гордыня! Следовало забыть об этом своем бесполезном высокомерии, принять покаянный вид и подчиниться воле герцога ради великой цели – вернуть свой город. И это вовсе не казалось невозможным: с Пиччинино, Шварцем и еще по меньшей мере тысячью копий он мог совершить что угодно. И хотя Филиппо Мария насмехался над ним и открыто выражал свое презрение, правда заключалась в том, что и у него имелся интерес изменить статус-кво: Венеция и Флоренция сжимали Милан в смертельном объятии, и займи он, Ринальдо дельи Альбицци, самую высокую должность в палаццо делла Синьория, герцогу был бы обеспечен необходимый союз, дабы расширить и упрочить его гегемонию, избежав таким образом угрозы со стороны Светлейшей республики. И это не считая того, что Козимо Медичи вместе с Франческо Сфорца строил коварные планы, намереваясь отобрать у семьи Висконти герцогство. Ринальдо следовало вести себя хитрей. Сделать вид, что подчинился, и тем самым обеспечить себе возможность отыграться и вернуться во Флоренцию. И все-таки каким же сложным был этот план. Потерять власть, подумал он, оказалось намного тяжелее, нежели не иметь ее никогда. А уж смириться с этим и вовсе невыносимо. Сжал кулаки, – ногти впились в ладони, расцарапав их до крови. Потом, в тишине, при свете факелов, блики от которых дрожали на поверхности воды, Альбицци поклялся себе, что сделает все, что от него потребуется, дабы вернуть то, что у него отняли. И если понадобится стать на колени, чтобы вернуть себе власть, ну так что же – он сделает это без колебаний. Рано или поздно он возьмет реванш. 40. Купол закончен Строительство завершилось. Козимо никак не мог в это поверить, и все же они находились здесь, в соборе, для того чтобы наконец освятить творение рук дерзкого архитектора. Конечно, не хватало венчающей купол лантерны, однако собор Санта-Мария дель Фьоре был почти готов. Филиппо Брунеллески воплотил в жизнь кажущийся невыполнимым проект. Евгений IV готовился приступить к церемонии освящения. Козимо посмотрел вверх и почувствовал, как у него начинает кружиться голова. Вопросы, на которые он не находил ответа, множились, словно набирающий силу поток. Ему даже показалось на мгновение, что его разум потонул в пучине тревожных мыслей. Говорили, что Филиппо, чтобы ровно укладывать кирпичи, натягивал веревку, которая шла из центра купола к его внешним границам, и таким образом ее можно было перемещать на триста шестьдесят градусов вдоль постепенно обретающей форму благодаря умелым рукам мастеров-каменщиков конструкции. По мере того как купол рос, веревка делалась все короче и становилась главным инструментом, позволяющим определить верный угол наклона и точное положение новых рядов кирпичной кладки. И сие означало, что длина каната должна была составлять по меньшей мере сто сорок локтей, учитывая размеры купола. Козимо подумал, что сами небеса пожелали появления этого чуда архитектуры и что именно они направляли Брунеллески, а иначе как бы простым смертным удалось создать это выходящее за границы человеческих возможностей творение. Как Филиппо удалось сделать так, чтобы натяжение настолько длинной веревки не ослабело и она не растянулась, приведя тем самым к неверным углам наклона и размерам? Ее натерли воском? Или, может, Филиппо использовал одно из своих хитроумных устройств? И самое главное, как удалось Брунеллески закрепить ее в центре громадной конструкции? Понадобился бы деревянный столб высотой по меньшей мере в сто восемьдесят локтей, чтобы добраться до самого верха. Не говоря уже о необычных, самых разнообразных форм, кирпичах, которые пошли на строительство: квадратные, треугольные, в форме ласточкиного хвоста, с окантовкой, – и все выполнены так, чтобы войти один в другой, следуя линиям и изгибам восьмиугольной громадины. Ходили легенды по поводу того, что у Филиппо закончился пергамент, на котором он чертил эти причудливые формы, и ему пришлось делать наброски на листах, вырванных из купленных специально для этого древних манускриптов. Однако все эти вопросы Козимо были обречены остаться без ответов! Во всяком случае, их не стоило ожидать от великого зодчего, с которого Козимо не сводил пристального взгляда: казалось, на церемонии присутствует только тело Брунеллески, потому как на лице его читалось привычно отсутствующее выражение, что, без сомнений, являлось свидетельством того, сколь глубоко разум гения был поглощен грядущими дерзкими проектами и идеями. И все-таки, после Господа, именно Филиппо являлся несомненным героем этого дня. И тем не менее он казался обычным зрителем, подмастерьем, очутившимся здесь по случаю. Он даже секунды своего времени не потратил, чтобы хотя бы попытаться одеться подобающим образом: явился в поношенной казакке грубой кожи и забрызганной вином кальцабраке. Дикие, лихорадочно горящие глаза придавали зодчему сходство с обезумевшей птицей. От гладкой лысой головы отражался проникающий в собор свет. А непроизвольно растянувшийся в улыбке рот открывал на всеобщее обозрение черные гнилые зубы. Козимо так и не понял этого образа жизни зодчего. Да и кто бы смог это сделать? Казалось, что время, которое Брунеллески уделял заботе о себе и своем теле, находилось в обратной пропорции с тем, что он посвящал своим проектам и их воплощению. В общем, другими словами, на внешний вид просто не оставалось времени. Словно искусство поглощало все силы зодчего, включая те, что требовались на то, чтобы выбрать себе платье или умыть лицо. Козимо еще раз посмотрел вверх. Ему вспомнилась болтовня мастеров и плотников – если верить их рассказам, каменщики сотнями находили пытавшихся угнездиться в тесные промежутки между кирпичами голубей и дроздов, а потом бросали их в кастрюли и готовили прямо на строительных лесах, устроенных между внешним и внутренним куполом. По крайней мере, пока ловить птиц не запретили специальным указом по причине того, что работники падали с лесов и разбивались насмерть. В общем, блуждая обращенным кверху взглядом по величественному куполу, Козимо каждой клеточкой своего тела ощущал, из какой сложной и необъяснимой природы материй состояло это чудо. Именно такой эффект каждый раз производило на него созерцание этого, казалось бы, неподвластного руке простого смертного творения архитектуры. Контессина взяла Козимо за руку, точно догадалась о его мыслях, об этом сладостном блуждании, которое, казалось, вело его к диалогу со сверхъестественными силами. И в некотором смысле, подумал он, так оно и было. Солнечный свет, создавая удивительный эффект, проникал через восемь расположенных в барабане окон: их затянули полотном тончайшего льна, дабы помешать прохладному мартовскому ветру и дождю повредить внутреннюю отделку собора. С главного алтаря, который формой был призван напомнить верующим храм Гроба Господня, расположенного непосредственно под огромным куполом, улыбался избравший несколько лет назад Флоренцию своей резиденцией папа. Джанноццо Манетти только что закончил восхвалять величие купола, произнеся речь, написанную специально для этого случая и озаглавленную Oratio de secularibus et pontificalibus pompis [55] . Кардиналы зажгли свечи, которые стояли перед двенадцатью деревянными статуями апостолов, выполненными Филиппо Брунеллески. Едва двенадцать язычков пламени начали ритуальный танец в наполненном благоуханиями цветов и ладана воздухе, как понтифик кивком пригласил хор начать песнопения: Гийом Дюфаи, дабы отпраздновать долгожданное освящение собора, специально написал мотет Nuper rosarum flores [56] . Удивительно чистые голоса певчих, следуя музыкальному рисунку смелого произведения, летели ввысь, а папа Евгений IV начал расставлять на алтаре реликвии, среди них палец Иоанна Крестителя и мощи Зиновия Флорентийского – покровителя собора Санта-Мария дель Фьоре. Мотет продолжался, голоса певчих плыли, растекались между сводами, созданными Арнольфо ди Камбио [57] ; они переплетались в этих чудесных, так удивительно спроектированных пространствах. Козимо ощутил, как его любимый город наконец наполняется гармонией. Впервые, после бесконечно долгих ста сорока лет, под сводами и куполом своего главного собора Флоренция представлялась ему не раздираемой распрями, а единым целым, где мысли и устремленья всех горожан слились в волшебный, ласкающий душу и взор унисон. Взгляд Козимо на мгновение приковали к себе ослепительно-белые лилии – их грациозные короны первыми украсили центральный и боковые нефы и главный алтарь: казалось, они распустились раньше времени, будто сама природа, пожелавшая внести лепту в день триумфа и радости, дала на то свое молчаливое согласие. Козимо теперь мог с уверенностью смотреть в будущее: он являлся полноправным правителем города и находился под защитой папы, с которым ему удалось за последние два года построить крепкие и искренние отношения. Старший Медичи перевел взгляд на свою семью. Контессина в платье цвета слоновой кости была дивно хороша, впрочем, как и Джиневра и их сыновья. Наверное, это отметил и Лоренцо, не сводивший глаз с близких. Песнопения продолжались. Что-то необычайно прекрасное было в этой мелодии, завладевающей сердцем и разумом. Козимо позволил прекрасным звукам увлечь себя и закрыл глаза. Как бы ему хотелось уметь написать подобной красоты музыку, он бы даже, наверное, отдал все, чем распоряжался их банк, лишь бы только ему удалось составить такой мотет или, скажем, торжественную мессу! Он почувствовал, как душа его взмывает над нефами, устремляется к барабану, потом выше, к самой верхушке купола. Мысли витают в воздухе, а напряжение, страхи, заботы как по мановению волшебной палочки исчезают. Козимо взглянул на Джованни и улыбнулся. У него имелись грандиозные виды на сына. Конечно, он очень любил Пьеро, однако старший не имел той решимости и настойчивости, коей обладал брат. Младший старательно и прилежно учился и, будучи далек от того, чтобы терять время в пустых мечтаниях, извлекал пользу из полученных знаний и уже проявлял себя внимательным и рачительным казначеем. Козимо подумалось, что жажда действовать, свойственная Пьеро, на деле являлась ответом на доставшиеся ему от природы слабое здоровье и хрупкое телосложение, из-за чего тот, похоже, очень переживал. Откровенно говоря, Козимо не сомневался, что болезненность и худоба крайне удручали его старшего сына и что втайне он из-за этого страдал. И все же, несмотря на мрачный и склонный к меланхолии характер, Пьеро много путешествовал и проявлял необыкновенные способности к изучению языков – в этом ему не было равных. С другой стороны, Козимо следовало быть реалистом: он солгал бы себе, ежели допустил бы мысль, что самые большие свои надежды возлагает не на Джованни. Он намеревался вскорости поставить младшего во главе филиала банка в Ферраре. А со временем сын мог бы сделать себе карьеру в политике. Джованни хорош собой, силен, высок и строен. Обладает живым темпераментом, острым умом… Если разобраться, пожалуй, единственная его ахиллесова пята – склонность к излишествам. С другой стороны, сын очень и очень нравится окружающим. Девушки строят ему глазки. Для такого дня Джованни выбрал небесно-голубое фарсетто: цвет удивительно шел к его озорному лицу, с которого вызывающе и с хитринкой смотрели огромные лучистые глаза; коротко стриженные волосы аккуратно причесаны – весь облик младшего отпрыска являл собой воплощение живости ума и жажды жизни, и потому личность его притягивала к себе немало взглядов. В общем, Козимо наконец чувствовал себя уверенным, защищенным, любимым, будущее сулило ему радужные перспективы – чего еще желать? Но именно в это мгновение, когда Козимо, позволив себе увлечься мелодией, предавался мечтам, он вдруг понял, что никогда прежде его представления о реальности так далеко с ней не расходились. Потому как его взгляд, скользнувший по толпящимся позади людям, уцепился за что-то блистательное и в то же время порочное. Поначалу он не сумел бы сказать, что привлекло его внимание, хотя какую-то долю секунды совершенно отчетливо видел нечто прекрасное и мрачное, манящее и тревожное, испускающее из глубины нефа дьявольский свет. Когда Козимо удалось приглядеться получше, сомнений не осталось; он вмиг ощутил, как вся его уверенность и определенность рушится. Как карточный домик, выстроенный для господской потехи придворным шутом. Потому как рядом с главным входом в Дуомо он увидел – в этом не было никаких сомнений – прекрасное и ужасное лицо Лауры Риччи. На мгновение его словно парализовало. Словно какая-то невидимая сила привязала его к земле. Как это возможно? Он прекрасно помнил пришедшее некоторое время назад письмо Людовико Мочениго, где тот извещал о побеге этой проклятой женщины из тюрьмы палаццо Дукале. Однако Козимо никак не ожидал, что она появится здесь – так внезапно и к тому же во время освящения собора. Нет, наверняка это видение не что иное, как плод его затуманенного мечтаниями разума; никакого другого рационального объяснения не существовало. Охваченный каким-то почти горячечным предчувствием, Козимо шепнул на ухо брату: – Я скоро. Предупредив Лоренцо, он поднялся со скамьи, которую занимали Медичи, молча пересек неф и, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, добрался до главного входа, где он видел, или ему показалось, что видел, проклятую даму, связанную с Ринальдо дельи Альбицци. Однако там ее не оказалось. Конечно, Козимо не мог рассчитывать, что она будет его дожидаться. А с другой стороны, он и в самом деле видел ее или виной тому его больное воображение? А может, с ним сыграли злую шутку его потаенные страхи, в которых он не желал признаваться даже себе? Остановился. Еще раз обвел глазами всех, кто находился в соборе. Увидел бедняков, которые теснились на последних рядах скамей, тех, что оставались после распределения: самые первые предназначались для нобилей; те, что в центре, – жирным пополанам; за ними сидели тощие пополаны; и уже в самом конце – плебеи. Босые, в лохмотьях. Матери с изможденными лицами, прижимающие к себе, словно щенят, детей. И тем не менее в этом удручающем своей нищетой и бедностью зрелище было столько достоинства и благородства, что не могло не вызвать уважения и восхищения даже у самого циничного и безразличного из людей. Некоторых из бедняков Козимо знал: каждый день по мере сил пытался помочь им. Он посмотрел туда, где за широко распахнутыми дверьми собора толпились семьи менее удачливых плебеев: они не попали внутрь, однако не теряли надежды увидеть, как их жизнь озарит хотя бы искорка благословения папы, которое он раздавал во время освящения этого величественного дома Господня. Однако, сколько Козимо ни искал глазами, ему так и не удалось разрешить загадку. Возможно ли, что та проклятая дама ему только померещилась? Он перевел взгляд на площадь перед собором, туда, куда выходили распахнутые двери. Посмотрел на людей, которые толпились у выполненных в бронзе и покрытых золотом панелей работы Лоренцо Гиберти, украшающих Врата Рая восточного входа в баптистерий. И в этом море пребывающих в экстазе лиц с разинутыми от изумления ртами Козимо вдруг заметил зеленую вспышку кошачьих глаз. Ему показалось, что его ударили хлыстом по лицу. 41. В ожидании новой войны Четверо мужчин беседовали посреди поражающего монументальностью зала: высокие деревянные потолки, инкрустированные фризами с позолотой, жаровни, массивные серебряные канделябры, наполняющие пространство светом, стены, покрытые яркими гобеленами. Самый большой и заметный из них, на котором красовался герб Медичи – шесть красных шаров на золотом фоне, – находился в центре. Изысканную обстановку составляли искусной работы мебель, мраморные бюсты, а также множество подставок для оружия с алебардами и пиками. Четыре накрытых стола ломились от всевозможных яств и напитков: жаркое из ягненка и фазанов, паштет из дичи, сладости, сыры, фрукты, виноград, орехи, тортелли с красным картофелем, каштанами и местным пекорино, флорентийские креспелле с рикоттой и шпинатом. Слуг Козимо отпустил: не хотел, чтобы посторонние уши слышали то, что он и его гости собирались обсудить. – Я утверждаю, что мы идем к новой войне, в этом нет сомнений. Мало было Лукки, да и опыт с Вольтеррой уже забыт: Ринальдо дельи Альбицци жаждет схватки, жаждет ее более всех остальных. И ищет ее уже давно. А теперь еще эта женщина, которую видел Козимо! Венеция и Флоренция сблизились, и Милан решил помешать этому невыгодному для него союзу! Лоренцо негодовал: слова извергались из него, точно поток раскаленной лавы. Он устал от этой вечной неопределенности. От всех этих уверток, изгнаний – мер, которые никогда не разрешали проблемы на корню. Голос его звучал резко и гневно: казалось, вся досада и возмущение, накопившиеся за последние годы, вылились в эти утверждения. Безусловно, с того дня, как они вернулись из ссылки, ситуация решительным образом изменилась, однако сейчас подозрение, что Лаура Риччи шпионит за ними, вновь разожгло прежние страхи. Слишком хорошо они знали, на что способна эта женщина. Она и это исчадие ада Райнхардт Шварц: потому как там, где один из них, почти наверняка скрывается другой. – Если мы будем медлить и проявлять нерешительность, делу это никак не поможет, – продолжил он. – Флоренция ведет войну с Луккой уже десять лет, не получая при этом никакой выгоды. Никколо Пиччинино показал себя на голову выше всех своих противников: Никколо Фортебраччо, Гвидантонио да Монтефельтро. Даже Филиппо Брунеллески потерпел в войне с ним неудачу, затопив вместо города наши же войска. Я полагаю, что только вы, Франческо, сможете привести Флоренцию к победе. Сфорца пристально посмотрел в глаза Лоренцо. Младший Медичи говорил пылко и страстно, чем поразил его. Он так отличался от Козимо, который в эту минуту не сводил с капитана взгляда, словно намереваясь прочесть его мысли. Наблюдавший за беседой из угла зала лейтенант венецианской армии позволил себе кашлянуть. – Если разрешите, – вмешался он в беседу, – полагаю, что идея создания антигерцогской лиги является единственным возможным ответом на неуемные претензии Милана на сверхвласть. В конечном счете , rebus sic stantibus [58] , Филиппо Мария окажется взятым в кольцо: Венецией и Флоренцией с востока и юга, не говоря уже о Генуе – смертельном враге, которого он нажил после сговора с Арагоном, – с запада. И к тому же не является тайной, насколько вы близки с понтификом, – продолжил Людовико Мочениго, глядя на Козимо. – Если не ошибаюсь, именно в эти дни папа освятил собор Санта-Мария дель Фьоре? – Ничуть не ошибаетесь, – ответил Козимо. – Именно на этой церемонии я видел нашего заклятого врага в женском обличье. – Вы намекаете на Лауру Риччи? На женщину, которая сбежала из тюрьмы Поцци, воспользовавшись моим именем? – Не хотел напоминать вам об этом крайне огорчительном факте, однако да, я имел в виду именно ее. И нет никаких сомнений, что в настоящее время она находится на службе у Ринальдо дельи Альбицци и – согласно донесениям наших шпионов – является фавориткой Филиппо Мария Висконти, – объяснил Козимо. – Этот человек – безумец, – непроизвольно вырвалось у Франческо Сфорца. В его словах прозвучала какая-то фатальная нотка, словно он смирился с тем, что являлось неоспоримой очевидностью. – Пожалуй, вы правы, однако в его безумии есть определенный метод. И правда заключается в том, что сегодня он обыгрывает нас на всех фронтах, не говоря уже о недавней поддержке, предоставленной им Альфонсо Арагонскому в войне за престол Неаполитанского королевства, – настойчиво напомнил Лоренцо. – Поддержке, которая все же не помешала тому проиграть, – подвел черту Мочениго. – И следовательно, – произнес Сфорца, глядя на элегантного мужчину с небольшими усиками, который представлял Светлейшую республику, – как вы предлагаете поступить? – Буду с вами откровенен, капитан. Мы все знаем, что вас связывает с Миланом и с Филиппо Марией. Ни для кого не секрет, что несколько лет назад он предложил вам взять в жены свою дочь, Бьянку Марию, а в приданое к ней – свои владения в Кастеллаццо, Боско и Фругароло. Говорю это не потому, что позволяю себе вмешиваться в чужие дела, а дабы заметить, что самое важное сейчас, по моему скромному мнению, вести себя последовательно и честно. Правда состоит в том, что Висконти необходимо как можно скорее остановить. Прежде, чем станет слишком поздно. Ежели этому нашему союзу суждено состояться, то, учитывая входящие в него республики, ему было бы по силам добиться гегемонии на всем полуострове. На сей счет, полагаю, у вас нет никаких сомнений, или я ошибаюсь? – Вовсе нет, – ответил Сфорца. – Однако прежде всего, друг мой, – подчеркнул Козимо, – вам должно стремиться к тому, в чем вам до сих пор несправедливо отказывалось. Вы не упоминаете об этом, потому как вас словно бы пугает даже сама мысль произнести крамольные слова, и я понимаю вас; однако мне также известно, какие ловушки кроет в себе политика, и я не побоюсь отметить, что именно ваша фигура представляется мне, когда я думаю о Миланском герцогстве. Я уже говорил вам сие несколько лет назад и повторяю снова: когда и если вы пожелаете взять то, что принадлежит вам по праву, я и мой брат будем на вашей стороне. Лоренцо кивнул. – Друзья мои, – продолжил Козимо, – полагаю, пришло время прекратить междоусобные войны – только так мы сможем направить наше внимание и силы на достижение мира и созидание, потому как сии есть источник, питающий наше благоденствие и процветание. Сейчас… После изгнания Альбицци и Строцци, Флоренция наконец восстает из пепла: освящение собора Санта-Мария дель Фьоре является не чем иным, как первым шагом на пути, усеянном удивительными открытиями в науке, искусстве и познании мира. Однако, чтобы все это осуществить, должно наладить ситуацию и подчинить Лукку нашему господству. Капитан Сфорца лучше других знает, сколько уже тянется эта война: не погрешу против истины, если напомню, что около пяти лет минуло с того дня, как мы встретились в его шатре, положив начало нашей дружбе, в знак которой его войска оставили поле битвы. Он уступил нам без боя город, который по сей день так и не покорен. С другой стороны, мне совершенно ясно, что и Венеция нуждается в упрочении собственных владений на суше: известно, что Гаттамелата сражается с отрядами, посланными Висконти, неподалеку от Падуи и Пьове-ди-Сакко. И наконец, папа Евгений IV, вынужденный бежать из Рима, – несмотря на великолепный прием, который мы обеспечили ему во Флоренции, – также питает справедливые надежды на то, чтобы вернуться в Вечный город. – Предположим, мы все согласны с тем, что вы сказали, – вставил Мочениго. – Однако позволю себе спросить: к чему вы клоните? – К тому, что у каждого из нас имеются ясные и четкие цели, однако, взятые поодиночке, мы слишком слабы в сравнении с Миланским герцогством. Но если бы мы взглянули на это шире и попытались посмотреть немного дальше собственного носа, мы бы поняли, насколько полезнее действовать сообща. Думаю, сие стало бы решением всех наших проблем. В общем, готовы ли мы забыть о личных интересах ради общего блага и в то же время поставить на кон все, что от нас потребуется, дабы создать антигерцогскую лигу, которая, действуя в интересах того или иного ее члена, создаст условия для всеобщей стабильности, полученной благодаря усилению каждого из нас? Наступила тишина: вопрос словно повис в воздухе. Потому Франческо Сфорца решил положить конец сомнениям и колебаниям. – Козимо, благодарю вас за ваши слова. И позволю себе в таком случае, возможно, чрезмерную вольность, однако все же иду на это, осознавая риски: каким образом вы готовы поддержать мои притязания на герцогство? – Буду откровенен, Франческо, потому как желаю, чтобы между нами не осталось никаких недоговоренностей: всеми, какие только понадобятся, средствами. Говорю apertis verbis [59] : банк Медичи в вашем распоряжении. Мы готовы предоставить вам любую финансовую поддержку. Глаза Франческо Сфорца алчно блеснули. Козимо знал, перед чем тот не сможет устоять. Для этого требовалась не бог весть какая фантазия, но, как он и говорил, с этим союзом можно и нужно было действовать именно в этом направлении. Медичи не обладали военными талантами, однако стояли во главе огромной финансовой империи. Сфорца и его войско могли стать серьезной вооруженной поддержкой, у Венеции имелся выход к морю, а Рим с Евгением IV обеспечил бы союзу благословение и поддержку церкви. И соответствующее число солдат. Разве не так следует рассуждать монарху? Франческо Сфорца был поражен и впечатлен услышанным. А с другой стороны, как сумели бы Медичи оказаться на самой вершине власти, сделав Флоренцию своей синьорией де-факто, не обладая способностью смотреть на много ходов вперед, как это удавалось делать Козимо? – Согласен, – произнес он наконец, – вы правы. Как и пять лет назад, я говорю вам, что сегодня мы скрепляем союз, и сие означает, что связи, которые объединяют нас, делаются еще прочнее. Я без промедления приду к вам на помощь и ожидаю, что и вы будете готовы сделать то же самое, коли я обращусь к вам. Объединившись, мы сможем дать стабильность этим землям и лишить господства человека, чья не знающая границ алчность сравнима лишь с его безумием. Потому говорю вам: дерзнем же, будем сражаться до конца и постараемся вернуть долгожданный мир Милану, Венеции, Флоренции и Риму. Вместе мы сможем всё. В глазах Козимо Медичи промелькнула довольная искорка. – Да будет так, – произнес он, – и горе тому, кто встанет у нас на пути. 42. Яды и гадания Лаура сидела за столом, перед ней веером лежали карты Таро. Рядом находился Филиппо Мария Висконти, который точно зачарованный наблюдал за тем, как ее прекрасные смуглые пальцы с накрашенными пунцово-красными ногтями быстро перебирают карты, двигаясь так, словно плели из невидимых нитей сеть. Красота и голос этой женщины совершенно покорили герцога. Однако поразила его, даже потрясла, не только ее необычайно привлекательная наружность, но и исходившая от нее неуловимая аура проклятья и магии. Плененный темно-зелеными, с крапинками золотой пыли глазами Лауры герцог решил сделать ее своей особенной фавориткой сразу, как только она появилась во дворце. Не столько потому, что под ее взглядом все естество его начинало дрожать, а в жилах закипала кровь и что невыразимое желание, в котором сливались воедино грех и похоть, воспламеняло его члены, сколько из-за той таинственной и необъяснимой власти, что исходила от нее, делая его, Филиппо Марию Висконти, в некотором смысле ее рабом. Он не сумел бы объяснить, что за паутина чувств охватывала его при виде Лауры, однако же в ней и впрямь было что-то паучье: притягательность – пусть опасная и коварная, однако невероятно манящая и так отчаянно необходимая ему. Потому в это мгновение, как и каждый раз, когда они встречались, Филиппо Мария позволил себе утонуть в глазах Лауры, приготовившись – и даже выказывая нетерпение – выслушать ее предсказания и последовать ее советам, ибо свято верил в то, что эта женщина обладает способностью предвидеть исходы будущих сражений и влиять на дела земные, отправляя в мир иной неугодных с помощью своих настоев, отваров и зелий, которые она готовила по его просьбе, потому как верный себе герцог не намеревался сворачивать с пути зла и гнусных деяний, которых беспрестанно требовала его черная душа. В центре большого круглого стола лежали карты Таро – плотные, с великолепными рисунками, отделанные позолотой и фризами. Тот, кто придумал эти затейливые картинки, несомненно, знал толк в прекрасном. Вокруг карт – вереница бутылочек, колб и сосудов, наполненных разноцветными порошками, сухими цветами и травами, жидкостями, не имеющими запаха, прозрачными и тем не менее смертоносными, – они как нельзя лучше подходили для того, чтобы отправлять к праотцам предателей. Наряд для гадания Лаура выбрала черного цвета. Ее отделанное серебром и драгоценными камнями платье переливалось на свету. Расшитые жемчугом рукава из небесного цвета парчи, затянутые кожаными шнурками и оставлявшие оголенными плечи, придавали прекрасным рукам воинственное очарование. Зеленые глаза с длинными пушистыми, словно перья птицы, ресницами придворная отравительница искусно подвела черным. Пухлые алые губы накрасила чем-то темным, близким по оттенку к лиловому, из-за чего они стали свинцово-синими, хищными, готовыми вырвать у людей все их потаенные мысли. Впечатляющее зрелище. И находилась она здесь только для него. Филиппо Мария смотрел на нее не отрываясь; Лаура, которая за все это время не произнесла ни слова, тоже не отводила взгляда. И он молчал, однако в потаенных уголках его души звучала исполненная чувственности и желания песнь. – Прежде всего, – нарушила тишину Лаура, – желаю напомнить вашей милости, что то, что я читаю по картам Таро, никоим образом не является реальным будущим, а лишь тем, что мне удалось постичь за годы изучения оных, и потому слова, которые я произнесу, следует рассматривать лишь как интерпретации и мои ощущения от того, что пытаются рассказать нам изображения. Я не имею каких-либо притязаний на истину. Говорю вам сие, дабы просить вас о подобающих в такие, как это, мгновения холодности и спокойствии в выводах и умозаключениях. Знаю, вы полагаете, что я вижу в картах то, чему суждено случиться, однако предупреждаю еще раз: это не так. Не сводя глаз с герцога, Лаура открыла первую карту. – Мой господин, вы видите этого человека, он подвешен головой вниз, а его нога привязана к ветке? – спросила она, указывая пальцем на фигуру. Пурпурно-красный ноготь мелькнул в свете свечей и жаровен, расставленных в зале. Из камина, где мерно потрескивало пламя, в то же мгновение послышался то ли вой, то ли рычание, однако звуки сразу же затихли. Филиппо Мария молча кивнул. – Повешенный держит руки за спиной. Как вы можете видеть, лицо его спокойно, расслаблено, в выражении нет ни страха, ни неуверенности. Несмотря на то что изображение наводит нас на мысль о мучении, не следует останавливаться на первой интерпретации: она – лишь упрощенное заключение, основывающееся на том, что различимо глазу; выражение лица юноши – вот что должно принудить нас к размышлениям. Он, несомненно, представляет собой жертвенность, однако также и принятие грядущих изменений. Сия загадочная фигура указывает на выбор, который ведет к радикальным изменениям, к обновлению самих себя. Карта вышла прямо, и значит – сомнений в смысле ее подсказки нет. – Возможно, она намекает на нашу встречу? На то, что я чувствую в себе перемены с того дня, как встретил вас, мадонна? Лаура, казалось, задумалась на мгновение. – Спору нет, ваша милость, возможно, и так, однако… только потому, что вы считаете, что наша встреча изменила вас, как мужчину, и дабы помочь направить ваши решения… – Лаура заколебалась, однако потом продолжила: – Могу ли я говорить с вами откровенно? – Не только можете, а только так и должно поступать, я требую! – Голос Висконти гремел в большом зале. – Повинуюсь, ваша милость. Полагаю, что предупреждение, которое дает нам сия карта, состоит в том, чтобы вы заняли иную позицию в ходе ожидающей вас войны. Нам известно, сколь непостоянны и переменчивы союзы; именно на нескончаемой игре партий и коалиций ваша милость всегда строили свою удачу: по большей части принимая неожиданно сторону противной фракции и делая это, несомненно, очень хитроумно и не гнушаясь никакими средствами, однако в долгосрочной перспективе беспрестанная переменчивость может обернуться против вас. Посему делайте выбор. У вас наконец есть люди, способные обеспечить вам победу. – Никколо Пиччинино? Командующий моей армией? – Не только. – Кто еще? – Вспомните о том, кто более всех помог вам в последней кампании против генуэзцев и венецианцев. Человек, которого вам представили не так давно. – Райнхардт Шварц? – Совершенно верно, ваша милость. Именно он и Никколо приведут вас к победе при условии, что вы решите – как следствие такого выбора – отказать во дворе Сфорца и приготовиться дать отпор вашим врагам, которые хотя и хорошо организованы, однако же одолеть вас им не под силу. Во всяком случае, так подсказывает мне Повешенный. Однако посмотрим… – Лаура открыла вторую карту. Висконти увидел одетую в темно-синий наряд девушку с золотыми волосами; ее голову венчал венок из цветов, лепестками которых было усыпано платье красавицы. Ее изящные руки лежали на массивной львиной морде. Царь зверей оскалился, показывая хищные клыки, и гордо поднял голову с пышной волнистой гривой. Однако зверь вовсе не выглядел опасным и кровожадным, напротив – вид его, казалось, говорил о кротости, мягкости и даже нежности в отношении девушки. – Карта Силы, – продолжила Лаура. – На сей раз, однако, она вышла перевернутой. Как вы изволите видеть, ваша милость, непривычный союз девушки и льва говорит нам не о конфликте, а, скорее, о гармонии; и сие можно трактовать как совет: прибегая к силе, в равной мере использовать как разум, так и – ежели понадобится – беспощадную жестокость, не забывая при этом, что главенствует над ней всегда трезвый расчет. Потому как гнев и жажда крови затуманивают разум и ведут к поражению. Сие означает, что даже в твердости и непреклонности вам должно подсказывать вашим людям не забывать о сострадании и прощении. Не потворствуйте тому, чтобы они предавались насилию и грабежу. Алчность и ненасытность всегда оказываются худшим из вложений, потому как именно из-за них теряется поддержка населения в завоеванных землях. – Значит, по-вашему, я должен ограничить мой кровавый темперамент, неизменными герольдами коего являются мои солдаты? – Именно так. – Вы уверены, что это необходимо? – Как я уже сказала, мой господин, карты – ненадежный советчик. В этом смысле яды заслуживают доверия куда больше. В гадании всегда существует элемент случайности, к тому же, как я вам говорила, я не даю никаких предсказаний, а лишь пытаюсь трактовать увиденное. Однако нет сомнений и в том, что карты имеют свой язык. И что подсказки, которые содержатся в их посланиях, дают преимущество тем, кому удается понять их скрытый смысл. Обмануть вас не является моей целью. Я говорю лишь то, что знаю, пытаясь вместе с вами соотнести символы с действительностью. Вы никоим образом не обязаны прислушиваться к моим словам. Однако все же попробуйте сделать усилие и понять, есть ли в них смыслы или намеки, которые, по вашему мнению, в вопросах насущных попадают в точку. Голос Лауры казался Филиппо Марии сладкой музыкой. Хриплые, чарующие нотки, звучащие в нем, пленяли его и вынуждали молчать. Он понимал, что ощущение это являлось плодом собственного самовнушения. И все же не мог ничего с этим поделать. Всю неделю с нетерпением дожидался минуты, когда встретится с Лаурой и она погадает. – Как вы сочтете нужным себя вести, решать вам, однако знайте, что, даже если в знаке, данном картами, есть хотя бы капля правды, а проверить это, пока событие не случится, нет способа, – не прислушаться к подсказке может дорого вам обойтись. А значит, делая выбор, будьте чрезвычайно осмотрительны; тем более что карта Силы вышла перевернутой, что подтверждает присущую вам неспособность держать в узде буйную сторону вашей натуры. Сочетание неуверенности и жестокости, преобладающее в вашем темпераменте, ведет к чрезмерной импульсивности, что может навредить вам. Есть вероятность, что непоправимым образом. Ваша агрессивность способна также повлиять отрицательно и на отношения с окружающими – перевернутая карта Силы указывает на неспособность быть счастливым и находиться в состоянии безмятежности и покоя, что может отдалить вас от некоторых людей. – Продолжай! – Герцог сгорал от нетерпения; голос его дрожал, в нем, как у капризного ребенка, сквозили гневные и обиженные нотки. Лаура перевернула третью карту. Вышла Смерть. В расширившихся глазах герцога блеснул всепоглощающий животный страх. Изображение на карте действительно производило жуткое впечатление. Верхом на угольно-вороной лошади с лоснящимися боками восседал желтый скелет. Казалось, что разгоряченный конь появился прямо из преисподней. Он топтал отсеченные головы, которые Смерть сгребала косой с длинным деревянным черенком и большим изогнутым лезвием. Зрелище было настолько отвратительным, что кровь стыла в жилах. Почувствовав страх герцога, Лаура начала успокаивать его. – Смерть, ваша милость, сама по себе не является отрицательной фигурой. Вернемся еще раз к тому, что сообщил нам Повешенный: я хочу сказать, что смысл последней карты следует толковать как конец, который несет с собой ростки изменений и обновления. Тем паче что карта вышла прямо. Конечно, заключенный в ней смысл неоднозначен и покрыт завесой тайны, и потому она в любом случае остается символом хрупкого равновесия, резких перемен, с которыми непросто справиться. И сие подтверждается в свете того, что я говорила о карте Силы. Лично я полагаю, что приближается день очень важного сражения. – И когда оно случится? В глазах Филиппо Марии читалась настороженность, смешанная с безрассудством; взгляд его метался, словно пытаясь отыскать невидимую угрозу. Он стал похож на перепуганного ребенка. Лауре были знакомы перемены настроения герцога: обыкновенно они заканчивались истериками, после которых следовали внезапные вспышки гнева. И ее слова вели Висконти прямехонько к такому исходу. И все же он настаивал на том, чтобы она продолжала, уговаривал ее всеми возможными способами. Потому, несмотря на последствия, Лаура решила удовлетворить его любопытство. Знала, что ее роскошный образ жизни при дворе зависит от душевного спокойствия герцога, а оно, будучи извращенным и больным, питалось именно этими щекочущими нервы гаданиями, а еще созерцанием Лауры в те часы, когда она готовила яды. Жизнь преподала ей достаточно уроков, и потому чрезмерная щепетильность не относилась к числу ее добродетелей. Она поступит так, как делала всегда. – Карты не показывают мне день, ваша милость, однако чувствую, что, когда он придет, мы узнаем его: это будет решающий час, и тогда вам и вашим солдатам понадобятся все те благородные качества, о которых мы говорили. – Открой последнюю карту, – прохрипел герцог срывающимся от волнения голосом. Глаза его широко открылись, а зрачки сузились до размера булавочной головки. Лаура перевернула последнюю карту Старшего Аркана. – Дьявол, – она произнесла это слово, и в сердце кольнуло. Лаура явственно ощутила, как что-то странное растекается в воздухе, наполняя его тревогой и пожирая прежнее спокойствие. Она не могла объяснить, что это, и все же чувствовала, как невидимый глазу мрачный тягучий поток – словно раскаленная лава, уничтожающая все на своем пути, – вдруг решил унести в небытие безмятежность, оставляя после себя леденящее чувство пустоты и безысходности. – По счастью, – облегченно выдохнул герцог, – он вышел прямо. – Увы, ваша милость, Дьявол – единственная карта Таро, которая подчиняется иным правилам, нежели все остальные. И сие означает, что, если он выходит прямо, как в нашем случае, имеется только одно толкование: тьма, слабость и всепоглощающий страх от нежелания взять на себя ответственность. Дьявол извещает, что грядет страшная трагедия, и исходит она от нашей трусости и неспособности противостоять невзгодам, которые встретятся на пути. Герцог задрожал. Встал, пошатываясь, из-за стола и потерял равновесие. Не удержавшись на ногах, упал на холодный мраморный пол. И разразился рыданиями. Он был похож на незаслуженно обиженного и стыдящегося своих слез ребенка: захлебывался плачем, всхлипывал, дыхание перехватывало, и от этого его плечи подергивались мелкими судорогами. Лаура поднялась со стула, подошла к нему. – Ваша милость, – прошептала нежным и ласковым голосом. – Ваша милость, идите ко мне, ну же, мужайтесь, вам нечего бояться. Филиппо Мария Висконти повернулся к ней. Лаура увидела, как от плача прерывистыми, тяжелыми вздохами вздымалась его грудь, как судорожно, словно в ознобе, вздрагивало тело. Какое-то время он не сводил с нее глаз. Потом понемногу стал успокаиваться. Ползком подобрался к ее ногам. Нелепый и безумный, каким мог быть только он. Прижался к этой удивительной женщине, которая находилась рядом и давала ему все то, в чем он отчаянно нуждался. Она была его спасением, единственным созданием, способным понять и простить его. Он приник к ней всем телом. Забылся в ее роскошных, пленительных формах. Близость Лауры, точно живительный бальзам, успокоила герцога и почти осушила его слезы. – Ангел мой, поцелуйте меня, – простонал он. Она приблизила свои прекрасные, соблазнительные губы к его. Филиппо Мария припал к ним: сначала нежно и осторожно, потом все алчнее и ненасытнее, пока, наконец, его испуганно дрожащий рот не впился с похотливой необузданностью в очаровательный ротик Лауры. Огромный язык герцога протиснулся между ее бархатными губами. Нашел язык Лауры и обвился вокруг него мертвой хваткой, словно змея. Прекрасная отравительница гладила его по голове. А Филиппо Мария погрузился в мир сладостных грез, пытаясь забыть в любовных утехах слова предсказания, которые тревожным колоколом звенели у него в ушах. Страх, страдание и наслаждение. Звучало как рецепт яда. Самого действенного из всех. Лаура знала толк в этих ингредиентах, потому как сколько помнила себя – испытывала на себе их действие. Жирные руки начали развязывать шнурки ее платья. Нетерпеливо, жадно. Словно, снимая с Лауры одежду, герцог мог заполнить ею свое опустошенное и бесчувственное сердце. Он пожирал глазами ее обнаженное тело. Держа по-прежнему хищный язык у нее во рту. А с ним туда проникал отвратительный запах гнилых зубов. И стоны: отрывистые, болезненные, похожие на хныканье перепуганного, испорченного ребенка. Слезы, которые все еще текли из глаз Висконти, смачивали ее смуглую, бархатную кожу. Похотливые руки в безумном порыве смешанной со страхом ярости исследовали ее тело: сдавливали, мяли, сжимали, щипали. Лаура не сопротивлялась. Это не причиняло ей боли. Вернее, не более того, что ей уже довелось испытать. Она лежала на холодном, как лед, мраморном полу, в то время как герцог развязывал лиф ее платья. Перемешанные с ужасом, охватившим его после того, что открыли ему карты, сладострастные придыхания и постанывания – все в нем внушало отвращение и гадливость, однако не более, чем она сама, согласившаяся на любой, пусть даже самый гнусный компромисс, лишь бы сохранить – где-то в самом дальнем уголке души – что-то вроде похожего на любовь чувства. Она ощущала себя потерянной без Райнхардта и готова была пойти на что угодно, только бы находиться рядом с ним. Что-то уже очень давно сломалось в ней, и потому сейчас слюни, которые пускал герцог, его сперма, запах гнилых зубов – все это было не более чем прихотливой шуткой странствующего комедианта, который не упускал случая поглумиться над ней. Взор Лауры затуманился. Она уронила правую руку и позволила забравшемуся на нее Филиппо Мария делать все, что ему заблагорассудится. Посмотрела на закрытую дверь. Улыбнулась. Знала, что никто не войдет. Вонзила ногти в спину герцога. И отдалась ему, совершая приподнятыми ягодицами телодвижения в такт его неистовым, безумным толчкам. Февраль 1439 43. Непростое решение Лоренцо смотрел на брата. Все еще не мог поверить. – Ты отдаешь себе отчет, что мы оплатили путешествие семисот греческих прелатов и мыслителей, дабы перенести епископальный собор из Феррары во Флоренцию! Надеюсь, у тебя имелись веские причины, чтобы сделать это, потому как, клянусь тебе, я не в состоянии понять причин такого расточительства. По моему разумению, мы слишком неоправданно рискуем на этот раз. – В голосе Лоренцо слышались недоумение и гнев. – Зачем нужны подобные траты и усилия? Только не говори мне, что ты и в самом деле веришь в возможность объединения Римской и Константинопольской церквей! – Не все обстоит так, как видится тебе, – пристально взглянув на брата, ответил Козимо. – Не говори загадками! Мне пришлось ехать в Феррару на аудиенцию к папе, дабы вести с ним по меньшей мере странные переговоры, умоляя его принять предложение, от коего даже безумец не смог бы отказаться; а теперь скажи мне, что у тебя есть более значительный проект, чем тот, о котором я только что упомянул! Только скажи мне об этом сейчас, поделись со мной своими секретами. Я этого заслуживаю! Хотя бы потому, что я твой брат… Козимо вздохнул. – Лоренцо, прошу простить меня. У меня и в мыслях не было обидеть тебя, я не вполне ясно изложил тебе свои соображения по одной простой причине – поскольку считал крайне важным действовать как можно быстрее. Ты прав! Однако мы не могли рисковать и потерять такую благоприятную оказию, как эта, понимаешь? Ведь речь идет о встрече, цель которой объединить католическую и православную церкви, приблизить греческую доктрину и культуру и римскую богословскую мысль. Такие люди, как Виссарион Никейский [60] , относятся к последним гуманистам Византийской империи, понимаешь? Константинополь рискует оказаться в руках неверных османов, потому на этом церковном соборе, где будут обсуждаться принципиальные разногласия и возможные уступки, в действительности будет предпринята попытка навести мосты между культурами, которые позволят изменить ход истории, участниками чего мы являемся. Во всяком случае, отчасти. Лоренцо покачал головой. – Иногда мне кажется, что твоя вера в спасительную силу искусства слишком уж чрезмерна. А эта твоя страсть к коллекционированию манускриптов и древних рукописных книг: набить в такой огромной, что и представить себе невозможно, библиотеке все шкафы древними пергаментами и свитками – сие выше моего разумения. Я все время задаюсь вопросом: а любишь ли ты еще что-нибудь столь же сильно, как науки и искусства. Я не говорю, что тебе надлежит отказаться от них: знаю, насколько работы по реставрации и сохранению дворцов и церквей способствовали росту престижа и укреплению влияния нашей семьи… Однако, проклятье, семьсот человек, Козимо, семьсот человек – это же целая армия, ты это понимаешь? В черных глазах Козимо вспыхнули искорки. – Отлично сказано, брат! К чему тратить те же деньги, дабы финансировать войны и нанимать солдат? Неужели флорины должно расходовать только для того, чтобы сеять смерть и разрушение? И почему бы не сделать Флоренцию центром собора, который войдет в историю? Представляешь, насколько это сблизит нас с папой? Тебе отлично известно, что Мартин V вовсе не облегчил нам задачу. Теперь же, с Евгением IV, отношения с Папским Престолом стали тесными и доверительными. – Еще бы, посмотри, сколько мы для него сделали! – А по-твоему, мы должны были позволить собору состояться в Ферраре, где свирепствует чума? – Разве я это сказал! Я бы даже в шутку себе такого не позволил. Я же не идиот! Невысокого же ты мнения о моих умственных способностях! Козимо примирительно поднял руки. – Хорошо, хорошо. Ты прав. Тогда поразмысли вот о чем… – не отступался он. – Ты представляешь, насколько расходы, которые мы понесем, умножат в ближайшее время нашу выгоду? Попробуй подумать не только об индульгенциях, а и о значении, кое будет иметь через месяц, год или, может, два тот факт, что мы принимали в нашем городе не только папу – такое уже случалось, – а и верховных иерархов греческой церкви, и что благодаря нам состоялась встреча двух культур и проведению собора ничто не препятствовало! Ты осознаешь, какую службу это нам сослужит? Я скажу тебе, дорогой брат! Когда настанет час пойти войной на герцога Миланского, который отправляет своих хищных псов Никколо Пиччинино и Ринальдо дельи Альбицци жечь и опустошать наши земли, на нашей стороне будут не только Сфорца и Венеция, а также и армия понтифика. И, учитывая, до чего довел нашу Республику этот проклятый Филиппо Мария Висконти, позволю себе заметить, что поддержка папы Евгения IV будет иметь решающее значение! Теперь ты понял? Потому прости, коли я вел себя загадочно, сожалею и прошу прощения, однако, как видишь, нельзя было терять ни минуты! – Не думаю, что сие в достаточной мере оправдывает… – возразил Лоренцо. – Ты прав, действительно, это только то, что лежит на поверхности. А ты задумывался о том, кто сейчас, пользуясь выходом к морю, извлекает выгоду из торговли с Византией, а следовательно, и со всем Востоком? – Венеция и Генуя, – тотчас ответил Лоренцо. – Именно так! Торговцы! Или, может, правильней будет сказать – пираты! Люди настолько изворотливые и беспринципные, что, не колеблясь, обескровят наш город, да что я говорю – всю Тоскану! И ты в самом деле полагаешь, что я стану сидеть сложа руки и наблюдать за этим? Что мы будем сидеть сложа руки? Ну уж нет! Наш город сейчас имеет достаточное влияние на Пизу, и мы можем получить желанный выход к Средиземному морю. Ты же не думаешь, что, наладив морские пути с далеким Востоком, мы повредим нашим торговым делам? И, возвращаясь к тому, с чего я начал, ты считаешь, что оставить Византию Османской империи, позволив мусульманам получить контроль над проливами, это и правда умный ход, который позволит сохранить наш построенный с таким трудом западный мир? Единственная действительно серьезная проблема – это то, что западные королевства и синьории, герцогства и монархии разрозненны, разобщены, раздроблены. И потому нуждаются в объединении! Произнося эти слова, Козимо смотрел прямо в глаза брату, словно бросая вызов: пусть попробует утверждать обратное. В библиотеке, где происходил этот разговор, воцарилась звенящая тишина. Лоренцо несколько мгновений молчал. Выжидал, перед тем как ответить: он наконец осознал, что задуманное братом не только направлено на общее благо и принесет пользу и выгоду всей семье, но и, несомненно, требует огромной силы духа и необычайной быстроты принятия решений. Учитывал Козимо и внешние обстоятельства: Франция и Англия оправляются от длившейся бесконечно долгие сто лет войны. Германия, раздробленная на множество королевств, княжеств, графств и вольных городов, не представляет собой надежной политической силы. Войны – без особенного успеха. да и то лишь друг с другом за контроль над торговыми путями – в состоянии вести только Генуя, Милан, Венеция, Флоренция, Рим и Неаполь. В общем, все настолько заняты междоусобицами, что даже не осознают, насколько серьезной стала угроза со стороны Османской империи, способной положить конец Восточной Римской империи, если ей удастся захватить Константинополь. – И что? – внезапно нарушил тишину Лоренцо. – Что ты намереваешься делать? Поддержать крестовый поход? – Да, если будет нужно. Однако пока я хотел бы лишь заручиться поддержкой папы в войне против Милана и, как следствие, убедить его назначить дружественного нам епископа в Тоскане: кого-то, кто стал бы идеальной духовной скрепой между Флоренцией и Римом. У тебя есть лучшие предложения? Глубоко вздохнул. – Хорошо. Я понял, – улыбнулся Лоренцо, протянув брату руку. – Ты все сделал правильно, только… Мне бы хотелось участвовать в принятии решений. Ты знаешь, сколь велика моя вера в правильность твоих действий, я и сам отдаю всего себя, дабы семья наша процветала, потому прошу тебя: всегда, когда возможно, делиться со мной своими планами. Я провел переговоры, доверившись тебе, и без колебаний сделал бы это снова, однако прошу тебя – в следующий раз ставь меня в известность о соображениях, которыми ты руководствуешься. Козимо обнял его. – Ты не представляешь, насколько спокойнее я чувствую себя, слыша от тебя слова прощения, – обратился он к брату. – Никогда, даже на долю секунды, мне не приходило в голову действовать в одиночку, не посоветовавшись с тобой, однако события развивались так стремительно, что я не располагал временем для обсуждений и объяснений. Мы не могли ждать, и ты провел огромную работу в Ферраре. И не сомневайся: я прекрасно понимаю, как велик твой вклад в успех этого дела, и я далек от того, чтобы недооценивать это. – Даже когда ты занят беседами с твоими любимыми художниками и скульпторами? – с улыбкой спросил Лоренцо. – Даже тогда, – подтвердил Козимо. – И сейчас? – спросил Лоренцо. – Что ты хочешь этим сказать? – Ну как что: сейчас, когда Флоренция стала местом проведения церковного собора… – Мы будем присутствовать везде, где получится. – Одна-а-ко… Ты же знаешь, что я ничего не смыслю в этом. – Неправда. И в любом случае с нами будет Марсилио Фичино [61] . Трудно найти человека, который знал бы греческий и латынь лучше, чем он. – Если мне не изменяет память, ты тоже неплохо владеешь латынью. – Мне до него далеко. – Хорошо, сдаюсь. Я уже понял. Буду там в качестве наблюдателя. Никколо Пиччинино скакал во весь опор, словно за ним по пятам гнался сам дьявол. Шпага сверкала на солнце; а на лице капитана всякий раз, когда он настигал противника, появлялась жестокая ухмылка: ему доставляло наслаждение наблюдать за тем, как сраженный солдат падает на землю, а после топтать его копытами своего коня. Этот человек был настоящим капитаном удачи, и Райнхардт Шварц не сомневался: даже в аду ему не нашлось бы места. А что более всего поражало, так это с какой легкостью и безропотностью подчинялись ему солдаты. Пиччинино, сбежавшему после осады Вероны, удалось организовать своих людей, и за одну только ночь они выстроили мост из лодок, который связал берега реки Адидже. Так что при необходимости капитан смог бы обеспечить себе пути отхода или дождаться подкрепления и пополнения запасов. А сейчас он устроил кровавую бойню венецианским морякам, которые из-за образовавшихся на поверхности реки ледяных торосов оказались в положении живых мишеней. У галеонов, застрявших ниже по течению и лишенных возможности маневрировать, не было никаких шансов обеспечить своим солдатам прикрытие огнем, используя пушки, дальности которых не хватало даже на то, чтобы царапнуть противника. Удача? Однако, как известно, удача улыбается смелым. А Пиччинино смелости было не занимать. Он не прятался за чужими спинами и храбро бросался в атаку, глядя смерти в лицо. И его солдаты шли за ним, получая после нередко случавшихся набегов богатую добычу, которую капитан, впрочем, большей частью присваивал себе. Стрелки беспощадно истребляли находившихся в лодках моряков, поливая их свинцом из своих ружей; с теми, кто уже высадился на берег Адидже, Пиччинино намеревался покончить с помощью кавалерии. И хотя он отдал приказ оставить некоторых венецианцев в живых, холодные воды реки уже алели от крови. Райнхардт услышал свист пролетевшей рядом стрелы. Атаковал лучника, пытавшегося застать его врасплох, отрубив ему шпагой руку, в которой тот держал лук. Из культи фонтаном брызнула кровь. Венецианец издал отчаянный крик. Шварц продолжил скакать. Потом резко натянул поводья и остановил коня. Тот встал на дыбы, перебирая передними ногами в воздухе. А едва его копыта вновь коснулись болотистой земли речного берега, Шварц повернул назад и снова пустил коня галопом. Венецианец, зажимая левой рукой культю, упал на колени. Увидел стремительно приближающегося всадника. Закрыл глаза, покорно дожидаясь смерти. Конь скакал все быстрей, и в ту минуту, когда он поравнялся с коленопреклоненным противником, Шварц взмахнул на скаку шпагой и нанес страшной силы удар, перерубив солдату шею. Венецианец завалился вперед. Кровь из его раны смешалась с прозрачной, ледяной водой Адидже. А отовсюду неслись отчаянные стоны взывающих о помощи раненых, которые тонули в возбужденных криках жаждущих крови солдат, выступающих под знаменем с бисционом Филиппо Марии Висконти, которое устрашающе развевалось на стылом ветру холодного январского дня. 44. Архиепископ Никейский Козимо вышел из дома ранним утром. Хотя стояли холодные зимние дни, улицы Флоренции переполняла совершенно особенная энергия. Всего неделю назад, двадцать седьмого января, из Феррары с частью свиты прибыл понтифик. День объявили нерабочим: дабы позволить всем гражданам участвовать в пышных празднествах. Для Евгения IV речь шла не об обычном визите, а о триумфальном возвращении в город, давно уже ставший для него вторым домом. Флоренция устроила папе грандиозный прием и теперь готовилась шумно приветствовать греческую делегацию патриарха Константинопольского Иосифа II, который должен был на днях прибыть в сопровождении тридцати епископов и всего Папского двора с более чем пятью сотнями солдат. После него ожидался приезд базилевса – императора Константинопольского Иоанна VIII Палеолога. Чтобы оказать им достойный прием, Леонардо Бруни готовил торжественную речь на греческом языке. Однако сейчас Козимо, которому благодаря ходатайству папы удалось добиться встречи с одним из выдающихся представителей греческой церкви, уже прибывшим в город, спешил в направлении Сан-Лоренцо. Войдя в церковь, он без промедления направился к сакристии, где покоились его отец и мать. Козимо всегда, когда представлялась оказия, приходил сюда, чтобы рассказать им о том, что его волновало, потому как только здесь чувствовал, что в состоянии удержать прошлое, которое, даже несмотря на беспощадный ход времени, он никогда не сможет забыть. Еще не так давно он боялся, что из-за неумолимого течения дней память однажды начнет слабеть. Что образы отца и матери поблекнут, станут едва различимыми. Однако сейчас Козимо мог утверждать, что этого не случилось. Он не забыл их. Ни одной черточки. И сакристия, и фамильная гробница, расположенная прямо под алтарем, играли важнейшую роль в его желании сохранить память о них. Войдя в сакристию, Козимо обнаружил, что тот, с кем он собирался встретиться, уже ожидает его. Облик греческого иерарха поразил старшего Медичи: возможно, потому, что, готовясь увидеть утонченного интеллектуала, служителя церкви, представлял его себе совсем иначе: высоким и худым. Однако Виссарион Никейский совсем не походил на тот идеальный портрет, который нарисовал себе Козимо, – архиепископ оказался внушительного вида мужчиной: статным, мускулистым, с широкими плечами. Одежда его состояла из темной рясы, отделанной золотой вышивкой и драгоценными камнями. Подбородок скрывала густая окладистая борода, которая расходилась двумя острыми, похожими на лезвие ножа, кончиками; вспыхивающие, когда видели что-то, заслуживающее их внимания, черные глаза походили на пуговицы из оникса. Папа Евгений IV подвел Козимо к верховному иерарху и представил его как правителя Флоренции, человека образованного и мецената, подчеркнув, насколько щедр его вклад в то, что собор состоится в одном из самых прекрасных городов мира. Для Медичи греческий священнослужитель являл собой одного из последних герольдов накопленных знаний и византийской культуры Восточной Римской империи. Виссарион Никейский приезжал в Феррару годом раньше в сопровождении кардинала Николая Кузанского. Говорили, что он сторонник так называемой партии объединения – горстки истинно верующих людей, которые все еще мечтали об унии между церквями и примирении латинян и византийцев, даже несмотря на то что на их родине с этой позицией категорически не соглашались монахи и большая часть представителей греческой церкви. Час настал. Козимо, которому показалось, что архиепископ готов пристально смотреть ему в глаза ближайшие пару часов, так и не произнеся при этом ни слова, попытался разбить лед. Заговорил на латыни: – Ваша милость, ваше присутствие является невероятной честью для меня и нашего скромного города. Я всей душой поддерживаю дело, о котором вы так радеете, и питаю самые искренние надежды, что сей собор поможет сблизить наши церкви. Виссарион улыбнулся: в его глубоких черных глазах заблестели приветливые искорки. – Мой добрый друг, – отвечал он, – я чрезвычайно рад познакомиться с человеком, поддерживающим латинян в сей унии. Признаюсь, мне горько и больно видеть, что разногласия между Римом и Византией, препятствующие объединению наших конфессий, кажутся пока непреодолимыми. Козимо опечалился, уловив горькие нотки в словах архиепископа Никейского. Ему захотелось узнать, что же происходит, и вместе найти – если это возможно – решение, кое позволило бы прийти к согласию или хотя бы наметило пути, ведущие к нему. – Позволю себе спросить, ваша милость, что вынуждает вас так думать? – Видите ли, разъединение наших церквей не столько связано с вопросами доктрин. В общем, не столько дискуссия на тему филиокве – добавления латинянами в никео-константинопольский Символ веры формулы об исхождении Святого Духа от Отца и Сына, – составляет истинную проблему всего диспута. – В самом деле? – Козимо не очень разбирался в богословских вопросах, однако через своих информаторов пристально следил за тем, что происходило на соборе в Ферраре. И полагал, что краеугольным камнем разногласий и основной причиной бесконечных дискуссий между латинской и греческой церквями является утверждение, что Святой Дух исходит от Отца и Сына, внесенное в никео-константинопольский Символ веры. – Видите ли, по этому вопросу, говоря по правде, никто не намеревается возражать, при условии что не изменится формальное примирительное выражение никео-константинопольского Символа. Однако, друг мой, то, что на самом деле меня удручает в формальном объединении двух церквей, – это остающийся за рамками заседаний вопрос, который включает в себя сложнейшие политические и культурные аспекты, уходящие своими корнями в глубину веков. Изумление Козимо нарастало. И он решился говорить откровенно. – Я полагал, что причины диспута не связаны с политикой. – Друг мой, конечно же, догматические дискуссии имеют большое значение. Тем паче что к уже упомянутому мною вопросу добавляется еще один: ежели римская церковь может в одностороннем порядке изменить общий для всех христиан Символ веры, одобренный Вселенскими соборами, вставив филиокве , то тогда она дойдет до утверждения де-факто своего главенства, что, совершенно очевидно, является неприемлемым. А как следует относиться к тому, что Запад оставил на произвол судьбы и даже, хуже того, разрушил за последние века, в особенности своими крестовыми походами, такой город, как Константинополь, так и не защитив последний оплот Восточной Римской империи от берущих его в кольцо османов? По-вашему, разве эти причины не являются более чем достаточными, дабы оправдать чувство отторжения, если не сказать более – ненависти, питаемое многими монахами, иерархами и архонтами, живущими в наших землях? Человек, который сейчас говорит с вами, относится к тем, кто более всего стремится к объединению. Без сомнений, Византия допускала ошибки: она изолировалась и истово защищает автономию, которая со временем превратилась в бессмысленную гордыню и самонадеянность; и это не говоря уже о повсеместно распространившейся в последнее время коррупции, о никчемности и бездеятельности некоторых византийских императоров. И упомянутые просчеты никак не назовешь мелкими. Однако верно и то, что, когда после крестовых походов и набегов вывозились сокровища Византии, когда генуэзские и венецианские торговцы в своих сомнительных сделках использовали ее территории, как земли для разграбления, – отстаивание автономии и высокомерная политика изоляции казались нам единственным путем выживания. И несмотря на все это, говорю я вам со всей искренностью, сегодня император Константинопольский собственной персоной прибыл в ваш город, дабы просить помощи у западного мира. Того, который многие века бросал нас в беде, грабил, оскорблял наше достоинство. Как вы понимаете, мое сердце кровоточит, когда я произношу эти слова. И потому стремление к объединению церквей связано также с надеждой на то, что нам удастся сохранить культуру, кою мы рискуем потерять под османским игом. Слушая архиепископа, Козимо чувствовал в его словах глубокую печаль. И в очередной раз ясно осознал, что собор являлся не только попыткой примирения по вопросам исхождения Святого Духа и главенства римского папы как наследника святого Петра во вселенской церкви, – но и попыткой сохранить единственный оставшийся мостик меж двумя культурами, дабы не позволить погаснуть последней искре христианства на Востоке. Конечно, это стало бы концом главенства римской церкви, однако падение Византии означало бы отмену тысячелетней истории и уничтожение памяти. – Ваша милость, то, что вы говорите, видится мне настолько неутешительным, что я с трудом нахожу слова, чтобы выразить это; понимаю я также и то, сколь много ошибок совершено нами. Знаю наверняка, что раздробленность Запада, многочисленные синьории и герцогства, составляющие его, вовсе не способствуют тому, чтобы иметь единую позицию, которая помогла бы примирению наших церквей. Однако именно такую цель поставил себе этот собор, и моя задача – образовать союз, который, через нашего понтифика, объединил бы противоречивые позиции, дабы папе – вместе с христианскими суверенами и владыками – удалось как можно скорее назначить новый крестовый поход и вернуть Константинополь под свое крыло и защиту. Мы должны сохранить и распространить ростки такой важной для нас культуры, потому как все мы – ее дети. Посмотрите на наши церкви, палаццо; посетите, ежели удастся, наши библиотеки; Бог свидетель тому, сколько усилий мы прикладываем во Флоренции, дабы достичь сей благой цели. И ваше присутствие здесь, как и многих других интеллектуалов и гуманистов, каковые прибыли в наш город, может явиться той путеводной звездой, тем лучом света, который решительным образом всколыхнет в людях подобное чувство и остроту восприятия! – Мой дорогой Козимо, при этих ваших словах сердце мое устремляется к небесам. Папа Евгений IV возлагает большие надежды на ваши необычайные способности, и позволю себе сказать, что подобная уверенность полностью подтверждается словами, кои я только что услышал. Как вы наверняка поняли, объединение зиждется на политическом и культурном сближении наших миров. Потому я приложу все силы, дабы с наибольшей пользой употребить предоставленные мне возможности, и постараюсь получше узнать ваш удивительный город. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию и стать моим проводником: кому, как не вам, известно, какие тайны и сокровища хранит Флоренция. Не думаю, что мне выпала бы большая удача, нежели провести эти дни в вашем обществе. Сказав это, Виссарион приблизился к Козимо и обнял его. Правитель Флоренции настолько растерялся от этого сколь внезапного, столь и искреннего проявления чувств, что ему понадобилось несколько секунд, дабы осознать происходящее и ответить на дружеский жест; однако, придя в себя, он со всей теплотой и сердечностью, на какие был способен, обнял архиепископа. Когда они прощались, Виссарион посмотрел ему в глаза. В его взгляде Козимо прочел не только искренность и умение прощать, но силу и твердость духа; обмануть ожидания такого человека ему ни в коем случае не хотелось бы. 45. Военный совет – Мы должны уничтожить Флоренцию, ваша милость, ждать больше нельзя. Медичи становятся слишком сильными и влиятельными, – настаивал Ринальдо дельи Альбицци. – То, что Козимо удалось перенести Вселенский собор в свой город, говорит о его недюжинных талантах. Он стремится упрочить союз с папой. – Да уж, – подтвердил Никколо Пиччинино. – И если начистоту, я бы на вашем месте не доверял этому изворотливому, как змея, Франческо Сфорца. Этот человек коварен и только и ждет удобного случая, чтоб сменить знамя, под которым воюет; и клянусь Богом, коли вы продолжите заступаться за него, он обернется против вас же, мой господин. – Молчать! – взвился Филиппо Мария Висконти. Поднялся со своего деревянного стула с высокой спинкой и принялся мерять шагами зал. Он и только он являлся герцогом Миланским и уж точно не нуждался в советах тех, кто не удосужился начистить свои сапоги и кому следовало знать свое место, а значит – подчиняться его приказам или придерживаться его решений. Да как они смеют! Эти людишки существуют только потому, что он дозволяет это. Ему достаточно щелкнуть пальцами, и они исчезнут, а их место займут другие. Не говоря уже о том, что именно он платит этому идиоту Альбицци, о чем тот постоянно умудряется забывать. Герцог сверкнул глазами, глянул по сторонам: Райнхардт Шварц – вот кого не в чем упрекнуть! Никто не сравнится с ним на поле боя; и, как не раз говорил ему Пиччинино, чего-чего, а отваги швейцарцу не занимать; к тому же он не раздает советов и говорит, только когда его спрашивают. Чудесная привычка! Вот и сейчас наемник стоит в сторонке и молча разрезает огромным ножом яблоко. Филиппо Мария кивнул швейцарцу так, словно в эту минуту более всего нуждался именно в этом фрукте. – А вы, – обратился к нему герцог, – что вы думаете обо всем этом, мой добрый Шварц? – Я? – спросил швейцарский наемник, более удивленный, чем раздраженный вопросом. – Вы разве видите кого-то еще? Да, я разговариваю именно с вами, и мне угодно знать ваше мнение. Шварц, не изменяющий своим привычкам, ответил не сразу. То, что вопрос ему задал сам герцог, не имело для него никакого значения. Прожевал кусок яблока, проглотил его. Потом заговорил. – Думаю я, мой господин, что в словах Ринальдо дельи Альбицци есть доля истины. Есть она также и в том, что сказал мой капитан. Ни для кого не секрет, что Франческо Сфорца всерьез подумывает поддержать венецианские войска. А всем известно, насколько прочна дружба, связывающая Венецию и Медичи. Скажу прямо: я считаю, что однажды человек подходит в своей жизни к такому рубежу, когда последнее, решающее сражение, которое принесет победу одной стороне и поражение другой, откладывать более нельзя. Приходит час, ваше превосходительство, когда или убиваешь ты, или убивают тебя, выигрываешь или теряешь все, третьего не дано. – И по-вашему, этот самый час настал? Именно сейчас? – Точно не скажу. – Шварц замолчал. Что за каверзные вопросы задает нынче герцог? Как ему могло прийти в голову, что простой наемник в состоянии дать ответы? Шварц подумал, что Филиппо Мария, похоже, окончательно выжил из ума. И, судя по его виду, так оно и есть. – А тогда, Шварц, я вас спрашиваю: зачем вы мне нужны? Говорите загадками, точно как моя отравительница! Но вы же, черт подери, солдат! Райнхардт положил в рот еще одну четвертинку яблока. Оно было вкусным и сочным. Висконти спокойствие швейцарца выводило из себя. И что хуже того, сверкнув глазами в сторону Ринальдо дельи Альбицци, он заметил, что тот готовился задать очередную порцию вопросов. Тогда герцог решил его опередить. – Что еще вы желаете знать? – злобно выкрикнул он. – Видите ли, ваша милость… – снова принялся за свое Альбицци, – то, что Козимо Медичи собирается с помощью Флорентийского собора поспособствовать объединению церквей, дабы заручиться поддержкой Евгения IV, является фактом; а понтифик, даже несмотря на последние разногласия с Базельским собором и императором Сигизмундом Люксембургским, стремительно завоевывает влияние и поддержку. Придет день, когда папа вернется в Вечный город, – сие всего лишь вопрос времени, – и дружба, связывающая его с Медичи, окажется еще более губительной для вас. Потому я позволю себе посоветовать вам нанести удар сейчас, пока еще они не достигли того положения, когда с ними уже будет нельзя справиться. Ринальдо произнес свою тираду, тщательно подбирая слова, – за последние годы он научился взвешивать каждую фразу, которую собирался произнести. Или, во всяком случае, надеялся, что научился. Человеку, который так давно ведет жизнь изгнанника и заговорщика, непозволительно выказывать пренебрежительное отношение к тому, кто предоставляет ему кров. Долгие годы ожидания не сломили Ринальдо, однако дерзости и нахальства в нем поубавилось, и потому теперь его требования более походили на мольбы простого смертного. Он не оставил мечты вернуться во Флоренцию, однако ежечасное плетение интриг, требовавшее выдержки и спокойствия паука, затаившегося в ожидании своей жертвы, до крайности изматывало его. Он устал и был близок к отчаянию. Чем больше он старался ухватить свою мечту, тем больше ему казалось, что она ускользает от него и руки его сжимают воздух. Даже взгляд Ринальдо – когда-то твердый, вызывающий – переменился, сделался безжизненным и унылым. – Дорогой мой Альбицци, – неожиданно спокойно произнес герцог, – хотите верьте, хотите нет, высказанные вами опасения беспокоят меня не меньше вашего. Посему, полагаю, вы будете довольны узнать, что ваш час наконец пробил. Вы возьмете реванш за ваше поражение, можете в этом не сомневаться; однако вам не должно забывать, кому вы обязаны служить верой и правдой и быть благодарным. За эти годы вы научились сдержанности. Я помню, как вы приехали сюда с поджатым хвостом и при этом изрекали на каждом шагу нравоучения. Признаюсь, что ваше теперешнее поведение кажется мне более подобающим. И тем не менее ежели вы… а также вы, Пиччинино, полагаете, что вам дозволено диктовать мне, как и когда атаковать, – вы крупно ошибаетесь. Решение остается за мной всегда и при любых обстоятельствах. И я, герцог Миланский, имею сообщить вам следующее, – сию кампанию должно продумать и подготовить в малейших деталях, не оставляя ничего на волю случая: именно это позволяло мне давать отпор врагам, а и нередко одерживать над ними верх. Потому сейчас я приказываю капитану моего войска объединиться с Джанфранческо Гонзагой и направиться в Венето, дабы выступить против Гаттамелаты и Бартоломео Коллеони и остановить наконец Венецию, которая слишком продвинулась вглубь прилегающей к побережью территории. После же, капитан, приказываю вам пересечь реку По и идти на Флоренцию. Я желаю, чтобы вы – вместе с Альбицци и всеми теми, кого удастся собрать Ринальдо, – взяли город. Разумеется, мой дорогой Шварц, сказанное касается и вас тоже. Понимаю, сию же минуту сделать этого не получится, и именно поэтому вам следует незамедлительно приступить к осуществлению плана. Швейцарский наемник молча кивнул. – Понадобятся деньги, мой господин, – заметил Пиччинино. – Капитан, что касается денег, у вас их предостаточно. Удовлетворяйте аппетиты ваших людей добычей – трофеями, которыми наверняка сможете поживиться. Грабьте, насилуйте, убивайте – желаю, чтобы, заслышав ваше имя, люди дрожали от ужаса. Кое-кто некоторое время назад посоветовал мне проявлять сострадание к побежденным, однако такая стратегия не по мне: я верю в страх и вытекающее из него уважение и предпочитаю, чтобы меня боялись, нежели относились со снисхождением. Ответ не очень-то пришелся по вкусу Пиччинино. Он надеялся вытрясти из Висконти хоть немного дукатов, а потому попытался настоять на своем. – Разумеется, вы правы, мой господин. Однако же, с другой стороны, солдаты устали. Зима выдалась холодная, поля и реки замерзли. Я уже не говорю о несметном числе происходящих из этого трудностей: дороги находятся в таком состоянии, что перевозка припасов для войска оказывается крайне затруднительной или даже, осмелюсь сказать, вовсе невозможной. Мои люди жестоко страдают от болезней и лишений в зимних лагерях Ривьеры-ди-Сало, однако, несмотря на это, сражаются, препятствуя продвижению венецианской флотилии. Мне нужно дать им хотя бы что-то. Обеспечить весомый аргумент, ради которого имеет смысл идти вперед. К несчастью, бездействие убивает их более, чем холод. Посему прошу вас, помогите мне. В противном случае я за них не отвечаю. Филиппо Мария недовольно фыркнул, не в силах скрыть раздражение. Его люди делались все более алчными и продолжали опустошать и так порядком истощившуюся казну. С другой стороны, он знал, что ежели кто-то и пытался удовлетворить жажду наживы военными трофеями, так это Пиччинино. И потому просьба его, по всей видимости, имела основания. И то, что положение именно такое, каким он его описал, тоже казалось правдоподобным. Желая окончательно удостовериться в этом, Висконти обратился к Шварцу. – И вы тоже, Райнхардт… Вы тоже подтверждаете то, что говорит мой заслуженный капитан? Конечно, недоверие герцога к Пиччинино, который сражался под знаменами с его гербом, выглядело странным. С другой стороны, все знали, что Филиппо Мария снедаем подозрениями и страхами, что его предадут. Он уже давно жил за замками и засовами, почти что забаррикадировавшись, в крепости Порта-Джоя и покидал ее крайне редко. Подозревающий всех и вся Висконти окружил себя плотной сетью шпионов и соглядатаев, которым велел наблюдать за своими приближенными, так что временами случалось, что одни следили за другими, о чем герцог иногда пробалтывался по неосторожности. Все доносили на всех. Одним из излюбленных времяпрепровождений Висконти было, запершись в башне, вести долгие беседы со своими соглядатаями и выслушивать подробные отчеты о том, чем занимались его приближенные в то время, когда им полагалось служить своему господину. Взобраться на крутую вершину его немногих, покрытых завесой тайны предпочтений удавалось далеко не всякому, и все же каждый стремился взойти на нее, пытаясь показать себя преданнее и сговорчивее других. Именно таким Филиппо Мария более всего не доверял. За время пребывания при дворе герцога Шварц уяснил, что наилучший способ выбраться живым из этой паутины маний и навязчивых идей – это говорить прямо и простыми словами именно то, что думаешь, поскольку сама мысль обмануть этого человека казалась ему невероятной. – По моему мнению, ваша милость, с тем, что говорит мой капитан, дьявольски трудно поспорить. Я не припомню более суровой зимы, чем эта; и тех из наших людей, кого не ранили и не убили в последних боях венецианцы, теперь добивают холод и снег. Спору нет, они солдаты и знают, на что идут, однако вынужденное бездействие, виной чему стали неожиданно сильные заморозки, и вытекающее из этого отсутствие денег подвергают тяжкому испытанию их боевой дух. По правде говоря, я боюсь, что, несмотря на авторитет и влияние, которым пользуется капитан, значительная часть отряда может покинуть ряды вашей милости. – Ради всего святого, Райнхардт, они всего лишь наемники, неужели мы не сумеем набрать новых! – гневно рявкнул герцог Миланский. – Конечно, ваше превосходительство, вы совершенно правы, однако замечу, если позволите: не думайте, что найти замену – простое и само собой разумеющееся дело: с приходом новых людей правила и порядки, сложившиеся в отряде, нарушатся, и наладить их заново мне представляется затруднительным. Потому полагаю, что лучший способ, дабы получить много больше завтра, – это дать хоть что-то сегодня. – Проклятье, будь по-вашему! Вам выдадут пять тысяч дукатов – разогнать это уныние и поднять боевой дух, но ни одним золотым больше! И учтите, снег или не снег, я желаю, чтоб вы как можно скорее выступили в направлении Вероны и Соаве: нужно прогнать из лагуны этих проклятых венецианцев. После чего ваша цель – Флоренция, все понятно? Да, вот еще, возьмите с собой Ринальдо дельи Альбицци, коли ему так не терпится покинуть сей замок! Полагаю, немного поразмяться в сражениях перед тем, как победно войти в свой город, пойдет ему только на пользу. Все понятно? А теперь вон! Все трое! – загремел на весь зал герцог, который не мог дождаться минуты, когда избавится наконец от этих трех пиявок. Альбицци, Пиччинино и Шварц поклонились и, не осмелившись вымолвить ни слова, вышли. Оказавшись за дверью, Шварц сразу направился в ту сторону, где находились апартаменты Лауры Риччи, а Никколо и Ринальдо, укрывшись в небольшой нише неподалеку от входа в зал, остались секретничать. Чтобы попасть в восточное крыло, где обитала та, что стала личной отравительницей герцога, Райнхардту пришлось спуститься по лестнице и пройти через главный двор; и все это время его одолевали мрачные мысли. С того самого дня, как их господином стал Филиппо Мария Висконти, минуты, проведенные с Лаурой, делались все более редкими и в некотором смысле горькими. Секрет, который так давно носил в себе Райнхардт и которым он ни с кем никогда не делился, казалось, вот-вот готов был сорваться с его губ. Шварц не мог объяснить, что им двигало, не сумел бы сказать, почему именно сейчас. Возможно, причина крылась в том, что он слишком долго хранил эту тайну и, несмотря на то что не хотел в этом признаться, в самом деле дорожил Лаурой. Как иначе объяснить то, что он, рискуя жизнью, вызволил ее из мрачной тюрьмы Поцци? Однако не понимал, почему не сбежал с ней. В некотором смысле ему казалось, что он сделался пленником того себя, каким стал. Райнхардт ненавидел ремесло наемного солдата, однако ничего другого не умел, да и, в общем-то, не вошла Лаура в его сердце настолько, чтобы он решился бросить все и посвятить себя только ей. А может, он был всего лишь трусом? Или же в глубине души считал, что не заслуживает счастья. Ведь то, что забыться, чувствовать себя радостным и спокойным ему удавалось только с одной-женщиной, не вызывало ни малейших сомнений. Однако столь жестокой была эта внутренняя борьба между необходимостью поделиться и страхом ранить Лауру, что Шварц рвался в бой и искал сражений с одной лишь целью – иметь достойный предлог, чтобы не встречаться с ней или делать это как можно реже, несмотря на то что сердце его кровоточило. И все же не мог позволить, чтобы мучительный секрет, хранящийся в самом потаенном уголке его души, причинил ей страдания. Думал, ему удалось стереть из памяти те страшные воспоминания, однако спустя годы – может, из-за особенной жестокости последних сражений – они вдруг вновь нахлынули: острые и болезненные, извлекая из небытия все, что казалось давно похороненным; прошлое, словно призрак, неотступно преследовало его, не давая покоя его израненной душе. Дни Шварца теперь сделались мрачными и однообразными, встречи с Лаурой – все более редкими; минуты поблекшей страсти превратились в тоскливое ожидание неизбежного конца. В некотором смысле ему казалось, что коварное время просто выжидало, готовило объяснение, которое рано или поздно должно было меж ними произойти. Может, даже нынче вечером. С того самого дня, когда Лаура прибыла ко двору Висконти и узнала, какое будущее