I

– Ундина Спрэгг, что ты себе позволяешь? – возмутилась мать, прикрывая рано постаревшей рукой с тяжелыми кольцами записку, только что доставленную апатичного вида коридорным.

Но ее негодование, как и попытка утаить записку, были начисто лишены искреннего пыла. Она продолжала улыбаться гостье, а мисс Спрэгг проворными юными пальчиками выхватила послание и удалилась к окну с намерением его прочесть.

– Полагаю, письмо адресовано мне, – бросила она матери через плечо.

– Вы когда-нибудьтакое видели, миссис Хини? – недовольно пробормотала миссис Спрэгг, однако вместе с возмущением в ее голосе явно слышались нотки гордости.

Миссис Хини, тучная дама делового вида в непромокаемом плаще, с откинутой с лица пожелтевшей вуалью и потертой сумочкой из крокодиловой кожи возле ног, одобрительно проследила за взглядом миссис Спрэгг.

– В жизни не видела более прелестной осанки, – согласилась она, отвечая скорее на мысли, нежели на вопрос хозяйки.

Миссис Спрэгг и ее гостья восседали в тяжелых креслах с позолоченной отделкой в одной из частных гостиных отеля «Стенториан». Комнаты Спрэггов были известны как «апартаменты Людовика», и стены гостиной, снизу обшитые тщательно отполированными панелями из красного дерева, в верхней части были затянуты розовой узорчатой тканью, на которой красовались овальные портреты Марии-Антуанетты и принцессы де Ламбаль. Пол устилал пестрый ковер; в центре его – столик с позолоченной ножкой и столешницей из мексиканского оникса служил подставкой для пальмы в золоченой корзинке, повязанной розовым бантом. За исключением сего украшения и лежавшего рядом томика «Собаки Баскервилей», в помещении не было ни намека на человеческое проживание, а сама миссис Спрэгг своим отстраненным видом напоминала восковую фигуру на витрине. Одета она была достаточно модно, чтобы соответствовать этой роли, а бледное лицо с мягкими щеками, припухшими веками и вялым ртом словно было слеплено из воска, который подтаял и сбежал вниз, образовав второй подбородок.

На ее фоне облик миссис Хини действовал успокаивающе, внушая чувство приземленности и реальности. То, как ее сильное тело в черном одеянии ловко размещалось в кресле, а большие красные руки уверенно сжимали золоченые подлокотники, говорило об организованности и самодостаточной активности, что подкреплялось ее положением маникюрши и массажистки для «высшего общества». В отношении миссис Спрэгг и ее дочери она выполняла двоякую роль – массажистки и подруги; именно во втором качестве она заглянула по окончании рабочего дня в отель «Стенториан», чтобы «развлечь» одиноких дам.

Молодая девушка, чья осанка заслужила профессиональное одобрение миссис Хини, вдруг пошевелилась и отвернулась от окна.

– Пожалуй, можешь ее забрать, – сказала она, с презрением бросая скомканную записку на колени матери.

– Как же… разве это не от мистера Поппла? – неосмотрительно воскликнула миссис Спрэгг.

– Нет. С чего ты взяла, будто я думала, что это от него? – огрызнулась дочь, но мгновение спустя добавила, охваченная каким-то детским разочарованием: – Это всего лишь от сестры мистера Марвелла… во всяком случае, она утверждает, что приходится ему сестрой.

Миссис Спрэгг озадаченно нахмурилась и начала на ощупь искать монокль в угольно-черной бахроме туго затянутого лифа.

Маленькие синие глазки миссис Хини заискрились от любопытства.

– Марвелл… Что за Марвелл?

Девушка томно объяснила:

– Один непримечательный человек – кажется, мистер Поппл говорил, что его зовут Ральф…

Между тем ее мать продолжала:

– Ундина познакомилась с ними обоими на вчерашнем приеме в отеле. И поскольку мистер Поппл сказал ей о своем намерении посмотреть одну из новых пьес, она подумала…

– Откуда тебе знать, о чем я подумала? – вспылила Ундина. Ее серые глаза метнули на мать грозный предупреждающий взгляд из-под прямых черных бровей.