ее ожидает, она безропотно приняла то, что уготовила ей жизнь; да и, собственно говоря, новостью это для нее не являлось. Но вопреки всему – делавшимся все мрачней и безрадостней будням, тягостным ожиданиям редких минут близости – со временем она стала нуждаться в Райнхардте, как в воздухе. Теперь, когда они встречались, та его буйная часть, которую ему и раньше с трудом удавалось сдерживать, вырывалась наружу: точно так, как в ту ночь, много лет назад. Терзаемый этими невеселыми мыслями Шварц, так и не дойдя до апартаментов Лауры, решил все же отложить разговор. Повидает ее в следующий раз. Он не готов. А будет ли когда-нибудь? Во всяком случае, то, что ему придется это сделать, сомнений не вызывало. Однако не сегодня. И, точно ухватившись за спасительную соломинку, Райнхардт повернул назад. Он отправится к своим солдатам и похоронит мрачные мысли под ледяной коркой, покрывшей поле, где разбит их лагерь. Июль 1439 46. Объединение церквей В соборе яблоку было негде упасть. Справа – католические кардиналы и епископы, слева – состоящее из архиереев и монахов высшее духовенство греческой церкви. И те и другие в длинных облачениях: красные с золотом у первых и черные с серебром у вторых. На главном алтаре в парадном одеянии стоял понтифик Евгений IV. Перед ним лежал написанный на тончайшем пергаменте текст, провозглашающий примирение и унию двух церквей – западной и восточной. Рядом с папой, под сводом величественного купола Брунеллески, находился кардинал Джулиано Чезарини: он зачитывал составленный по общему согласию и одобрению декрет, где провозглашалось воссоединение церквей и скреплялся союз, который открывал дверь политическим и даже военным соглашениям, направленным на защиту христианского мира от османов, и намеревался разрушить последние преграды, разделяющие Византию и западные королевства. Козимо обратился в слух. Он сидел на одном из первых рядов: ему в виде неслыханного исключения позволили присутствовать на этой торжественной церемонии. Слова декрета являлись плодом горячих обсуждений и жарких споров, длившихся только во Флоренции многие месяцы, не говоря уже о годах, проведенных в бесконечных дебатах сначала в Базеле, а потом Ферраре; всем, кто присутствовал в соборе, они казались живительным бальзамом, проливающимся на их сердца. – Греки утверждают: говоря о том, что Святой Дух исходит от Отца, они не имели намерения исключать Сына; латиняне, с другой стороны, подтвердили, что, заявляя, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына, они никоим образом не хотели исключить то, что Отец есть исток и начало всякой божественности, а следовательно, и Сына и Святого Духа; и также не считают, что существуют два начала или два исхождения. Едино начало и едино исхождение Святого Духа. Следовательно, отсюда проистекает единый и неизменный смысл истины, а посему следствием вышесказанного является ясная и неоспоримая формула святого и угодного Богу союза. Ни от кого не ускользнула значимость сказанного. И тем более от Козимо, который осознавал его истинную важность и глубинный смысл, особенно в свете того, что поверил ему месяцем ранее Виссарион Никейский. В голове Козимо обретал формы план – настолько грандиозный, что он боялся признаться в этом самому себе, – даже если, слушая эти слова, чувствовал, что все задуманное может стать явью. Знал, что на нем лежит большая ответственность. Знал, что теперь ожидания высоки. Никому прежде не удавалось достичь подобных заоблачных высот. И все же антигерцогская лига имела все шансы стать светской институцией, гарантирующей, как гласил зачитанный Декрет, святой и угодный Богу союз. А вдруг он, Козимо, всего лишь безумец-идеалист? Лоренцо, который и в эту минуту находился с ним рядом, казалось, придерживался другого мнения. Он много раз не упускал случая подчеркнуть, что этот союз являлся настолько хрупким, что развалился бы при первом порыве ветра. И все-таки, насколько было известно Козимо, мечтать никому и никогда не возбранялось и не приносило вреда. Напротив, именно самые невероятные и, казалось бы, несбыточные фантазии порой воплощались в головокружительные проекты. – Во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, с одобрения этого Флорентийского Вселенского собора, распоряжаемся, дабы сию догму приняли и почитали все христиане; таким образом, все должны исповедовать единоначалие, а значит, что Святой Дух всегда исходит от Отца и Сына, и что в вечности исходит от одного и от другого, как от единого начала и от единого источника; и заявляем, что утверждение святых отцов и ученых мужей – что Святой Дух исходит от Отца через Сына – стремится к трактовке, что Сын, как и Отец, – есть причина, согласно грекам, и начало, согласно латинянам, существования Святого Духа… Слушая эти слова, Козимо закрыл глаза. Великое чудо объединения двух церквей свершилось. Теперь долгие месяцы соборных диспутов и заседаний принесут свои плоды. Улыбнулся при мысли, что такое важное событие происходит в Санта-Мария дель Фьоре. Возможно, это чудо архитектуры станет храмом успехов и достигнутых целей. Еще несколько мгновений он оставался с закрытыми глазами, словно убаюкивая себя последними словами, произнесенными Джулиано Чезарини. – Верно ли то, о чем говорят? Козимо, изучавший закладной вексель, поднял глаза. Стоявшая перед ним Контессина потемнела в лице. Гневно нахмурила брови, крепко сжала губы – по всему казалось, что это не было простой сиюминутной вспышкой плохого настроения. Всю неделю Козимо чувствовал, что она вынашивает что-то, и – как всегда поступал в таких случаях – дожидался, чтобы ярость Контессины прошла сама по себе. Однако, совершенно очевидно, этого не случилось. – И о чем говорят? – решился он спросить. Контессина в недоумении покачала головой. – Я тебя более не узнаю! – с горечью в голосе произнесла она. – Раньше ты по меньшей мере доверился бы, потрудился бы хоть шепнуть мне о своих сомнениях, о своих планах. Теперь же все меж нами сделалось тщетным, бесполезным и чужим. Разве не так? – Козимо не знал, что ответить. – Пиччинино захватил Верону и идет на Падую. Его солдаты добрались до Венеции, и даже если твой близкий друг Франческо Сфорца, с которым вы так долго переговаривались, кажется, сдерживает его, складывается впечатление, что он решительно настроен рано или поздно оказаться на подступах к Флоренции. Лоренцо утверждает, что весь этот собор – оставим в стороне обещания и договоренности, направленные на объединение двух конфессий, – на самом деле лишь очередной твой ход, дабы привлечь на нашу сторону папу и его армию. И теперь я спрашиваю тебя: когда ты собирался мне об этом рассказать? Козимо изумленно поднял брови. Разве он должен был это сделать? Однако этот жест только лишь распалил Контессину. – Тебя удивляет подобная просьба? После всего, что я сделала для тебя? За все эти годы? – продолжила она, не давая ему передышки. – Оставаясь всегда, повторяю, всегда рядом с тобой? Даже когда все, казалось, обернулось против нас! И сейчас, по-твоему, после изгнания, подкупа, ожидания, расставания я должна сидеть тихо и помалкивать, чтобы в один прекрасный день узнать, что ты покинешь меня и отправишься сражаться и, может, даже погибнешь, так и не сказав мне правды? Нет, в самом деле, любовь моя. Если ты так обо мне думаешь… – Я о тебе думаю все самое хорошее, что только способно прийти на ум. С самого первого дня, увидев тебя, я всей душой возжелал стать для тебя лучшим из мужей. Я надеялся и пытался быть таким для тебя, для нашей семьи. Возможно, сие у меня не всегда получалось. Касательно причин, подтолкнувших меня предложить собору перебраться во Флоренцию, – ну так в Ферраре свирепствовала чума… Что я, по-твоему, должен был делать? И да, действительно, я намереваюсь заручиться поддержкой папы и обеспечить нам все необходимые послабления. Я плохой муж, потому как забочусь о своей семье? И чем мне платят люди, которые являются частью моей семьи? Ты и мой брат временами ведете себя одинаково! Я вас в самом деле не понимаю. Да, согласен, я должен бы был больше советоваться с вами, во всяком случае принимая решения, что касались собора; однако существуют обстоятельства, когда обсуждения и разговоры являются бесполезными тенетами и промедлениями. И потом, я не понимаю: почему такую важную возможность, как объединение двух конфессий, нужно непременно сводить к обычной политической интрижке, цель которой – заручиться союзником в войне. Вопрос много сложней, и я бы попросил доверять мне, когда говорю, что все, что я делаю, имеет единственной целью обеспечить тебе и нашим сыновьям самое лучшее и достойное существование! Контессина приблизилась к нему. Взгляд едва заметно смягчился. Это, конечно, не бог весть что, однако все же лучше, чем ничего. Козимо посмотрел ей в глаза. Годы шли, а красота жены не померкла. Зеленая гамурра, расшитая серебром и украшенная жемчугом и бриллиантами, подчеркивала матовую белизну и удивительный свет, который исходил от ее кожи. Контессина была на редкость хороша. Он взял ее за руки. – Я не хочу исключать тебя, любовь моя, – произнес он ласково, – я хочу защитить тебя. Ужели в этом есть что-то предосудительное? – Нет, – ответила она, не отводя взгляда, – однако ты знаешь, что я не нуждаюсь в защите, а даже ежели бы и нуждалась, то уж точно не более, чем ты. Мне страшно, Козимо, понимаешь? Эти бесконечные игры – союзы, политические расчеты, реформы, твои люди, заседающие в палаццо делла Синьория, отношения и связи, которые ты поддерживаешь с Евгением IV, советы с офицерами венецианской армии – из-за всего этого и многого другого ты слишком подвергаешь себя опасности. Твои враги множатся и строят против тебя заговоры. И, несмотря на все это, кажется, что тебе не терпится найти себе еще врагов, – будто тех, что уже есть, недостаточно! Бывают дни, когда ты и в самом деле пугаешь меня. Возможно ли, наблюдая за этим, не волноваться? А теперь, положа руку на сердце, ты можешь утверждать, что я не права? Он коснулся губами ее точеного лба. Она была такой хрупкой и такой сильной, словно цветок, который противостоит ветру, и суровой – такой, как выдалась последняя зима. Он любил жену, любил сильно. Аристократичная гордость соединялась в ней с необычайной выдержанностью. И уж если она гневалась, всегда имелась очень веская и совершенно определенная причина. Козимо и впрямь повезло в супружестве. Он улыбнулся. – Сдаюсь. Я понимаю: ты права, я действительно не упускаю случая и стараюсь заключать все новые и новые союзы, так ведь, с другой стороны, по моему разумению, лучше действовать, чем выжидать. Вспомни, что произошло в последний раз, когда мы решили не торопить события… Я оказался в Альбергетто, и нам едва удалось спастись. А потом еще пришлось провести в разлуке целый долгий год. – И я не намереваюсь более жить в подобной муке, – с нажимом произнесла Контессина. – Никогда более. – Я тоже, любовь моя. И именно поэтому я желаю положить конец этой изматывающей партии. – Что ты имеешь в виду? – Буду откровенен. Потому как поступить иначе с женщиной, которую люблю, не могу. Ринальдо дельи Альбицци всегда был трусом, он предал город, который всего несколько лет назад поднял его на самую высокую ступень во властной иерархии, и никогда не перестанет кусать себе локти, сожалея о том, что его выгнали отсюда. Вот уже много лет – полагаю, не стоит даже говорить об этом, – этот изворотливый змей строит козни, дабы вернуться во Флоренцию. Филиппо Мария Висконти, герцог Миланский, с нетерпением ждет удобного случая, он поручил своему капитану Никколо Пиччинино продумать план нападения. Об этом донесли наши шпионы. Однако Пиччинино допускает серьезную и даже фатальную ошибку – точно такую, какую несколько лет назад совершил я сам. Он выжидает. Слишком долго. Не имеет значения, что в попытке вызвать недовольство или завуалированно угрожать Флоренции, он продолжает завоевывать – чтобы потом потерять их – замки, не имеющие стратегического значения. Потому как, поступая подобным образом, капитан миланского войска дает нам возможность подготовиться. И ты права, когда говоришь, что желание упрочить связи с папой Евгением IV направлены и на это тоже. Однако то, что тебе придется понять, любовь моя, – избежать этого столкновения не удастся. Приходит час, когда уготовленное судьбой должно свершиться, а значит, рано или поздно это произойдет – ни ты, ни я не в силах этому помешать. Потому все, о чем я тебя прошу, – еще раз набраться мужества. Не знаю, сколько понадобится времени, я уверен в одном: день этот настанет, и когда он настанет – надеюсь, ты будешь рядом. – Как всегда, – произнесла Контессина, по пылающим щекам которой катились слезы. Козимо обнял ее. – Как всегда, любовь моя. Я молю простить меня. Знаю, что требую многого, однако обещаю: это в последний раз. Последнее препятствие, отделяющее нас от мира и процветания. К несчастью, судьба не всегда нам благоволила, и сам я совершил немало ошибок. Однако судьба – это и то, что человек строит для себя и для своих близких. Я чувствую: то, что вот-вот случится, положит конец выпавшим на нашу долю испытаниям, и в нашем любимом городе воцарятся наконец спокойствие и красота. – Надеюсь, любовь моя, – в словах Контессины по-прежнему звучала неуверенность, – однако в глубине души боюсь того дня, когда свершится то, что уготовила нам судьба, потому как не всегда все идет так, мы желаем или запланировали. Скажу со всей откровенностью: надеюсь, этот день не настанет никогда. Козимо, не говоря больше ничего, обнял ее. – Как бы мне хотелось провести так всю мою жизнь, – с грустью в голосе произнесла Контессина, – однако сие невозможно. Обними меня крепче, любовь моя, потому как судьба еще раз собирается разлучить нас. Я чувствую. И хотя слезы ее высохли, она прижалась к мужу и замерла в его объятиях, словно желая, чтобы это мгновение длилось вечно. Сердце ее сжималось от какого-то странного и мрачного предчувствия, однако она повторяла про себя, что не следует об этом думать и что все будет хорошо. Даже понимая, что все это не более чем самообман. 47. Признание Она ждала его весь день. Наконец он приехал. Лето только началось, однако жара уже стояла невыносимая: палящее июньское солнце раскалило не только воздух, но и массивные каменные стены замка. Лаура помогла Райнхардту снять покрытые пылью, смешанной с кровью и потом, доспехи. Заранее приготовила теплую, но не слишком горячую ванну: как ему нравилось. Когда он с наслаждением погрузился в ласкающую прохладой прозрачную воду, она расстегнула платье, и теперь, обнаженная и прекрасная, стояла перед ним. Кожа цвета корицы в красных лучах багрового солнца, проникающих через огромные окна, отливала всеми оттенками коричневого; а на стройной мускулистой ноге виднелся светлый, похожий на неровную нить шрам. Лаура посмотрела ему в глаза и поняла: что-то в нем переменилось безвозвратно. Казалось, его снедали, точно крысы в тесной клетке, два чувства – ярость и мука; и, вероятно, даже ей не удастся успокоить его. Она решила пойти навстречу этой боли так, как всегда поступала в жизни, – с открытым лицом. Вошла в ванну и села рядом с ним. Она даже не успела дотронуться до Шварца. Он не мог ждать более ни минуты, точно молчание ранило его и причиняло столь невыносимые страдания, что терпеть их не было никакой мочи. И вот теперь в один миг правда, которую он пытался забыть и которую он хранил в самых дальних уголках памяти, вырвалась наружу, сметая на пути все преграды. Он нашел наконец в себе мужество поговорить с Лаурой, снять с души этот камень, эту постыдную ношу, которая сопровождала его все эти годы, – плата за ложь и нечестную игру, благодаря которой он надеялся выиграть партию под названием жизнь. И вот сейчас казалось, что сам дьявол явился, чтобы предъявить наконец швейцарцу счет за эту взятую взаймы – будто украденную у кого-то – жизнь, в которой он так долго скрывал, кем является на самом деле. Он начал рассказывать полагавшей, что догадывается о его тайне, Лауре свою историю. Однако то, что ей предстояло услышать, не могло привидеться даже в самом кошмарном сне. Райнхардт говорил; от боли и стыда голос его срывался. Каждая произнесенная фраза становилась очередной точкой невозврата, вехой в этом путешествии в мир зла и лжи. – Я понял, что они идут за мной по пятам. Бросился бежать, однако было слишком поздно… – Он остановился, точно, глядя в настороженные глаза Лауры, не решался продолжить. Она смотрела на Райнхардта так, словно предчувствовала то, что он собирается произнести. В некотором смысле они оба выглядели так, будто всегда знали, что соединявшая их странная, необъяснимая магия однажды разрушится и это причинит им обоим нестерпимую боль. – Охотиться без разрешения – конечно, было не лучшей идеей, однако я был зверски голоден, ранен после того, как угодил в засаду, и к тому же меня укусила лисица. Как она умудрилась это сделать – так и осталось для меня загадкой. Для такого маленького зверька она оказалась слишком воинственной. В общем, единственное, в чем я не сомневался, так это в том, что ее хотя и маленькие, но острые, словно клинки, зубы впились в меня. С той минуты, как это произошло, мне нездоровилось. Пару дней кружилась голова, телом овладевали странные судороги, а внутри словно разгорался адский костер – и меня пожирал его нестерпимый жар. – Почему сейчас?.. – спросила она. – Я не закончил. Это походило на болезнь, которая снедала и затуманивала мой разум. Не чувство вины, как нередко случается, а телесный недуг. И конечно, изорванная в клочья форма швейцарского наемника не могла наладить моего плачевного положения. Желудок вопил, требуя пищи, а я нуждался в укрытии. Вместо этого сопровождаемый разносившимися по округе криками и улюлюканьем, я, словно загнанный зверь, бежал с добытым на охоте оленем на плечах по мрачному лесу, спасаясь от охотничьих собак, которые шли по моим следам. В какой-то момент, поняв, что сил больше нет, я решил остановиться и переждать. – Почему ты мне это рассказываешь? – Голос Лауры походил на сдавленный хрип. – Хочешь лишить меня всего?.. – Она произнесла это еле слышно, словно извиняясь, будто, если бы она говорила громче, боль стала бы еще невыносимее. Однако что-то хуже и больнее того, что она переживала в эту минуту, трудно было бы представить. Даже при большом желании. – Потому что хочу, чтобы ты знала, что я за человек, – продолжил Шварц. – Когда свора гончих псов показалась на опушке, один, вырвавшись вперед, бросился на меня, пытаясь вцепиться мне в горло. Я, стараясь сохранять хладнокровие, отклонился в сторону и всадил ему в грудь кинжал. Потом добил еще двумя ударами. Избавившись пинком от второго пса, я вынул из ножен шпагу и приготовился дорого продать свою шкуру. Но тут появились два вооруженных человека, очевидно лесничих, нанятых следить за неприкосновенностью земель, где я оказался, и положение мое от этого точно не стало лучше. Одежда этих двоих состояла из кожаных ярких казакк с эмблемой – шесть красных шаров на золотом фоне. Лаура расплакалась. Мысленно вернулась в ту ночь, к мужчине с желтыми глазами. Всего за один миг она с невыносимой ясностью осознала, что вся ее жизнь была обманом и что той женщиной, коей являлась сейчас, она стала по обычной прихоти судьбы. Однако Лаура не проронила ни слова. Да и вряд ли бы смогла это сделать. Слезы душили ее. А от всхлипываний и рыданий, сотрясающих ее, казалось, выскочит из груди сердце. – Увидев, что один пес валяется у меня в ногах с распоротым брюхом, а другой беспрестанно скулит, ступая на сломанную лапу, они недолго думая выхватили шпаги и бросились на меня, полные решимости поквитаться. Однако все пошло не так, как они представляли себе. Когда первый клинок засвистел в воздухе, мне удалось нагнуться – как раз вовремя. Шпага со свистом рассекла воздух у меня над головой. И пока потерявший равновесие после неудачного выпада лесничий оставался с незащищенным торсом, я ударил его снизу, и каким-то чудом мой клинок попал ему прямо в живот, пронзив его насквозь. Первый лесничий, выронив шпагу, рухнул на колени. Второй, увидев, как обернулось дело, ненадолго замешкался, и это секундное промедление ему дорого обошлось. Не теряя времени, я воткнул кинжал ему в ногу, буквально пригвоздив к земле. Раздался глухой звук, потом крик. Не дожидаясь, пока лесничий придет в себя, я перерезал ему шпагой горло. Жалобно поскуливавшие гончие отступили, испугавшись внезапного и безудержного приступа обуявшей меня ярости. Не медля ни секунды, я снял казакку со второго убитого и надел ее. Взял и его сапоги. А порывшись в их сумках, нашел с десяток флоринов. Лауре казалось, что она умирает. Она до последнего надеялась, что Шварц не произнесет эти слова, однако это случилось. Она медленно вышла из большой ванны. От одной лишь мысли о том, чтобы находиться рядом с ним в эту минуту, ее едва не выворачивало наизнанку. Лаура не винила Райнхардта, однако справиться с естественным чувством отвращения, которое ее тело диктовало прежде, чем его осознавал разум, ей не удавалось. Шварц казался далеким, неспособным остановить рвущийся из него поток слов, которые ранили больнее тысячи шпаг. – Усталый, измученный, я взвалил на плечи оленя и пустился прочь от того места; бежал до тех пор, пока, обессилев, не рухнул у входа в какой-то грот. Я заполз внутрь и провалился в забытье. Не знаю, сколько я находился в горячечном бреду. Когда понял, что в состоянии удержаться хотя бы на коленях, я разжег огонь, разделал оленя, поджарил кусок мяса и съел. Почувствовал я себя лучше к концу, наверное, – согласно моим приблизительным подсчетам, – третьего дня; хотя галлюцинации и судороги так и не прекратились. Глаза горели. Когда мне наконец показалось, что смогу держаться на ногах, я выполз из грота. Положил в мешок немного мяса и пустился в дорогу. Я чувствовал, как внутри пылает, пожирая меня, нестерпимый огонь, а неутолимая жажда иссушает каждую клеточку, причиняя почти что телесную боль. Я должен был дать выход этому дьявольскому пламени. Однако не знал как. Еще накануне, очнувшись от забытья, я ощутил это острое, неудержимое желание. Выйдя из леса, я очутился на дороге и брел по ней, пока не увидел вдалеке повозку. Вечерело. Подойдя ближе, я обнаружил двух распряженных, стреноженных лошадей. Хозяин, верно, находился далеко. Я забрался в повозку. Хотел найти какую-нибудь одежду, чтобы заменить изорванную и слишком броскую казакку. В этой повозке я увидел невероятной красоты девушку с черными волосами и зелеными глазами. То, что случилось потом… тебе слишком хорошо известно. На твоем теле до сих пор есть отметины. Лаура не произнесла ни слова. Она окаменела. Посмотрела на Шварца в последний раз и ощутила, как кольнуло в сердце. И горечь – едкую, жгучую, наполнявшую душу. Слезы высохли, и она испытывала лишь неописуемое, безмерное чувство пустоты. Молчала, избегая смотреть в его сторону. Швейцарец вышел из ванны; Лаура слышала, как он вытирается, надевает одежду. – Уходи, – ровным голосом произнесла она, – и никогда больше не пытайся искать встречи со мной. Если вдруг случайно встретишь меня снова – лучше не смотри в мою сторону, потому как я не могу поручиться, что не убью тебя. Он так и сделает. Никогда больше не увидит ее. Июнь 1440 48. Сражение близится Контессина заметила, как он устал. И хуже того: ей показалось, что он подавлен. Да, Козимо ласково смотрел на нее и улыбался – как делал всегда, когда хотел успокоить ее, – однако на этот раз она чувствовала, что опасность поджидает их у дверей: она совсем рядом и так велика, что способна смести их, разрушить их жизни. Война с Миланом могла стать действительно фатальной. Контессину охватило мрачное предчувствие. – Поклянись мне, что вернешься, – со слезами на глазах обратилась к мужу. – Не было никакой нужды ввязываться в эту войну! Зачем ты это сделал? Почему вы с Лоренцо хотите снова причинить нам боль? Неужели мы недостаточно страдали, находясь в разлуке, когда вас изгнали из Флоренции? А когда ты находился в Альбергетто, полагаешь, знать, что ты в руках врагов, в шаге от смерти, – этого недостаточно? Почему Медичи должны всегда испытывать судьбу? Или нет – не испытывать, а, как ты сказал, пытаться, порой безуспешно, направлять ее туда, куда им хочется? Вопросы, вопросы… Они срывались с губ Контессины, точно грозное, неуправляемое войско: бурный, стремительный поток «почему» и «зачем», которые шли из глубин ее исстрадавшейся души и требовали объяснений этому новому испытанию, к которому ее вынуждали. Конечно, сомнений нет: она будет в молитвах и посте ждать мужа и просить Господа быть с ним милостивым. Однако почему их жизнь всегда должна висеть на волоске, который к тому же, казалось, вот-вот готов оборваться. Однако Контессина понимала: Козимо не остановить. Не в этот раз. Не после того, что случилось за последние десять лет. Разве мог он оставить безнаказанной очередную – она уже сбилась со счета которую – попытку Ринальдо дельи Альбицци захватить Флоренцию? Козимо будет воевать. И вместе с ним Лоренцо. Контессина давно предчувствовала, что этот час близок. Знала, что, сколь бы она этому ни противилась, он все равно придет. И то, сколько церквей построил Козимо, сколько произведений искусства создано на его деньги или сколько филиалов банка ему удалось открыть, работая самозабвенно и не покладая рук, не имело значения. Пока Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти сильны, Флоренции не приходилось мечтать о мире. – Я должен покинуть тебя, любовь моя. Не могу остаться, не могу бросить своих солдат, не в этот раз. Мое место на поле битвы. Вместе с Лоренцо. Вместе с моим двоюродным братом Бернадетто, который стоит во главе наших людей. Хочу, чтобы все видели: я не боюсь возложенной на меня ответственности и не устранюсь от командования войском. – Однако то, что ты делаешь, лишено смысла! Сражаться полагается солдатам! – Я не намереваюсь вести себя как безумец, идя в атаку в первых рядах. Я не военный! Однако желаю находиться рядом с солдатами, которые сражаются на нашей стороне. Они должны видеть меня и понимать: я верю в нашу лигу и поддерживаю сей союз против Филиппо Марии Висконти, понимаешь? Иначе все мои обещания и уверения покажутся пустыми разглагольствованиями, годными лишь для того, чтобы сотрясать воздух. А этого я позволить не могу. Контессина наклонила голову, обняла мужа и приникла к нему, позволив утереть ей слезы. – Пообещай мне, что не полезешь в самую гущу сражения, – едва слышно произнесла она. – Я слишком дорожу моими близкими, дабы позволить гневу ослепить меня. И знаю свои возможности. Знает их и Лоренцо. С этими словами, поцеловав на прощание жену, Козимо вскочил в седло и направил коня к дожидавшемуся его брату; вместе они поскакали в сторону городских ворот. И пока, свернув в узкую улочку, они не скрылись из вида, Контессина смотрела им вслед. Потом перевела взгляд на великолепную статую Давида. Муж заказал ее одному из своих самых любимых скульпторов – Донателло: хотел украсить двор палаццо Медичи. Долго не сводила глаз с мраморной фигуры с ангельским лицом и мускулистым телом. Подумала, что во взгляде юноши таится что-то трудно выразимое словами. Будто и в самом деле, работая над статуей, скульптор хотел сделать так, чтобы никто так и не смог понять до конца, что им двигало, о чем он думал, и еще меньше – о чем думал мраморный юноша, который пристально и дерзко смотрел на нее с пьедестала. Точно так, как Козимо этим утром, когда они прощались. Его обычно спокойный взгляд словно затянуло пеленой, за которой скрывались вызов и решимость. Козимо и Лоренцо отправились в расположение флорентийского войска, чтобы примкнуть к Бернадетто Медичи, Микелетто Аттендоло и Людовико Мочениго. Им предстояло встретиться в бою с солдатами Никколо Пиччинино, которые расположились в окрестностях Борго-Сансеполкро. Этот полководец казался непобедимым: за последние годы никому не удалось одолеть его. И это, конечно, лишь усиливало ее тревогу. Произнесла про себя молитву. Потому как ничего более ей не оставалось делать. Райнхардт Шварц прекрасно понимал, что задумал Никколо Пиччинино. Они уже давно сражались бок о бок, и швейцарец хорошо изучил капитана, возглавлявшего миланское войско. Второго такого интригана и приспособленца трудно было сыскать. И возможно, именно это являлось секретом его популярности у наемных солдат. Он и сейчас остался верен себе. Прибыл в Перуджу с разрешением от папского наместника, вошел во главе пятисот кавалеристов через Порта Сант-Анджело в город и спешился возле палаццо делла Синьория. Велел своим людям посадить в тюрьму главного казначея Микеле Бенини, обвинив того в казнокрадстве, убедил наместника понтифика, архиепископа Неаполитанского, покинуть город, передав с ним послание для Евгения IV. Затем распорядился вручить себе восемь тысяч дукатов – вернее сказать, попросту их конфисковал, – после чего вернулся в лагерь много богаче, чем когда его покидал. И это всего один из бесчисленных хитроумных маневров Пиччинино! Потом он направился в Муджелло и там хитростью и обманом грабил и наживался, опустошая окрестные земли; так продолжалось, пока Филиппо Мария Висконти не сказал, а точнее, не приказал напасть на Флоренцию. Герцог Миланский рвал и метал: набивая себе карманы и бесчинствуя, Пиччинино слишком долго откладывал наступление, и потому теперь Филиппо Мария требовал от него немедленной и образцовой победы. Самой жестокой, самой престижной. И самой трудной. Именно потому тем вечером капитан решил расположиться со своими солдатами в Сансеполкро, что раскинулся в верховьях Тибра на склонах горной цепи, разделяющей долины Альта-Валь-Тиберина и Валь-ди-Кьяна. К его войску из тысячи кавалеристов примкнули еще две тысячи местных жителей. Надеялись поживиться легкой добычей, потому как слава о безжалостности и неустрашимости Пиччинино казалась им самым верным залогом победы. И к тому же капитан, как всегда, сделал беспроигрышную ставку на ненависть и зависть – чувства, которые переполняли население Сансеполкро, когда речь заходила о соседнем Ангьяри, небольшом городке, находящемся чуть более чем в двух милях от них. Был задуман очередной хитроумный ход: атаковать и разорить Ангьяри, чтобы потом оттуда налететь, как стая воронов, на город Медичи. Однако не являлось секретом и то, что рядом с маленьким тосканским городком, на виду у всех, расположились лагерем солдаты антигерцогской лиги. Их шатры темнели на склонах холма, на котором раскинулся городок. Кого тут только не было: генуэзцы, венецианцы, отряды понтифика; даже флорентийцы и те уже добрались до лагеря. Ибо предстояло сражение, исход которого – каким бы он ни оказался – определил бы новую расстановку сил между государствами. И потому солдаты лиги с неусыпным вниманием ждали, когда Пиччинино отдаст своим людям приказ выступать. А люди герцога перед решительной битвой находились не в лучшей форме. Их беспорядочные, похожие на нашествие саранчи набеги на мирные городки Тосканы, без ясной цели и с напрочь отсутствующей стратегией, являлись худшим способом подготовки к сражению. И не в последнюю очередь потому, что на эффект неожиданности, учитывая происходящее, они рассчитывать уже не могли, да и в численности, даже несмотря на две тысячи солдат, пополнивших их ряды в Сансеполкро, миланское войско явно уступало флорентийцам. И вот сейчас отъявленный проходимец Пиччинино смотрел на Шварца, собираясь предложить какое-то чудесное решение, которое позволило бы выиграть битву. Только безумец мог питать надежды в такой ситуации, особенно если учесть, что больше всего подстрекал и науськивал капитана Альбицци, доказавший за тот месяц, что находился в отряде, свою полную несостоятельность и ущербность. Шварц знал, что Ринальдо нет равных в искусстве заговора, однако не представлял себе, насколько тот труслив. В эти последние дни он открыл в своем бывшем хозяине все самое худшее. Альбицци, отчаявшийся и разочарованный чередой поражений, пополнивших его коллекцию за последние годы, ставший неуверенным и гневливым от постоянного ожидания – с таким узник ждет заранее объявленной смертной казни, – превратился в тень того, кем был раньше. И если бы не его подлость и жестокость, почти что вызывал жалость. И все равно они пойдут в атаку. Несмотря на то, что все предвещало скверный исход. Шварц скакал весь день и, по правде говоря, очень надеялся, что ему удастся хотя бы несколько часов поспать. После последнего набега на Монте-Кастелло-ди-Вибио, где отряд Никколо зверски расправился с местным населением, в ушах у Райнхардта все еще звучали душераздирающие крики, стоны раненых на улицах, вопли моливших о пощаде женщин, которых насиловали прямо на столах в разграбленных и преданных затем огню домах, плач детей. И взгляд – обезумевший и нездоровый – Альбицци, который, казалось, наслаждался, наблюдая, как пылают здания и истребляют жителей. Солдаты угоняли даже скотину. Однако Шварц чувствовал, что Никколо по-прежнему оставался недовольным, словно ему никак не удавалось удовлетворить все свои гнусные прихоти. Потому присутствие войска антигерцогской лиги казалось прекрасным поводом, чтобы утолить его неукротимое желание проливать кровь, и отличной причиной пойти в атаку прямо на следующий день. Потому как, судя по всему, дерзкая и неуемная жажда действий, свойственная Пиччинино, делалась все неукротимее там, где задача усложнялась. – Мой дорогой Райнхардт, – произнес капитан, демонстрируя острые, похожие из-за своих размеров на звериные, клыки, которые не могли скрыть даже его густые темные усы, – завтра я намерен атаковать Ангьяри, рассчитываю как следует поживиться и увезти с собой много трофеев. Кроме того, герцог полагает, что Ангьяри станет дверью, которая откроет нам путь во Флоренцию. Признаюсь, первый раз его соображения видятся мне разумными и безупречными. А посему мы так и поступим. Отряд в атаку поведешь ты. Сделаем вид, что наше войско возвращается в Романью, однако, добравшись до Понте делле Форке, разделимся: легкая кавалерия, отвлекая внимание, продолжит следовать по дороге на Читерну, ты же, во главе тяжелой кавалерии и пехоты, переправишься через реку и нападешь на Ангьяри, застав тем самым врасплох войска антигерцогской лиги. «Однако какая замечательная новость», – подумал Шварц. Глубоко вздохнул. – Знаю, ты предпочел бы что-нибудь попроще, однако в шатре тебя ожидает сюрприз. В качестве частичного вознаграждения за то, о чем я тебя прошу. И коли я не ошибаюсь, думаю, что по большому счету он для тебя самый желанный. – Я так понимаю, Ринальдо дельи Альбицци и остальные синьоры, разодевшись в пух и прах, будут дожидаться исхода битвы на безопасном расстоянии. – Ты все правильно понимаешь. – И, как я опять же понимаю, приказы не обсуждаются. – Твоя прозорливость уступает только твоему мужеству. – Тогда, раз ничего нельзя изменить, я бы позволил себе выспаться. – Дай отдых телу. Мы выступаем сразу, как взойдет солнце. Я намереваюсь атаковать в самое жаркое время дня, когда солнце в зените, – этого противник меньше всего ожидает. Только умалишенный отважится напасть в этот час. – Да уж, – коротко ответил Шварц, смирившийся с тем, что его капитан не отступит от принятого решения, и направился к шатрам. Разумеется, он догадался, кто его ожидает, и в глубине души испытал страх. Перед самим собой и, разумеется, перед своей трусостью. Он безвозвратно разрушил жизнь Лауры, которую эта самая жизнь и так не баловала, не пожалев от щедрот своих разве что лжи и жестокости. И главной причиной тому являлся он. Эти тягостные мысли, неотступно преследовавшие в последнее время Шварца, стали настоящим наваждением; швейцарцу даже пришло в голову, что они добьют его во время сражения, если, конечно, солдатам лиги не удастся сделать это раньше. Потому решил, что не готов сейчас встретиться с Лаурой. Ведь, конечно же, именно она ожидала его в палатке – Райнхардт в этом не сомневался. И ненавидел себя. Собрав в кулак всю свою волю, развернулся и пошел в другую сторону. Направился на заброшенный сеновал. Там он отдохнет, и мрачные мысли не будут его тревожить. Если ему удастся выжить в сражении, Лаура сможет высказать ему все, что пожелает, или, если сочтет такой исход справедливым, даже убить его. А против того, что это казалось справедливым, возразить было нечего. Однако сейчас думать ему надлежит лишь о том, как спасти свою шкуру. Завтра будет бойня, и ему понадобятся все силы, чтобы выстоять до конца. 49. Понте делле Форке С высоты городских стен, окружавших Ангьяри, Козимо наблюдал за раскинувшейся у подножия холма равниной. Было что-то противоестественное в необычайной тишине этого знойного утра. Слишком спокойного, слишком безмятежного. Едва первые лучи рассветного летнего солнца окрасили горизонт золотисто-розовым светом, Сансеполкро забурлил, наполнился гулом и звоном металла – словно кто-то расшевелил осиное гнездо. Потом, словно убаюканные покойной неподвижностью природы и застывшие под тяжестью зноя, все звуки стихли. Козимо даже сказал об этом Лоренцо и Людовико Мочениго, и, конечно, Микелетто Аттендоло и двоюродному брату Бернадетто Медичи. Разумеется, он не рискнул бы утверждать наверняка, однако готов был поставить сто к одному, что этот хитрый лис Пиччинино что-то замышляет. Слава отчаянного головореза и авантюриста, вечно играющего судьбой в кошки-мышки, не просто шла впереди миланского капитана – она уже давно стала притчей во языцех. Потому Козимо, рассудив, что будет не лишним проявить осторожность, дабы обезопасить войска и сам городок Ангьяри, решил отправиться вместе с несколькими сотнями своих людей к мосту Понте делле Форке. Ангьяри и Сансеполкро разделяли протянувшиеся по меньшей мере на две мили поля, однако какое-то смутное предчувствие подсказывало Козимо, что капитан противников с помощью одной из своих уловок собирается каким-то образом сократить участок, который его пехоте и кавалерии пришлось бы пересечь, двигаясь по раскинувшемуся у подножия холма полю и находясь на виду. Старший Медичи опасался, что, если бы Пиччинино это удалось, он обеспечил бы себе эффект неожиданности и застал врасплох солдат антигерцогской лиги. В общем, несмотря на палящее июньское солнце и изнурительную жару, Козимо приказал венецианцам выдвинуться в направлении дороги, к тому месту, где она раздваивалась: один тракт вел в Читерну, другой – прямо в Ангьяри. Конечно, он мог ошибаться, однако предпочитал попотеть в седле и вернуться в лагерь, который разбили на склонах холма, где раскинулся Ангьяри, – нежели вдруг узнать, что, воспользовавшись их беспечностью, люди Висконти напали на лагерь и, застав врасплох их солдат, сровняли с землей город. Такое поражение позволило бы войску герцога Миланского беспрепятственно добраться до Флоренции. Солнце стояло в зените; его лучи падали на землю, словно огненные стрелы. В душном, напитанном влагой воздухе слышался густой аромат душистого свежескошенного сена. Отряд Козимо покинул лагерь; всадники двигались медленно и осторожно и меньше чем за час добрались до Понте делле Форке. Козимо фыркнул. Пот ручьем струился по шее, затекал под казакку и доспехи; в поисках спасительной свежести старший Медичи попытался укрыться в тени одиноко стоявшего дерева, которое отбрасывало на землю небольшое темное пятно. Щуря покрасневшие от палящего солнца глаза, поднес к иссушенным, горящим губам флягу. Вода на жаре нагрелась, однако, по крайней мере, уняла мучительную жажду в пересохшем горле. Спешиваться не стал. И хотя уставшие солдаты хотели отдохнуть, Козимо, Лоренцо, а более всех капитан Аттендоло и Людовико Мочениго призывали их глядеть во все глаза и оставаться начеку. Отряд укрылся за деревьями. В голубом прозрачном небе кружила стая воронов, оглашая округу мрачным, тревожным карканьем. Время шло, и Козимо с его соратниками уже начали думать, что они ошиблись, однако что-то в этом обжигающем спокойствии казалось странным. Они собрались уже повернуть коней и вернуться в Ангьяри, когда поняли, что предчувствие их не обмануло: на дороге показалось и стало стремительно приближаться темное облако пыли. Вскоре Козимо различил шлемы и доспехи, шпаги и кирасы, знамена с бисционом Висконти и гербы со стоящим на задних лапах леопардом Никколо Пиччинино. – Они направляются прямо сюда, – произнес он. – Похоже, так и есть, – подтвердил Мочениго. Сомнения окончательно рассеялись, когда колонна оказалась поблизости от Понте делле Форке: небольшой отряд противника направился, по всей видимости, в сторону Читерны и Романьи, однако основная часть войска – пехота и тяжелая кавалерия – начала в полной тишине продвигаться в сторону моста. Более всего изумляло то, что Пиччинино в своей внезапной атаке решил использовать внушительное количество копий: так, чтобы первым же бризантным ударом внести панику в ряды антигерцогской лиги и гарантировать себе преимущество на поле боя с самого начала, сократив таким образом длительность сражения, что заранее обусловило бы его исход. – Все так, как вы и говорили, Козимо, – прошептал Микелетто Аттендоло, – чтобы преодолеть открытый участок, они сделали ставку на полуденный зной и нашу леность: срезать путь, пройдя по Понте делле Форке, и застать нас врасплох, рассчитывая на то, что нещадно палящее солнце вынудит нас укрыться в шатрах, дожидаясь вечера. Какой же сукин сын этот Пиччинино! – Он им был всегда. – Да уж. Однако у нас есть проблема… – продолжил Аттендоло. – Нас слишком мало, – с горечью констатировал Лоренцо. Мочениго кивнул. – Кому-то нужно вернуться в лагерь, – произнес он, – поднять солдат, дабы они поспешили на подмогу, иначе нас просто разгромят. Козимо, придется вам вместе с вашим братом и двумя моими людьми вернуться в Ангьяри, чтобы привести сюда подкрепление. – А как же вы? – Мы сделаем все возможное, чтобы удержать мост. Ну же! Нельзя терять ни минуты. Вашим скакунам придется мчаться быстрее ветра, коли мы хотим вернуться домой живыми. Аттендоло не пришлось повторять: Козимо и Лоренцо развернули коней и, сопровождаемые двумя венецианцами, во весь опор поскакали в сторону Ангьяри. Едва только пехота ринулась вперед, Райнхардт понял, что происходит нечто странное. Ему почудилось, что за мостом сверкнуло забрало – яркий луч, отраженный от стали. Тем не менее он не стал останавливать своих людей, которые, изнывая под палящим полуденным солнцем, стремительно продвигались в сторону моста. Замысел Пиччинино нельзя было назвать удачным. Принести в жертву силы и энергию ради сомнительной внезапности являлось ошибкой. И сейчас Шварц явственно это осознавал. Солдаты, добравшись до подступов к Ангьяри, будут изнурены. Маневр – пусть и ловко задуманный – отдавал авантюрой. Ведь в конечном счете вся операция основывалась на убежденности, что противная сторона не заподозрит, что основная часть отряда Пиччинино вовсе не собиралась отступать, напротив – намеревалась атаковать со стороны равнины. Капитан поставил на нерадивость врага. А если эта его убежденность окажется ошибочной? Тогда это равносильно тому, что отправить солдат на верную гибель. Шварц боялся, что его опасения подтвердятся. К тому же последняя ночь измучила его настолько, что он даже представить себе не мог, что такое возможно. Скрывать свою черную душу от единственной женщины, точнее, единственного живого существа, которое за всю его жизнь не было ему безразлично, стало для него тяжким испытанием, оставившим глубокий след в сердце. Боль, которую испытывал Райнхардт, ощущалась так остро, что ему подумалось, что предстоящее сражение может стать для него последним, даже несмотря на то что, дабы сохранить в себе твердость духа, он предпочел не встречаться накануне с Лаурой. Потому сейчас, раздираемый сомнениями, мокрый от льющегося ручьями пота, Шварц вглядывался вдаль, пытаясь понять, какой дьявол ожидает его за этим проклятым Понте делле Форке. Ответ он получил очень скоро. Не успели его люди пересечь мост, как раскаленный воздух потемнел, и Райнхардт увидел стремительно приближающееся, несущее гибель облако стрел. Их разноцветные оперения походили на цветы смерти. Стрелы настигали его людей, вонзаясь им в грудь, руки, ноги… Железные наконечники без труда пробивали себе смертельную дорогу между пластинами доспехов из закаленной стали. Иссушенная солнцем трава начала темнеть от тел убитых и раненых. Все вокруг наполнилось криками и стонами не ожидавших встретить сопротивление солдат. Глухими всплесками тел, которые падали в воды стремительно несущегося под мостом потока. Шварц видел, как двое пехотинцев пытались достать воткнувшиеся им в горло стрелы. Третий отчаянно размахивал руками, точно ища опору: он пытался убежать, однако стрела настигла его, войдя, словно гигантский гвоздь, в спину. Солдат выронил шпагу и рухнул вперед; на лице его застыло странное выражение: смесь гнева и удивления такой нелепой и неожиданной смертью. Тетивы вражеских луков натягивались, чтобы потом со смертоносным свистом отправить свои адские послания. Дождь стрел выкосил весь стройный ряд первой линии кавалерии и пехоты. Мост походил на ведущую в преисподнюю воронку. Солдаты, напирая друг на друга, являлись отличной мишенью для лучников, которые поджидали их с другой стороны. А хуже было то, что миланцы, оказываясь под своими подстреленными конями, создавали живую стену из плоти и лат, облегчая тем самым задачу стрелам лиги. Другими словами, это походило на безостановочную бойню. От пролитой крови воды небольшой речки побагровели. Райнхардт не мог более прятаться. Решил повести отряд в атаку и посмотреть, что из этого выйдет. Однако, чтобы иметь хотя бы какие-то шансы на успех, он приказал пехоте рассредоточиться, чтобы поискать брод и постараться обойти горстку неприятеля с флангов. Швейцарец не знал, удастся ли ему переменить исход сражения, однако, по крайней мере, таким образом его солдаты не будут представлять собой настолько легкие мишени. Понадеялся в душе, что его расчет верен. 50. Дуэль Изо рта скакунов шла белая пена. Лоснящиеся бока переливались на солнце. Козимо и Лоренцо, уверенные, что от скорости зависит судьба не только этого сражения, но и всей битвы, мчались по дороге, словно вырвавшиеся из преисподней демоны. Козимо – по сведениям, которыми располагал, – знал, что число людей, которых антигерцогской лиге удалось собрать под своими знаменами, намного превышает то, которым располагает Пиччинино; однако они находились в лагере на подступах к Ангьяри, и потому сие преимущество казалось совершенно бесполезным. Аттендоло, разумеется, вовсе не имел намерения оставить город без защиты, однако и позволить, чтобы его небольшой отряд безнаказанно уничтожили, расчистив тем самым путь наступлению армии Висконти, тоже не мог. В эту минуту его люди давали отпор авангарду миланцев, однако, когда Медичи покидали Понте делле Форке, основные силы Пиччинино еще не подоспели; и, конечно, как только это случилось бы, они смели́ бы венецианцев, уступающих им в числе. Козимо не мог этого допустить. Пришпорил своего гнедого. Конь послушно прибавил ходу. Козимо казалось, что он скачет верхом на каком-то мифическом создании – настолько стремительно летело это благородное животное. Сжал покрепче его бока. Поля проносились перед глазами старшего Медичи, слившись в сплошной переливающийся соломенно-желтый шлейф. Рядом скакал Лоренцо. Козимо поблагодарил Бога, что брат рядом. Подумал о том, сколько же всего довелось им пережить вместе. И хотя речь шла не более чем о миге, о скоротечном видении, которое тут же вытеснили мысли о предстоящем сражении, этого хватило, чтоб губы старшего Медичи тронула улыбка, вселившая в него, словно живительный эликсир, уверенность и придавшая сил. Совсем скоро их глазам открылся расположившийся на подступах к Ангьяри лагерь лиги. Козимо подал знак сопровождающим их солдатам. Венецианцы подняли флаг с золотым крылатым львом святого Марка, потому как о принадлежности к Медичи говорили развевающиеся красно-золотые плюмажи их одежд. – Торопитесь, нельзя терять ни минуты! – крикнул Козимо, очутившись в лагере. – У Понте делле Форке идет сражение! Солдаты! Ко мне! – Пока он созывал людей, его конь нетерпеливо кружил на месте, потом вытаращил глаза, выгнул спину, взвился и встал на дыбы. Козимо, блестящий наездник, натянул поводья, и гнедой, подняв столбы пыли, ударил передними копытами оземь и встал как вкопанный. Старший Медичи призвал к себе Симонетто из Кастель-Сан-Пьетро, стоявшего во главе присланного понтификом войска. – Симонетто! Ко мне! – закричал он. – Выдвигайтесь в сторону Понте делле Форке. Нужно поторапливаться, или Микелетто и венецианцев разгромят в пух и прах! Положение стремительно ухудшалось. После впечатляющего начала битвы, когда лучники Аттендоло выкосили первые ряды авангарда Пиччинино, солдатам Висконти удалось перестроиться. В их поредевшие ряды влились люди из подоспевшего отряда Асторре Манфреди; и теперь уже миланцы, в свою очередь, выпускали стрелы по солдатам лиги. Жарче всего было на середине соединяющего берега реки небольшого каменного моста, куда сместились боевые действия. Никто не желал отступать. Людовико, который не собирался сдавать линию обороны, находился в самой гуще сражения. Доспехи его были в крови, глаза застилал пот. Он замахнулся и нанес мощный удар сверху вниз, отрубив противнику руку. Потом, сделав пируэт, рубанул шпагой по горизонтали. Брызнула алая струя крови. Трупов становилось все больше, и передвигаться по мосту, по скользким от горячей крови и внутренностей из распоротых животов камням делалось все сложнее. В воздухе стоял запах смерти и удушающая, невыносимая вонь экскрементов солдат, которых переполнявший их ужас вынуждал опорожнять кишечник. Вдобавок раскаленный докрасна диск солнца, казалось, собрался поджарить тех, кто находился в самой гуще схватки. Людовико уклонился от обрушившегося на него неизвестно откуда удара. Перед его глазами просвистела стрела, которая воткнулась в грудь какого-то миланского солдата, подобравшегося к нему из-за спины. Видимо, в горячке боя он так далеко продвинулся вперед, что оказался на захваченной противником половине моста. Людовико не осмеливался даже надеяться, что ему удастся вынудить людей Асторре Манфреди повернуть назад. Тем более сейчас, когда прямо перед собой увидел он знакомое лицо. Знакомое и ужасное. Оно принадлежало человеку, ловко орудующему алебардой; ее изогнутое, точно клюв хищной птицы, лезвие без труда входило в доспехи из закаленной стали. Воин владел оружием с невероятным мастерством: крутил им, словно лопастями мельницы, в воздухе и сметал, как таран, любого, кто пытался защищаться: длинная рукоятка позволяла достать противника на изрядном расстоянии, а раздвоенный наконечник не оставлял никому шансов на спасение. Людовико не сразу понял, кто это, однако, глядя на перепачканное кровью лицо с пышными светлыми усами и бесцветными водянистыми глазами, вдруг словно вернулся на несколько лет назад: ему вспомнилась Венеция, шумный праздник в доме Лореданы Гримани, дама с рыжими волосами, которая покушалась на жизнь Лоренцо Медичи, и защищавший ее солдат. И именно в это мгновение он осознал, что перед ним швейцарский наемник. Райнхардт ухмыльнулся. Отбросил алебарду. Достал из ножен двуручный меч – внушительных размеров цвайхендер – и начал крутить им, рассекая со свистом воздух. Легкость и мастерство, с которыми наемник справлялся с оружием, поражала. Измотанному неравным боем Мочениго пришлось призвать на помощь каждую каплю оставшихся у него сил, чтобы удержать эфес и не вылететь за парапет моста, когда его шпага встретилась с мечом швейцарца, чьи налитые ненавистью глаза пылали, как у хищного зверя. – Эй, вы! – выкрикнул он, признав Людовико. – Проклятый Мочениго, сегодня вы падете от моей руки; и это так же верно, как то, что я зовусь Шварц, – с этими словами наемник нанес еще один восходящий удар, взмахнув гигантским мечом вверх. Мочениго, крепко вцепившись в рукоять своего клинка, парировал. По его лицу струился пот. Дрожали руки. Людовико подумалось, что поединок потребует всех его сил и умений, а он уже бесконечно устал. Однако всем своим видом венецианский лейтенант попытался выказать презрение к грозящей ему опасности и тому, от кого она исходила. – Это мы еще посмотрим! – Он нанес двойной крестообразный удар. Шварц с легкостью парировал, после чего сразу же перешел в атаку, проведя серию молниеносных ударов. Людовико пришлось ретироваться; двигаясь назад, он заметил, что отступает весь отряд лиги. Даже несмотря на то, что Аттендоло делал все возможное, чтобы удержать позиции. Однако ряды его солдат редели, число погибших венецианцев уже не поддавалось счету. В эту минуту Мочениго увидел, как из расположения антигерцогской лиги в сторону моста струится темный поток из железа и плоти, и крикнул, прекрасно понимая, что призыв его звучит совершенно несбыточно: – Держаться! Солдаты Висконти, окружавшие людей Аттендоло, намного превосходили их численностью; миланцы разделились: некоторые переходили вброд реку, заходя с флангов, остальные вытесняли с моста последних венецианцев, сжимая их, как в тисках, в кольце из доспехов и клинков, угрожая раздавить остатки отряда. Это было лишь вопросом времени. И Людовико понимал, что времени у него остается мало. – Вам более не на что надеяться, – словно читая его мысли, с вызовом произнес Шварц; в его налитых кровью глазах горел мрачный беспощадный огонь. Брызгая слюной, швейцарец занес над головой Людовико свой смертоносный цвайхендер. Удар, еще удар. Звон клинков; одно колено на земле. Шварц почти сломил сопротивление венецианца, но тот отчаянным усилием воли попытался нанести удар. Однако нависший над Людовико швейцарец, подставив свой меч, с легкостью парировал, а затем ответным выпадом выбил из его руки шпагу. Она вертушкой завертелась в воздухе и воткнулась в нескольких шагах во влажную, пропитанную кровью землю, тревожно раскачиваясь из стороны в сторону, точно сколоченный на скорую руку крест. Мочениго приготовился к смерти. Удар не заставил себя ждать. Козимо, пришпоривая загнанного коня, скакал к мосту. Он порядком устал. И конечно, Бернадетто Медичи и Симонетто из Кастель-Сан-Пьетро, чьи отдохнувшие лошади были полны сил, вырвались вперед. Он уже не понимал, что происходит. Солдаты лиги находились почти у Понте делле Форке. В атаку пошел авангард. Оглашая округу звоном металла, скрещивались шпаги; в яростной схватке кавалерия косила вражескую пехоту, тесня людей Асторре Манфреди. Вокруг царил хаос. Кровь, пыль, пот… Потом Козимо ясно и отчетливо услышал крик, от которого внутри него все словно застыло. Посмотрел в ту сторону, откуда доносился этот леденящий душу звук, который, казалось, сотрясал поле боя, точно принадлежал самому богу войны. Его глазам предстала жуткая картина. Он увидел Райнхардта Шварца: тот стоял, опершись одной рукой на воткнутый в землю гигантский меч. В другой держал голову Людовико Мочениго. Козимо не сразу осознал, что произошло. Потом закричал. Затем на отряды Висконти с флангов сплошным потоком обрушился дождь стрел. И случился ад. 51. Стыд Поток стрел извергался сплошной стеной: точно покровительствующие войне ангелы наконец дождались приказа затопить землю железной рекой. Ничего подобного Козимо еще не доводилось видеть. Он повернул в поисках укрытия коня. Не было никакого смысла проявлять пустое геройство, рискуя быть нанизанным, словно дрозд, на шальную стрелу. Смертоносные волны следовали без остановки. Они, точно Божья кара, посланная с небес, уничтожали ряды миланских солдат. Из своего укрытия Козимо видел, как со склонов холма Ангьяри грозной тучей летели стрелы, пущенные из арбалетов генуэзских лучников; их стальные наконечники несли погибель всякому, кто оказывался у них на пути. Лаура не отрываясь следила за полем боя. По лицу ее текли слезы. Увидела Райнхардта: он словно лев сражался в самой гуще кровавой бойни. Казалось, что вместо того, чтобы избегать смерти, он искал ее, играл с ней, дразнил, точно просил забрать его в свое царство. Словно бы после всего случившегося именно эта костлявая старуха стала его избранницей, с которой он отчаянно стремился соединиться. Больше, чем с кем бы то ни было. Больше, чем с ней. Лаура надеялась, что ей удастся поговорить с Райнхардтом, что он выкроит время и они проведут последние мгновения вместе, потому как чувствовала, что вряд ли исход фатального сражения окажется для него удачным. Это было всего лишь предчувствие, она бы даже не сумела объяснить его природу, однако с необычайной ясностью и обреченностью ощущала неизбежность трагического конца. Чего-то такого, что ей хотелось бы остановить и что сейчас происходило перед ее глазами. Она стояла, бессильно наблюдая за битвой, а внутри нее, точно ядовитый плющ, пускающий повсюду свои темные побеги, росло чувство вины, от которого делалось нестерпимо тесно в груди и перехватывало дыхание. Узнав правду, Лаура почувствовала себя раздавленной. Как он мог молчать все это время? А она – она любила своего мучителя и доверялась людям, которых следовало избегать. Да, конечно, Медичи не являлись невинными агнцами, однако, вне всяких сомнений, мишенью для ее мести стали по ошибке, привело к которой нелепое и в то же время трагическое стечение обстоятельств. Однако же Райнхардт не раз приходил ей на помощь и защищал ее. В этой неласковой к ней жизни он являлся единственным человеком, принявшим ее сторону. Человеком, который поддерживал ее, находился рядом. Он делал это из жалости? Сострадания? Сладострастия? И хотя Лаура беспрестанно задавала себе эти вопросы, ответ она знала. Хранила его в самых потаенных уголках своего сердца. В некотором смысле она знала его всегда: между ними существовало что-то нездоровое и извращенное, незримая связь, соединяющая потерянные души – такие, как ее и Райнхардта. И тем не менее это необъяснимое «что-то» было самым прекрасным чувством, которое немилостивая судьба решила подарить Лауре. Меж ними пробегали даже искорки зарождающейся любви – она не сомневалась в этом; и этих мгновений ей отчаянно не хватало. И потом, даже если Райнхардта отличали невероятная жестокость и черная душа, – когда он сделал с ней то, что сделал, он был не в себе. Его вина заключалась в замалчивании, во лжи, в том, что не рассказал обо всем сразу после их знакомства. Однако разве другие мужчины, с которыми ее сводила жизнь, были лучше? Ринальдо дельи Альбицци? Палла Строцци? Филиппо Мария Висконти? А те чудовища, которые пользовались ею, как жалкой потаскухой, когда тот проклятый бродячий торговец держал ее на цепи? А правители Флоренции, которые не колеблясь подкупали всех и вся? Те, что приобретали людей, будто товар, дабы привлечь их на свою сторону. Неужели такое поведение являлось достойным? Порядочным? Поэтому теперь Лаура раскаялась. Раскаялась в том, что не приняла уродливую любовь Райнхардта. Раскаялась, что ненавидела человека за его страх и молчание. Раскаялась, что не могла повернуть вспять время и вернуться обратно. Смотрела на поле битвы и чувствовала, как внутри нее, наполняя щемящей тоской сердце, растет горечь. Всхлипнула, поняв, что своими руками пустила по ветру лучшую часть своей жизни: и не важно, сколь большой или малой она была. Ей, с которой жизнь обходилась так сурово, казалась более чем достаточной. И вот теперь этой лучшей части нет. И никогда более не будет. Лаура не отрываясь смотрела, как в лучах яркого полуденного солнца сверкает сталь. Никому не удавалось спастись от беспощадного меча Райнхардта. Ее это не трогало. Пусть бы убил еще сотню или даже две. Значит, так тому и быть. Она свой выбор – бороться любыми средствами с Медичи – сделала, и сейчас Медичи пытались убить ее любовь. На войне как на войне, ничего не поделаешь. Однако такое оправдание ее не устраивало. Никогда не устроило бы. Что она сделала для своей любви? Чем готова была пожертвовать? После того, что они пережили за все эти годы, после их разрыва и последовавшего за ним молчания и мучительной пустоты, от которой щемило сердце, после того, как она тщетно старалась убедить саму себя, что в ней не осталось никаких чувств к нему, пытаясь утопить в отрицании свои переживания. Что она получила? Что ей осталось? Ничего. Этого она желала? Стоять в стороне и наблюдать? Она устала от этой роли! Устала быть куртизанкой человека, который ее презирал. Альбицци вместе с остальными прихвостнями герцога находился в надежном укрытии, среди обозов и провианта, стараясь держаться как можно дальше от поля боя и не замарать о неприятеля рук. Лаура приблизилась к стоящей неподалеку повозке. В ней лежали оставленные кем-то шпаги. Взяла одну, сунула ее в ножны и прикрепила к поясу. Потом, повернувшись спиной к кучке укрывшихся в тылу ничтожных трусов, которые не думали даже и пальцем пошевелить, кинулась туда, где шло сражение. Навстречу своей любви. И мечте, что она может стать другой женщиной. Лоренцо увидел, как от выпущенных стрел заволокло темной пеленой небо. Словно по нему растеклась клякса, которая выливалась потом смертоносным дождем на поле битвы, выкашивая неприятеля. Атака пришлась ко времени. Ряды врага редели под натиском этого стального потока. Со стороны лагеря раздались глухие, лязгающие раскаты бомбард. Это громыхали их до поры дремавшие железные фусты, которые, дождавшись своего часа, готовились устроить ад на земле. И это случилось. Ад на земле. Пушкари заряжали бомбарды. Выпущенные из них снаряды расчерчивали во время своего страшного полета смертоносные арки в лазурном небе, а попадая на землю, взрывались, поражая ряды людей Асторре Манфреди и оставляя после себя груды разлетевшихся на куски человеческих тел. Воздух разрывали красные вспышки; вздымались огненные столбы, осыпая содрогающуюся землю осколками. В завесе пыли и дыма в небо взлетали клубы сухой травы, грязи, клочья одежды и того, что оставалось от солдат. Лоренцо застыл. Раскаты орудий сотрясали поле. Все вокруг наполнилось оглушительным треском и грохотом рвущихся снарядов. На мосту в беспощадной схватке сошлись солдаты лиги и миланцы. Неприятель, ряды которого нарушили последние взрывы, отступал. Знамена были заляпаны грязью и пропитаны кровью. Лоренцо, находящийся на одной линии с арьергардом и отрядами подкрепления, рухнул на колени. Не мог поверить своим глазам – потому как то, что он видел, находилось за гранью человеческого воображения. Никакой, пусть даже самый благородный замысел о гегемонии не мог оправдать подобную бойню. Потому как во имя объединения люди убивали людей. Лоренцо задыхался от дыма и пыли, застилающих поле в этот проклятый Богом жаркий полдень. Описать или тем паче понять, что такое – видеть смерть так близко, было невозможно. Можно было только смотреть. Отвращение наполняло его едким и жгучим огнем стыда. Их с братом правление будет зиждиться на крови. И это страдание, эта кровавая бойня станет страшным наследством и будет преследовать их денно и нощно. С этого дня, впредь и всегда. Им придется править Республикой, держа в голове ужасающие сцены вершившегося на его глазах безумия и помня об апокалипсисе, который никогда больше не должен повториться. Никогда больше, повторил про себя. Никогда. В определенном смысле Лоренцо был благодарен Богу, потому как, наблюдая с безопасного расстояния за сражением, он осознал, какого ужаса удавалось – так часто – избегать им с братом, приводя в движение пружины и механизмы, дозволенные властью; точно, они не хотели пачкать рук. Теперь же, увидев реки крови, раненых и убитых солдат, столбы пыли и грязи от рвущихся снарядов, Лоренцо не смог бы более не думать об этом. В душе взмолился, чтобы сражение закончилось поскорее. Брат уверял, что после этой битвы образуется новый союз королевств и герцогств. Лоренцо пожелал от всего сердца, чтобы он и в самом деле оказался прав. Июль 1440 52. Повешение Многоголосый гул – вот что поразило Козимо, когда он ступил на небольшую лестницу, ведущую на помост. Поднявшись, занял один из высоких деревянных стульев, которые приготовили для Совета Восьми. Обвел взглядом заполненную до отказа площадь; сотни, может, тысячи людских глаз, недоверчиво вытаращенных и в то же время налитых яростью и звериной жаждой крови, – толпе не терпелось увидеть расправу. Едва повозка с узником въехала на площадь, где установили виселицу, собравшийся народ, разгоряченный ожиданием крови и зрелищ, зашумел еще громче. – Шварц! Шварц! Шварц! – кричали мужчины и женщины. Это имя звучало в устах горожан как проклятие, и в некотором смысле оно вполне могло бы им быть. – Смерть предателю! – взорвалась в едином порыве толпа. Отовсюду неслись проклятия и угрозы. Немало было и тех, кто швырял в человека в повозке гнилыми фруктами и овощами, которые поражали его, точно снаряды. Наконец он предстал перед Советом Восьми. Козимо, который теперь мог рассмотреть швейцарца, поразило выражение его лица: чувство глубокой умиротворенности и тихой, безмятежной печали, – он будто наконец сдался, обретя тем самым долгожданный покой, который уже никто и ничто не могло нарушить. Шварца, казалось, не трогало то, что он должен умереть. Изодранная в клочья одежда; скрещенные за спиной, привязанные к деревянной балке руки. Засаленные пряди длинных светло-рыжих волос свисали на лицо, точно грязные нити. Ноги закованы в колодки. Он стоял на коленях, и все же, как сумел, расправил плечи и гордо выпятил грудь. Даже после всего, через что ему пришлось пройти, после пыток и издевательств – надзиратели тюрьмы в палаццо дель Подеста не проявляли к нему снисхождения, – недюжинная сила этого человека поражала. Едва прикрытый казаккой, вернее черными лохмотьями, подчеркивающими неестественную бледность кожи, широкий, мощный торс. Распухшие, покрытые бурой коркой запекшейся крови губы. Сделавшиеся темными, похожие на два глубоких колодца, на дне которых, казалось, притаилась сама суть страдания, когда-то светло-голубые глаза. Однако это никоим образом не умаляло достоинства и гордости, с какими этот солдат встречал смерть. Козимо почувствовал, что невольно восхищается им. Не мог не признать, что швейцарец сражался храбро. Да, он проиграл. Однако в этом не было ничего недостойного. Чтобы справиться с ним там, близ Ангьяри, потребовались по меньшей мере шестеро солдат. Какая напрасная растрата таланта. Было бы неплохо иметь у себя на службе такого Шварца, подумал про себя. Однако теперь уже это не представлялось возможным. Козимо поразили собственные мысли: цинизм, безразличие, которые он неожиданно открыл в себе. Получается, он сделался совершенно равнодушным к смерти человека?.. Поднимаясь по ведущей на помост лестнице, Козимо полагал, что испытывает сострадание и ужас, однако сейчас… Политика и власть, страдания и переменчивость судьбы в некотором смысле изменили его куда сильнее, чем он был готов признать. Неужели он так долго упражнялся в искусстве компромисса и расчета, что даже человеческая жизнь не представляла теперь для него никакой ценности? Именно для него, познавшего тяготы и лишения заключения, того, кто, только бы избежать смерти, на которую сейчас обрекали этого солдата, не колеблясь, подкупил врагов. Козимо не гордился собой, вовсе нет, и смелость, которую так дерзко, даже вызывающе выказывал Шварц, казалась ему самой хлесткой и унизительной пощечиной из всех, что ему когда-либо доводилось получать. Однако он – глава, правитель Флоренции, и ради блага своего города ему надлежало исполнить свой долг. Быть может, он не станет лучшим из людей своего времени, однако сумеет искупить свои ошибки и примет безропотно и смиренно как добро, так и зло, которое неизбежно сопровождало власть. Он не отступит. И не будет пытаться уйти от судьбы. Во всяком случае, не сейчас. И все же позволить, чтобы исполнение приговора превратилось в расправу, он тоже не мог. Разъяренная толпа возбужденно ревела. В последние дни на Пьяцца-делла-Синьория безраздельно господствовала гигантская деревянная конструкция: черная виселица, которую всего за неделю соорудила бригада многочисленных столяров и плотников. И теперь мрачное, зловещее сооружение восьми локтей в высоту, которое установили на помосте в пять локтей, возвышалось над людским морем, переполнявшим площадь. Сверху на виселице устроились вороны, словно и они не желали пропустить такое зрелище. Длинная, туго скрученная веревка, на конце которой хищно зияла петля, угрожающе покачивалась. Огромный палач ростом и сложением походил на раскидистый дуб. С его серых кожаных лат грозно щетинились металлические шипы. Половину лица скрывал черный капюшон с прорезями для глаз, а оставленный открытым рот кривился в ухмылке. Козимо позволит пленнику принять справедливую казнь. Он заслужил. Слишком часто в последние дни повешения являли собой мгновения, когда толпа давала волю своим самым низким и темным инстинктам. И запрет вести себя подобным образом не помог бы, поскольку этим ритуалом народ Флоренции праздновал освобождение от страхов. Тот народ, которому так долго отводили роль немого свидетеля бесчисленных постыдных поражений наемных капитанов, народ, которому не удалось захватить Лукку и который втянули в затяжной конфликт с Вольтеррой и Пизой, теперь видел триумф в Ангьяри – победа, открывавшая дверь новым, более масштабным завоеваниям и, что еще важнее, долгожданному миру и процветанию. Однако Козимо следовало управлять этим бушующим и ревущим людским морем. Он не мог позволить, чтобы неистовая жажда отмщения и желание взять кровавый реванш возобладали над идеей справедливого правосудия. Рядом с Козимо на высоких стульях восседали остальные семь членов Совета Восьми, верховной городской магистратуры, к ведению которой относились вопросы общественной безопасности и соблюдения законов. Они равнодушно, с почти отсутствующим видом наблюдали за происходящим: казалось, то, как они выглядят в роскошных, отделанных мехом тогах, занимало их сейчас гораздо больше, нежели то, что происходило перед их глазами. Солнце пекло нещадно. Повозка подъехала к деревянному помосту. Городские стражники вывели Райнхардта Шварца. Освободили привязанные к балке руки и заковали их в колодки. Швейцарский наемник, мрачно гремя массивными цепями, поднялся по ведущим к виселице деревянным ступеням. Палач подтолкнул его к веревке, надел ему на шею петлю и затянул потуже узел. Толпа заревела. Райнхардт не испытывал страха. Он вообще этого чувства никогда не испытывал, разве только с Лаурой, когда решился открыть ей правду. И сейчас ничего лучшего для себя не смел бы пожелать. Несмотря на беснующуюся толпу, швырявшую в него гнилыми фруктами, и на то, что палач, просовывая своими огромными ручищами его голову в петлю, науськивал беснующихся, точно ревущее штормовое море, людей на площади и плюнул ему в лицо, Шварц ни на миг не отвел взгляд от Козимо Медичи. Тот вместе с членами Совета Восьми восседал на стоявших на помосте высоких стульях. Правитель Флоренции тоже пристально смотрел на него, однако, казалось, это давалось ему с большим трудом, так что в конце концов ему пришлось отвести взгляд. Эта ничтожная победа выглядела смехотворной, даже бессмысленной, однако на лице Шварца появилась ухмылка, которую можно было даже принять за улыбку. Он знал, что Козимо является правителем Флоренции. А после одержанной при Ангьяри победы его господство над городом стало абсолютным, однако в душе Райнхардт Шварц надеялся, что эта власть задушит старшего Медичи. Завоевать синьорию – одно, а удержать власть над ней – совсем другое дело. В некотором смысле уйти со сцены, на которой разыгрывался утомительный спектакль под названием жизнь, именно так, – ему представлялось настоящим облегчением. Он храбро сражался и не посрамил честь предков. Положил немало врагов и любил невероятной красоты женщину. Многие даже о половине того, что ему довелось увидеть и пережить, не могли бы мечтать. И сейчас, когда он должен был покинуть этот мир, Райнхардт впервые осознал это. Он ни о чем не жалел; ну, или почти ни о чем. И именно потому, что это единственное сожаление билось, словно птица в клетке, в его измученной душе, он решил освободиться от него. Закричал. Во всю силу легких. – Я люблю тебя, Лаура! – Почувствовал, как от красоты этого имени перехватывает дыхание. Он наконец нашел в себе мужество произнести те четыре слова, которые всю свою жизнь, почти без всякой на то причины, так старательно отрицал. Райнхардт закрыл глаза. И ждал – когда все исчезнет навечно. Услышал, как под ногами открылся люк. Ноги потеряли контакт с деревянной приступкой, веревка натянулась, как тетива. Площадь наполнилась рокотом возбужденной толпы. Он умер не сразу. Понадобилось время. Бесконечные мгновения, пока веревка душила его, а воздух делался пустым, потом стеклянным, а в конце – вихрем из невидимых иголок, наполнивших горло и остановивших его дыхание. Он страдал. И все же, когда его тело в последней, отчаянной попытке уцепиться за жизнь восставало против смерти, – его мысли и душа полетели к Лауре. Он утешил себя надеждой, что где-то далеко она думает о нем. И с этой последней теплившейся в нем каплей сознания дыхание его остановилось. 53. Милосердие и месть Козимо был суров и беспощаден с Райнхардтом при жизни. Однако решил, что, по крайней мере, после смерти тот заслуживает милосердия. Потому, догадываясь, что после казни Лаура наверняка захочет забрать тело швейцарца, Козимо распорядился, чтобы капитан городской стражи отдал труп Шварца женщине, которая придет за ним этой ночью. Лауре Риччи. Козимо не был уверен, что она появится, но, если такое случится, хотел, чтобы ей передали тело наемника. Друг ли, любовник – не имело значения, важно, что она, несомненно, дорожила им. А Козимо сейчас желал одного – мира. И проявить милосердие к врагам являлось наилучшим способом начать воплощать эту благородную цель. Капитан городской стражи хотя и не понял, что двигало правителем Флоренции, однако из уважения к городскому главе пообещал неукоснительно выполнить столь необычный приказ. А старший Медичи, произнеся слова благодарности, отправился домой, на Виа Ларга. Казни в эти дни следовали одна за другой, без остановки. Настоящее море крови. Козимо не покидала мысль, что с каждым повешением, каждым обезглавливанием люди, толпившиеся на площади, теряют последние остатки человечности. Он повторил про себя, что сегодняшняя казнь станет последней, что теперь город должен оставить за спиной страхи и ужасы войны и думать лишь о мире. Правительство, которое он создаст, будет зиждиться на этом принципе. Лоренцо, изнуренный бесконечной чередой трагических событий, удалился на виллу в Кареджи. После безумия последних дней он дал себе слово отойти постепенно от управления банком и политической жизни. Козимо, конечно, просил брата переменить решение, однако понимал, что этого не случится. Как несправедливо!.. Он тяжело вздохнул. И попросил Бога, чтобы жена и сыновья проявили к нему милосердие. Ей было этого мало. Медичи позволили забрать тело Райнхардта. Однако сейчас, в эту ночь истины, ненависть и боль, которые Лауре уже доводилось испытывать по их вине, словно нагнетаемые обманчивой тишиной, делались все острее и ярче. Их партия держала в руках город. Чтобы добиться этого, Медичи, прикрываясь ширмой правосудия, погубили множество людей: на поле битвы, на площади. Лауре мало что удалось сделать, когда, схватив шпагу, она побежала туда, где шло сражение. Добравшись до Понте делле Форке, увидела, как рвутся снаряды, как летят в воздух комья сухой земли, как падают на землю солдаты, пронзенные стрелами, изувеченные, раненые, агонизирующие. Она окаменела перед лицом этого неописуемых масштабов ужаса; попыталась отыскать взглядом Райнхардта, однако вскоре ее увлекли за собой отступающие в беспорядке солдаты отряда Пиччинино, вернее то, что от него осталось. Кто-то или что-то ударило Лауру по голове, и она рухнула на пыльную, пропитанную кровью землю. Спустя некоторое время придя в себя, она долго, словно призрак, бродила по полю боя. Вокруг лежали мертвые солдаты, однако Шварца среди погибших не было. Тяжелый, удушливый запах гари и пороха, смешанный с гниющей плотью, казался невыносимым. Зловонные испарения, исходящие от разлагающихся тел и многократно усиленные жарой, притупляли чувства. Пройдя еще немного на дороге, ведущей в Сансеполкро, увидела лошадь, которая щипала жухлую траву. Лаура забралась в седло и поскакала. Спустя неделю добралась туда. К подножию деревянной виселицы. Ее сопровождал небольшой эскорт. Охрана, которую на время путешествий выделял ей Филиппо Мария Висконти, – венецианские перебежчики, которые, случись какая проверка, вполне сошли бы за союзников Флоренции. И нанятый за несколько дукатов местный могильщик с повозкой. Когда они прибыли за телом Шварца, капитан городской стражи осведомился, действительно ли ее имя Лаура Риччи, потому как только в этом случае ей разрешалось забрать труп наемника. Личное распоряжение Козимо Медичи. На мгновение Лаура подумала, что это ловушка, однако решила все же открыться. Да и что ей было терять после того, что уже ушло безвозвратно? Венецианцы помогли могильщику положить тело Шварца в повозку. Во избежание осложнений капитан городской стражи распорядился сопроводить траурную процессию до ворот Порта-ди-Сан-Джорджо. Выехав за городские стены, Лаура и ее спутники продолжили путь без конвоя. Глубокой ночью они добрались до одиноко стоявшей среди раскинувшихся на многие мили полей виллы, с хозяином которой, хорошо заплатив за ночлег, уговорились заранее. Он их дожидался. Лаура велела принести тело Райнхардта в приготовленную для нее комнату и положить его на черный деревянный стол. Они снова были вместе. Посмотрела на Шварца. И наконец, когда все вышли, разрыдалась. Это были слезы прощения: она прощала его и себя, испытывавшую чувство вины за то, что оставила его. Выплакав все без остатка слезы, принялась за дело. Вымыла лицо и руки и приступила к тому, что намеревалась сделать. Приблизилась к Шварцу. Специально приготовленной смесью из уксуса, лимона и календулы обтерла ему рот, нос, глаза и все остальные отверстия. Лауре понадобилось немало времени, однако она выполнила работу тщательно и аккуратно. Потом наложила ему на лицо слой мыла с оливковым маслом и приступила к бритью, стараясь, чтобы кожа стала совсем гладкой. Потом мягкими губками и смоченными льняными полотенцами обмыла мощное тело Райнхардта. Оно было холодным, как мрамор, а кожа, которая и при жизни выглядела бледной, сейчас сделалась синеватой. Однако Лауру это вовсе не беспокоило. Шварц по-прежнему казался ей прекрасным. Для омовения она развела в ледяной воде розовое масло и принялась массировать его тело. Занималась этим, пока не почувствовала сильную боль в мышцах и совершенно не обессилела, но именно поэтому испытала бесконечную радость: она желала добиться совершенства, желала стереть следы смерти. Навсегда закрыла удивительные голубые глаза Райнхардта; потом, чтобы побороть запах, который все же витал в просторной комнате, натерла его тело благоухающими мазями и маслами. Зашила его губы тонкой нитью. Ей хотелось сделать для Шварца все то, на что она оказалась неспособной при его жизни. Хотелось позаботиться о его останках так, как никто другой не смог бы сделать. То, чему она предавалась той ночью, было ее признанием в любви к Райнхардту. Она искупит свою вину, свое предательство; она будет изо дня в день взращивать в себе ненависть и однажды отомстит. Лаура обернула тело в пахнущие мятой и крапивой льняные полотна. Когда она закончила, за окном уже ярко светило солнце. Задернула занавески, оставив небольшую щель, через которую в комнату проникал слабый луч света. Комната погрузилась в полумрак, а Лаура устроилась в кресле из камчатной парчи. Попыталась уснуть, однако не смогла. Ее разум отчаянно и страстно жаждал мщения. А воображение после бессонной ночи бродило, где ему заблагорассудится, в самых потаенных и темных уголках ее души. Она посвятит себя единственному делу. Весь род Медичи будет уничтожен. Она станет для них восьмой казнью египетской. Родит детей, вырастит их в ненависти к Медичи, и эти дети однажды станут предателями и убийцами, способными покарать потомков Козимо и Лоренцо. Она все еще прекрасна. И может иметь детей. Она хитра и изворотлива, а ее безжалостности будут неведомы границы. Месть всего лишь отложена. Однако она падет на Медичи, как крыло демона, и, вырвав их сердца, выставит их, алые и пульсирующие, на сверкающих наконечниках копий на всеобщее обозрение – ронять капли крови. Она поклялась в этом Райнхардту. Она пообещала это самой себе. Потом наконец уснула. 54. Смерть Лоренцо Все случилось столь внезапно, что Козимо был не в силах это осознать. Меньше месяца назад они с братом сражались в Ангьяри, а теперь Лоренцо полулежал в кресле, в которое его осторожно усадили, и боролся со смертью. Жить ему оставалось недолго. Козимо только что приехал в Кареджи. Вернувшись после казни Райнхардта Шварца на Виа Ларга, перед дверями палаццо он встретил служанку, поджидавшую хозяина с дурной вестью. Вид у нее был встревоженный. Она сообщила, что вся семья не так давно отбыла в Кареджи, потому как этим утром здоровье Лоренцо внезапно ухудшилось. Не теряя ни минуты, Козимо оседлал коня и поскакал в направлении виллы, куда, желая посвятить себя наконец любимому времяпрепровождению – охоте, – решил удалиться Лоренцо. После боли и страданий, увиденных в Ангьяри, он предпочел поселиться в Кареджи. И вот теперь судьба нарушила его планы. – Это несправедливо, это несправедливо… – шептала Джиневра, глядя на мужа, который с трудом мог говорить. Лоренцо, несмотря на невыносимую жару этого проклятого Богом июля, сидел в своем кресле на балконе, с которого открывался вид на великолепный сад. Он любил эти ухоженные дорожки, деревья с пышными кронами, цветы и потому сказал близким, что если уж подошел его смертный час, то хотел бы прежде, чем его глаза закроются, увидеть столь милый сердцу сад. Джиневра, с полными слез глазами, обняла Козимо и подвела его к брату. Каждое слово давалось Лоренцо с невероятным трудом. Казалось, за одну ночь он постарел лет на десять. Его прекрасные зеленые глаза сделались блеклыми, потухшими. Волосы – когда-то цвета насыщенного каштана – тронула седина. – Дорогой брат, – произнес он, – мой час пробил. Признаюсь тебе, положа руку на сердце: не ожидал я, что случится это так скоро, однако со смирением принимаю волю Господа. Козимо сжал его руки. – Не говори этого даже в шутку, Лоренцо. – Козимо, говорю тебе без лукавства, что жить мне остается считаные часы. Чувствую в груди невыносимую боль; и доктора утверждают, что солнце, которое взойдет завтра, мне уже не увидеть, потому не будем терять времени… – Лоренцо говорил тихо и медленно, стараясь беречь последние теплившиеся в нем силы, потому как хотел, чтобы меж ними не осталось ничего недосказанного. – Первое мое беспокойство – моя семья. Прошу тебя, позаботься о Джиневре и моих сыновьях – Франческо и Пьерфранческо. Никто не справится с этим лучше тебя. – Ты знаешь, как я к ним отношусь. И всегда буду относиться так же, как к Джованни и Пьеро, – еле слышно ответил Козимо, у которого перехватило горло. – Благодарю тебя за эти слова. Быть твоим братом я всегда почитал за честь… Я и сегодня помню, как мы вместе скакали, чтобы предупредить Никколо да Уццано… И потом… И потом, в лагере Франческо Сфорца… Помнишь? – Конечно, конечно, помню, Лоренцо, как я могу забыть? Брат кивнул, готовясь продолжить, будто хотел в эти последние мгновения вспомнить все, что им довелось пережить вместе. Козимо прекрасно понимал это и, чтобы Лоренцо не утомлялся, подхватил его рассказ. Казалось, время остановилось. Жены, сыновья, внуки затаили дыхание, безмолвными свидетелями наблюдая за концом эпохи. – А потом приговор, Альбергетто, ты собираешь войско и останавливаешься на подступах к Флоренции… – говорил Козимо. – Когда тебе сообщили, что нас высылают из нашего города. А потом Венеция, эта проклятая женщина, покушение… – Однако продолжить не смог: что-то подступило ему к горлу, перехватило дыхание. На глазах выступили слезы, потому как он чувствовал, что теряет часть своего сердца. – Д-да… – Лоренцо, взяв Козимо за руку, прервал его: ему хотелось продолжить. – И п-потом возвращение во Флоренцию… лига, собор… Феррара, Флоренция, потом Ангьяри… – Козимо почувствовал, как рука брата, делавшаяся все слабее, пока тот силился произнести эти последние слова, упала на подлокотник. Голос стал еле слышным, едва различимым шепотом, потом наступила тишина. Глаза Лоренцо, всегда такие живые и искрящиеся, теперь застыли, как драгоценные камни, которые вдруг потеряли свой естественный блеск. Козимо обнял его и прижал к себе. Заплакал. Потому как Лоренцо больше не было. Подумал, что ему будет не хватать брата – его смелости, его острого чувства справедливости, благородного сердца и душевной щедрости. Он не услышит более его уверенного и доброжелательного голоса, его взвешенных слов, смеха в дни радости, слов поддержки в трудные минуты. И сколько ни пытался, Козимо не мог найти слова, которых от него ждали близкие: Джиневра, смотревшая на него и на Лоренцо невидящим взглядом покрасневших от слез глаз, раздавленные горем Франческо и Пьерфранческо, Контессина, Джованни, Пьеро. Ему казалось, будто слова покинули его навсегда. Подумал о том, как несправедлива смерть, пожелавшая забрать себе первым Лоренцо, младшего. Самого доброго, самого справедливого. Который никогда не строил козней и не плел интриг, чтобы получить для себя выгоду или преимущества, пользуясь положением или должностями; который никогда даже помыслить не мог о том, чтобы подсидеть других; который всегда защищался и никогда не нападал, потому как ни агрессивности, ни несдержанности не было в его натуре. У Козимо защемило сердце. Какой в жизни смысл, если придется идти по ней без брата? Как ему справиться без Лоренцо? Лоренцо, который был душой семьи и всегда находился рядом с близкими, в то время как он посвящал все свое время политике и занимался назначениями на важные для Республики должности. Лоренцо, который вместе с Джованни Бенчи более других развивал коммерческие дела банка, открывал новые филиалы и подыскивал для них надежных управляющих; который с первого дня заботился о том, чтобы отделения банка работали как часы. Лоренцо, который не тратил время на пустую болтовню, а думал о деле. Козимо, подоткнув подушки, поправил тело брата и прислонил его к спинке великолепного бархатного кресла. Подошел к близким – Джиневре, Контессине, Франческо, Джованни, Пьерфранческо и Пьеро – и обнял их всех вместе, потому как все они – его семья, и различий между ними он не делал. Теперь только он и никто другой будет заботиться о них. Конечно, Козимо обеспечил их будущее, положил много сил для достижения мира и спокойствия в родном городе, однако теперь пришло время проявлять теплоту и оберегать семейный покой, делиться опытом и слушать. Достаточно междоусобных войн и подкупов, достаточно тайных союзов и соборов, достаточно назначений и интриг, направленных на то, чтобы получить господство. Он посвятит себя семье. Удалится постепенно от политической жизни и передаст бразды правления сыновьям, пришел их черед обеспечивать процветание партии Медичи – задача, которая так долго отнимала его силы и время. И из-за которой Козимо постепенно лишил себя простых человеческих радостей. Он должен остановиться, пока еще не поздно. Должен сделать это ради брата, жизнь которого оборвала такая преждевременная и несправедливая смерть. Конечно же, он сделает всё для его семьи – не только чтобы сохранить наследство, владения и привычный уклад, но и прежде всего дабы семейные связи и воспитание, учение и наставления стали неотъемлемыми мгновениями жизни как для его сыновей и внуков, так и для него самого. Сейчас более, чем когда-либо, в его участии и поддержке так нуждались Джиневра и Контессина. Пришло время размышлять и проявлять заботу, время слушать и оберегать. Этому его научил Лоренцо. И он это сделает. Козимо разомкнул объятия и поспешил за слугами, чтобы те помогли ему перенести тело брата в его апартаменты. Они устроят комнату для прощаний, дабы все смогли прийти и отдать последнюю дань брату. Потом отслужат пышную похоронную мессу в церкви Сан-Лоренцо. Вскинул голову и посмотрел в голубое небо, на котором раскаленным докрасна диском сверкало солнце, поливая своими лучами светлый покров скошенной травы. Сентябрь 1453 55. Сладкие надежды Мой дорогой Козимо, надеюсь, сие послание застанет Вас в добром здравии и силе, коей отличается Ваш проницательный и прозорливый ум, который с возрастом, не сомневаюсь, делается все острее, потому как обогащается опытом и терпением, добродетелями еще более ценными, ибо куются в пламенной кузне времени. Поелику уважение, кое, как Вам известно, я по-прежнему испытываю к Вам, безгранично, прошу Вас со снисхождением отнестись к моему посланию, каковое сейчас, в то время как сердце мое разрывается от горя, чертит моя рука. К несчастью, малое время назад получил я печальное известие, и посему строки, кои Вы читаете, полны горечи и сожаления, а содержание их отлично от того, что бы мне хотелось написать Вам. Признаюсь, взятие Константинополя привело меня в такое уныние и подавленность, что я испытываю невероятное затруднение, пытаясь не только прийти в себя, а и осознать масштаб и все последствия подобной трагедии, – словно вместе с падением моего любимого города я навсегда потерял самого себя. И в некотором смысле опасаюсь, что так оно и есть, потому как ничто для меня уже не будет таким, как прежде. Когда я думаю о рабстве, в каком оказались столькие и такие люди, а и хуже того – с каких вершин удачи и радости случилось им устремиться вниз, дабы погрузиться в глубокую и мрачную пропасть несчастья, то душе моей нет покоя. И мое бегство – поелику именно сие слово кажется мне верным, – в коем уже несколько лет как нашел я прибежище в Западной Римской церкви, делает лишь острее сии душевное страдание и укоры совести, которая неминуемо величает меня трусом и предателем, ибо, думая лишь о личной выгоде, я навечно отдалился от того, что любил, – и потому сие спасение мое походит более на вечное изгнание. Знаю, что Вы поймете прекрасно то, о чем я Вам толкую, потому как пережили подобное много раньше меня – когда люди, сделавшие из обмана и предательства искусство, отправили Вас в изгнание и несправедливо отдалили Вас от Вашей любимой Флоренции. Едва только вспоминается мне, даже всего лишь на миг, невыразимая словами красота церквей и дворцов Византии, удивительные строки, кои содержатся в рукописях и мемуарах, красота нашего языка, навсегда потерянного теперь, – душа моя и мысли возвращаются неизбежно к тем словам, кои мы произнесли около тринадцати лет назад во Флоренции, в Сан-Лоренцо, помните ли Вы их? Мы были тогда исполнены надежд и чаяний, мы лелеяли мечту о долгожданном примирении между церквями и о большом союзе, готовом сплотить свои ряды противу казавшейся непобедимой силы мусульманского напора. А потом случилось то, что случилось, и никаких наших слов никогда не хватит, дабы стереть сию постигшую человечество трагедию, в коей нас почитают сообщниками, ежели не прямыми ответчиками. Когда я думаю, что с падением сего центра политической и духовной власти пал и мой многострадальный народ и что с оным мы рискуем потерять книги и язык, каковые только и отличают нас теперь от варваров, тогда разум мой затуманивается, и я не нахожу слов, дабы выразить, какое смятение поселяется во мне, какая буря горьких мыслей обрушивается на меня. Однако ж следует терпеть и, беря пример с Господа нашего, пытаться как можно скорей оставить сию грешную землю и устремиться к небесам, к хору небесному. Простите, друг мой, сие странное излияние, в коем тем паче нет пользы, что повернуть вспять колесо времени или изменить ход истории никому не дано, ибо все уже произошедшее с нами без промедленья заносится в большую книгу памяти и приготовляется к тому, чтоб обратиться в пыль, как изъеденный камень разрушенного войной замка; и все же тешу себя надеждой, что однажды прочту Ваши дружеские слова и смогу извлечь из них утешенье, кое мои пошатнувшиеся убеждения найти более не в силах. Благодарю Вас за Ваше щедрое внимание и засим прощаюсь с Вами. Пусть мое дружеское объятие коснется Вас. Бесконечно признательный, Виссарион Никейский Козимо оторвал взгляд от письма. Слеза, скатившаяся по его лицу, упала на бумагу, и только что прочитанные строки начали расплываться. Слова друга заключали в себе не только безмерную горечь, но и указывали на крушение всех чаяний и надежд, которые всего несколько лет назад так воодушевляли их и казались такими достижимыми. И в этом столь явном и очевидном сейчас провале Козимо со всей ясностью видел слабости и лакуны, отличавшие время, проведенное в спорах и разногласиях, которые, к его величайшему огорчению, выходили за рамки его влияния и возможностей. Он сидел в своем кресле в библиотеке. Через едва приоткрытые ставни, защищавшие большие окна виллы от яркого сентябрьского солнца, внутрь проникали солнечные лучи. Однако яркость эта была обманчивой и, несмотря на ослепительный свет, утро выдалось прохладным, а от дуновений легкого ветерка бумаги, лежащие на большом столе, за которым Козимо любил проводить большую часть дня, время от времени шелестели. После долгих лет, проведенных в политике и управлении делами банка, пришло наконец время для отдыха, чтения и таких милых его натуре философских размышлений. Козимо удалился в Кареджи, на их реставрированную Микелоццо виллу, и здесь проводил большую часть своего времени. Для него она являлась locus amenus [62] , живым воплощением памяти, потому как именно на этой вилле не стало его любимого брата, и именно в те печальные и безутешные дни Козимо решил постепенно удалиться от дел, чтобы посвятить себя близким. Однако в то же время это место было и источником отдохновения и покоя, столь необходимого человеку его возраста, который в эти дни окончательно передал бразды правления банком своему младшему сыну Джованни и почти отошел от политической жизни. Ведь и время Козимо уже вышло. Его заклятые враги, Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти, давно уже умерли. Самому главному соратнику, Франческо Сфорца, удалось наконец завоевать Миланское герцогство, и теперь они официально скрепили союз, который хотя и отдалил Флоренцию от Венеции, тем не менее утвердил ее в роли протагониста, имеющего еще более могущественного партнера. Папа Евгений IV тоже покинул этот мир. Это стало тяжелым ударом для Козимо, который испытывал глубокую привязанность к понтифику. С новым папой, Николаем V, разделявшим взгляды и убеждения Альбицци и Строцци, понимания и близости не было, к тому же, по мнению Козимо, именно на нем лежала ответственность за слишком уж вялую поддержку Константина XII Палеолога, императора Византии, в борьбе с турками. А потому слова скорби, произнесенные понтификом по случаю падения Константинополя и являющие разительный контраст с реальной, почти не оказанной поддержкой, звучали особенно лицемерно и даже фальшиво. И в свете всего этого справедливые слова Виссариона Никейского ранили еще больней. Конечно, Константину XII не удалось заставить православную церковь провозгласить торжественно объявленную на соборе во Флоренции в 1439 году унию, и сие являлось препятствием. Однако разве могло это служить оправданием безразличного отношения нового папы, который, как теперь уже стало понятно, поставил под угрозу весь западный мир? Тряхнув головой, словно желая прогнать невеселые мысли, Козимо подумал, что ответ на этот вопрос искать, вероятно, будут другие, потому как после стольких сражений и опасностей, после изгнаний и конфликтов для него настало время посвятить себя семье и насладиться долгожданным миром. Он отодвинул шторы и посмотрел на великолепный сад, который начал менять свой наряд, одеваясь в золото и багрянец осенних красок. Сад, который так любил его брат. Это время года сродни той поре жизни, в которую он вступил. Увядающий, готовый отдавать, делиться опытом и играть с внуками. Во всяком случае, Козимо на это надеялся, потому как его мир, каким он его знал, бесконечно переменился, если не вовсе перестал существовать. И тем, что теперь более всего имело значение, являлись любовь к семье, спокойствие и процветание. Счастье по-прежнему быть рядом с Контессиной. Удовлетворение, которое давали сыновья, взявшие на себя ответственность за будущее Медичи. Козимо гордился Джованни и, положа руку на сердце, переживал из-за Пьеро, который страдал – как и сам он – подагрой и не имел талантов к политике, а посему похвастаться ничем особенным не мог. Положение партии Медичи в городе являлось более чем прочным, однако отнести сей факт на счет выдающихся качеств Пьеро у него не повернулся бы язык. Он посмотрел еще раз в окно на уже не такие сочные краски осеннего сада. Его раздумья прервал звонкий голосок, который доносился из ведущего в библиотеку коридора. Козимо не успел сделать даже шага, как дверь приоткрылась, и в проеме показалась маленькая фурия с каштановой шевелюрой. – Дедушка, дедушка, – позвал малыш, на лице которого светилась заразительная улыбка, а в смышленых глазах сверкали озорные искорки, – наконец я тебя нашел! Куда ты запропастился? Маленький Лоренцо устремил на Козимо пытливый, не по годам взрослый и внимательный взгляд – разве можно что-нибудь утаить от этого любознательного озорника, способного, казалось, уловить малейшие перемены в настроении деда, ускользающие порой даже от людей опытных и умудренных жизнью. Он улыбнулся. Вот почему, несмотря ни на что, ему следовало благословлять своего сына Пьеро: именно он подарил Козимо этого удивительного, искрометного непоседу; полный жизни, фонтанирующий идеями и наделенный острым умом внук был его любимцем. – Я все время был здесь, Лоренцо. А ты думал, где я? – ответил Козимо с нежностью в голосе. – Поклянись, что не обманываешь! – не отступал маленький Лоренцо. И дедушка, который этому ребенку прощал любую дерзость, сделав вид, что сокрушается, кивнул. – Клянусь, что говорю правду и что сейчас, коли ты захочешь, мы пойдем в сад. – Да! – радостно закричал маленький егоза, который не мог дождаться минуты, когда ему позволят поноситься между стройными рядами фруктовых деревьев. – В сад! В сад! – повторил торжествующе. – Только, если ты и в самом деле хочешь, чтобы мы пошли гулять, пообещай пожалеть мои ноги и давать им отдых. Дедушка давно уже не тот полный сил юноша, каким был когда-то. Обещаешь? Обещаешь, что дашь мне минутку покоя? – Обещаю, – выпятив грудь, с серьезным видом подтвердил маленький Лоренцо. – Тогда договорились. Дай мне буквально секунду, и я тебя догоню. – Значит, я пойду впереди? – спросил малыш, напустив на себя воинственный вид. – Веди меня, мой отпрыск. Дождись внизу лестницы. – Ура! – издал еще раз радостный клич Лоренцо, возбуждение которого достигло апогея. После чего, не говоря ни слова, пулей вылетел из двери библиотеки. Видя, как быстро он выскочил – собственно, как и появился, – дедушка Козимо не смог сдержать улыбки. «Поторапливайся, – сказал он себе, – пошевеливайся, дорогой мой, иначе – так же верно, как то, что тебя зовут Козимо, – ты разочаруешь своего внука». А такого позора, подумал, он никогда не смог бы вынести. ---------- Книга 2. Великолепный диктатор [63] Книга 2. Великолепный диктатор [63] Сильвии и Леонардо Февраль 1469 1. Рыцарский турнир Холодный воздух обжигал. Лоренцо глубоко вдохнул, наполнив легкие. Сидя верхом на Фольгоре, он чувствовал нарастающее напряжение. Любимый вороной жеребец, шерсть которого отливала угольным блеском, нетерпеливо бил копытами по каменной мостовой и кружил по площади; Лоренцо с трудом его сдерживал. С трибун и деревянных лож поднимался гул, словно хор прихожан, возносящий мольбу. С балконов и галерей, из-под арочных сводов и окон доносились шепот и аханье. Лоренцо перевел взгляд на Лукрецию. В тот день благородная Донати была ослепительна: ее чоппа цвета темного индиго переливалась, словно отполированный обсидиан. Жемчужно-серая гамурра, усыпанная драгоценными камнями, выигрышно подчеркивала соблазнительные формы. Белоснежная лисья пелерина мягко обнимала прекрасные нежные плечи, а великолепно уложенные непокорные вьющиеся густые черные волосы напоминали волны ночного моря. Лоренцо задавался вопросом, удастся ли ему оправдать ожидания дамы сердца. Рука невольно потянулась к шарфу, повязанному на шее. Лукреция вышила его своими руками. Лоренцо вдохнул тонкий аромат васильков и словно унесся в эмпиреи. На мгновение в его сознании промелькнули недавние события: собственное прибытие на турнир, брат Джулиано, ослепительный в своем изумрудном камзоле; а затем – верные ему двести воинов, облаченные в яркие цвета весны, будто специально подобранные для того, чтобы усмирить воинственный дух города, который еще вчера тонул в крови, раздорах и коррупции. Город, который Пьеро де Медичи – отец Лоренцо, – несмотря на подточенное здоровье и изнурительную подагру, вложив немало сил и упорства, сумел спасти от мятежных семей, что, укрывшись в глубокой тени, плели заговоры против дома Медичи, расставляя ловушки и устраивая засады. Теперь же Лоренцо досталась Республика – изможденная, обессиленная, балансирующая на грани краха, пытающаяся обрести утраченное равновесие. Но в тот день, разорвав кровавую пелену тревожных будней, наступил долгожданный светлый праздник – рыцарский турнир, устроенный в честь бракосочетания Браччо Мартелли, близкого друга Лоренцо. Это грандиозное мероприятие, обошедшееся в целое состояние – десять тысяч флоринов, – должно было, хоть ненадолго, отвлечь жителей города от страхов и застарелых обид. Лоренцо устремил взгляд вперед: перед ним тянулся деревянный барьер, уходящий к противоположному концу площади. Вдалеке, закованный в пластинчатые доспехи, стоял Пьеро Содерини. Тесный шлем с опущенным забралом придавал ему весьма грозный вид. Согнутая рука крепко сжимала длинное копье с древком из ясеня. Толпа ревела во всю мощь над площадью Санта-Кроче, оглушительный вихрь голосов кружился и рвался наверх, как из гигантской воронки. Лоренцо в последний раз проверил щит. В луже отразились цвета герба Медичи, сверкавшего на попоне его коня: пять алых шаров с лилией на шестом – королевская привилегия, дарованная французским монархом как знак благородного отличия. Попона грозно реяла, словно адское знамя. Груз ответственности и томительное ожидание сводили Лоренцо с ума. Он резко опустил забрало – мир перед глазами сузился до ледяной полосы. Поставил копье на упор и вонзил шпоры в бока коня. Тому будто передалось нетерпение хозяина, и он рванул вперед, опережая порывы ветра, превращаясь в живую, пульсирующую массу, несущуюся прямо на Пьера Содерини. Лоренцо чувствовал, как под ним играют мощные мышцы коня; забрызганная грязью попона свистела на ветру. Выставил копье. Содерини только тронулся с места, а Лоренцо, мчась на полной скорости, преодолел почти половину дистанции. Поднял щит в надежной защите и крепко сжал длинное копье с ясеневым древком, готовясь нанести удар. Толпа затаила дыхание. С высокого деревянного помоста Лукреция неотрывно следила за Лоренцо. В ее взгляде не было ни страха, ни тревоги – лишь желание запечатлеть в памяти эти мгновения. Она знала, сколько сил ее возлюбленный вложил в подготовку к турниру, и была уверена в его выдающейся неоднократно проявленной доблести. Хотя Лоренцо и был помолвлен с Клариче Орсини, римской аристократкой, что выбрала его мать, сегодня это не имело никакого значения. Она даже не пыталась скрыть свои пылкие чувства к нему. Флорентийцы, наблюдавшие за влюбленной парой, смотрели на их связь не просто снисходительно, а даже с одобрением и радостью. Город не желал смириться с тем, что будущий глава синьории по настоянию матери собирался жениться на римлянке, пусть и знатного происхождения. Однако в тот день не оставалось времени на подобные размышления. Раскаленные ноздри коней извергали сизые клубы пара в морозный воздух. Отполированная сталь доспехов ослепительно сверкала, а трепещущие вымпелы и стяги превращали ристалище в огненную феерию. И – наконец! – послышался лязг удара. Прогремел громовой раскат – столкновение дерева и стали. Копье Лоренцо нашло невидимую брешь в защите Пьера Содерини и пробило нагрудную пластину доспехов. Ясеневое древко разлетелось в щепки, и мощный удар отбросил Содерини назад, выбив его из седла. С оглушительным грохотом Содерини рухнул на мостовую, но Лоренцо не остановился. Неукротимый Фольгоре промчался до самого края ристалища, затем встал на дыбы – копыта взметнулись в воздух, победное ржание прокатилось над толпой. Когда Лоренцо достиг края арены, из толпы – с небольшой задержкой – донеслись крики изумления. Казалось, Фольгоре своей сказочной резвостью украл у нее доли секунды. Но уже в следующий миг площадь взорвалась ликованием: сторонники Медичи вопили во все горло, прочие мужчины громко аплодировали, а женщины, заливаясь румянцем, восхищенно вздыхали и расплывались в улыбках. Лоренцо все еще не мог поверить в победу. Он даже не успел осознать случившееся – не ожидал, что все произойдет с такой головокружительной скоростью. Слуги и оруженосцы уже спешили к Пьеру Содерини, но помощь, судя по всему, не требовалась – он оставался цел и невредим и самостоятельно поднимался на ноги. Сорвав шлем, Содерини явил толпе багровое от ярости лицо, мотая головой – то ли от досады, то ли от недоумения. Удар пришелся в самое яблочко! Лукреция прижала руки к груди, и ее прекрасное лицо озарила ослепительная улыбка. Лоренцо снял шлем и стальные перчатки. Почти инстинктивно коснулся шарфа – и вновь почувствовал ее аромат: опьяняющий, легкий, полный обещаний. Он пылал к Лукреции пламенной, всепоглощающей страстью, которую тщетно пытался выразить в неуклюжих строфах своих сонетов. Многие восхищались произведениями Лоренцо, считая их совершенными, но он-то знал: ни один язык мира не в силах передать то, что бушевало у него в груди. Вот и в тот момент он чувствовал себя по-настоящему живым. Когда взгляд Лукреции – длинные ресницы цвета оникса и глаза, словно окутанные ночным сумраком, – останавливался на нем, ему казалось, что он получал благословение. Прекраснее этого не было ничего. Ничего, что могла бы сохранить его память. Публика, подметив эту тонкую игру взглядов и жестов, взорвалась бурными аплодисментами, еще более оглушительными, чем прежде. Флоренция боготворила Лоренцо. Как и Лукреция. Она одарила его лишь мимолетным взглядом – но в этом взгляде, вобравшем вечность, Лоренцо утонул безвозвратно и все осознал. Он понял, что будет любить только ее. И даже если мать выбрала ему римскую невесту – аристократку, чей брак обещал выгодный союз и связи для семьи, – его сердце навсегда будет принадлежать одной-единственной женщине, Лукреции. Все еще погруженный в сладостные мысли, он услышал, как герольд огласил исход поединка. Убедительная победа принесла Лоренцо титул триумфатора турнира. Знатные друзья и сановники, казалось, только этого и ждали. Браччо Мартелли первым поспешил поздравить Лоренцо: соскочив с трибуны, он направился туда, где оруженосцы уже помогали победителю спешиться, снимая нагрудную пластину и поножи, чтобы позволить ему принять заслуженные овации восторженной толпы. Браччо ликовал так искренне, что невольно начал выкрикивать имя Лоренцо. Толпа подхватила, и вскоре вся площадь скандировала его. С верхнего яруса трибун улыбался Джулиано де Медичи – его младший брат. Высокий и статный, с врожденными манерами аристократа, он отличался утонченной внешностью, которая резко контрастировала с резкими чертами и брутальным видом Лоренцо. Лукреция не смогла сдержать восхищенного возгласа и, будто нарочно усугубляя скандальную ситуацию, послала своему герою воздушный поцелуй и бросила изящный льняной платок. Лоренцо поймал кусочек ткани, и аромат васильков окутал его сладостным дурманом. В этот миг весь город словно заключил в объятия своего любимца. Но среди всего этого ликующего моря людей выделялась одна подозрительная фигура, которая покачивалась, словно усы насекомого, пытаясь уловить настроения. На вид – юноша вполне привлекательной наружности с подвижными чертами и изменчивым выражением лица. Однако в его облике, в кривой усмешке, искажавшей тонкие кроваво-красные губы, чувствовались некий диссонанс и скрытая угроза. «Скоро, – думал молчаливый наблюдатель, – вся эта идиллия обратится в прах». 2. Риарио Дядя был абсолютно прав. Его родной дядя, что вскоре взойдет на папский престол. Сомнений не оставалось – это лишь вопрос времени. Джироламо Риарио изучающе смотрел на юношу. Глубокие голубые глаза, волосы оттенка красного дерева. Тонкие губы, изогнутые в злорадной улыбке. Сквозь утонченные, но излишне резкие черты лица – острые до такой степени, что казались угрожающими, – сквозит ядовитое коварство. Задумчиво вздохнул. Тень замысла неотступно следовала за ним и занимала мысли: план еще не обрел завершенности, больше напоминал зыбкую догадку, едва промелькнувшую и, вероятно, трудновыполнимую. Но он не терял надежды. Мотивация – величайшая сила, движущая человеком. А у юноши, стоявшего перед ним, ее хватало с избытком. Причем мотивации жесткой, проверенной временем. Джироламо откинул со лба длинную прядь. В серых глазах сверкнул холодный блеск. Он прекрасно понимал: этот змееныш наделен дьявольской хитростью и изворотливым умом. А сам он, от природы излишне торопливый, не желал допускать очередную оплошность. – Ты уверен в том, что мне поведал? – Ни малейшего сомнения, мой господин, – заверил юноша. – И ты сам их видел? – Так же отчетливо, как вижу сейчас вас. Их влюбленным взглядам рукоплескала вся Флоренция. Ну конечно! Страсть Лоренцо де Медичи к Лукреции Донати не являлась ни для кого тайной. И пусть она слыла бесстыдной, открыто ее никто не осуждал. Его дядя наверняка не одобрил бы подобную связь. Возможно, и сам папа римский, – но ведь это не что-то из ряда вон, и одних влюбленных взглядов явно недостаточно для отлучения от церкви. Тем более что и браки по расчету по-прежнему считаются делом обычным. То, что Лоренцо питает чувства – будь то возвышенная любовь или плотская страсть – к юной Донати, в сущности, ни о чем не свидетельствует. Более того, весь город открыто приветствует этот «идеальный адюльтер». «Проклятые флорентийцы», – промелькнуло у него в голове. – Что еще удалось увидеть? – Саму Флоренцию, мой господин. – Флоренцию? – Джироламо вскинул бровь. – Город чтит этого человека. – В самом деле? – Сожалею, но это так. Риарио снова тяжело вздохнул. Надо что-то предпринимать. Да, но что именно? Жизнеспособна ли его смутная идея по-настоящему? – Поговори с Джованни де Диотисальви Нерони. – С флорентийским архиепископом, мой господин? – С каким же еще? – Разумеется. Но, осмелюсь спросить, с какой целью? – произнес он, едва сдерживая усмешку. Вопрос, впрочем, закономерный. Джироламо готов был растерзать наглеца на месте. Да как он смеет? Но любопытство все же перевесило. Что бы такого сказать? Он лихорадочно искал выход. Проклятая болтливость! И зачем упомянул Джованни де Диотисальви Нерони? Фраза сорвалась с языка в надежде на озарение – намек, подсказку, искру гениальности… Ну ничего. Внутри бурлила энергия, но Джироламо достаточно зрел, чтобы признать: гениальные озарения – не его конек. По-настоящему смелые идеи и, главное, своевременные рождались в дьявольском уме стоящего перед ним юноши. В этом он убеждался уже не раз. Как бы то ни было, Нерони гораздо лучше разбирался в ситуации. В отличие от самого Джироламо, который мотался между Савоной и Тревизо в ожидании, когда его дядюшка наконец взойдет на папский престол. – По крайней мере, он лучше чувствует настроения знати и сумеет уловить зарождающуюся злость и разочарование противников Медичи, – озвучил он свою мысль, казавшуюся здравой, ясной, отточенной, как лезвие кинжала. – Осмелюсь сделать предложение, – продолжил «дьяволенок». Риарио молча кивнул. Пока он не понимал, к чему приведет вся эта дискуссия, но, если в итоге родится план уничтожения Медичи – безупречный, выверенный до мелочей, – это станет действительно переломным моментом. Ведь, будем откровенны, именно этого он и добивался. – Я весь внимание, – ободряюще кивнул юноше. Тот сосредоточился. – Что ж… прощупать почву – неплохая идея, мой господин. Более того – блестящая, если позволите… – Ближе к делу! – резко оборвал Риарио. – Хорошо. Итак, если, как вы справедливо полагаете, флорентийский архиепископ Джованни де Диотисальви Нерони сумеет вычислить наиболее влиятельное семейство, враждебно настроенное по отношению к Медичи, разумнее всего – начать подстрекать их на организацию заговора против Лоренцо с целью изгнания из города его и брата. Кровопролитие – пагубная идея, а вот изгнание, ссылка, то, что уже произошло с их дедом Козимо, – решение оптимальное. – Уверен? – переспросил Джироламо. – Более чем. Видите ли, мой господин, Лоренцо – в некотором смысле плоть и кровь Флоренции: отнимите у него город, и вы лишите его всей власти. Да и признаем честно, его отец Пьеро оказался безвольным ничтожеством, серьезно ослабившим позиции клана. Лоренцо может доставить нам хлопот, однако, если нанести удар сейчас, пока он молод и неопытен, мы с легкостью его переиграем. Это расчистит дорогу семье, которая будет свято чтить ваши интересы. – Ловко придумано, мой юный друг, идея хитроумная, но туманная: какие именно обвинения могут стать основанием для ссылки? – На самом деле, причин для обвинения можно найти множество, мой господин. Но лишь одна достойна очернить его настолько, чтобы наказание выглядело справедливым и законным. Юноша говорил с искусностью бывалого интригана, и Джироламо с неприязнью ловил себя на мысли, будто тот был зачат и рожден в чреве демонического существа. – Ну и какое же? – В голосе слышались раздражение и недоверие. – Государственная измена, – выпалил юноша без малейшего смущения. Джироламо Риарио удивленно поднял бровь. – Видите ли, мой господин, во Флоренции есть художник – пока непризнанный, но обладающий необычным дарованием. Кроме того, он инженер и изобретатель. Уверяю вас, нет человека, равного ему по остроте ума и силе духа. Конечно, он еще очень молод, но скоро о нем заговорят. Если бы мы могли доказать, или, точнее, если бы семья – наш верный союзник – доказала, что Лоренцо и этот самородок взаимодействуют, пытаясь изобрести оружие разрушительной силы, способное уничтожить любое государство… И что это оружие будет использовано для нападения на соседей, бросив тень на Флоренцию, сделав ее объектом всеобщей ненависти и страха, – тогда, полагаю, нам не составит труда свергнуть Медичи и с помощью той же преданной семьи завладеть городом. Нам не составит труда обвинить Лоренцо в государственной измене и даже в ереси – за слепую веру в силу оружия и науку, переступающую запретные границы, установленные церковью. На этих словах юноша замолчал. Джироламо направил на него изумленный взгляд. После чего произнес: – Великолепно, великолепно, мой мальчик! Это, конечно, сложный план, полный белых пятен, но именно потому его и стоит рассмотреть. Ступай и претвори наш замысел в жизнь. Но не спеши – у нас есть время. Моей партии только предстоит вступить во власть. А тем временем стоит вычислить подходящую семью. Затем соберем доказательства, которые позволят нам пригвоздить Медичи. А когда достигнем пика своего могущества, нанесем удар. Причем сделаем это так, чтобы Медичи уже не смогли оправиться. Передай своей матери, что я высоко оценил предложения ее сына. И в подтверждение этих слов прошу принять знак моей неизменной благосклонности. Джироламо Риарио выдвинул ящик из стола красного дерева, достал из него бархатный кошелек цвета перванш и подбросил юноше. Людовико Риччи ловко поймал его на лету – раздался серебристый звон монет. – Вы очень щедры, мой господин. Развернувшись на каблуках, он направился к выходу. – И последнее, Людовико. Юноша замер и обернулся к своему покровителю. – Как зовут того юного гения, о котором ты говорил? – Леонардо да Винчи, – ответил молодой Риччи. 3. Лукреция и Лоренцо – У нее большие глаза и твердый характер. Уверена, она придется тебе по душе и станет покладистой женой, сын мой. И что важнее – обеспечит союзы и дружеские связи, до сих пор нам недоступные. Один Господь ведает, как необходима нашей семье подобная прозорливость. – Лукреция изливала поток красноречия, вознося Клариче, словно та была провозвестницей новой эпохи Флоренции. Но Лоренцо это не убеждало. Нисколько. Конечно, он не был наивен и понимал государственные интересы, но все, что говорилось о будущей невесте, его совершенно не привлекало. Да, она производила впечатление благочестивой, педантичной, заботливой – обладала качествами и добродетелями, безусловно, достойными всяческих похвал, но именно они его меньше всего интересовали. Как же они смогут поладить? Он попытался, хотя бы отчасти, донести до матери свою растерянность и тревогу, сделав это с той предельной дипломатичностью и учтивостью, на какие только был способен. – Матушка, ваши слова, безусловно, меня радуют, и я бесконечно признателен за все ваши труды. Однако позвольте спросить: считаете ли вы, что Клариче обладает теми достоинствами, что подобает иметь девицам ее лет, – живостью ума и прелестной наружностью? При этих словах Лукреция пронзила сына острым взглядом. Ее женская красота была элегантной, но холодной. Черты лица отражали сдержанную твердость, готовую при необходимости обернуться непреклонностью. – Мой дорогой Лоренцо, я предпочитаю обсудить это сейчас, раз и навсегда, чтобы впредь не возвращаться к этому вопросу. Мне известно о твоей странной одержимости Лукрецией Донати. Не стану отрицать, девушка красива и достойна восхищения. Но скажу прямо: она должна исчезнуть из твоей жизни. И немедленно. Твой нрав мне знаком, и ее тоже. Внутри этой юной особы пылает огонь, но, поверь мне, он не принесет тебе пользы. Не говоря уже о том, что отныне ты не можешь позволять себе подобные вольности. Клариче едет из Рима, и она – Орсини. Представительница одного из самых знатных семейств, и уже одно это делает ее неотразимой. Знаю, Флоренции потребуется время, чтобы принять ее, но, если ты подашь пример, остальные последуют за тобой. Возражений я не потерплю. Со временем, ты, вероятно, сможешь позволить себе некоторые… отклонения – в конце концов, я знаю об этом не понаслышке, раз сумела простить измену твоего отца и принять в нашу семью дочь от другой женщины. Но запомни: здоровье отца подточено болезнью, он больше не тот мужчина, каким был прежде. Теперь настает твое время, и ты не смеешь уклониться от правления Республикой. Путь к власти над Флоренцией пролегает через брак с Клариче Орсини. Чем быстрее ты свыкнешься с этой мыслью, тем лучше будет для всех нас. Лоренцо прекрасно осознавал весомость материнских доводов. Он знал, сколько препятствий и скрытых опасностей пришлось ей преодолеть – сначала в Риме, затем во Флоренции, – чтобы сплести этот союз между Медичи и Орсини, сломать сословные барьеры и завоевать расположение римской аристократии. И все же пленительная чувственность Лукреции Донати не отпускала его. Ее чарующий взгляд, соблазнительные формы, манера одеваться и двигаться – каждый жест был наполнен тайной и обещал приключения. Ему это было необходимо, как воздух, чтобы ощущать себя живым, желанным, непобедимым. Но Лоренцо прекрасно понимал: это не те слова, которые мать ждала от него. – Приведу в порядок мысли, и вы будете мной гордиться, – ответил он, как и подобало. – Буду остерегаться врагов и хранить верность заветам отца и мудрости деда, а значит – чувству меры, что служит основой достоинства и согласия. Но никто не в силах заставить меня забыть Лукрецию Донати. Мать вздохнула и вновь устремила пронзительный взгляд на сына. – Сокровище мое, я понимаю тебя и, поверь, больше всего желаю твоего счастья. Рада твоей готовности подчиниться разуму, и никто не требует, чтобы ты забыл свою Лукрецию. Но в качестве жены ты должен будешь почитать Клариче Орсини, ведь с ней связана судьба Флоренции. Скажу больше: позаботься о том, чтобы весь город принял ее с подобающими почестями. Не сомневаюсь, что этот холодный ветер недоверия, дующий против нее, порожден твоими несдержанностью и легкомыслием. Так смягчи же свой нрав и постарайся убедить наших людей признать в ней синьору. Она станет твоей госпожой, и обращаться с ней надлежит соответственно. Пора осознать: союз между Римом и Флоренцией сейчас крайне необходим. Да, папа Павел II благоволит к нашей семье, но никто не может поручиться, что его преемник будет столь же благосклонен. Мы должны быть готовы. С Орсини на нашей стороне у нас все-таки будет больше шансов, даже если будущее назначение окажется не столь благоприятным. Ты меня понимаешь? – Прекрасно понимаю, – ответил Лоренцо с ноткой раздражения в голосе. – Не сомневаюсь, что за выдвижением Филиппо де Медичи на роль архиепископа Пизы стоял Пий II и это стало возможным благодаря влиянию моего деда Козимо. Также я абсолютно убежден, что нынешний архиепископ Флоренции настроен против нас… Это подтверждают неопровержимые факты. Вы ведь помните, как я предотвратил покушение на пути к Кареджи? Лукреция утвердительно кивнула. – И за этим предательским поступком скрывался архиепископ Флоренции. Так что очевидно: он только и ждет скандала, чтобы распять меня… – Лоренцо ненадолго замолчал, затем продолжил: – Послушайте, матушка, хочу, чтобы вы поняли одну вещь: вам не стоит опасаться за мое поведение. Я буду примерным мужем и заботливым супругом, но не просите меня полюбить ее. По крайней мере, сейчас. Знаю свой долг и не сомневаюсь в беспощадности врагов. Но полагаю, что имею некоторую власть над людьми благодаря своему характеру. На днях, во время турнира в честь Браччо Мартелли, мне показалось, что и простой люд, и горожане, и даже часть знати – на моей стороне. В конце концов, я не хочу отказываться от себя. Во мне горит огонь, и, если его обуздать, он послужит нашей семье. Это вы мне позвольте. – Обними меня, – проговорила Лукреция, услышав его слова. – И ни на мгновение не допускай мысли, что разочаровал меня. Все, что я сказала, – лишь ради твоего же блага и потому, что питаю к тебе глубочайшее уважение. Я верю – да, верю всем сердцем, что только ты, мой сын, сможешь вернуть дому Медичи ту славу, которая принадлежит ему по праву, продолжив дело отца и, более того, деда Козимо, который любил тебя всем сердцем. – Как же сильно я по нему тоскую, – вздохнул Лоренцо, подходя к матери, вставшей с кресла, и обнял ее с такой страстью, что на мгновение ему почудилось, будто перед ним – возлюбленная. 4. Леонардо Леонардо с наслаждением вдыхал свежесть февральского утра. Его взгляд скользил по бурым полям, переливающимся пластинками изморози, и ветер играл его длинными светлыми волосами. В природе таилась такая сила, что у него захватывало дух всякий раз, когда он сталкивался с ее проявлениями. Ощущение собственной малости и ничтожности рождало благоговейный восторг и благодарность за ее щедрость и бесконечные дары. Но людям, похоже, это безразлично. Да и сам он оказался вовлечен в служение войне – той бессмысленной и жестокой вражде, что толкала этих людей на уничтожение себе подобных ради постыдной цели: захвата власти и новых земель. Ведь в отрицании чужой свободы нет ничего, кроме позора. И именно поэтому он согласился сотрудничать с Лоренцо де Медичи – в нем увидел человека умного и волевого, а не тирана и воителя. С самого начала Лоренцо предложил Леонардо служить делу Медичи: оттачивать знания и проводить опыты для создания боевых машин – предназначенных лишь для обороны. Никогда, подчеркивал он, эти орудия не будут использованы для нападения или захвата чужих земель. Верный заветам деда и отца, Лоренцо видел будущее Флоренции в мире и процветании, в искусстве и литературе. Но никак не в военных конфликтах. На этих условиях Леонардо и согласился трудиться на благо Медичи. Он по-прежнему оставался в мастерской Андреа дель Верроккьо – там еще было чему учиться, совершенствоваться в том, что составляло его главную страсть: живопись. Однако благодаря своим инженерным способностям и успехам в военном деле теперь он получал сто флоринов ежемесячно. Эти деньги не просто дарили спокойствие и обеспеченную жизнь, но и позволяли, говоря по правде, откладывать на заветную мечту – собственную мастерскую. Тем утром, пока Леонардо пребывал в раздумьях, на дороге показался Лоренцо со своей стражей. Кони мчались галопом по пыльной дороге и вскоре достигли вершины, где он стоял меж кипарисов, созерцая вспаханные поля и незримые потоки холодного, режущего ветра. Подъехав, Лоренцо спрыгнул с коня. На нем был роскошный темно-зеленый дублет и плащ того же оттенка. Строгие, выразительные черты придавали лицу необычайную решимость, подчеркивая интенсивный свет во взгляде. В каждом движении сквозила поистине уникальная энергия. Лоренцо пожал ему руку с такой заразительной силой и признательностью, что Леонардо вновь ощутил дружескую теплоту и обезоруживающую искренность. «Такого человека нельзя разочаровывать», – мелькнуло у него в голове. Но беспокойства не было: сегодня он припас для Медичи нечто поистине удивительное. – Друг мой, – произнес Лоренцо, – мне всегда радостно видеть вас, и я неизменно ощущаю, что стою на пороге грядущего чуда. – Полно вам, мессер, не преувеличивайте. Вы слишком щедры на похвалы. Но сейчас увидим, сможет ли моя задумка действительно вас поразить. – В этом у меня нет ни малейших сомнений. Как только стража Медичи спешилась, Леонардо приступил к изложению своего проекта. – Мой великолепный господин, – начал он, обращаясь к Лоренцо, – как видите, в последние дни я распорядился расставить на поле несколько манекенов, чтобы получить наиболее точные результаты испытаний. – И при этих словах указал на чучела, установленные в трехстах шагах от того места, где они находились. – Итак, вы согласитесь, что арбалетчик – одна из ключевых фигур в любой армии. Вспомним битву при Ангьяри: без грозных генуэзских стрелков на склонах холмов, что с флангов атаковали войска Асторре Манфреди и разгромили их, мы, возможно, сегодня и не беседовали бы здесь. Леонардо умолк, позволяя словам произвести должное впечатление. Будучи искусным оратором, он прекрасно понимал значение пауз. Его природная театральность превращала каждую презентацию в настоящее представление, где и само изобретение, и рассказ о нем требовали тщательной проработки и доли драматизма. Главное – пробудить любопытство, удержать внимание, задать повествованию нужный ритм. – Арбалет, как известно, древнее оружие и, по сути, является эволюцией лука, призванной увеличить дальность и мощь выстрела. Его главные и неоспоримые достоинства – действенность, сочетание силы и точности. С этими словами Леонардо подошел к столу, который заранее велел поставить на поляне, где они находились, и – с жестом, полным театральности – сдернул грубый льняной покров, открыв взору несколько арбалетов из лощеного дерева. – Перед нами, безусловно, стратегическое оружие изощренной конструкции. Однако его результативность постепенно снижается с появлением более мощных моделей: сама процедура перезарядки стала настолько сложной, что ставит под сомнение боевые свойства оружия. Применение стальных луков, без сомнения, улучшило характеристики, но вызвало очевидные трудности в использовании – натяжение стало настолько тугим, что арбалетчик не в силах взвести тетиву даже двумя руками. Приходится прибегать к рычагам, лебедкам и храпам – что выглядит безумием, ведет к потере драгоценного времени, подвергает смертельной опасности стрелка. – Не говоря уже о том, – подхватил Лоренцо, – что все эти дополнительные приспособления арбалетчик вынужден тащить за собой, что снижает его маневренность на поле боя. – Именно так! Медлительность и потеря времени в момент перезарядки – просто недопустимы. Леонардо сделал еще одну паузу, позволяя зрителям почувствовать напряжение, а затем перешел к главному: – Поэтому сегодня я представляю вам свое изобретение, названное «скорострельным арбалетом». По сути, это тот же арбалет, но с существенно ускоренной системой зарядки и взвода. Как вы видите, ложе оружия разделено на две части. Нижняя, закрепленная на прочном шарнире, легко откидывается… – В подтверждение своих слов Леонардо взял один из арбалетов со стола и плавным движением раскрыл ложе, разъединив его на две половины. – Внутренняя система рычагов позволяет приблизить гайку к тетиве в положении покоя, затем зацепить ее и скользящим движением вернуть в исходное заряженное положение. В тот же миг раздался щелчок – Лоренцо со стражниками замерли в изумлении: тетива оказалась идеально натянутой и готовой принять болт для выстрела. Не теряя времени, Леонардо вложил болт в ложу, наведя оружие на одно из чучел, закрепленных на деревьях перед ними. Затем нажал на спуск – болт сорвался с тетивы, пронзив воздух леденящим свистом, и насквозь прошил голову манекена. Лоренцо не смог сдержать восторг. Стражники рядом, застигнутые врасплох, смотрели с раскрытыми ртами. Вся операция по перезарядке заняла считаные секунды, и, пока они, завороженные, рассматривали пронзенную мишень, Леонардо уже успел выпустить второй болт. Свист – и еще одна поверженная голова, пронзенная железным острием арбалетной стрелы. – Потрясающе! – воскликнул восхищенный Лоренцо и, не в силах больше противиться магии невероятного оружия, схватил арбалет со стола. Сам взвел и отпустил спусковой механизм, заряжая оружие, не касаясь тетивы и не прибегая к каким-либо дополнительным приспособлениям, – это было действительно невероятно. – Процесс перезарядки таким способом становится молниеносным, не так ли, мой господин? – спросил Леонардо. И, не дождавшись ответа, выпустил третий болт, который поразил очередную мишень – грудь манекена. – Отличный выстрел, мой господин! – воскликнул начальник стражников, сопровождавший Лоренцо в этой прогулке. – Восхитительно, Леонардо! – вторил ему молодой Медичи. – Вы просто гений и гордость нашего города! Подобное изобретение превращает арбалет не только в мощное и скорострельное оружие, но и в одно из самых действенных и грозных. – Надежное средство для вынужденной обороны при внезапном нападении, – подчеркнул Леонардо, и его ясные глаза на мгновение помрачнели. Длилось это считаные секунды, но Лоренцо отчетливо уловил перемену. – Разумеется, дорогой друг, каждое мое слово – закон. Мы будем использовать его только для защиты в случае вражеских нападений. Леонардо кивнул – ему необходимо было это услышать. Да, слова – всего лишь ветер, красивые формулы… но слова такого человека, как Лоренцо, могли заставить содрогнуться даже землю. Леонардо знал это и был благодарен другу, потому что все-таки верил: несмотря на юный возраст, тот не позволит ни своей горячности – которой у него было хоть отбавляй, – ни порывистости, присущей молодости, взять верх, поддаться соблазнам насилия. Леонардо улыбнулся про себя: ведь сам он на несколько лет моложе Лоренцо. Однако войны, распри и поля сражений его совсем не занимали. Защитить себя, если потребуется, он сумеет, но сознательно искать поводов для боя – противоречило его принципам. Более того, вся эта воинственность казалась ему настолько абсурдной и бессмысленной, что он просто не мог понять, почему мудрые правители соседних земель всерьез заняты подобной глупостью. И тем не менее: Флоренция, Имола, Форли, Феррара, Милан, Модена, Рим, Неаполь, Венеция… Для всех этих земель войны и междоусобицы стали единственным и неизбежным способом заявить о себе. Казалось, им был жизненно необходим конфликт, чтобы продолжать свое существование. Леонардо потряс головой. Вот опять: мысли унесли его далеко от тосканских холмов. Но едва он пришел в себя, как Лоренцо бросился обнимать его. – Леонардо, – произнес со всей искренностью, – дружба и сотрудничество с вами для меня большая честь, а каждодневный труд ваш – на благо и во славу Флоренции. Вы будете щедро вознаграждены за свои заслуги. А сейчас приглашаю вместе со мной вернуться в город. Мои люди позаботятся, чтобы доставили ваши модели. И если вы не против обсудить новые конструкции с моими инженерами, я готов изготовить как минимум двести штук этих удивительных арбалетов. – А вот этот примите от меня, – Леонардо протянул один из арбалетов. – Он самый удачный и красивый из всех, что я создал до сих пор. – О большем я и не мечтал, – воскликнул Лоренцо, с радостью и гордостью принимая подарок. – Но теперь вернемся в город. Мне нужно поговорить с вами об очень важном для меня деле, которое, думаю, вас тоже заинтересует. – О чем идет речь? – Всему свое время. Доверьтесь мне. 5. Лукреция Донати Лоренцо тонул в потоке ее темных, блестящих, словно оникс, волос, источающих аромат мяты и крапивы. Лукреция обладала такой красотой, что затмевала все вокруг. В камине зашипели угли, и багровые искры взметнулись вверх, словно огненные светлячки. В блестящих глазах Лукреции было что-то дикое. Черные, сияющие радужки пронзали его до глубины души, пленяя сердце. Он не мог отвести взгляд. Она была не просто красива: в ней чувствовалось нечто первобытное – магия природы, таинственное и неугасимое очарование, заключившее его в оковы однажды и навсегда. Откинув голову назад, Лукреция выгнула спину – стальной отблеск свечей скользнул по телу, подчеркивая высокую и пышную грудь. Ее бедра задавали ритм, влекли за собой, словно в величественном и завораживающем танце, и Лоренцо все глубже погружался в этот водоворот наслаждения, теряя счет времени и ощущение пространства; мир вокруг перестал иметь значение. В этой необузданной страсти заключалась сила, способная в одно мгновение поглотить любые потребности и желания, кроме одного – чистейшего наслаждения. Поглощенный бурей чувственных ощущений, Лоренцо целиком отдался стихии и больше не искал спасения. Лукреция задышала прерывисто, ее тело напряглось в сладостном предвкушении. Когда кульминация накрыла их, она вцепилась руками в его грудь, оставляя на коже царапины, и с исступленным криком, словно ее тело разрывалось на части, отдалась наслаждению. Лоренцо впал в забытье. Лукреция медленно опустилась на него. Ее грудь прижалась к его груди, их руки переплелись: комната на мгновение завертелась, как карусель, а вихрь переполняющих эмоций опрокинул рассудок. Они застыли безмолвные и потерянные в этих объятиях, словно жаждали навеки остаться скованными и защищенными любовью – вдали от шумного мира, который не желал сделать для их страсти ни малейшей поблажки. И тогда Лукреция заплакала. Слезы падали из глаз, омывая лицо Лоренцо. Ему даже не нужно было спрашивать причину. Постепенно, по мере того как контуры предметов, границы стен и потолка, привычная геометрия повседневной жизни вновь проступала из тьмы, все острее ощущалась несправедливость того, что их любовь оказалась запретной. После долгого молчания, после томительной паузы, Лукреция наконец заговорила – то ли чтобы услышать собственный голос, то ли в поисках земного, осязаемого свидетельства только что пережитого. Будто одно-единственное слово могло стать пропуском в реальность, где их чувство имело право на существование. На этом она настаивала. – Поклянись, что будешь любить только меня, – прошептала. – Клянусь, – заверил он. Лоренцо не нужно было раздумывать. С Лукрецией все было просто и восхитительно. Она безошибочно угадывала его желания. Второй такой не существовало – он знал это наверняка. Рядом с ней его охватывало то же благоговение и благодарность, что при виде ночного неба, ослепляющего сиянием звезд. Конечно, настолько очевидная, почти наглая любовь пугала. Но страх был роскошью, которую он мог и хотел себе позволить. Когда придет время, он не раздумывая поступит должным образом. Оградит Лукрецию от нападок. Безопасность возлюбленной – единственное, что действительно имеет значение. – Даже когда появится Клариче? – В ее словах прозвучал легкий вызов. – Клянусь, – твердо ответил он. – И ты будешь любить меня, когда я состарюсь? – Голос слегка дрогнул. – Когда мои волосы поседеют, а кожа станет похожа на пергамент… – Да, и тогда. И даже сильнее. – И будешь готов защитить меня, если понадобится? – Да, обещаю. – О большем я и не прошу, Лоренцо. Но знаю наверняка: этому не бывать. Сегодня ты даешь обещания, даже клянешься, но кто ведает, каким ты станешь завтра? Сейчас эта комната кажется тебе раем, но вскоре станет тесной и пустой. А я – всего лишь одной из многочисленных женщин, что были в твоей жизни. Такова наша участь. Он сжал лицо Лукреции в ладонях, и голос стал твердым: – Не смей так говорить – даже в шутку! Полная горечи улыбка коснулась ее губ. – Тебе суждено стать владыкой Флоренции, Лоренцо. Скоро весь город падет к твоим ногам, преклонится ниже, чем сейчас. Тебе предстоит вкусить власть – настоящую, грязную, порождающую страдания и кровь. Сразиться с беспощадными врагами. Идти на сделки с совестью ради блага твоего народа и земли. И что тогда? Вспомнишь ли ты обо мне, когда сердце окажется в каменных тисках, а руки – запятнаны кровью? Когда война станет единственным доводом, потому что не будет иного способа защитить то, во что ты веришь, от подлых набегов мелких людишек, жадных до власти и грабежа. – Со мной останется твоя любовь, – ответил Лоренцо без колебаний, ибо глубоко верил в силу этого чувства и знал, что оно не угаснет, какие бы испытания ни готовила им судьба. – Мы так поглощены зовом дня сегодняшнего, что быстро забываем о том, что прошло. А ведь то, что связывает нас, – не мимолетное наваждение: как часто настоящее застилает глаза, заставляя забыть прекрасные мгновения в прошлом, те порывы души, что побуждали нас стать лучше. Я сохраню твою любовь в тайнике своей души и никому не позволю заглянуть туда – она будет принадлежать только мне. Я буду лелеять ее, как мать лелеет дитя: и в дни радости, и в дни скорби. Эта любовь обернется силой и мукой, принесет радость и горечь, но останется живой и незабываемой. Лукреция подняла голову. Слезы высохли. – Как прекрасны твои слова, – голос ее дрожал. – О, если бы они могли превратиться в реальность… – Это зависит лишь от нас, Лукреция. От нас двоих и ни от кого больше. Что бы ни случилось – если мы останемся верны своим принципам и чувствам, наша любовь выживет. В случае потери – вина ляжет только на нас. Но даже мгновения такой любви стоят целой жизни. И за одно это я благодарен судьбе. Лукреция долго смотрела в его глаза – темные, как ночь, но сиявшие внутренним светом. Затем слезы вновь потекли по ее щекам. Она слишком хорошо усвоила горькую истину: все прекрасное в этом мире мимолетно. Апрель 1469 6. Музыка Столы ломились от яств. Придворные служители по части трапез неусыпно следили, чтобы блюда оставались в изобилии и были должным образом расставлены: буфетчики, распорядители кухни, резчики мяса и виночерпии сновали туда-сюда: одни разделывали сочную говядину и дичь, другие откупоривали вина и наполняли кубки, третьи укладывали на тарелки щедрые ломти пирогов и запеканок или указывали на горы фруктов для услады взора и нёба, дабы не потеряться в вихре ароматов и вкусов. Не говоря уже о сладостях, выпечке и красочной россыпи цукатов – последние Лоренцо велел приготовить специально для матери лучшим флорентийским кондитерам. Этот пир – лишь один из тех, что Лоренцо устраивал в палаццо Медичи на Виа Ларга в течение года, – собирал лучшие умы и богатейших граждан Флоренции. К первым, безусловно, можно было причислить Марсилио Фичино, который в тот день, как часто случалось, облачился в красное одеяние. Невысокий, худощавый, но крепкого сложения, он в своей простоте и сдержанности воплощал ясность ума и гармонию человека, посвятившего себя любви к знанию. За ним числилось множество заслуг, и не последней среди них была работа над переводами – без преувеличения, основополагающими для всего западного мира, включая тексты Гермеса Трисмегиста и Платона. Ко вторым, вне всяких сомнений, принадлежал Франческо де Пацци – его семья переживала, возможно, самый головокружительный взлет во Флоренции и, казалось, не ведала преград. Облаченный в черный – неизменно предпочитаемый цвет – бархат, он проявлял чрезмерную напористость, всегда готовый ответить на вызов, даже когда его никто не бросал. Надменность, порожденная богатством и подкрепленная необузданным темпераментом, проявлялась в вызывающей, преувеличенной, порой вульгарной манере поведения. Но именно она, подобно ярким вспышкам молний, лучше всяких слов говорила о грозе, что надвигалась на Флоренцию. Лоренцо и Джулиано вовсе не опасались могущества Пацци. Пусть те и принадлежали к знатному и богатому роду, были умны и, несомненно, удачливы, но так и оставались на заднем плане, пусть и позолоченном, который никогда не станет авансценой. Франческо же, хоть и пытался обуздывать свои порывы и переменчивый нрав, особой симпатии к хозяевам дома явно не питал. Его мрачные глаза – черные, как смоль, – пронзали зал за залом, словно посредством взгляда Пацци собирал крупицы полезной информации, которую можно было обратить против Лоренцо и Джулиано. Залы палаццо Медичи наполнили знатные господа и блистательные дамы, каждый пытался продемонстрировать либо свое положение, либо очарование, как того требовали приличия. И вдруг все это великолепие – искусственные улыбки, роскошные наряды, мерцание свечей – померкло, утратило прежние силу и блеск. Произошло это в тот момент, когда до Лоренцо долетели таинственные звуки. Нежнейшая музыка постепенно околдовывала его. Как струящийся прозрачный мед, она обволакивала, манила и притягивала, лишая воли и способности мыслить. На мгновение у него перехватило дыхание от потока этих сладостных нот. Внезапно он ощутил, будто парит в незнакомом измерении, а все вокруг – роскошные залы, изысканные декорации, важные гости – разом исчезло, перестало существовать. Лоренцо прикрыл глаза, продолжая вслушиваться. Поначалу он даже не думал о том, кто мог быть источником столь пленительной мелодии. Слушать искусно исполненную музыку для него было редким наслаждением, – и, по крайней мере на этот раз, он не собирался от него отказываться. Слишком часто он полагался на слова и голос, чтобы выразить чувства, стараясь обуздать эмоции, – но никогда не достигал желаемого. Это было все равно что пытаться лепить фигуры изо льда: скользкие глыбы с неровными гранями выскальзывали из рук, их неясные очертания и близко не могли передать то, что таилось в душе. Оттого собственные сонеты казались Лоренцо жалкой пародией – кривым зеркалом, фальшивым отражением подлинных чувств, живших в его сердце. Точно так слова не смогли бы передать очарование музыки. Пьянящий аромат василька настиг его – нежный, до боли знакомый запах. По щекам внезапно потекли слезы. Он сдался, не находя объяснений происходящему. Но какое это имело значение? Что за блаженство – ничего не анализировать, не искать причин. Звуки взмывали и падали вниз, словно качели, убаюкивающие чувства и возносящие их к неведомым высотам. Музыка звучала сначала напористо, затем становилась мягче, почти струилась. Лоренцо ощутил ее особую чувственность: пленяющую, неудержимую. Струны лютни перебирали так легко, что казалось, будто они звучат сами по себе. На мгновение музыка ослабла. Наступила пауза. Затем зазвучала вновь – теперь печально, с оттенком горечи, словно пропитанная сдержанной меланхолией, которая раскрывала нечто о той, что играла. Именно в тот момент Лоренцо понял, что исполнительница – женщина. Он растягивал мгновения, смакуя их, как сладкие капли изысканного ликера с неотразимым букетом, предвкушая радость открытия. Затем широко распахнул глаза. Тогда перед ним прояснилось то, что уже постигло сердце – ведь оно понимает гораздо раньше, чем взгляд успевает заметить. Перед ним, ослепительная в своей красоте, сидела Лукреция. Ее тонкие смуглые пальцы едва касались струн лютни, покоящейся на коленях и опирающейся на левую руку. Она слегка склонила голову над инструментом – не ради того, чтобы следить за струнами, а потому, что, казалось, полностью растворилась в этой мелодии, как и он. Откликаясь на звуки музыки, ее лицо то и дело вспыхивало, сливая пурпурный румянец с естественным и теплым оттенком, напоминающим корицу – символ чувственности. Черные, мечтательные глаза вспыхивали таинственным светом, готовым преломиться в темных зеркалах радужек. Лоренцо никак не ожидал увидеть подобное – вернее, не подозревал, каким даром наделена Лукреция. Пленительная и страстная, облаченная в пурпурный бархат – яркий, словно пламя, – она сидела в центре зала. Лоренцо был ослеплен, в то время как в глазах его матери вспыхнул гнев и страх перед дерзким вызовом, брошенным в ее собственном доме. И все же – вопреки обещаниям и клятвам – Лоренцо не смог сдержать нахлынувших эмоций и восхищения. Зал отреагировал мгновенно: последние аккорды еще вибрировали, когда пространство взорвалось искренними и восторженными овациями. В самом деле – этот чистый, словно хрусталь, талант вызывал одновременно восхищение и смущение: Лоренцо стоял на пороге брака, но прозвучавшая мелодия навсегда поселилась в его сердце. В первые секунды он даже не мог аплодировать. Ему казалось, что рукоплескания осквернят услышанное. Он замер, не в силах отвести взгляд. И тогда ясно ощутил, как его душа коснулась ее души. Будто они заключили тайный союз. Даже в эти мгновения он не ощутил потребности прервать молчание. Лишь неотрывно смотрел на Лукрецию. Их молчаливое согласие парило над восторженным гулом толпы. Но внезапно ощутил – что-то разрывает эту гармонию, словно невидимая трещина на стекле, которая с каждой минутой растет, углубляется и в конце концов превращает гладь в груду осколков. Отвел глаза – и встретился с пронизывающим взглядом Франческо де Пацци. И тут Лоренцо осознал, насколько опрометчиво вел себя, подвергая Лукрецию риску. «Я должен оградить ее от опасности, – поклялся себе, – даже если придется от нее отказаться». Но в душу закралась тревога: возможно, уже слишком поздно. Июнь 1469 7. Клариче Солнце стояло высоко, заливая золотым светом крыши домов, фасады дворцов и церквей из светлого камня пьетра-серена. Лучи искрились на плитах мощеных улиц и площадей Флоренции, пока не разгорелись на Вратах Рая Лоренцо Гиберти и на багряном куполе Санта-Мария дель Фьоре. Клариче въехала в город в сопровождении пятидесяти всадников, верхом – словно дева-воительница, подчеркивая свое благородное римское происхождение, но в то же время бросая вызов той, что жила здесь и о ком судачила вся Флоренция, – Лукреции Донати. Своим поступком как бы заявляла: Лоренцо она не просто примет как щедрый дар судьбы, а сумеет завоевать. Меж статуй и табернаклей, меж архитравов и эпиграфов, струился ропот толпы. Публика, затаив дыхание, ожидала исхода женского поединка. Джулиано, сопровождавший римлянку в пути, ехал рядом. От Санта-Мария дель Фьоре до палаццо Медичи на Виа Ларга дорогу украшали вереницы пестрых повозок, накрытые столы, знамена и штандарты с гербом Медичи: на золотом поле красные шары и заключенные в синий шар королевские лилии Франции. Этот карнавал красок и форм являлся демонстрацией великолепия и мощи – торжественным посвящением Лоренцо, который таким образом принимал славу и наследие своего деда Козимо и отца Пьеро, уставшего от жизни и тяжело больного. Увидев Клариче, Лоренцо не мог не отметить про себе ее благородную красоту: длинные волосы оттенка древнего золота; глубокие зеленые глаза, в которых читалось умение соблазнять – изысканное, но властное; губы – словно кораллы, распустившиеся среди морской пены. На ней было легкое платье, обнажавшее плечи, как у Дианы-охотницы. «Мать не ошиблась с выбором», – подумал Лоренцо. Но, несмотря на изящество стана и горделивый взор, Клариче казалась ему холодной и отстраненной. Он видел в ней пленницу одной роли – точь-в-точь как себя. В ее облике угадывалась печаль, глубокая и неизбывная. Именно эта необходимость соответствовать, «долженствовать», беспокоила Лоренцо больше всего, обостряя внутренний конфликт, что ежедневно подпитывался противостоянием разума и инстинктов, условностей и свободы. Кортеж достиг дворцовой площади и въехал во двор. Слуги поспешили на помощь Клариче, но та с оттенком легкого пренебрежения опередила их, сошла с коня сама. Знатные гости, собравшиеся на праздник, столпились вокруг, чтобы поприветствовать ее, и многие из них переглянулись, оценив нрав этой женщины. Любопытные взоры обратились к Лукреции Донати. Изысканный наряд – гамурра ярко-голубого цвета с глубоким декольте и расшитыми рукавами, усыпанными драгоценными камнями, – подчеркивала смуглость кожи. Прекрасная дама не смогла сдержать гневного взгляда, и немало кто позабавился, став свидетелем женского противостояния. Лоренцо опустился на колено перед Клариче – Лукреция Торнабуони уже взяла девушку за руку и подвела к сыну. Когда римлянка предстала перед ним, он взял ее руки в свои. – Долго я ждал вас, мадонна. Наконец вы прибыли ко мне. Рад, что путешествие прошло благополучно и ваша красота превосходит все ожидания. Поэтому вдвойне благодарен брату за столь ревностную охрану, – и он кивнул Джулиано. Лоренцо казалось, что он играет роль – краткий монолог, написанный придворным шутом, потешавшимся над ним, составлял глупые реплики, которые обрекут его на позор. Но тут он вспомнил ледяной взгляд Франческо де Пацци, и всякое сожаление исчезло. Конечно, он должен думать о Лукреции. Но какую помощь может ей оказать, если каждый раз подвергает ее еще большему риску и впутывает в темные замыслы врагов? Нет, этого никак нельзя допустить. Клариче кивком пригласила его подняться. Он все еще сжимал ее ладони. – Возлюбленный мой Лоренцо, признаюсь: покидая Рим, я боялась неизведанного. Никогда прежде не бывала во Флоренции, но теперь стала свидетельницей той невыразимой красоты, в которую она облачена. Ваша мать и на сей раз оказалась права. Джулиано явил себя преданным и благородным, и я счастлива наконец держать ваши крепкие ладони в своих. Передо мной человек, наделенный властью и несомненным обаянием, и мне отрадно видеть, как сплетаются судьбы наших домов. Лоренцо почтительно поцеловал Клариче руку, в то время как с парадной лестницы спускался его отец. Передвигался он с трудом, но взгляд его не потерял живости и был наполнен мудростью и решимостью. На нем были фиолетовый дуплет и шаровары того же оттенка. Лицо казалось утомленным, но глаза – яркие и зоркие, как у сокола, скользили по пестрой толпе гостей, заполнивших двор. Клариче и Лоренцо терпеливо ждали, пока Пьеро не достиг подножия лестницы и не заключил невестку в объятия. Многие из гостей не смогли сдержать усмешки. Пьеро, должно быть, особенно дорожил этой девицей, принесшей с собой шесть тысяч флоринов приданого – сумму, что одним махом поправила пошатнувшуюся казну Медичи, оскудевшую по его собственной вине и слабости, хотя при Козимо сундуки ломились от золота. Кроме того, этот брачный союз защищал Медичи от готовых напасть опасных врагов, которые медлили лишь потому, что папа Павел II стоял на их стороне. Но как долго Медичи могли рассчитывать на такую поддержку? Отовсюду доносились слухи о слабом здоровье понтифика, а их недруги между тем оттачивали клинки и клыки, чтобы вонзиться им в глотки, как только обстоятельства станут более благоприятными. Архиепископ Флоренции уж точно не слыл другом Пьеро, хоть и вынужден был делать хорошую мину при плохой игре. Семейства Пацци с Питти – тем более; они, похоже, считали дни, когда смогут обрушить удар, чтобы изгнать Медичи из города. Но новый союз с Орсини укрепит их, позволив Пьеро и Лоренцо с уверенностью смотреть в будущее. Лукреция Торнабуони блестяще осуществила свой замысел – при содействии брата: тот управлял банком в Риме и вращался в кругах аристократии. Об этом думали некоторые из приглашенных, а Пьеро, заключив в объятия невестку, как самое драгоценное сокровище, не смог сдержать довольной улыбки – и тут же метнул предостерегающий взгляд сыну. Лукреция Донати должна признать очевидное. Слишком многое зависит от этого брака. Лоренцо уловил тень, промелькнувшую в глазах отца, и сразу все понял. Взгляд его невольно устремился к Лукреции – ее глаза пылали обидой и гневом. Он задержался на них еще на мгновение, но отрешенно, словно смотрел сквозь нее. И тут же пожалел об этом: в памяти всплыл их разговор. Неужели так мало нужно, чтобы передумать и отступить? Неужели государственные интересы в считаные минуты смогли все перевесить? Ну уж нет! Он снова посмотрел на Лукрецию, – но теперь уже она избегала его взгляда. «Терпение, – подумал Лоренцо, – винить ее я не вправе. Но придет день – и она все поймет. А пока главное – не превращать ее в мишень». Об этом следовало помнить. Лоренцо перевел взор на Клариче, взял ее за руку, и вместе с родителями они направились в сад. Гости потянулись следом. В арочных галереях, обрамлявших утопающий в зелени двор, их ждали богато накрытые столы с изысканными яствами и отменными винами. Лаура разглядывала свое отражение в зеркале. Время, увы, не пощадило и ее. Хотя она по-прежнему была женщиной привлекательной, кожа утратила былую гладкость и бархатистость, а в роскошных черных волосах серебрились тонкие седые нити. Но жажда мести – та осталась неизменной, более того, разгоралась с новой силой. Ради нее она и взращивала в сыне ненависть к роду Медичи с младых ногтей. Она так и не смогла забыть единственного мужчину, который по-настоящему ее любил, – Райнхардта Шварца. Медичи убили его, лишив Лауру женского счастья. Прощения им не было. Позже судьба свела ее с одним мелким аристократом, чьей фавориткой она стала. От него родился сын – Людовико. Теперь он стоял перед матерью. Людовико только что вернулся из очередных странствий, в ходе которых создавал связи и вербовал союзников для смертельного заговора против самого могущественного клана Флоренции во главе с Лоренцо де Медичи. Со временем Лаура, пользуясь покровительством Филиппо Марии Висконти, сумела добиться титула и небольшого феодального владения, где, став синьорой Норчи, и поселилась полноправной хозяйкой. – Дорогой мой, – обратилась она к Людовико, – ну и что ты думаешь о Джироламо Риарио? – Могу поклясться, что этот человек ненавидит Медичи куда больше, чем вы, – если такое возможно. Его чувства питаются завистью и жаждой самоутверждения. Похоже, он не слишком изощрен в политических интригах: его решения часто поспешны, а действия неуклюжи, но внимать советам и вступать в союзы он, несомненно, готов. – Так я и полагала, сын мой. Джироламо – человек влиятельный, да к тому же племянник кардинала, которого многие прочат в понтифики. Именно поэтому тебе следует войти в круг его приближенных, чтобы оказаться рядом с тем, кто рано или поздно станет основным противником Медичи. Сумеешь стать ему верным советником – он не поскупится на благодарность и поможет занять достойное место. В конце концов, иного выбора у тебя нет. Поверь матери: быть отпрыском мелких дворян – куда хуже, чем родиться простолюдином. Ведь нам, словно назло, дозволено лишь издали взирать на сияние власти, но никогда – коснуться его. Под покровительством Риарио ты сможешь преодолеть сословные барьеры и подняться на вершину социальной пирамиды. В этом я уверена. Когда-то я сполна вкусила нищеты и лишений – таких, что тебе и не снились, – и нет в мире муки страшнее. Не для того я растила сына. – Матушка, вы – свет мой во тьме, путеводная звезда. Любовь ваша – моя опора и утешение, она поддерживает меня, и я без колебаний последую вашим советам. Как вам известно, несколько месяцев назад Джироламо поручил мне прощупать архиепископа Флоренции, Джованни де Диотисальви Нерони, ведь если кто и готов сражаться с Медичи, так это он. – Ну и? – Лаура приподняла бровь, нетерпеливо ожидая подробностей. – Что ж, если вкратце: после провала Нерони и Питти теперь именно Пацци всеми силами стремятся положить конец Медичи. Франческо, без сомнения, наиболее подходящая кандидатура – вспыльчивый, способный на безумную ярость. Он обладает всеми качествами, чтобы возглавить мятеж, однако время еще не настало. С одной стороны, архиепископ полагает, что после сговора Содерини и Нерони против Пьеро де Медичи дьявольское племя не смыкает глаз и прислушивается к каждому шороху, с другой – Пацци пока не настолько сильны, чтобы вызвать серьезную обеспокоенность владык Флоренции. – Досадно! Ведь сейчас они уязвимы как никогда: Пьеро изъеден подагрой, а Лоренцо – всего лишь мальчишка, движимый ненасытными амбициями. Самое время нанести удар. – Я лишь передаю вам мнение архиепископа Флоренции. Медичи, чувствуя угрозу, засели в своем дворце, как в крепости. Лоренцо окружен стражей и действует с величайшей осмотрительностью. А его мать, Лукреция Торнабуони, устроила ему брак с Клариче и так сумела укрепить положение за счет союза с Орсини. – Проклятая змея! – Лицо Лауры, по-прежнему привлекательное, запылало гневом. – Вы – бесподобны. Я люблю вас так, как не смогу полюбить ни одну женщину, – произнес Людовико, словно вспыхнувший материнский гнев разжег в нем страсть, неподобающую сыну. – Полно пустых слов, – горько усмехнулась она. – Видел бы ты меня в годы службы при Ринальдо Альбицци, или позднее, когда я читала «Триумфы» герцогу Миланскому Филиппо Марии Висконти. Вот тогда я действительно была неотразима. – Для меня вы по-прежнему необычайно привлекательны и обворожительны. – Глаза Людовико сияли от восхищения, но в глубине таилось нечто смутное и сладострастное. Он боготворил мать, был безусловно ею пленен. В ней усматривал то, что будоражило его чувства и подчиняло волю до такой степени, что он готов был защищать, оберегать и мстить за нее, если понадобится. Преданность его не знала границ. Лаура сознавала это и, ощущая свою власть над сыном, не смогла сдержать порыв нежности, выходившей за рамки дозволенного. Она провела ладонью по его щеке, потом взяла его руки, поднесла их к губам, коснулась поцелуем – в этом жесте не было ничего материнского. – Ты мой герой, Людовико. Обещай, что никогда не разочаруешь меня! – Для вас, матушка, я готов на все. Только прикажите – и я исполню вашу волю, отважусь на любой поступок, каким бы он ни был. – Тогда поцелуй свою мать. Людовико приблизился и прильнул к ее пылающим губам. Лаура ответила на поцелуй с неожиданной страстью. Он ощутил прикосновение ее ногтей к своей груди, затем влажное тепло языка – сначала у сосков, потом ниже… Все его тело болезненно напряглось от желания. – Возьми меня… – ее шепот коснулся уха, – не заставляй ждать. 