– Так ведь тысказала , что подумала… – с упреком начала миссис Спрэгг, однако миссис Хини, не обращая внимания на перепалку между матерью и дочерью, раздумывала о своем.

– Что за Поппл? Клод Уолсингэм Поппл, портретист?

– Да, наверное… Он говорил, что хотел бы написать мой портрет. Мне его представила Мэйбл Липском. Мне все равно, увижу я его снова или нет, – зардевшись от гнева, заявила девушка.

– Вы его знаете, миссис Хини? – спросила миссис Спрэгг.

– Как не знать! Я делала ему маникюр перед тем, как он написал свой первый портрет для высшего общества. Миссис Хармон Б. Дрисколл в полный рост. – Миссис Хини одарила слушательниц снисходительной улыбкой. – Я знаю всех. Если кто-то не знаетменя , значит, он не стоит внимания, а Клод Уолсингэм Поппл – стоит. Но, разумеется, ненастолько , – рассудительно продолжала она, – как Ральф Марвелл, этот, как вы его назвали, непримечательный человек.

Услышав это, Ундина Спрэгг повернулась к ней в той стремительной манере, которая так явно демонстрировала гибкость ее юного стана. Она постоянно крутилась и вертелась, и каждое ее движение как будто начиналось от затылка, как раз под приподнятым валиком золотисто-рыжих волос, и плавно охватывало всю ее стройную фигуру вплоть до кончиков пальцев и носков стройных, беспокойных ног.

– Ах, так вы знаете Марвеллов? Они популярны? – спросила она.

Миссис Хини взмахнула рукой с видом разочарованного учителя, которому так и не удалось взрастить ростки знания в сопротивляющемся разуме ученика.

– Ну как же, Ундина Спрэгг, я вам не раз о них рассказывала! Его мать из рода Дагонетов. Они живут со стариком Урбаном Дагонетом на Вашингтон-сквер.

Из этого объяснения миссис Спрэгг поняла еще меньше, чем ее дочь.

– Так далеко? Почему они живут с кем-то? Разве у них нет средств на собственный дом?

Ундина соображала быстрее. Она вперила пристальный взгляд в миссис Хини.

– Хотите сказать, мистер Марвелл так же шикарен, как мистер Поппл?

– Так же шикарен? Да вы что, Клод Уолсингэм Поппл ему в подметки не годится!

Девушка молниеносно подскочила к матери, схватила мятую записку и разгладила ее.

– Лора Фэйрфорд – так зовут его сестру?

– Да, миссис Хенли Фэйрфорд. Что она пишет?

Лицо Ундины засияло, словно его озарил луч закатного солнца, проникший сквозь тройные шторы на окнах «Стенториана».

– Приглашает меня пообедать с ней в следующую среду. Разве не странно? Почемуона мною интересуется? Она ведь меня никогда не видела! – По тону девушки было ясно, что увидевшие ее потом непременно «интересовались» ею и она давно к этому привыкла.

Миссис Хини рассмеялась.

– Но ведьон вас видел, не так ли?

– Кто? Ральф Марвелл? Ну конечно, видел… Мистер Поппл привел его на вчерашний прием.

– Вот вам и ответ. Когда молодой человек из общества хочет вновь увидеться с девушкой, он просит сестру выслать ей приглашение.

Ундина изумленно уставилась на нее.

– Как странно! Но не у всех же есть сестры. Как уныло, должно быть, тем, у кого их нет.

– У них есть матери или состоящие в браке друзья, – заявила всезнающая миссис Хини.

– Женатые джентльмены? – спросила миссис Спрэгг, слегка шокированная, но искренне желавшая усвоить урок.

– Бог мой, нет! Замужние дамы.

– А джентльмены? Они там вообще бывают? – настаивала миссис Спрэгг, предвидя, что в противном случае Ундину определенно постигнет разочарование.