8. Портрет С некоторых пор Лукреция чувствовала себя покинутой. Что не вызывало удивления – сама же предсказывала такой исход своему наивному возлюбленному. Но с приездом Клариче их встречи стали куда реже, чем она предполагала. Поэтому, когда Лоренцо предложил одному молодому художнику по имени Леонардо написать ее портрет, Лукреция восприняла это как знак внимания. К тому же знала об их завязавшейся дружбе. И вот день настал. Леонардо появился на пороге ее дома – юноша редкой красоты, с живыми и умными глазами: длинные светлые волосы и тонкая борода обрамляли лицо с выразительными, но мягкими чертами, немного женственными, или лучше сказать – утонченными, совсем как у ангела. Речь его завораживала, а глаза обладали такой магической силой, что Лукреция не могла не поддаться их воздействию. Гипнотический взгляд и чарующий голос как будто удерживали ее на тонкой нити, ведущей в бесконечность. – Надень голубое, – посоветовал Лоренцо, зная о пристрастии Леонардо к этому цвету. Да и самой Лукреции тот шел – выгодно подчеркивая теплоту ее кожи и горячий темперамент. Когда она предстала в гамурре небесно-голубого цвета, глаза художника, казалось, засияли. День стоял светлый и ясный. Леонардо попросил Лукрецию подойти к большому окну в парадной зале. Помещение, в котором они находились, выглядело просторным. Конечно, дом Лукреции – дочери мелкопоместной знати – не мог соперничать с роскошными особняками знатных семейств Флоренции, но был обставлен со вкусом, и главное – его буквально затоплял свет, льющийся из больших окон. Леонардо, не теряя времени, подготовил все необходимое для работы и тут же начал писать. Лукреция понятия не имела, какой предстанет на портрете, но даже неискушенному наблюдателю было бы видно: мастер стремился запечатлеть ее, увенчанную светом. Казалось, само солнце возложило диадему на ее черные, чернильно-черные волосы. На некоторое время Леонардо замолчал, погрузившись в работу. Лукреция старательно направляла взгляд, куда он указал. Высокий лоб, подбородок приподнят, выражение лица почти дерзкое – мастер, по его же словам, хотел передать ее горделивую, ослепительную красоту. Но в итоге сдержать улыбку Лукреция не смогла: не из тех она женщин, что любят упиваться собственной красотой. Но какая дама откажется от комплиментов такого молодого, но уже признанного художника, как Леонардо? Для Леонардо же словесные описания имели другой смысл – не связанный с комплиментами. Его замечания были краткими, точными, звучали как художественные находки. Леонардо был молодым самородком, ускользающим от определений, не подпадающим ни под какую категорию, – существом неземным и воздушным, с радостью познающим жизнь во всей ее полноте. В его глазах стремление человека к самоутверждению выглядело жалкой пародией, пошлой комедией, способной осквернить совершенство мироздания, достойного лишь чистого созерцания, не подвластного человеческим безумствам. Но, быть может, именно благодаря этому Леонардо и прорывался в сферы, другим казавшиеся недоступными. Лоренцо неоднократно с восхищением отзывался о его успехах в архитектуре и инженерии, смелых идеях для создания первых летательных аппаратов – неужели человек когда-нибудь сможет летать? – и оборонительного оружия. Между тем Леонардо украдкой наблюдал за Лукрецией. Перед ним сидела женщина поистине редкой красоты. Но поражало его иное. Он угадывал в ней неукротимый дух, благородство, дарованные не титулами или родословной, а самой природой – гордой и дикой. И потому, с помощью голубизны ее легкой и простой гамурры, Леонардо намеревался сыграть на контрасте, на соединении двух различных стихий. Свет, заливающий пространство, позволял передать гармонию, рожденную в столкновении противоположностей – разума и чувства. Улыбнулся – замысел удавался. Холст оживал, и ему нравилось то, что проступало на полотне. Леонардо всегда любил работать с зелеными и голубыми оттенками, но обожал и темные тона, и особенно – естественный, насыщенный, теплый цвет кожи. Огонь и лед, свет и тень: он доведет этот дуализм до крайности, не допуская полутонов. Кисть скользила по холсту, пытаясь уловить дух этой женщины и передать его предельно правдиво. В ней чувствовалось что-то особенное и близкое ему – страстность, чуждая покорности и условностям. Ведь и сам он был человеком, никогда не доверявшим ни тому, ни другому. И тут он осознал всю прозорливость Лоренцо, настоявшего на этой встрече. Не отрывая взгляда от величественной красоты Лукреции, Леонардо поражался, насколько тонкой была интуиция друга – словно тот обладал даром заглядывать в души людей. Да, недооценил Лоренцо, – признался себе. Отныне будет доверять ему больше. Не то чтобы прежде не ценил – ведь всем, что имел, и славой, и заказами, был обязан лишь его щедрости и проницательности. Но сейчас с горечью обнаружил собственный просчет: слишком полагался на себя. Сознавал свою неординарность, хотя всячески избегал высокомерия. Но та же самоуверенность порой играла против него: ему казалось, будто окружающие вечно заняты делами политического характера. Лоренцо же, обладая многочисленными достоинствами, черпал силы из другого источника – способности видеть сложность человеческой натуры. Леонардо радовался, наблюдая, как проступают точные линии портрета Лукреции, и в то же время ощущая легкую тревогу за Лоренцо. До каких высот способен подняться человек, наделенный столь исключительным даром? Декабрь 1469 9. Наследие Медичи Наступала зима. В тот год, казалось, осень, отказавшись приходить, уступила дорогу пронизывающему холоду. Сама природа, отвергнув мягкость межсезонья, собралась разделить с Лоренцо скорбь после смерти отца Пьеро. Палаццо Медичи застыло в ледяном безмолвии, с утратой главы семейства все вокруг утратило жизненную силу и померкло: краски на полотнах потускнели, свечи перестали сверкать, сад стоял обнаженный и скорбный. А когда пошел снег, его белая пелена затянула ледяной завесой и человеческие души. Лоренцо сидел перед камином. Пламя бушевало, но зал оставался холодным. Уже несколько дней он не мог ничего есть. Горе повергло семью в уныние – настолько, что каждый теперь нес свою боль в одиночестве. Лукреция, его мать, заперлась в своих покоях и не показывалась уже три дня, Лоренцо велел служанкам не спускать с нее глаз, опасаясь, как бы она не совершила чего-нибудь непоправимого. Джулиано искал утешения в книгах, Клариче – в молитве. Бабушка Контессина удалилась в Кареджи, где часами блуждала по парку, возвращаясь мыслями к ушедшему из жизни сыну. Горе разобщило их, и теперь каждый в одиночку пытался собрать осколки своей жизни, – жизни без Пьеро. С уходом отца осталась невосполнимая пустота. Его, доброго и мудрого человека, образованного, ценителя искусства, щедрого покровителя художников, любили все. Даже имея серьезных противников в годы своего правления, он сумел сохранить и укрепить власть Медичи во Флоренции. Теперь же образовавшаяся брешь во власти вынуждала Лоренцо принять на себя бремя ответственности. Он знал, что час пробьет, но до тех пор пользовался выгодой своего положения: его считали главой Флоренции, хотя по факту он им не являлся. Пока это было лишь обещанием, надеждой, иллюзией власти, существовавшей в теории, но еще не превратившейся в реальность. Пугала не только неизбежность вступления во власть, но и необходимость действовать, постоянно оправдывая ожидания. Сможет ли он соответствовать той роли, что ему уготована? Справится ли без мудрых наставлений отца, научившего его многому благодаря своим доброте и терпению? Лоренцо понимал, что его пример был удивительным и неповторимым. Сам он всем обязан отцу. Отцу и матери, конечно, но теперь Пьеро не стало, и сама мысль, что он больше никогда не услышит его твердого, живого и полного энтузиазма голоса, повергала Лоренцо в отчаяние. Он смотрел на яркое пламя, на багровые языки огня, так и не согревшие зал. Тепла было недостаточно. Неужели и с ним произойдет то же самое и он окажется несостоятельным? И главное – действительно ли это та будущность, о которой он мечтал? Стать повелителем Флоренции, отвергнув все остальное? Он так любит Лукрецию Донати. В глубине души ему просто хотелось бежать с ней… осквернив память об отце и запятнав честь семьи. Нет, подобные мысли – чистое безумие, жалкая игра воображения, позволявшие хоть ненадолго сохранить иллюзию собственной свободы. И разве не поклялся он защищать Лукрецию? И ради этого дал обет избегать с ней встреч – несмотря на то что ее отсутствие разъедало душу. Когда слуги доложили о посетителях, Лоренцо понял: теперь и этот последний клочок мечты будет разорван. Окончательно. В зал вошли Джентиле де Бекки и Антонио Пуччи – оба давние друзья и верные союзники Медичи. Джентиле, бывший наставник Лоренцо, не раз направлял его в трудных решениях; Антонио же был сыном Пуччо Пуччи, того самого, что стоял плечом к плечу с дедом Козимо и его братом Лоренцо, когда их изгнали из Флоренции и сослали сначала в Падую, а затем в Венецию. Джентиле, как всегда, безупречен и элегантен: дублет цвета жженой умбры и широкий плащ того же оттенка, скрепленный роскошной алмазной брошью. Голову его покрывал зеленый берет из бархата. Антонио одет сдержанно – в строгий жемчужно-серый наряд. Понимая всю тяжесть страданий Лоренцо, Джентиле тем не менее твердо намеревался исполнить свой долг. – Мой дорогой, любимый Лоренцо, – промолвил он, – знаю, что вы понесли невосполнимую утрату. Понимаю ваше состояние в эти дни, полные горечи и глубокой печали. – Вы и представить не можете насколько… – тихо отозвался молодой Медичи. – Но в то же время, – подхватил Джентиле де Бекки, не тратя время на церемонии, – разве найдется во Флоренции кто-нибудь, кто станет отрицать, что вы нужны городу? Особенно сейчас. Более того – я передаю вам мольбы первых лиц Флоренции: ваших союзников, соратников вашего отца и, прежде него, мессера Козимо. Примите то, что ваше по праву – ни больше ни меньше: руководство партией Медичи и бразды правления Флоренцией. – Да, мой господин, вся Флоренция ждет этого, – поддержал Антонио Пуччи. – Пусть это покажется и преждевременным, и не совсем уместным, но мы пришли просить вас принять почетные обязанности, возложенные прежде на вашего отца и деда. Ведь, хотите того или нет, вы и есть Флоренция. Лоренцо не проронил ни слова, продолжая стоять со сложенными руками, приковав взгляд к огню. Вот и пробил его час. Теперь он должен отречься от всего и полностью посвятить себя городу, власти, политике. В глубине души Лоренцо знал, что все к тому и придет, да и мать предупреждала еще задолго до свадьбы с Клариче. И вообще – его с детства готовили к этой роли, заранее возлагая почетную миссию. Но осознание не облегчало тяжести ноши. Он не был уверен, что готов ее взвалить, отказавшись от личной свободы. Ведь, ступи он на этот путь, повернуть назад будет уже невозможно – власть изменит его навсегда. Готов ли он испить эту чашу до дна? Нет, полной уверенности не было. С присущей ему прямотой Лоренцо попытался озвучить свои сомнения: – Любезнейшие друзья мои, вы говорите мне о браздах правления, величаете меня господином… а я ищу в зеркале черты отца. Разве не вам, по совести, более подходит эта миссия – мудрейшим, искушенным в делах государственных, тогда как мне едва исполнилось двадцать? Ясно вижу, что привело вас сюда. Но разве мои опасения лишены оснований? Давайте будем честны. Джентиле де Бекки посмотрел на него с отеческой теплотой. – Дорогой юный друг. Ваши доводы – разумны и весомы, и мы полностью их разделяем. Но взгляните правде в глаза: ваш отец едва покинул этот мир, а мы уже осмеливаемся просить вас принять бразды правления! Разве благородные люди дерзнули бы явить циничное бессердечие и потревожить вас просьбами в такой момент? Ваши колебания нам понятны. Однако стоит напомнить – времена требуют решительных действий. С давних пор могущественные кланы города – Питти, Строцци, Пацци, Барди, Каппони, Гвиди – ведут меж собой постоянную борьбу. Но среди соперников только один род сумел занять главенствующее положение, добившись через покровительство искусствам и мудрое правление единства, которое сохраняется и по сей день. Вот уже три десятилетия. Говорю о Медичи. Им, и только им удалось совершить невозможное. И не по розам шествовали они – были и трудности, и ошибки. Но Медичи сумели восстановить порядок во Флоренции. Поэтому, как бы ни был труден шаг, который мы призываем вас сделать, – нет во Флоренции человека более достойного. – Вы говорите слишком убедительно, Джентиле. – Лоренцо вздохнул. – В искусстве красноречия нет вам равных. И все же я задаюсь вопросом: не слишком ли рано? Нельзя ли повременить еще немного? Бекки смотрел с благожелательностью. Его упорство и вера в Лоренцо были нерушимы – и потому он не отступит. За добрым взглядом скрывалась железная решимость. – Вот этого-то мы и не можем допустить, – твердо возразил он. – Нельзя позволить врагам единства воспользоваться роковым моментом. Иначе лучше сразу отказаться от всяких амбиций. Нет, мой мальчик, это невозможно. Напротив – именно сейчас мы обязаны показать силу. Ваши противники стали нашими, и они должны четко усвоить: кончина Пьеро не станет концом Медичи и их господства. Поэтому вам надлежит принять бразды правления немедля, а не через неделю, месяц или год. Каждый день проволочки будет истолкован как нерешительность, трусость, – слабость, одним словом. И хотя политическое наследие вашего отца весомо, скажу прямо: нынешняя ситуация менее благоприятна, чем во времена правления вашего деда Козимо. Лоренцо задумался. Он ясно понимал, что избежать предначертанной судьбы не удастся. Выбора нет, сколько бы ни тешил себя этой иллюзией. Поднявшись, стал мерить зал широкими, размеренными шагами. Свечи в канделябрах освещали просторное, роскошно убранное помещение: изящные кресла, обитые бархатом; великолепные полотна Паоло Уччелло, изображающие битву при Сан-Романо, – картины, к которым Лоренцо был так привязан, что даже думал перенести их в свои покои; столы из дорогой древесины, украшенные тонкой резьбой. Отблеск свечей заставлял мерцать серебро и отражался в больших окнах, выходивших на Виа Ларга. Джентиле де Бекки и Антонио Пуччи ждали от него сигнала – терпеливо, с доверием и преданностью. Лоренцо был глубоко тронут: странное, но совсем не тягостное ощущение – видеть, какую преданность демонстрируют его гости. Длилось это несколько мгновений, но он успел почувствовать приятный вкус власти. Понимал, что может провести в размышлениях целый день, а Бекки и Пуччи останутся покорно ждать ответа. Мысли, конечно, мелочные и постыдные – но гнать их от себя не хотелось. Будто какая-то его часть была готова идти на компромиссы, принимать правила игры, продиктованные властью и деньгами. Наконец, поднял на них взгляд, полный решимости. – Согласен, – твердо произнес, – я стану тем, кем вы хотите меня видеть. Но запомните: если мне надлежит править, я не намерен повторять путь моего отца или деда. Я буду владыкой – но только на своих условиях. Так что соглашайтесь или уходите. На этот раз первым заговорил Антонио Пуччи. – Это именно то, что мы надеялись от вас услышать, – отметил он. – Быть может, друг мой, – откликнулся Лоренцо, – но, боюсь, однажды мы все об этом пожалеем. Произнося эти слова, Лоренцо почувствовал, что подписал себе смертный приговор. Апрель 1470 10. Дилеммы власти Вспоминались слова отца, и прежде него – деда. Смертная казнь не преследовала цели наказать виновных. Правосудие имело двойную задачу: с одной стороны, суровая мера укрепляла легитимность власти, особенно в условиях ее оспаривания и нестабильности; с другой – возможное смягчение приговора усиливало общественное согласие. Власть сохраняла тонкий баланс благодаря этим инструментам, которые следовало применять осмотрительно, не впадая в крайности, без перегибов в ту или иную сторону. Истинный талант заключался в умении точно распознать момент, когда нужно применить кару, а когда уступить милосердию. Настоящему властителю не пристало поддаваться сомнениям. Подобные колебания чреваты мятежами или заговорами, его отец Пьеро усвоил этот урок слишком хорошо. Поэтому и Лоренцо не мог сделать исключений – если не хотел потерять контроль над городом еще до начала правления. И уж конечно, Бернардо Нарди не заслуживал милости. Ни при каких обстоятельствах. Ведь всего несколько дней назад он ворвался в Прато во главе вооруженного отряда, силой захватил здание ратуши и взял в заложники подесту Чезаре Петруччи. Этот поступок казался тем отвратительнее, что совершен был подло – какие там честь и достоинство! – лишь с тем, чтобы усилить ненависть к Флоренции. И ведь это был только первый шаг на пути к дерзкому вызову, попытке настроить против нее один из вассальных городов. Только вот Бернардо не предусмотрел непредвиденного: флорентийские изгнанники, нашедшие убежище в Прато, вместо ожидаемой поддержки яростно выступили против него. Таким образом Джорджо Джинори собрал и возглавил горстку людей чести, разгромил мятежников и передал их главаря в руки Лоренцо и Флоренции. Поэтому не могло быть и речи о снисхождении к такому человеку, как Бернардо Нарди. Проявить милость значило признать собственную слабость и позволить впредь кому угодно бросать вызов флорентийской власти. А это недопустимо. Лоренцо не испытывал ни малейшей радости, вынося смертный приговор, но понимал: народ сам требовал этого уже несколько дней – с тех пор, как Бернардо оказался в тюрьме Дворца подесты. Теперь он не мог уклониться от этой обязанности. Более того, не имел права оставаться в стороне. Он должен присутствовать. Без оправданий. Именно так и поступил. Посреди двора, окруженного портиками, чьи своды умножали ужас предстоящего, возвышалась виселица. Шесть петель бессильно свисали с перекладины, а внизу, в центре помоста, среди множества незамысловатых табуретов, лежала грубо отесанная плаха. Палач в черном плаще, украшенном стальными заклепками, с капюшоном, скрывавшим лицо, стоял, опираясь на длинное топорище. Его высокие коричневые сапоги, забрызганные грязью, доходили до колен. Широкая заостренная лопасть топора поблескивала, отражая редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь пелену туч. Лоренцо наблюдал с балкона за этой воронкой ада. Вместе с членами уголовной магистратуры из Совета Восьми ждал, когда приведут узника. Толпа – зажиточные горожане, чернь и даже знать – гудела в ожидании. Приглушенный ропот напоминал зловещее бульканье котла, красного от пламени и черного от угля, в котором дьявол оставил томиться протухшее мясное рагу. Это было чудовищное зрелище, но честное и справедливое – вот что значило распоряжаться властью. И если Лоренцо не готов пройти через такое испытание, как смеет он претендовать на управление, да еще таким городом, как Флоренция? Словно отгоняя тревожные мысли, Лоренцо потряс головой. На самом деле он ощущал куда больше спокойствия, чем готов был признать. В конце концов, Бернардо сам избрал свою судьбу и винить мог только себя. А Лоренцо следовало воспользоваться случаем, чтобы укрепить свою власть. Он не собирался менять республику, открыто превращая ее в синьорию, но все должны были знать: решающее слово здесь принадлежит ему. Официальные институты власти, разумеется, сохранялись – как при деде и отце. Но было бы лицемерием утверждать, что политические решения теперь не зависели от людей и преданных сторонников Лоренцо. Он намеревался придерживаться той же сдержанной и непритязательной роли, что Козимо и Пьеро, – но лишь внешне. Внутри же пылал настоящий огонь амбиций, который терзал его, но, будучи обузданным, мог стать мощным оружием, способным сокрушить врагов. И Лоренцо не собирался его гасить – напротив, его следовало подпитывать и усиливать. Теперь все прояснилось: минутная растерянность была лишь следствием выбора, который ему предстояло сделать, и пути, на который он вступал. С этой минуты Лоренцо поклялся: больше никакого страха. Он будет брать на себя ответственность, встречать любые испытания, с которыми столкнет его жизнь, чтобы умножать престиж, честь и могущество своего рода. Окончательно утвердившись в этом решении, он поднял руку, подавая страже знак вывести Бернардо. 11. Семейная иерархия Клариче кипела от ярости. С тех пор как она поселилась в этом доме, ей приходилось терпеть всевозможные оскорбления и унижения. Прежде всего – от мужа, любившего другую женщину, к которой он воспылал страстью еще до того, как Клариче приехала во Флоренцию. Лоренцо даже не пытался скрывать свои чувства. Это не мешало ему исполнять супружеские обязанности, но его постоянное внимание к Лукреции стало для Клариче невыносимым. День за днем эта медленная пытка разъедала ее изнутри. И главное – она не знала, как противостоять их страсти. Взглянув на свое отражение в зеркале туалетного столика, Клариче разрыдалась. Ногти заскребли по полированному дереву. Гнев наполнял ее, словно яд, подмешанный в чашу. И чем сильнее бушевала ярость, тем острее ощущались беспомощность и горечь, готовые поглотить ее. Хотелось разорвать нарядное платье или исцарапать лицо, – и это случалось не впервые. Руки ее покрывали порезы – так Клариче пыталась унять отчаяние, пожиравшее ее днями. Это казалось единственным способом искупить собственную беспомощность, неспособность удержать мужа. Не раз она пыталась – и даже с определенным успехом – полностью погрузиться в молитвы. Но, несмотря на самообман и все уговоры, к которым Клариче упорно прибегала, ничего не приносило желанного облегчения. Да, она могла бы завести любовника. Но другие мужчины ее не интересовали. Ей был нужен только Лоренцо – и все же никак не удавалось приглянуться ему так, как хотелось, завладеть им, как это было жизненно необходимо. Даже теперь, когда он, казалось, стал реже встречаться с Лукрецией, его мысли и письма по-прежнему были обращены к ней. Мария, самая преданная из фрейлин Клариче, умело следила за ними и обо всем докладывала хозяйке, разжигая в душе тот мучительный огонь, что лишал сна, покоя, воли к жизни. И тогда Клариче решилась на встречу с Лукрецией Торнабуони, свекровью, чтобы поставить ее перед фактом: положение стало невыносимым. Она Орсини и не потерпит подобных оскорблений. При необходимости Клариче готова была без малейших колебаний воспользоваться именем своего рода. В сущности, все эти Медичи, кичившиеся роскошью и властью, всего лишь нувориши – разбогатевшие суконщики из Муджелло, сколотившие состояние на банковских делах, но неспособные похвастаться ни знатностью, ни древностью рода. Клариче резко поднялась, покинула свои покои и направилась в апартаменты Лукреции. Явилась без объявления, рассчитывая застать свекровь врасплох – или, по крайней мере, увидеть на ее лице удивление. Когда та провела ее в небольшой будуар, служивший передними покоями, держа в руках лампу, отбрасывающую тусклый красноватый свет на стены, Клариче уже была готова излить всю накопившуюся за месяцы горечь и подавленную злость. Так и поступила: даже не присев, осталась стоять посреди комнаты, извергая слова, выплескивая все, что наболело. – Устала я, госпожа. Устала терпеть. Устала, что со мной обращаются как с бездушной тенью, лишенной страсти. Не я искала этого брака, и пусть слова мои не имеют веса – знайте: я более не намерена мириться с поведением вашего сына. Каждый день он позорит и унижает меня. И, смею заметить, такое поведение недостойно того, кто именуется правителем Флоренции! В мерцающем свете лампы Клариче показалось, что по губам свекрови пробежала улыбка. Хотелось бы ошибаться. Лукреция опустилась в кресло. Она не раздвинула занавески, чтобы впустить мягкий свет уходящего дня, а намеренно осталась в тени, позволяя скудному отблеску лампы оттенять двусмысленность ее взгляда. После долгого молчания наконец заговорила: – Дорогая моя, я слушала вас с должным вниманием и уразумела сказанное. Но позвольте спросить: в чем именно Лоренцо проявил к вам неуважение? Ведь, несмотря на все пересуды, мне неведомо, чтобы он когда-либо изменял вам. Если же вы намекаете на слухи, что бродят по Флоренции, то скажу прямо: вам придется смириться. Уверяю, нет сейчас женщины, которой завидовали бы больше, чем вам. Но эта нарочитая любезность, попытка сгладить углы и отрицать очевидное, не возымела действия, напротив – заставила Клариче говорить еще резче. – Если вы полагаете, что ваши слова способны унять мою ярость, значит вы не имеете ни малейшего представления о том, кто стоит перед вами! Сплетни, говорите? А как же те бесчисленные сонеты, что Лоренцо посвящает этой беспутнице? И ведь она даже не дворянка! Мои фрейлины рассказывали, что до нашей помолвки Лоренцо буквально не сводил глаз с Лукреции Донати! Мало того, посвятил ей свою победу на турнире, устроенном в честь бракосочетания Браччо Мартелли! И я должна все это терпеть… – То, что мой сын делал до свадьбы, вас никоим образом не касается, – резко прервала поток слов Лукреция. – Я просила у вас доказательств его неверности, но вы не представили ни одного. И даже если допустить – чего я не намерена делать, – что он проявил к вам неуважение, прошу быть осторожнее с обвинениями в его адрес. Вы во Флоренции, Клариче. Вас любят и почитают. Полагаю, вам стоит довольствоваться теми благами и возможностями, что дарует вам жизнь, вместо того чтобы слушать сплетников и реагировать на пересуды. Клариче едва не подавилась словами. Сколько гневных речей она готовила, – но равнодушие и непреклонность свекрови сбили с толку, разочаровали, оставили горький осадок. Значит, все это – пустые фантазии? А она – неблагодарная и недальновидная? На мгновение ей показалось, будто рушится всё, во что она верила. А Лукреция тут же воспользовалась ее растерянностью. – Позвольте напомнить вам, что в нашей семье существует определенная… скажем так, иерархия. Ваше положение было четко определено и согласовано с вашим отцом еще задолго до брака. Войдя в наш дом как супруга Лоренцо, вы, разумеется, стали частью дома Медичи. Не хочу показаться резкой, но должна заметить: ваш визит в мои покои с беспочвенными претензиями выглядит неучтивым и нелепым. Но, что гораздо хуже, тем самым вы проявили неуважение к Контессине, моей свекрови: ведь такое поведение понижает ее статус – совершенно несправедливо – до положения малозначащей в семье. Ситуация складывалась хуже некуда. Теперь посыпались упреки в неуважении, а искренний порыв приняли за невежество. Но Клариче не позволит, чтобы ее действия превратно истолковали. – Ни на минуту не допускала мысли о неуважении к вашей свекрови! Меня сюда привели стыд и невозможность больше терпеть унижение. Если необходимо, чтобы Контессина была уведомлена… Но Лукреция Торнабуони вновь ее прервала: – Причина вашего визита мне ясна. Что же мне вам ответить, дорогая невестка? Исходя из услышанного – нет ни малейших оснований обвинять моего сына или тревожить Контессину. И мои слова призваны напомнить вам, что в нашей семье существует строгая иерархия. Чем скорее вы усвоите, что занимаете нижнюю ступень среди женщин нашего клана, тем спокойнее будет вам самой. Клариче надеялась, что ослышалась, но быстро поняла – увы, это не так. Лукреция же невозмутимо продолжала: – Если память мне не изменяет, наш уважаемый Джентиле де Бекки когда-то подарил вам прекрасный молитвенник в темном переплете, украшенный серебром и стразами, с золотыми буквами на голубом фоне. Не ошибаюсь? – Ответа Лукреция, разумеется, не ждала. – Позвольте дать вам совет, моя дорогая: посвятите себя молитве и долгу, возложенному на вас среди прочих, – рождению детей. И поскольку, как мне известно, Лоренцо не пренебрегает визитами и исполнением супружеских обязанностей, вам также следует сосредоточиться на своих, а именно – подарить ему потомство. Клариче не верила своим ушам. Но теперь уже ничего не могла возразить. Надеялась застать Лукрецию Торнабуони врасплох, а вышло наоборот – та нанесла ей удар, лишив права на жалость и снисхождение. Иерархия, значит! А ее место – на самой последней ступени этой лестницы. Ужаснулась: отныне ее участь – быть заживо погребенной. Призванной рожать еще не зачатых наследников. Прямо как племенная сука или кобыла. – Прошу вас теперь удалиться, – холодно произнесла свекровь и, не дожидаясь ответа, направилась в свои покои, захлопнув за собой дверь. Клариче осталась на месте. Горькие слезы хлынули с новой силой. 12. Бернардо Нарди Шестеро повешенных болтались на виселице, точно гнилые плоды на ветвях. На почерневших лицах застыли предсмертные гримасы. Рваная одежда трепетала на ветру. Толпа ревела, превращая двор в гулкую арену. Вид мертвецов ослеплял народ, провоцировал на освобождающий крик – ведь через показательную казнь они ощущали силу Флоренции. Словно эта кара могла навсегда заставить замолчать тех, кто осмелится нарушить то хрупкое равновесие, на котором они, как канатоходцы, балансировали все последние годы. Ведь безопасного будущего – с планами, надеждами и уверенностью – им до сих пор никто не гарантировал. Бернардо широко раскрыл глаза. В них мелькнул холодный, недоверчивый блеск – будто он не до конца поверил в то, что должно произойти. Лоренцо не колебался. Следовало погасить эти проклятые амбиции, грозящие установленному порядку, прежде чем станет слишком поздно. Он взглянул на шестерых повешенных: их потускневшие глаза, словно у марионеток, застывших в жутком танце смерти, устремлены прямо на него. И подал знак – без промедления. Палач поймал его взглядом из-под капюшона. Руки Бернардо были связаны за спиной. Узел врезался в кожу на запястьях, голова покоилась на плахе, точно полено, готовое разлететься на куски под ударом. Палач поднял огромный топор. Клинок зловеще сверкнул при ярком свете дня. Солнечный луч прорвал пелену облаков. Что ж, прекрасный день для смерти. Толпа снова загудела. Казалось, в ее бурлении заключалась потребность заглушить последние отголоски совести. В свирепом реве каждый черпал смелость ощутить себя братом другого. И, вкусив это братство, всё настойчивей требовал крови человека, осмелившегося поставить под угрозу общее единство. Это был ритуал или, скорее, демонстрация – кровавое зрелище, неизбежное и обязательное к просмотру в силу его глубокой символической значимости. Вороны слетевшиеся к балке, с которой свисали тела повешенных, устроились, как на насесте. И разорались. Своим перекрестным карканьем, напоминавшим литанию, они возвещали пришествие смерти. Бернардо заплакал. Еще мгновение – и топор взмыл вверх. С диким свистом он прорезал воздух и обрушился на шею Бернардо. Раздался хлесткий звук, и голова, отделенная от туловища, покатилась вперед, дважды отскочила от деревянных досок и остановилась. Кровь брызнула алой струей, как из фонтана, а Лоренцо уже вставал под аплодисменты толпы. Остальные магистраты последовали его примеру. Палаццо дель Подеста взорвалось криками и проклятьями в адрес Бернардо Нарди. В эти мгновения Лоренцо осознал силу и могущество страха, воздействия смертной казни. Он отказал предателю в чести быть обезглавленным мечом, ибо в том, как этот враг пытался восстать против Флоренции, не было ни капли геройства. Теперь, увидев последствия своего решения, он еще раз убедился, что поступил правильно. Ведь у мятежника отняли все – даже те жалкие остатки достоинства, которые могло бы вернуть рыцарское оружие. Топор был инструментом варварским и беспощадным – ни грамма благородства, только ярость и насилие. И смерть Бернардо была подобна безымянной гибели животного или дерева. Толпа внизу сразу уловила тайный смысл. И теперь громко выражала свое одобрение. Правитель взирал с высоты балкона на подданных. Несмотря на то что этот поступок был необходим, что-то в самом укромном уголке его сердца начало тлеть и разлагаться. Он ощущал это лишь долю секунды – не более чем болезненный укол, неприятный отголосок. Лоренцо не удалось бы выразить это ощущение словами, но было похоже, что насилие и пыл толпы разожгли в нем небольшой костер, который, если его подпитывать, способен разгореться и поглотить его самого. И хотя тревожные мысли поблекли на фоне триумфальных криков горожан и плебса, они все же не покинули Лоренцо. Задвинув крошечный язычок пламени обратно в угол, откуда, как ему показалось, тот начал прорываться и распространяться, он убеждал себя, что в состоянии держать его в узде, не поддаваясь чувству удовлетворения и уж тем более удовольствия – от мести, зарождавшейся в недрах души. Лоренцо приветствовал мужчин и женщин, собравшихся во дворе. Те громко и дружно выражали свою поддержку, скандируя: «Палле! Палле! Палле!» («Шары! Шары! Шары!») – подчеркивая, что наказание для Бернардо Нарди и его дерзкого поступка было решением Лоренцо де Медичи, а не Совета Восьми. Никто в этом не сомневался. Остальные магистраты смотрели на него со смешанным чувством страха и зависти. На лицах многих Лоренцо заметил едва заметную тень неприязни и злобы, умело скрытую под вуалью прагматизма. Однако ему удалось уловить эти оттенки, которые прорастали, словно сорняк, в радужках глаз его сограждан. Он решил пока не вмешиваться. Для него это, конечно, не являлось новостью – если бы ему пришлось вершить правосудие над всеми, кого он подозревал в измене, головы летели бы с плеч круглый год. Но сейчас требовалось разрядить атмосферу и что-то произнести. Поэтому, чтобы усмирить возгласы, летевшие в адрес Восьми, он поднял руки и обратился к народу: – Сограждане мои дорогие! Полагаю, что сегодняшняя казнь освободила наши сердца от страха. От имени Совета Восьми заявляю: то, что вы видели, несмотря на жестокость, было вызвано крайней необходимостью – исполнить наш долг. Мы восстановили мир и единство, которых так жаждет Флоренция и которые так необходимы для ее процветания. Поверьте, я сам хотел бы избежать того, что произошло у вас на глазах, но смириться с восстанием в Прато было нельзя. Если бы мы закрыли на это глаза, другие вассальные города последовали бы их примеру. Мы верим, что именно в союзе с братскими городами Флоренция как республика сможет добиться успеха и благоденствия. Так что возвращайтесь домой с легким сердцем. Гарантирую: одним актом справедливости сегодня мы предотвратили многие из вероятных завтра войн. В ответ на эти слова флорентийская толпа взорвалась восторженным гулом. Это был катарсис: последние искры страха окончательно угасли, и снова Лоренцо де Медичи подтвердил свой статус непререкаемого авторитета и защитника города. Палач уже собирался поднять отрубленную голову Бернардо Нарди, чтобы стражники насадили ее на острый наконечник пики – грозное предупреждение для всех, кто только осмелится помыслить о покушении на безопасность флорентийцев. А между тем, скрытый под длинным черным капюшоном, Леонардо да Винчи сокрушенно качал головой. Его огорчили первые признаки перемен, и поначалу он даже не хотел в них верить. И все же в Лоренцо что-то явно менялось. Дело было не только в его манере поведения, но и в том, что он говорил, – речи больше не наполняла прежняя искренность, в словах скрывалась легкая, едва уловимая двусмысленность. Леонардо хотел бы верить, что это заблуждение, но прекрасно понимал: люди, даже самые стойкие, со временем меняются. А после смерти Пьеро де Медичи многое изменилось и вокруг. Флоренция призывала Лоренцо стать тем человеком, в котором она так нуждалась. И он с готовностью отвечал на этот призыв. Май 1471 13. Золотой шар Всю ночь Леонардо не сводил глаз с идеального медного шара, покрытого золотом, что стоял под высокими сводами в центре мастерской. Он вспоминал, как его учитель Андреа, отказавшись от литья, которое, как выяснилось, не даст желаемого результата, создавал этот шар из медных листов, постепенно придавая им форму, соединяя шесть отдельных сегментов. Испытание было не из легких и заставляло дрожать руки: те, кто пытался решить задачу раньше, потерпели неудачу, включая Джованни ди Бартоломео и Бартоломео ди Фруозино. Они создали великолепную медную основу для шара, но после тщетных попыток были вынуждены отказаться от изготовления самой сферы, лично убедившись в несостоятельности метода литья. Когда шесть частей наконец соединились в одно целое, Андреа покрыл шар золотой пылью, рассыпав ее, словно сверкающий дождь. Леонардо старательно помогал своему учителю. Вместе с приятелем Лоренцо ди Креди он трудился над лебедками, которые предстояло использовать для подъема шара на вершину фонаря Санта-Мария дель Фьоре. Кроме того, они создавали замысловатые инструменты и причудливые механизмы для перемещения и подъема тяжестей, проверяли прочность веревок. Это было великолепно и невероятно увлекательно. Леонардо получал удовольствие от постижения секретов инженерии едва ли не больше, чем от растирания цветных пигментов, приготовления эмалей, замешивания штукатурки и снятия гипсовых слепков с лиц. Для него мастерская Андреа дель Верроккьо была настоящим царством чудес: просторный зал с кузнечным горном, мехами и наковальней для работы с железом и бронзой; громадные деревянные леса, подмостки и козлы, на которых создавались исполинские статуи – значительно превосходящие натуральную величину моделей. Леонардо обожал это место. В потолке зияло огромное окно, через которое днем в мастерскую вливался поток солнечного света. А за этой удивительной мастерской начинался темный лабиринт – узкий коридор, ведущий к множеству небольших комнат, посвященных фрескам и интарсиям, переполненных столярными верстаками. Чуть дальше располагались кладовые с воском и гипсом – той мягкой белой пудрой, которая, замешанная с теплой водой, становилась пластичной, как глина, но, застывая, обретала твердость камня. Сердце Леонардо стучало так сильно, что казалось – вот-вот вырвется наружу. Пока ночь медленно таяла, растворяясь в бледном свете зари, он завершал некоторые свои эскизы на листах пергамента. Его рисунки изображали крупные блоки, которые Андреа дель Верроккьо создал для подъема шара. Мастер тщательно изучил конструкции Брунеллески – выдающегося архитектора, воздвигшего купол Санта-Мария дель Фьоре, – и с точностью воспроизвел их. Леонардо также делал подробные расчеты и составлял описания. В те дни многие его товарищи по мастерской – такие же ученики Верроккьо – украдкой наблюдали за ним, испытывая любопытство и даже легкую зависть к его необычному способу письма: буквы шли справа налево, а строки были наполнены загадочными анаграммами. Леонардо намеревался как можно скорее освободить место подмастерья, тем более что всем было очевидно: он давно перерос эту роль. Признание Лоренцо де Медичи его таланта не осталось незамеченным. Хотя ни товарищи, ни сам Верроккьо не знали, что правитель Флоренции поручил Леонардо особое задание с щедрым вознаграждением, высокий уровень его мастерства и неподражаемый стиль говорили сами за себя. Несмотря на очевидные успехи, Леонардо продолжал с неослабевающим рвением впитывать знания, превращая их в бесконечные расчеты и эксперименты. Перед его глазами, словно в голубой воздушной дымке, сами собой складывались готовые решения. Ему оставалось лишь запечатлеть их на бумаге, сделать озарения, данные свыше, собственными, тщательно оберегая профессиональную тайну – основу подлинного мастерства, будь то искусство, инженерия или архитектура. Леонардо искренне забавляло, как Лоренцо ди Креди и даже старшие товарищи замирали с раскрытыми ртами, наблюдая за его «магическими» задумками. Зеркальный почерк и словесные головоломки были гениальной находкой – той, что выводила из равновесия даже более опытных и перспективных учеников, таких как Перуджино и Боттичелли. Леонардо не удержался и рассмеялся. Затем снова перевел взгляд на исполинский шар. Предстоящее событие имело слишком большое значение, ставки были невероятно высоки, – Леонардо искренне надеялся, что все пройдет гладко. Верроккьо, безусловно, заслуживал успеха: его творение превзошло самые смелые ожидания. И вот ранним утром он вместе с другими подмастерьями проследовал за учителем на площадь, сопровождая повозку с тем самым золотым шаром. От переполнявших эмоций у Леонардо защемило сердце. На площади уже собралась толпа – все жаждали увидеть чудо собственными глазами. Андреа излучал уверенность. Он тысячу раз сверил расчеты, чтобы шар точно встал на основание. Все было предусмотрено, вплоть до железных цепей – через несколько дней им предстояло удерживать крест, венчающий конструкцию. Сойдя с повозки, Леонардо отошел в сторону. В руках он сжимал стопку пергаментных листов. Приготовился наблюдать. – Ты правда думаешь, что я буду молча смотреть, как эта женщина пытается увести тебя у меня? Клариче пылала гневом. И оттого казалась еще более привлекательной. Лоренцо не мог не отметить: стройная и гибкая фигура, узкие бедра. Белоснежная пышная грудь и огненные, словно языки пламени, волосы подчеркивали по-своему очаровательный дерзкий характер. Гордости Клариче было не занимать, и потому она ни за что не согласилась бы на роль второго плана. За эти два года она не только укрепила свое положение рядом с ним, но и бросила вызов его матери – женщине с несгибаемым характером. И этот ее пламенный, властный, но не лишенный достоинства нрав не мог не восхищать Лоренцо. За прошедшие два года Клариче стала живым воплощением самой сути противоречия. То страстная, то отстраненная, она меняла настроение с такой скоростью и непредсказуемостью, что понять ее было сродни разгадке алхимической формулы. Лоренцо прекрасно осознавал: эти эмоциональные качели являлись лишь отражением его собственного поведения – то внимательного, то равнодушного. Так Клариче отвечала на его необычный, запутанный способ любить, ведь сердце по-прежнему безраздельно принадлежало только одной – Лукреции Донати. И Клариче не упускала возможности напомнить ему об этом. При каждом удобном случае. Однако Лоренцо вовсе не пренебрегал Клариче. Более того – этим браком он пытался уберечь Лукрецию, оградить от самого себя. Ведь бесконечные задачи, которые ему приходилось решать, и постоянные смертельные угрозы в его адрес неизбежно превратили бы ее в мишень. А этого он допустить не мог. Именно потому, что любил по-настоящему. – Я люблю только тебя, Клариче, – поспешил заверить жену Лоренцо, и в глазах его промелькнул озорной блеск, выдававший скрытое удовольствие. – Ты смеешься надо мной, Лоренцо? – Нисколько! – Но твой взгляд говорит об обратном. – Мне больно слышать такие слова. – Не больнее, чем от известия, что на обед подадут курицу вместо кабана, – раздраженно ответила Клариче. – Неправда. Скажи, что мне сделать, чтобы заслужить твое прощение? Клариче приподняла бровь. – Ты говоришь всерьез? – Безусловно, – кивнул Лоренцо. – Поклянись, что больше не увидишь ее. – Этого я обещать не могу. – А-а! Вот видишь! И что же мне прикажешь думать после этого? Клариче наступала с напором и яростью, граничащей с исступлением. Лоренцо понимал – дальше так продолжаться не может. Следовало ее успокоить. – Не истолковывай мои слова превратно, жена моя… – произнес он, приблизившись и нежно коснувшись тыльной стороной ладони ее шеи. В светлых глазах Клариче сверкнули молнии, тело напряглось, превращаясь в неприступную крепость. – Я лишь хочу сказать, что Лукреция Донати остается знатной дамой нашего города, а потому невозможно сдержать подобное обещание. Не приглашать ее на празднества – значит привлечь ненужное внимание и вызвать пустые толки. – Так легко тебе не отделаться, – холодно возразила Клариче. – К тому же она принадлежит к низшей знати. Лоренцо виновато пожал плечами. – Ну полно, не будь так строга ко мне. Обещаю: не стану с ней встречаться… разве что на балах и официальных торжествах. И всегда – соблюдая подобающую дистанцию. – Возлюбленный супруг, ты знаешь, как я дорожу тобой. – В голосе Клариче звучали усталость и горечь. – Да, я ревнива, но отдаю себе отчет, что не мне требовать покорности от правителя Флоренции. В конце концов, кто я такая, чтобы повелевать? Но все же я остаюсь Орсини. А потому заслуживаю того же уважения, что сама тебе воздаю. Недавно я узнала, что ты не только заказал молодому Леонардо портрет Лукреции, но и хранишь его в своих покоях. Не стану описывать, какую боль во мне вызвало это открытие. И если ты думаешь, что нескольких ласковых прикосновений достаточно, чтобы успокоить мое сердце, значит за два года совместной жизни ты так и не понял, кто находится рядом с тобой. Закончив речь, Клариче не стала ждать ответа и вышла из комнаты, оставив Лоренцо наедине со своими мыслями. Декабрь 1471 14. Капитан-генерал церкви Звезды предсказывали благоприятное стечение обстоятельств. Капитан-генерал церкви Джироламо Риарио не мог желать большего. Возглавив войска Папского государства, он наконец получил в свое распоряжение значительную военную силу. И с тех пор, как его дядя – папа Сикст IV – даровал ему этот пост, не позволял себе передышки. Подобно дикому зверю, он вдыхал запах смерти. И пьянел – от упоения насилием и амбициями. Дома, опаленные пожаром, превратились в черные руины, красные искры усеивали ночной воздух, насыщенный сладковатым смрадом крови, заполнившим улицы деревни. «Еретики». Джироламо не колеблясь предал деревню мечу и огню, разграбил дома и угнал скот, позволил насиловать женщин и резать глотки мужчинам. Ухмыльнулся. Власть – вот что ему нужно. И еще – ненависть. Та, что подпитывает. Постоянно. Он наполнится ими обеими. И тогда наконец сможет переломить хребет Медичи. Деревня за деревней – если понадобится. Под защитой кольца Рыбака. Чего еще желать? Внизу ночь озарялась оранжевым светом пламени. Языки огня возносили в погребальном костре то, что осталось от Кастель-дель-Орсо. Он заметил двоих, бежавших к нему в попытке спастись. Вонзив шпоры в бока коня, бросился на них, как хищник на добычу. Едва настигнув, выхватил меч и отрубил им головы. И те, отсеченные от тел, покатились по мощеным переулкам, чтобы вскоре стать пищей для собак. – Да смилуется над вами Бог, проклятые содомиты! – кричал он в неукротимом исступлении. – Не щадите ничего и никого, воины! Пусть это скотское племя познает железо креста и гнев Господень, ибо они осквернили церковь! – Его голос гремел, как приговор. – Мой господин, – раздался голос у него за спиной. Капитан-генерал церкви развернул коня. Он сидел верхом на великолепном гнедом скакуне, подаренном папой. Перед ним, словно извергнутый из земного ада, возник юноша – тот, что неустанно его сопровождал. За преданность, не знающую границ, Джироламо питал к нему теплые чувства. – Говори, Людовико! – Мне отдать приказ разграбить Кастель-дель-Орсо, мой господин? – Слушай внимательно, мой мальчик, – ответил Риарио. – Я не просто хочу, чтобы вы разграбили город: я требую, чтобы от этого логова клопов и насильников не осталось и камня на камне. Ересь должна познать гнев Господа и его земного посланника – святого понтифика. Нельзя допустить, чтобы милосердие вдохновило других, подобных им, поднять головы. А потому, Людовико, передай мою волю: Кастель-дель-Орсо должен быть стерт с лица земли. Ты меня понял? – Всегда к вашим услугам, мой господин! – Выпалив это, Людовико развернул коня и понесся галопом обратно к воротам поселка, точнее, на пепелище, оставшееся от фасадов и башен, – чтобы удостовериться, что ничто живое не уцелело. Убедившись, что юный спутник скрылся из виду, увозя с собой злодейский приказ, Джироламо Риарио вернулся к собственным мыслям. Он жаждал, чтобы Лоренцо де Медичи узнал о нем – о его растущей мощи. «Через два года, – поклялся он себе, – правитель Флоренции получит обо мне вести». Не в этой жизни, так в следующей. Риму пора расширить свои владения, – и Джироламо станет его копьем. Пока эти замыслы воспламеняли его разум и сердце, он окидывал взглядом белоснежную равнину. Вдалеке дымился и хрипел в предсмертной агонии Кастель-дель-Орсо. – Эта история с квасцами нас погубит, клянусь! – В голосе Джулиано звучало недовольство, слипшиеся от пота волосы падали ему на лоб. Он вернулся из Вольтерры в спешке и теперь пытался предостеречь брата. – Успокойся! – резко осадил его Лоренцо. – Чего нам бояться? Флоренция удержит контроль над Вольтеррой, в этом я уверен. – Неужели? – Джулиано не смог сдержать сарказма. – Легко сказать, но на деле все выглядит иначе. Ты бы видел, что творится в городе! – А как ты думаешь, брат мой, зачем я отправил тебя туда? – Лоренцо с трудом скрывал раздражение – ему не понравился насмешливый тон Джулиано. – Вот именно! Тогда, верно, стоит прислушаться к тому, что я говорю, раз уж ты сам послал меня с миссией? – Ладно. Тогда объясни, на основании каких фактов ты делаешь подобные выводы. Джулиано мрачно взглянул на брата. Подошел к большому камину, сбросил на кресло тяжелый плащ и протянул руки к огню. Пламя высветило его лицо. В глазах вспыхнул огонь тревоги. На несколько секунд замолчал, словно собираясь с мыслями, чтобы изложить их ясно и последовательно. И лишь затем приступил к рассказу. – Все началось с того, что обнаружились эти проклятые залежи квасцов… – Джулиано тяжело вздохнул. – Мы прекрасно знаем, чем все обернулось: самые влиятельные семьи Вольтерры сцепились друг с другом, пытаясь завладеть новыми несметными богатствами. Городской совет постановил: права на разработку шахт принадлежат предприятию первооткрывателя месторождения – Бенуччи ди Кристофоро Капаччи из Сиены. Но раз это компания, значит прибыль достанется не только ему, а и остальным участникам: Джино ди Нери Каппони и Бернардо ди Кристофоро Буонаджусти из Флоренции, а также Бенедетто ди Бернардо Риккобальди и Паоло д’Антонио Ингирами, прозванному Пекорино, – из Вольтерры. Богатеть будут они, а не жители города. Вот причина вспыхнувшего конфликта. Или, может, дело в обычной людской жадности. Какая теперь разница? Хаос уже воцарился в Вольтерре. И с тех пор, как ты встал на сторону с Ингирами, брат мой, гнев, раздуваемый интриганами, охватил весь город. – Эту часть истории я знаю. Но что еще мне оставалось делать? – Лоренцо развел руками. – Сами жители Вольтерры умоляли меня вмешаться, сделав арбитром. Даже городской совет поддержал это решение. – Да, я прекрасно помню тот день в Санта-Мария дель Фьоре – дело было в январе. Но ты не представляешь, насколько все переменилось! Теперь Вольтерра вопит о предательстве, перечеркивая собственное решение и попирая твою волю, – я наблюдал это собственными глазами. – Хватит повторять то, что уже известно. Расскажи лучше что-то новое, чего я еще не знаю, то, ради чего действительно стоило туда ехать. – Раз ты так настаиваешь, слушай внимательно. Паоло Ингирами – того самого, которого ты защищал от гнева сограждан, желавших расторгнуть роковой контракт, лишивший их квасцовых богатств… нашли утопленным в фонтане у Дворца подеста. Сначала он заперся в башне и отчаянно защищался. Но это не было самоубийством: кто-то вышвырнул его через разбитое окно с приличной высоты прямо в каменный фонтан. Череп расколот, будто у свиньи на бойне… Но и этого им показалось мало. Я своими глазами видел, как толпа волочила бездыханное тело Паоло Ингирами по мостовой Вольтерры. – Да как они посмели? – И это еще не все. Отрубленные головы его людей насадили на пики и выставили на городских стенах для всеобщего устрашения. Лоренцо охватила ярость, какой еще не испытывал. Швырнул бокал с вином в стену – тот разлетелся вдребезги. Голос дрожал от нарастающей злости: – Если так, я объявлю войну этим наглецам! – Не думаю, что это верное решение, брат мой. – Джулиано пытался усмирить его гнев. – Я прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать! Но я больше не намерен терпеть капризы Вольтерры! Не сумели прийти к соглашению о разработке месторождений – пусть пеняют на себя! Отправлю солдат: Федерико да Монтефельтро быстро наведет там порядок. – Ты прекрасно понимаешь, что это настроит против нас половину города. – Мне все равно! Больше нельзя оставаться в стороне и молча наблюдать. Малейшие колебания сейчас дадут повод политическим противникам объявить нас слабыми и нерешительными. Прошел год со смерти отца! Вольтерра сама напрашивается на расправу. Я устал ждать! – Боюсь, многие воспримут это как предлог, чтобы разгромить весь город и заставить его замолчать. Во взгляде Джулиано читалась искренняя мольба. Он словно взывал к брату, напоминая о его лучших качествах – уравновешенности и трезвости мысли. Но в глубине души опасался: не утратил ли тот упомянутые добродетели после прошлогодних событий в Прато? С тех пор, как казнили Бернардо Нарди, Лоренцо сильно изменился. Вряд ли он сам признался бы в этом, но Джулиано чувствовал – прежнего Лоренцо больше нет. В то же время он прекрасно сознавал: проигнорировать дерзкий вызов – значит показать слабость. Дилемма не из легких. По сути, у брата оставалось лишь два пути: ждать или нанести удар первым. Но чаша терпения Лоренцо переполнилась. Он не мог допустить, чтобы его сочли правителем, закрывающим глаза на мятеж. Вольтерра – такой же вассальный город, как Прато. И если Флоренция пойдет на поводу у собственных подданных, это откроет дорогу не одному, а сотне бунтов. Предстояло сделать трудный, жестокий выбор. – Я еще подумаю над этим, но, боюсь, иного выхода уже нет. От этих слов будто содрогнулся воздух. В тот миг что-то необратимо сломалось – Джулиано не мог выразить словами, что именно, но ясно ощутил: отныне всё изменится. Его брат переступил незримую черту, и обратного пути нет. И все же верил, что Лоренцо достаточно умен, чтобы не поддаться соблазнам войны. Но в глазах брата вспыхнул алый пульсирующий огонек – тревожный знак, настороживший Джулиано. Будто история с Вольтеррой раздувала тлеющий уголек жестокости, зажженный казнью Бернардо Нарди. Джулиано вздохнул, принимая собственное бессилие и понимая, как дорого обойдется брату это решение. Лоренцо выбрал власть – на этот раз окончательно и бесповоротно. Обстоятельства вынудили: все желали, чтобы именно он встал во главе города – прежде всего Пьеро де Медичи, его мать Лукреция, устроившая брак с Клариче Орсини, а также Джентиле де Бекки, Антонио Пуччи, Браччо Мартелли и многие другие. И он стал тем, кем все ожидали его увидеть. Таково было наследие Медичи – тяжелый крест, возложенный на его плечи. Всё или ничего – середины не существовало. Быть повелителем Флоренции означало принять суровые правила. Оставалась, конечно, надежда, что военная кампания против Вольтерры, теперь уже неизбежная, обернется для Лоренцо громкой победой. Но в глубине души Джулиано сомневался. 15. Дыхание войны – Полагаю, я высказался предельно ясно. И больше не намерен обсуждать эту тему. Услышанное глубоко разочаровало Леонардо. Он не мог понять друга. Лоренцо совершал серьезную ошибку. Те ценности, на которых строилась их дружба, казалось, больше ничего не значили для правителя Флоренции. Хотя Леонардо всегда открыто высказывал свою позицию, его слова больше не находили отклика. Для такой перемены не существовало достаточно веских причин, если не считать той, что он считал истинным мотивом своего рода перерождения друга, – соблазна власти. Как бы упорно Лоренцо ни уверял его в обратном, было очевидно: именно жаждой господства продиктованы его поступки. Леонардо не собирался становиться сообщником. Однако Лоренцо продолжал настаивать. Они стояли посреди многочисленных эскизов и рисунков, незнакомых и загадочных инструментов, а также причудливых вычислений, начертанных прямо на стенах мастерской, больше похожей на крипту безумца. Комната находилась в полуподвале дома в Ольтрарно, где Леонардо методично собирал свои работы и идеи. Пока это пространство не вполне соответствовало его замыслам, но шаг за шагом приближалось к задуманному. Разумеется, для покупки остальных этажей здания требовались деньги, но художник был уверен: со временем ему удастся реализовать свой план. Ради мечты – создания своего «маленького царства» – он уже принял флорины, щедро пожалованные Лоренцо за выполненные заказы. И потому этот разговор давался молодому художнику особенно тяжело. Леонардо прекрасно понимал, что и сам не лишен противоречий, и отчасти чувствовал себя виноватым. Но разве это достаточное основание, чтобы продолжать упорствовать в своих ошибках? – Леонардо, умоляю вас. Я помню свои обещания, – продолжал Лоренцо. – Но вы должны мне поверить: Флоренция сейчас – жертва, а не агрессор! Позиция, занятая Вольтеррой, – открытый вызов лично мне. Если я не отвечу немедленно, мою нерешительность сочтут за слабость! – И даже если так! В чем же проблема? Неужели вы всерьез полагаете, что сила измеряется количеством жизней, которые человек способен отнять? – Голос Леонардо дрожал от едва сдерживаемого гнева. Затем он сплюнул с отвращением, ясно давая понять, насколько омерзителен ему этот разговор. В порыве злости смел рукой множество колб и инструментов с деревянного стола. Сосуды оказались на полу, пространство наполнилось звоном битого стекла и керамики, который смешался со стуком деревянных обломков. – А может, стоит проявить великодушие и милосердие? Или именно этого вы и боитесь? Судя по вашему поведению в последнее время, я не могу поверить в иное! Неужели так мало надо, чтобы лишиться здравомыслия? И вы действительно полагаете, что безрассудство и упоение властью останутся безнаказанными? Я видел вас тогда в палаццо дель Подеста – перед обезглавленным телом Бернардо Нарди. Слышал ваши речи. И теперь, придя сюда, вы надеетесь убедить меня, вливая в уши сладкий мед? Слова Леонардо задели Лоренцо за живое. Что-то в них слышалось знакомое: они напомнили о пророчестве Лукреции. Лоренцо выдохнул с досадой. Усталость брала верх. Как же ему хотелось, чтобы в такие минуты хотя бы близкие говорили слова поддержки! Но вместо этого все дружно указывали пальцем на его промахи, не желая видеть, как ему тяжело. – Когда же вы наконец поймете, Леонардо! В моем положении нет места ни сантиментам, ни жалости! Я не могу себе позволить быть идеалистом. Вы с Лукрецией, черт возьми, схожи как две капли воды – живете в мире сладких грез! Как будто у меня действительно есть выбор… Но его нет! Я скован обязательствами, ясно? На меня давит груз ответственности! Легко громогласно осуждать войну и насилие, когда не на вас лежит долг защищать Флоренцию! Леонардо покачал головой. – От чего, по-вашему, нужно защищать Флоренцию? Прошу, просветите меня! Я не понимаю, чем Вольтерра может угрожать нашему городу. – Неужели вы не видите? Вольтерра – только начало. Если я позволю ей поступать как заблагорассудится, не окажу сопротивления, завтра любой самонадеянный аристократ или соседний правитель решится посягнуть на мою власть. Этого я не потерплю. – Тогда мне с вами не по пути. Я не хочу и не стану поддерживать то, что противоречит моим принципам… – Леонардо смолк, внутри разливалась холодная металлическая боль, которая изнуряла, лишая последних сил. Собравшись с духом, он проговорил еле слышно: – Лоренцо… если наша дружба хоть что-то значит для вас, умоляю, не используйте арбалеты, которые я создал для вашей армии. Мы условились, что они будут служить только для обороны, а не для нападения. Разве вы забыли? – Слишком хорошо это помню. Тогда мы были друзьями. А сейчас? – Уж не знаю, кто мы теперь, – с горечью ответил Леонардо. И это было правдой. Их ядовитый, отравленный упреками диалог раскрыл неожиданную истину. Леонардо всегда с трудом привязывался к людям. Но с Лоренцо это чудо свершилось – или, по крайней мере, казалось, что это так. И тем горше теперь осознавать, что это была лишь иллюзия. – Вы шантажируете меня? – настаивал Лоренцо. – Нисколько. Но я не могу нарушить слово. – И я тоже. – Ну хоть немного меня утешили. – Но это не значит, что я отступлю. Просто ваши арбалеты останутся без дела. – Я все прекрасно понял. – В голосе Леонардо прозвучали ноты разочарования, будто вопреки всему сказанному он все же надеялся на другой ответ. – Значит, наши пути расходятся? – промолвил наконец. – Не я этого желал, но умолять не стану – больше мне добавить нечего. Решать вам. – Как будто это лишь вопрос гордости. – Разве нет? – усмехнулся Лоренцо. – Вовсе нет. – Тогда в чем же дело? – В принципах, – с достоинством ответил Леонардо. – Теперь вы говорите на моем языке. Принципы, разумеется. Но разве они имеют ко мне отношение? Что за «принцип» в том, чтобы принять возложенную на тебя роль и стремиться ей соответствовать. – Не думаю, что это может служить оправданием для нападения на тех, кто гораздо слабее. – Вы бьете меня словами, как тяжелым железом. – Других сегодня у меня нет. Прошу считать наш договор с домом Медичи расторгнутым. – Не говорите так, – возразил Лоренцо. – В любом случае я никогда не признаю этого. Вы по-прежнему вольны приходить ко мне, когда захотите. – Приму это к сведению. – На лице Леонардо читалось жесткое разочарование. Лоренцо воспринял его ответ как последний удар клинком. – Сдаюсь, мой друг. Но почему вы с Лукрецией упорно не желаете понять: это – моя судьба, а не свободный выбор. Выражение лица Леонардо не изменилось. – Тогда примите и обратную сторону медали – быть презираемым друзьями. – И он отвернулся, ожидая, пока Лоренцо уйдет. 16. Федерико да Монтефельтро Сад палаццо Медичи, укрытый снегом, застыл в безмолвной тишине. Зима не ослабляла своих ледяных объятий, и мороз, опутавший все вокруг хрустальной пеленой, будто сковал и сердца тех смельчаков, что, бросив вызов суровому декабрю, задержались для беседы среди окоченевших деревьев. От взгляда Федерико да Монтефельтро веяло тем же леденящим холодом, что и от снега, пленившего сад. – Семь тысяч человек под вашим командованием выступят маршем к стенам Вольтерры, – подтвердил Лоренцо. – Поясняю: мы дождемся весны, чтобы начать штурм, но вам следует готовиться уже сейчас. Город должен оказаться в осаде и капитулировать – насильственных действий я не потерплю. Никакого грабежа и убийств. Условимся сразу, чтобы потом не возникло сомнений: ваши старания будут щедро вознаграждены, но горе вам, если ситуация выйдет из-под контроля. Федерико кивнул. Он был синьором Урбино. И воином, человеком немногословным. – Последую вашим указаниям, мой господин. – Готовя эту атаку, я не испытываю ни капли радости, но и уклониться не могу, понимаете? По этой причине не хочу допустить зверских поступков. Лично вас буду считать ответственным за любые злодеяния, совершенные против жителей Вольтерры. Чтоб ни один волос ни упал с их головы! Федерико да Монтефельтро пристально посмотрел ему в глаза. Затем с явным усилием заговорил. Каждое произнесенное слово давалось ему с невыразимой мукой. – Мой господин, я намерен повиноваться вашим приказам. Приложу все силы, чтобы держать солдат в узде. Однако не могу не заметить, что вас что-то тревожит. Война есть война, и, как бы мы ни старались ее приукрасить, она не станет лучше, чем есть на самом деле: всегда грязная, залитая кровью, и никто – даже вы – не в силах этого изменить. Поэтому позвольте спросить: что заставляет вас произносить такие слова? Лоренцо глубоко вздохнул. Федерико прав, а он, похоже, заблуждался. Но испытывал тяжесть на душе из-за потери друзей, хотя по-прежнему лелеял надежду, что все еще можно вернуть. – Роль правителя Флоренции отдалила всех от меня, будто я прокаженный. У меня нет друзей, Федерико. Семья, конечно, осталась, но что из происходящего в моей жизни я действительно выбрал сам? – Вы – человек власти. А потому не ждите ни снисхождения, ни милости. Скорее следует опасаться бесчисленных легионов тех, кто завидует вам и в глубине своих черных сердец мечтает свергнуть ваше господство. Я не любитель длинных разговоров, но сегодня хочу дать совет: не надейтесь на нерешительность врагов. Бейте первым, Лоренцо, и когда бьете – бейте насмерть. А теперь, с вашего позволения, я откланяюсь. Лоренцо кивнул в знак согласия. Слова Монтефельтро звенели у него в ушах. Без дальнейших церемоний Федерико повернулся и направился к выходу. Его тяжелые шаги гулко разносились по двору, оставляя в воздухе свинцовое эхо, в то время как душа Лоренцо сжималась от пронизывающего утреннего холода. Небо, будто высеченное из сланца, нависло над голыми деревьями – предвестниками смерти. Во всей этой истории было что-то не так. Лукреции обязательно нужно поговорить с ним – вразумить, вернуть на путь истинный. Неужели эти квасцовые рудники стоят того, чтобы пожертвовать всем остальным? Она отказывалась в это верить. Чувствовала, как Лоренцо все больше отдаляется от нее. А теперь он поссорился даже с Леонардо. Накануне вечером она говорила с художником – и услышанное не оставило сомнений. Все идет к войне, которая не сулит ничего хорошего. Только боль и смерть. Как же давно это было – мирные времена, когда они с Лоренцо лежали, обнявшись, и предавались любовным грезам! Нет, ей обязательно нужно с ним встретиться. Напасть на Вольтерру таким образом – чистое безумие. Конечно, что-то предпринять необходимо: нельзя позволить подвластному городу безнаказанно восстать против Флоренции. Но кровавая расправа не укрепит позиции Лоренцо. Напротив, в нем увидят жестокого владыку, готового уничтожить любого, кто встанет у него на пути. Разве этого он хотел? Чтобы все боялись? Да, это самый простой и прямой способ правления. Но действительно ли – верный? Тот Лоренцо, которого она знала, никогда бы так не поступил. Он искал бы иной выход – через диалог, через дипломатию. Куда подевался тот здравомыслящий молодой человек? Лукреция больше не знала ответа. Тем морозным вечером она быстро шагала по улице. Вышла из дома на закате, вскоре весь город окутали сумерки. На площади Сан-Пулинари мерцали багровые огни костров. На Лукреции был широкий темный плащ, глубоко надвинутый капюшон скрывал лицо. Следовало проскользнуть быстро, не привлекая к себе внимания. Выходить в столь поздний час – не самая удачная идея. Наверное, стоило бы дождаться, пока Лоренцо пришлет за ней карету, как всегда, когда они договаривались о встрече. Но на этот раз Лукреция решила взять инициативу в свои руки. Внезапно, как подтверждение тревожных мыслей, во мраке проступила фигура. На мгновение показалось, что кто-то промелькнул за спиной, но, обернувшись, она увидела пустоту. Покачала головой, думая про себя: до чего же впечатлительна и как легко поддается страхам. Но все же ускорила шаг. Знала, где искать Лоренцо, – слишком хорошо изучила его привычки. В этот час он наверняка в церкви, что носит его имя, – там, где покоятся все Медичи. Лоренцо любил проводить время среди душ своих предков, старался навещать их почаще. Говорил, что черпает силы для предстоящих дел и важных решений. Поэтому сомнений не было – она застанет там Лоренцо. Лукреция, конечно, понимала, что ее поступок не совсем честен. Подстерегать возлюбленного таким образом – все равно что устраивать засаду. Но она должна что-то предпринять. Невыносимо было думать, что больше не увидит его, еще мучительнее – стать свидетельницей того, как он отдаляется. Она почти достигла цели опасной прогулки, когда за спиной проскользнула чья-то тень. Не успела обернуться – грубая ладонь зажала рот, холодное и острое лезвие коснулось горла. – Что же вы, мадонна, делаете одна в такой час? Неприятностей ищете? Услышав резкий, противный голос у самого уха, Лукреция чуть не лишилась чувств. Значит, правда! За ней действительно следили, и теперь она расплачивается за свою опрометчивость. Попыталась сопротивляться – бесполезно. Хотела закричать – но звук застрял в горле. Холодный страх парализовал ее. – Ни звука! – прохрипел незнакомец. – Поверьте, это не поможет, а только приблизит вашу смерть. Не обронив больше ни слова, напавший потащил ее в темный закоулок. Туда, где их вряд ли кто-нибудь заметит. Где одинокий факел бросает на мостовую слабый свет. При таком раскладе он мог с ней сделать все, что угодно, – ограбить, изнасиловать, убить. Лукреция слышала, как каблуки ее сапог скребут по брусчатке; ноги отчаянно бились в попытке дать отпор. Несмотря на визгливый, похожий на подростковый голос, мужчина, схвативший ее, обладал недюжинной силой и без труда волочил за собой. Нужно действовать – сейчас же, немедленно! Малейшее промедление – и последний шанс исчезнет. Будет слишком поздно. И тогда она сделала первое, что пришло в голову. Впилась зубами в ладонь, закрывавшую ей рот. Изо всех сил. 17. Арбалет В тот день Лоренцо вышел из церкви раньше обычного. Что-то терзало его, хотя определить, что именно, он затруднился бы. Прежде всего, разговор с Федерико да Монтефельтро. Затем – мучительный выбор атаковать Вольтерру. И наконец, то, что произошло между ним и Леонардо, не шло у него из головы. Погруженный в мысли и почти не осознавая, куда идет, он оказался в переулке – темном, как преисподняя, и узком, как западня. Лишь один факел, укрепленный на стене, отбрасывал дрожащий свет: он не разгонял тьму, но и не позволял ей поглотить все вокруг. Вдруг донесся крик – глухой, пронзительный, исполненный ужаса, словно стон человека, застигнутого в разгар схватки. И прежде, чем Лоренцо успел понять, что происходит, увидел то, чего никогда не мог бы вообразить. Прямо перед ним переулок сворачивал влево. У самой стены он различил две фигуры, сцепившиеся в борьбе. Сначала не мог разобрать, кто такие, но потом одна из них вырвалась и, спотыкаясь, бросилась к нему. Даже при тусклом свете факела Лоренцо узнал лицо Лукреции. Ее длинные волосы развевались в ночи подобно черным щупальцам, в широких глазах застыл ужас, тонкие губы испачканы чем-то темным. Лоренцо ни секунды не колебался. Одним движением сорвал с пояса арбалет и направил его на нападавшего. Едва он нажал на спусковой крючок, как болт со свистом рассек воздух и вонзился в ладонь врага. Раздались истошные вопли. И хотя стрела, пробив плоть насквозь, торчала, как из уродливого плода, мужчина не отступил. В его руке что-то сверкнуло – Лоренцо уловил отблеск клинка, отражавшего красно-желтое пламя факела. Противник собирался ударить в спину женщину, осмелившуюся вырваться из его рук. Пока Лукреция бежала к нему, Лоренцо выхватил из небольшого колчана, который носил с собой, второй болт. Натянул тетиву – и та вернулась в боевое положение. Аккуратно вложил стрелу в направляющую и прицелился на этот раз еще точнее. Мгновение спустя нападавший схватился за горло – болт пронзил ему шею. Посреди раны вспух черный кровавый цветок, из которого брызнула темная струя. Мужчина опустился на колени. Затем повалился на бок. Через несколько секунд Лукреция оказалась в объятиях Лоренцо и, обессилев, потеряла сознание. Увидев ее улыбку, Лоренцо подошел ближе. Лукреция лежала в постели, среди свежих простыней и теплых мягких покрывал. Он велел принести горячего бульона. Взял чашу в руки и заботливо протянул со словами: – Пей, любовь моя. Увидишь – тебе станет легче. Бережно поддерживая, помог ей пригубить ароматный обжигающий напиток. – Не стоило поступать так опрометчиво. Ты же знаешь, как я дорожу тобой. Если бы не арбалет Леонардо, с тобой могло случиться нечто ужасное. Говорил он торопливо, обрывистыми фразами, наполненными такой сильной и неподдельной тревогой, что сам удивился. Сознавал, что практически оставил Лукрецию, и теперь не мог себе этого простить. Если бы с ней что-то случилось, вина легла бы на него. – Арбалет Леонардо, – прошептала она, – на несколько мгновений вновь соединил нас, не так ли? В ее словах не было ни упрека, ни осуждения – дрожащий голос выдавал лишь страх и волнение. – Любимый, – прошептала Лукреция, – спасибо, что спас мне жизнь. Я мчалась к тебе, потому что жить вдали стало невыносимо. Сердце Лоренцо сжалось от бесконечной тоски. Так и хотелось прокричать, что и он задыхается в этой пустоте без нее. Но разум твердил: поощряя подобные чувства, тем самым подвергает жизнь Лукреции серьезной опасности. – Любовь… – единственное, что смог выдавить из себя. Но, собрав волю в кулак, продолжил: – Тебе нельзя находиться рядом со мной. Все, к чему я прикасаюсь, вспыхивает проклятым пламенем. Разве не видишь? Даже сегодня, бросившись ко мне, ты едва не погибла… Я не вправе этого допустить. – Мне все равно, – тихо отозвалась Лукреция. – Жизнь без твоих объятий – не жизнь. «Как же она прекрасна», – с восхищением подумал Лоренцо. Ее лицо озарялось отвагой, словно она была девой-воительницей, стоявшей на вершине горы. Он осторожно взял чашу из рук Лукреции и поставил на стол из темного дерева. Затем коснулся ее лица и погрузился в поцелуй – долгий и ненасытный. Страсть к ней была столь велика, что он не мог ей противиться. Даже если это обернется наказанием. Пусть последует расплата – он готов заплатить любую цену за такое счастье. Ощутил, как ее язык скользнул между его зубов. Лоренцо крепко сжал ее в объятиях. И Лукреция сама отдалась ему. Он больше не мог сдерживаться. Сорвал с нее платье, в то время как руки Лукреции торопливо распускали шнуровку дублета. Оставшись без одежды, она взяла его ладони и прижала к своей пышной груди. С каждой секундой страсть Лоренцо разгоралась все сильнее. Его прикосновения доводили Лукрецию до экстаза, о котором прежде она и не подозревала. Она снова ощутила его язык – он скользил по ее губам, касался зубов, вновь и вновь. Лукреция почувствовала, как его руки подхватили и подняли ее. Она оказалась над ним. Язык Лоренцо коснулся ее там, между бедер, даря пьянящее наслаждение, которое и сковывало, и возносило, – эта восхитительная невесомость сводила с ума. Лукреция задыхалась от желания. И когда сладостное томление достигло предела, он – словно угадав этот миг – наконец соединился с ней. Лукреция приняла его всем своим существом. Изогнула спину, подалась бедрами навстречу. И он наполнил ее собой – целиком, без остатка. Июнь 1472 18. Разгром Вольтерры Каждое утро на рассвете гремели пушки, без передышки они крушили стены, дробили камень в щебень, валили башни. Едва стихала ужасающая какофония и дым рассеивался, на равнину спускались солдаты. Ощетинившийся клинками металлический поток обрушивался на Вольтерру. Яростная атака опиралась на численное превосходство и артиллерийский обстрел. Восходящее солнце придавало доспехам бледно-розовый оттенок, а рваные очертания холма, где высилось укрепление, тонули в светлой дымке, сглаживавшей острые грани скал. Но когда пушки наконец смолкли и солдаты вплотную подошли к стенам укрепленного города, лучники на бастионах не дрогнули – поток смертоносного железа обрушился на нападавших, беспощадно прореживая ряды и заполняя телами убитых лощину у ворот Вольтерры. Крики боли, лязг сломанных мечей, окрашенных кровавым цветом, шлемы, катящиеся по пыльной земле, руки в железных перчатках, в последнем порыве пытающиеся ухватить ускользающий воздух, – флорентийские отряды познали настоящую бойню. Утреннее небо пропиталось предсмертной агонией солдат, его нежно-розовый свет затмила тень оборванных жизней, превратив все вокруг в кромешный мрак. Капитан Федерико да Монтефельтро видел, как его люди валились наземь, заливая землю кровью, пока пыль, пропитавшись ею насквозь, не превратилась в красную грязь. Пот ручьями стекал под его кольчугой, перед глазами мутилось из-за усталости и удушья; земля от лагеря до Вольтерры была устлана сплошной безмолвной полосой мертвецов. Так наступление было сломлено. Флорентийцы отступили, вернулись в лагерь израненные телом и сломленные духом. Федерико приказал усилить артиллерийский обстрел. Прошло еще несколько дней. Но Вольтерра не пала. Отчаявшись взять город штурмом, капитан приказал рыть подземный ход. Он гнал солдат, словно скот, заставляя их месить грязь и тину, прокапывая узкий лаз от лагеря флорентийцев к самим городским стенам. Но и эта затея провалилась. Прошел месяц осады – положение не изменилось. Изможденные, израненные, униженные, солдаты сидели в лагере в тягостном бездействии, ожидая развязки. И она действительно наступила. Немыслимая. Этот позорный, бесчеловечный поступок одним ударом лишил Федерико да Монтефельтро, синьора Урбино всего – и победы, и чести. Произошло это в мрачные предрассветные часы, пока небо еще не успело окраситься в светлые пастельные тона, – время, когда предателям лучше всего удается осуществлять свои грязные, позорные замыслы. Под покровом тьмы и в полной тишине наемники из Сиены и Венеции открыли ворота Порта Диана. И, проскользнув в город, как крадущиеся призраки, флорентийские солдаты заполнили его улицы. И еще до рассвета там разверзся ад. Федерико узнал о случившемся слишком поздно. Его солдаты, позабыв все приказы, бросились на Вольтерру, как стая волков на беззащитное стадо. Теперь ничто не могло их остановить. Позор и проклятье обрушились на него. На Флоренцию. На Лоренцо де Медичи. Садясь на коня и покидая лагерь, чтобы добраться до склонов холма и ворот Порта Диана, Федерико задавался вопросом: куда подевалось достоинство? Где затерялись отвага и честь? Те, кто должен был следовать Военному кодексу, утратили последние обрывки правил и милосердия. И он – только он один – стал глашатаем этой бойни. Позор будет преследовать синьора Урбино все последующие годы. Как черный ливень, готовый захлестнуть и погрузить его в пучину стыда от осознания, что не сумел остановить это варварство. Федерико искал взглядом просвет в небе, усталые глаза высматривали синеву. Но пламя и дым, казалось, поглотили ее без остатка. Высокие стены Вольтерры устояли под ударами пушек, но предательство распахнуло ее ворота. Не понадобился ни Троянский конь, ни изощренные уловки, ни гениальные стратегические расчеты. Оказалось, достаточно подлости горстки ничтожеств и слепой ярости солдат – тех, что сперва гнили в зимнем лагере, а затем тридцать дней стояли у стен, словно пугала войны. Вина лежала на них, но в большей степени – на командирах, не сумевших сдержать своих боевых псов. Брешь, пробитая подлостью и обманом, вдохнула новые силы, разожгла ярость в сердцах тех, кто до того терпел поражение. Ослепленные потерями, изнуренные лишениями, озлобленные скудной добычей, они ринулись на город, будто все тридцать дней осады были лишь прелюдией к кровавой расправе. Капитан кричал, угрожал, приказывал… Но все призывы натыкались на стену равнодушия, и, что еще хуже, его голос прозвучал слишком поздно. С первыми утренними лучами, когда стало ясно, что солдаты захватили город, он ступил на землю Вольтерры – и перед ним разверзлась бездна человеческих страданий. Дым стелился над обугленными домами, превратившимися в темные, дымящиеся руины. Серые камни казались высеченными из серных глыб – так беспощадно пожрал их огонь. Федерико молча взирал на пепелище, стараясь не проронить ни слова. Словно боялся – услышав голос, жертвы резни заметят его, узнают и проклянут навеки. Никогда прежде он не видел ничего подобного. Даже в самых мрачных кошмарах ему не являлась такая слепая жестокость. Перед его глазами проплывали лица детей, измазанные сажей и слизью, их маленькие протянутые ручки безмолвно взывали к отцам – крик подавила смертельная тишина. Мужчины – одни падали под ударом мечей, другие, изуродованные, ползли по кроваво-грязной жиже, словно раздавленные змеи, по улицам, затопленным багровой рекой. Женщины с вырванными глазами. Старики, пригвожденные к дверям собственных лачуг. Кони, рухнувшие на землю. Складские амбары – полностью опустошенные и разграбленные мародерами. Даже полчища саранчи не смогли бы за столь короткое время нанести городу подобный урон. Продвигаясь сквозь кромешный ад, капитан заметил одного из своих солдат – полуобнаженного, с белой изогнутой спиной, непристойно нависшего над кем-то. Под ним – лицо, силой вдавленное в грязь, и длинные каштановые волосы, слипшиеся от крови и пота, словно проклятая грива жертвы апокалипсиса. Он не смог вынести этого зрелища. Вырвал алебарду из груди умирающего солдата и одним ударом вонзил ее в спину насильника. Застигнутый врасплох, тот инстинктивно схватился за место, где железо разорвало плоть, – жест бессмысленный и безумный. Поднялся, словно сбрасывая с себя тело, которое уже не чувствовал своим. Сделал несколько шагов с массивным железным наконечником алебарды, торчащим из груди. Широко раскрыл глаза, осознав, что жизнь у него отнял его же капитан. И упал навзничь, пробив в гнилые доски разломанной повозки. Веки насильника смыкались, но женщина, что была под ним, так и осталась на месте – стоя на четвереньках, дрожа всем телом. Слезы, пот и кровь окутывали ее сплошной пеленой ужаса. Федерико медленно приблизился к ней. Что он мог сделать, чтобы искупить содеянное? Сорвал плащ со своих плеч. Плотно обернул им женщину и помог ей подняться. Она продолжала дрожать, не в силах остановиться. Наверное, ей это никогда не удастся. Рыдания не утихали. Глаза утопали в слезах. Лицо, силой вдавленное в грязь, было запачкано. Федерико заметил ведро, наполовину наполненное водой. Кто-то, видимо, забыл его в спешке. Оно стояло на обочине главной улицы, посреди боли и смерти, – как немое чудо. Он оторвал край плаща и окунул его в прозрачную воду. Осторожно омыл лицо женщины, затем поднял ее на руки. Она молчала. Спина ее вздрагивала от рыданий, и все тело судорожно дергалось под плащом, словно марионетка в руках уличного кукловода. Начался дождь. Федерико да Монтефельтро подумал, что небо наконец сжалилось над Вольтеррой. Дождь смыл это позорное зрелище – хотя бы отчасти. Капли падали, словно молитва и песнь самой природы, беспрестанно наполняя воздух тысячами и тысячами жидких полос, которые тушили костры, разожженные солдатами. Угли шипели, отливая синевой. Капитан мерил землю шагами, прижимая женщину к груди. Он нес ее на руках так, будто в этом заключалось спасение его души, пока капли дождя барабанили по пластинам его закаленных стальных доспехов, запятнанных кровью и пылью, грязью и преданными обещаниями. Вольтерра выплакивала свою боль. Ее дети превратились в бродячих псов, обреченных скитаться среди развалин мира, опрокинутого армией Флоренции. Она больше никогда не восстанет против Лоренцо де Медичи. Никогда. 19. Первые обвинения – Волтерра станет концом Медичи, – громогласно заявил Франческо де Пацци, – поверьте, я знаю, что говорю. И пусть сейчас они празднуют победу над феодальным городом, осмелившимся восстать против своей госпожи, уверен: благосклонность, которой окружен Лоренцо, скоро рассеется. Его лицо пылало от ярости, лоб покрылся испариной, а руки рассекали воздух, будто он жестами хотел подкрепить свою лютую ненависть к Медичи. Франческо пытался подстрекнуть остальных девять членов чрезвычайного Совета Десяти. Но задача оказалось не из легких. Ведь если Лука Питти и Пьер Содерини определенно были на его стороне, то остальные – те, кто находился на содержании у Медичи, – смотрели на него с откровенной скукой, будто слушали путаный бред сумасшедшего. – Резня, устроенная в городе, была настолько чудовищной, что Федерико да Монтефельтро едва не отказался от почестей при возвращении с поля боя! Сам папа римский назвал это деяние одним из самых гнусных и позорных кровопролитий. Сомневаюсь, что Лоренцо де Медичи сможет избежать отлучения от церкви! Уверен, это лишь вопрос времени! Архиепископ испытывает глубочайшее смятение и не находит ни малейшего оправдания содеянному! – Да полно вам, Франческо, – поддел его Джентиле де Бекки. – Не преувеличивайте! К тому же напомню: архиепископ Флоренции ныне сидит в Риме, и вовсе не по доброй воле, а за покушение на жизнь Лоренцо. Так что едва ли стоит ссылаться на него как на пример добродетели. Все мы прекрасно знаем о вашей давней неприязни к Медичи – ведь, по-вашему, они затмевают престиж и богатство клана Пацци. Что ж, никто вас за это не осуждает, упаси боже! Каждый вправе верить в то, во что захочет. Но не полагайтесь слишком на свою счастливую звезду. Папа Сикст Четвертый, конечно, благоволит вам куда больше, чем его предшественник, – и это, разумеется, радует нас всех. Однако сомневаюсь, что понтифик решится отлучить Лоренцо только за то, что тот вернул мятежный город под покровительство Флоренции. Ведь если разобраться, именно об этом идет речь. Вы сами это признали. Так что оставьте пустые споры. Давайте лучше перейдем к действительно серьезным вещам. – Но мы-то понимаем, что истинная причина поступка Лоренцо – в стремлении завладеть богатыми квасцовыми рудниками, обнаруженными в Вольтерре… – не отступал Пацци. – И что с того? – отрезал Бекки. – В чем, собственно, проблема? Если Флоренция станет богаче и сильнее, разве мы все от этого не выиграем? С каких это пор процветание города превратилось в помеху? Или теперь личная выгода и корысть – норма, а действия во благо общества подлежат осуждению? Слова эти не только не уняли страсти, напротив – прозвучали как откровенная провокация. Глаза Франческо де Пацци округлились и налились кровью. В черном дуплете, усыпанном жемчугом, с густой темной бородой он и впрямь выглядел устрашающе. Оскалился зверем и выплеснул всю свою ярость. Публичное оскорбление – такого он ни за что не потерпит. Франческо принадлежал к одному из самых могущественных родов Флоренции и был готов защищать свою честь любой ценой, тем более от ядовитых насмешек этого жалкого политикана: будь его воля, задушил бы провокатора собственными руками прямо здесь, на деревянной скамье зала Совета. – Да как вы смеете, Бекки? Что за дьявольскую чепуху несете? Следите за языком и интонациями! Воображаете, что хваленая дружба с Лоренцо де Медичи делает вас неприкосновенным? Я выразился ясно? – То есть вы мне угрожаете, Франческо? Всерьез думаете, что я вас боюсь? Но и этот ответ Джентиле де Бекки лишь подлил масла в огонь. Франческо де Пацци – обладатель огненного темперамента и вспыльчивого характера – едва не кинулся на него. К счастью, решив утихомирить страсти, вмешался Пьер Содерини. Среди присутствующих его выделяли изысканные манеры. Звучный, хорошо поставленный голос способен был погасить самые горячие конфликты. – Успокойтесь, господа, не будем тратить время на пустые препирательства. Мой друг Франческо прав: Флоренция действительно покрыла себя позором, превратив Вольтерру в пепелище и истребив ее жителей. И в этом, как бы ни оправдывал их Джентиле де Бекки, повинны и Лоренцо де Медичи, и Федерико да Монтефельтро. Впрочем, столь же неоспоримо – мятежная Вольтерра могла послужить плохим примером, вдохновив на бунт другие вассальные города. Лоренцо де Медичи поступил справедливо, подавив такие устремления в зародыше, утвердив тем самым главенство Флорентийской республики и ее независимость от Рима и Милана. Нам остается лишь пожелать, чтобы война утихла и наступил мир, достигнутый очевидной демонстрацией силы, которая, несмотря на всю свою неприглядность, станет предостережением для новой смуты. Пьер Содерини сделал паузу, чтобы убедиться, какое впечатление произвели его слова. Он был искусным оратором и человеком с живым умом. Симпатий к Медичи не питал, однако прекрасно различал, когда наступает время действовать, а когда – говорить. В данный момент критиковать действия Лоренцо было бы опрометчиво – ведь в конечном итоге Флоренция одержала победу, пусть и с помощью небольшой горстки наемников. Однако возлагать вину на Лоренцо пока не стоило. Куда мудрее – хранить молчание и плести интриги в тени, когда никто не ждет подвоха. Месть – блюдо, которое подают холодным. Одному Богу известно, какое жгучее желание возмездия питали Франческо де Пацци и все его сторонники к семейству, безраздельно властвовавшему в городе, сохраняя при этом видимость беспристрастности и достоинства. Оставалось лавировать между противниками и наблюдать за развитием событий. Заметив одобрительные кивки Джентиле де Бекки и Никколо Мартелли, Пьер Содерини утвердился в правильности своей позиции и завершил выступление. Он намеренно положил руку на запястье Франческо де Пацци, заранее пресекая любые попытки возразить, и заключил: – Франческо с присущим ему пылом указал на действительно неоспоримый факт. Тем не менее все мы согласны, что демонстрация силы – даже чрезмерной – может быть оправдана, когда требуется усмирить страсти и утвердить главенство. Теперь же, если позволите, предлагаю вернуться к обсуждению ресурсов, которые мы намерены выделить для поддержки крестового похода, объявленного папой Сикстом Четвертым. Флоренции надлежит сыграть ведущую роль в этой миссии. Завершая свою речь, Содерини бросил многозначительный взгляд в сторону Франческо де Пацци – на сей раз тот уловил скрытый смысл, воздержавшись от новых провокаций. Воодушевленные его словами, Джентиле де Бекки, Никколо Мартелли и другие советники, приближенные к Медичи, перевели дух и с облегчением восприняли призыв вернуться к обсуждению более мирных вопросов. Никто из них и не догадывался, что оппоненты вовсе не считали вопрос закрытым. 20. Черный коршун Сидя в высокой траве под ласковыми лучами летнего солнца, Леонардо дул на листок, и легкий свист убаюкивал его. Слухи о резне в Вольтерре дошли и до него. По его мнению, история эта никак не пойдет на пользу Лоренцо. Никоим образом. Хотелось бы протянуть бывшему другу руку помощи. Но что-то удерживало. Ведь поклялся больше не искать с ним встреч. Вероятно, это глупое упрямство, но Леонардо не собирался поступаться тем, что было для него дороже всего, – верностью слову. Он никогда не отказывался от сказанного. Даже если из-за этого одиночество становилось еще горше. Ему казалось, что Лоренцо больше не способен ни поддерживать дружбу, ни отвечать на любовь. Вот и Лукреция призналась, что Лоренцо отдаляется. Но, возможно, именно эта растущая между ними дистанция и была тем, чего добивался правитель Флоренции. Разве это не своеобразный способ защитить их обоих? Поначалу Леонардо даже не задумывался об этом. Лоренцо так настойчиво стремился сохранить их дружбу, и он верил в его искренность. Но потом, когда каждый сделал свой выбор, ему показалось, что Лоренцо остался доволен. Испытал облегчение – вот, пожалуй, выражение, которое подходило лучше всего. Как будто сама осада Вольтерры была знаком свыше, предостережением, – ведь их с Лоренцо дружба могла стать угрозой и для него, и для Лукреции. Леонардо узнал, что некоторое время назад Лукреция приходила к Лоренцо и что они провели вместе ночь. Но, осознав, что совершил ошибку, Медичи поспешил оттолкнуть ее, хотя чувства не угасли. Похоже, Лоренцо добровольно заперся в одиночестве, сотканном из власти и верности единственной госпоже и повелительнице – Флоренции. Конечно, он все еще сочинял Лукреции стихи и оды и, несмотря на все благие намерения, так и не сумел изгнать ее из памяти и сердца. Каковы теперь отношения между Лоренцо и Клариче, Леонардо было неведомо. Их брак едва ли походил на идиллию, но он не сомневался: друг искренне пытался стать примерным мужем. В последнее время Лоренцо явно стремился к последовательности в действиях и верности – семье и своему городу. Это импонировало: ведь к такой внутренней цельности стремился сам Леонардо. С той лишь разницей, что у него нет ни города, нуждающегося в защите, ни возлюбленной, достойной его сердца, ни супруги, которую следовало почитать. В каком-то смысле он не имел ничего – и одновременно обладал всем. Свобода и любовь к знанию – этих двух составляющих Леонардо хватало с избытком, и именно их он намеревался отстаивать всю жизнь. Леонардо мысленно вернулся к минувшей ночи. Ему снова приснился коршун. В том сновидении он был ребенком, покачивающимся в маленькой колыбели. Вдруг появился коршун – величественная птица с бронзовыми перьями кружила в небе, затем проскользнула прямо в комнату через открытое окно, уселась на краю колыбели и – к изумлению Леонардо – просунула большие хвостовые перья к его губам. Перья трепетали и хлопали, пока не заполнили весь рот. Это был странный и причудливый сон, не лишенный тревожности, но Леонардо не испытывал страха – ни во сне, ни после пробуждения. Возможно, видение было связано с дядей Франческо. Еще мальчишкой Леонардо обожал бродить с ним по лесам и полям. Именно дядя впервые рассказал ему о раздвоенном хвосте коршуна и о том, как эта удивительная птица умела подстраивать крылья под воздушные потоки: смело взмывала на головокружительные высоты, используя ветер, когда тот поднимался, и осторожно парила на легком бризе, когда он стихал. И тогда коршун пикировал, касаясь воображаемой черты под Кассеро – башней в деревне Винчи. Леонардо наблюдал за коршуном и его завораживающим полетом. Вслед за его траекториями взгляд скользил по полям и лугам вокруг домика в Анчиано, затем поднимался к краю леса, где на опушке стояли последние деревенские дома. Именно безрассудный и чудаковатый дядя привил Леонардо любовь к природе, к каждому ее созданию. Они часто спускались вместе к реке, потом снова забирались в чащу леса, где наблюдали за таинственными превращениями насекомых и изучали состав бурых комьев земли. Леонардо поражало, как среди полей, скованных зимним льдом, хрупкой травинке удается – с первым теплым дыханием весны – пробить себе путь сквозь окоченевшую темную корку, усыпанную инеем. И вот однажды эта простая, но увлекательная жизнь закончилась. Отец Леонардо, Пьеро, поговорил с дедом и попросил взять мальчика с собой во Флоренцию. Дед Антонио подошел к внуку, взял его за щеки и приподнял ему голову, глядя в глаза: – Ты увидишь Флоренцию, мой мальчик! Перед тобой откроется весь мир. Понимаешь ли ты это? Леонардо сделал вид, что обрадовался, не понимая до конца смысла дедовых слов. Но, заметив благосклонные взгляды отца и дяди Франческо, он, хоть и нехотя, улыбнулся. Заранее чувствовал, что будет тосковать по безмятежным дням, проведенным с дядей. Но в то же время понимал – та пора безвозвратно прошла. И словно в подтверждение, той ночью ему приснился коршун: птица парила над его колыбелью и, размахивая раздвоенным хвостом, пыталась разомкнуть его губы. На следующее утро Леонардо отправился во Флоренцию. Путь оказался не близким, но и не слишком утомительным, и, наконец, перед ним распахнул двери удивительный город. Погруженный в события, отпечатавшиеся в глубинах памяти, Леонардо поднял глаза к небу. Черный коршун с пронзительным, вибрирующим свистом разрезал воздух. 21. Интриги Джироламо Риарио ждал своего дядю. В его голове зрел план, – стоит лишь продумать все до мелочей, и он не только сможет укрепить собственную власть, но и ослабит влияние Флоренции, возвысив при этом Рим. После долгих совещаний с Людовико Риччи он убедился: замысел не просто имеет все шансы на успех, но и может стать частью большого заговора, который в итоге избавит всех от Лоренцо де Медичи. Пока ждал, внимательно осмотрел помещение. Третий ярус замка Сант-Анджело. Кабинет, где дядя любил уединяться для чтения и размышлений, больше напоминал склеп. Попасть сюда можно было лишь через потайной ход – настоящий шедевр инженерного искусства. Дверца, сливавшаяся со стеной, проявляла свои очертания только после приведения в действие скрытого механизма из соседнего зала. В кабинете находился письменный стол из темного махагона, заваленный бумагами и пергаментами, уставленный чернильницами и перьями. Рядом лежали папская печать и сургуч, которыми запечатывали послания. Небольшой бюст его дяди из белого мрамора – работа Мино да Фьезоле. Стены украшали фрески со сценами Страшного суда кисти Гирландайо. Это были лишь некоторые, менее значительные из тех шедевров, с помощью которых папа начал прославлять себя и свой род, постепенно наполняя Рим новыми произведениями. Среди них особенно выделялся самый амбициозный замысел – возведение Понте Систо, моста, сооруженного в его честь. Франческо делла Ровере, впрочем, не скрывал своего стремления возродить величие Рима через собственное меценатство, благо налоги и церковные поборы исправно пополняли папскую казну. Особое рвение он проявлял, поддерживая строительство нового моста, которому предстояло носить его имя, ссылаясь на неоспоримый довод: ему больно видеть толпы паломников, теснившихся на мосту Святого Ангела в попытке попасть с левого берега Тибра к собору Святого Петра. Но Джироламо, по правде говоря, мало интересовали мотивы показной дядиной щедрости – возведения монументов и создания произведений искусства. В данный момент он находился здесь ради вполне определенной цели. Будучи капитаном папской армии, он значительно укрепил свою власть, но теперь жаждал собственных владений – своей синьории, так сказать, – причем недалеко от Флоренции, чтобы держать в поле зрения Лоренцо де Медичи, которого надеялся вскоре увидеть поверженным. Однако для этого требовалось получить официальную инвеституру и соответствующее пожалование земель от папы римского. И в тот момент, когда Джироламо размышлял о синьории, раздался щелчок замка, дверь распахнулась, и в кабинет вошел сам понтифик. Франческо делла Ровере был мужчиной высокого роста – худощавым и крепким, как тростник, с аристократическими чертами лица, выдающимися скулами и внимательным, проницательным взглядом, способным уловить малейшие внутренние движения. Свои и без того незаурядные способности он оттачивал годами похвального усердия в науках, что позволило ему впоследствии преподавать философию в ведущих университетах Падуи и Венеции. Племянника он знал лучше других: ему прекрасно были известны и ненасытная жажда власти Джироламо, и его склонность действовать опрометчиво, поднимая излишний шум. Понтифик бросил на племянника испытующий взгляд, прекрасно понимая, что Джироламо ничего не делает без скрытого умысла. Эта абсолютная предсказуемость позволяла Сиксту IV читать его, словно раскрытую книгу собственных мемуаров. – Мой дорогой племянник, – начал он, пока Джироламо почтительно опускался на колени, касаясь губами перстня рыбака. – Довольно, – легким жестом остановил его понтифик. – Ты ведь мне родня, к чему эти церемонии? Разве не так? – Но ваше святейшество прежде всего – папа римский, и мой долг – явить почтение как верующего, послушание как капитана папских войск и благодарность как племянника. Франческо делла Ровере одобрительно кивнул: ответ племянника пришелся ему по душе. Тот, возможно, не был ни тонким стратегом, ни искусным оратором, но обладал важным даром – безошибочно чувствовал, что и когда следует сказать. За это папа ценил Джироламо выше прочих родственников, которых щедро одаривал титулами и привилегиями, ведь с первых дней понтификата ясно понял: церковный сан может стать орудием, способным превратить их род в один из самых могущественных в истории. – Ну что ж, Джироламо, – произнес папа доброжелательным тоном, – какие вести ты принес? Надеюсь, они радостные и необременяющие, ведь я готовлю кардинала Карафу к одному из самых грандиозных крестовых походов в Святую землю, и боевой дух сейчас настолько высок, что мне нестерпимо было бы видеть его упадок из-за какой-то дворянской склоки! Впрочем, я весь внимание – излагай свои соображения. Джироламо Риарио уловил скрытый намек в словах дяди, затем поправил выбившуюся прядь длинных каштановых волос, провел рукой по усам и наконец изложил то, что вынашивал в мыслях уже давно. – Ваше святейшество, надеюсь, мои слова не огорчат вас, ибо, как вы скоро убедитесь, они направлены на разрешение проблемы, а не на ее создание. – Да славится Господь, – произнес Сикст IV с лукавой улыбкой. Он уже догадывался, к чему клонит племянник, и приготовился слушать с особым вниманием. – Во веки веков слава. Итак, вы, конечно, помните, что Лоренцо де Медичи предал Вольтерру огню и мечу, истребив ее жителей руками Федерико да Монтефельтро. – Одно из самых гнусных деяний нашего мрачного времени, племянник мой. – Так точно, – подтвердил Джироламо с нотой осуждения в голосе, – и все лишь ради захвата квасцовых рудников, чтобы пополнить и без того ломящуюся от богатств казну. Однако суть не в этом. То, о чем я намерен говорить, куда серьезнее. Ситуация накалена до предела – нужно поскорее найти человека, способного держать под пристальным наблюдением Флоренцию и ее правителя. Дай тому волю, он может посягнуть и на герцогство Модена, и на республику Сиена, лишив Папское государство законных притязаний на расширение границ. – Другими словами? – нахмурился папа. – Говоря иначе, ваше святейшество, Лоренцо де Медичи является серьезным препятствием для вашей власти. Вольтерра была всего лишь вассальным городом, но кто поручится, что Лоренцо ограничится нынешними границами? Именно поэтому я разработал план, с помощью которого можно одним ударом избавить вас от потенциального врага. К тому же, смею полагать, вы никогда не испытывали особого почтения к скромной династии суконщиков, со временем окрепшей и возомнившей себя всесильной. – Все верно. Однако я не склонен поощрять вашу ненависть к Медичи – как ни крути, они могущественны и имеют влиятельных союзников. На сей раз кивнул Джироламо. – Несомненно. Ваше святейшество прозорливы, и потому я тщательно обдумал свое предложение: вам нужен сторожевой пес у ворот ваших владений. Если Медичи почуют возможность расширить влияние, этот пес поднимет тревогу лаем – и, если потребуется, вступит в бой. И этим псом, ваше святейшество, буду я – верный слуга, капитан папской армии и ваш племянник. Все три ипостаси ныне воплощены во мне. Папа едва сдержал смех. Неужели племянник и вправду настолько предан, что готов называть себя «сторожевым псом» его владений? Франческо делла Ровере искренне восхитился – верность в эпоху, когда даже кровные узы стали подчиняться законам выгоды, была редкой добродетелью. – И что бы вы хотели получить за столь ценную службу? – спросил он без промедления. – Синьорию Имолы, ваше святейшество. Земли небольшие, но стратегически важные – на северной границе Флорентийской республики. С башен городка как на ладони просматриваются все маневры Лоренцо де Медичи. К тому же один мой доверенный убежден: семья Пацци рано или поздно выступит против его гегемонии. «И это всё?» – мелькнуло в голове у Франческо делла Ровере. Получить самого преданного из сторожевых псов, готового стеречь Медичи в обмен на жалкую, никому не нужную синьорию? Слишком уж заманчивое предложение. Правда, передача Имолы могла вызвать некоторое недовольство – даже критику. Но, в конце концов, разве он не папа римский? Кто осмелится ему перечить? Герцог Миланский Франческо Сфорца? Вряд ли – если получит достойную компенсацию: формально земли принадлежали ему, но за разумную сумму он уступит их без колебаний. Прагматик до мозга костей, чье герцогство погрязло в долгах, вряд ли откажется от звонкой монеты – в этом папа практически не сомневался. Гораздо больше его беспокоила партия Пацци. Следовало выяснить, что именно замышляет племянник. – Мой дорогой племянник, я без колебаний дарую вам синьорию Имолы. Более того, вы поступили мудро, попросив об этом, ведь столь скромная награда несоизмерима с ролью, которую вы на себя берете. Обещаю: вопрос будет решен в ближайшее время. Но теперь скажите откровенно: какое место в ваших планах отведено семейству Пацци? Я знаю Франческо и признаюсь – его пылкий нрав вызывает у меня опасения. Если вы замышляете какую-то грязную интригу, я не смогу вас прикрыть. – Даже мысли такой не допускаю, – заверил его Джироламо, – я намерен заключить союз с Пацци, чтобы Флоренция сама избавилась от Лоренцо и его брата Джулиано – точно так же, как когда-то поступила с Козимо и Лоренцо-старшим. – Вы же помните, чем все закончилось тогда? – прищурился понтифик. – Да, но на этот раз все будет иначе. – Что ж, – губы дяди растянулись в улыбке, – тогда готовьтесь вступить во владение Имолой. Обещаю, скоро она станет вашей. Франческо склонил голову. – Безмерно благодарен вашему святейшеству, что не отказали в этой чести. – Пустяки, – отмахнулся понтифик, – вы правы: высокомерию Лоренцо де Медичи действительно нет предела. Знать, что кто-то будет зорко следить за тем, чтобы он не прибрал к рукам новые земли нам в ущерб, – великое для меня утешение. С этими словами папа протянул племяннику руку в знак прощания. Аудиенция окончилась. Франческо вновь поцеловал папский перстень. И, еще раз поблагодарив дядю, удалился. 22. Ростки сомнений Поводья вверенного ему города выскальзывали из рук. Лоренцо чувствовал: Вольтерра превратилась в зияющую рану. И если ее не залечить, начнется нагноение и зараза расползется по всем владениям, пока не поглотит всё без остатка. Но как это остановить? Взгляд упал на собственное отражение в серебряном подносе. На него смотрел усталый мужчина. Одинокий. Потерявший друзей. Лишившийся соратников. Жена месяцами избегала встреч, целиком отдаваясь молитвам. Мать тяжело болела и угасала. Даже Джулиано – и тот отдалился после случившегося в Вольтерре. Он перевел взгляд на сад виллы Кареджи, залитый солнечным светом. Вспомнил деда Козимо – как тот ждал его у подножия лестницы, чтобы вместе отправиться играть в лабиринте живых изгородей. Как же его не хватало! Мысли вернулись к недавним событиям. С какой яростью он обрушился на Федерико да Монтефельтро за то, что тот не сумел удержать своих псов войны. Позволил им растерзать Вольтерру, несмотря на четкие приказы, отданные во дворе палаццо Медичи. Федерико выслушал молча. Потом пробормотал лишь четыре слова: «Вы даже не представляете». Лоренцо пытался добиться объяснений – тщетно. Кондотьер замкнулся в непроницаемом молчании. Словно увиденное потрясло его настолько, что лишило дара речи. Когда тот удалился, Лоренцо понял, что нажил себе нового врага. Теперь не приносило утешения чтение ни «Герметического корпуса», ни «Платоновского богословия о бессмертии душ», написанного Марсилио Фичино и посвященного Лоренцо. Напротив, страницы книг лишь напоминали ему о собственной несостоятельности. Ведь в отчаянном стремлении защитить Флоренцию и свою семью он прежде всего потерпел поражение как человек: слишком погряз в земных делах, забыв о духе и силе идей. Но разве не идеи лежат в основе принципов мира и процветания? Разве не идеи определяют единство государства и справедливое распределение богатств? И чего же он добивался, в конце концов, если не прочной синьории, способной поддерживать искусство и воспевать гуманизм в его высшем проявлении – ту самую любовь человека к чистому, неограниченному знанию? В искусстве и познании Лоренцо видел средства для расширения горизонтов – не только собственных, но и сограждан. Личное богатство направлял на развитие прекрасного и полезного для общества: в этом заключалась его высшая цель. Всегда следовал примеру отца, Пьеро, и деда Козимо – одного из первых меценатов Опера-дель-Дуомо, благодаря которому был вознесен величественный купол Санта-Мария дель Фьоре, того, кто созвал епископальный собор, заложивший основы будущего воссоединения христианской и греческой церквей. Но почему этим возвышенным устремлениям неизбежно сопутствуют мятежи и заговоры? Почему всякий раз, стоило Лоренцо приступить к созиданию, другие стремились разрушить его замысел? Он вдохнул аромат лаванды и глицинии, позволив себе на несколько секунд раствориться в окружающей красоте. Но этого оказалось мало. Спустился по ступеням в сад, надеясь, что прогулка ненадолго избавит его от мыслей – от этой своры безжалостных псов, что терзали разум и лишали сна. Лоренцо казалось, что он всегда придерживался ясной и четкой линии, но теперь закрались сомнения. Да и мыслимо ли всем угодить? Флоренция любила его – в этом он не сомневался. И он любил Флоренцию. Всем своим существом. Но почему тогда ускользала любовь самых близких? Да, он сам их оттолкнул – пожалуй, желая защитить. Но так ли обстоят дела? Или это всего лишь красивая выдумка – ложь в утешение и оправдание своих поступков? Так не хватало Леонардо. Так сильно скучал по Лукреции. И не было избавления от этих мук. Клариче разглядывала себя в зеркале. Перед ней сидела женщина с длинными огненными волосами. Зеленые глаза, некогда живые, теперь потускнели – будто их затянула серая пелена. Лицо осунулось, черты заострились. Аппетит пропал совсем. И хотя мысль умереть с голоду ей претила, интерес к жизни исчезал день за днем. Затворничество стало формой существования. Оказавшись на самой нижней ступени семейной иерархии, она сама оттолкнула Лоренцо – и муж в последнее время перестал ее навещать. Единственным утешением оставались молитвы и книги. Каким далеким теперь казался тот спор о Лукреции. Клариче знала – они не перестали видеться. Все заверения мужа оказались пустыми – он не питал к ней ни капли любви. Даже когда он клялся, что порвет с любовницей, в его голосе звучала такая фальшь, как будто речь шла о досадном недоразумении, от которого легко отмахнуться. Именно равнодушие, спрятанное за красивыми словами, глубоко задело Клариче. С того момента – и навсегда. Она всматривалась в глубокие фиолетовые тени под глазами, придававшие ее лицу унылый, болезненный вид – словно ее разъедала неведомая хворь. Но она не хворала. Болезнь гнездилась в душе, разрывала ее изнутри и требовала исцеления. А для починки не находилось ни сил, ни иглы, ни волшебной нити – той, что рождается только в любящем сердце. Воля иссохла, надежда угасла – даже зло, которое Клариче жаждала совершить, оборачивалось против нее самой. И тогда, не видя других явных последствий страданий, кроме исхудалого тела, она решила вырезать метки позора на своей коже. Не отрывая взгляда от зеркала, Клариче протянула руку к полке. Пальцами нащупала небольшой кинжал с блестящим, острым лезвием. Стилет был великолепен: золотая рукоять, украшенная волчьей головой. Коснувшись лезвием алебастровой кожи над грудью и глубоко вздохнув, она рассекла плоть до крови. Алая дуга расплылась, рубиновые капли проступили сквозь нежный батист ночной рубашки. Порез оказался достаточно глубоким – рана кровоточила, оставляя красные следы на светлой ткани. Клариче, как завороженная, смотрела на восхитительное сочетание цветов: рубиновая кровь, сверкающая в свежем разрезе на белой коже. Затем взгляд скользнул по паутине шрамов, опутавших грудь, – будто она видела их впервые. Но какое это имело значение? Разве кто-нибудь заметит? Так продолжалось месяцами. Она скрывала шрамы под черными одеждами с высоким воротником, доходившим до подбородка. Даже в летний зной. Прежде – и не раз – Клариче предавалась этому занятию, получая особое удовольствие от боли, которая вновь и вновь напоминала о неспособности угодить мужу и семейству Медичи. Она поклялась себе не сдаваться. Никогда. Не иметь других мужчин. Не восставать против установленного порядка. Согласившись на брак с Лоренцо, она исполнила волю отца, мечтавшего о союзе с одним из самых могущественных кланов. Не хотела разочаровывать его. Но и доставлять удовольствие Лукреции Торнабуони, а тем более самому Лоренцо не собиралась. Молча терпела, принимая укоры, и обвиняла себя в слабости за то, что не хватало решимости убить мужа. А ведь бывали минуты, когда по-настоящему желала его смерти. За то, что разрушил ее жизнь. На мгновение вообразила эту сцену. Было бы забавно – человека, чьей смерти жаждали многие, нашли бы с перерезанным горлом, а убийцей оказалась бы женщина, которой по статусу полагалось любить и почитать его больше всех! Дерзкая мысль вызвала улыбку. Но сколько в ней таилось горечи. Клариче опустила стилет на серебряный поднос – лезвие, коснувшись металла, издало зловещий звон. Затем достала из шкатулки батистовый платок и осторожно промокнула кровь. Процедура заняла некоторое время – но, странное дело, не вызвала отвращения. Досада от собственной несостоятельности вонзилась в сердце еще глубже. Скоро пробьет час вечерни, и она направится в часовню. Почувствует под коленями твердую деревянную скамью – еще один акт умерщвления плоти, совершенный в смирении перед милостью Божьей. И с радостью забудется. Октябрь 1473 23. Недруги и союзники Джентиле де Бекки скакал без передышки. Поля, мокрые и блестящие от дождя, и дорога – вязкая, тяжелая от грязи – делали путешествие изнурительным. Но ждать он не мог. Нужно предупредить Лоренцо и Джулиано, которые, укрывшись на вилле в Кареджи, отдыхали после напряженных недель. Наверняка они рассуждали о лассах и станцах – поэтических формах, столь любимых в их кругу, – вместе с Марсилио Фичино и другими мыслителями неоплатонической Академии. Но Джентиле должен незамедлительно донести до них дурные вести – над домом Медичи нависла угроза. Власть может пасть под одним ударом. Не нужно быть искусным интриганом, чтобы понять, что происходит. Обессиленный, он наконец добрался до виллы. Переведя дух, миновал стражу у ворот и передал коня слугам, чтобы те позаботились о нем – укрыли от непогоды и насыпали щедрое ведро овса. Войдя, он попросил принять его без промедления – и вскоре предстал перед двумя братьями Медичи. Старший, как всегда, был одет скромно, почти по-спартански, избегая излишеств и модных вычурностей. Джулиано же, напротив, щеголял в великолепном дублете цвета индиго, расшитом серебром и золотом, с отделкой из бархата тончайшей работы. Увидев друга, Лоренцо обрадовался и обнял Джентиле с искренней теплотой, и то же сделал его брат. Джентиле испытывал к обоим чувство глубокой привязанности – и именно поэтому не мог больше ждать ни минуты. Он заговорил в привычной манере – прямо, без всяких предисловий. – Джироламо Риарио стал новым синьором Имолы, – произнес с серьезным видом. – Вы прекрасно понимаете, что означает подобное известие. – Теперь этот выскочка наверняка доставит нам немало хлопот, – заметил Лоренцо. И после короткой паузы добавил: – Но больше всего меня занимает вопрос: где он достал деньги. Насколько мне известно, ему не хватало как минимум тридцати тысяч дукатов, чтобы купить синьорию у Галеаццо Марии Сфорца. – Неужели не догадываетесь? – с загадочным видом спросил Джентиле де Бекки. Лоренцо внимательно посмотрел на него своими глубокими, проницательными глазами, стараясь прочитать мысли, как будто перед ним лежала раскрытая книга. И, догадавшись, вздохнул: – Понятно, его дядя – папа римский. Но Джентиле, выдав лишь часть информации, этим не ограничился: – И Пацци. Лоренцо ударил себя по лбу, словно его осенило. – Ну конечно же, Пацци! Уж они не упустят случая, чтобы поставить нас в трудное положение. Джентиле кивнул. – Но что он способен сделать, находясь там? Я имею в виду – в Имоле? – вступил Джулиано с наивным вопросом, за которым скрывалось явное беспокойство. – Очевидно, после того, как понтифик назначил Пьетро Риарио архиепископом Флоренции, он хочет поставить боевого пса охранять северные рубежи. Разве Джироламо не капитан-генерал церкви? – Именно, – подтвердил Бекки. – Даже так? – недоверчиво переспросил Джулиано. – Да, брат мой. Теперь Сикст Четвертый следит за нами и изнутри, и снаружи Флоренции. Вы поступили правильно, Джентиле, что прибыли без промедления. Ваша верность и дружба – честь для нас. – Я не мог поступить иначе. Боюсь, однако, дело этим не ограничится. Лоренцо слегка приподнял бровь и жестом пригласил его продолжать. – Видите ли, господа, – начал Джентиле, – есть все основания опасаться, что, получив от Пацци средства на покупку синьории, понтифик предпримет следующий шаг и попытается вытеснить Медичи из Апостольской палаты. – Что вы хотите этим сказать? – Джулиано, казалось, не верил своим ушам. – Вы ведь прекрасно понимаете: это невозможно. Уже сто лет Медичи распоряжаются папской казной. Он не посмеет нарушить давнюю традицию. – Боюсь, Джентиле прав, – произнес Лоренцо, обращаясь к Джулиано. – Сикст Четвертый – папа римский, и, если он сочтет, что нынешний банк, ведущий дела Апостольской палаты, больше не служит интересам Святого престола, у него есть все полномочия передать управление в другие руки. Пацци действовали с поразительной ловкостью и выбрали идеальный момент. Теперь я понимаю, в какое затруднительное положение они нас поставили. Лоренцо нахмурился. – И что ты посоветуешь, Джентиле? Стоит ли нам опасаться Риарио настолько, чтобы уже теперь принять меры? Иными словами, есть ли основания полагать, что, завладев Имолой, он попытается расширить свои владения и станет угрожать соседним городам на севере? У Бекки не было готовых ответов. Ему оставалось лишь строить предположения. – Мой господин, если быть откровенным, я не знаю, что сказать. Как вам известно, в разных кругах Риарио считают безумцем, жадным до чужой крови. Если он, не дай бог, объединит силы с нашими врагами, то превратится в крайне опасного противника. Его звезда восходит, а амбиции, похоже, не знают границ. К тому же за ним стоит армия понтифика. И, как поговаривают, он скоро станет мужем Катерины Сфорца. Лоренцо не смог сдержать раздражения, но быстро взял себя в руки. – Неужели?! – Да, и поэтому я бы на вашем месте попытался собрать о нем побольше сведений, – продолжил Бекки. – Мы должны поступить иначе. – Что ты имеешь в виду, Лоренцо? – Джулиано озвучил тот же вопрос, что крутился в голове Джентиле де Бекки. – Мы не позволим Сиксту Четвертому перехватить инициативу. Сами позаботимся о заключении союза с государствами, которые традиционно считаются нашими сторонниками. Тогда в случае внезапного наступления сможем рассчитывать на немедленное вмешательство тех, чьи владения граничат с Имолой. И если наш «добрый» Джироламо Риарио вздумает причинить вред Флоренции, он быстро окажется между двух огней. – Вы имеете в виду Милан и Венецию? – уточнил Бекки. – Насчет Венеции у меня почти нет сомнений. Но ты уверен, что Галеаццо Мария Сфорца решится выступить против будущего зятя? – засомневавшись, уточнил Джулиано. – Брачные союзы мало чего стоят – никто не знает об этом лучше, чем я, – признал Лоренцо с горечью. – А насчет Галеаццо Марии будь спокоен: дружба между нашими семьями уходит корнями в прошлое. – Да, прекрасно знаю, – с легкой усмешкой заметил Бекки. – Ведь именно ваш дед позволил Франческо Сфорца завоевать Милан. Без Козимо де Медичи он так бы и остался простым капитаном-наемником. – Мы позаботимся о том, чтобы напомнить об этом Галеаццо Марии. Ждать больше нельзя. Нужно действовать немедленно, чтобы быть готовым. Разумеется, поступать придется с хитростью и осмотрительностью. В связи с этим есть еще один вопрос, который меня беспокоит, – продолжил Лоренцо. – Какой именно? – спросил Бекки. Его неизменно поражало, с какой скоростью Лоренцо находил верное решение и вырабатывал ответные меры. В старшем Медичи удивительным образом сочетались редкий прагматизм, тонкое политическое чутье и смелость пользоваться властью. И все же он не переходил границы, умел остановиться ровно за мгновение до того, как его действия могли бы показаться чрезмерными. – С разных сторон до меня доходят слухи, будто народ Флоренции недоволен тем, как я реорганизовал Республику. Поговаривают, что я фактически лишил ее институты смысла и полномочий. Я, разумеется, не стану утверждать обратное. Да, реформы проводились, и многие пошли на пользу. Но неплохо бы нейтрализовать голоса недовольных: с помощью наших осведомителей – с одной стороны, и при поддержке неоспоримых фактов – с другой. – Если говорить откровенно, бесконечные празднества и приемы, а также ваше расположение к Боттичелли не идут на пользу власти, – заметил Бекки. – Не думаю, что недовольство народа связано с Боттичелли, – напротив, им восхищаются. Допускаю, что людям со строгими нравами и церковным служителям такое искусство может не нравиться. Но я уже потерял Леонардо и не намерен отказываться от дружбы с другим талантливым художником – Боттичелли. Он останется под моим покровительством. Дело, мой добрый друг, в ином: я намерен распахнуть двери нашего дворца не только перед мыслителями и художниками, но и перед простыми людьми, теми, кто нуждается. Хочу оказывать им поддержку – не только советами, но и деньгами. Мой дед Козимо всегда говорил: если народ и простолюдины на нашей стороне – мы непобедимы. Он повторял это не раз, прямо здесь, в саду этой прекрасной виллы, куда в детстве приводил меня играть. – Помню вас еще ребенком… как с усердием учил вас грамоте и счету. И знаете, мне и сейчас кажется, будто передо мной все тот же мальчишка, – с легкой улыбкой сказал Бекки. При этих словах бывший наставник правителя едва сдержал нахлынувшие чувства. – Бесконечно благодарен вам за ту настойчивость, – тихо ответил Лоренцо. – Если бы я тогда не проявил послушания, вряд ли обрел бы самого себя. Так или иначе, настало время ввести новую традицию. Дворец Медичи, как я уже сказал, должен распахнуть двери не только для художников и мыслителей, но и для простых людей – с открытым сердцем. Именно с ними мы обретем силу. Нам следует заручиться поддержкой народа, укрепить общественный консенсус. – Установим особые дни, – подхватил Джулиано, – когда мужчинам и женщинам любого сословия будет дозволено приходить к нам и рассказывать о своих повседневных нуждах. А мы постараемся выслушать их и помочь – даже если ради этого придется открыть казну. – Прекрасно сказано, брат мой, – согласился Лоренцо. – Принимая простых горожан у себя и продолжая устраивать празднества, открытые для всех, мы постепенно развеем тот излишне строгий образ, что сложился в определенных кругах. Нас считают надменными и чрезмерно богатыми – что ж, пусть так. Но именно таким образом нам будет проще влиять на решения Великого совета и Совета Ста – через наших людей. – И тогда, укрепив общественное согласие и заручившись поддержкой союзников, партия Медичи не окажется застигнутой врасплох, когда понтифик сделает свой ход, – подвел итог Бекки. – Лучше и не скажешь, – с довольной улыбкой ответил Лоренцо. Он не испытывал страха перед Сикстом IV – напротив, был полон решимости показать, на что способен. Если понтифик претендовал на роль духовного вождя, то Лоренцо сделает всё, чтобы противопоставить ему силу светской власти, рожденную в союзе искусства и разума. – Значит, решено, – подвел итог Лоренцо. – Пришло время встретиться с представителями Венеции и Милана. Мы должны заключить соглашение с дожем Николо Марчелло и Галеаццо Марией Сфорца – и без промедления. Завтра же, по возвращении во Флоренцию, я напишу им, чтобы обсудить сроки и условия будущего союза. Я вижу это как своего рода антипапскую лигу – ту, что сможет защитить нас от вмешательства понтифика. Но это было лишь временное решение. Лоренцо знал: рано или поздно ему предстоит вести жесткие переговоры и, не исключено, поднять ставки в этом противостоянии – вплоть до открытого конфликта с Римом. И все же он ощущал, что у них с Джулиано есть шанс. Если действовать с умом и осторожностью, они сумеют упрочить положение Республики, с которой всем придется считаться. Ключом был народ. И всегда им оставался. А он – Медичи. И никогда не предаст свое происхождение. 24. Конная охота Собаки рычали, нетерпеливо рвались с поводков – добыча была близко. Учуяв запах кабана, они ждали только команды, чтобы ринуться в погоню. – Спускайте борзых! – крикнул Джироламо. Отдавая команду, он привстал в стременах. Холодный ветер хлестал по полам темно-зеленого плаща, распахивая и вздымая его. Услышав приказ, егеря – каждый из них держал на поводке не меньше полудюжины овернских бракков и венгерских борзых – тотчас кинулись освобождать собак. Как только псы ощутили свободу, они сорвались с места, заливаясь лаем, будто в них вселился сам дьявол. В каждом движении – высоких прыжках, напряженных мышцах, мелькании лап – сквозила грация и смертоносная сила: они настигнут кабана и сломят любое сопротивление, даже если придется гнать его до самого края света. Зазвучал охотничий рожок. Джироламо не мешкая пустил коня в галоп. За ним мчались Франческо де Пацци, Людовико Риччи и знатные господа из его свиты – синьоры Имолы. Мужчины едва поспевали за Риарио: казалось, Джироламо охватило настоящее безумие. В нем взыграла такая страсть к охоте, что он ни за что не позволил бы отнять у себя честь и удовольствие от победы. Он должен первым настигнуть вепря и вонзить ему копье в грудь. За его владениями раскинулся густой заповедный лес, где росли преимущественно сосны и ели, образующие даже зимой плотный зеленый покров. Местами сквозь него пробивались лиственницы, чья золотисто-коричневая хвоя напоминала капли пламени в холодных сумерках. Джироламо уловил запах страха. Кабан мчался, издавая пронзительный визг, а стая гончих и борзых подбиралась всё ближе. Вой и хриплый лай собак сливались с глухим грохотом копыт убегающего зверя. Вскоре Джироламо заметил поверженного овернского бракка с распоротым брюхом – дымящиеся внутренности запачкали зеленые и золотистые иголки под хвойным деревом. Следовало проявить осторожность. Зверь коварен и явно не собирался сдаваться так просто. Тем лучше, подумал Джироламо: охота становилась еще увлекательнее. Преследование продолжалось. Он вонзил шпоры в бока коня и погнал его на бешеной скорости, преодолевая заросли и множество коварных ловушек подлеска. Словно молния, промчался сквозь густой лес и, не щадя голоса, прокричал о смене гончих. Егеря тут же выпустили вторую свору – свежих овернских бракков и венгерских борзых, чтобы вдохнуть новые силы в погоню. Вскоре Джироламо дал знак спустить с привязи молоссов, уже пускавших слюни от нетерпения. Им не было равных в искусстве изматывать зверя яростными и точными атаками, позволяя охотникам с легкостью наносить решающий удар копьем. Несмотря на все усилия, Франческо де Пацци и Людовико Риччи с трудом поспевали за Риарио. Особенно волновался Людовико: потеряв Риарио из виду, он тут же вспомнил наставления матери. В те дни она гостила в замке Риарио в Имоле, куда Джироламо пригласил ее, желая познакомиться лично. Он был наслышан о ее необычайной красоте – и вскоре убедился: хотя дама уже не молода, она по-прежнему сохраняет редкое обаяние и способность очаровать любого мужчину. Тем не менее годы давали о себе знать – легкость и грация, с которыми мать Людовико когда-то гарцевала на лошадях, остались в прошлом. Поэтому она отказалась ехать на охоту и осталась ждать мужчин в замке. Разумеется, Лаура не преминула заметить Людовико, как важно ему принять участие в конной охоте – особенно учитывая, с каким восторгом говорил о ней Джироламо Риарио. Страсть папского капитана к этому занятию была поистине пылкой: стоило лишь заговорить о добыче и копьях, как в глазах вспыхивал блеск – наслаждение, граничащее с одержимостью. Судя по тому, как стремительно Джироламо ускакал и скрылся из виду, всё действительно так и обстояло. Правда, он не давал о себе забыть: время от времени трубил в охотничий рог с такой яростью и настойчивостью, что, пожалуй, даже легендарный Орландо из поэмы о Карле Великом, окруженный войсками Гано ди Маганцы, не сумел бы его превзойти. Мысль эта вызвала легкую улыбку. Все слабости Джироламо лежали на поверхности: он отчаянно старался продемонстрировать свои доблесть и хитрость, хотя, трезво себя оценивая, понимал, что по-настоящему не обладает ни тем ни другим. И все же в нем было столько упрямства и нежелания признавать собственные недостатки, что порой он действительно превосходил самого себя. Доблестью не отличался, но его вполне можно было считать смельчаком. Хитростью тоже не славился, но все соглашались: временами в его глазах проскальзывали искры коварства. А по сравнению с Франческо де Пацци папский капитан и вовсе казался тонким стратегом. Франческо не был глупцом – отнюдь, – но совершенно не умел держать себя в руках. Его вспыльчивость, соединенная с кровожадностью, порой делала его по-настоящему опасным. Людовико, конечно, не боялся Пацци, но уж точно не стал бы доверять человеку, в чьих глазах отражались болезненное ликование и тень извращенного удовольствия. От одного этого взгляда по спине пробегала холодная дрожь, и становилось ясно: стоит Пацци взяться за оружие, лучше держаться от него подальше. Стараясь не задеть ветки и не вылететь из седла, Людовико пришпорил коня. Лай собак раздавался все ближе. Вдруг послышался крик – нечеловеческий, пронзительный, а через мгновение, выскочив на поляну, он увидел то, от чего перехватило дыхание. – Подайте мне копье, немедленно! – заорал Джироламо Риарио. Его лошадь застыла прямо перед кабаном. Щетина зверя, короткая и жесткая, стояла дыбом. С клыков, будто с лопастей, стекала алая жидкость. Вокруг, подобно разодранным тряпичным игрушкам, лежали тела четырех собак с распоротой грудью. Один из молоссов все же успел вцепиться кабану в бок, и тот истекал кровью, издавая такое пронзительное хрюканье, что кровь стыла в жилах. И все же зверь по-прежнему был опасен: резко рванул и ударил клыками, вонзая их в тело пса. Тот заскулил – жалобно, почти по-человечески. – Живее, живее, копье, сейчас же! – не переставал выкрикивать Джироламо Риарио, пока один из подручных не протянул ему оружие. Выпрямившись в седле, папский капитан прикинул расстояние, прицелился и, на мгновение встретившись взглядом со зверем, метнул копье. Острие вонзилось кабану прямо в грудь. Тот взвизгнул напоследок и повалился наземь. Но даже тогда раненый молосс, вцепившийся в его бок, не ослабил хватки. Убедившись, что зверь пал под его ударом, Джироламо соскочил с лошади. Подошел к туше, вытащил длинный охотничий нож и вонзил его в брюхо кабана. Затем свободной рукой потянулся к псу и погладил его по голове. – Молодец, Спингарда, молодец, не давал ему ни минуты передышки, правда? Пес тихо заскулил в ответ и, когда хозяин начал гладить его по голове, наконец разжал челюсти, выпуская мертвого кабана из смертельной хватки. Но стоило ему отступить, как всем стало ясно, что произошло. На груди собаки зияла кровавая рана – судьба бедняги была предрешена. Увидев, с какой преданностью пес сражался до последнего, Джироламо не мог сдержать слез. И именно в это мгновение случилось непоправимое. Собаки насторожились и подняли тревожный вой. Они что-то почуяли? За кустами мелькнула черная тень – массивное существо, покрытое короткой плотной шерстью. Глухой, яростный рев не оставлял сомнений. Кабан вырвался из зарослей, словно гигантский снаряд, и ринулся прямо на Джироламо Риарио. Синьор Имолы похолодел от ужаса – похоже, этот промах стал для него роковым. 25. Добыча Понимая, что вот-вот произойдет, Людовико не колебался ни мгновения. Он пришпорил коня, подскакал к ближайшему егерю и выхватил у него копье. Тот, парализованный страхом перед разворачивающейся прямо на его глазах сценой, ослабил хватку и выпустил оружие без малейшего сопротивления. Людовико крепко сжал копье и взмахнул им над головой. Джироламо Риарио, оцепенев от страха, все еще сжимал в руке окровавленный охотничий нож, только что вонзавшийся в брюхо поверженного зверя. Его зрачки расширились от ужаса. Меж тем второй кабан, несмотря на исполинские размеры, ринулся вперед с невероятной скоростью. В тот роковой миг Людовико с боевым кличем метнул копье. Он уверенно держался в седле и четко видел цель. Копье со зловещим свистом рассекло воздух, сверкнув стальным блеском, и глубоко вонзилось в бок животного. Кабан издал пронзительный, исступленный рев, – казалось, вся боль мира прорывалась через его пасть. От удара разъяренный зверь слегка сбавил ход, но не остановился. И продолжал атаку. Но удар, похоже, все же укротил его ярость – могучие ноги кабана подкосились, яростный порыв иссяк, и столкновение с Джироламо не оказалось столь сокрушительным. Зверь просто рухнул на папского капитана всей своей тушей, придавив его к земле, и забился в агонии, ощущая приближение смерти. В этот момент подоспел Франческо де Пацци – одним прыжком соскочив с коня, он выхватил сверкающий клинок и принялся всаживать его в спину и брюхо поверженного зверя снова и снова. Но кабан был уже мертв. Копье, метко брошенное Людовико, глубоко вонзилось в бок, подведя зверя к смертельной черте. При поддержке слуг Джироламо Риарио поднялся с земли. Бросил благодарный взгляд на подопечного, спасшего ему жизнь. Затем он направился к Франческо де Пацци, который в слепой, неистовой ярости продолжал безжалостно терзать бездыханного кабана. Длинный охотничий нож то вонзался в плоть, то выскакивал, залитый темной кровью, чтобы снова погрузиться в изуродованную тушу. Глаза Франческо неистово сверкали, руки были по локоть в багровом месиве, длинные черные пряди слиплись от крови и внутренностей поверженного зверя. – Довольно, друг мой, – тихо произнес Джироламо, будто уговаривая капризного ребенка или безумца. А Франческо, пожалуй, был и тем и другим. – Хватит, – продолжал, – неужели вы не видите, что он уже мертв? – И осторожно положил ладонь на залитую кровью руку Франческо. Тот все еще сжимал рукоять ножа, с тем же упорством, что и молосс Риарио – челюсти. Почувствовав руку синьора Имолы, Франческо вздрогнул и остановился. Повернул голову, обвел всех взглядом. Его горящие, полные безумия глаза, заставили поежиться и егерей, и слуг, и самого Риарио. Только Людовико оставался невозмутим. Теперь он прекрасно знал, с кем имеет дело. Следовало запомнить: Франческо де Пацци полностью оправдывает свою фамилию [64] . Зал сиял великолепием; стол был тщательно сервирован неаполитанским фарфором и серебром. Высокие кессонные потолки с позолоченными фризами, роскошные гобелены на стенах, изысканная мебель тончайшей резьбы – Джироламо Риарио не жалел средств, обустраивая этот суровый, дышащий воинственностью замок под Имолой. Пользуясь поддержкой дяди, он прибыл сюда как безраздельный властитель и, не теряя ни дня, принялся выжимать все соки из горожан и крестьян, облагая их всевозможными налогами и поборами. Так его сундуки быстро наполнялись золотом, а залы мрачного замка – роскошной утварью и изысканными предметами интерьера. Но среди всего этого блеска именно Лаура Риччи, несмотря на зрелые годы, оставалась самым ослепительным украшением. Тяжелые страдания, выпавшие на ее долю, словно обрели новую форму – превратились в ту красоту, что неподвластна времени. Казалось, пережитое Лаурой преобразовало некогда юную прелесть в чувственную грацию хищницы, и с годами это проявлялось все отчетливее: мать Людовико становилась более зрелой, манящей и опасной. Боль, щемящая, как забытый в теле нож, сопротивляясь времени, погружалась в глубины ее существа, наделяя Лауру загадочным, необъяснимым обаянием. Хотя она уже перешагнула пятидесятилетний рубеж – явно не вчера, вероятно приближалась к шестидесяти, – глаза ее не утратили дикого блеска. И этот живой огонь затмевал глубокие морщины, прорезавшие ее прекрасное смуглое лицо с кожей, словно отлитой из янтаря. Нарочито оставленные седые пряди, выбивающиеся из копны черных волос, вызывали у тех, кто ее хоть раз встретил, странное чувство – тревоги и одновременно непреодолимого влечения. Мрачный наряд лишь подчеркивал притягательность Лауры Риччи: черное платье и гамурра того же цвета, бриллианты, сверкавшие на груди как осколки льда, серебро, переливавшееся на ткани, словно живая ртуть, и все еще упругая, соблазнительная грудь, поднимавшаяся над глубоким вырезом. Так или иначе, никто из сидевших за столом не мог отвести от нее взгляда. Секрет ее обаяния не поддавался объяснениям – чистый магнетизм, внушавший и страх, и восхищение. За каждым движением чувствовалась железная воля, перед которой любое сопротивление теряло смысл. – Сегодня ваш сын спас мне жизнь, прекрасная госпожа из Норчи. – В голосе Риарио слышалось волнение – и от пережитой опасности, и от тревожного великолепия, что окутывало таинственной аурой лицо, плечи и грудь Лауры. Женщина промолчала, едва заметно кивнув. Риарио выглядел разочарованным. – Неужели вас это не трогает? – спросил он с досадой. Лаура выдержала паузу, прежде чем ответить. Ее забавляло, как трудно давалось ожидание этому мужчине. Наконец она загадочно произнесла: – Напротив, мой господин. Просто я обо всем уже знала. Но эти скупые слова явно не удовлетворили синьора Имолы. – Неужели? – недоверчиво приподнял он бровь. – И каким же образом, позвольте узнать? – Я прочла это в картах. – В картах?! – вмешался Франческо де Пацци. – В «Триумфах», – уточнила Лаура. Ситуация обретала мистический оттенок – флорентийский аристократ, похоже, все меньше понимал, о чем идет речь. Для него слово «триумф» означало лишь одно, и уж точно не имело ничего общего с картами. Словно прочитав его мысли, Лаура поспешила с пояснениями – столь же точными, сколь и своевременными: – Это не игра, мой господин, а совершенно особые карты, которые, если уметь их читать и понимать, могут предсказать грядущие события. Франческо де Пацци растерянно заморгал. – А… – закивал он, делая вид, что понял. Лаура благосклонно улыбнулась, не утруждая себя дальнейшими разъяснениями. – Стало быть, вы гадалка, дорогая моя госпожа, – с презрительным видом произнес Джироламо Риарио. – Ничуть не бывало, – спокойно возразила Лаура. – Я толковательница «Триумфов». Я не предсказываю будущее – лишь смотрю на знаки, сокрытые в картах, и соотношу их с жизнью того, кого они касаются. Я не шарлатанка и не пытаюсь никого одурачить, а только расшифровываю и озвучиваю увиденное. Верить моему прочтению или нет – дело слушающего. Но несомненно: нападение второго зверя, едва не стоившее вам жизни, я увидела в картах – и именно сегодня утром. – Если это так, могли бы и предупредить! – буркнул Риарио. – Хотя бы избавили меня от доброй порции страха. – Но вы уже уехали. И в противном случае не признались бы, что мой сын спас вам жизнь, не так ли? – Вы правы, черт побери, – согласился синьор Имолы. – Если бы не его хладнокровие, кабан сначала перебил бы мне ноги, а затем распорол живот. Чудовищных размеров зверь. К тому же разъяренный. Я в долгу перед вашим сыном. Поэтому можете просить о чем угодно – я не вправе отказать. С этими словами Джироламо залпом осушил бокал красного вина. Виночерпий тут же поспешил наполнить его вновь. – Говоря по правде, – вмешался Людовико, до сих пор хранивший молчание, – единственное, чего я желаю – и что действительно принесет мне удовлетворение, – это служить вам, мой господин. – Прекрасный ответ, мой мальчик. Признаюсь, я вижу в тебе сына, которого у меня никогда не было. А после знакомства с твоей матерью мой энтузиазм, если позволите, только возрос. Лаура загадочно улыбнулась. Тем временем Франческо де Пацци, сбитый с толку этим потоком любезностей, начинал терять самообладание. Отхлебнув вина и закусив холодным пирогом с голубиным паштетом, он наконец счел момент подходящим, чтобы вставить веское слово. Свою речь он попытался облечь в самую что ни на есть изысканную форму, хотя его представления об изысканности никак не соответствовали манерам остальных собравшихся. Прочистил горло – будто это предупреждение могло вернуть разговор к главной теме их встречи – и заговорил: – Достопочтенный господин, мадонна Лаура, юный Людовико. Сегодняшняя охота доставила мне величайшее наслаждение, как и сей роскошный ужин. Но позвольте перейти к сути нашего собрания – надеюсь, мою откровенность не сочтут чрезмерной. Все присутствующие здесь преследуют одну цель – избавить Флоренцию от Медичи, освободить город от клана кровопийц, который высасывает из него все соки ради личной выгоды и ненасытной жажды власти. Дабы не оставалось сомнений в моих намерениях, скажу прямо: лично я готов рубить головы Лоренцо и его брату, чтобы навсегда покончить со змеиным отродьем. Джироламо Риарио разразился таким неудержимым хохотом, что опрокинул бокал, залив вином бороду. Но даже это не могло унять его громкий смех. Заметив, правда, что Франческо де Пацци не только не понял его бурной реакции, а уже надулся от обиды и вот-вот закатит скандал, синьор Имолы проявил благоразумие и поспешил объясниться. – Боже правый, мой благородный друг, вот что значит говорить начистоту! Не так ли? Признаюсь, ваше предложение меня весьма заинтриговало. Однако мои советники – а я консультировался с ними неоднократно – убеждены, что с политической точки зрения это не лучший путь. Хладнокровное убийство может дать повод для развязывания войны. А доводить до открытого противостояния крайне нежелательно. Если мы обратим Флоренцию в пепел – то ради чего, спрашивается, вся эта затея? – Что же вы предлагаете? – раздраженно спросил флорентиец. Беседа слишком затягивалась, его терпение таяло. – Изгнание, – вставила Лаура. Риарио одобрительно кивнул. – Откуда вы знаете, что изгнание – лучшая мера для Медичи? – Франческо де Пацци нахмурил брови. Глаза Лауры засверкали. – Превосходный вопрос, мессер де Пацци. Но позвольте заметить – я видела вещи, которые вам и не снились. Когда Козимо и Лоренцо де Медичи были изгнаны из Флоренции по обвинению в государственной измене, я находилась там, под покровительством Ринальдо дельи Альбицци. – Стало быть, – подхватил Франческо, – вы прекрасно помните, чем все закончилось. – Понимаю, к чему вы клоните: изгнание стало роковой ошибкой, поскольку Медичи вернулись, усилившись вдвойне, и устранили Ринальдо. – Именно. – Да, это правда. Но изгнание не принесло ожидаемых плодов лишь потому, что под эгидой Ринальдо город бедствовал и подвергался грабежу. Флоренция не просто не любила Ринальдо – она ненавидела его и боялась. Так управлять Флоренцией нельзя. Город следует не укрощать, а обольщать. – Признаюсь, не понимаю: что же поменяется на сей раз, если мы снова изберем путь, который однажды уже обернулся провалом? Лаура вела беседу с поразительной легкостью. Джироламо был покорен и ловил каждое слово. Юный Людовико определенно пошел в мать. А в кого же еще? – Начнем по порядку. Уверены ли вы, что вся семья готова встать во главе союза недругов Медичи, чтобы с помощью отвлекающих маневров совместными усилиями нанести удар по Лоренцо? Иными словами – смогут ли Пацци, особенно ваш дядя Якопо и, разумеется, вы лично, стать нашими союзниками? – обратилась Лаура к Франческо. – Вам должно быть известно, сколько мы ссудили папе Сиксту Четвертому для гарантии… Франческо вовремя осекся. Было крайне неделикатно напоминать, что именно его семья предоставила понтифику тридцать тысяч дукатов, позволивших Джироламо Риарио приобрести синьорию Имола. Тем не менее, оставив фразу недосказанной, он достиг двойной цели: с одной стороны, намекнул на тесные связи его рода с папским престолом, с другой – сумел не задеть самолюбие Риарио. В конечном счете ход оказался безупречным. Даже тщательно готовясь, он вряд ли бы смог выразиться удачнее. – Мы все прекрасно поняли ваш намек и благодарны за проявленную… деликатность. В конце концов, сам папа вверил вам управление финансами Святого престола, а потому подобная тактичность и благодарность – должное проявление учтивости. Я задал этот вопрос потому, что именно внутренние распри погубили дом Альбицци и его сторонников. Их оставили без поддержки. Мы не можем себе позволить повторить эту ошибку. А учитывая, что Гульельмо де Пацци и Бьянка де Медичи – супруги… согласитесь, мои опасения не лишены оснований? Франческо кивнул. Джироламо испытал благодарность к этой необыкновенной женщине за то, что предотвратила вспышку гнева Пацци. Людовико смотрел на мать с восхищением. Да, она была поистине незаурядной особой. – Вопрос уместный, не спорю, – отозвался Франческо. – Отвечу без колебаний: наша семья едина, и враг у нас один. – Именно это я хотела услышать. Прекрасно. У каждого из нас есть веские причины желать падения Медичи. Но мы должны быть уверены, что личные мотивы достаточно сильны, чтобы устоять в случае внезапных осложнений. Одолеть Медичи удастся, только если атаковать Лоренцо с братом одновременно – как изнутри города, так и извне. Исходя из этих соображений, полагаю, что отлучение от церкви сейчас сыграло бы нам на руку. Лаура перевела взгляд на Джироламо Риарио: – Мой добрый господин, не приходит ли вам на ум кто-нибудь, обладающий подобными полномочиями? 26. Причудливые рисунки – Мессер Леонардо, окажите мне честь – смотрите в глаза, когда я с вами разговариваю! Лукреция кипела от возмущения – злилась на Леонардо и на себя. Чувствовала, что Лоренцо нуждается в них, но не видела никакой возможности вытащить возлюбленного из глубокой пучины, в которую затянула его власть. Она сама разыскала мастерскую Леонардо, но, едва он открыл дверь, увиденное пробрало ее до дрожи. Художник, которого она прежде знала, исчез. На его месте стоял какой-то полоумный – с грязными волосами, давно не стриженной бородой, неумытый, полностью погрязший в ворохе бумаг с непристойными и бессмысленными набросками. Куда-то подевались лазурные и зеленые оттенки, воздушные очертания и чистые линии – все кануло в прошлое, которое Леонардо старательно пытался перечеркнуть. В просторной, слабо освещенной комнате, напоминавшей пещеру, где молодой мастер, похоже, не щадил своих глаз, Лукреция натыкалась исключительно на мужские тела, прорисованные в бесконечной череде поз. Стены покрывали изображения фигур в полный рост, за которыми следовали руки, кисти, ноги. Все это напоминало гравюры, созданные художником-безумцем. Лукреция вопросительно взглянула на Леонардо. Ей требовались ответы. – А с чего бы? – Его голос звучал еле слышно, будто доносился из другого мира – далекого, чуждого, незнакомого не только ей, но, пожалуй, никому на земле. – Хотя бы затем, чтобы вы меня выслушали, а не продолжали тонуть в этом бескрайнем море бумаг и непристойных рисунков! Леонардо усмехнулся, будто отказываясь верить в то, что услышал. – И что же в них, по-вашему, такого непристойного, мадонна? – Не будем об этом, – оборвала его Лукреция, все еще не веря собственным глазам. – Я пришла не для того, чтобы говорить о голых мужчинах и прочих непристойностях. Леонардо метнул острый взгляд. Теперь она точно привлекла его внимание – и, возможно, вызвала неприязнь. Он покачал головой. И заговорил тем же мелодичным голосом, который Лукреция запомнила во время работы над портретом. – Лукреция, – начал он, – прежде чем перейти к Лоренцо, позвольте донести до вас одну мысль, вернее, даже две. Первая, не столь важная, касается сути этих рисунков. Леонардо указал на несколько эскизов: на них были изображены обнаженные мужчины с тщательно прорисованной мускулатурой. На двух из них с мужской модели будто содрали кожу – так чистят луковицу от шелухи. Листы были испещрены пометками и цифрами. Лукреция ничего не понимала, но Леонардо искренне пытался ей все объяснить. – На них вы видите тело человека, Лукреция. Мы все так устроены. Как одержимый, я изучаю уникальный механизм, которым является любой мужчина или женщина, ибо это и есть совершенная и гармоничная форма. И в некотором смысле непостижимая. Разве могу я писать человека, не зная пропорций его тела? Это все равно что быть воином, не владеющим навыками фехтования, или суконщиком, не умеющим чесать шерсть. Я занимаюсь этим еще и потому, что верю: изучив органы и поняв формы, что управляют нашим телом, мы со временем сможем преодолеть его ограничения. Мною движет не тяга к непристойному, а любовь к познанию. Часто приходится тайком пробираться на кладбища и в больницы – к трупам, чтобы изучать их, ведь никто не понимает важности подобных исследований. А между тем анализ внутреннего устройства должен стать основой всего, поскольку именно на человека – на мужчину, и, разумеется, на женщину – должны мы обратить взор, если хотим осмыслить наше время. Лукреция внимала каждому слову, не в состоянии до конца постичь их смысл. Возникало много вопросов, но она была напугана. Вглядывалась в светлые, горящие глаза художника. Да, он и вправду был одержим. Длинные и грязные, словно измочаленные канаты, волосы походили на такелаж корабля, слишком долго пробывшего в плавании, – до такого плачевного дошли состояния. Но Леонардо это не смущало. Его занимали проблемы, над которыми она никогда даже не задумывалась. Казалось, он стоял на воображаемой колокольне и обозревал мир с высоты, улавливая, со свойственными ему прозорливостью и мечтательностью, непостижимое и сокровенное. – А теперь – о Лоренцо. Прекрасно знаю, как сильно вы привязаны к нему и как горячо он вас любит. Именно поэтому вам следует держаться от него подальше. Тут он меня дальновиднее. Более того, подозреваю, что наша внезапная горячая ссора была им спровоцирована с единственной целью – отдалить меня и тем самым защитить. Но чего он не понял тогда и, вероятно, не понимает до сих пор: мне не требуется никакая защита. А вот вам она нужна. Глаза Лукреции вспыхнули от возмущения. Прекрасное лицо запылало. – Вы, мужчины, такие глупцы! Что означает ваша «защита»? Вы хоть представляете, на что способна влюбленная женщина? Нет, Леонардо! Потому что вам, как и Лоренцо, любовь неведома. Жалкие создания, вы убедили себя, что можете быть сами по себе. Но все ваши завоевания, сокровища ваших знаний – не стоят ничего, если не с кем разделить те чувства, что они в вас пробуждают. И, кроме того, я устала слышать, что для меня лучше! Не мне ли видней – что лучше, а что хуже! И поверьте: мое «лучше» никак не совпадает с одиночеством или сожалением об утраченной любви! Леонардо с горечью посмотрел на нее. – Сколько же в вас мудрости… теперь я понимаю. Не разделяю всего, что вы говорите, могу согласиться лишь отчасти, но в рассуждениях ваших есть логика. И безусловно, в одном вы совершенно правы, Лукреция: только вам известно, что для вас лучше. Вынужден это признать. И замолчал ненадолго. Похоже, хотел выждать время, чтобы подыскать верные слова. – Прошу прощения за мое высокомерие, – промолвил он. – Уверяю, и в помыслах не имел вас оскорбить. И все же полагаю: Лоренцо таким образом выражает вам свою подлинную любовь. Разумеется, не могу требовать вашего согласия. Но если то, что вы мне поведали, – правда, то благоразумнее скрыть ее в самых потаенных уголках сердца, Лукреция. Лоренцо любим и почитаем, но полчища его врагов бесчисленны и продолжают множиться. Неужели вы хотите лишить его сил, отвлекая своей любовью? Чтобы, думая о вас, он подставил себя под удар, обнажив то слабое место, что ищут недруги, чтобы разбить ему сердце? Выслушав его доводы, Лукреция ощутила острую, пронзительную боль – будто внезапно раскрылась застарелая рана. Она не ожидала, что Леонардо способен говорить с ней в таком тоне. Создавалось впечатление, что его не только не заботила ее судьба, но и вообще – все человеческое ему чуждо. Как это жестоко – произнести прямо в лицо такие слова, прекрасно зная, какие чувства она испытывает к тому, кто некогда был его близким другом! С другой стороны, она ощущала – несмотря на безумие, жестокость и беспощадность его слов, в них скрывалась доля правды. И эта правда жгла невыносимо. Лукреция почувствовала себя униженной, будто все ее недостатки вдруг разом выставили напоказ. А что, если ее стремление быть любимой и видеться с Лоренцо в конечном счете лишит его бдительности и трезвости мысли, необходимой, чтобы разглядеть клинок, занесенный для смертельного удара? Задумывалась ли она об этом? Бесспорно, Лоренцо заботился о ней и пытался защитить, не позволяя ей стать мишенью для врагов. Но что она сделала для него, кроме того, что постоянно искала встреч? Вела себя как капризное дитя. Как влюбленная девица, потерявшая голову и способность к самостоятельности. Лукреция разрыдалась. Ее собственный эгоизм казался теперь куда более низменным, чем слова Леонардо. И чем сильнее лились слезы, тем горше становился вкус правды. Но когда она испила эту чашу до дна, в ней зародилась твердая решимость, овладевшая сердцем. Увидев слезы отчаяния, Леонардо обнял Лукрецию. Ему показалось, что он прижимает к груди беззащитную пташку, опасаясь помять ее нежное оперение. Молодая женщина была прекрасна: пленяли не только лицо и фигура, но прежде всего – душевная красота. Особая грация – живая, неподражаемая, величественная. Именно ее он пытался уловить, когда писал портрет, – запечатлеть неуловимый свет далекой звезды или мерцающей кометы. Леонардо слышал, как бешено колотится ее сердце, готовое вот-вот вырваться из груди. Внезапно стал осыпать ее поцелуями – пылающие щеки и скулы, обнаженную шею, длинные черные ресницы, иссушая слезы, губы. Лукреция ответила на поцелуи, но прежде, чем нежность переросла в страсть, Леонардо остановился. – Я не могу этого сделать, – отстраняясь, произнес он. – Почему? – В ее голосе звучала растерянность. – Потому что ваш порыв адресован не мне. Вы желаете Лоренцо. А я – не он. И даже если бы возжелал вас, то никогда не позволил бы себе проявить неуважение к другу. Лукреция сокрушенно покачала головой. Ее черные кудри растрепались. Глаза наполнились слезами. – Это неправда! Вы мне нравитесь, Леонардо. В вас столько нежности и чуткости, каких не встретишь у других мужчин. Но, может… я вам не нравлюсь? – робко спросила Лукреция. – Не в этом дело. – В голосе Леонардо слышалось крайнее недовольство. – А теперь идите. Вам бы лучше вообще не приходить. – Но почему? – не понимала Лукреция. – Уходите! Слышите меня?! – На этот раз Леонардо сорвался на крик. Внезапная злость, подобно молнии, поразила ее. Слезы хлынули с новой силой. – Возможно, вы правы… – пробормотала она. – Мне и впрямь не следовало сюда приходить. Февраль 1474 27. Противостояние папе Галеаццо Мария Сфорца отличался высоким ростом и крепким телосложением, но даже внушительная стать уступала той необычайной энергии, что сквозила в каждом его движении – в походке, крепком рукопожатии, громком смехе и даже в обычном разговоре. Казалось, в его жилах текла не кровь, а сам огонь. Длинные темные волосы, строгие черты лица, карие глаза и твердый, уверенный взгляд – все в нем выдавало человека, который прекрасно знает себе цену. Он сражался плечом к плечу с Людовиком XI Французским против Карла Смелого, герцога Бургундского, и неделями держал оборону в аббатстве Новалеза близ Сузы против войск Амадея IX Савойского. Лишь вмешательство его матери, Бьянки Марии Висконти, сумевшей убедить пьемонтского синьора отступить под угрозой французского возмездия, положило конец осаде. После этого Амадей отказался от нападения, и по возвращении в Милан Галеаццо Марию встретили как героя. Лоренцо приветствовал его с глубочайшим почтением, прекрасно понимая, что уважение и страх, которые внушал этот человек, вполне заслуженны. К тому же за ним стояло Миланское герцогство – союзник, без которого невозможно было вести становившуюся все более напряженной борьбу с папой римским. Дож Николо Марчелло, напротив, был человеком совершенно иного склада – высоким и худощавым. Седые волосы, выглядывающие из-под герцогского рога – традиционного для его звания остроконечного головного убора, стянутого золотой лентой, расшитой драгоценными камнями размером с лесной орех, – указывали на его преклонные годы. Усталый взгляд, темные круги под глазами, заостренный нос – все в его облике говорило о человеке, прожившем долгую жизнь и оказавшемся во главе Венеции, когда, возможно, всякое стремление к власти уже утрачено. Несмотря на это, венецианское гостеприимство было безупречным. Лоренцо все еще никак не мог прийти в себя от великолепия Дворца дожей, убранство которого превосходило даже роскошные интерьеры палаццо делла Синьория во Флоренции. Резиденция дожа поражала блеском и утонченностью: Лоренцо оглядывался, не зная, на чем остановить взгляд. Особенное восхищение вызвал зал библиотеки, где он находился. Книжные шкафы из редких пород дерева с искусной резьбой поднимались до самого потолка, полки ломились от старинных рукописей и объемных томов. В огромном камине, украшенном херувимами, оседлавшими дельфинов, полыхал яркий огонь. Над ним вознесся гордый символ Венеции: герб с крылатым львом святого Марка. На стенах – изящные полотна Джованни Беллини, вдоль них – письменные столы из красного дерева, отполированные до блеска. После неоднократных настоятельных просьб, обращенных к дожу, Лоренцо наконец получил от высшей власти Светлейшей республики Венеции приглашение приехать с целью согласовать и заключить вместе с правителями Милана пакт, который обеспечил бы взаимную защиту от уже неконтролируемых притязаний папы Сикста IV. Так он предстал перед двумя могущественными правителями, стремясь скрепить союз, который, возможно, сумел бы поколебать безраздельную власть папского престола. Первым заговорил Николо Марчелло. Как и его собеседники, он сидел на кресле из темного дерева, искусно украшенном резьбой и инкрустацией благородного металла. Руки покоились на подлокотниках, а тога с белым горностаевым воротником мерцала в мягком свете, играя золотыми вышивками. – Мои достопочтенные гости, – начал он, – благодарю вас за то, что с такой любезностью и готовностью откликнулись на мое приглашение. Причина нашего собрания всем известна: папа римский, злоупотребляя властью, пользуется своим влиянием, чтобы раздавать синьории и титулы родственникам и приближенным. А когда ему указывают на столь очевидный, недопустимый фаворитизм, он все отрицает и даже грозит новыми войнами. Вот и теперь, пока мы здесь, он активно предлагает королю Неаполя Фердинанду руку своей племянницы – в надежде заручиться его поддержкой. Слушая Николо Марчелло, Лоренцо не мог не отметить прагматизма венецианца и ясной манеры изложения. Поэтому утвердительно кивнул и подхватил нить рассуждения. – Ваше превосходительство, для меня великая честь находиться здесь. Я не только полностью разделяю ваши слова, но и осмелюсь добавить: в последние месяцы папа Сикст Четвертый все настойчивее стремится расширить сферу своего влияния. Недавнее пожалование синьории Имолы его племяннику Джироламо Риарио, которому отведена, по сути, роль сторожевого пса у ворот Флоренции, говорит само за себя. Несомненно, это продуманный и дальновидный шаг, направленный на установление контроля над Романьей – попытка изолировать нашу республику и со временем подчинить ее, возможно даже передав управление Флоренцией в руки того же любимого племянника. Подобная политика – не что иное, как пролог к масштабной экспансии, которая, если ее не остановить, грозит распространиться и на материковые владения Венеции. Признаю, что моя скромная республика не идет в сравнение с вашими обширными владениями, однако я твердо убежден: ее независимость и целостность – залог мира и вашей безопасности. На этот раз кивнул Николо Марчелло. – Ваша сдержанность достойна всяческого уважения, мой великолепный друг. Однако и я, и герцог Миланский прекрасно сознаем, что именно от вашей фигуры зависит равновесие нынешних политических сил. И позвольте добавить, эта позиция вполне заслуженная. Роль Флоренции нельзя недооценивать, особенно учитывая ее географическое положение – вы первый бастион, способный принять удар в случае папской экспансии. Потому не скромничайте – это вовсе не к месту. Галеаццо Мария демонстративно покашлял. Внимательно выслушав обоих, он явно намеревался произнести слово представителя Милана. Николо Марчелло, уловив намек, жестом пригласил высказаться третьего гостя. – Сиятельные и почтенные господа, в ваших словах заключена несомненная истина: мне самому пришлось обещать руку моей дочери, Катерины Сфорца, Джироламо Риарио – иначе ни он, ни его дядя не дали бы мне покоя. Однако должен предупредить: сей поступок никоим образом не означает моего одобрения или поддержки курса, избранного его святейшеством. – В противном случае вас бы здесь не было, – заметил дож Венеции. – Разумеется. И, по моему глубокому убеждению, настал час официально скрепить соглашение, которое дарует нам взаимную поддержку и защиту: если одна из наших держав подвергнется вероломному нападению, две другие незамедлительно придут ей на помощь. Нет нужды в долгих рассуждениях, чтобы признать выгодное стратегическое расположение Милана, Венеции и Флоренции – ведь они господствуют над северо-западом, северо-востоком и югом. Следовательно, наш союз не только логичен, но и исполнен великих надежд: он может стать прологом к расширению сферы влияния, когда под общее покровительство войдут Феррара, Сиена, Генуя и иные города. Но прежде всего он позволит дать решительный отпор экспансионистской политике папы Сикста IV и его алчных родственников. – Значит, если я правильно понял, Милан и Венеция готовы поддержать Флоренцию в случае нападения? – Лоренцо перешел к главному. Ему была нужна ясность, особенно в свете тревожных событий, происходящих в Риме. – Несомненно, – подтвердил дож Венеции. – Ведь и Флоренция поступила бы так же. А теперь, друзья мои, позвольте задать прямой вопрос: не замечаете ли вы, что Сикст IV в открытую поддерживает ваших внутренних врагов? Прошу простить мою откровенность, но, по всей видимости, он сближается с Пацци во Флоренции, тогда как его ставленник в Милане, Никола Каппони, вместо того чтобы преподавать латынь, с университетской кафедры разжигает мятеж и подстрекает студентов к устранению герцога Миланского… Поправьте меня, если я заблуждаюсь или был неверно осведомлен. – Ваше превосходительство, – произнес Галеаццо Мария Сфорца, – нам известно, насколько искусно действует сеть ваших осведомителей, вот и теперь вы получили достоверную информацию. Уверяю, что сказанное вами – чистая правда: в ближайшее время я отдам распоряжение начать следствие против Николы Каппони. Его постигнет кара за государственную измену герцогству – так мы пресечем зло в самом зародыше. – Чем скорее это свершится, тем лучше для вас, поверьте мне. Здесь, в Венеции, Совет Десяти – наш верный страж порядка – имеет строгое предписание не щадить тех, кто посягает на устои Светлейшей республики. Разумеется, если кто-то из вас когда-нибудь сошлется на мои слова – я с чистой совестью отрекусь от сказанного, – добавил дож с ироничной усмешкой. – Никогда бы не позволил себе подобного, – поспешил заверить Галеаццо Мария. – А вы, великолепный Лоренцо, что скажете о Пацци? – Ваше превосходительство, вопрос не только уместный, но и насущный – особенно в свете союза, который мы намерены заключить. Что я могу сказать? – Пожав плечами, он продолжил: – Думаю, всем очевидно, с каким усердием Сикст IV покровительствует клану Пацци – особенно после того, как в минувшем году они одолжили ему средства на приобретение синьории Имолы у герцога Миланского. Галеаццо Мария приподнял брови и развел руками. – Уверяю, у меня и в мыслях не было действовать вам во вред, – произнес он, извиняясь, заранее ограждая себя от возможных упреков. – Но я ни в чем не обвиняю вас, – спокойно ответил Лоренцо. – Прекрасно понимаю, что та сделка не имела цели поставить мой город в затруднительное положение. Впрочем, настоящая опасность кроется в самом Риарио, чья преданность своему дяде, понтифику, поражает, хотя и не удивляет: ведь именно папская фигура стоит за всеми его успехами. Но я отвлекся… Суть в другом: клан Пацци, несомненно, укрепляет свои позиции. И, ваше превосходительство, – Лоренцо обратился непосредственно к Николо Марчелло, – нельзя отделить внутренние угрозы от внешних – они неразрывно связаны. – Прекрасно понимаю, – подтвердил дож, хотя ответ Медичи не вполне его удовлетворил. – Более того, – продолжил Лоренцо, – не верю, что Пацци осмелятся действовать изнутри. Их интересы обращены в другую сторону. – В Рим, – заметил Галеаццо Мария. – Именно, – подтвердил Лоренцо. – С тех пор как Пацци стали управителями Апостольской палаты, Франческо гораздо чаще бывает в Вечном городе, нежели во Флоренции. – Сокровища понтифика… безмерны, – в голосе дожа прозвучали ноты беспокойства. – Ведь под его управлением находятся квасцовые рудники в Тольфе – одна из величайших сокровищниц, известных человеку. Не внушают ли вам страх такие противники? Совершенно очевидно, насколько опасен ныне род Пацци. Если обладаешь подобными богатствами, можно купить кого угодно – воина, кардинала, политика. Николо Марчелло все еще оставался под впечатлением от слов Медичи. – Никто не спорит, – вернулся к сказанному Лоренцо, – но, повторю, не думаю, что реальная угроза для Флоренции исходит изнутри. Если Якопо де Пацци, дядя Франческо, осмелится поднять народ против нас – останется ни с чем. С некоторых пор я завел обычай принимать у себя во дворце простых горожан. Вместе с братом Джулиано выслушиваю их просьбы, стараюсь понять нужды, заботиться об общем благе. В последнее время эта деятельность только расширилась. Отношения со знатью у нас стабильные: и пусть не все благоволят нам, есть и среди аристократов влиятельные союзники. И разумеется, нельзя забывать о прочных связях с римским кланом Орсини. – Прекрасно, господа. Благодарю за откровенность. Как вам известно, в Венеции ныне царит относительное спокойствие. – Хм… Не думаю, что ситуацию в албанских владениях можно назвать идиллической, – заметил герцог Миланский. – Врагов у нас хватает, отрицать не стану: нашим адмиралам действительно приходится нелегко в тех водах, – спокойно подтвердил дож. – Но внутреннего порядка у нас по ряду причин куда больше. Учитывая всё, что мы сегодня обсудили, полагаю – пришло время скрепить наши договоренности. Разумеется, при одном условии: вы должны навести порядок в собственных землях. Скажем так, Венеция готова оказать доверие, лишь будучи уверена, что каждая сторона сумеет справиться со своими внутренними проблемами. Что касается внешних угроз – здесь мы едины. Если сочтете нужным, я могу поручить своим юристам, совместно с вашими, подготовить текст соглашения. Не думаю, что потребуется строгость в соблюдении формальностей, – достаточно нескольких пунктов и ясных дефиниций, чтобы очертить рамки будущего союза. А пока я буду рад познакомить вас с Венецией. Уверен, ее очарование не оставит вас равнодушными. – Клянусь Бахусом, в этом я ни капли не сомневаюсь! – воскликнул Галеаццо Мария Сфорца, поднимаясь с кресла, на котором с трудом высидел все это время. – Сгораю от нетерпения увидеть лагуну с площади Сан-Марко. А вам разве не хочется? – обратился он к Лоренцо. Тот кивнул. Разумеется, он намеревался провести в Венеции несколько дней, чтобы насладиться ее красотой. Но вместе с тем следовало быть начеку и позаботиться, чтобы юристы проявили внимательность и осторожность при составлении документа. Лоренцо Великолепный доверял новым союзникам, но не был настолько наивен, чтобы недооценивать их изворотливость – тем более что хитрость венецианцев славилась не меньше, чем их каналы. Пока он мысленно подводил итоги встречи, дож поднялся, чтобы попрощаться. Обменявшись формальными любезностями, Медичи покинул палаццо Дукале, исполненный уверенности, что сумел обеспечить Флоренции выгодный союз. Апрель 1476 28. Навет За ним пришли в прохладный дождливый вечер. Обнаружили в мастерской Андреа дель Верроккьо. Надев кандалы на запястья и щиколотки, стража повела его в палаццо дель Подеста. Леонардо шел молча, с опущенной головой, покорно следуя за конвоем. Уже несколько месяцев, как его охватило глубокое разочарование, а в последние дни он и вовсе утратил аппетит к жизни. Леонардо больше не мог рисовать с прежней точностью и тщательностью. Навязчивое желание постичь пропорции и гармонию человеческого тела не покидало его. Он превратился в ночное существо, что в сумерках блуждало по мрачным больничным палатам, разглядывая трупы, если удавалось до них добраться, и ликовал как безумец всякий раз, когда удавалось прикоснуться к мертвой плоти. Правда, такие случаи выпадали крайне редко – так редко, что ради нетронутого тела он даже как-то раз отправился на поле боя. И, подобно стервятнику, рылся в телах павших. И вот тогда он всерьез испугался за себя самого. Неутолимая жажда мучила его – всякий раз, когда пальцы проникали в сокровенные глубины, исследуя в грудной клетке или брюшной полости багряные и лиловые сокровища, скрытые под броней из плоти и костей, его охватывала невыразимая радость. Леонардо скрупулезно фиксировал каждую деталь – размеры и особенности, ежедневно заполнял страницы вычислениями и комментариями, записанными зеркальным почерком, чтобы никто не смог завладеть его открытиями. Но гораздо чаще ему приходилось довольствоваться тушами свиней или лягушек – жалким подобием совершенства, но выбора не было. Несколько подмастерьев соглашались позировать обнаженными за гроши, позволяя изучать себя и делать зарисовки. Внешние формы человеческого тела имели не меньше значения, чем внутреннее строение. Иногда ему казалось, что его занятия оскорбительны для любого свидетеля – ведь в глазах большинства подобные действия считались непристойными и недопустимыми. Но жажда познания рассеивала сомнения, и Леонардо с лихорадочным нетерпением ждал новой возможности прикоснуться к телу человека или туше животного. Поэтому приход стражников нисколько не удивил его. Он пока не знал, на каком основании его ведут во Дворец подесты, но догадывался – поводов для ареста предостаточно. Капитан стражей передал пленника тюремщикам, и те, не снимая кандалов, пинками втолкнули его в узкую, холодную камеру. Один из них плюнул Леонардо в лицо, обозвав «мерзким содомитом». Дверь с грохотом захлопнулась. Леонардо остался лежать на холодном каменном полу. Людовико Риччи потирал руки в предвкушении развития событий. После долгих мучительных раздумий Джироламо Риарио и Франческо де Пацци наконец решили перейти к действию. Они пришли к выводу, что для начала стоит попытаться очернить Лоренцо, выставить его в дурном свете. И лучший способ для этого – ударить по тем, кто ему дорог, чтобы вынудить выйти из тени. Людовико понимал, что за внешним равнодушием Лоренцо скрываются искреннее уважение и глубокая привязанность к молодому художнику из Винчи – Леонардо. Он также знал, что их пути разошлись, но был абсолютно уверен: дружеские чувства между этими двумя не угасли. Значит, окажись Леонардо в опасности, Лоренцо сделает все возможное, чтобы вызволить приятеля из беды. Погруженный в эти мысли, он вошел в трактир «Красный голубь». И почти сразу же заметил сидевшего за столом Франческо де Пацци. Тот предавался чревоугодию: всем лицом припал к огромной свиной рульке, по черной бороде стекал соус. Когда он оторвался от куска, обнажив пасть с желтыми зубами, перемалывающими сочную красную плоть, у Людовико чуть не поднялась тошнота. Франческо чаще всего вызывал у него отвращение, а когда обжирался, то и вовсе походил на грязное животное. Пацци не был ни глупцом, ни невеждой – вовсе нет, – но удовлетворял свои желания и предавался порокам с такой беззастенчивой, ненасытной страстью, что пугал всех, кто случайно заставал его за этими занятиями. Казалось, он делает это нарочно. С некоторым опасением Людовико сел напротив. Франческо де Пацци громко рыгнул. Тыльной стороной ладони, а затем и краем великолепного бархатного рукава вытер лоснившиеся от жира губы и бороду, испачканную остатками еды. После чего схватил глиняный кувшин и наполнил бокал красного вина. Рассеянно кивнул Людовико в знак приветствия. К столу подошла трактирщица. – Могу ли я принести вам что-нибудь, мой прекрасный господин? Людовико задумался. Он не чувствовал голода, но с удовольствием отведал бы фруктов. – Пожалуй, немного свежих фруктов? Трактирщица кивнула и скрылась на кухне. Франческо де Пацци посмотрел на Людовико так, будто перед ним сидел недоумок. – И это все? – изумился он. – Только фрукты? Сынок, вы же скоро испаритесь! И так худой, как скелет. Святой Боже, закажите что-нибудь посущественнее! Людовико поморщился: – Это удовольствие я оставляю вам. Мне и фруктов хватит. Франческо покачал головой. – Поступайте как хотите, это уж точно не моя забота. – Он оторвал зубами еще один крупный кусок жареного мяса. – Ну так что, какие новости вы мне принесли? Когда трактирщица снова появилась с блюдом, полным фруктов, и ножом, Людовико начал рассказ: – Итак, пока мы решаем, стоит ли устранять Лоренцо и каким способом. Я расставляю для него ловушки, чтобы опорочить в глазах горожан. Важно лишить его народной любви, подорвать доверие и ослабить поддержку, которую он обрел после победы над вассальными городами – Прато и Вольтеррой, – благодаря празднествам и представлениям, произведениям искусства, оплачиваемым из городской казны. К тому же он лихорадочно переманивает на свою сторону знать, богатых горожан и, что важнее, простой люд. Франческо де Пацци опять покачал головой: – Разве вы не понимаете, что мы просто теряем время? Лично я убежден: Медичи надлежит истребить – всех до единого, без исключения. Начать с обоих братьев. Не забывайте: даже если Лоренцо будет изгнан, останется Джулиано, и вся семья с их приспешниками сомкнет ряды вокруг него. Поэтому бить надо по обоим, и бить насмерть, – чтобы уже не смогли подняться. Змеи должны быть раздавлены. Иного выхода нет. Людовико кивнул, срезая ножом кожуру с ярко-желтой груши. Он понимал необходимость поддержать Франческо, тем более что в целом разделял его взгляды. Однако за прошедший год Джироламо Риарио не раз предостерегал заговорщиков от стремления к поспешному и окончательному решению. Людовико догадывался, что такая осторожность во многом продиктована волей папы: тот хотя и питал ненависть к Медичи, вряд ли мог одобрить комплот, ведущий к кровавой расправе. – Мой господин, я отдаю себе в этом отчет и хочу, чтобы вы меня поняли правильно: сегодня я полностью на вашей стороне. Пожалуй, еще пару лет назад я думал иначе, но теперь убежден – физическая кончина Медичи стала бы наилучшим решением всех наших проблем. При этом мы должны ясно сознавать, что план, одобренный и поддержанный папой вместе с капитаном папской армии, имеет гораздо больше шансов на успех. Поэтому… – Насколько я помню, ваша мать придерживалась того же мнения. Или я ошибаюсь? Людовико кивнул и продолжил: – Не буду отрицать. Однако, если позволите, перейду к сути. Предположим, что между Лоренцо де Медичи и Леонардо да Винчи существует… – Тем художником? – переспросил Франческо де Пацци. – Да. – В глазах Людовико вспыхнуло раздражение. Он ненавидел, когда его перебивали. Тем более – дважды подряд. Франческо де Пацци, разумеется, и не думал церемониться с этим выскочкой-дьяволенком – сыном очаровательной блудницы в летах, чьей единственной заслугой было покровительство синьора Имолы. Перебивать мальчишку доставляло ему редкое удовольствие. В жилах этого юнца не текло ни капли благородной крови – никакого сравнения с древним рыцарским родом Пацци. К тому же это ничтожество обделено не только происхождением, но и храбростью. И посмей мальчишка возмутиться – Франческо без раздумий перерезал бы ему глотку. Людовико, однако, проявил достаточно ума и осмотрительности, чтобы не выказывать недовольства. – Собирался сказать… – продолжил он, – исходя из предположения, что Лоренцо де Медичи и Леонардо да Винчи действительно связывает крепкая дружба, первый сделает все возможное, чтобы снять со второго любое позорное обвинение. Поэтому я убедил одного из наших людей подать анонимный донос блюстителям нравов – Стражам Ночи. В нем Леонардо да Винчи и его юный подмастерье, не раз позировавший ему обнаженным, обвиняются в содомии. – Не соблаговолите ли объяснить, что это нам даст? – Терпение, мой господин. Вот мой расчет: Лоренцо непременно станет добиваться оправдания Леонардо, но тем самым навлечет на себя подозрение в пособничестве содомиту, и этот факт наконец даст папе римскому повод пригрозить Медичи отлучением от церкви. Добавьте к этому, что Лоренцо тем самым настроит против себя архиепископа Флоренции и архиепископа Пизы, который давно благоволит нашей фракции, – и, вы согласитесь, его позиции серьезно пошатнутся. Если же Леонардо все-таки осудят, Лоренцо себе этого не простит и, будучи ослаблен и уязвим, превратится в легкую добычу. Как видите, в любом случае мы выигрываем. Франческо де Пацци вздохнул: – Ваша вера в успех столь причудливого плана кажется мне необоснованной. Однако, если Риарио считает, что подобная интрига поспособствует достижению нашей цели, мне остается лишь ее одобрить. – Риарио и его дядя, не забывайте, – напомнил Людовико. – Допускаю, что в плане пока много неопределенного, но, с другой стороны, насколько мне известно, синьор Имолы уверен: обвинение Леонардо окончательно закрепит за Лоренцо репутацию покровителя пороков. Разве не очевидно, что все его безумства – увлечение Неоплатонической академией, страсть к живописи, оскорбляющей вкус, вроде полотен Боттичелли, бесконечные развлечения и пиршества, порочная связь с Лукрецией Донати – отражение мировоззрения, чуждого духовности и религии? Если к этому добавить дружбу с художником, обвиненным в содомии, все церковные власти ополчатся против Медичи. Лоренцо станет символом синьории, где торжествует порок. И поверьте, мой господин, со временем это позорное обвинение принесет именно те плоды, на которые мы рассчитываем. – А Джулиано, его брат? – Его захлестнет волна позора. Риарио – а через него и папа – задумали сделать из дома Медичи символ коррупции и разврата, вероотступничества и беспринципного поведения, предательства и презрения к вере. Объявив Лоренцо изгоем среди людей богобоязненных, они смогут в конечном счете его изолировать, а сами – расширить границы владений и передать союзникам ключи от стратегически важных городов. Вам, в частности, – от Флоренции. – Мне вполне достаточно. Да будет так! – заключил Франческо де Пацци мрачным голосом. – Посмотрим, что из этого выйдет. Я все-таки сомневаюсь в успехе предприятия, но в конечном счете, если эта затея обречена на провал, нам ничто не помешает прибегнуть к крайним мерам. С этими словами Франческо оторвал очередной кусок мяса от кости. Желтые, лоснящиеся от жира зубы сверкнули под черными усами, в темных глазах вспыхнул зловещий огонь. Что ж, жребий брошен. 