– Где именно? На обедах? Конечно, бывают. Миссис Фэйрфорд устраивает лучшие обеды в городе. В «Городских сплетнях» сегодня утром появилось описание обеда, который она давала на прошлой неделе. Кажется, у меня есть вырезка… – Наклонившись, миссис Хини вытащила из сумки кипу газетных вырезок, разложила у себя на коленях и, лизнув палец, принялась перелистывать. – Вот, – сказала она, протягивая одну из вырезок, и, откинув голову, начала медленно, монотонно читать: – «В прошлую среду миссис Хенли Фэйрфорд дала очередной чудесный небольшой обед, он, как обычно, был модным для узкого круга, и тем, кто не был приглашен, оставалось лишь скрежетать зубами от отчаяния, узнав, что мадам Ольга Луковска продемонстрировала после обеда кое-что из новыхsteppe dances …» Это «новые танцевальные движения» по-французски, – пояснила миссис Хини, засовывая бумаги обратно в сумочку.

– Вы и миссис Фэйрфорд знаете? – жадно спросила Ундина.

На миссис Спрэгг все это тоже произвело впечатление, однако ей хотелось услышать факты.

– Она живет на Пятой авеню?

– Нет, у нее небольшой дом на Тридцать восьмой улице, за Парк-авеню.

Дамы вновь поникли, но массажистка поспешно продолжала:

– Впрочем, ее всегда с радостью принимают в больших домах!.. Разумеется, я ее знаю, – обратилась она к Ундине. – Пару лет назад я массировала ей лодыжку после вывиха. У нее прелестные манеры, но онане умеет поддержать разговор. А среди моих пациентов есть превосходные собеседники, – со значением добавила миссис Хини.

Ундина раздумывала над запиской.

– Она адресована маме – миссис Абнер Э. Спрэгг, – никогда не видела ничего более забавного! «Позволите ли Вы своей дочери отобедать со мной?» Позволите! Ну не странная ли эта миссис Фэйрфорд?

– Нет, странная как раз вы, – без обиняков заявила миссис Хини. – Разве вы не знаете, что в высшем обществе принято делать вид, будто девушка шагу не может ступить без дозволения маменьки? Запомните это, Ундина! Вы не должны принимать приглашения от джентльменов, не сказав, что сначала вам нужно испросить разрешения у матери.

– Боже! Но откуда мама узнает, что сказать?

– Разумеется, она скажет то, что вы ей велите. А вы ей скажете, что желаете отобедать с миссис Фэйрфорд, – со смехом прибавила миссис Хини, кутаясь в пальто и наклоняясь за сумочкой.

– Значит, мне нужно написать ответ? – заволновалась миссис Спрэгг.

Миссис Хини задумалась.

– Полагаю, Ундина сама может написать от вашего имени, ведь миссис Фэйрфорд не знает вашего почерка.

Миссис Спрэгг испытала явное облегчение и, когда Ундина с запиской в руках упорхнула к себе в спальню, откинулась на спинку кресла и жалобно прошептала:

– О, не уходите сейчас, миссис Хини. Я весь день не видела ни одного человека и так и не придумала, о чем говорить с горничной-француженкой.