29. Встреча Едва узнав об аресте Леонардо, Лоренцо бросился в палаццо дель Подеста. Пока не знал, что и кому придется говорить, но одно было ясно: он сделает все, чтобы вызволить друга, снять с него позорное обвинение. Светало. Флоренция пробуждалась под бледным, словно саван, небом. Лоренцо отказался от кареты – его визит в палаццо дель Подеста мог привлечь лишнее внимание. Впрочем, он распорядился, чтобы один из доверенных людей провел его к камере Леонардо без свидетелей: чем меньше шума, тем больше шансов склонить судей на свою сторону. Лоренцо шел быстрым шагом. Ночная влага испарялась с мощеной мостовой. В воздухе стоял тяжелый, резкий запах. Бездомные псы с тихим рычанием сторожили обглоданную белую кость. Несмотря на все старания украсить город заказанными им произведениями искусства и на принятое всего несколько лет назад постановление с требованием перенести мясные лавки на Понте Веккьо, чтобы очистить улицы от туш и зловонных отходов, Флоренция по-прежнему напоминала гигантский скотный двор – дымящийся водоворот грязи и крови, над которым возвышались великолепные дворцы и восхитительные базилики. Эта причудливая дисгармония при ближайшем рассмотрении поражала жестокостью своих контрастов. Запыхавшись от стремительного шага, Лоренцо на миг остановился перед Санта-Мария дель Фьоре. Огромный купол, возведенный Филиппо Брунеллески, нависал над городом. Даже спустя многие годы Лоренцо не мог оторвать глаз от этого чуда: ярко-красный свод, невидимый с улиц, внезапно возникал перед ним – словно Брунеллески тайно зажег в нем свет, чтобы сделать творение еще более ослепительным и впечатляющим. В то утро, увидев гигантский купол, нависающий над городом, словно второе небо, Лоренцо снова почувствовал, как перехватывает дыхание. В этом грандиозном сооружении таилось нечто необъяснимое и сверхъестественное – искусство, говорившее на языке божественной благодати, делало ее величие зримым. Обогнув собор, Лоренцо свернул на Виа дель Проконсоло, вскоре оставив позади небольшую площадь Санта-Мария дель Кампо. Перейдя на бег, оказался перед величественным зданием палаццо дель Подеста. У входа его встретил стражник и, молча кивнув в знак понимания, повел в тюремные казематы. Они пересекли двор, над которым возвышалась массивная зубчатая башня Волоньяна. Вскоре Лоренцо оказался в узком коридоре. Факелы на стенах окрашивали пространство кроваво-красным светом. Пройдя вдоль ряда темниц, стражник остановился у последней. Вставив ключ в замок, распахнул тяжелую железную дверь. Лоренцо вошел внутрь. – Если понадобится, я буду снаружи, мой господин, – шепнул охранник. – Не понадобится, – заверил Лоренцо. Послышался лязг замков, и дверь захлопнулась за его спиной. Глаза постепенно привыкали к полумраку сырой камеры. Перед ним на узкой лежанке сидел мужчина. Длинные, тонкие, светлые волосы спадали на лицо, частично скрывая его. Поношенная туника, словно вторая кожа, облегала худое, жилистое тело. На лице – с длинной бородой, тонкими и благородными чертами, которые Лоренцо узнал без труда, – мученическое выражение. Леонардо пробормотал приветствие, не поднимая глаз от утрамбованного земляного пола. Горечь в голосе уступала лишь усталости, что подтачивала его душу даже сильнее, чем тело. Теперь все, что случилось за последние годы, обрело свое завершение: и ссора из-за войны в Вольтерре, и обвинения, и разрушенная дружба, и этот странный заочный диалог, который они по-прежнему вели, и обязательства, наложенные властью, против стремления постичь суть вещей. Когда Леонардо заговорил, вся тяжесть этих мучительных лет нахлынула с такой силой, о которой он и сам не подозревал. – Снова, – произнес он, – снова вы приходите ко мне. Несмотря на все, что было сказано. Несмотря на то, что я вас оставил. В некотором смысле мне стыдно за себя. И все же в моих поступках отражались убеждения. И эти убеждения, несмотря на все ошибки последних лет, не изменились. Я по-прежнему полагаю, что город нельзя завоевывать, потому что свобода принадлежит горожанам по праву. И ее нужно защищать. Даже с оружием в руках. Но тот, кто посягает на чужую свободу, совершает преступление. И теперь, в свете сказанного, я вас спрашиваю: зачем вы пришли? – Я пришел, потому что не мог иначе. Не мог бросить друга в беде. – Лоренцо говорил не задумываясь. Он устал от бесконечных размышлений: настало время действовать, не оглядываясь на последствия. – Самый талантливый художник из тех, кого когда-либо знал этот город, ведет такой образ жизни! – продолжил он. – Какой? – Всех избегаете, живете отшельником. Словно жизнь вас не интересует, а люди – лишь случайные штрихи на огромном полотне, смысл которого вы, конечно же, стремитесь постичь. Но, поступая так, вы раните окружающих и – что еще хуже – самого себя. – Странно слышать такие слова именно от вас. Лоренцо покачал головой. – Догадываюсь, к чему вы клоните, но сейчас речь не обо мне. Обвинение против вас крайне серьезное. Мне еще предстоит разобраться, какие у них собраны доказательства, но, если Стражи Ночи признают вас виновным в содомии, наказание будет суровым. И я никогда не прощу себе, что не попытался сделать все возможное, чтобы снять обвинения с человека, которого считаю своим другом. – Никто не просил вас о помощи. – Несмотря на резкость слов, голос Леонардо оставался ровным. – И потом, вам не приходило в голову, что все это может оказаться правдой? Он вскинул голову и, словно бросая вызов, посмотрел прямо в темные глаза Лоренцо – своими светлыми. Но взор его застилала странная пелена – мнимое спокойствие, которое вызывало тревогу. – Мне все равно! Не мне судить, что или кто вам нравится. Неужели вы думаете, что я опущусь до такой низости? Но содомия по-прежнему считается преступлением в нашем городе. И пока не будет доказана ваша вина, при отсутствии веских улик нет причин держать вас в этом отвратительном месте. – Ну и что вы намерены предпринять? – Разве не догадываетесь? Леонардо долго смотрел на нежданного посетителя – тот не отводил взгляда. Лоренцо прекрасно изучил натуру друга, его магнетизм – ту природную силу, что позволяла без труда убеждать любого. Но сейчас Леонардо казался отсутствующим. Наверное, в последнее время он так привык наблюдать за природой, за жизнью животных, за красками, светом и тенью, что разучился слышать биение человеческих сердец. – Все эти годы я надеялся на встречу с вами. Все эти годы мечтал вернуть нашу дружбу. Неужели ничего нельзя исправить? Ведь теперь наш союз мог бы стать еще крепче. Мы уже не те, что прежде. Вместе мы сумели бы добиться гораздо большего. Мне не важно, сколько у меня врагов и какие козни они плетут. Мне надоело все просчитывать, бояться, что нашу дружбу обратят против меня. Я не в силах поверить, что после стольких лет вы всё еще храните обиду. – Вы правы, мой друг. Но взгляните, в каком мы положении. Вам приходится сражаться с призраками прошлого, а я – за решеткой, обвинен в преступлении, которое, возможно, вовсе не надуманно. – Скоро все решится, поверьте, даю слово. – Верю. И что дальше? – Сначала выберетесь отсюда, а затем вернетесь к работе. – На вас? – Вы никогда не работали на меня. Вы служили Флоренции. – Флоренции… – Леонардо задумался на мгновение. – С чего бы? Разве Флоренция что-то дала мне? – Хорошо, соглашусь. Значит, вы сделаете это для себя. Думаете, мне неизвестно, что вы охотно начинаете свои работы, но редко их завершаете? Не приходила ли вам в голову мысль – увлечься чем-то одним и довести дело до конца? Одно произведение, Леонардо, всего одно! А потом я помогу вам покинуть Флоренцию! Внимательно выслушав, Леонардо задумался. Казалось, он просчитывал вероятные последствия. – У меня нет неприязни к этому городу, – произнес он наконец. – Я многим обязан Андреа дель Верроккьо, еще больше – вам. А также… Лукреции. – Лукреция… – пробормотал Лоренцо. – Она действительно сильно вас любит, и, поверьте, это самая прекрасная женщина из всех, кого я когда-либо встречал. В ней есть что-то завораживающее и пленяющее. Дело даже не в улыбке или во взгляде – нет, не в этом. Полагаю, в ее храбрости. Не уверен, что вы заслуживаете любви такой женщины. Лоренцо на мгновение помрачнел. – Думаю, вы правы, – произнес он с искренней грустью. – Однако сейчас не время говорить о ней. – Разумеется, всегда «не время», – тихо ответил Леонардо. Лоренцо не слышал или, скорее, предпочел не слышать последних слов. Сменил тон на ободряющий: – Мужайтесь. Времени мало, друг мой, нужно действовать. У меня есть идея. Позвольте мне ее проработать, и вы выберетесь отсюда раньше, чем можете себе представить. Вот увидите. С этими словами Лоренцо постучал тяжелым железным кольцом по двери. Через несколько секунд в замочной скважине появился ключ и со скрипом повернулся, отодвигая засов. – Держитесь, друг мой, – успел сказать Лоренцо. Леонардо поднял глаза, наполненные внутренним светом. – Будьте осторожны. У меня есть предчувствие, что ваша затея может иметь неприятные последствия. Благодарю за дружбу. Лоренцо в ответ улыбнулся. Дверь захлопнулась, и Леонардо остался один. 30. Стражи Ночи Лоренцо хорошо знал магистрат Стражей Ночи – блюстителей нравов. Это учреждение нельзя было назвать его собственным детищем, однако тот, кто утверждал, что оно является не чем иным, как изобретением партии Медичи, призванным избавить город от «содомитских» наклонностей после неудач светских и церковных институтов, – не слишком ошибался. Потому Лоренцо и рассчитывал без труда добиться снятия обвинений с Леонардо. Его дед, а потом и отец не раз прибегали к помощи той же магистратуры – созданной специально для рассмотрения преступлений сексуального характера – и использовали ее не только как действенный политический инструмент против личных врагов, но и как средство устрашения, способное вернуть пошатнувшуюся нравственность горожан в рамки благопристойности. И не имело значения, к какому сословию те принадлежали – к знати или простонародью. Фактически деятельность магистратуры Стражей Ночи оказала существенное влияние на общественное сознание. При ее содействии содомия постепенно перестала считаться преступлением, караемым смертной казнью, и превратилась в тяжкое правонарушение, заслуживающее, несомненно, сурового наказания – вплоть до оскопления, – но уже не столь крайних мер, как сожжение на костре, практиковавшееся прежде. Обвинения оставались анонимными и подавались через так называемые «уста истины» – специальные ящики для доносов, установленные по всей Флоренции. Однако этих редких и зачастую неподтвержденных свидетельств обычно оказывалось недостаточно для возбуждения дела. Выйдя под утро из здания тюрьмы и питая определенные надежды, Лоренцо направился в кабинет главы Стражей Ночи – Филиппо Питти. Идти было недалеко: тот обретался в помещении того же палаццо дель Подеста, а точнее – в башне Волоньяна. Лоренцо знал наверняка: в столь ранний час Филиппо, скорее всего, окажется один. Тот был одержим работой и проводил почти все время в служебном кабинете. Если же отсутствовал на своем месте, то, вероятнее всего, находился где-то снаружи – на осмотре или расследовании. Постучав и назвав себя, Лоренцо вошел. Филиппо сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, документами, печатями и грамотами. Заметив гостя, поднялся и шагнул ему навстречу. На нем была черная мантия с золотой вышивкой – традиционное одеяние его магистратуры. Судя по уставшим глазам, Питти не спал уже несколько ночей. Строгие черты лица красноречиво свидетельствовали о присущих ему твердости и сосредоточенности – качествах редких и потому идеально подходящих для человека на подобной должности. Медичи и Питти находились не в лучших отношениях, и все же Филиппо неизменно сохранял независимость в суждениях и поступках. Он был уравновешенным человеком редкого ума и честности. Лоренцо не сомневался в его надежности. Они обменялись рукопожатием. – Не ожидал увидеть вас в своем кабинете, мессер Лоренцо, – искренне удивился Филиппо, отпуская ладонь. – Позволю себе спросить, чем обязан такой чести? Вопрос судьи был абсолютно законным. Лоренцо сразу уловил, что не стоит прибегать к ухищрениям или уловкам. – Мессер Филиппо, мне сообщили об аресте Леонардо да Винчи по обвинению в содомии. Разумеется, я не только убежден в его невиновности, но и хотел бы ознакомиться с доказательствами, на основании которых выдвинуто обвинение. Судья сверкнул глазами. И сама просьба, и та форма, в которой она была выражена, звучали крайне непривычно. Более того, скорее напоминали приказ, чем простое обращение. Лоренцо все понял и сменил интонацию. – Конечно, если это возможно, – добавил он. Суровые черты лица Филиппо чуть смягчились. После короткой паузы он заговорил: – Дорогой Лоренцо, вижу ваше беспокойство и признаюсь, эта новость удивила меня самого. Кроме того, отмечу необычный тон и манеру, с которыми вы задали вопрос по делу. – Филиппо сделал паузу, словно подбирая слова. – Тем не менее я понимаю и вашу озабоченность, и ваше участие в судьбе молодого художника. На данный момент известно, что жалоба подана анонимно, но при этом кажется вполне обоснованной. Мы нашли ее в тамбуре палаццо делла Синьория. Однако она касается не только Леонардо, как предполагалось бы, поэтому не исключаю, что обвинение соответствует действительности. Лоренцо тяжело вздохнул. Дело оказалось гораздо серьезнее, чем он предполагал. Он навис над ее телом. Хриплый голос осыпал ее грубыми словами. И все же в этой дикости, почти звериной силе, имелась своя притягательность. Анна отдавалась ему целиком – полностью покоренная и поглощенная, словно ее тело перестало быть чем-то отдельным, став продолжением его желания. Она ощущала в себе пульс напряженной плоти, неутомимой, как гончая из преисподней. И не знала ничего восхитительнее, чем быть униженной и наполненной им – Джироламо Риарио, синьором Имолы. Так она стала его фавориткой. Джироламо желал Анну. Иногда делил ложе с другими женщинами, но чаще – оставался с ней. Она охотно мирилась с его жестокостью, памятуя о том, что ждало ее дома. Одержимость этого мужчины – безумная, неотступная – казалась ей милостью судьбы по сравнению с тем, что было уготовано ей по происхождению. Анна снова подалась всем телом ему навстречу. Она знала, что заводит этого мужчину, и умело пользовалась языком тела. Несмотря на скромное происхождение, сумела изучить его вкусы – вероятно, именно поэтому он так к ней тянулся. Она обладала неподдельной, природной красотой: полные груди, мягкий взгляд карих глаз, длинные волосы цвета спелой пшеницы, широкие упругие бедра. Джироламо утолял с ней свои необузданные желания – прижимал ее лицо к подушкам и наседал с яростью зверя. Она не просто позволяла, а даже подыгрывала, покорно принимая злость и агрессию. Мизерная плата за такую роскошь, как отдельная комната и три приема пищи в день. Чтобы жить по-королевски, ей требовалось лишь раздвигать ноги. Не веря до конца в свою удачу, Анна всегда являла готовность и благодарность. Конечно, она понимала – так будет не всегда. Но пока судьба благоволила ей, жила так, как не смела и мечтать. Как только Джироламо отстранился, она перевернулась и губами приняла его теплую, влажную плоть. Он застонал. Обессиленный, рухнул на постель, а она осталась стоять на четвереньках, с коленями, покрасневшими от твердого деревянного пола. Радостно улыбаясь. От нее только и требовалось – позволять ему делать все, что пожелает. Только и всего. 31. Затворница Клариче подняла глаза. Она все так же стояла на коленях на деревянной скамье – уже и не помнила, как давно. Ничего не поделаешь: выбора у нее нет. Перед ней раскинулась фреска – «Шествие волхвов». Клариче знала ее до мельчайших деталей, могла бы описать с закрытыми глазами. Но на этот раз вдруг подумала: сколько же в изображении лицемерия. Вот они – три царя, каждый с даром для Младенца: золото, ладан и мирра. Ее взгляд задержался на самом молодом всаднике, возглавлявшем процессию. Гаспар сидел, выпрямившись на белоснежном коне. Его волосы спадали светлым каскадом кудрей. На голове – роскошный убор: корона и темно-синий обод, украшенный мелкими позолоченными брошками, инкрустированными драгоценными камнями и нитями жемчуга. Гордый взгляд, белая парчовая джорнея, задававшая тон всей композиции, – все в его облике ослепляло. И Клариче не могла отвести глаз. Несмотря на гнев, разочарование и вынужденное затворничество – постоянных спутников ее жизни, – она не могла не признать неоспоримое великолепие фрески. Беноццо Гоццоли превзошел самого себя: лазурит, использованный для небесно-голубого фона, сверкающие лаки, золотые инкрустации, поблескивающие в тускло-красном отблеске свечей, – все это богатство красок поражало воображение и буквально лишало дара речи. Но когда взгляд скользнул по кортежу Гаспара, Клариче, как всегда, почувствовала отвращение: Медичи оказались настолько тщеславны, что велели запечатлеть себя в свите волхва. Козимо-старший – верхом на муле, его сын Пьеро – на белом коне, таком же, как у Гаспара. Среди вельмож и сановников – сам Лоренцо, изображенный куда привлекательнее, чем в действительности. Стоя на коленях со сложенными на груди руками, Клариче выдавила горькую улыбку: Боже, как же она ненавидит мужа! Злость и боль, рожденные от отчаянной потребности любить его, подобно яду отравляли душу. Лоренцо же, казалось, вовсе не замечал Клариче – оставался вежлив и внимателен, но для него жена уже ничего не значила. Свои редкие свободные часы он предпочитал проводить среди художников и мыслителей. Теперь Клариче даже не было ведомо, встречается ли он с Лукрецией Донати. Дамы из ее свиты, которым прежде удавалось незаметно добывать сведения, в последнее время лишились и возможностей, и источников. И все же в глубине души она знала ответ на этот мучительный вопрос, что день за днем терзал ее. «Конечно, да!» – звучал внутри тонкий, едкий голос. В нем не слышалось ни капли сомнения: соперница обладала властью над Лоренцо, чары этой женщины околдовали его однажды и навсегда. Он был целиком поглощен управлением Флоренцией, оставляя гражданам лишь иллюзию республиканских свобод, – но наверняка находил время и для любовницы. Клариче уже так долго оставалась в одиночестве, что добровольно и ревностно приняла свое затворничество – оно позволяло ей одновременно чувствовать вину и искупать ее, истязая плоть. Под одеждой скрывалась бесконечная сеть алых порезов с запекшейся кровью, которая с каждым днем становилась все плотнее, охватывая новые участки тела. В этой повторяющейся, пронзительной боли Клариче находила странное утешение. Страдание стало тем сплавом, из которого была отлита ее жизнь. И в этой однообразной, безрадостной реальности только острый клинок, нанесенные им раны, телесная боль дарили моменты мистического экстаза. В памяти легко всплывали повторяющиеся эпизоды тех интимных переживаний, когда она стилетом врезалась в молочно-белую плоть, пальцами касалась красных опухших губ вульвы, затем проникала внутрь, получая от этого удовольствие. При этом у нее никогда не возникало желания искать любовника, другого мужчину, который заменил бы ей мужа, – Лоренцо по-прежнему владел ее мыслями и не выходил из головы. Во время их последней близости он словно извинялся. Она не возражала. Горечь и одиночество сломили ее, приручили, превратили в тень той гордой женщины, которой она когда-то была. Покорно приняла и удерживала его внутри себя, пока он не наполнил ее своим семенем. И действительно, ей удалось забеременеть. Когда-то Лукреция Торнабуони с презрением и высокомерием осыпала ее упреками, оправдывала сына и его похождения, призывая Клариче к супружеской верности и исполнению долга. Но ей все же удалось произвести на свет здоровое и крепкое потомство. Лукреция, старшая дочь, была красивой девочкой со светлыми волосами, бледной кожей и всегда румяными щечками. В шесть лет она уже отличалась рассудительностью и сообразительностью. Пьеро, второй ребенок, рос крепким, словно молодой бычок; младшие, Маддалена и Беатриче, просто умиляли. А год назад на свет появился Джованни и, благодаря неотразимому щенячьему обаянию, сразу стал любимцем Клариче. Дети, без сомнения, дарили ей радость – они буквально спасли ее, отвлекли от мрачных мыслей о самоубийстве. Но этого было недостаточно: как женщина она чувствовала себя униженной и не могла до конца смириться с холодностью Лоренцо. Клариче вздохнула. Снова подняв глаза, увидела, будто впервые, Бальтазара: его смуглую кожу, семиконечную корону и зеленую мантию, расшитую золотыми фризами – их отблеск отражался на южной стене часовни. За спиной волхва простирались кусты белых и красных роз, а вдали, на ярком фоне, росли стройные кипарисы с темными стволами. По щекам Клариче медленно катились слезы. Вспомнила, как Лоренцо смотрел на нее исподлобья – опасаясь, что она заговорит и тем самым выставит напоказ свою ограниченность в обществе Марсилио Фичино, Пико делла Мирандолы, Полициано, Николая Кузанского и прочих мыслителей, которые, по сути, были всего лишь сборищем болтунов и льстецов. Паразиты! Именно они подталкивали Лоренцо к написанию сонетов, посвященных той потаскухе – Лукреции Донати. Клариче почувствовала соль на губах. Ком в горле разрастался, грозя удушьем, – словно огромный железный шар, вложенный туда невидимым палачом, решившим превратить ее жизнь в нескончаемую муку. В третий раз подняв глаза, она задержала их на Мельхиоре – старейшем из волхвов, который в каком-то смысле олицетворял последний отрезок земного пути. В этих трех символичных и тщательно выписанных образах художник стремился отразить смену жизненных циклов, и Клариче каждый раз усматривал в них беспощадное течение времени. Когда-то она была молода, а теперь готовилась вступить в пору зрелости. Еще не старость, конечно, но годы неумолимо текли и ускользали, и, размышляя об этом, Клариче все отчетливее сознавала, сколько времени потрачено впустую. Проклятая жизнь затворницы не принесла ей ни радости, ни утешения – кроме детей. Ей хотелось бы обрести внутреннюю свободу, но она прекрасно понимала, что не сумеет. И эта несостоятельность только усиливала боль, потому что, будь она способна довольствоваться собой, могла бы воспользоваться тем, что давали ей Медичи: престиж и богатство. Вместо этого – упрямое стремление понравиться мужу, бесполезная и изматывающая гордость, которые не приносили ни удовлетворения, ни желаемого признания. Лукреция Донати стала ее навязчивой идеей – Клариче мечтала наказать соперницу. Но боялась реакции мужа: даже понимая, что правда на ее стороне, была уверена – если Лоренцо узнает, что жена плела интриги против его возлюбленной, обязательно отомстит. А с другой стороны – что ей терять? Зато сколько радости она бы испытала, узнав, что и Лукреция тоже страдает хотя бы изредка. Этого бы вполне хватило. Ведь соперница забрала всё. А ей в итоге ничего не досталось. Клариче снова подняла взгляд на Мельхиора. Сквозь горькие слезы, пеленой застилавшие глаза, она всматривалась в процессию – свиту, облаченную в алое. В этом мареве красный цвет словно размывал контуры, расплывался и становился насыщенным и плотным – как кровавый океан. Клариче содрогнулась всем телом. Казалось, видение предвещало что-то страшное. В ужасе перед тем, что оно несло, она опустила глаза, надеясь избавиться от мрачного предчувствия, которое все настойчивее стучалось в сердце. 32. Процесс Стражи Ночи восседали на деревянных скамьях. Заседание возглавлял Филиппо Питти. Он жестом велел ввести первого обвиняемого, которого предстояло допросить как свидетеля. В зал вошел Якопо Сальтарелли – ювелир по профессии, юноша с тонкими, словно высеченными из мрамора чертами лица. Кандалы сковывали руки, но во взгляде сквозили дерзость и презрение человека, которому, казалось, нечего бояться. Изношенная туника, некогда белая, а теперь потускневшая и посеревшая от пыли, выдавала его незавидное положение. Его подвели к свидетельской скамье. Напротив, ссутулившись на деревянном стуле, сидел Леонардо: подбородок упирается в грудь, длинные волосы упали на лицо, скрывая его выражение. Хотя заседание проходило при закрытых дверях, Лоренцо – вместе с несколькими городскими старейшинами – сумел добиться права присутствовать. – Мессер Якопо Сальтарелли, – начал Филиппо Питти, – вы обвиняетесь в содомии, поскольку неоднократно участвовали в мерзких деяниях, потакая извращенным желаниям других. И теперь я спрашиваю вас прямо: узнаёте ли вы кого-нибудь среди здесь присутствующих? В зале воцарилась мертвая тишина. Лоренцо затаил дыхание. Якопо Сальтарелли поднял голову. От прежней самоуверенности не осталось и следа – он замялся, глаза забегали, пальцы нервно теребили складку грязной туники. Затем его губы растянулись в глупой, злой ухмылке. – Да, – произнес он наконец. – Мессер Якопо Сальтарелли, – настаивал Филиппо Питти, – прошу быть точнее. Могли бы вы назвать этого человека? Глаза Сальтарелли заблестели, он изобразил жеманную улыбку и наигранным, вульгарным жестом указал на Леонардо. – Он… – тихо признался. – Он заставлял меня раздеваться, а потом… использовал. – Стало быть, вы опознаёте человека, с которым совершали непристойные деяния? Сальтарелли кивнул. – Не могли бы вы рассказать, что именно произошло? Лоренцо взглянул на Леонардо. Тот поднял голову. Взгляд был холодным, отстраненным – будто происходящее не имело к нему никакого отношения. – Это случилось три недели назад, когда я находился в мастерской обвиняемого. – Вы говорите о мастерской Андреа дель Верроккьо? – Вовсе нет, мой господин, – уточнил Сальтарелли. – Речь идет о его собственной мастерской в Ольтрарно. Человек этот пользуется большими связями и может позволить себе отдельное помещение. – Что вы хотите этим сказать? – с подозрением спросил Филиппо Питти: в словах Сальтарелли прозвучал намек, который ему не понравился. – Ничего сверх того, что уже сказал. – Ну уж нет! Не думайте, что подобные намеки сойдут вам с рук! Излагайте всё начистоту! Якопо Сальтарелли фыркнул. Видно, понял, что сказал лишнее. – Ну… до меня дошли некоторые слухи. – И о чем же ходят толки? – Говорят, что господин Леонардо пользуется особым расположением. И что к нему проявляет дружеское участие сам Лоренцо де Медичи. По залу прокатился гул изумления. Лоренцо готов был вмешаться, но удержался – любое неосторожное слово могло лишь усугубить положение. – Ваши слова требуют подтверждения, – бесстрастно произнес Филиппо Питти, его голос оставался ровным и спокойным. Сальтарелли замялся. Казалось, он взвешивал, стоит ли раскрывать больше, чем уже сказал. Меж тем Франческо де Пацци, находившийся среди присутствующих на судебном заседании, понял, что получил весомый козырь, и тут же им воспользовался. Его громовой голос перекрывал ропот зала. – Требую тишины! – резко оборвал его Филиппо Питти. – Якопо Сальтарелли, есть ли у вас доказательства сказанному? Замечу, возможная дружба между мессером Леонардо да Винчи и Лоренцо де Медичи не является преступлением. Но вам следует научиться излагать только те факты, которые вы в состоянии подтвердить. Повторяю, у вас есть доказательства? – Нет, мой господин, это всего лишь слухи. Филиппо Питти покачал головой. – Так я и предполагал. Признаюсь, у меня сложилось впечатление, что почти все ваши заявления – плод воображения. Услышав эти слова, Лоренцо облегченно вздохнул. Значит, Филиппо Питти добивался признания лишь затем, чтобы вывести Сальтарелли на чистую воду. Если последние утверждения ювелира оказались беспочвенными, то и обвинение Леонардо в содомии вполне могло оказаться вымыслом. Не исключено, что сам Сальтарелли подал заведомо ложный донос – ведь подписи под ним не стояло. И все же ему удалось посеять семена подозрений. А именно: намекнуть, что правитель Флоренции – друг Леонардо, возможного содомита, и тем самым якобы потворствует порокам. Лоренцо перевел взгляд на Франческо де Пацци – и сразу понял, что тот не упустит случая раздуть эту историю. В руках Пацци даже крохотная искра могла обернуться пожаром, независимо от исхода суда. – Вернемся к делу, – продолжил Филиппо Питти. – Вы утверждали, что три недели назад находились в мастерской мессера да Винчи. – Да, мой господин, – подтвердил Сальтарелли. – Продолжайте, – подгонял его Филиппо. – Ну… я был полностью обнажен и позировал уже несколько часов. Устал. Весь день ничего не ел, а время уже давно перевалило за полночь. Тогда я попросил мессера Леонардо да Винчи разрешить сделать перерыв, но он ответил отказом. А я правда был обессилен, едва держался на ногах… Сальтарелли запнулся, давая понять, что воспоминания доставляют ему невыносимые страдания. – И что же произошло потом? – допытывался Филиппо Питти. – Леонардо грубо схватил меня, – ответил Якопо Сальтарелли. – Прижал к столу и совершал насилие, пока не удовлетворился. Филиппо Питти поднял бровь. – И на этом всё? Внезапно человек решает прижать вас к столу и совершить насилие? – Да, мой господин. Верите вы или нет, но именно так и было. Филиппо Питти сделал вид, будто не расслышал. Развел руками в знак капитуляции. – Но я ведь не возражаю, мессер Сальтарелли… У вас всё? Сальтарелли кивнул. Филиппо Питти повернулся к охране и распорядился: – Уведите его и пригласите следующего свидетеля. Когда Лоренцо увидел Лукрецию, входящую в зал, он оцепенел. Что, черт возьми, она делает на процессе против Леонардо? Неужели действительно выступит в роли свидетельницы? И о чем сможет поведать? Вопросы теснились в голове, рвались наружу. Лукреция была одета в роскошную гамурру нежно-лилового цвета. Расшитые жемчугом рукава с переплетениями подчеркивали изящество рук. Взгляд был твердым, глубокие темные глаза горели решимостью. Многие среди присутствовавших в зале, завидев Лукрецию, невольно вздохнули, мечтая хоть на несколько мгновений заполучить ее. И только Леонардо не выглядел удивленным. Его взгляд оставался отсутствующим, почти стеклянным. Филиппо Питти почтительно кивнул Лукреции и указал на скамью свидетеля. Когда она села, ровным голосом изложил суть дела. – Мадонна Лукреция Донати, благодарю вас за то, что почтили нас своим присутствием. Мне стало известно, что вы изъявили желание дать показания, едва узнав, что мессер Леонардо да Винчи обвиняется в совершении акта содомии в отношении юного Якопо Сальтарелли. Согласно имеющимся сведениям, три недели назад названный юноша посетил мастерскую мессера да Винчи, чтобы позировать ему. После вечерней службы он оставался там почти до рассвета. И, как утверждается, после нескольких часов работы мессер Леонардо принудил Якопо к непотребным действиям. Таковы обстоятельства дела, изложенные самим Сальтарелли. Обвиняемый – мессер да Винчи – хранит непроницаемое молчание. Теперь я обращаюсь к вам: какие сведения вы можете предоставить суду, чтобы опровергнуть эту историю? – Сейчас все расскажу, мой господин. – Голос Лукреции звучал спокойно и уверенно. На мгновение она направила взгляд, полный вызова, на Лоренцо. – Якопо Сальтарелли откровенно лжет. В голосе Филиппо Питти появились ноты недоверия. – Неужели? – произнес он, не скрывая удивления. – Откуда такая уверенность? – Потому что в тот вечер его не было в мастерской да Винчи. – С чего вы взяли? – Я сама там находилась. Наедине с Леонардо. По залу прокатился гул изумления. 33. Свидетельница – В ту ночь я пришла к мессеру Леонардо, чтобы поговорить с ним. Мною владело отчаяние – по причинам, не имеющим отношения к делу. Помню его уставшим. Как всегда, он пытался постичь тайны человеческого тела: пропорции, линии, гармонию. Кто не знаком с мессером да Винчи, тому не понять его одержимость совершенством – предельно строгий подход и внимательность к своим изысканиям. В тот вечер он был недоволен: никак не удавалось создать картину, перенести на бумагу или холст увиденное. Что до меня… как я уже сказала, личные переживания терзали душу. Поэтому мы старались утешить друг друга. Филиппо Питти слушал ее с предельным вниманием. – Не могли бы вы рассказать подробности, мадонна Лукреция? – Точно не помню, как все произошло, но в какой-то момент мы оказались в объятиях друг друга. Остальное вы можете себе представить. – Как долго вы там оставались? – До самого утра. – Произнося эти слова, Лукреция бросила взгляд на Лоренцо. Мгновения хватило, чтобы понять, какую ярость вызвало ее признание. Внешне он оставался невозмутим, но она, знавшая его как никто другой, сразу распознала признаки гнева – на лбу проступила глубокая складка, появлявшаяся всякий раз, когда он готов был взорваться. Лукреция сдерживала улыбку – но внутри ликовала. Филиппо Питти продолжал допрос, намереваясь подвести черту под разбирательством. – Полагаю, – с легкой усмешкой заметил он, – за весь тот вечер вам так и не довелось увидеть Якопо Сальтарелли? – Да, именно так. – Достаточно, мадонна Лукреция. Благодарим вас за сказанное и за уделенное время. Могу лишь представить, каких усилий вам это стоило. Вы же, в свою очередь, едва ли осознаете, сколь весомо ваше свидетельство. И от скольких напрасных трудов вы нас избавили. Теперь, если угодно, можете быть свободны. От лица всего совета выражаю вам признательность. Лукреция склонила голову в знак почтения, после чего ее проводили к выходу. Лоренцо перевел взгляд на Леонардо. Выражение лица друга не изменилось – оставалось таким же холодным и отстраненным, как и в начале процесса. Тем временем Филиппо Питти тихо совещался с другими магистратами. Последние показания, казалось, развеяли все сомнения. – Господа, – заключил он, – подводя итоги сегодняшнего слушания, считаю возможным вынести решение без дополнительных обсуждений. От имени Стражей Ночи, ведомства, которое я имею честь возглавлять, излагаю следующие соображения: донос на мессера Леонардо да Винчи с обвинениями в содомии поступил анонимно. Единственное доказательство – показания Якопо Сальтарелли, молодого ювелира, утверждающего, что три недели назад он был принужден к акту содомии. Заседавшие Стражи Ночи дружно закивали. Ход рассуждений Филиппо Питти не вызывал сомнений. – С другой стороны, – продолжил магистрат, – перед нами женщина, которая, рискуя своей честью и репутацией, отважилась явиться сюда и засвидетельствовать, что в ту самую ночь находилась с мессером Леонардо да Винчи, разделив с ним мимолетную страсть. Она не его возлюбленная и тем более не супруга, их не связывают обязательства. Ей не было нужды лгать – ситуация заведомо проигрышная. А потому ее показания не выглядят предвзятыми, напротив, соответствуют всем критериям достоверности. Поэтому, принимая во внимание анонимный характер обвинения и бескорыстное свидетельство мадонны Лукреции Донати, я, как председатель магистрата Стражей Ночи, постановляю: оправдать присутствующего здесь Леонардо да Винчи по всем пунктам обвинения и закрыть дело с момента оглашения настоящего решения. В зале поднялся ропот, раздались возмущенные возгласы. Франческо де Пацци мотал головой. Остальные перешептывались в недоумении – признание Лукреции Донати потрясло публику, затмив все прочие откровения процесса. Ведь всем было известно о пылкой связи с Лоренцо де Медичи, а теперь неожиданное свидетельство спутало все карты. В глазах флорентийского общества эта история приобретала скандальный оттенок, балансируя на грани непристойности. Выходило, что Лукреция Донати одновременно вела интрижку и с Медичи, и с молодым художником, который, несмотря на оправдательный вердикт, в глазах многих так и оставался запятнан подозрением в содомии – формальное закрытие дела лишь подлило масла в огонь пересудов. Шепот и злорадные обсуждения каплями яда проникли в уши Лоренцо. Леонардо обрел свободу – этому можно только порадоваться. Но какой ценой! Лукреция его обманула. И Леонардо тоже намеренно утаил правду о той ночи. Да, эта женщина ему не принадлежит. Но Леонардо-то прекрасно знал, какие чувства он к ней питает! Будь тот честен, признайся в минутной слабости – Лоренцо, вероятно, попытался бы понять. Но узнать правду таким образом… это невообразимо. Лоренцо чувствовал себя преданным. Еще обиднее было видеть, что Леонардо сохранял ледяное спокойствие – будто происходящее его вовсе не касалось. И так всегда. А разве не Лоренцо, прорвавшись в тюремную камеру палаццо дель Подеста, предлагал ему помощь, а затем просил помилования у самого председателя Стражей Ночи! Но Филиппо Питти еще не закончил: – На основании изложенного постановляю немедленно освободить присутствующего здесь мессера Леонардо да Винчи. Капитан, исполняйте, – обратился он к начальнику городской стражи. Не обращая внимания на гул в зале, Стражи Ночи поднялись и молча удалились. Лоренцо не двинулся с места. Остался сидеть, сжав кулаки. Ярость жгла душу. Он должен узнать правду. Иначе сойдет с ума. 34. Гнев и сговор Удар поразил его раньше, чем Лоренцо успел что-то осознать. Поглощенный погоней за Леонардо, не заметил, как кто-то подкрался сзади. Из разбитой губы хлынула горячая кровь. Потеряв равновесие, он упал на землю, расцарапав ладони. Правой рукой потянулся к поясу – там обычно висел арбалет, но оружия не оказалось. Лоренцо не подумал взять его с собой: ведь направлялся на судебное заседание. Боль поднялась волной от губы к челюсти и захлестнула голову. Пытаясь подняться, он оперся на локти. Над ним возвышался Франческо де Пацци. – Проклятый ублюдок! Покровитель блудниц и содомитов, вы губите наш город, погружая его во мрак, превращая в пристанище пьянства и разврата! Но знайте: я этого не допущу. Лоренцо сплюнул кровью и поднялся на ноги. – Тьфу! – бросил он. – Вы просто клеветник, Франческо. И не думайте, что своими угрозами сможете меня запугать. За мной – народ: и простолюдины, и большая часть знати. У вас нет ни единого шанса. Вытер губу тыльной стороной ладони. Почувствовал вкус крови во рту – как напоминание об оскорблении и лжи, которую только что обнаружил. Снова сплюнул. – Осторожнее, Лоренцо. Ваша манера ставить себя выше Республики и всех остальных однажды вам дорого обойдется. – Ну конечно! Особенно убедительно это звучит из уст того, кто одолжил деньги Риарио на покупку синьории Имолы, получив за это управление папской казной – и, разумеется, благосклонность самого понтифика… Не слишком смелое обвинение? – Вас это гложет, не так ли? – Не больше, чем вас – страх грядущих событий! – А мне стоит бояться? – Поступайте, как знаете, – буркнул Лоренцо. – По-моему, наш город устал – и от вас, и от вашей надменности. – Однажды нас, Медичи, уже пытались изгнать из Флоренции. Думаю, излишне напоминать, чем все это закончилось. Мы вернулись – и стали еще сильнее. Знаете почему? Теперь уже Франческо сплюнул с отвращением. Слюна брызнула на носки туфель Лоренцо. – Меня это не волнует. – Потому что мы и есть Флоренция. – Вы всего лишь высокомерный идиот. Но именно эта самонадеянность обернется для вас сокрушительным поражением. – С нетерпением жду, чтобы стать его свидетелем. А пока что передо мной самодовольный болван, который сыплет пустыми угрозами. – Всему свое время, – не отступал Франческо де Пацци. – И потом, однажды я уже был близок к цели, а вы даже не заметили. Неужели вы в самом деле подумали, что нападение на Лукрецию Донати – чистая случайность? Или всё же поверили? Тогда вы гораздо глупее, чем я предполагал. Лоренцо вспыхнул от гнева. – Да как вы осмелились?! – закричал он. – Только отважьтесь ее тронуть! Если хоть один волос упадет с головы Лукреции – увидите, что произойдет! Он был вне себя от ярости, но Франческо де Пацци уже повернулся спиной и удалился, оставив Лоренцо одного – посреди улицы, с разбитой губой. Джироламо Риарио встретился взглядом с Франческо Сальвиати, архиепископом Пизы. Его дядя, папа римский, отзывался о Сальвиати как о человеке, который мог бы принести пользу делу против Медичи. И действительно – стоило лишь упомянуть эту семью, как архиепископ потерял самообладание. Кожа его мгновенно покрылась багровыми пятнами, голос задрожал от злости. Из уст Франческо Сальвиати изливался поток проклятий в адрес Лоренцо и Джулиано: ведь всего два года назад те сделали все возможное, чтобы помешать – преуспев в этом – его назначению на пост архиепископа Флоренции, и предпочтение отдали Ринальдо Орсини. Даже понтифик с его авторитетом не смог повлиять на ситуацию. – Смерть, – повторял Франческо Сальвиати, словно заклинание, – только смерть избавит нас от этих проклятых братьев. – Ваше преосвященство, довольно непривычно слышать подобные слова от вас, человека веры, – заметил Риарио, намеренно провоцируя собеседника, чтобы испытать силу его решимости. – Мои высказывания не казались бы излишне резкими, будь вам известно, с какой жестокостью действовали Лоренцо и Джулиано, преследуя свои цели, с каким высокомерием и упорством добивались собственной выгоды! Но истинная причина кроется в моем горячем желании освободить Флоренцию! Я убежден, что город устал от бесконечных празднеств, от непристойного и развратного искусства, которому покровительствует Лоренцо, от оргий и пиршеств, от его неверности и пренебрежения к его супруге – Клариче Орсини, – от позорных реформ, которым подверглась Флорентийская республика, превратившись в вотчину Медичи! Городская знать дала Лоренцо прозвище Великолепный и умолила взять бразды правления, едва ему исполнилось двадцать. Но теперь, полагаю, они горько сожалеют об этом, ведь, откровенно говоря, трудно разглядеть какое-либо великолепие в его делах! – Речь Франческо Сальвиати лилась, как бурная река – неудержимо и безостановочно. Джироламо Риарио в который раз убедился в прозорливости своего дяди. Теперь его посетила мысль вовлечь пизанского архиепископа в заговор против Медичи, раскрыв ему свои истинные намерения. – А что, если я соглашусь с вашими словами, ведь в них – чистая правда, и с каждым днем все больше людей доброй воли сплачиваются в надежде свергнуть установленный порядок. А если скажу, что во Флоренции есть знатный род, который только и ждет момента, чтобы подхватить власть и вернуть городу былую свободу? А если я поведаю, что и самому папе пришлось бороться с Медичи, чтобы назначить меня, своего племянника, синьором Имолы? Джироламо намеренно сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. Франческо Сальвиати ловил каждое из них с повышенным интересом, сосредоточенно поглаживая подбородок тыльной стороной ладони. Внезапно его взгляд, прикованный к собеседнику, вспыхнул коварным блеском. – Горю нетерпением присоединиться к вашему замыслу! Вот мой ответ. Дайте знать, чем могу послужить делу, и я пойду с вами, вместе с теми, кто решил положить конец Медичи. Верю – час пробил! Боюсь, мы и так уже опоздали! – Надо запастись терпением, ваше преосвященство. Каждый шаг должен быть просчитан, но, надеюсь, нам хватит нескольких месяцев на подготовку. Как бы ни было велико наше желание поскорее дождаться падения Медичи – нельзя рисковать и недооценивать противника. Они хорошо защищены, и главное – мы не можем допустить, чтобы кровавый исход превратил их в мучеников. – Да, это было бы непростительной ошибкой, – подтвердил архиепископ. – Вот именно, – вторил ему Джироламо Риарио, – а потому действовать надо осторожно, постепенно разжигая очаги недовольства, подстрекая народ через смутьянов, пока вся Флоренция не пропитается такой ненавистью к Медичи, что сама потребует их конца. Нельзя допустить того, что произошло когда-то с Козимо Старшим. Франческо Сальвиати покачал головой. Затем аккуратно пригладил свои надушенные каштановые локоны. Ухоженность и элегантность архиепископа бросались в глаза, и было очевидно, что он не собирался отказываться от светских привычек, несмотря на данные обеты и предписываемую духовным саном умеренность. – Так которая из флорентийских семей издавна питает ненависть к Медичи? На ум приходит только одна, готовая им противостоять. К тому же все, что она претерпела за последние годы, вполне оправдывает желание отомстить и взять реванш. – Догадываетесь? – Пацци? Других соображений на этот счет у меня нет. Лоренцо де Медичи закрыл им доступ к высшим должностям, и, если бы не ваш дядя, вверивший им управление финансами Апостольской палаты, они бы уже давно влачили жалкое существование. Джироламо Риарио кивнул: – Совершенно верно. Ничто не ускользает от вашего внимания, ваше преосвященство. Позвольте лишь добавить, что, вопреки расхожему мнению, Пацци сейчас на подъеме – и в плане влияния, и в сфере финансов. Будучи казначеями папских владений, они управляют квасцовыми рудниками Тольфы, и добыча ископаемых приносит огромные доходы. Потеря контроля над этим месторождением тяжело ударила по финансам Медичи, которые владели правами на разработку рудников на протяжении ста лет. Поэтому не сомневаюсь: именно Пацци смогут нанести удар по сторонникам Лоренцо изнутри города. Одновременно я позабочусь о том, чтобы организовать натиск извне. – В самом деле? Вы действительно верите, что не только во Флоренции есть люди, желающие положить конец Медичи? Я имею в виду внешние ресурсы. Ведь трудно сыскать того, кто не был бы ему другом или, напротив, осмелился поднять меч, невзирая на страх, – и все благодаря его беспринципности. Милан и Галеаццо Мария Сфорца? Однозначно нет. Венеция? Тоже мимо! К тому же, как мне стало известно, недавно он заручился их поддержкой и создал альянс против понтифика. – Вы прекрасно осведомлены, ваше преосвященство. Франческо Сальвиати наигранно вздохнул. – Делаем все возможное, понимаете ли. В наши смутные времена сложно удержаться на плаву, не опережая других хотя бы на два хода. – Мудрый подход, – заметил Джироламо Риарио не без доли восхищения. – В любом случае немногие являются союзниками Флоренции, да и сегодняшние друзья завтра могут стать врагами. К тому же моя свадьба с Катериной Сфорца не за горами… – Прошу принять самые искренние поздравления по поводу радостного события, – воскликнул архиепископ с торжественным видом, поспешив выказать свое расположение. – Разумеется, я принимаю ваши поздравления с большой признательностью, но позвольте уточнить: речь идет не о брачном союзе как таковом или родственных связях, а о гарантиях поддержки. Напомню, что мой дядя недавно завел дружбу с Фердинандом, королем Неаполя, отписал ему ежегодную дань, причитающуюся Папскому государству, и позволил своему племяннику, Леонардо делла Ровере, взять в жены его внебрачную дочь. Более того, он пожаловал Федерико да Урбино герцогский титул, затем обручил его дочь с Джованни делла Ровере, передав тому викариат Синигальи и Мондавио. В общем, пока Флоренция собирается с силами, Рим тоже не сидит сложа руки. Добавлю, что и новоиспеченный капитан папской армии Джован Баттиста да Монтесекко готов присоединиться к нам. Как видите, подготовка в полном разгаре, дело за малым – склонить Флоренцию на нашу сторону. – Подтверждаю свое намерение участвовать в деле, – подвел черту архиепископ Франческо Сальвиати. – Рад, что вы не теряли времени даром. Что ж, давайте ввяжемся в игру – и пусть нам улыбнется удача. Джироламо довольно улыбнулся: сеть интриг становилась все плотнее, и время, когда Флоренция наконец освободится от гнета Медичи, приближалось неумолимо. – Будьте уверены, ваше преосвященство, мы своего не упустим, – заключил он с неподдельным энтузиазмом. 35. Прощение нужно заслужить Лукреция знала, кому принадлежит эта карета, и прекрасно понимала, куда ее повезут. По проселочным дорогам – к уединенной ферме, скрытой в буковом лесу, вдали от Флоренции, туда, где в этот апрельский день солнце и зелень сияли ярче, чем когда-либо. Но сердце разрывалось от боли. Будто чувствовало – приближается расплата. Лукреция поправила волосы. Когда те люди пришли за ней, стало понятно: сопротивление бессмысленно. Да и разве ей самой хотелось провести остаток жизни в безысходных терзаниях, не давая им выхода? В своей правоте она не сомневалась: у нее имелись веские поводы сказать все то, что прозвучало на процессе несколько дней назад, – не в последнюю очередь спасение гения. Не важно, чем теперь все обернется, уже одно это стоило каждого произнесенного слова, всей боли, последующего осуждения – даже если расплатой станет вечное одиночество, презрение и клеймо падшей. Теперь последствия уже не имели значения. В каком-то смысле безразличие, поднимавшееся внутри, словно туман, становилось ее силой: больше не нужно ни перед кем оправдываться, ничего просить. Сколько раз Лукреция надеялась на крупицы внимания, теплый жест, немного нежности – и каждый раз по самым разным причинам получала отказ. Она чувствовала себя использованной, выброшенной. Возможно, ее и любили, страсть была живая, пылкая – но вспыхивала ненадолго, потом угасала, чтобы вернуться вновь после долгих интервалов, томительных ожиданий и молитв. Ее переполняли усталость и разочарование. Теперь, когда все осталось позади, пришло понимание: действовать следовало раньше, не тянуть так долго. Дорога шла вверх, сквозь буковый лес. Нежная зелень только что распустившихся листьев, густые кроны деревьев, мелькавшие за окнами кареты, скрип колес, мерное покачивание, блеск лошадиной шерсти, глухой стук копыт – все это могло бы стать прологом сказки. Но Лукреция знала: ее ждет не сказка, а драма с неизбежно печальным финалом, где остаются только горечь и мука. Жизнь всегда готовила ей именно такой поворот. Даже редкие вспышки радости и счастья в конце концов оборачивались против. Что ей теперь осталось? Разве что состариться и поблекнуть, как выцветшая краска на ткани забытого платья. Поток мрачных мыслей прервала внезапная остановка. Карета дернулась и застыла. Дверца распахнулась, и мужчина с длинными волосами и тонкими усами подал ей руку, помогая спуститься, а затем молча проводил к двери фермерского дома. Она вошла без стука – и оказалась в до боли знакомой комнате. Большой камин давно погас, роскошные кресла пустовали, в воздухе повисла мертвая тишина – холодная и режущая, как лезвие ржавого ножа. Все вокруг дышало запустением, и от этой заброшенности веяло глубокой, безысходной тоской, будто сами стены тихонько наигрывали печальную мелодию. Посреди комнаты она увидела его – стоявшего неподвижно, со скрещенными на груди руками, застывшего в ожидании, словно призрачная тень самого себя. На лице – отпечаток времени и меланхолии, резко очерченные скулы, потухший взгляд. Лоренцо внимательно смотрел на нее. Она отвечала молчанием. Возможно, оба искали именно этого – разделить тишину. В искусстве безмолвного диалога им не было равных. Напряжение между ними, копившееся годами, питалось взаимными обидами, несдержанными обещаниями, неразделенными поцелуями, невысказанными словами. Со временем оно превратилось в пропасть из горьких упреков, в которых они тонули, стоя друг напротив друга. Лоренцо, больше не в силах молчать, заговорил первым: – Помнишь, что я сказал когда-то давно? Если наша любовь разрушится, виноваты будем только мы. Она не хотела ему поддакивать, но в этом пришлось согласиться. – Да, ты оказался прав. Но от твоей правды легче не становится. – Потому что ты меня предала. Эти слова вызвали вспышку гнева. – Ты даже не представляешь, насколько ошибаешься! – Неужели? – Да, именно так! – Значит, то, что я услышал на суде, – всего лишь плод моего воображения? – Вовсе нет, – отчеканила она с таким нажимом, будто хотела, чтобы эта фраза навсегда врезалась в его память. Хотелось ранить по-настоящему. Хоть раз в жизни стать той, кто причиняет боль. Лоренцо склонил голову набок, на губах появилась горькая улыбка. – Тогда зачем же отрицать? – Отрицать – что? – Свое предательство. – Какой же ты дурак, – она невольно рассмеялась. – Тебе смешно? – Да, смешно. После стольких лет безразличия видеть тебя в отчаянии – действительно забавно. Ведь если бы не произошло всего этого, ты бы не то что не привез меня сюда, но даже не удосужился бы заговорить со мной. – Что ты хочешь сказать? – То, что слышал. Лоренцо глубоко вздохнул: – Видимо, я был прав, что держал тебя на расстоянии. – Думай как хочешь. Могу я уйти? Не вижу смысла здесь оставаться. – Нет, задержись! – Его голос внезапно наполнился гневом. – Я хочу, чтобы ты во всем призналась! – Призналась в чем? – Во всем… во всем, что случилось той ночью! – Ах вот как! Теперь тебя вдруг стали занимать мои тайны, да? – В голосе Лукреции звенело возмущение, но вместе с тем она почувствовала странное облегчение: наконец можно выплеснуть всю ту горечь и боль, что копилась годами. – Теперь тебя терзает мое предательство! А ведь раньше, когда я тебя любила, тебе было совершенно все равно – жива я или мертва! – Это не так! – Нет, именно так! Не могу поверить, что когда-то была влюблена в такого труса! – Говори! – А иначе что? Вздернешь меня на виселицу? – Не неси чепухи. – Зато ты упорно продолжаешь выведывать – но только то, что касается тебя самого… – Я хочу знать… – Что? – …правду! – Тебе нужна правда? В самом деле? Тогда слушай! Я никогда не любила Леонардо. И не проводила с ним ночь. А пришла к нему в мастерскую, чтобы поговорить о тебе! Надеялась на его помощь. Ведь тебя рядом не было, ты исчез на четыре года. Целых четыре проклятых, бесконечно долгих года. Когда я узнала, что Леонардо обвиняют в содомии, я решила его вызволить. Он всегда был добр к окружающим, ко мне в том числе, а взамен не получил никакой поддержки. – Я предлагал ему свое участие. – Да, но твое участие слишком дорого обходится! Лоренцо подошел почти вплотную. – Значит, я должен верить женщине, которая так искусно мне лгала? Почему же ты не предупредила о том, что собиралась сделать? Раздался звук пощечины – как удар хлыста. В тот момент Лукреция ощутила к нему жгучую ненависть. Лицо Лоренцо горело, но уже не от удара, а от стыда. – Я же призналась: между нами ничего не было. На объяснения не оставалось времени. Важно было успеть спасти его. Вспомнила ту ночную встречу трехлетней давности – как и говорила! Да, я лгала! Но лгала, чтобы добиться его оправдания. Подумала, что любой судья скорее поверит женщине, готовой пожертвовать своей честью во имя справедливости, чем молодому ювелиру с дурной репутацией. Лоренцо молчал. Пощечина будто вывела его из наваждения, в котором находился все это время. Впервые он по-настоящему понял смысл ее слов. – Значит, ты солгала, чтобы спасти его? – Да, я же тебе об этом и твержу. – И ты никогда не была с ним? Лукреция покачала головой в знак отрицания. – Вот видишь – и сейчас ты думаешь только о себе. А до меня тебе нет дела. И это сильно огорчает. – Несправедливо! Если бы мне и правда было все равно, я бы не приказал привезти тебя сюда! Да, я поступил скверно, оттолкнув тебя, но после того, что произошло, – когда лишь чудом удалось избежать худшего, – я решил прекратить встречи с тобой, чтобы не подвергать опасности! – А теперь, значит, опасность тебя больше не пугает? – В словах Лукреции звучало больше горечи, чем гнева. – Ты слишком строга ко мне. Да, я почувствовал укол ревности после того, что пришлось выслушать. Но только потому, что люблю тебя и не хочу ни с кем делить – хотя и понимаю, что это невозможно. Знаю, что разочаровал тебя, потерял твою любовь. Поделом мне. Но я сильно изменился… а когда в суде услышал твои слова… – Хватит, – перебила она. – Ты только делаешь хуже. – По крайней мере, теперь я знаю правду… И каким же я был глупцом. – А я больше не желаю тебя видеть. – Лукреция… я понимаю. Но клянусь, сделаю все, чтобы ты передумала. – Попробуй, если тебе так важно. – Можешь не сомневаться. Но она уже повернулась к выходу. – Теперь прикажи отвезти меня домой, если не возражаешь. – Мне бы хотелось, чтобы ты осталась, – тихо произнес Лоренцо. – Сожалею, – твердо ответила Лукреция, – но прощение нужно заслужить. Декабрь 1476 36. Крушение Снег кружил, укутывая Милан белым покрывалом. Наступил День святого Стефана. Галеаццо Мария Сфорца вышел из кареты. Он был в высоких сапогах и плаще с таким широким меховым воротником, что походил на медведя. На бедре висел меч; ножны, инкрустированные золотом и драгоценными камнями, покачивались и тихо позвякивали при каждом шаге. Герцог направлялся ко входу в Дуомо. В то утро он чувствовал себя особенно хорошо. Прежде чем войти в собор, ему захотелось на мгновение остановиться и глубоко вдохнуть свежий воздух. Вокруг все было залито белым. Плотный снежный покров искрился. Жемчужное небо пропускало робкие лучи зимнего солнца, и свет струился, словно жидкое серебро. Галеаццо Мария подошел к огромным дверям Дуомо, пушистый снег скрипел под его ногами. Ему отворили. Массивные створки, будто громко жалуясь, со скрежетом провернулись на петлях. Перед герцогом открылось величественное зрелище переполненного собора: огромные люстры, сверкающие десятками белых свечей, высокие нефы, сияющие яркими красками витражи. Но внезапно все погасло и затмилось красным. От первого ножевого удара он почувствовал резкую боль в боку, словно его укусил зверь, затем последовали другие, безжалостно вспарывающие плоть – будто чьи-то ледяные зубы впивались в живот и шею. Тело разрывалось на части. Из ран хлестала кровь. Под ударами герцог рухнул на колени, но лезвия кинжалов продолжали сверкать и ранить. В одном из нападавших он узнал Джованни Андреа Лампуньяни, тот не отводил от Сфорца безумных, налитых кровью глаз. Прихожане, заполнившие все скамьи до отказа, закричали. Леденящие кровь вопли, наполненные страхом и ужасом, эхом разнеслись по собору – аккомпанементом карнавалу смерти, что разворачивался у них на глазах. Галеаццо Мария задыхался. Его руки хватались за воздух в отчаянной попытке остановить подлое и беспощадное нападение. Но тщетно. Он упал лицом вперед, а снег, подгоняемый порывами ледяного ветра, со свистом ворвался в открытую дверь собора. Стража герцога бросилась на троих нападавших. Первый удар алебардой настиг Джованни Андреа Лампуньяни. Клинком ему рассекли живот, проломив грудную клетку, и едва не насадили на древко оружия. Стражник навалился с такой яростью, что наконечник, пройдя насквозь, с грохотом ударился о колонну собора. В глазах заговорщика потух огонь жизни. Перепуганная толпа верующих кинулась врассыпную; многие укрылись в боковых нефах. Кому-то удалось пробраться к выходу, пока стражники преследовали двух других нападавших, выскочивших наружу. Послы Феррары и Мантуи, прибывшие в тот день с дарами и почтением к Галеаццо Марии Сфорца от своих господ, застыли в оцепенении. Со сложенными на груди ладонями они безмолвно взирали на бездыханное тело герцога, распростертое посреди центрального нефа. Под ним растекалось багровое озеро, поглощая все больше пространства. Епископ осенил себя крестным знамением. Он тщетно пытался восстановить спокойствие. Милан внезапно погрузился в хаос. Но пока камни Дуомо пропитывались кровью своего господина, на фоне ужаса и позора, среди множества людей, что в отчаянии били себя в грудь, – один, по крайней мере, тайно радовался происходящему. Людовико Риччи. Он незаметно улыбнулся, поскольку прекрасно понимал: это событие изменит расстановку сил. Медичи потеряли могучего союзника, и их надежда укрепить влияние за пределами Флоренции таяла на глазах. Зато крушение герцога Милана было на руку Риму и Сиксту IV, – а значит, и Джироламо Риарио с его сподвижниками. Более того, убийство Галеаццо Марии казалось добрым предзнаменованием для того, что задумали флорентийские заговорщики. 37. Закон – Мы ослаблены, разве ты не понимаешь! Сначала эта история с обвинениями Леонардо и интрига с Лукрецией. Слава богу, его оправдали, но за нашей спиной всё еще шепчутся: называют изменниками, развратниками и друзьями содомитов! – Голос Джулиано сорвался на крик. – А теперь еще и убийство Галеаццо Марии Сфорца – настоящая трагедия, да еще в такой момент. «Черт возьми, а ведь он прав», – подумал Лоренцо. Но привычка Джулиано терять душевное равновесие при маломальской угрозе, нежелание брать на себя ответственность за поиск выхода или альтернативных решений его раздражали. Это ведь не впервые, напротив, подобные вспышки случались постоянно. – Теперь союз распадется, – продолжал Джулиано, – и Рим расширит сферу своего влияния. У амбиций папы нет предела! – Совсем не обязательно все пойдет по такому сценарию, – возразил Лоренцо. – Венеция по-прежнему с нами, и, несмотря на подлый удар по герцогству, я не теряю надежды, что ситуация еще обернется в нашу пользу. – Но как? Каким образом? – Пока не знаю. Если бы у меня было решение, я бы не сидел здесь, выслушивая твои истеричные вопли и пытаясь успокоить. – Лоренцо едва сдерживал раздражение. – Но если после гибели Сфорца наш союз с Миланом ослабеет, нам следует сосредоточиться на укреплении собственных позиций во Флоренции. Услышав слова брата, Джулиано попытался сдержать свою нервозность и успокоиться, однако любопытство взяло верх. – У тебя уже есть идеи на этот счет? – Уже давно думаю о законе, который сработает нам на пользу, а недругам в ущерб, обеспечит финансовую защиту и не позволит противникам накапливать богатства за наш счет. – Не уверен, что понял. – Постараюсь избежать загадок. – Лоренцо поднялся с кресла, в котором выслушивал излияния брата. – Всем известно, что благодаря брачным союзам целые состояния могут переходить в семью зятя после смерти тестя. В связи с этим хочу рассказать тебе одну историю. Она займет какое-то время, так что устраивайся поудобнее. – Хотя Лоренцо обращался к Джулиано, складывалось впечатление, что он говорит сам с собой. После короткой паузы он начал свой рассказ: – Некогда человек по имени Виталиано Борромео служил казначеем при дворе Висконти в Милане. Благодаря покровительству герцога ему удалось расширить свою банковскую деятельность и открыть филиалы в Брюгге и Лондоне. Но это не всё. Он настолько искусно переплел свои финансы с интересами герцогского двора, что стал в совершенно бесцеремонной манере оказывать Филиппо Марии Висконти постоянную финансовую поддержку. Взамен получил новые земельные владения, феоды и привилегии, заложив тем самым основу для внушительного состояния. Помимо обширных владений на озере Маджоре, около сорока лет назад Борромео приобрел крепость и деревню Арона с приходской церковью, Каннобио, земли Лезы и область Верганте, Мергоццо и Вогонью – тот самый замок XIV века, возведенный, по преданию, Джованни Висконти, но впоследствии значительно расширенный. К этому позже прибавились долина Виджеццо, Борго-Тичино и Гаттико. В итоге герцог даровал Борромео графский титул на феод Арона и позволил укрепить свою резиденцию мощными оборонительными сооружениями. Тут Лоренцо сделал паузу, будто ему требовалось перевести дух после столь внушительного перечня земель и владений. Он подошел к камину и разжег огонь. Джулиано продолжал внимательно слушать. – Но это еще не всё. Состояние Борромео продолжало расти благодаря сыну Филиппо, который служил кредитором сперва у Висконти, а затем у Сфорца. Именно герцог Франческо пожаловал Борромео новые земли, и тот накопил столько богатства, что, по слухам, перед смертью разделил между своими детьми баснословную сумму – двадцать четыре миллиона золотых флоринов… – Миллиона? – недоверчиво переспросил Джулиано. Лоренцо кивнул. – Точно, но позволь мне закончить. Среди всех его потомков нас сейчас интересует один – Джованни Борромео, а также его единственная дочь, прекрасная Беатриче. А теперь вспомни – кому она обещана в жены? Джулиано прекрасно знал ответ: «Джованни де Пацци!» – но ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, куда клонит брат. – Ты хочешь сказать, что… – Он едва осмеливался закончить мысль. – Если вдруг Джованни не станет, кто, по-твоему, унаследует его состояние? – Беатриче! – А значит?.. – Джованни… – …де Пацци, – завершил Лоренцо. – Поэтому, – продолжил он, – я предлагаю… Учти, мы не можем ждать, особенно после того, что случилось с Галеаццо Марией Сфорца. Нужно немедленно принять закон, который помешает Пацци завладеть имуществом Борромео. Честно говоря, я уже продумал, как это осуществить. – И как же? – Запретить мужьям наследовать имущество жен по брачному праву. Только так мы сумеем помешать семейству Пацци законно получить сокровища, унаследованные Беатриче Борромео. Не стану объяснять, какими серьезными проблемами обернется для нас такое богатство. Даже состояние Медичи не идет ни в какое сравнение с наследием Борромео, и если по неосмотрительности мы позволим ему перейти в руки противников, то фактически подпишем себе смертный приговор. Пацци уже получили в управление квасцовые рудники Тольфы в качестве распорядителей Апостольской палаты. Мы не можем позволить им и дальше приумножать свое богатство. Джулиано подошел к высоким окнам гостиной. Посмотрел наружу. Зимний полдень постепенно тускнел, растворяясь в чернильных сумерках вечера. Семья Медичи вступила в мрачный период. Рождественские дни не предвещали ничего хорошего. Но, к счастью, за всем зорко следил старший брат. Лоренцо всегда был начеку – обладал редким даром угадывать ходы соперников и неоспоримым политическим чутьем. – И что ты намерен предпринять? – уточнил Джулиано. – Надо действовать. Необходимо добиться принятия этого закона – и чем скорее, тем лучше. Так мы снимем любые подозрения в заговоре против соперников. Объявим, что мера направлена на охрану родового порядка и на защиту имущественной целостности фамильных ветвей. Главное – не упустить время. Предлагаю ввести правило, по которому дочери, при отсутствии братьев, лишаются права наследования, а их доля переходит напрямую ближайшим родственникам мужского пола. Таким способом мы не допустим увеличения и без того внушительного состояния Пацци. – Думаешь, так можно? – Джулиано, – вздохнул Лоренцо, – речь не о том, чтобы просить разрешения. Мы обязаны так поступить, иначе, поверь мне, дому Медичи грозит уничтожение. 38. Знамения Меч не был тяжелым, но уже после первых ударов, казалось, налился свинцом. С Людовико стекал холодный пот: капли скатывались со лба и попадали в глаза. Приходилось то резко встряхивать головой, сбрасывая их, то наспех вытирать перчаткой. Это, похоже, немало забавляло его господина и учителя – Джироламо Риарио. Тот не упускал случая поддеть ученика и посмеяться над ним. Превосходство Риарио было столь очевидным, что Людовико упражнения казались пустой тратой времени и сил. Отразив пару ударов, он удержался под натиском мощного выпада, отбив его в последний момент, и попытался перейти в контратаку, но настолько неуклюже, что Джироламо без труда увернулся, оставив лишь пустоту. Плоской стороной клинка он хлестнул Людовико по спине, и тот, потеряв равновесие, кубарем покатился по каменному полу зала для фехтования. Людовико поднял взгляд на алебарды, аккуратно расставленные по деревянным стойкам. Синьор Имолы тем временем разразился смехом. – Путь предстоит долгий, мой дорогой! Тебе еще учиться и учиться, – заметил он. Людовико с трудом поднялся на ноги. Руки дрожали от напряжения и усталости, а при падении он ушиб плечо, и теперь оно ныло. Он снова принял стойку, но едва поднял клинок, как Джироламо атаковал стремительным двойным ударом снизу вверх. Людовико почувствовал, что меч вот-вот выскользнет из рук. Собрав последние силы, он удержал рукоять, но, едва успев вернуть равновесие, ощутил холодное прикосновение острия к горлу. Наставник посмотрел на него со злорадной усмешкой. – Тебе следует быть быстрее, – бросил он Людовико, покрасневшему от стыда. – И сильнее. Ты слишком худой, и ноги – тонкие, как у цапли. Завтра начнем всё заново, – подытожил он. Пока они убирали мечи, к ним подошли двое слуг – каждый с душистым полотенцем для тренировавшихся господ. Джироламо даже не взглянул на свое, а Людовико тщательно вытерся, погрузившись на мгновение в тонкий аромат роз. У него возникло ощущение, будто заново родился. – Ну так что? Затея с участием мессера Леонардо обернулась полным провалом, не так ли? Признаюсь, я ожидал более ощутимых результатов. К счастью, судьба распорядилась иначе – кто-то решил оказать нам услугу, убив герцога Сфорца. Мне вроде полагается горевать по этому поводу, учитывая предстоящую женитьбу на его дочери Катерине. Но, сказать по правде, мне совершенно наплевать. – И в подтверждение сказанному Джироламо разразился громким хохотом. Людовико позволил синьору Имолы насладиться собственной шуткой, после чего заговорил: – В любом случае какое-то воздействие на Медичи мы все же оказали: доносятся голоса, что отношения Лоренцо с прелестной Лукрецией Донати заметно охладели после того, как та публичного призналась, будто провела ночь с этим извращенцем Леонардо да Винчи. По крайней мере, нам точно удалось заставить Великолепного понервничать. Теперь, когда союз с Миланом распался, путь для нас расчищен. К тому же на Лоренцо со всех сторон сыплются упреки в пособничестве разврату и потаканию распущенности флорентийских нравов. – И это, безусловно, нам на руку. К тому же архиепископ Пизы теперь на нашей стороне. Я лично удостоверился: Джован Баттиста да Монтесекко готов возглавить папские войска против Флоренции, а Федерико да Монтефельтро, герцог Урбино, не прочь ему посодействовать. Что касается Пацци – они так ненавидят Медичи, что мне едва удается сдерживать Франческо от поспешных, единоличных поступков, грозящих сорвать наши планы. Нужно созвать всех заинтересованных, чтобы решить, как и когда действовать, – ведь в свете последних событий и скандала вокруг обвинений в содомии даже мой дядя выступает за физическое устранение Медичи. – Итак, процесс хоть и не принес желаемых результатов, но все же дал определенные плоды, – не без гордости заметил Людовико. – Без сомнения, мой дьяволенок. История настолько щекотливая, что, услышав ее, папа буквально подскочил на стуле. – Отлучение Лоренцо от церкви было бы идеальным решением. – К сожалению, как ты правильно заметил, процесс не завершился обвинительным приговором, поэтому нет реальной основы для подобной меры. Даже у папы здесь связаны руки. Людовико разочарованно вздохнул. – Ну же, наберись мужества и не отчаивайся, – продолжил Джироламо Риарио. – Ловушка вот-вот захлопнется. Ты проделал отличную работу, я доволен тобой. А теперь беги к матери. Она просила отправить тебя к ней, как только мы закончим отрабатывать навыки дуэли. Передай ей, что твое мастерство растет, а с тех пор, как она приехала ко мне погостить – к моей большой радости к тому же, – удача, похоже, наконец на нашей стороне. Людовико постучал. За дверью раздался голос матери, приглашающий войти. Джироламо Риарио выделил Лауре в пользование просторное крыло своего замка, где она обустроила большую гостиную и со временем наполнила ее множеством экстравагантных и причудливых предметов, большинство из которых прежде Людовико на глаза не попадались. Теперь комната напоминала кабинет прорицательницы или колдуньи – украшенная пентаклями и загадочными символами, реликвиями и странными гримуарами, цветными бутылочками и баночками с порошками. Людовико с трудом понимал предназначение этих вещей. И все же мать была для него настолько значима, что он без возражений принимал ее эксцентричное и порой необъяснимое поведение. Лаура перелистывала пожелтевшие страницы древней книги теней пальцами с ногтями, окрашенными в фиолетовый цвет. Она владела несколькими такими томами – на вид, очень древними – и большую часть времени посвящала их чтению. В часы, когда Лаура не склонялась над тяжелыми фолиантами в темных переплетах, полными тревожных иллюстраций, она вопрошала карты. Несмотря на странные увлечения матери, Людовик разве что не боготворил ее. И, как послушный ребенок, неизменно отчитывался ей о случившемся за день. – Как все прошло? – спросила она, не отрывая глаз от страницы. Людовико честно повторил слова Джироламо: – Риарио говорит, что я понемногу совершенствуюсь. Лаура подняла взгляд. – Я не просила пересказывать его слова. Меня интересует, как по-твоему все прошло. Людовико фыркнул. Мать метнула на него испепеляющий взгляд. – Ладно, ладно. Я должен стать быстрее и крепче. По его словам, я слишком худощав, а мои тонкие ноги никуда не годятся. Правда в том, что он всегда опережает меня, будто знает наперед, что я собираюсь предпринять. А мои удары слабы и предсказуемы. Что поделать… сами знаете, к физическим занятиям особых способностей у меня нет, и мне еще многому предстоит научиться, – отчитался Людовико. – Что ж, тогда придется поработать над твоими недостатками! Лаура отложила книгу. И, не отводя больших черных глаз, молча приблизилась к нему. Людовико они казались бездонными колодцами, в которых можно утонуть. Взгляд матери всегда воздействовал на него подобным образом – удерживая его слишком долго, он рисковал потеряться. И этот раз не стал исключением. Однако прежде, чем Людовико успел понять, что происходит, мать расстегнула ему кожаные штаны. Он остолбенел, потеряв дар речи. – Расслабься, – прошептала она. – Сейчас мы все исправим. И поверь мне, к концу наших занятий твои ноги точно окрепнут. Ноябрь 1477 39. Тайны дворца Потоки света, проникавшие через изящные двухстворчатые окна, украшенные тремя полумесяцами – фамильным гербом, – выходившие на Виа дель Проконсоло, заливали просторный зал дворца. Танцующие и светящиеся в солнечных лучах пылинки казались золотыми. Фасад здания отличался особой элегантностью: декоративные фризы с орнаментом из виноградных лоз подчеркивали изящество его форм, возвышаясь над мощной и строгой рустовкой нижнего этажа. Прекраснее дворца, чем палаццо Пацци, не отыскать во всей Флоренции. Тем удивительнее казалось, что именно в его стенах в тот день рождался мрачный и беспощадный замысел. В просторном зале Якопо де Пацци не находил себе места. В глубине души он чувствовал, что зреет черный плод, не сулящий ничего хорошего. Он постоянно упрекал племянника Франческо в том, что тот, забыв о Флоренции, слишком надолго увяз в Риме, где заводил сомнительные знакомства и друзей, вызывающих подозрение. Взять хотя бы Джироламо Риарио, который сейчас стоит перед Якопо: весь в черном, как и Франческо, держится вызывающе и высокомерно, будто является владыкой мира, презирая все правила приличия и гостеприимства. Впрочем, не зря же он считается любимым племянником папы, которому Пацци, безусловно, многим обязаны. «Пожалуй, даже слишком многим», – подумал Якопо. Архиепископ Франческо Сальвиати, отгоняя одолевающие его мрачные мысли, взял бокал красного вина. Сделав с удовольствием несколько глотков, он первым нарушил молчание: – Отменное вино. Итак, насколько я понимаю, мы собрались сегодня в этом великолепном дворце, чтобы решить судьбу Медичи… – Боже мой! – воскликнул мессер Якопо. – Раз уж мы ввязались в это дело, давайте не будем трубить направо-налево… Прошу вас, ваше превосходительство, проявите немного сдержанности. – Ладно, ладно. – Архиепископ был явно задет. – Как бы вы ни называли свою затею, мы все же собрались ради нее! – Совершенно верно, – вмешался Франческо. – Мой дорогой дядя, я знаю о вашей неприязни к плану, который мы вынашиваем. Но согласитесь, сами Медичи сделали все возможное, чтобы разжечь протест. Сначала воспрепятствовали тому, чтобы имена наших представителей попали в жеребьевочные мешки, и потому интересы Пацци никогда не были представлены в синьории. Потом, будто этого им показалось мало, они лишили моего брата Джованни – вашего племянника – права на имущество, которое по закону должна была унаследовать его жена Беатриче. Скажите, разве это не прямая травля и оскорбление? Что еще мы должны вытерпеть, прежде чем восстать против произвола семьи, которая ведет себя так, будто ей дозволено распоряжаться нашими судьбами, отстранять от всех городских дел и превращать в рабов своей воли? Откровенно говоря, я больше не намерен стоять в стороне и наблюдать, как у меня отбирают то, что принадлежит по праву! Старый мессер Якопо покачал головой. Его племянник всегда был большим смутьяном. Но теперь, пожалуй, оказался прав. Лоренцо действительно повел себя постыдным образом, протолкнув закон с одной лишь целью – навредить Пацци. Такие действия, разумеется, лишены достоинства и благородства. – Франческо, – ответил он, – слова твои справедливы, спорить тут не о чем. Но убийство обоих братьев – затея слишком рискованная. Нет ли другого способа решить вопрос? К тому же не забывай: твой брат Гульельмо женат на Бьянке де Медичи, так что в каком-то смысле мы даже родня. Понимаешь? Не стоит ли подумать над тем, чтобы добиться их изгнания… – Прежде я бы с вами согласился. Более того, сам был одним из тех, кто всеми силами стремился избежать крайних мер – скажем так. Ваш племянник может это подтвердить. Но сегодня… после всего, что произошло… не думаю, что изгнание – верное решение. – Голос Джироламо Риарио бил по ушам мессера Якопо, словно плеть. – Флоренция уже однажды пошла по такому пути, и все мы прекрасно помним, чем это закончилось. Сегодня Лоренцо де Медичи творит в городе все, что ему заблагорассудится. Он искусный политик – и доказал это, лишив вас должностей и влияния, мало того, втерся в доверие к горожанам и простолюдинам, устраивая для них массовые празднества. На его стороне несколько благородных семей. Но это не меняет сути: нравственные устои подорваны. В его греховности нисколько не сомневается мой дядя, папа римский, и отлучение от церкви – вопрос лишь времени. Мы наслышаны о супружеских изменах Великолепного, о его порочной, безудержной страсти к Лукреции Донати, о дружбе с художником Леонардо да Винчи, которого подозревают в содомии, о его покровительстве развратному искусству Сандро Боттичелли. Так будем и дальше терпеть? Ждать, когда Флоренция окончательно превратится в рассадник разврата и беззакония? Пока не станет слишком поздно? Якопо де Пацци нахмурился: – Все верно, спору нет. И конечно, многое для Флоренции можно было бы сделать… если бы Медичи не стояли у нас на пути. – Вы разве забыли, что он сотворил с Прато? С Вольтеррой?! При его попустительстве Федерико да Монтефельтро истребил безоружных горожан. Жители обреченного на страдания города и поныне проливают слезы, вспоминая те дни, наполненные кровью и насилием. И вы всё еще раздумываете, следует ли устранять этого злодея? Скажу прямо: Лоренцо и его брат Джулиано – проклятие Флоренции! Чем скорее мы избавимся от них, тем лучше будет для всех. – Франческо Сальвиати вложил в слова столько пыла, что мессер Якопо, сломленный его напором, решился наконец поддержать позорный замысел. Старейшина дома Пацци искоса взглянул на архиепископа Пизы. В его последних словах он уловил ту самую зацепку, которую искал. Все верно: помимо политических интриг, направленных на удержание власти, помимо сомнительных и безнравственных поступков, помимо показной, раздражающей всех роскоши, более всего его поразила жестокость, с которой – при попустительстве Лоренцо – были раздавлены города, подвластные Флоренции. Своими речами Франческо Сальвиати сумел привести веский, пожалуй, единственный по-настоящему справедливый довод в пользу готовящегося заговора. Якопо де Пацци уступил. – Хорошо, – произнес он, – причин для того, что мы намерены совершить, немало, но эта – самая веская, ибо события тех дней, ужасные и постыдные, легли позором на наш город, лишив его достоинства. Отсюда вопрос: план уже готов? Джироламо Риарио заулыбался. Охваченный волнением, он крепко сжал руку своему юному протеже, Людовико, также присутствовавшему при разговоре. Старый Якопо только что благословил их, а значит, заговор получил реальные шансы на успех. Ведь этот человек пользовался во Флоренции непререкаемым авторитетом и мог склонить на свою сторону влиятельные круги знати. – В самом деле, – вмешался Риарио. – У нас есть выверенная стратегия. Франческо, не хочешь ли изложить ее сам? Племянник не заставил себя просить дважды. – Итак, мой дорогой дядя, прежде всего – имена. Джован Баттиста да Монтесекко, один из капитанов папских войск, поведет отряд к воротам Флоренции. Также будут задействованы Стефано да Баньони, Бернардо Бандини, Якопо Браччолини и Антонио Маффеи. Последний – священник из Вольтерры, жаждущий отомстить за свой город. План предельно прост. Архиепископ Франческо Сальвиати прибудет во Флоренцию из Пизы в сопровождении Монтесекко, капитана понтифика, а с ним – молодой кардинал Рафаэлло Риарио, еще один любимый племянник папы Сикста Четвертого. Они явятся к вам, достопочтенный дядя, с визитом. Чтобы усыпить бдительность Медичи, объявим, что кардинал прибыл из Рима во Флоренцию для завершения своих научных изысканий и задержится здесь в силу необходимости. Более того, вы предоставите ему ночлег на вилле Монтуги, за городом. Насколько я знаю Лоренцо и Джулиано – узнав об этом, они немедленно пригласят кардинала к себе, как того требуют приличия. Тогда и представится удобный случай. – Разумеется, – добавил Джироламо, – мой кузен Рафаэлло Риарио не будет посвящен в замысел, и его речи прозвучат убедительно в силу неподдельной искренности. Когда Лоренцо пригласит моего юного кузена на одну из своих вилл, чтобы отпраздновать приезд, архиепископ с капитаном прибудут в сопровождении небольшого вооруженного отряда и во время пиршества нанесут удар и по Лоренцо, и по Джулиано. Вы же не станете оспаривать, мессер Якопо, что устранить придется обоих братьев. Якопо кивнул. По крайней мере с этим он был согласен: если уж идти на крайние меры, никто из Медичи не должен уцелеть. Однако предложенный план все еще вызывал у него некоторые сомнения. – Вы уверены в преданности людей, вовлеченных в дело? Недопустимо, чтобы кто-то струсил и отступил в последний момент. – Все они заслуживают доверия и тщательно отобраны, – заверил Джироламо Риарио. – А вы, господин, – уточнил мессер Якопо, – сами-то в деле? – Безусловно, мне бы очень хотелось присутствовать, – синьор Имолы ухмыльнулся, – но, боюсь, придется отказаться. – Вот как! – Но не беспокойтесь, мессер Пацци, вместо меня выступит этот благородный юноша, мой протеже, сын синьоры Норчи – мессер Людовико Риччи. Предвидя возможные возражения дяди, Франческо поспешил вмешаться: – Я видел его в деле, дорогой дядя, и могу вас заверить: этот молодой человек обладает множеством достоинств – он не только чрезвычайно умен, но и умеет действовать в самый нужный момент. – Да что ты говоришь? – воскликнул мессер Якопо, явно показывая, что ни одному слову племянника не верит. – Будем на это надеяться, мальчик мой, но пока я вижу только юношу с хитрым лицом. В этом нет твоей вины, сынок, – обратился он к Людовико, смягчив тон, – хочу лишь заметить, что мы – разношерстная и жалкая компания, а тот, кто должен возглавить предприятие, первым из него выходит. – Ничего подобного, – отрезал Джироламо, начиная терять терпение, – но я не могу вот так предстать перед Медичи. Мой дядя – папа римский, и мое присутствие выглядело бы подозрительно, особенно с тех пор, как я стал синьором Имолы вопреки их воле. В общем, это принесет делу больше вреда, чем пользы. Но повторяю, что возлагаю эту почетную миссию на того, кто мне особенно дорог, – на Людовико, который станет моим полномочным представителем. – Да будет так, – уступил мессер Якопо, – похоже, вы тщательно продумали план. И решения свои смогли… обосновать. В любом случае действовать следует умело и осторожно, храня до последнего тайну, ведь в нашем городе секреты быстро раскрываются. А мы не можем позволить себе рисковать. Теперь прошу меня простить: я вынужден распустить собрание – нам лучше не оставаться тут вместе, чтобы не навлечь подозрения. – То есть вы указываете нам на дверь? – холодно переспросил Джироламо. – Именно, – подтвердил мессер Якопо, которому синьор Имолы был совсем не по душе, как, впрочем, и вся компания. Гости не стали возражать и поспешили откланяться. 40. Крестьянка Леонардо шел по Понте Веккьо, вдыхая холодный воздух, насыщенный густыми запахами. Над прилавками мясников, залитыми кровью, стоял тяжелый дух освежеванных туш. Снежные корки, перепачканные кровью и внутренностями, медленно таяли под ногами, превращаясь в темные ручейки, что стекали в Арно. Лавки нависали прямо над рекой. Чуть дальше пестрели ряды с овощами, источавшими более приятные ароматы, сладкие и острые: белоснежные головки цветной капусты, темно-бордовая свекла, душистый фенхель. Торговцы во весь голос расхваливали свой товар, и Леонардо с удовольствием наблюдал за разноцветной толпой, вихрем красок и звуков наполнявшей это место жизнью. После оправдания по обвинению в содомии он вернулся в мастерскую Андреа дель Верроккьо, который, радуясь благополучному исходу дела, встретил его с широкой улыбкой. Леонардо осознавал, что обязан Лукреции: если бы не она, его, скорее всего, постигла бы участь осужденного. Великодушный поступок этой женщины искренне тронул его, хотя он и понимал, что за ним скрывалось желание задеть Лоренцо. И, судя по слухам, Лукреция добилась своего. Что до самого Леонардо, он предпочел не раскрывать рта, поскольку хорошо усвоил, что лучший выход в подобных случаях – не привлекать к себе внимания. Так и поступил. В итоге ему пришлось отложить занятия по изучению человеческого тела и полностью отдаться живописи. Однако быстрых результатов это не принесло: несовершенство мазка и невозможность углубленного изучения анатомии вызывали и разочарование, и досаду. Тем не менее Леонардо сумел превратить необходимость в добродетель. Удвоенные старания и рвение к работе не остались незамеченными: Андреа поручил ему вместе с Лоренцо ди Креди – учеником той же мастерской и товарищем Леонардо – завершить алтарную картину, предназначенную для собора в Пистойе. Леонардо с особым усердием работал над изображением лика Девы Марии, благословленной архангелом Гавриилом; святая кротко склонила голову в знак смирения, скрестив руки на груди. Оставалось только передать грацию и очарование покорности, не потеряв при этом величия жеста. Под шутки Лоренцо ди Креди Леонардо все утро ломал голову, подбирая нужный ракурс. Поэтому и решил выйти на улицу. Во время прогулок по Понте-Веккьо ему в голову часто приходили удачные идеи. Леонардо искренне полагал, что вдохновение следует искать в самой жизни. Погруженный в свои мысли, он вдруг заметил в толпе возле овощных рядов яркий отблеск. На мгновение солнце озарило чьи-то волосы цвета червонного золота. Приглядевшись, Леонардо различил девушку с красивыми плечами; она несла пустую корзину. Вероятно, крестьянка, пришедшая на рынок продать свой товар – каштаны или что-то такое же некрупное. Наблюдая за тем, как она пробирается сквозь людской поток на мосту, и стараясь не выдать своего интереса, Леонардо приблизился, чтобы получше рассмотреть ее лицо. Оно сияло такой первозданной чистотой, что ему не верилось: неужели существует еще нечто подобное. Леонардо поспешно зарисовал то, что успел уловить, чувствуя себя немного вором эмоций: столько очарования было в этом невинном, открытом лице, ясных глазах, наполненных невероятной искренностью. Из-за холода белоснежная кожа девушки покрылась легким румянцем. Когда она повернулась в три четверти, рука Леонардо задвигалась с невероятной скоростью – он знал, что больше не представится возможности запечатлеть это совершенство. Полуприкрытые глаза, мягкие длинные ресницы, пряди волос, спадавшие вперед, не закрывая лица, – все в девушке казалось воплощением нежности и женственности. Клариче краем глаза заметила склонившегося над рисунком художника и невольно залюбовалась. Говорили, что Леонардо полностью поглощен искусством и своими творческими поисками, что реальный мир чужд ему. И теперь, глядя на него, Клариче убедилась: так и есть. Он был так сосредоточен на образе прекрасной девушки, стараясь перенести на бумагу ее простые, но дивные черты, что чудом не споткнулся и не опрокинул прилавок с фруктами. Зарисовка, судя по всему, выходила чудесной – сомневаться не приходилось. Поначалу, заподозрив неладное, Клариче насторожилась и уже готова была предупредить очаровательную крестьянку, но быстро поняла, что у чудаковатого художника с длинными светлыми волосами нет дурных намерений. Потом она вспомнила, что именно ему Лоренцо заказал портрет Лукреции Донати, и настроение пропало – на мгновение. Клариче не хотелось портить редкие минуты счастья, перепавшего ей, благодаря этим двоим: ничего не подозревающей модели и следящему за ней художнику, который, в свою очередь, не догадывался, что за ним тоже наблюдают. Она внезапно почувствовала себя живой и впервые за долгое время развеселилась. Хотя в происходящем было что-то необъяснимое и запретное. Но в жизни Клариче было так мало радости, что даже такие короткие эпизоды казались ей ценными, неповторимыми. Вдали от дворца Медичи, среди прилавков Понте-Веккьо, она нашла немного отдохновения. Ее заворожили яркие цвета, крики и беготня людей – вся энергия этого места, готовая, словно сжатая пружина, в любой момент вырваться наружу. Наблюдать, оставаясь незамеченной, за тем, как художник, сумев уловить в рыночной суматохе красоту простой девушки, запечатлевает ее, было интересно. Сколько поэзии и очарования в этом эпизоде жизни! Клариче захотелось сохранить его в памяти, как одну из тех прекрасных вещиц, с которыми она никогда не расставалась. Лицо ее озаряла улыбка. Осторожно обойдя Леонардо, она направилась домой. Апрель 1478 41. В ожидании Якопо де Пацци опасался, что опять все пойдет наперекосяк: повторится то, что произошло накануне. Недоброе предчувствие угнетало. На Пасхальной мессе до сих пор не появился Джулиано де Медичи – одна из ключевых фигур их замысла. Собор Санта-Мария дель Фьоре был переполнен верующими. Знать, зажиточные горожане и простолюдины – заняли все скамьи, от первых до последних рядов. Густой аромат ладана, благоухание цветочных венков, сияние нарядов дам и господ из самых могущественных семей Флоренции – все было на своих местах, как подобает в великий праздник. И даже ни о чем не подозревающий молодой кардинал Рафаэлло Риарио уже находился у главного алтаря, готовясь совершить обряд. Не хватало только Джулиано. Накануне, на приеме, устроенном Лоренцо во Фьезоле в честь молодого кардинала Риарио, он тоже отсутствовал. Прислал слугу сообщить, что нездоров. И это, конечно, возымело последствия – смешало все карты. Якопо и Франческо – дяде и племяннику – пришлось срочно искать решение. В отличие от Джироламо Риарио, удобно устроившегося в тепле и безопасности за стенами своего замка в Имоле. К счастью, подопечный Риарио – дьявольски изобретательный Людовико Риччи – проявил завидное хладнокровие. Когда заговорщики уже отчаялись осуществить свой план мести, придумал ловкий ход: предложить молодому кардиналу пригласить Лоренцо сопровождать его на торжественную мессу в пасхальное воскресенье. Ту, которую он сам должен был совершить в Санта-Мария дель Фьоре. Это был по-настоящему гениальный ход. Таким образом, Пацци с сообщниками могли устранить обоих братьев прямо во время богослужения. Но тут Джован Баттиста да Монтесекко, капитан папских войск, которому поручили убийство Лоренцо, отказался участвовать в заговоре, заявив, что никогда не согласится на кровопролитие в доме Божьем. На самом деле Якопо догадывался, что капитан армии понтифика давно планировал покинуть ряды заговорщиков, и вот подвернулась такая удобная отговорка. Однако Пацци не собирались отступать и отказываться от идеи нанять убийцу, готового устранить Лоренцо. В лихорадочной спешке его Франческо поменял игроков. Посоветовавшись с Франческо Сальвиати, он выбрал двух священников: Стефано да Баньони и Антонио Маффеи, уже входившего в число заговорщиков. Именно им предстояло перерезать горло Лоренцо. Поэтому в то утро в соборе находились сам Франческо, Бернардо Бандини, Людовико Риччи и оба упомянутых священника. Франческо Сальвиати вместе с кардиналом Рафаэлло Риарио встретил Лоренцо на площади перед собором и, пожелав ему светлой Пасхи, отметил про себя отсутствие Джулиано. Когда они вошли в церковь, тревога стала нарастать. Опасения, что младший Медичи не появится и на праздничной мессе, оправдывались. Тогда Франческо – племянник Якопо – вместе с Бернардо Бандини поднялись со скамьи и направились к выходу, решив лично посетить палаццо Медичи и попытаться убедить Джулиано присоединиться к богослужению. Якопо де Пацци прошиб холодный пот. Мысли его устремились к ожидающему сигнала Никколо да Толентино, чье двухтысячное войско разместилось в тайно разбитом подле стен Флоренции лагере, – его люди должны ворваться в город и захватить палаццо делла Синьория под крики «Народ и свобода!». Тем временем Франческо Сальвиати следовало завладеть дворцом изнутри, обезвредив стражу и гонфалоньера справедливости. И хотя в последнюю минуту удалось выработать новый план, патриарх второго по могуществу семейства Флоренции все еще пребывал в тревожном состоянии. Утро выдалось зловещим. Время шло, а Джулиано все не появлялся. Чтобы не выдать себя, Якопо пытался сохранять спокойствие. Следовало вести себя как полагалось в таких случаях – улыбаться племянникам, пожимать протянутые руки. Но тревога не отпускала. Осознание, что все идет наперекосяк, лишало уверенности. Нервы были на пределе: друзья и знакомые, несомненно, скоро заметят, что он что-то замышляет. Какая же с его стороны глупость согласиться участвовать в этой плохо организованной, безумной затее! Впрочем, чего еще ждать от Пацци – сумасшедших, как подсказывала фамилия. Погруженный в водоворот мыслей, Якопо ощутил, как предательски дрожит его правая рука. Крепко сжал запястье левой, надеясь, что никто не заметил. Кольца на его пальцах сверкали, отбрасывая блики, – и, казалось, подсвечивали и раскрывали весь тот ужас, что гнездился внутри, словно в этих драгоценных камнях скрывалась зловещая сущность дьявола, жаждущего разоблачить банкира-заговорщика перед всеми. В попытке избавиться от навязчивого бреда, Якопо потряс головой. Но демонические голоса по-прежнему наполняли сознание жуткими, несвязными звуками. Он хотел даже заткнуть уши, но сообразил: бесполезно, ведь это лишь плод его больного воображения. С единственным желанием – чтобы весь этот кошмар как можно скорее закончился – Якопо устремил взгляд к алтарю. Уверял себя, что Франческо и Бернардо справятся с задачей и вскоре приведут Джулиано де Медичи в церковь, но, как ни старался, получалось плохо. Надеялся, что предчувствия его обманут. И, в конце концов, все пойдет по плану. Франческо де Пацци и Бернардо Бандини шли быстрым шагом, почти бегом, в сторону палаццо Медичи на Виа Ларга. Причина, по которой Джулиано не появился в церкви тем утром, оставалась загадкой. Но, невзирая на причины, Франческо во что бы то ни стало должен убедить его прийти в собор. Учитывая недавние события, задача не из легких. У Джулиано нет ни малейших оснований доверять ему. – Поговори с ним ты, – бросил Франческо спутнику, – мне он не поверит. – И что я ему скажу? – Голос Бернардо выдавал беспокойство, которое он с трудом скрывал. – Что Лоренцо зовет, что нужен ему, да что угодно! – А мне, думаешь, он поверит? – Придется поверить. – Во взгляде Франческо вспыхнула злоба, от которой Бернардо пробила дрожь. – Не уверен, что смогу… – произнес он прерывистым голосом, едва переводя дыхание после бешеной гонки. Франческо, шедший впереди, резко остановился, схватил спутника за грудки и прижал к стене дома. – Послушай: понятия не имею, как это сделать, мне все равно, но ты должен добиться цели, иначе перережу тебе глотку. Я выразился ясно? – Глаза Франческо вылезли из орбит, он не говорил, а извергал слова, и белая слюна забрызгала черную бороду. Бернардо почувствовал, как страх сковал горло; он с трудом сглотнул и кивнул. – Ладно, – прохрипел слабым голосом. – Справлюсь. – Это именно то, что я хотел услышать, – подвел черту Франческо. И расхохотался – да так, что у Бернардо по спине пробежал холодок. Затем отпустил его и похлопал по плечу. Они продолжили путь к Виа Ларга. Когда подошли к палаццо Медичи, Франческо пропустил Бернардо вперед, а сам остался стоять неподалеку. Постучали и дождались, пока слуга откроет им дверь. – Это Бернардо Бандини. Я пришел за Джулиано де Медичи: его брат Лоренцо просил передать, чтобы он немедленно явился в Дуомо на торжественную пасхальную мессу. Ему не подобает пропускать праздничное богослужение. Передадите ему сообщение? – Разумеется, мой господин, – ответил слуга. – Если хотите, можете пройти… – Подождем внизу! – перебил его Франческо. – Как вам угодно. – Слуга пошел к лестнице и поднялся на второй этаж. Бернардо и Франческо остались ждать посреди двора. 42. Лаура Риччи Пропустить такое событие она не могла. Точно не сегодня. Лаура предвкушала час расплаты – долгожданный, выстраданный годами. Она так долго вынашивала свою месть, что едва помнила, когда та зародилась. Мысли унесли Лауру в прошлое, к тем годам, когда Ринальдо дельи Альбицци взял ее под свое покровительство, защищал, обеспечивал всем необходимым – открыл ей мир, который поначалу казался восхитительным, но вскоре окрасился в мрачные тона обиды, злобы, разбитой любви. И теперь? Медичи должны пасть. Прямо в Санта-Мария дель Фьоре. Гениальный план: изысканный и коварный. Особенно восхищало то, что кровь прольется под самым куполом Филиппо Брунеллески – творением, которого так страстно желал Козимо де Медичи, дед Лоренцо и Джулиано. Лаура пестовала свою ненависть, проявляя в каком-то смысле чудеса терпения, но уже в это воскресенье годы томительного ожидания должны наконец увенчаться справедливым возмездием. Отмщение – за себя, за Райнхардта Шварца, за их погубленную любовь. Справедливость должна восторжествовать. Лаура радостно посмотрела в прекрасное лицо своего сына, и сердце ее наполнялось гордостью. Прямо перед ней, через три ряда, сидел Лоренцо де Медичи. Джулиано пока не видно. Но Лаура не сомневалась: он обязательно придет. Ее забавляло, что Лоренцо даже не подозревает, кто она такая. Ни с чем не сравнимое удовольствие доставляла сама мысль – увидеть, как потомки ее заклятых врагов гибнут прямо у нее на глазах, так и не узнав о той роли, которую она сыграла в их судьбе. Козимо и его брат Лоренцо наверняка перевернутся в гробах. Но участь их внуков уже решена. Франческо де Пацци и Бернардо Бандини должны добиться своего. И чем скорее, тем лучше. Месса уже началась, и, если так пойдет дальше, она, пожалуй, завершится без них. Момент, выбранный для начала кровавой расправы, приходился на «Ite missa est» – «Идите, месса окончена», так что времени еще предостаточно, успокаивала себя Лаура. Она нашла руку Людовико и крепко ее сжала. Он посмотрел на мать, и лицо его озарилось улыбкой. Такое почитание доставляло Лауре неописуемую радость. После долгих лет страданий она находила утешение в преданности и безграничной любви Людовико. Ради того, чтобы иметь такого сына, стоило выносить лишения и боль, унижения и насилие. Их соединяло глубокое, негласное чувство, подобное тому, что Лаура когда-то питала к Шварцу. Людовико приложился губами к ее руке, словно к реликвии. Лаура вздрогнула. Ей захотелось прикоснуться к его губам прямо сейчас. Одна только мысль об этом приводила ее в экстаз. Лаура часто позволяла себе непристойное поведение – по отношению к Людовико – и охотно воплощала желания при удобной возможности. А он, в свою очередь, потакал ее прихотям. Покорный любовник, не лишенный пыла, но главное – готовый удовлетворить любые просьбы, даже самые дикие и безумные. Улыбка скользнула по лицу Лауры. Смех, готовый вырваться наружу, удалось сдержать. Она испытывала небывалый подъем. Пребывание в церкви доставляло ей странное, но приятное чувство. Место, которое все почитали храмом, святыней, домом Божьим, не значило для нее ровным счетом ничего. Почему это высшее существо, которому все так горячо молились и поклонялись, ни разу не позаботилось о ней и даже пальцем не пошевелило, чтобы предотвратить роковые события? Зачем же теперь терзаться и переживать о том, что оно ее осудит? Всё потом. Позже, повторяла она про себя, отпразднуем триумф как следует. А пока нужно быть начеку. В боевой готовности. Людовико должен помочь Франческо и Бернардо устранить Лоренцо. Под синей бархатной накидкой скрыт кинжал – он пойдет в дело. Сомневаться не приходится: жажда кровавой расправы, которую питает Людовико, не меньше, а пожалуй, даже сильнее ее собственной. Ведь он ее сын. Джулиано спустился по крутой мраморной лестнице, ведущей во двор. Сверху взглянул на Франческо де Пацци и Бернардо Бандини, ожидавших его у подножия. Младший Медичи надел светло-голубой дублет, отказавшись от привычного кожаного панциря. Последние дни он чувствовал себя неважно: во время недавней охоты повредил ногу и бок – раны были неопасные, но ношение жестких доспехов доставляло мучения. Достигнув нижней ступени, Джулиано сдержанно приветствовал обоих. Франческо де Пацци не вызывал доверия, но присутствие Бернардо Бандини успокаивало. Другом его, конечно, не назовешь, он был скорее хорошим знакомым, к которому Джулиано относился с уважением. Первым заговорил Бандини. – Мой дорогой Джулиано, прошу простить за беспокойство, но мы пришли по поручению вашего брата Лоренцо. В Санта-Мария дель Фьоре проходит торжественная пасхальная месса, честь служить ее выпала молодому кардиналу Рафаэлло Риарио, столь уважаемому нами. Он впервые совершает обряд. Лоренцо просит вас поторопиться: дожидаясь вас, он пытался задержать начало службы, но потом позволил кардиналу начать. – Почему он сам не пришел? – Не мог себе позволить отсутствие, разумеется. Кто-то должен был остаться с молодым кардиналом, – быстро сообразил Бернардо Бандини. После первых минут замешательства он сумел подобрать нужные слова и, хотя не славился красноречием, говорил вполне убедительно, чтобы расположить к себе Джулиано. Франческо время от времени молча кивал. При этом выглядел спокойным. – Ваше отсутствие очень расстроит Рафаэлло Риарио. Он так надеялся увидеть вас на службе, – продолжил Бернардо. Джулиано решил уступить просьбам посланника, проявившего искреннее участие. Слова Бандини звучали правдиво: Лоренцо действительно ценил молодого кардинала. Да и ему самому не подобало отсутствовать на торжественной пасхальной мессе. – Не волнуйтесь, друг мой, я практически готов, – дал согласие Джулиано. – Увы, после глупого падения с лошади быстро передвигаться не могу, но постараюсь поспевать за вами и побыстрее добраться до собора. Так они тронулись в путь. Пересекли двор, оставив позади величественные арки и стройные колонны, обрамлявшие его со всех сторон. «Давид» Донателло, застывший в дерзкой позе с двусмысленным выражением, казалось, взглянул с изумлением на пеструю компанию. Они вышли на улицу. Бернардо шел рядом с Джулиано, Франческо – на несколько шагов впереди. В какой-то момент младший Медичи споткнулся, едва не потеряв равновесие. Бандини быстро подхватил его. – Держитесь, друг мой, – произнес ободряюще, – вы же не собираетесь пропустить столь важное событие! – И слегка приобнял, чтобы убедиться, что под одеждой нет доспехов или оружия. Джулиано тронул этот жест. По наивности он воспринял его как знак искренней заботы. Что до участия Франческо де Пацци, тут особо говорить было не о чем: тот всегда держался на расстоянии, и Джулиано не проявлял интереса ни к его делам, ни к здоровью. Правда, в отличие от Лоренцо, он не испытывал и неприязни к племяннику старого Якопо. Политика занимала Джулиано куда меньше, чем искусство, литература и общество прекрасных дам. И хотя Лоренцо инициировал принятие закона, помешавшего Джованни, брату Франческо, унаследовать внушительное состояние супруги, Беатриче Борромео, Джулиано не считал, что это имеет к нему прямое отношение и может вызвать враждебность со стороны Пацци. 43. Антонио Маффеи Как только в соборе появился брат, Лоренцо успокоился. Было бы жаль не увидеться на пасхальной мессе. К тому же молодой кардинал казался человеком приятным, а отсутствие Джулиано на вчерашнем празднике вызвало общее сожаление. Лоренцо знал о падении с лошади и небольшой травме брата, но в последние дни его не покидало ощущение, что младшего Медичи гнетет что-то еще. Вмешиваться не хотел, полагая, что речь идет о делах сердечных, а в таких вопросах считал себя наименее подходящим советчиком. В толпе Лоренцо заметил Лукрецию: задержал на ней взгляд, – но едва их глаза встретились, как она тут же отвернулась. Неужели все еще сердится? Джулиано остался у задних рядов и занял место неподалеку от Джентиле де Бекки. Начался обряд причастия – верующие принимали Тело Христово. Лоренцо на мгновение отвлекся от службы и позволил себе осмотреть храм. Всякий раз, оказываясь под сводами Санта-Мария дель Фьоре, он чувствовал необходимость напитаться его неповторимой красотой. Безобидное удовольствие, которое иногда себе позволял, – вот и сегодня не мог от него отказаться. Переступая порог собора, он замирал в восхищении от масштабности и необычности конструкции – высокие колонны и широкие пролеты, пространство в форме креста. Создавая это уникальное сооружение, архитекторы будто стремились соединить небо с землей. Полихромные витражи, выполненные в основном Донателло и Лоренцо Гиберти, горели яркими цветами в лучах проникающего внутрь солнца. Плененный рукотворной красотой и чудом, Лоренцо вздохнул. Мысленно вернулся к событиям часами раньше. Выходя утром из дома, он попытался взять Клариче за руку, но жена уклонилась. Как часто это повторялось в последнее время – даже на публике! И все это видели. Но с другой стороны, разве он вправе ее упрекать? Сам пренебрегал супружеским долгом бог знает сколько времени, и обида Клариче взяла верх над общественными условностями. Винить ее не стоило. Лоренцо хотел бы исправить ситуацию, но не имел ни малейшего представления, как это сделать, – особенно учитывая, что позади него сидела женщина, которую он действительно любил. Но и та, вероятно, теперь его ненавидит. Если бы суметь отмотать жизнь назад, выстроить эти десять лет иначе и снова оказаться здесь, в пасхальное утро, в окружении любимых и близких. Политические интриги, борьба за власть, стремление удержать господство поглотили Лоренцо Великолепного настолько, что он остался один. Больше всего огорчало то, что никто из тех, кто когда-то был рядом, не разделял его переживаний – особенно Лукреция и Леонардо. Вспомнились слова друга-художника, сказанные много лет назад. Да, власть забрала все, что смогла. Оставшись в одиночестве, со временем Лоренцо принял это как цену за право господствовать над Флоренцией. На самом деле выбора не существовало – после смерти отца городские вельможи постановили, что именно ему надлежит нести бремя правления. Пока звучали молитвы и песнопения разносились по огромному пространству храма, Лоренцо вспоминал прошедшие годы, понимая, насколько овладел искусством компромисса и расчета – ведь именно на цифрах и тонкой игре держалось хрупкое равновесие политики. Он посвятил ей себя целиком и полностью. А ведь хотел совершенно иного. Но теперь уже поздно. Чувствовал себя проклятым. Вот стоит здесь, в это пасхальное воскресенье: неверный муж, отвергнутый любовник, ненадежный друг. Без возможности изменить содеянное. Оставалась надежда: если Бог действительно существует, то смилуется над ним. Стараясь остаться незамеченным, Антонио Маффеи пробрался сквозь толпу и подошел вплотную к скамье Великолепного. Лоренцо находился в окружении приближенных и охранников, которые, заметив вблизи незнакомца, наверняка преградили бы путь к господину. Сан священника мог сыграть ему на руку. Украдкой бросил взгляд на сообщника по кровавому пасхальному дню – Стефано да Баньони. Они не были знакомы: выбор пал на Баньони в последний момент, когда капитан Джован Баттиста да Монтесекко отступил. Новый напарник не внушал доверия: стеклянный взгляд, влажные ладони. Казалось, на лбу написано: «Убийца». Да еще постоянно подносит руку к бедру, где под рясой спрятан кинжал – им и надлежало поразить Лоренцо. Антонио надеялся, что у напарника хватит хладнокровия, чтобы не наделать глупостей. Сам Маффеи с нетерпением ждал момента, чтобы нанести удар по Великолепному. Слишком долго тянулось это ожидание – прошло уже шесть лет с тех пор, как его любимая Вольтерра превратилась в котлован, вопящий от боли, где безоружные люди пали под копьями солдат Федерико да Монтефельтро. Он до сих пор помнил тот рассвет, окрашенный кровью: заваленные трупами улицы города, головы, насаженные на пики, тела изнасилованных женщин, оставленные среди обломков и мусора. При одной мысли о случившемся внутри все сводило. После тех событий флорентийцы пытались переложить всю вину на капитана наемников, но Маффеи-то прекрасно знал: именно Лоренцо де Медичи отдал приказ уничтожить город. Сделал это намеренно или просто допустил такую возможность – значения не имело. По его мнению, это было одно и то же. Великолепному, если бы тот действительно захотел, ничего не стоило вскочить на коня и отправиться туда, чтобы остановить бойню. Но Медичи этого не сделал. Остался за стенами своего города, совершенно не беспокоясь о том, что происходило в Вольтерре. Ублюдок! И теперь Антонио Маффеи готов поквитаться. Более того – сгорает от нетерпения! Надо действовать, и без промедления. Конечно, нельзя недооценивать ситуацию. Маффеи чувствовал себя в своей стихии. Но дополнительная осторожность не помешает. Нужно нанести мощный и точный удар в шею или подреберье. Если первый удар окажется фатальным, это упростит дело. Напротив, заминка, соскользнувший клинок или промах могут обернуться провалом. Заговорщики рассчитывали на эффект внезапности, но отдавали себе отчет: после первых секунд растерянности сторонники Медичи соберутся и ответят. Если удастся нанести быстрый и смертельный удар – по обоим братьям, – поднимется паника; общее оцепенение и ужас позволят заговорщикам скрыться в толпе. Тем временем Франческо Сальвиати с отрядом направится к палаццо делла Синьория. Наемники, замаскированные под сановников и слуг архиепископа Пизы, в подходящий момент нападут на дворцовую охрану и захватят дворец, свергнув власть Медичи. Им в поддержку через Порта Сан-Галло войдут люди Никколо да Толентино. План казался надежным. Главное – оставаться хладнокровным и беспощадным. Этими качествам Антонио Маффеи обладал в полной мере. Нельзя допустить провала именно в тот день, когда судьба дала ему редкий шанс отомстить за Вольтерру. Ждать осталось недолго. Скоро все закончится. 44. «Идите, месса окончена» Рафаэлло Риарио с благожелательным видом оглядел прихожан. Его взгляд скользнул по толпе верующих и остановился на Лоренцо де Медичи, который все эти дни находился рядом с ним. Кивком выразил свою признательность. Лоренцо ответил легким поклоном. И улыбнулся. В завершение службы Рафаэлло произнес слова благословения. Лоренцо уже собрался подойти к брату, как тот ощутил острую боль: грудь прошил холод. Не успев опомниться, Джулиано очутился на коленях. Дублет пропитался алым. Перед ним стоял Бернардо Бандини, сжимая кинжал, с которого капала кровь. Тут же последовавший удар в спину повалил Джулиано на мраморные плиты собора. Это Франческо де Пацци сбил его с ног, оседлал и с диким ревом принялся наносить удары ножом. Один. Два. Три. Четыре. При каждом ударе взмывали алые струи, под грудью Джулиано расползалось темное озеро. Младший Медичи лежал, не в силах пошевелиться. Он захлебывался собственной кровью. Красные пузыри раздувались и лопались во рту, изуродованное, грязное лицо напоминало морду собаки, растерзанной волками. Франческо де Пацци походил на обезумевшего зверя. С неукротимой яростью он снова и снова вонзал клинок в изуродованное тело Джулиано. При очередном ударе кинжал вдруг соскользнул, сменил траекторию и вонзился ему в бедро. Острие прорвало чулок и рассекло плоть. Кровь палача смешалась с кровью жертвы. От неожиданной резкой боли Франческо взвыл. Верующие, заполнившие нефы, истошно завопили. Джулиано стонал – его голос уже не походил на человеческий. – Сжальтесь! – выкрикнул кто-то из толпы. Женщина, только что поднявшаяся с колен, потеряла сознание и упала на скамью. Крики вновь поднялись и гулким эхом разнеслись по собору. Лоренцо едва успел подняться со скамьи, как за спиной послышались чьи-то сдавленные крики. Он обернулся – и в то же мгновение чем-то полоснуло по горлу. Рука автоматически коснулась шеи. Взглянул на ладонь – вся в крови. Тем временем прямо перед ним в центре нефа Франческо де Пацци обрушивал удар за ударом на бездыханное тело брата. – Джулиано! – закричал Лоренцо изо всех сил. – Джулиано! Но брат уже не мог ответить. Франческо де Пацци поднял взгляд. Его губы растянулись в ухмылке. Белые зубы сверкали на лице, заляпанном кровью. В ту же секунду еще один клинок просвистел в воздухе. Лоренцо чудом увернулся, отскочил в сторону и споткнулся о мраморные плиты, ударившись плечом о камень. Выдернул кинжал, что носил с собой, выкрикнув: – Бекки! Попытался подняться на скользком полу, ухватился за скамью и встал на колени. Второй клинок пронесся мимо и вонзился в деревянную спинку скамьи, обнажив белую мякоть. Щепки разлетелись в разные стороны. Лоренцо поднял взгляд: перед ним стоял неизвестный мужчина в рясе священника с глазами, налитыми кровью. – Сдохни, ублюдок! – заорал незнакомец, замахиваясь кинжалом. Лоренцо успел пригнуться – лезвие со свистом рассекло воздух прямо над его головой. Затем резко бросился вперед и навалился всем телом на нападавшего. Послышался сухой хруст костей: священник врезался в скамью, оружие выпало из его рук и с лязгом покатилось по мраморному полу. – Лоренцо! Лоренцо! – Джентиле де Бекки несся на помощь с кинжалом в руке. За ним спешили двое стражников с обнаженными, уже окровавленными мечами. – В ризницу! В ризницу! – скомандовал он. – Джулиано! Где Джулиано?! – сокрушенно повторял Лоренцо. Поднял голову и увидел Лукрецию – ее широко раскрытые от ужаса глаза и рот в безмолвном крике. Она держалась за скамью, чтобы не упасть. Заметив краем глаза, как Бернардо Бандини подкрадывается к ней и замахивается ножом, Лоренцо тут же кинулся на помощь. Тот целился прямо в горло. Но Лоренцо оказался быстрее: едва ли не в последний момент успел парировать удар. Однако Бандини замахнулся с такой силой, что лезвие, хоть и ушло с намеченной траектории, все же рассекло рукав дублета, оставив глубокий порез на руке Лоренцо. – Лукреция! Лукреция! В ризницу, быстро! Они нас тут всех перебьют! – Лоренцо! – закричала она. – Ты ранен! – Беги! – коротко бросил он. Подбежавший вовремя Джентиле де Бекки схватил перепуганную Донати за руку и потащил в ризницу. Под прикрытием стражников Лоренцо стал пятиться туда же. Верный соратник Франческо Нори сопровождал отступление, но был атакован. Молодой черноволосый мужчина в красном жилете подскочил к нему и нанес удар прямо в грудь: кинжал прошел насквозь. Взбешенные стражники кинулись на нападавшего, пронзая его с двух сторон – оба клинка пробили плоть. Увернуться от перекрестного удара было невозможно. Убийца повалился на мраморные плиты, под ним растеклась лужа крови. Тем временем Лоренцо с Лукрецией, Бекки, Браччо Мартелли и несколько верных сторонников Медичи успели добраться до ризницы и захлопнуть за собой дверь. – Джулиано! – срывающимся голосом звал Великолепный. – Джулиано!.. Лукреция, вся в слезах, обняла его – и тут заметила рану на руке. – Срочно перевяжите! – скомандовала она. – Иначе он истечет кровью! Браччо Мартелли с двумя товарищами спешно баррикадировали дверь, заваливая ее всем, что попадалось под руку: сундуками, шкафами, столами, стульями. Не теряя хладнокровия, Джентиле де Бекки резким движением разорвал рукав своего камзола. – Вот, используйте как повязку. Но сначала промойте рану. Лукреция схватила со стола колбу с водой. Открыв сундук, набитый облачениями из тонкого льна, достала вышитую золотом епитрахиль. Намочив ткань, осторожно смыла кровь с ран Лоренцо на руке и шее – к счастью, порезы оказались неглубокими. Туго обмотала руку Великолепного белой тканью и завязала узел. Повязка вышла грубой, но на время могла остановить кровь. Лоренцо сидел, привалившись к холодной стене, и едва шевелил губами: – Джулиано… Джулиано… 45. Дворец синьории Верхом на тощем скакуне, с безумным взглядом, растрепанными от ветра волосами, лицом, искаженным гневом, и голосом, охрипшим от криков «Народ и свобода!», Франческо Сальвиати походил на заблудшую душу. В таком состоянии – разъедаемый ненавистью и страхом – он казался одним из четырех всадников Апокалипсиса. Лишь немногие откликнулись на его клич по дороге, но, по крайней мере, ему удалось добраться целым и невредимым до ворот палаццо Веккьо вместе с горсткой наемников из Перуджи. Оставив лошадей на площади и пройдя аренгарио [65] , воины проникли во дворец. Нескольким из них Сальвиати приказал охранять вход, а сам направился к гонфалоньеру справедливости, намереваясь занять верхние этажи. Взбежав по лестнице, словно сам дьявол гнался за ним, Сальвиати заметил, что большинство наемников осталось внизу. Из тридцати воинов лишь четверо последовали за ним, – видно, приказ прозвучал недостаточно четко. Не задумываясь над причинами, он двинулся наверх. Добравшись до второго этажа, спросил у стражника с длинными светлыми волосами и орлиным носом, можно ли поговорить с гонфалоньером справедливости. – Мессер Петруччи обедает, – ответил тот. В его насмешливых серых глазах плясали огоньки. Осведомился: – Тем не менее как мне о вас доложить? – Франческо Сальвиати, архиепископ Пизы. – Время для аудиенции, надо признать, не самое подходящее. – Дело не терпит отлагательств, – настаивал Сальвиати; в его голосе звучали страх и смятение. – Хорошо, посмотрю, что можно сделать, – недовольно ответил стражник. – А вы пока подождите мессера Петруччи вон там. – Легким кивком он указал архиепископу на небольшую, мягко освещенную уютную комнату. Сальвиати вошел и замер в тревожном ожидании. «Что, черт побери, я ему скажу?» – крутилось в голове. Они рассчитывали захватить дворец одним стремительным броском, но просчитались, недооценив ситуацию. «Пусть каждый выполняет свою задачу», – твердил он себе, пока минуты ожидания съедали последние остатки уверенности. Наконец в комнату вошел гонфалоньер – крупный, широкоплечий мужчина с прямым открытым взглядом. Бывший капитан наемников, ныне верный сторонник Медичи. Сальвиати, стремясь продемонстрировать уверенность, выдал одну из лучших своих улыбок. – Мессер, какая удача, что вы смогли принять меня! Я потревожил вас исключительно для того, чтобы передать важное послание… – Но слова застряли в горле: подчеркнуто любезный тон не возымел действия. Перед ним стоял человек, явно привыкший к другому обращению, и наигранная учтивость Сальвиати произвела противоположный эффект, вызвав раздражение. – В самом деле, ваше превосходительство? И какого же рода это послание? Признаюсь, у меня мало времени: я как раз обедал. Так что переходите сразу к делу. – Дело, дело в том… что я принес послание от святейшего отца. – От папы? – с недоверием переспросил Чезаре Петруччи. – Да, папа Сикст Четвертый… передал, что Флоренция больше не находится под властью Медичи и… – Простите? Франческо Сальвиати нервно сглотнул. Собственные слова звучали в его ушах неубедительно, что уж говорить о гонфалоньере. Петруччи, будто прочитав его мысли, повысил голос: – Говоря откровенно, ваше превосходительство, мне дико странно, что архиепископ Пизы, весь в мыле, врывается в покои Дворца синьории в столь неподходящее время – без всякого уведомления, – чтобы «поговорить» со мной. Но раз уж вы здесь, я весь внимание. Потрудитесь объясниться, – на лице Чезаре Петруччи не осталось и тени доброжелательности. «Час от часу не легче», – подумал Сальвиати. И что теперь? Что ему делать? Он так был поглощен организацией заговора вместе с Джироламо Риарио и Франческо де Пацци, что напрочь забыл о собственной роли. И вот теперь вынужден расплачиваться за собственную опрометчивость. Сам себя загнал в ловушку. За стеной послышался странный грохот. Сальвиати все еще надеялся, что кто-то из своих спешит на помощь. Куда, черт побери, подевались те четверо болванов, что тащились за ним по лестнице? – Прошу прощения, ваше превосходительство… – произнес Петруччи и выглянул за дверь. По коридору с оружием в руках растерянно бродил Якопо Браччолини. – Да чтоб меня громом ударило! – выругался Петруччи. – Что за дьявол, кто это? Стража! – крикнул он. Затем, обернувшись к Сальвиати: – Вы что-нибудь понимаете, ваше превосходительство? Франческо де Пацци брел по дороге в сторону дома. Попытка вскочить на коня обернулась резкой болью в пробитом бедре. «Какой кошмар…» – крутилось в голове. Лоренцо жив, а у него самого – глубокая рана на ноге, из которой сочится густая кровь, оставляя зловещий темный след на дороге. В отчаянной попытке остановить кровотечение Франческо перетянул рану поясом, но это, похоже, не помогло. Что, черт возьми, на него нашло? Неужели потерял рассудок? Спроси кто – что произошло за последний час, он не смог бы воспроизвести события. Желание расправиться с врагом оказалось настолько велико, что затмило все вокруг. Завладевшее им чувство в момент, когда нож вонзался в тело Джулиано, было невыразимо. Истинное наслаждение – дикая, всепоглощающая, неутолимая жажда крови. Франческо не мог остановиться, пока не проткнул ножом самого себя. И только тогда, словно очнувшись от кошмарного сна, осознал происходящее. Силы были на исходе. Нужно двигаться быстрее – иначе ляжет прямо посреди мостовой. Пришлось ускорить шаг. Франческо преодолел всю Виа дель Проконсоло на одном дыхании. Едва живой добрался до ворот дома – в глазах потемнело. Подоспевшие вовремя слуги подхватили его и отнесли в покои. Там раздели и обмыли ледяной водой. Брат Джованни, увидев его состояние, велел звать хирурга, чтобы обработать рану. Франческо лежал на тонких льняных простынях, жадно хватая ртом воздух. На вопросы Джованни о случившемся не отвечал, продолжая думать о плане: «Дядя Якопо должен завершить то, что не удалось мне». И проклинал себя за потерю самообладания, за то, что не смог участвовать в захвате палаццо делла Синьория. Теперь все зависело от дяди Якопо и архиепископа Сальвиати. Оставалась надежда, что годы не ослабили старика, что сила духа и удача не покинут его. Франческо тяжело вздохнул при мысли о своем провале. Ведь именно он больше всех желал конца Медичи. Чезаре Петруччи стремительно перестроил оборону. Дворцовая стража среагировала без промедления. Едва завидев заговорщиков на лестнице, он схватил Якопо Браччолини за длинные волосы, не дав тому скрыться. Выхватил кинжал из-за пояса и вонзил Браччолини острие в бок – из глубокой раны хлынула кровь. Франческо Сальвиати, только что вышедший из кабинета, истошно закричал – визгливо, как перепуганная старая служанка. Левой рукой Петруччи удерживал Якопо Браччолини за волосы – тот бился в конвульсиях, истекая кровью, и вопил, пытаясь вырваться, – а правой нацелил обнаженный клинок на горло Сальвиати. – Итак, архиепископ, – он гневно сплюнул, – ради этого вы сюда явились? Захватить дворец и свергнуть Республику? – Прошу вас… не причиняйте мне вреда… – пробормотал Сальвиати и осел на пол, прижавшись спиной к дверному косяку. – Об этом следовало раньше думать! – выкрикнул Петруччи. Тем временем голоса на лестнице становились все громче. – Господин гонфалоньер! – спешил доложить капитан дворцовой стражи, взбегая по лестнице. – Господин гонфалоньер! Группа вооруженных людей под командованием Франческо Сальвиати и его братьев заняла нижний этаж! И еще около пятнадцати наемников заперлись в канцелярии. – Что?! – Так точно, мой господин, – выдохнул капитан. – Кажется невероятным, но они действительно забаррикадировались там… но, похоже, не учли, что дверь открывается только снаружи. Теперь не знают, как выбраться без ключа. Петруччи усмехнулся. К счастью, заговорщики оказались просто кучкой идиотов. – Что ж, – произнес он, обращаясь к Якопо Браччолини, корчившемуся в агонии у его ног, – ничего не скажешь, план вы придумали поистине гениальный. – И, повернувшись к капитану, добавил: – Пока я разберусь с теми, что заперлись в канцелярии, возьмите под стражу эту мерзость. – Он бросил взгляд сначала на Браччолини, затем на Сальвиати. – Немедленно соберите Совет Восьми и доставьте к ним этих предателей. Пусть готовят бумаги – суд состоится без промедления. Я присоединюсь к вам на заседании. С нижним этажом разберемся позже. Отдав распоряжения, Чезаре Петруччи разжал кулак, и Якопо Браччолини рухнул на пол, как пустой мешок. И, не теряя времени, гонфалоньер в сопровождении вооруженных стражников решительно направился в канцелярию. 46. Цвета мести Убийство Джулиано де Медичи повергло Санта-Мария дель Фьоре в хаос: прихожане, охваченные паникой, бросились во все стороны. Якопо де Пацци поначалу не сообразил, что стало с Лоренцо, и принялся кричать во весь голос: «Народ и свобода!», пытаясь разжечь восстание, уже залитое кровью. После первых минут эйфории до него дошло, что на клич почти никто не откликнулся. Ситуация прояснилась окончательно, когда он увидел своего племянника, всего в крови, с глубоким порезом на бедре, стремительно бегущего прочь из собора – сквозь толпу, ослепленную страхом, в которой мелькали только головы и протянутые руки. Франческо пронесся так стремительно, что, казалось, это не человек, а видение. Вскоре Якопо оказался на церковном дворе, где его ждала горстка верных людей, готовых выдвинуться верхом к площади Синьории. – Сюда, мессер Якопо! – крикнул один из сподвижников, протягивая поводья крупного чалого коня. Не раздумывая, старый банкир вскочил в седло. Сквозь роящуюся и рассеивающуюся по улицам толпу он поскакал со своими воинами прямо к площади Синьории. Их не больше тридцати человек. Все хорошо вооружены, но хватит ли этого? Ополчение Никколо да Толентино ждало за стенами условленного сигнала, чтобы присоединиться, но сначала мятежникам предстояло захватить дворец. Якопо надеялся, что архиепископ уже выполнил свою часть плана. Внезапно город будто погрузился в ад. На скаку Якопо замечал людей в рваной одежде и лица, залитые слезами, кружившиеся в каком-то безумном вихре, что только усиливало неразбериху. Племянник исчез. Как и Бернардо Бандини. Священники, которым было поручено убить Лоренцо, план провалили – и теперь от них не осталось и следа. Молодого Риччи убили охранники, сопровождавшие Франческо Нори. Остались только он и Сальвиати с разношерстной группой наемников, которым надлежало захватить палаццо делла Синьория. Стало смешно – скорее от отчаяния, чем от комичности ситуации. Джироламо Риарио, вдохновитель грандиозного заговора, ловко избежал личного участия, как и Джован Баттиста да Монтесекко. Папа благословил злодейское предприятие, но сам, очевидно, находился в замке Сант-Анджело, раздавая очередные почести и награды своим родственникам. Вся эта безумная затея повисла на нем. На том, кто больше всех протестовал, сомневался и даже пытался предотвратить безумие – отговаривал сборище идиотов от задуманного. Из груди прорвался хриплый смех. Теперь это уже не имеет значения. Ясно, что исход восстания зависит только от него и Сальвиати. Ну, и к черту остальных – Медичи, Риарио, папу, даже его трусливых племянников, у которых не хватило духу остаться до конца. Якопо попытался сосредоточиться. По мере приближения к площади он ощутил, как в воздухе нарастает тревожный гул – словно отзвук надвигающейся бури. Что бы то ни было, стихия уже шла навстречу. Оставалось уповать лишь на самого надежного союзника – лютую ненависть к Медичи. Весь план с самого начала держался исключительно на ней. Когда всадники достигли площади, перед их предводителем, осмелившимся бросить вызов Медичи, открылось невероятное зрелище. Все решилось в тот момент, когда толпа ринулась выламывать ворота. Якопо Сальвиати, брат Франческо, держался поодаль от наемников. Он не был воином и неловко вертел в руках короткий меч, не зная, куда его пристроить. В ожидании сигнала от брата, который обещался с верхнего этажа подтвердить захват дворца, он бесцельно бродил по двору. Вдруг за его спиной с гулом пронесся воздушный поток, а следом раздался мерзкий, тошнотворный звук – будто кто-то раздавил гигантскую улитку: сухой хруст утонул в чем-то вязком. Якопо Сальвиати стало не по себе. Посмотреть назад он не решался. Но, собравшись с духом, крепче сжал эфес и обернулся. Площадь кипела людьми. Море голов, над которыми развевались знамена с гербами, до боли знакомые Якопо де Пацци, – на золотом поле пять красных шаров, а над ними шестой, синий, с тремя золотыми лилиями. Толпа, преданная Медичи, заполнившая все пространство, напоминала бушующий океан. Охваченные яростью, люди ревели и, казалось, только и ждали сигнала, чтобы рвануть вперед, как стая бешеных псов. Несколько человек, сомкнувшись плечом к плечу, штурмовали ворота палаццо делла Синьория, пытаясь их проломить. Пока у них ничего не выходило. Но стоило заговорщику въехать на площадь во главе отряда воинов с мечами и в доспехах, как толпа взревела – точно легион проклятых. Люди всех сословий, но в основном простолюдины, ринулись на Якопо де Пацци и его сподвижников, сжимая в руках ножи и дубины. Солдаты без труда отразили первый натиск. Встав в стременах во весь рост, они разили мечами направо и налево, выкашивая ряды нападавших. Но вскоре толпа, еще больше разъяренная видом убитых и раненых, корчившихся в агонии на булыжниках, накрыла, поглотила предателей, разделяя и изолируя их друг от друга. Поодиночке солдат стаскивали с коней и безжалостно убивали. Якопо взирал на развернувшуюся бойню, не имея ни времени, ни храбрости ее остановить. Прямо на его глазах несколько мужчин и женщин окружили раненого наемника и принялись бить дубинами по голове. Окровавленное мозговое вещество летело во все стороны. Желудок начало сводить судорогой. Во рту появился кислый привкус от страха. Якопо удалось сдержать рвотный позыв, но жалкие остатки самообладания, за которые он все еще цеплялся, стремительно исчезали. Чесальщики шерсти, мясники, уличные торговцы, лудильщики, попрошайки, шлюхи, сутенеры, воры – и бог знает кто еще – с глазами, налитыми кровью, бросились на него и оставшихся солдат. Якопо заметил мужчину, который шел прямо на него. Усталые глаза, лицо, изъеденное желтухой, рот, полный гнилых зубов. В правой руке нападавший сжимал дубину, а левой попытался ухватить поводья его коня. Собрав последние крупицы храбрости, Якопо де Пацци вырвал поводья из рук простолюдина, вонзил шпоры в бока коня, развернул его и рванул туда, откуда прибыл. Едва вырвавшись из толпы, он погнал скакуна во весь опор, устремившись к Порта Сан-Галло в сопровождении уцелевших всадников, надеясь избежать зверской расправы. Позади раздавались свирепые крики, стоны, бульканье перерезанных глоток – зловещий аккомпанемент его собственным отчаянным воплям, которыми он подгонял коня, стремясь как можно скорее выскочить за ворота. 47. Во дворце С балкона сыпались мертвые тела. Солдаты, сопровождавшие его брата Франческо, теперь летели вниз и разбивались о мостовую. Якопо Сальвиати онемел. Оглядел своих людей – их лица исказил ужас. И тут же почувствовал, как по ногам растекается тепло: моча залила чулки. Глухие удары следовали один за другим – переломанные кости, кровь, заливающая камни. Вскоре и наемники из Перуджи, охранявшие ворота, осознали происходящее и подняли крик. Но их вопли потонули в медном гуле колоколов. Кто-то бил в набат, созывая народ, – как в военное время, когда весь город поднимали на защиту. Первоначальный замысел провалился. Очевидно, дворцовая стража перебила людей Франческо. Тем временем удары в парадные ворота становились всё сильнее – глухие, тяжелые, как раскаты грома. Судя по мощи толчков, по нарастающему, зловещему гулу, на площади собралась уйма народу – толпа, бурлящая яростью. Нетрудно было догадаться, что она учинит, ворвавшись во дворец. Для Якопо прояснялось, что симпатии и поддержка народа явно не на стороне Пацци – и уж тем более их союзников. Вскоре развеялись последние сомнения: кто-то, видимо, сумел выломать двери Северных ворот. И в подтверждение его худших опасений из проема появилась группа разъяренных горожан, вооруженных дубинами. Их суровые лица источали угрозу. Они бесстрашно шагали вперед, словно нарочно искали схватки, будто им и впрямь было все равно – жить или умереть. Шли крестьяне, чесальщики шерсти, извозчики, слуги, пастухи – люди, которым нечего было терять и которые самим фактом своего относительно благополучного существования были обязаны Медичи: единственным, кто распахнул перед ними двери своего дворца и попытался понять их нужды и страхи. Якопо сокрушенно покачал головой: до него дошло, какой чудовищной ошибкой было игнорировать этих людей, не пытаться заручиться их поддержкой. Но теперь слишком поздно. Они поднялись и уже идут на его людей сплоченной массой и, конечно, сметут – ведь какие шансы у простых, плохо оплачиваемых наемников, без веры и воли, против тех, кто всю жизнь ощущал себя игрушкой в руках знати, существом, чья судьба висит на ниточке, способной оборваться по чужой прихоти. Но постепенно все эти простолюдины учились обретать достоинство благодаря семейству, которое оказалось прозорливее других и дало им возможность поднять голову и бросить вызов установленному порядку. И теперь, когда над их благодетелями нависла угроза… На что они готовы пойти ради их защиты? Ответ очевиден. С парадной лестницы, ведущей на нижний этаж, на наемников Сальвиати внезапно обрушилась дворцовая стража. Якопо видел, как они стремительно надвигаются, сомкнув ряды, как слаженно действуют, сметая его людей, застигнутых врасплох. Те немногие, кому удалось вырваться из кровавой сечи, тут же попадали в руки разъяренной толпы, которая беспощадно с ними расправлялась. Клинки вскрывали глотки. Прямо у Якопо на глазах трое мужчин, подобно своре собак, набросились на солдата, опустившегося на колени, и принялись ожесточенно бить его дубинками. Раздробили череп; кровь и что-то слизистое забило фонтаном. Внезапно сам Якопо ощутил холодное острие на щеке. Из рассеченной кожи хлынула красная струя, забрызгав светлый мрамор колонн. Чем-то тяжелым ударило в спину – и он, рухнув лицом вперед, ударился зубами об окровавленные плиты двора. Франческо лежал на кровати обнаженный. Белые простыни пропитались кровью. Врачу понадобилось больше времени, чем он рассчитывал, чтобы остановить кровь. Раненый попробовал пошевелить ногой – нестерпимая боль жестокой волной прокатилась от бедра до самых ребер. На лбу выступил холодный пот. Франческо, задыхаясь, хватал ртом воздух. Пальцы вцепились в льняную ткань. На мгновение тело выгнулось, напряглось, словно струна: судороги достигли предела. В глазах потемнело. Очертания кресел, шкатулок, картин и гобеленов на стенах поплыли, растворяясь в густом тумане. Затем пришло короткое успокоение. Острая боль отпустила, уступив место пульсирующей – уже не резкой, но по-прежнему изнуряющей. Франческо пытался поразмыслить – безуспешно. Память упорно возвращалась к эпизоду, когда он получил ранение, терзая и безжалостно свидетельствуя о полном провале, демонстрируя в очередной раз его неспособность держать в узде собственные инстинкты. Импульсивность взяла верх, затуманив рассудок и лишив хладнокровия. Ошибка, за которую придется заплатить высокую цену. Не успел он отогнать навязчивые мысли, как снаружи послышался шум – размеренный стук каблуков становился все ближе. Франческо хотел дотянуться до одежды, схватить меч, чтобы встретить смерть воином, но тело больше не слушалось. Оставалось покорно ждать своей участи. Вошедших в дверь он встретил улыбкой. Напротив в полном парадном облачении стоял капитан городской стражи. – Франческо де Пацци! – громогласно объявил он. – Именем Республики вы арестованы за убийство Джулиано де Медичи и за государственную измену. Вас отведут в палаццо делла Синьория – там вы предстанете перед Судом Восьми и, если признают виновным, будете казнены немедленно. Франческо приподнялся на локтях. Собрав последние силы, слез с кровати и встал на ноги. Он был полностью голым. – Пойду как есть, – бросил с презрением. – Таково мое отношение и к вашему суду, и к вашей Восьмерке, и ко всей Флоренции. Капитан был искренне поражен. Не сразу нашелся, что ответить. Наконец, подобрав нужные слова, провозгласил: – Пусть так… Но что бы ни случилось, пенять вам придется только на себя! – И, повернувшись к своим людям, скомандовал: – Взять его и доставить в палаццо делла Синьория – в чем мать родила! Лаура рыдала. В опустевшем соборе, среди опрокинутых скамей и мертвых тел она проливала последние слезы. Все кончено. Она не смогла защитить Людовико, когда двое стражников вспороли ему живот острыми лезвиями своих кинжалов. Сын умирал у нее на глазах – упал на каменные плиты с вываливающимися внутренностями. Его взгляд, полный отчаяния, блуждал по толпе, пытаясь найти ее – увидеть в последний раз и проститься. Лауре ничего не удалось сделать. Под натиском толпы она споткнулась и очутилась на коленях. Мужчины и женщины, обезумевшие от страха и ярости, топтали ее, как тряпку под ногами, лишив Людовико последнего утешения – прощального взгляда. Теперь, вся в синяках и ссадинах, она ползла к своему единственному сыну – последней надежде, что у нее отняли. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем ей удалось подняться. Несмотря на боль, тошноту и головокружение, она заставила себя идти. Чувствовала себя побежденной. Пешкой в грандиозной партии смерти, что вновь над ней поглумилась – отвергла ее саму, но забрала, точнее, вырвала из сердца то, что ей было дороже всего. «Несправедливо, – твердила Лаура про себя, – несправедливо, что мать хоронит собственного сына». Нет участи подлее и ничтожнее. Однажды ей уже довелось стать свидетельницей гибели любимого человека! Зачем судьба заставила ее пройти через это снова? Почему смерть забрала не ее? Ту, что заслуживала подобного исхода больше других и видела в нем награду за все перенесенные страдания. Но смерть, похоже, решила продолжить свою партию, еще не пресытившись игрой. «Подлая тварь», – злобно подумала Лаура. Но извергнутое проклятье не принесло облегчения, напротив, слезы хлынули еще сильнее. Из сдавленного горла вырвался безутешный вопль, обернувшийся хриплым клокотанием и не принесший успокоения ни на минуту. Огромное, опустевшее пространство нефов повергало Лауру в смятение. Еще недавно собор был переполнен людьми. Теперь от мертвой тишины – такую не разорвешь и криком отчаяния – по телу бежала дрожь. Под алтарем Лаура заметила трясущегося молодого кардинала Рафаэлло Риарио – затаился в надежде переждать резню. Хватило бы сил, прикончила бы его собственными руками. Истинный виновник этой бойни сидел в засаде, как трусливый пес, за стенами своего замка, не ударив пальцем о палец. Вероятно, в это самое время развлекался с одной из своих потаскух. Лауре захотелось плюнуть от отвращения, но даже на это не осталось сил. Она чувствовала себя совершенно опустошенной – словно из тела вынули душу. Если прежде месть была льдом, остужавшим сердце, а любовь к Людовико – огнем, разжигавшим страсть в душе, то теперь все обратилось в тлен. Она сделала еще один шаг вперед. Страшно было прикоснуться – хотелось оттянуть момент, когда смерть сына станет неопровержимым фактом. В памяти всплыло, как много лет назад она омывала и облачала тело убитого возлюбленного, Райнхардта Шварца. И вот теперь все повторялось. Снова. Даже слез уже не осталось. Что смерть имеет против нее? За что так жестоко наказывает? Почему все, к чему она прикасается, гаснет? Лаура приложила указательный палец ко лбу Людовико. Какой холодный! Осторожно прикрыла сыну веки. Решила, что заберет его с собой. Нельзя же оставлять его здесь, в луже крови. Но как унести – представления не имела. Тем более что тело было изуродовано: зияющая рана на животе уходила так глубоко, что почти доставала до позвоночника, внутренности, перепачкавшие мраморные плиты липкой темной жидкостью, частично вывалились. Сохранить тело было невозможно. Но минуты текли, и боль с гневом вновь застучали в висках Лауры, пульсируя в жилах и вытесняя кровь. Она поклялась не сдаваться. Постепенно в ее сознании укоренилась одна-единственная мысль. Эта мысль имела знакомые вкус и запах: нужно восстановить справедливость. 48. Начало кошмара – Итак, на основании вышеизложенного, присутствующие здесь Франческо де Пацци, Якопо Браччолини и Франческо Сальвиати, обвиняемые в совершении преступлений, признаются виновными. Посему от имени Совета Восьми – магистрата Флорентийской республики, ведающего уголовными делами, – постановляю: приговорить их к смертной казни через повешение. Приговор подлежит немедленному исполнению. Закончив оглашение, Чезаре Петруччи подозвал стражу. Все восемь советников, облаченных в алые тоги, бесстрастно взирали на то, как троих осужденных подвели к оконному проему палаццо делла Синьория, где им предстояло встретить смерть. Архиепископ Пизы рыдал. Его волокли за руки, словно ягненка на заклание. Жалкий и немощный, он пытался сопротивляться – брыкался, вырывался, – но стражников это ничуть не смущало. У окна его передали палачу. Тот накинул петлю архиепископу на шею, закрепил другой конец веревки на железном кольце, вмурованном в стену, подхватил свою жертву и с силой вышвырнул наружу. Крик эхом вознесся под небеса. Толпа бурлила на площади Синьории, словно кипящий котел. Тысячи голов взметнулись вверх. Мужчины и женщины ликовали, наблюдая, как архиепископ Пизы сначала барахтался в воздухе, а затем повис с переломанной шеей. Разнесся зловещий хруст. В наступившей внезапно тишине он прозвучал отчетливо, будто палкой ударили по твердой корке тыквы. Мгновение спустя тело Франческо Сальвиати с глухим стуком ударилось о фасад палаццо. Его багровый язык вывалился изо рта, лицо застыло в последней непристойной гримасе. Едва труп Сальвиати повис на веревке, как из окна выбросили Якопо Браччолини и Франческо де Пацци, присоединив их к карнавалу смерти. Последний был совершенно наг – в том же виде, в каком стража выволокла его из дома. Глядя на покойников, раскачивающихся, словно гирлянды на ветру, люди на площади взорвались яростными криками, подстрекаемые зрелищем смерти и жаждой мести, которая распространялась по толпе, будто проказа. – Смерть угнетателям! – раздался чей-то голос. – Смерть Пацци! – подхватили другие. Ад сошел на землю, и это послужило сигналом. Будто по безмолвному, но неоспоримому приказу, собравшиеся на площади начали перемещаться, чтобы двинуться навстречу сообщникам. Они сбивались в группы, формируя вооруженные отряды для патрулирования города в поисках предателей – тех, кто поставил под угрозу порядок и хрупкое равновесие Флоренции, достигнутое ценой многих войн и внутренних распрей. Все устали от неопределенности. Все жаждали мира – и теперь представился редкий случай его восстановить. Простые люди готовы были сжечь все дотла, истребить всех, кто так или иначе связан с Пацци и не угоден Медичи, и передать город в руки тех, кто всегда стоял на стороне обездоленных, гарантируя им права и защиту. И если для осуществления замысла требовалось прибегнуть к крайним мерам – убийствам и насилию, – тем лучше. – Пацци! – отчаянно крикнул Лоренцо ди Креди, врываясь в мастерскую. – Пацци режут Медичи, как собак! Леонардо тут же оторвался от работы. Сорвал с себя испачканный краской фартук, шагнул к другу, крепко схватил его за плечи и посмотрел так решительно и сурово, что тот невольно отшатнулся. – Где? – В Санта-Мария дель Фьоре! Не теряя времени, Леонардо бросился в кладовую с красками и эмалями, где хранил и носильные вещи. К счастью, после недавних событий он обладал небольшим арбалетом, изготовленным по образцу скорострельного, когда-то подаренного Лоренцо. Пристегнул к поясу легкое и удобное оружие, на предплечье закрепил колчан с короткими, но грозными стрелами и в полном снаряжении направился к Санта-Мария дель Фьоре. Леонардо промчался что есть мочи по Виа Мальборгетто, выскочил на Виа Гибеллина, пронесся по Виа дель Подеста и вскоре достиг Порта Гуэльфа. Оттуда, свернув на Виа дель Проконсоло, устремился прямо к ступеням Санта-Мария дель Фьоре. Подойдя к собору, он увидел еле переставлявшего ноги Лоренцо, опиравшегося на Лукрецию. С другого бока правителя Флоренции поддерживал Браччо Мартелли. На шее Лоренцо виднелась кровавая полоса, рука была замотана тряпкой – под повязкой явно скрывалась серьезная рана. Выглядел Лоренцо совершенно изможденным: лицо мертвенно-бледное, темные круги под впалыми глазами. Волосы, пропитанные потом, свисают мокрыми жгутами. Казалось, за один день он постарел лет на десять. Лукреция смотрела на Лоренцо с обожанием. При виде друга раненый просиял. – Леонардо, – прошептал он, – вы здесь… – Я примчался, как только узнал о случившемся. Боялся худшего. – Джулиано убили. – Глаза Лоренцо наполнились слезами. Леонардо подошел и обнял друга. И в этом объятии почувствовал, насколько тот истощен и обессилен. – Его нужно увести в безопасное место, – обратился Леонардо к сопровождавшим. Браччо Мартелли молча кивнул. – Друг мой, – пробормотал Лоренцо, – могу я попросить вас об одолжении? – О чем угодно. – Не могли бы вы доставить Лукрецию домой целой и невредимой? Боюсь, сам я не справлюсь. – Я пойду с тобой! – еле слышно прошептала Лукреция. – Это невозможно, любимая, и ты сама это знаешь. На пути к палаццо Медичи на нас могут напасть. А с Леонардо вдвоем вы вряд ли привлечете внимание. Но нужно спешить. Флоренция – как осиное гнездо. Скоро она станет кладбищем. Толпа жаждет крови. Поэтому я и хочу, чтобы Леонардо присмотрел за тобой. У меня нет никого дороже… а Леонардо я доверяю… – На этих словах голос Лоренцо оборвался, он чуть не потерял сознание. – Быстрее! – скомандовал Леонардо. – Если останемся дольше, превратимся в мишень. – Пообещай, что будешь присматривать за ней, – прошептал Лоренцо; эти слова стоили ему последних сил. – Клянусь! – ответил Леонардо. – Но вы немедленно должны уходить, понимаете? – Он повернулся к Браччо Мартелли, к которому всегда относился с особым почтением: – Берегите его и доставьте во дворец, минуя неприятности. Лукреция бросилась целовать Лоренцо. – Я не могу, не могу тебя оставить… любимый. – Быстрее, идемте! – Леонардо схватил ее за руку. Она попыталась сопротивляться, но он лишь крепче сжал ее ладонь. – Прекратите, вы причиняете ему боль. Отпустите его, нам надо бежать, и как можно скорее. Они двинулись в путь. Леонардо намеревался добраться до своей мастерской. Там относительно безопасно. По крайней мере, пока. «Кому нужна голова малоизвестного художника», – рассуждал он. Судьба дала шанс вернуть все на круги своя. Как бы ни были драматичны, нелепы и абсурдны обстоятельства, что свели их с Лоренцо вновь, он не собирался упускать эту возможность. Сомнения, предательства, обманы – почему бы не смахнуть их, наконец, как пыльный налет? Дружба вернулась и могла стать прежней. Леонардо остро в ней нуждался. Как, впрочем, и Лоренцо. Не говоря уж о Лукреции – художник прекрасно знал, сколько страданий принес ей тот отчаянный и безрассудный поступок. Леонардо многим им обязан – обоим. Он улыбнулся, размышляя о том, как щедры природа и судьба к людям, даруя им новые возможности – примириться, сотворить добро. Чувствовал себя счастливым. Лукреция бросила прощальный взгляд на Лоренцо: – Он спас мне жизнь, рискуя собственной. – Это на него похоже, – произнес Леонардо. – От Лоренцо я другого и не ожидал. Тут Лукреция разрыдалась. Ведь это была правда. Плакала она тихо. «Ничего, – подумала, – свежий ветер высушит слезы». Внезапно, на несколько мгновений, вопреки пережитому кошмару, на сердце стало легко. Но Лукреция тут же устыдилась неуместного чувства, вспомнив Джулиано и то, как жестоко с ним обошлись. Рука об руку они бежали с Леонардо по городу, готовому обрушить гром и молнии на головы своих жителей. Но страха Лукреция не испытывала: ведь она вновь обрела и любовь, и дружбу, – а что еще имеет значение в жизни? 49. Замысел Клариче Увидев раненого Лоренцо – повязка на руке, кровь на шее, – Клариче всерьез испугалась. В то пасхальное утро она не пошла на мессу, прекрасно понимая, что богослужение – лишь предлог отпраздновать назначение в храм молодого кардинала Рафаэлло Риарио и подчеркнуть дружеское участие к нему Лоренцо; ее это мало интересовало. Религия и вера – все, что осталось у Клариче, и потому с раннего утра она уединилась в часовне палаццо Медичи и предалась молитве. Отношения с Лоренцо за последний год нисколько не улучшились, и у Клариче не возникало желания оказывать ему честь своим присутствием на людях. Она, урожденная Орсини, не доставит мужу такого удовольствия, а уж тем более не позволит флорентийским дамам проявлять сочувствие или унижать ее пересудами о том, что он по-прежнему без ума от Лукреции Донати. Но когда Клариче увидела, как Браччо Мартелли и Аньоло Полициано несут Лоренцо на руках по лестнице, – оцепенела. На мгновение лишилась дара речи, потом пришла в себя и распорядилась, чтобы служанки немедленно принести тазы с холодной водой и белые льняные полотна в покои их господина. Затем приказала всем, кто находился в комнате ее мужа, оставить их наедине. Поудобнее устроив Лоренцо на кровати, Клариче осторожно сняла самодельную повязку с его руки. Когда служанки принесли всё необходимое, она тщательно очистила рану от засохшей крови и успевшего образоваться нагноения и наложила свежие повязки из тончайшего льна. После чего занялась порезом на шее. Закончив, внимательно посмотрела в глаза Лоренцо, который все это время молчал, безропотно отдаваясь ее заботам. – Спасибо, любовь моя, – произнес он. И еле слышно добавил: – Они убили Джулиано. – Что? – Клариче показалось, что она ослышалась. – Да, все так: сегодня утром, во время службы, Франческо де Пацци и Бернардо Бандини хладнокровно зарезали Джулиано. Клариче прижала ладонь ко рту, сдерживая крик. Поднялась на ноги и тут же ощутила, как все поплыло перед глазами. Живот свело, к горлу подступила тошнота. Лоренцо попытался дотянуться до нее, но она жестом остановила его порыв. Сама опустилась в кресло напротив, чтобы видеть его лицо. – Боже мой, – прошептала. – Расскажи мне, что произошло. Лоренцо поведал ей о заговоре, о том, как Джулиано истек кровью у него на глазах, и о том, как сам чудом остался жив благодаря друзьям, сумевшим довести его до ризницы собора. Но были и другие жертвы: несправедливо погиб Франческо Нори. Голос Лоренцо дрожал и прерывался. Клариче смотрела на мужа не моргая, потрясенная до глубины души – настолько, что слезы застыли в глазах. Осознала, как близка была к тому, чтобы потерять мужа; сама мысль эта повергала Клариче в ужас. Она прильнула к Лоренцо, обняла, перебирая пальцами его густые черные волосы. Затем снова поднялась и вернулась с чашей горячего бульона. Стала уговаривать остаться в постели, на что Лоренцо ответил твердым отказом – ему необходимо поговорить с друзьями и союзниками: поблагодарить и призвать к благоразумию. Меньше всего он желал, чтобы эта трагедия послужила предлогом для очередной бойни в городе. И тогда, впервые за долгие годы, Клариче поцеловала его в губы. И что же теперь делать? Она едва не потеряла мужа – и опасность пока не миновала. Несмотря на его холодное вежливое безразличие, на унижения, в глубине души Клариче знала, что любит Лоренцо. Посмотрела на себя в зеркало. Уже давно перестала истязать себя: порезы на груди затянулись, оставив лишь несколько бледно-розовых шрамов. Теперь Клариче думала о том, как удержать Лоренцо рядом. Прежде ей это не удавалось, но разразившаяся трагедия давала шанс оторвать мужа от политики и перевести его внимание на семью. После гибели Джулиано ее поддержка могла стать незаменимой. Бедный Джулиано! Он никому не причинял зла, был добр ко всем, особенно к ней. Держался в стороне от интриг и не ввязывался в борьбу за власть над городом. Клариче не смогла сдержаться и заплакала. Она оплакивала Джулиано и весь дом Медичи, к которому принадлежала и на который обрушилось несчастье, сокрушалась от мысли, что невинного человека убили, как собаку, вспоминала, каким он был добрым, думала, что даже ее муж, пусть он и не без греха, вовсе не заслуживает такой утраты. Размышляя о случившемся, Клариче чувствовала, как внутри медленно закипает злость. Чтобы не дать этому чувству захлестнуть себя, она послала за одной из своих фрейлин – Виолой, которой доверяла безоговорочно. Пока ждала, ей в голову закралась мысль, сперва неясная, смутная, затем все более отчетливая. И в тот момент, когда в дверь ее покоев постучали, план оформился окончательно. Когда фрейлина вошла, Клариче утвердилась в мысли, что поступает правильно: это единственный способ уберечь мужа от новых бед. С тех пор как сердце Лоренцо пленила Лукреция Донати, страсть ввергала его в водоворот безумных событий, постоянно подвергая опасностям. Вспомнить хотя бы историю с Леонардо, обвиненным в содомии! Пусть художника в итоге оправдали, Клариче была уверена: нет дыма без огня. К тому же манера Леонардо переносить на бумагу образы людей казалась ей не столько гениальной, сколько экстравагантной. Давеча, заметив художника на Понте Веккьо, она сочла его творческие поиски безобидными, даже наивными, но теперь они казались ей подозрительными. Клариче слышала о мастерской в Ольтрарно. Точного адреса она не знала, но верные слуги без труда его раздобудут. А рядом с художником наверняка окажется и Лукреция Донати – в этом можно не сомневаться. Так почему бы не нанять какого-нибудь головореза, чтобы тот со своими подручными пригрозил им обоим расправой и вынудил покинуть город? Прибегать к насилию не придется – достаточно хорошенько припугнуть. Надежный способ со временем вернуть мужа. О большем она и не мечтала. И вот, когда вошла Виола – с ее голубыми, как васильки, глазами и медово-русыми волосами, – Клариче поняла: именно эта красотка способна убедить любого наемника взяться за столь щекотливое дело. Легендарные похождения девушки были хорошо известны всему окружению Клариче. Она и сама догадывалась: в свободные дни Виола охотно заглядывает в кое-какие сомнительные заведения. Клариче это нисколько не смущало – ведь в палаццо девушка вела себя безупречно и среди прочих фрейлин выделялась расторопностью и умом. Следовательно, более подходящей кандидатуры на эту роль не сыскать. Чтобы гарантировать успех предприятия, Клариче приготовила кошель, туго набитый флоринами. Виола подняла глаза, полные лукавства: – Вы хотели меня видеть, мадонна? – Да, моя дорогая. Позволь рассказать тебе о занятном плане, что созрел у меня в голове. Затея обеспечит тебя деньгами, а мне принесет удовлетворение и долгожданный покой. – Клариче жестом пригласила фрейлину присесть. – Устраивайся поудобнее, – добавила она спокойно, – я посвящу тебя в детали. 50. Лоренцо говорит Лоренцо совершенно лишился сил. Его терзала не только боль от ран. Гораздо сильнее угнетало другое тягостное, изматывающее чувство: слишком долго приходилось играть навязанную роль, чуждую его натуре, пусть и отчасти. Перед ним стояли соратники – в каком-то смысле и они явились причиной произошедших перемен, того зла, которое когда-то он принял как неизбежность. Теперь эта ноша давила с удвоенной силой. Вокруг него, сидящего в мягком кресле в собственном кабинете, собрались Джентиле де Бекки, Браччо Мартелли, Антонио Пуччи, Аньоло Полициано и другие синьоры. Они так усердно и долго стенали, кляня судьбу за несправедливость, постигшую Джулиано, что в их скорбных речах Лоренцо начал улавливать скрытое лицемерие. Во всяком случае, у некоторых. С каждой минутой нарастало напряжение. Для непосвященных в политические распри оно, вероятно, осталось бы незамеченным, но Лоренцо, который слишком хорошо знал это состояние – тревожное ожидание, предвещающее что-то недоброе и зловещее, – уловил его. И резонно предполагал, что, прикрываясь возмездием, многие станут оправдывать готовящуюся резню. Заговор, устроенный Пацци, привел к гибели Джулиано. Теперь сторонники Медичи требовали кровавой мести и грозились превратить Флоренцию в бойню. Наверняка им это удастся. Только его согласия они не получат. Ни в коем случае. За прошедшие годы пролилось и так слишком много крови. И часть ответственности лежала и на нем, что Лоренцо прекрасно понимал. Выносить весь этот ужас и страдания больше не было сил. Долгие десять лет он нес непосильное бремя правителя. Роль, которую ему пришлось исполнять, иногда приносила выгоду, но прежде всего являлась единственным верным способом выжить во власти. Только повторения ошибок допустить нельзя. Гибель Джулиано все изменила. Лоренцо всегда стремился к мирным решениям и во имя того самого мира оправдывал чудовищные поступки других. На этот раз ответом будет – нет. – Знаю, о чем вы думаете, – начал он. – Пацци должны быть жестоко наказаны. Уничтожены, как сорняк. – А как иначе, Лоренцо? – ответил Джентиле де Бекки. – Оставить преступление безнаказанным – значит подвергнуться еще большей опасности. И справедливость должна восторжествовать. – Понимаю, но я не допущу очередной резни. Достаточно изгнания – пусть покинут Флоренцию. Хватит кровавых побоищ. – Думаю, Лоренцо прав, – поддержал Браччо. Наступила пауза: все посмотрели на Браччо Мартелли – ведь его жена из рода Пацци. Но родственные связи – не повод отступать. Первым молчание нарушил Бекки. – Не соглашусь, – твердо произнес он. – Теперь не время проявлять слабость. – Совершенно верно! – подхватил Антонио Пуччи. – Именно сейчас мы должны показать, что такое настоящий террор. Чезаре Петруччи ждет сигнала. – Да, я многим обязан Чезаре. – Лоренцо поднял голову: лицо осунулось, темные круги под глазами, во взгляде – усталость и неизбывная боль. Медленно поднес к губам чашу с бульоном: после всего случившегося нужно было восстанавливать силы. – Именно он дал отпор Бернардо Нарди, помог вернуть Прато – за это я бесконечно ему признателен. И все же… несмотря на разыгравшуюся трагедию, вы не услышите от меня призывов к мести. Пусть разверзнется ад, если угодно, но я никого не стану подстрекать: разжигание адского огня противно моей воле. Ответственность ляжет на вас. Узаконивать очередную бойню в день, когда убили моего брата, не стану. Крови и так пролилось достаточно – хватит на многие годы вперед. Или вы забыли изуродованное тело Джулиано? А Франческо Нори? Его растерзали у меня на глазах! Неужели вы думаете, что после всего пережитого я жажду новой крови? Делайте что хотите, но на этот раз – без меня! – Вам не следует так волноваться, мой господин, иначе не поправитесь… – произнес Бекки, заботливо положив руку ему на плечо. – Оставьте меня в покое! – резко оборвал его Лоренцо. – Дайте мне побыть наедине со своим горем. Разве я многого прошу? Неужели я сделал недостаточно? Пусть хоть раз Флоренция обойдется без меня! Я выразился ясно? Бекки замолк. Никто из присутствующих не осмелился возразить. Слова Лоренцо прозвучали властно и непререкаемо. Его сторонники получили четкие указания. Но, похоже, в первый и последний раз не собирались их выполнять. Молча Бекки, Полициано, Антонио Пуччи а за ними и остальные поспешно вышли из залы. Остался только Браччо. С того самого дня, как Лоренцо одержал победу на турнире, их связывали братские чувства. Браччо крепко сжал его руку. Лоренцо поднял взгляд. Глаза его блестели. – Браччо, – произнес он, – я видел в их глазах жажду крови. Мне нужно позаботиться, чтобы пощадили хотя бы Гульельмо де Пацци, мужа моей сестры Бьянки. С другим исходом я не смирюсь. А вы приложите усилия для спасения Флоренции. – Сделаю все возможное, мой друг, – заверил Браччо, – хотя предвижу, что скажут остальные. – Речь о вашей жене? Браччо кивнул: – Она ведь тоже Пацци. Повезет, если сумею уберечь ее. – А теперь идите, – завершил Лоренцо. – Хочу побыть наедине со своей скорбью и размышлениями – я в них нуждаюсь. Браччо беззвучно вышел, оставив друга наедине с тишиной, прекрасно понимая, что творится на душе у Лоренцо. Ему запомнились алчущие крови взгляды людей, пришедших сегодня во дворец Медичи. У всех имелись свои счеты с противниками, и каждый думал использовать ответный удар как ширму для собственной мести. Дай им волю – в городе разверзнется ад. Но в этом уже никто не сможет обвинить Лоренцо. Леонардо предполагал, что путь в Ольтрарно окажется не из легких. Он старался держаться малолюдных улиц. Время от времени его рука нащупывала арбалет, словно амулет на удачу. Лукреция следовала за художником, размышляя о невероятном упорстве судьбы, которая неизменно сталкивала ее с Леонардо и Лоренцо, переплетая события их жизни. На город, казалось, надвигался апокалипсис: двери домов заперты на засовы, а безлюдные улицы наполняются толпами бездельников и задир – приспешников Медичи, которые явно нарывались на неприятности, или, точнее, охотились за сторонниками и друзьями Пацци с единственной целью – уничтожить их. Неподалеку путники увидели немолодого мужчину, которому группа молодчиков перерезала горло. Несчастный стоял на коленях посреди улицы, с остекленевшим взглядом. Пучки седых волос торчали, как перья, на блестящем лысом черепе. Кто-то из стаи запрокинул ему голову назад и прорисовал на горле лезвием кинжала глубокую красную улыбку. Другой с хохотом пнул старика в спину между лопаток. Тот упал лицом в грязную жижу. Замертво. Лукреция едва сдержала крик. – Сюда, – прошептал Леонардо. Они направлялись к Санта-Кроче. Леонардо предпочел сделать большой крюк, чтобы обойти районы, которые в этот час наверняка кишат наемными убийцами и ворами, готовыми воспользоваться нарастающей суматохой и беспорядками. Едва миновав Борго-дельи-Альбицци, они услышали громкие крики, доносившиеся с площадей – Синьории и соседней Сан-Пулинари. Следовало прибавить шагу. Иначе окажется слишком поздно. Учитывая, что вот-вот нагрянет беда, единственным спасением было укрыться за стенами дома. Когда они оказались в узком темном переулке, несколько грязных оборванцев преградили им путь. Тех было примерно полдюжины: тощие, костлявые, с изможденными лицами и выпученными, готовыми вылезти из орбит глазами. Острые скулы, грязные волосы. В руках – ножи и дубинки. Шли они босиком, и от них разило, как от полчища крыс. Самый высокий – предводитель – выделялся не только ростом, но и шрамом на пол-лица. Именно он окликнул Леонардо с явным намерением затеять драку. 51. Банда – Эй, мессер, – начал долговязый, – вы, похоже, не бедняк. А уж дама, что с вами, могла бы весь день взбивать нам сливки – если понимаете, о чем я. – И чтобы рассеять всякие сомнения, он схватил себя за промежность. Его дружки разразились громовым хохотом. Леонардо не ответил, продолжая спокойно идти им навстречу. Выбора не было. Стоило ему сбавить шаг или замешкаться – и негодяи решили бы, что он струсил. Когда расстояние между ними значительно сократилось, долговязый главарь шагнул вперед, приблизившись почти вплотную. – Вы меня не расслышали? – повторил он, пытаясь спровоцировать художника. Хладнокровие Леонардо его явно раздражало. Кто-то еще из шайки, очевидно пьяный, принялся сыпать оскорблениями и угрозами – лишь бы подлить масла в огонь. Леонардо невозмутимо сделал еще шаг, схватил долговязого за руку и заломил ее за спину. Затем, не теряя хладнокровия, направил компактный арбалет на того, кто казался опаснее других. Главарь взвыл от боли – кости запястья хрустнули. Тем временем в руках одного из нападавших блеснуло лезвие ножа. Леонардо нажал на курок. Маленький болт впился в руку противника, пронзив ее насквозь. Фонтан крови расписал мостовую алыми узорами. Нападавший схватился за рану, с диким воплем выронив нож, который, падая, издал зловещий звон, и рухнул на колени. Главарь со шрамом на щеке корчился от боли, сжимая сломанное запястье. Леонардо взвел механизм, достал новый болт из кобуры на предплечье и вставил его на место. Тетива снова натянута – и оружие готово к выстрелу. – Ну что, есть еще желающие испытать удачу? – холодно произнес Леонардо. Долговязый корчился от боли. Его подручный с болтом в ладони кричал во всю глотку. Четверо остальных стояли, не двигаясь, с выпученными глазами. Лукреция лишилась дара речи. Молниеносность, с которой Леонардо отражал и наносил удары, ошеломляла. В его движениях сквозила элегантность, несовместимая с военной выучкой. Он будто исполнял смертоносный танец – с безукоризненным мастерством. Никому из негодяев и в голову не пришло оказывать сопротивление. Двое подхватили раненых товарищей, освобождая дорогу Леонардо и Лукреции. Со стороны палаццо делла Синьория послышался колокольный звон. Били в набат, созывая народ на главную площадь. – Плохи наши дела, – мрачно произнес Леонардо. – Почему? – растерянно спросила Лукреция. – Вы видели тех отчаянных парней, что на нас напали? Она кивнула. – Теперь народ хлынет на улицы. Город заполнит всякий сброд – в том числе отъявленные подонки. Подстрекатели станут натравливать толпу на Пацци, а убийцы и воры воспользуются неразберихой, чтобы заняться своим промыслом. И если мы не поторопимся, то окажемся в самом центре этого кровавого водоворота. – Господи помилуй. – Они действуют слишком поспешно. Я надеялся, власти подождут еще немного, прежде чем ввергнуть город в хаос. – Думаете, на то воля Лоренцо? – Вовсе нет! Конечно, он не без греха и в прошлом ошибался, но, вопреки тому, что болтают в тавернах, Лоренцо не кровожадный тиран. Скорее, сейчас он слишком ослаблен и подавлен горем, чтобы вмешаться, а его соратники, напротив, излишне рьяно взялись за дело. – О Боже! – Довольно разговоров, надо торопиться. Мессер Якопо де Пацци как раз подъезжал к Порта Сан-Галло, когда начали бить в набат. Тревожный звон означал лишь одно: все кончено. Теперь и Никколо да Толентино поймет: заговор провалился. А значит, он отступит и вернется в Рим, бросив Якопо на произвол судьбы. Предупредить было уже невозможно – разве что ценой собственной жизни. Через несколько часов самое большее улицы заполнят сторонники Медичи, готовые калечить и убивать каждого, кого сочтут другом или просто сочувствующим Пацци. Якопо и так невероятно повезло – он успел выскользнуть из города, прежде чем стража навела там порядок и прочесала весь палаццо дель Подеста. Едва миновав каменную арку, уцелевший де Пацци пришпорил коня и погнал во весь опор, надеясь как можно дальше очутиться от Флоренции. Лаура не могла поступить иначе. Сердце обливалось кровью от одной только мысли о случившемся, но хотя бы Людовико был рядом. В опустевшем соборе ей удалось найти широкий плащ, брошенный кем-то в спешке. Надеть его оказалось нелегко: тело болело от синяков и ссадин, полученных при падении на пол. Натянула капюшон, чтобы скрыть лицо. Ее и так никто бы не узнал в этом городе, но лучше подстраховаться: сторонники Медичи безжалостно расправлялись с каждым, чью преданность не могли подтвердить. А женщина, одна бредущая по улицам Флоренции, и вовсе превращалась в легкую добычу. Покинув наконец собор, она обнаружила, что экипаж, который привез ее утром к Дуомо, бесследно исчез. Должно быть, возчик, оценив ситуацию, поспешил скрыться. Или кто знает, что с ним стряслось… Но если Лаура выяснит, что он бросил ее, попросту струсив, – то, вернувшись в Имолу, велит содрать с него три шкуры. А теперь ей нужна лошадь. Лаура продолжала идти по Виа дель Кастеллаччо – помнила, что эта улица выведет ее к Порта ди Балла, и оттуда, так или иначе, можно будет добраться до Фьезоле, а потом и в Имолу. Конечно, пешком весь путь не осилить. При ней был необычный сверток, который она пыталась скрыть в складках плаща. Она свернула на Виа деи Фиббиаи – главная дорога к Порта ди Балла, Виа деи Серви, наверняка уже кишела сторонниками Медичи. Лаура старалась любой ценой избежать рискованных встреч. Оказавшись на широкой улице, она отметила: все лавки наглухо заперты. Торговцы, очевидно, предпочли укрыться в своих домах. Без ясной цели бродила она мимо домов и мастерских, как вдруг ей улыбнулась удача – прямо перед ней стоял конь, привязанный к деревянному столбу. Видимо, хозяин бросил его в спешке, спасаясь от беды. Лаура улыбнулась – наконец у нее появился шанс. Она медленно подошла, приложив палец к губам, словно конь, прекрасный рыжий скакун с гривой цвета светлой меди, переливающейся на солнце, мог считать этот жест. Оказавшись рядом, ласково провела ладонью по гладкой блестящей шкуре животного. Ей захотелось прошептать коню что-то ласковое на ухо. Тот, казалось, понял ее намерение и ответил приглушенным ржанием, будто в знак согласия. Пока Лаура отвязывала коня от столба, он мягко постукивал копытом о землю. Опытной всадницей ее назвать было нельзя, но она решительно вставила ногу в стремя и, напрягая все силы, поднялась в седло. Синяки и ушибы доставляли мучения, но Лаура не сдавалась. Ведь поклялась себе во что бы то ни стало добраться до Имолы и выполнить задуманное. И никакие трудности или преграды ее не остановят. Этот прекрасный скакун – знак судьбы, призыв идти вперед. Лаура направила коня к Порта ди Балла. У ворот толпились стражники – пробраться будет нелегко. Она стала лихорадочно перебирать варианты, и тут ее посетила смелая мысль. Развернув коня, она вернулась в то место, где нашла его. Возле деревянной перекладины лежал свежий навоз. Лаура слезла с коня, наклонилась и, еле сдерживая отвращение, зачерпнула руками мерзкую массу. Затем стала тщательно натирать ею плащ и изодранное платье. Несмотря на брезгливость, она упрямо продолжала, пока каждый кусок ткани не пропитался зловонными отходами животного. Убедившись, что теперь ее вид вызывает достаточно отвращения, Лаура вновь взобралась в седло и направилась к Порта ди Балла. Приближаясь к воротам, она все ниже опускала голову. Капюшон почти полностью закрывал лицо. Один из городских стражников, заметив ее, шагнул навстречу. От этого крупного, крепко сложенного мужчины разило вином и жареным мясом. Из-под шлема без забрала выбивались длинные черные пряди. На поясе поблескивал кинжал. Темная борода; проницательный взгляд светлых глаз. – Посмотрим, что у нас тут, – произнес стражник с ухмылкой, не предвещавшей ничего хорошего. Но едва протянул руку к коню, как в нос ударил смрад. – Иисусе! – воскликнул, морщась от отвращения. – Как же ты воняешь! – Простите, господин! – взмолилась Лаура. – Я сделаю все, что в моих силах… – и протянула руку, пытаясь прикоснуться к стражнику. – Держись от меня подальше, проклятая нищенка! Иначе мы все тут задохнемся от твоей вони! – Он резко отшатнулся, зажав нос руками. – Что там у тебя, Каппони? – поинтересовался сержант стражи, досматривавший семью из четырех человек, собиравшуюся покинуть город. Бедняги тащили всё свое добро, взвалив его на бедного мула – такого тощего, что, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью ноши. – Да ничего, мой командир, убогая паломница, от которой смердит так, что дышать невозможно. – Тогда пропусти ее, пусть убирается поскорее и избавит нас от своей вони. – Как раз это и собирался сделать. Стражник поднял руку, подавая Лауре знак проезжать. 52. Ад на земле – Палле! Палле! Палле! – скандировали сторонники Медичи, и этот боевой клич династии разносился по улицам погруженного во мрак города. Гонфалоньер справедливости, Совет Восьми и подеста приказали наглухо запереть ворота. Флоренция превратилась в гигантскую тюрьму, где выслеживали и уничтожали сторонников Пацци – всех до последнего. Факелы отбрасывали свет цвета ржавчины. По переулкам, залитым нечистотами и заваленным мусором, сновали полчища крыс. Сторонников Медичи не останавливали запертые двери домов: разбитые стекла, вырванные петли, сорванные засовы – они проникали повсюду, неся смерть. Трупы устилали улицы. Начался дождь – смешиваясь с кровью, он затопил Флоренцию багровой рекой. Крестьяне сочли это проклятием, угрозой погубить урожай, – и тоже с яростью поднялись против Пацци. Ад сошел на землю. Банды преступников и воров, как стая саранчи, наводнили центр города. Они обворовывали трупы, убивали паломников, насиловали женщин. Флоренция превратилась в гигантскую выгребную яму, свободный порт, где все было дозволено. Где даже самые гнусные поступки не подлежали осуждению, если были направлены против Пацци. Заговор обернулся гибелью семейства мессера Якопо и постепенно превращался в триумф Медичи – триумф, воздвигнутый на крови и страданиях. Джентиле де Бекки, Антонио Пуччи, Чезаре Петруччи и другие предводители коалиции, охваченные жаждой мести, воспользовались временным вакуумом власти, чтобы уничтожать всех, кого считали противником или просто недостаточно преданным Медичи. Образ убитого Джулиано стал символом мученичества, на котором они стремились утвердить новую Флоренцию – город, полностью подчиненный их политическим интересам. Тем временем Лоренцо оставался наедине со своим безутешным горем. Правосудие утратило достоинство и обернулось произволом, принципы были изгнаны и обращены в догмы, строгость стала жестокостью, дисциплина – насилием. И этот новый мир, где господствовали страх и ужас, превратил жизнь флорентийцев в нескончаемый кошмар. После того как Якопо де Пацци был приговорен к смерти и повешен в окне палаццо делла Синьория, стихия гнева не утихла, напротив – переросла в ураган безумия, несущий новые, все более жестокие преступления. Группа приверженцев Медичи проникла в аббатство бенедиктинцев напротив палаццо дель Подеста и, тщательно обыскав и разгромив его, обнаружила Антонио Маффеи и Стефано да Баньони – священников, причастных к покушению на Лоренцо де Медичи. Их схватили за волосы, выволокли на улицу и оставили на произвол толпы. Из пестрой людской массы – медников и блудниц, крестьян и ремесленников, нищих и проходимцев, слившихся в те дни в единый смертоносный поток, – выступил мужчина с длинными серебристыми волосами. Некий предводитель черни, прозванный Серым за свою необычную седину. В прошлом он сражался в рядах наемных отрядов, а теперь, опустившись до праздного безделья, воспользовался царившим хаосом, чтобы поживиться чужим добром и дать волю жестокости. Приблизившись к двум перепуганным священникам, он выхватил из-за пояса длинный заточенный нож. Провел языком по губам, словно предвкушая изысканное блюдо. Встав за спину Маффеи, ударил его под колени и повалил на землю. Тот разрыдался от отчаяния. Серый плюнул на него в знак презрения. Одной рукой прижал голову жертвы, другой поднял нож, лезвие которого блеснуло в свете факелов и жаровен, и резким движением отсек несчастному ухо. Тот остался лежать у ног палача в луже из мочи и слез. Толпа взревела от восторга, одобряя злодейский поступок и требуя новой крови. Народ скандировал, подстрекая Серого продолжать расправу, и тот, не желая разочаровать публику, изголодавшуюся по жестоким зрелищам, отсек и второе ухо, которое упало в грязь. По лицу Антонио Маффеи струилась черная кровь. Видя, каким пыткам подвергает его сообщника неистовый Серый, Стефано да Баньони закричал. Из толпы послышался дикий хохот. Кто-то стал осыпать священника бранью, обещая показательную расправу. Доведенная до исступления публика сомкнулась вокруг Антонио Маффеи и Стефано да Баньони. Несколько ярых приверженцев Медичи начали избивать их ногами. За ними последовали другие, и вскоре с дюжину мужчин осыпали двух несчастных ударами кулаков и палок. Под градом побоев кости ломались с сухим треском, словно яичная скорлупа. Серый упивался происходящим: лицо расплылось в улыбке, в тусклом свете факелов глаза зловеще блестели. По окончании чудовищного представления он вскочил на коня; его примеру последовал еще один участник расправы. Несколько приверженцев Медичи поспешили накинуть петли на шеи заговорщикам и передали концы веревок всадникам. Те привязали их к седлам и пустили лошадей в галоп. На бешеной скорости священников потащили по брусчатке. Толпа вновь взорвалась ликующими возгласами. Всю дорогу к вратам Правосудия, за которыми их ждали виселицы, изувеченные пленники гремели костями, теряли зубы, прикусывали языки. Достигнув цели, Серый и его спутник резко осадили взмыленных коней. Искалеченных священников – Антонио Маффеи и Стефано да Баньони – передали в руки Совета Восьми. Магистраты, разыграв мрачную пародию на судебный процесс, приговорили их к смерти через повешение. Собравшаяся поглазеть на казнь толпа – и мужчины, и женщины – разразилась оглушительным ревом и аплодисментами. Городские стражи поволокли священников к эшафоту. С диким карканьем взметнулась стая ворон. Злобно зарычали бродячие псы. Мольбы и хриплые вопли Антонио Маффеи и Стефано да Баньони тонули в жуткой какофонии звуков. Палач накинул на шеи священников прочные петли из свежей пеньки и замер, ожидая, когда гонфалоньер справедливости подаст знак. Кто-то из толпы, воспользовавшись суматохой, начал забрасывать осужденных гнилыми фруктами. Плоды разбивались, растекаясь по телам и лицам желтой липкой жижей. Лицо Антонио Маффеи, залитое слезами, слизью и дурно пахнущей мякотью, превратилось в чудовищную маску. Кровоточащие раны на месте ушей усиливали и без того позорное зрелище, лишая несчастного последнего права на милосердие и достоинство. Гонфалоньер справедливости наконец кивнул, палач дернул за рычаг – люки эшафота с грохотом распахнулись. Тела повисли в воздухе – ноги бились в судорогах, лица исказили гримасы, с губ срывались хриплые звуки. Антонио Маффеи испустил дух сразу, Стефано да Баньони продержался дольше. Его лицо распухло, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Толпа кляла несчастного, желая ему скорейшей кончины, но тело – по какому-то нелепому и непостижимому капризу судьбы – отказывалось подчиняться смерти, будто сам Господь, разгневанный людской жестокостью, решил показать наглядный пример сопротивления произволу, подать предостережение свыше. Наконец, после мучительной агонии, Стефано да Баньони испустил дух. Но этот его последний, судорожный танец со смертью произвел на очевидцев такое сильное впечатление, что многих проняла дрожь – и впервые после начала этого безумия люди начали осознавать, что же на самом деле они натворили. 53. Час расплаты От удовольствия, которое доставляла эта крестьянка, он терял рассудок. Овладевая ею, Джироламо ощущал себя властелином. Безусловная покорность и уступчивость делали ее похожей на усмиренную кобылу, готовую исполнить любое желание. Отсутствие сопротивления, полное принятие всего, что с ней вытворяли, завораживали и приводили его в исступление. Джироламо мог наказывать ее, бить кнутом, проникать в самые сокровенные уголки – и она принимала все с той безмолвной покорностью, которую он и требовал от женщины. Рядом с Анной Джироламо по-настоящему чувствовал себя хозяином этих земель: мог вкушать ее, как сладкий плод. Она сама предлагала себя с обезоруживающей простотой, позволяя владеть собой, не желая взамен ничего, кроме тарелки похлебки и чистых простыней. Его возбуждали не только пышные формы, но и безмерная благодарность простой, преданной женщины. Джироламо осознавал свою власть над Анной и наслаждался ею: она была живым доказательством превосходства, дарованного знатным происхождением, проявлявшегося в самой первобытной форме – по праву сильнейшего. Однако, сам того не замечая, папский капитан становился ее рабом, или, скорее, зависимым. Занятия любовью с ней приносили такое удовольствие, что Джироламо Риарио уже не мог без нее обходиться. Желал ее снова, и снова, и снова. Все никак не мог насытиться. В любое время дня и ночи мог потянуться к ней. И она всегда была готова. Никогда не жаловалась, напротив, отвечала с заразительной энергией. Плавные изгибы тела, пышная грудь, простодушное, чуть глуповатое выражение лица – все это делало ее необыкновенно соблазнительной. Анна была воплощением сладострастия. Джироламо Риарио, вопреки своим убеждениям, в каком-то смысле боготворил ее: ведь, если разобраться, именно ее лоно держало его в плену, порабощало волю, втягивало целиком. И в этом самоуничижении – в отказе от мира, чьи очертания терялись в буре сладострастия, похоти, укусах, дрожи и вздохах, – Джироламо растворялся, испытывая чувство освобождения, которое дарило легкость и избавляло от мыслей и тревог. Как и в этот раз. Он держал Анну на коленях, как маленькую девочку. И она была счастлива – ведь только в его объятиях чувствовала себя по-настоящему в безопасности. Из груди Анны вырвался игривый, сладостный стон. Джироламо медленно провел пальцем по ее губам, разомкнув их. Они были мягкие, влажные, алые – как спелые вишни. – Прими! – велел и начал медленно продвигать палец. Анна страстно обвила его перст губами, позволяя ввести его глубже. Тут же ощутила его горячее дыхание и набухшую плоть. Джироламо Риарио достиг крайней точки возбуждения, плоть затвердела, но он продолжал вводить пальцы – сначала средний, затем безымянный – в ее прекрасный, сочный, открытый для наслаждения рот. Обласкав его пальцы, Анна опустилась на колени, мягко положила руку на его плоть, бросила игривый взгляд и начала медленные, ритмичные движения – с томным и чуть рассеянным видом. Синьор Имолы почувствовал, что желание достигло предела и вот-вот затопит его. Как этой крестьянке удавалось с такой легкостью и кажущейся невинностью превращать его то в раба, то в повелителя? Мысль эта опьяняла, погружая в сладостное безумие. Анна не спешила убирать руку. Но когда почувствовала, что близится кульминация, – повернулась спиной и прогнулась, подставив мягкие ягодицы, – он затопил их своим соком. На ее тонкой шелковистой коже остались теплые влажные следы. Она собрала их, поднесла к губам, продолжая играть с пальцами Риарио. Синьор Имолы замер на грани безумия. Волна наслаждения едва не накрыла его с головой. Но когда он уже собирался повалить Анну на кровать, в раскаленную атмосферу злобно ворвалось холодное дуновение, пригнув на мгновение пламя свечей, дрожавших в полумраке спальни. – Так вот с каким нетерпением вы ожидаете вестей об исходе заговора? Не так ли? Голос показался ему знакомым, но сейчас, опьяненный чувственностью Анны, Риарио никак не мог сопоставить его с лицом. Хотя должен был – имя уже вертелось на языке. Да кто же это, черт возьми? – Вас так одурманили ласки этой крестьянки, что вы даже забыли, кто я? Неужели и вправду – настолько ничтожны? Мне, идиотке, следовало понять это раньше! – Лаура… – Риччи! – раздалось у него за спиной. – Подождите… – едва выдохнул он. – Я и так слишком долго ждала. Не находите? Джироламо Риарио почувствовал, как что-то холодное и острое коснулось его горла. В полумраке сверкнуло лезвие. – Скажите своей женщине, чтобы оставила нас одних, – приказала Лаура. Дважды повторять не пришлось. – Анна, можешь идти. Та кивнула, опустив кроткий взгляд, быстро подобрала одежду и поспешила к выходу. Когда дверь захлопнулась, Лаура не сдержалась: – Для меня остается загадкой, что вы нашли в этой блеклой, заурядной женщине. Риарио благоразумно промолчал. – А теперь, – продолжила Лаура, – стойте смирно, оставаясь голым, как червь – коим вы и являетесь, – и выполняйте все, что прикажу. – Согласен, – подтвердил он. – Мне не нужны пустые слова. – Лаура сильнее прижала лезвие к горлу, на коже Джироламо проступили капли крови. Затем, не отводя взгляда, она потянулась за свертком и положила на кровать прямо перед его носом. – Развяжите узел и откройте. Риарио покорно выполнял указания – на кону стояла его жизнь. Странный сверток вызывал ужас. От него исходил такой смрад, что находиться рядом было практически невозможно. Судя по всему, под слоями туго намотанной ткани находилась некая сфера. Развязав узел, Риарио принялся разматывать длинное полотно, испятнанное черной, густой жидкостью. С каждым оборотом вонь усиливалась, становилась нестерпимой. Его едва не вырвало – он с трудом подавил рвотный спазм, чувствуя, как к горлу подступает все съеденное несколько часов назад. Когда с омерзительной процедурой было наконец покончено, перед Джироламо открылось то, о чем нашептывало предчувствие, но разум отказывался принять. Во внутренних слоях белая ткань почернела и стала липкой. Его руки были полностью испачканы отвратительной жидкостью, часть которой превратилась в темные засохшие корки. Из размотанного куска тряпки на кровать выкатилась голова: глаза навыкате, грязные волосы слиплись и походили на щупальца, леденящая душу маска напоминала лицо… Людовико Риччи! Джироламо Риарио не выдержал. Живот схватило, и он опустился на колени, извергая из себя все содержимое, до самой глубины души. Лаура со всей силы пнула его в бок. Риарио повалился на пол в лужу собственной рвоты. – Мой сын! – воскликнула Лаура Риччи. – Какой же я была идиоткой! Единственный раз, когда мне действительно следовало обратиться к «Триумфам», я струсила, испугалась ответа, и вот теперь я здесь… – Ее голос звучал будто издалека – с той горечью, что жила в ней долгие годы, пряталась в самых потаенных уголках души, чтобы вырваться наружу именно в этот миг. – Умоляю… – прохрипел Джироламо. – Фу, – оборвала она с отвращением, – прекратите произносить слова, смысла которых не понимаете. Как у меня вообще хватает терпения вас слушать? – Лаура казалась совершенно отсутствующей. С презрением смотрела она на свою жертву, но взгляд скользил мимо, словно между ними опустилась завеса и она находилась не здесь, а где-то далеко, совсем в другом измерении. Вместе со смертью Шварца оборвалась и ее собственная жизнь. Единственный сын подарил ей влюбленность, которую Лаура не надеялась испытать, но это было призрачное, жалкое подобие той, которую она когда-то утратила: Людовико не смог возместить потерю. Она возложила на бедного мальчика слишком много: он стал смыслом ее существования, единственной привязанностью, утешением, радостью и даже последней любовью. А теперь потеряла и его. Подлым образом. И снова – без ответа на проклятый вопрос «почему?». Во второй раз убили любимого человека, и это стало приговором ей самой: как женщине и как матери. Ведь она не смогла уберечь и защитить мужчин, которые были ей преданы. И ненавидела себя за это. Потухший взгляд Лауры упал на жертву – и она вдруг осознала, что смертельно устала. Прикончив сейчас Риарио, она не вернет Людовико и не воскресит Райнхардта Шварца – любовь всей ее жизни. Джироламо Риарио сидел, скорчившись, на полу, в луже собственной рвоты – жалкий и ничтожный. Спертый воздух стал невыносимым. Лаура в последний раз взглянула на синьора Имолы. Затем приставила лезвие к своему горлу: – Смотри, проклятый ублюдок. Смотри внимательно – сейчас ты увидишь, как умирает настоящая женщина. И тут же резко вонзила нож в горло, прорисовав им точную и глубокую дугу. Кровь брызнула веером, заливая все вокруг: белоснежные простыни, волчьи шкуры на полу, лицо Риарио, испачканное слизью и рвотой. Кинжал с тревожным лязгом упал на деревянный пол и отскочил в сторону. Лаура повалилась на кровать и, цепляясь за простыни, сползла на пол, утягивая их за собой. В ее черных блестящих глазах постепенно затухал огонь. Жизнь покинула Лауру, но в тот самый миг, когда душа отделилась от тела, на ее губах появилась улыбка. Наконец, после стольких лет страданий, она обрела покой. Джироламо Риарио замер от ужаса, не в силах отвести взгляд. Из его груди прорвались рыдания – долгие, безутешные. А потом он принялся истошно звать на помощь. 54. Сон наяву Целые сутки минули с тех пор, как они прибыли в Ольтрарно, а Лукреция все еще не могла прийти в себя – теперь уже от восторга. Старое палаццо, где Леонардо обустроил свою мастерскую, поражало воображение. В памяти всплыл давний эпизод. Несколько лет назад ее удивило – и даже слегка потрясло – открытие: стены подвала были сплошь покрыты рисунками, схемами, чертежами причудливых механизмов, анатомическими зарисовками и множеством других диковин. Но теперь, разглядев, как устроен этот дом, Лукреция испытала настоящее, безмерное восхищение. Каждый уголок здесь словно оживал, становясь воплощением новых, дерзких идей. Среди них – удивительный механизм, который Леонардо называл подъемником. Он позволял легко перемещаться с этажа на этаж и перевозить тяжелые, громоздкие предметы, которые немыслимо было бы поднять по лестнице вручную. Конструкция работала благодаря сложной системе блоков и шкивов, соединенных с лебедкой, поднимавшей и опускавшей платформу. Управлялся подъемник при помощи руля, установленного прямо на нем: Леонардо поворачивал его в одну сторону, чтобы подняться, и в другую – чтобы спуститься. Лукреция оглядела зал, пространство которого заливали светом необычные канделябры – большие деревянные короба со свечами внутри. В одну из четырех стенок каждого Леонардо вставил крупную стеклянную линзу. Благодаря этому пламя казалось куда интенсивнее и ярче и отбрасывало гораздо больше света. Чуть дальше внимание привлекала еще одна диковина – изумительная лира. Казалось, предмет за ней наблюдает. Леонардо вмонтировал инструмент в тело отлитого из бронзы фантастического существа. Чешуйчатый зверь с огромными когтями удерживал в лапах лиру, и, если приглядеться, струны будто тянулись из его раскрытой пасти. Но больше всего Лукрецию потряс зеркальный зал. Помещение восьмиугольной формы, стены которого сплошь покрывали зеркала. Отполированная до блеска гладь напротив исправно сохраняла ее образ, тогда как остальные семь граней множили отражение, позволяя рассмотреть себя со всех сторон, без малейшего движения. У Лукреции кружилась голова. Ей хотелось возвращаться сюда снова и снова, замирая от восторга и изумления, от которых перехватывало дыхание. Над какими еще изобретениями работает Леонардо и сколько их рождается у него в голове, – гадала Лукреция. Многие считали его живописцем, но любой, побывавший в мастерской, согласился бы: он наделен куда большим даром. Перед ней стоял гений. Более точного определения Лукреция не находила. – Мессер Леонардо, вы меня восхищаете, – искренне произнесла она, глядя на загадочного мужчину с длинными светлыми волосами и жидкой, мягкой, как детский пушок, бородкой, едва прикрывавшей его впалые щеки. Леонардо смутился. – Да что вы, мадонна, пустяки. Всего лишь забавы, чтобы скоротать время. – Не скромничайте. – Вовсе нет. И все же, при всей моей самоуверенности, я пока не способен приблизиться к тому, что на самом деле хочу создать. То, что вы видите, Лукреция, – лишь жалкая попытка понять природу вещей. – А какая ваша самая заветная мечта? – спросила она, очарованная его невероятными изобретениями. – О чем, по-вашему, человек мечтал всегда? Лукреция растерялась. – О любви? О мире? – несмело произнесла. Леонардо рассмеялся. – Любовь – разумеется. Мир – безусловно. Вы совершенно правы. Но, думаю, мужчина ответил бы иначе. Что лишний раз доказывает, насколько женский ум превосходит мужской. Леонардо на минуту задумался, словно эти простые слова задели его сильнее, чем можно было вообразить. – Как приятно снова слышать ваш смех, – призналась Лукреция. – Помню, в прошлый раз, когда я была здесь, вы казались тенью самого себя. – В этом заслуга моих друзей. – И кто же они? – Неужели не догадываетесь? – Догадываюсь… но хочу услышать от вас. – Вы, Лукреция. И Лоренцо де Медичи. Она улыбнулась: – Видите, Леонардо? Оказалось, не так уж это трудно. – Что именно? – Позволить себе чувства, порадоваться дружбе, поделиться душевным теплом. Теперь самое время. – В самом деле, – улыбнулся он, – вы правы. Лукреция закивала. – Но возвращаясь к нашему разговору… Вы и вправду думаете, что для человека так важны мир и любовь, учитывая то, что творится ныне во Флоренции? На этот раз Лукреция промолчала. – Простите, мадонна, не хотел лишить вас улыбки, – осекся Леонардо, поняв, что слова прозвучали не к месту. – И тем не менее вы не угадали. Впрочем, задавая вопрос, я имел в виду нечто совсем другое. – Что же? – Мечту о полете. Лукреция округлила глаза. – Вы говорите серьезно? Вы и вправду считаете, что это возможно? – Более чем серьезно, – ответил Леонардо. – Конечно, все не так просто. Но решение, Лукреция, как всегда, кроется в самой природе. Пойдемте, я хочу показать вам одну вещь. Они ступили на подъемник. Леонардо повернул руль, и платформа мягко пошла вниз, опуская их в подвал. Сойдя, прошли между рядами с причудливыми механизмами и удивительными устройствами. И тут Лукреция остановилась. От увиденного перехватило дыхание. Два подвешенных крыла – или, точнее, устройство, в которое они были вмонтированы. Настоящие большие крылья. Леонардо уловил ее восторг и изумление и, как настоящий артист, привыкший поражать воображение зрителей, решил продолжать. Как по волшебству, он облачился в жесткий корсет из дерева и кожи. Затем, ухватившись за рычаги, соединенные с устройством, привел в движение огромные перепончатые крылья, которые начали бить по воздуху, точно живые. Лукреция не верила своим глазам. – И это… может летать? – недоверчиво спросила. – Конструкция еще не завершена, – признался он. – Но я продолжаю над ней работать. Рано или поздно наберусь смелости испытать – и тогда вы, Лукреция, станете первой, кого я оповещу. Она улыбнулась. – Было бы чудесно. Увидеть настоящий триумф человеческого ума! Мастер рассеянно кивнул – мысль об изобретении унесла его в мир, доступный только ему. – Я назвал его «орнитоптер», – пояснил он, – как видите, создавая механизм, я думал о птицах и их полете. Преимущественно – о коршуне. – Почему именно о коршуне? – удивилась Лукреция. – Это долгая история. – Леонардо не хотел отвлекаться. – Но вы непременно ее услышите. Серый ждал возвращения мальчишки. Худой, как жердь, с черными зубами и лицом, перепачканным сажей, зато ловкий, как кот. В умении взбираться по балконам и проникать в чужие окна ему нет равных. Юркий малолетка бесшумно скользил по пустынной Флоренции, над которой сгустились тучи. Редкие факелы кое-где освещали улицы, но в Ольтрарно, где они находились, царила кромешная тьма. Накануне вечером светловолосая девушка заплатила Серому щедрую сумму за грязную работу. Первым делом он подумал: почему бы не исчезнуть? Взять деньги – и сбежать. Кто проверит результат? Но когда она пообещала добавить столько же после завершения дела, жадность взяла верх. Да и в чем, собственно, сложность? Хорошенько припугнуть одного художника и вытянуть из него, где прячется Лукреция Донати. Напугать до смерти полоумного мазилу – пустяки какие! Серый счел, что ему невероятно повезло. Да и время очень подходящее: Флоренция погрузилась в хаос. Горожане с чадами и домочадцами запирались в домах, со всех сторон доносились крики и грохот – сторонники Медичи прочесывали улицы в поисках сообщников Пацци, чтобы предать их расправе. Город, охваченный жаждой крови, катился в адскую бездну, а власти и не думали этому препятствовать. Напротив – в каком-то смысле даже поощряли террор. Улицы заполонили банды наемников и грабителей, разоряющих дома предполагаемых врагов Медичи. Серый ухмыльнулся: ведь он и сам из их числа. Внес немалый вклад, хорошенько разжег костер насилия, а еще и подзаработать в сложившемся хаосе – настоящий подарок судьбы. Он точно не собирался упустить шанс с легкостью отхватить пять тысяч флоринов. В конце концов, вакханалия насилия и жестокости, в которую погрузилась Флоренция, казалась ему единственным способом восстановить справедливость: отнять деньги и имущество у богатых и передать все беднякам, тем самым хотя бы отчасти облегчив их тяжелую долю. Иного пути Серый не знал: вельможи и «тучный люд» алчны и ненасытны и, несмотря на красивые речи и благие намерения, ни крохи не уронят тем, кто находится внизу. В его глазах бунт, ниспровержение любого порядка, пусть даже ненадолго, обретали смысл обряда коллективного очищения. Потому-то он стремился довести это безумие до крайности, надеясь, что оно продлится как можно дольше, – чтобы стать хоть какой-то отдушиной, искуплением за годы унижения и страданий, выпавших на долю бедняков и обездоленных. А потом они снова вернутся к обыденной жизни, по-прежнему наполненной гнетом и несправедливостью. Серый поднял взгляд: желтый полумесяц, словно усмехаясь, висел в ночном небе. Ожидание затягивалось, и вдруг из-за дома напротив донесся едва различимый шорох – возвращался юный осведомитель. Серый достал фонарь, на миг осветил темноту и тут же спрятал в складках плаща. – Их двое, – прошептал малолетка. – Уверен? – Да. Мужчина и женщина. – Ты их видел? – Точно так же, как сейчас вижу вас. – Отлично. Мальчишка закашлялся. – Что с тобой? – спросил Серый. – А вы уверены, что тот мужчина – художник? – К чему этот вопрос? – Я заметил странные механизмы, непонятные штуки… не знаю, для чего они, но вряд ли связаны с рисованием. – Ты сам-то когда-нибудь держал кисть? – насмешливо спросил Серый. – Я? Вообще-то, нет. – Тогда откуда тебе знать? – Простите. – Ладно, забудь. Лучше иди, позови остальных. – Хорошо. Не дожидаясь повторных указаний, мальчишка сорвался с места и исчез в конце улицы. Серый огляделся: обстановка складывалась как нельзя лучше. У обочины бродячие псы, рыча, терзали труп. С соседней улицы доносились крики, вспыхивали отблески пожара. Редкая удача. В такой неразберихе никто ни на что не обратит внимания. Проникнуть в дом – пустяковое дело, а там, за стенами, может случиться все, что угодно. 55. Ночная стычка Леонардо уже некоторое время держал их под наблюдением. Сначала он заметил мальчишку: тот, стоя на его собственном балконе, опасливо заглянул в зал. Двигался так ловко и бесшумно, что Леонардо едва уловил его присутствие, но, похоже, понял, что засветился. Леонардо же сделал вид, будто ничего не произошло, и продолжил рассказывать Лукреции про свои конструкции. Не хотелось преждевременно сеять тревогу – пока это было возможно. Но едва незваный гость исчез из виду, как на противоположной стороне улицы мелькнул и тут же погас огонек – короткая, всего на мгновение, вспышка света, но ее хватило, чтобы Леонардо успел различить лицо, выражение которого не сулило ничего доброго. Чтобы не оказаться застигнутыми врасплох, он велел Лукреции приготовиться: ночь обещала быть тревожной. Леонардо опасался, что часть мародеров и воров, воодушевленных кровавыми беспорядками последних дней, решат воспользоваться ситуацией, чтобы проникнуть в его дом и вынести что-нибудь ценное. Что движет негодяями с той стороны улицы на самом деле – жажда наживы или нечто иное, – выяснять некогда. Главное – быть начеку. Вряд ли злодеи явились с намерением расправиться с ним, но наверняка попытаются обчистить дом, чего он позволять им совершенно не готов. Ввязываться в драку Леонардо не хотелось, а вот припугнуть – другое дело. Для такого случая у него имелось несколько заготовленных сюрпризов. Он заметил, как тот же мальчишка стремглав понесся по улице. Похоже, спешил исполнить приказ человека с длинными седыми волосами и злым лицом, затаившегося у его дома. Когда подоспела подмога, Серый уже был наготове. Сообщники притащили таран – собирались выбить тяжелую дубовую дверь мастерской художника. Некоторые сжимали камни, приготовившись метнуть их в окна. В подготовительной суете они не сразу и заметили, как нижний этаж внезапно залился светом. И тут произошло нечто, ошеломившее Серого и компанию. Окна распахнулись, и на улицу хлынул яркий ослепляющий свет. Сверху полетели диковинные предметы. Птицы? Поначалу Серый решил, что это и вправду они: форма, размах крыльев – все как у пернатых. Но от этих существ исходил странный, зловещий звук, похожий на жужжание, и казалось, они охвачены безумием. Одни взмывали к небу и резко срывались вниз. Другие разбивались о мостовую. Третьи пикировали прямо на их компанию. Воздух сотрясался от гула. Внезапно разогнавший кромешную тьму свет и незнакомые летающие объекты вызывали неподдельный ужас. Кто-то завопил. Двое из людей поймали диковинное устройство, продолжавшее бешено хлопать крыльями, перепугались еще больше и с криками отбросили механического зверя, сотворенного из дерева, пружин и черт знает чего еще. Тот рухнул на мостовую и развалился на части. Пока Серый пытался навести порядок среди охваченных паникой сообщников, сверху градом посыпались дротики. Их было столько, что казалось – в доме засел целый легион стражников. Но арбалетчики, похоже, меткостью не отличались: стрелы летели куда попало, явно не в цель. Вероятно, обороняющиеся просто хотели преподать налетчикам урок. Как бы то ни было, им это удалось – одна из стрел едва не угодила в самого Серого. Всерьез испуганный, он принялся искать глазами малолетнего идиота, который уверял, будто в доме только два человека. Заметил как раз вовремя. Малолетка спрятался за дождевой бочкой и намеревался улизнуть, дабы избежать участи дрозда, пронзенного охотничьей стрелой. Ухватив его за шиворот, Серый сердито зашипел: – Ах ты, шпион недоделанный! Кого ты там разглядел? Двоих? Да их, должно быть, не меньше дюжины! – П-пустите меня, мессер, умоляю. Там скрывается демон! Разве вы не видели дьявольских птиц? – Тьфу! – Серый сплюнул комок мокроты. – Что за чертовщина! Правда в том, что из-за твоей дури мы попали под обстрел. Не успел он договорить, как очередной дротик с глухим треском вонзился в бочку. – Нас всех перебьют, если мы здесь останемся! – завопил обезумевший от страха мальчишка. – Ага, – буркнул Серый, собираясь устроить малолетке хорошую встряску, когда из глубины квартала донесся стук копыт. Он машинально обернулся, а мальчишка, воспользовавшись моментом, выскользнул из рук и кинулся во мрак. – Мелкий ублюдок! – проревел Серый ему вслед. А между тем звук копыт приближался, силуэты мчащихся галопом лошадей становились все отчетливее. Оставаться здесь было нельзя: велик риск оказаться в одной из камер палаццо дель Подеста или, что во сто крат хуже, с петлей на шее. Спокойно, уговаривал себя Серый. Аванс получен – и черт с ним, со вторым кошельком. Надо побыстрее уносить отсюда ноги. Лоренцо исчез на три дня. Он оставался во дворце, плакал над телом брата и занимался приготовлениями к похоронам. Траурная церемония прошла со всеми надлежащими почестями в Сан-Лоренцо. Эти дни были наполнены болью и воспоминаниями, горькими слезами и бесполезными терзаниями – постичь и принять раннюю смерть Джулиано Лоренцо все равно не удастся. Даже если посвятить поискам смысла всю оставшуюся жизнь. Чувство вины давило: он корил себя за то, что остался в живых, и справедливо – ведь брат был единственным по-настоящему невинным человеком во всей этой истории. Он не имел ни политических амбиций, ни корыстных интересов во благо семьи, не плел интриг, никого не предавал. Войны, развязанные Флоренцией, никоим образом не были связаны с его именем, напротив – он всеми силами пытался им противостоять. Но именно он пал жертвой предательства. Холодный ветер обжигал лицо. Этим вечером верхом на Фольгоре Лоренцо пытался смириться с мыслью, что ничего уже не изменить. Бесполезно. И тогда он принял решение, что обязан оправдать благосклонность судьбы, даровавшей ему жизнь. По прошествии трех дней Лоренцо вышел из дворца с охраной и прошел через город. То, во что превратилась Флоренция, его потрясло: громадный костер, вопящий от боли и безумия. Дома полыхали. Бродячие псы пожирали растерзанные тела, оставленные гнить прямо на улицах. Банды молодых негодяев грабили дымящиеся руины дворцов, словно стаи ворон. Весь этот бесконечный ужас сливался в единую апокалиптическую картину, которую Лоренцо прежде не мог себе даже вообразить. По пути в мастерскую Леонардо в сопровождении своих людей он наткнулся на группу самопровозглашенных друзей Медичи. Те забавлялись, катая чьи-то отрубленные головы. Завидев его, кинулись врассыпную, словно стая трусливых, безмозглых кроликов. В течение нескольких дней около сотни человек было повешено в окнах палаццо делла Синьория и обезглавлено на эшафоте. Сколько еще можно терпеть это безумие и жестокость? Сбылись его самые страшные опасения. Надеясь, что успел вовремя, Лоренцо остановил Фольгоре у дверей дома, где находилась мастерская Леонардо. Спешившись, застыл от изумления: по улице были разбросаны непонятные предметы, отдаленно похожие на птиц, но деревянных, механических. На ступенях и в бочке для дождевой воды торчали арбалетные болты, они валялись и на мостовой – следы борьбы: нападения и обороны. Лоренцо бросился ко входу и стал колотить в дверь с криками: – Леонардо! Леонардо! Подняв голову, обнаружил, что окна распахнуты и из них льется яркий свет. В ту же секунду на балконе показался его друг. – Собираетесь снести мой дом? – насмешливо отозвался Леонардо. – Так вы живы? Боже, благодарю тебя! А Лукреция? – выкрикнул Лоренцо. – Дверь открыта, – коротко ответил тот. – Убедитесь сами. Не дожидаясь повторного приглашения, Лоренцо толкнул тяжелую дверь – на удивление она оказалась не заперта. Прежде чем войти, приказал охране оставаться снаружи и патрулировать улицу. После чего решительно шагнул внутрь. Переступив порог, Лоренцо наткнулся на странную, невиданную прежде конструкцию – нечто вроде помоста. Лестницы видно не было, и он гадал, как подняться к Леонардо, который, судя по всему, находился на верхнем этаже. Или надо спуститься?.. – Заходите на подъемник, – донесся сверху голос Леонардо, – поверните руль вправо – и начнете подниматься. Лоренцо встал на помост, обнаружил колесо на уровне деревянной перекладины, служившей поручнем, начал вращать его, как велел Леонардо, и через несколько мгновений платформа поплыла вверх. С бесконечным удивлением Медичи Великолепный наблюдал, как вращаются колеса и шестерни, медленно вознося эту странную конструкцию. Он удалялся от земли, и нарастало легкое волнение. Лоренцо справился с ним, опершись о поручень, и довольно быстро оказался на верхнем этаже. Платформа со скрипом остановилась и встала в паз, вырезанный в полу. И перед Лоренцо предстала Лукреция. Глаза сияют, лицо озаряет улыбка, волосы спадают на плечи полноводной рекой. Слова не потребовались. Они обнялись – и в одно мгновение все исчезло: невысказанные претензии, нарушенные обещания, слезы и боль минувших дней. Леонардо молча наблюдал за ними с легкой улыбкой на губах. Сентябрь 1479 56. Любовь не забывается На этот раз он приехал сам. Как же долго его не было в этом доме – казалось, целую вечность. Едва переступив порог, он вновь ощутил аромат василька – тот чудесный запах, что когда-то околдовал его сердце. Убранство залы вызывало восхищение: все выглядело изысканным, элегантным, утопало в цветах. Огромные окна широко распахнуты, будто в последнем порыве обнять и сохранить прелесть ускользающего лета. Закат окрашивал небо над Флоренцией в пылающий багрянец. Расставленные повсюду канделябры мерцали мягким светом, рассыпая по залу тысячи разноцветных огоньков. Легкий озорной ветерок ласково перебирал великолепные локоны Лукреции – блестящие, струящиеся, словно тончайший шелк, привезенный венецианскими купцами из далеких восточных стран. Лоренцо долго и пристально смотрел на нее, чтобы в последний раз впитать ее красоту: губы – алые, как спелые ягоды; кожа – обласканная солнцем; высокие скулы; и, главное, глаза – дерзкие, пленительные, как черный жемчуг, в которых отражались отблески свечей и горели искорки страсти. Глядя на Лукрецию, он остро ощущал собственную ограниченность – насколько более совершенным и прекрасным созданием была женщина: гордая, чистая, парящая над земной суетой и тщетными устремлениями к славе и власти. Для него она по-прежнему оставалась воплощением неразгаданной, завораживающей тайны. Слова застряли в горле. Тысячи невысказанных мыслей теснились в голове, а восхищенный взгляд был прикован к хозяйке дома: невозможно было оторваться от сидевшего на ней безупречно платья насыщенно-голубого цвета – как море в ясный день. Жемчужные нити, струившиеся по бархатной глади, переливались в мягком свете, словно искры на воде. Глубокое декольте подчеркивало высокую грудь, обнаженные плечи – гладкие и соблазнительные, казалось, пытались поймать последние лучи заходящего солнца. Парчовые рукава с переплетенными шнурами, усыпанные драгоценными камнями, ниспадали до изящных кистей. Лукреция казалась прекрасным видением. Лоренцо смотрел на нее и сознавал, как страстно желал ее, как сильно любил, – а потом предал и потерял, чтобы теперь чудом обрести вновь. И, стоя перед ней, ясно ощущал страх вновь разочаровать ее, словно одно прикосновение могло нарушить не только внешнее великолепие, но и ту хрупкую внутреннюю гармонию, что составляла ее сущность. Ведь ее поступки всегда отличались честностью и благородством – даже когда она солгала, то сделала это во благо, ради спасения его лучшего друга. И тогда Лоренцо понял: ничего прекраснее того, что было между ними, уже не может случиться. Продолжение лишь осквернило бы мгновения, наполненные красотой и чистотой. – Ты пришел проститься. – Это был не вопрос, а свидетельство очевидного. Действительно: после всего пережитого – всепоглощающей страсти, томительных ожиданий и пылких признаний, крови и прощения – пришло время отпустить друг друга. И все же они прощались не навсегда. Исчезла горечь тех дней, когда пришлось встретиться, словно чужим, на заброшенной ферме в лесу. Не осталось мучительного желания узнать судьбу другого – чувства притупились вместе с разлукой после заговора Пацци. Лукрецию наполняли умиротворение и покой. Лоренцо не решался заговорить: ведь слова коварны, способны все исказить, зависят от настроения и минутного порыва, тогда как любовь… любовь вечна. И сейчас в его темных глазах она прочитала невыраженные чувства. Увидела то большое, доброе сердце, чье пламя не угасло за эти годы, несмотря на все пережитое – радость взаимной любви и горечь потерь. А еще он спас ее, рискуя собственной жизнью. Что могло быть прекраснее для женщины, чем такой поступок любимого мужчины? – Тем, что стою и любуюсь прекрасным закатом из окон своего дома, я обязана тебе, – промолвила она наконец. Лоренцо вздохнул. – Что теперь нас ждет? – тихо произнесла Лукреция. – Каждый раз, когда я думаю о тебе, сердце наполняется необъяснимой тоской, а глаза застилает дождь слез. Стоит взять перо, чтобы написать тебе, – чернила высыхают, а слова, как опавшие листья, кружат в воздухе – уставшие от бесконечных попыток выразить то, что подвластно одному взгляду, полному любви: перед ней бессильны терзания и обещания. Лоренцо умолк и глубоко вздохнул, словно черпая слова из потаенных глубин своей души. Затем продолжил: – Утрата и долгое ожидание делают любовь еще сильнее. И сейчас ты для меня желаннее, чем прежде… Все, что я говорил когда-то, было чистой правдой. Только теперь я понимаю, на что променял тебя и наше счастье, и проклинаю себя за это. Мне жаль, что так мало времени нам довелось быть вместе, что я погряз в политике, что позволил власти забрать все, не получив ничего взамен. Лукреция не смогла сдержать слез – радостных и горьких одновременно: по утраченному навсегда и тому, что, возможно, еще предстояло пережить. – Время покажет, достойны ли мы любви друг друга. Не хочу давать напрасных обещаний. Но знаю одно – между нами есть свет, который никогда не угаснет, несмотря ни на что, как не утихнут в душе звуки той волшебной музыки, что ты однажды исполняла, позволив мне забыться. Помнишь? Лукреция кивнула. – Тогда я был молод, – продолжил Лоренцо, – и, пожалуй, лучше, чем сейчас. Но многие жизненные уроки я усвоил благодаря твоей прямоте и силе духа. В каждом твоем шаге я видел последовательность и отвагу, которых мне всегда недоставало. И потому я преклоняюсь перед тобой. – Ты всегда умел находить слова, что трогали меня до слез, – произнесла она сквозь рыдания. – Никто так не понимал меня так, как ты. Ты смог разглядеть во мне то, чего я сама не замечала. Поэтому я и любила тебя… и буду любить всегда. С этими словами она отошла от окна, опустилась в кресло и взяла в руки лютню. Полилась музыка – чарующая, проникновенная, сильнее любых обещаний. Мелодия убаюкивала и ласкала. Лоренцо слушал, не двигаясь, испытывая то же, что и много лет назад. Такие чувства не подделать. Настоящая любовь не знает срока давности. 57. Старые друзья На вершине холма сидели двое. Они следили за полетом птиц, за его замысловатой траекторией. В слаженности движений проявлялась непостижимая гармония. Лоренцо перевел взгляд на Леонардо: тот был поглощен небом. На мгновение ему показалось, что время повернуло вспять. Десять лет назад на этом самом холме Леонардо впервые показал ему свой скоростной арбалет. С тех пор мастер создал немало новых конструкций, но тот первый дар Лоренцо всегда носил с собой. Дни кровавого безумия остались позади. Никто не мог вернуть ему брата, так же как невозможно было стереть память о жестокости и насилии, учиненных его сторонниками после той роковой Пасхи. Лоренцо не отрицал своей вины, но понял главное: единственный способ вынести бремя власти и ответственности – творить добро. Изменился ли он в лучшую сторону за это время – трудно сказать, но, по крайней мере, старался. Флоренция наконец вступила в период мира и согласия, и все усилия теперь были направлены на преображение города. Ведь ни самого заговора, ни последовавшей за ним расправы Лоренцо не желал: велел своим людям остановиться, не превращать смерть брата в предлог для новых, еще более тяжких преступлений, – но его не услышали. За своеволие многие тогда поплатились: их лишили постов и власти. – О чем вы думаете? – спросил Леонардо, не глядя на Лоренцо. Его взгляд по-прежнему был устремлен в небо, покрытое белыми облаками, похожими на сахарные кристаллы. – Обо всем, что произошло с того дня. – Когда я подарил вам арбалет? Лоренцо кивнул. Невероятно, как легко друг читал его мысли. – Да, именно об этом. – А что вы думаете… о нас? – В каком смысле? – Я имею в виду нашу дружбу. Думаете, она окрепла, невзирая на допущенные ошибки и разногласия? – Полагаю, что да, – ответил Лоренцо. – Я тоже в это верю. Хотя признаюсь: мне не легко поддерживать связь с людьми. У меня тяжелый характер, и я часто их отталкиваю. – Я заметил. – Да уж. Но, во всяком случае, я не отрекаюсь от сказанного много лет назад, – продолжил Леонардо. – И справедливо, ведь вы оказались правы, а я – нет. – Трудно, конечно, сохранять трезвость ума в критические минуты. Легко быть идеалистом, когда на тебе не лежит ответственность за государство и его жителей. – Я допустил слишком много ошибок, – признался Лоренцо. – Если бы действовал иначе, многое удалось бы предотвратить. Тогда, вероятно, я не чувствовал бы угрызений совести. Леонардо покачал головой. Легкий ветер развевал его длинные золотистые волосы. – Нет никакой совести, мой друг, – остается только след от наших дел. Лоренцо вздохнул. В этих словах сквозила горькая правда: содеянное не давало ему покоя. А вокруг простирались поля, залитые яркими летними красками. – Ничто не сравнится с природой, – перевел разговор Леонардо. – Нам следует довериться ей, попытаться постичь ее тайны и законы, чтобы обрести счастье. Солнце воцарилось на небосклоне. Оно прорвало завесу облаков и залило холм светом. – У меня к вам предложение, – обратился Лоренцо к другу. – Знаю, вы ничего не должны Флоренции, напротив – это она многим вам обязана. Но мне было бы радостно, если бы вы согласились. – О чем идет речь? – О занятиях живописью. Вы прекратили рисовать. Знаю, что ваш талант многогранен, вас многое увлекает, и поэтому не хочу давить. Но каждый раз, когда я смотрю на ту работу… – На портрет Лукреции? Лоренцо кивнул, затем продолжил: – Вы сумели запечатлеть неуловимую грацию, передать ощущение покоя, увидеть красоту в сочетании небесной лазури и зелени. Мне бы хотелось и дальше наслаждаться вашими творениями. Поэтому осмелюсь спросить: не согласились бы вы рассмотреть один заказ? Леонардо улыбнулся. – Сомневаюсь, что смогу его выполнить. – Не спешите с ответом. Возьмите время на размышления и сообщите о своем решении. А пока, если угодно, почему бы вам не заглянуть в школу искусств Бертольдо ди Джованни в садах Сан-Марко? Мы с ним знакомы – он превосходный скульптор. Как знать, может, там вы найдете что-то интересное. – А какой сюжет у картины? Лоренцо задумался. – По правде говоря, я предпочел бы его не раскрывать – до тех пор, пока вы не решите вернуться к живописи. – И, тепло улыбнувшись, продолжил: – Впрочем, у меня есть другая идея. – Еще одна? – Да. Если вы примете предложение, я отправлю вас в Милан, ко двору герцога Лодовико Марии Сфорца, моего доброго приятеля. Там вы сможете дать волю своим талантам и достойно представить Флоренцию, как ее посланник и гениальный художник. Леонардо промолчал. – Подумаю, – ответил наконец. Потом неожиданно взмахнул рукой, указав на темную птицу, что летала под облаками, управляя воздушными потоками, как единовластный хозяин, и воскликнул с восхищением: – Вы видели? – Что именно? – не понял Лоренцо. – Вон тот черный коршун. Он парит в небе так, как ни одна другая птица. – Не знал. Леонардо вновь устремил взгляд ввысь. – Это мой старинный друг, – произнес он с грустью, и слеза медленно скатилась по щеке. – Совсем как вы. ---------- Послесловие Послесловие Теперь, когда моя тетралогия, посвященная династии Медичи, подходит к завершению, я все отчетливее осознаю, что выбрал для повествования не просто захватывающую тему и блестящую эпоху, но и чрезвычайно сложный период. Во втором романе я поставил перед собой среди прочего задачу рассказать о двух выдающихся личностях, чье влияние на историю трудно переоценить, – Лоренцо де Медичи и Леонардо да Винчи. Уже одна только мысль о подобной затее заставляла мой слабый разум трепетать, и потому я решил избрать ключом к повествованию безрассудство. Мое собственное, разумеется. Я стремился обрисовать эти знаменитые фигуры, избегая традиционных клише, стараясь по возможности выделить менее известные эпизоды их личной истории. При этом я старался учитывать, что, вопреки расхожему мнению, эпоха Возрождения была также одним из самых мрачных и жестоких периодов в истории. В этом своего рода исследовании особенно важными оказались некоторые детали: например, тот факт, что Леонардо во флорентийские годы еще не был признанным гением на вершине славы, а оставался эклектичным художником, мучительно ищущим свой собственный путь. И описанный в романе период – с 1469 по 1479 год – был наполнен напряженными поисками и попытками понять, в чем заключались его предназначение и подлинные интересы. Юный и загадочный Леонардо, который в период между 1474 и 1478 годами дойдет даже до того, что перестанет писать картины и будет обвинен в содомии, – и в то же время Леонардо-ученик, полный энтузиазма, жаждущий знаний, начинающий свой путь в мастерской Верроккьо. Более всего в многочисленных источниках, использованных в том числе для написания второй части тетралогии, меня поразила страстная увлеченность великого художника из Винчи природой, его титанические усилия по изучению и воспроизведению ее закономерностей. Поэтому я старался уделить особое внимание эпизодам вроде полета коршуна – с одной стороны, и описанию некоторых простых конструкторских решений – с другой. Так, например, я попытался представить, какой могла быть ночь, проведенная в ожидании перед установкой золотого шара на фонарь Санта-Мария дель Фьоре, заказанного Андреа дель Верроккьо. В общем, это преднамеренно фрагментированное повествование, которое стремится воссоздать противоречивый и загадочный образ через отдельные эпизоды, разбросанные во времени, с учетом абсолютной неуловимости героя – так же, как неуловимы взгляды персонажей, находящихся в центре его главных живописных шедевров. А что же с Лоренцо? Персонаж этот не лишен противоречий. В ходе исследований, судя по изученным мною документам и описаниям, проявилась гораздо более мрачная, прагматичная и циничная фигура, чем я ожидал. Возьмем хотя бы войну в Вольтерре; закон, запрещавший Беатриче Борромео, жене Гульельмо де Пацци, унаследовать огромное состояние отца; или сложные отношения с Клариче Орсини, когда при законном браке вся его любовь была направлена на Лукрецию Донати. С другой стороны, пока я формировал свое мнение о герое, которого собирался переосмыслить в художественном ключе, я также понял, насколько тяжелы были внутренние терзания Великолепного, вызванные необходимостью принять власть и управлять таким городом, как Флоренция, – к тому же против его воли. И возможно, именно эта интерпретация стала для меня основной в понимании Лоренцо – человека, разрывавшегося между любовью и долгом, испытывавшего ощущение безысходности, связанное с необходимостью вступить во власть, поскольку именно ему была уготована роль правителя Флоренции после смерти отца, Пьеро. Лоренцо, которого вынудили отказаться от Лукреции ради брака с Клариче во имя укрепления союза между Медичи и знатными Орсини, не желал становиться новым предводителем партии, призванной управлять городом, по крайней мере в свои двадцать лет, и все же именно этого от него все ожидали. У него не было выбора и даже возможности отсрочить решение: так было решено – и точка. И отсюда возник этот внутренний конфликт, усталость, ощущение тяжести ноши, которое превратило его в персонажа, сотканного из контрастов – света и тени, с оттенком трагедийности, героя, который очаровывает именно тем, что балансирует на зыбкой грани между справедливостью и произволом, добром и злом. Что касается формы повествования, я счел целесообразным, как и в первом романе, строить его из отдельных картин, чтобы сохранить драматургическую цельность и напряжение. Читатель может воспринять эту книгу как самостоятельную историю или же обратиться к ней после первой, чтобы составить более полное представление об эпохе. За основу моего литературного труда, как и в случае с первой книгой, я взял «Флорентийские истории» Никколо Макиавелли и «Историю Италии» Франческо Гвиччардини – подлинные и незаменимые руководства, чтобы удерживать курс на правдоподобие и создать повествование, тесно переплетенное с историческими фактами. И на этот раз не обошлось без многочисленных «паломничеств» во Флоренцию, а также без бесед с моим добрым другом синьором Риальти – глубоким знатоком города и тонким ценителем литературы и искусства, – которому я искренне признателен. Множество идей возникли благодаря тщательному изучению и смелому подходу к событиям и их изложению, который я себе позволял, рисуя картины прошлого. Поэтому мне неизбежно пришлось погрузиться в глубокое изучение многочисленных источников, среди которых, как мне кажется, правильным будет упомянуть в первую очередь: Лоренцо де Медичи, «Избранные сочинения» (под редакцией Эмилио Биги; Турин, 1996); далее – монографии: Ингеборг Вальтер, «Лоренцо Великолепный и его время» (Рим, 2005); Джек Ланг, «Великолепный. Жизнь Лоренцо де Медичи» (Милан, 2003); Иван Клулас, «Лоренцо Великолепный» (Рим, 1988); Дмитрий Мережковский, «Леонардо да Винчи. Жизнь величайшего гения всех времен» (Флоренция, 2005); Бруно Нардини, «Жизнь Леонардо» (Флоренция, 2013); Франк Зельнер, «Леонардо да Винчи. Рисунки» (Кельн, 2014); Марио Таддей и Эдоардо Занон (ред.), «Машины Леонардо: секреты и изобретения в рукописях да Винчи» (Флоренция, 2004). За упомянутыми источниками последовало изучение множества других текстов, необходимых для точного воссоздания вихря политических интриг Пацци. Достаточно назвать: Лауро Мартинес, «Заговор Пацци. Политические интриги, кровь и месть во Флоренции Медичи» (Милан, 2005); Франко Кардини, «1478. Заговор Пацци» (Бари, 2014); Никколо Каппони, «Предатель должен быть убит. Заговор Пацци, итальянская драма» (Милан, 2014). Динамичное развитие событий потребовало тщательного изучения фактов для их упорядоченного изложения в хронологическом порядке. Огромное количество персонажей, задействованных в длинных сценах заговора Пацци, и скорость их действий требовали детальной проработки и глубокого изучения материала. Поначалу это привело к ряду неудачных попыток, после чего вся вторая часть исторического повествования подверглась многократному «переделыванию», пока я, наконец, не добился наиболее логичной и понятной для читателя драматургической последовательности. Эпизоды, посвященные заговору, безусловно, оказались для меня самой сложной частью повествования. Именно по этой причине я ускорил ритм событий в конце романа – чтобы показать, как история заговора стремительно переросла в оргию насилия и как в течение десяти дней во Флоренции царили чистое безумие и жестокость, от которых город с трудом оправился лишь со временем. Естественно, на страницах, посвященных заговору, вы встретите исторических персонажей – большая часть из них настоящие, некоторые вымышленные, но необходимые для ощущения непрерывности повествования между двумя книгами. Причем первый роман в определенной степени перекликается со вторым, точно так же как «Три мушкетера» Александра Дюма – со своим продолжением «Двадцать лет спустя», если вы понимаете, о чем я… Вспомните Миледи де Винтер – и вы поймете, к чему я веду. Жанр фельетона, пожалуй, был главным ориентиром для моей работы, которая неизбежно черпала вдохновение из романов Александра Дюма, Роберта Льюиса Стивенсона, Теофиля Готье, Эдгара Аллана По, Виктора Гюго и Эмилио Сальгари – тех авторов, которых я всегда любил и чьи книги продолжаю перечитывать с неизменным удовольствием, как преданный читатель. А как писатель я, в свою очередь, пытался «окрасить» этот жанр в тона нуара, следуя великому уроку Эмилио Де Марки. В качестве примера можно вспомнить «Шляпу священника». Должен признаться, я не смог бы достоверно передать сцены дуэлей и сражений без помощи руководств по историческому фехтованию, поэтому вновь с благодарностью упоминаю свои незаменимые источники: Джакомо ди Грасси, «Причины победоносного использования оружия для атаки и обороны, с трактатом об обмане и способах самостоятельных тренировок для приобретения силы, суждения и скорости» (Венеция, 1570); и Франческо ди Сандро Альтони, «Мономакия. Трактат об искусстве фехтования» (под редакцией Алессандро Баттистини, Марко Рубболи, Якопо Венни; Сан-Марино, 2007). ---------- Благодарности Благодарности Роман «Вхождение во власть» является первым в тетралогии, роман «Великолепный диктатор» – вторым. Я произвел подсчеты и думаю, что в итоге получится около тысячи ста страниц. В некотором смысле это история историй, или, по крайней мере, такое значение сага, повествующая о самой могущественной семье эпохи Возрождения – Медичи, имеет для меня. Признаюсь, отважиться на такую работу было непросто. Однако я встретил идеального издателя, а когда происходит подобное, в моей голове срабатывает какой-то волшебный механизм, которому невозможно сопротивляться. Опубликовать историческую сагу сNewton Compton мне хотелось уже давно. Я вырос на романах Эмилио Сальгари, гиганта нашей литературы, автора серийных персонажей, таких как Сандокан и Черный Корсар, о приключениях которых я читал в серии для детей «Ньютон Рагацци». Отец приносил домой удивительные книги с белыми обложками, отделанными по кромке красным, и я не мог от них оторваться. Достаточно вспомнить потрясающую трилогию о мушкетерах: «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон» – изысканный двухтомник большого формата с предисловием и вступительной статьей Франческо Перфетти, вышедший в 1993 году. Прекрасно помню и обложки этих двух томов: «Солдаты, играющие в триктрак в интерьере» Гербранда ван ден Экхаута и «Портрет джентльмена с Орденом рыцарей Мальты» Михила ван Миревелта. Потому состоявшееся спустя тридцать лет знакомство с Витторио Аванцини, одним из колоссов издательского дела в Италии, стало для меня воплощением детских мечтаний. Новость, что меня опубликуетNewton Compton , стала невероятной радостью для меня… я до сих не могу в это поверить. Я вообще вряд ли смог бы справиться с таким испытанием, как написание саги о Медичи, не будь на моей стороне издательствоNewton Compton . Пишу без риторики и панегириков: оно стало идеальным партнером, потому что всегда верило в огромный потенциал и достоинства популярной литературы – той, что дарит читателям захватывающие истории и запоминающихся персонажей и которая по сей день формирует пространство коллективного воображения. Кроме того, я должен отметить, что Витторио Аванцини, будучи глубоким знатоком эпохи Возрождения и истинным поклонником Медичи, сумел дать мне в процессе написания этого и последующих романов трилогии столько важных советов, подсказок, идей, мыслей, что стал для меня абсолютным ориентиром. И ему я выражаю мою самую глубокую благодарность. Хочу также сказать огромное спасибо Рафаэлло Аванцини за смелость, ум, энергию. А еще за интуицию и убежденность, что тема Медичи и эпохи Возрождения обязательно должна быть освещена. Доверие, которое он оказал мне, является для меня подарком судьбы; его слова поддержки подстегнули бы самого ленивого из писателей. Каждая наша встреча, каждое общение с ним делает меня богаче духовно. Не перестаю изумляться, как велика его убежденность в нужности издательского дела и печатных книг, с какой решимостью он относится к каждой мелочи, трактуя ее как новую возможность. Спасибо, мой капитан, за эту незабываемую авантюру. Наряду с издателями хочу поблагодарить моих агентов: Монику Малатесту и Симоне Марки, чей важный вклад, как и всегда, сложно переоценить. Они работали, работали, работали… без устали. С того дня, как я познакомился с ними, моя писательская жизнь совершенно переменилась. Они вникали в каждую деталь, находили решения и подбирали идеальный формат для всего, что мне было необходимо. Нас объединяла любовь к литературе, к диалогу и обмену идеями. Желаю всем авторам иметь возможность работать с такими удивительными профессионалами, как они. Я счастливый писатель. Алессандра Пенна, мой редактор: сказать лишь спасибо – не сказать ничего. Ее терпение, тонкое восприятие, красота подсказанных и принятых мною решений, ее наставления, наши беседы в электронных письмах, проверки, приветствия на немецком… Все это было непередаваемо увлекательным, так что – сказать или нет? – не могу дождаться часа, чтобы вновь приступить к работе… Спасибо Мартине Донати за компетентность и точность суждений, за мудрые советы, вдохновляющие предложения, неугасимый энтузиазм, заботу и деликатность внимание и щедро уделенное время. Спасибо Антонелле Сарандреа за то, что придумала эффективные стратегии, за изобретательность, за редкую способность взаимодействовать с прессой, а также выступать и наилучшим образом организовать мероприятия для создания и привлечения интереса к этой тетралогии. Спасибо Кармен Престиа и Рафаэлло Аванцини за их невероятную работу с внешними рынками. Число стран, в которых появится эта тетралогия, поистине впечатляет. Благодарю всю командуNewton Compton Editori за любезность, компетентность и профессионализм. Спасибо Эдоардо Риалти, литературному критику, переводчику и глубокому знатоку своего города – Флоренции. Спасибо за то, что сопровождал меня в прогулках по ее удивительным улицам и площадям, за поразительные и не оставляющие равнодушным объяснения; без безупречных и точных советов Риалти, его подсказок роман вряд ли бы получился таким, какой он есть. Спасибо Патриции Дебике ван дер Ноот за несколько великолепных романов о семье Медичи, за то, что выслушала и мастерски разрешила некоторые мучившие меня сомнения. Есть два писателя, к произведениям которых я обращался более других, взятые мною за абсолютный образец для этой саги: Александр Дюма и Генрих фон Клейст. Я могу сколько угодно рассуждать об их творчестве – это ничего не даст. Лучший совет, который я могу дать: читайте их романы. Я хотел бы упомянуть и двух итальянских авторов, являющихся для меня безусловными авторитетами и эталоном для творчества: Умберто Эко и Себастьяно Вассалли. Благодарю, разумеется,Sugarpulp[66] за поддержку и дружбу: Джакомо Бруноро, Андреа Андретту, Массимо Замматаро, Маттео Бернарди, Пьеро Маджони, Ису Багнаско, Валерию Финлози, Киару Тесту и Мартину Падован. Спасибо Лючии и Джорджио Струкул, Леонардо, Кьяре, Элис и Грете Струкул – моему клану, моему близкому кругу, моей надежной гавани. Спасибо семье Горджи: Анне и Одино, Лоренцо, Марте, Алессандро и Федерико. Спасибо Маризе, Маргерите и Андреа «Буллу» Кампорезе, которые проглатывают мои книги с невероятной скоростью и всегда просят еще. Вы – великая «триада». Спасибо Катерине, которую обожаю, и Лучано, который всегда рядом и готов поддержать и дать мудрый совет. Спасибо Оддоне и Терезе и тому африканскому морю, которое мы видели вместе. Спасибо Сильвии и Анджелике. Огромное спасибо, как всегда, Якопо Мазини и «Дасти Ай». Ваши фотографии добавили яркости и вкуса. Спасибо Марилу Олива, Марчелло Симони, Франческо Бертуцци, Франческо Ферраццин, Джан Паоло Серино, Симоне Сарассо, Джулиано Пазини, Роберто Дженовези, Алессио Романо, Романо де Марко, Мирко Зилахи де Джюрджокай – вы являетесь настоящим сообществом – писательским племенем, в кругу которого можно разделять творческие сражения и радость дружбы. И наконец, огромное спасибо Виктору Гишлеру, Тиму Уиллоксу, Николаю Лилину, Саре Пинборо, Джейсону Старру, Аллану Гатри, Габриэле Маккьетто, Элизабетте Зарамелле, Лиде Патитуччи, Алессандро Занграндо, Франческе Визентин, Анне Сандри, Леандро Барсотти, Сержио Фриго, Массимо Зилио, Кьяре Эрмолли, Джулиано Рамадзине, Джампьетро Спиголону, Эрике Вануццо, Марко Аккорди Рикардсу, Даниэле Кутали, Стефании Баракко, Пьеро Ферранте, Татьяне Джорчелли, Габриэлле Зиральдо, Марко Пиве и «Гран Баливо», Алессии Падуле, Энрико Барисону, Федерике Фанзаго, Наузике Скарпаро, Луке Финци Контини, Анне Мантовани, Лауре Эстер Руффино, Ренато Умберто Руффино, Клаудии Джулии Каталано, Пьеро Мелати, Сесилии Серафини, Тициане Вирджили, Диего Лореджану, Андреа Фабрис, Саре Боеро, Лауре Кампион Загато, Элене Раме, Джанлуке Мороззи, Алессандре Косте, Ва Твин, Элеоноре Форно, Давиде Де Феличис, Симоне Мартинелло, Аттилио Бруно, Чикке Розе Казалини, Фабио Минеко, Стефано Заттере, Марианне Бонелли, Андреа Джузеппе Кастриотте, Патриции Сегецци, Элеоноре Аракри, Мауро Фальциани, Федерике Беллери, Монике Консеротти, Роберте Камерленго, Агнезе Менегель, Марко Таванти, Паскуале Руджу, Маризе Неграто, Серене Баккарин, Мартине Де Росси, Сильване Баттаджиоли, Фабио Кьезе, Андреа Тралли, Сюзи Вальпреде Мичелли, Тициане Баттайуоли, Валентине Бертуцци, Вальтеру Окуле, Лючии Гараио, Кьяре Кало, Марчелло Бернарди, Паоле Ранцато, Давиде Джанелле, Анне Пива, Энрико «Оззи» Росси, Кристине Кеккини, Яе Брюни, Марко «Киллеру Мантовано» Пива, Бадди Джовинаццо, Джезине Джовинаццо Тодт, Карло Скарабелло, Элене Кречентини, Симоне Пива, Анне Кавальере, Анн-Клер Пи, Франчи Кароу Кэт, Паоле Рамбалди, Алессандро Берселли, Данило Виллани, Марко Бусатте, Ирине Лоди, Маттео Бьянки, Патриции Оливе, Маргерите Коррадин, Альберто Боттон, Альберто Аморелли, Карло Ванину, Валентине Гамбарини, Александре Фишер, Томасу Тоно, Иларии де Тогни, Массимо Кандотти, Мартине Сартор, Джорджио Пикароне, Росселле Скарсо, Федерике Беллон, Лайно Мари, Джанлуке Маринелли, Кормаку Кору, Лауре Мура, Джованни Каньони, Джильберто Моретти, Беатриче Бионди, Фабио Ничиарелли, Якобу Вальчаку, Лоренцо Скано, Диане Северати, Марте Риччи, Анне Лорефиче, Карле ВМар, Давиде Аванцо, Саки Александре Ости, Эмануэле Марии Квинто Ферро, Верамоне Коопера, Альберто Ведовато, Диане Альбертин, Элизабетте Конвенто, Мауро Ратти, Мауро Бьязи, Джулио Николацци, Николе Джиралди, Алессии Менин, Микеле ди Марко, Саре Тальенте, Вай Лидии Андерсен, Элене Бигони, Коррадо Артале, Марко Гульельми, Мартине Меццадри. Наверняка я кого-то забыл упомянуть… Но с некоторых пор не устаю повторять: вы обязательно появитесь в следующей книге – обещаю! Обнимаю и бесконечно благодарю всех читателей, всех тех, кто представит эту книгу на полках магазина, тех, кто поможет продвижению моей исторической тетралогии, полной любви, интриг, дуэлей и предательств. Посвящаю роман «Вхождение во власть» и всю тетралогию моей жене Сильвии, потому что она сделала меня таким счастливым, каким мне никогда и не мечталось быть в этой жизни, и потому что она самая прекрасная женщина и человек, которого я когда-либо встречал. Каждый день она окружает меня заботой, храбростью воительницы и красотой, сравнимой с сиянием звездного неба. Роман «Великолепный диктатор» я также посвящаю своему брату Леонардо, который каждый день дарит мне свою любовь и уважение. ----------