Миссис Хини взглянула на хозяйку с добродушным сочувствием. Она прекрасно понимала, что только она привносит радость в жизнь миссис Спрэгг. С тех пор как года два назад Спрэгги перебрались из Апекс-сити в Нью-Йорк, они практически не обзавелись никакими связями в новой среде. Четыре месяца назад, когда доктор миссис Спрэгг пригласил миссис Хини для оказания профессиональных услуг своей пациентке, он думал не столько о ее телесных недугах, сколько о душевных. Миссис Хини и раньше сталкивалась с похожими «ситуациями»: ей были знакомы беспомощные состоятельные семьи, затерянные в одинокой роскоши шикарного вестсайдского отеля, в которых отец был вынужден искать подобие общества в отельном баре, а мать, лишенная даже такой возможности, заболевала от скуки и бездействия. В юности бедняжка миссис Спрэгг сама занималась стиркой, но поскольку возросшее состояние сделало это занятие недостойным, она погрузилась в относительную инертность, в которой дамы Апекс-сити видели одну из прерогатив богатства. Однако в Апексе она состояла в общественном клубе и, пока они не переехали в Мили-Хаус, была занята беспрерывной борьбой с домашними заботами. Нью-Йорк же не предлагал дамам никакой достойной деятельности. Таким образом, она вела жизнь опосредованно с помощью миссис Хини, а та умела разминать не только мышцы, но и воображение. Именно миссис Хини скрашивала одиночество долгих, призрачных дней живыми историями о Ван Дегенах, Дрисколлах, Чонси Эллингах и прочих сливках общества, за мельчайшими деталями жизни которых миссис Спрэгг с Ундиной в Апексе следили издалека посредством газет, но которые теперь, когда мать и дочь от Олимпа отделяли лишь просторы Центрального парка, казались еще более далекими и недостижимыми.

Личных амбиций у миссис Спрэгг не было – все ее мысли были заняты исключительно дочерью, – но она страстно желала, чтобы Ундина получила все, что ее душе угодно, и порой грезила, что миссис Хини, с такой фамильярностью переступавшая священные пороги, когда-нибудь и для Ундины добудет входной билет.

– Что ж, если хотите, я чуть-чуть задержусь. Давайте-ка поухаживаю за вашими ноготками, пока мы беседуем? Так будет уютнее, – предложила массажистка и, взяв сумку, начала выставлять на блестящую черную столешницу флаконы и полировальные приспособления.

Миссис Спрэгг охотно сняла кольца с маленьких, покрытых пятнами рук. Доверив себя заботам миссис Хини, она успокоилась и, хотя знала, что подобное внимание обойдется ей в три доллара, была уверена, что Абнер возражать не станет. С момента их скоропалительного отъезда из Апекс-сити ей было ясно, что Абнер твердо решил не возражать и любой ценой «осуществить» нью-йоркскую авантюру. Цена, скорее всего, будет значительной. Они прожили в Нью-Йорке два года без какой-либо выгоды для дочери, а ведь переехали сюда именно за этим. Если в то время и существовали какие-нибудь иные, более важные причины для переезда, ни миссис Спрэгг, ни ее муж никогда не упоминали о них – даже в золоченом одиночестве своей спальни в отеле «Стенториан»; эта тема была столь плотно окутана тишиной, что миссис Спрэгг позабыла о ее существовании. Она и правда верила, что они покинули Апекс, потому что, как утверждал Абнер, Ундине там тесно.

Пока что Нью-Йорк был для бедняжки слишком велик. Его равнодушные толпы не обращали на нее никакого внимания, и мать дрожала от ужаса при мысли, что однажды она это осознает. Со своей стороны, миссис Спрэгг, обладавшая безграничным терпением, ничего не имела против долгого ожидания, однако недавно стала замечать, что Ундина начинает тревожиться, а более всего они с мужем опасались нервозности дочери. В следующие свои слова миссис Спрэгг неосознанно вложила материнское беспокойство.

– Очень надеюсь, она теперь утешится, – пробормотала она и, когда ее рука утонула в широкой ладони миссис Хини, сама почувствовала себя спокойнее.

– Кто? Ундина?

– Да. Она так надеялась, что этот мистер Поппл нанесет нам визит. Судя по тому, как он вел себя вчера, она полагала, он непременно заглянет сегодня утром. Бедняжка, она так одинока. Я ее понимаю.

– О, заглянет, конечно! В Нью-Йорке все происходит не так быстро, – сказала миссис Хини, весело орудуя полировальным инструментом.

Миссис Спрэгг вновь вздохнула.

– Наверное… Говорят, в Нью-Йорке вечно торопятся, но что-то они не спешат знакомиться с нами.

Миссис Хини подалась назад, оценивая плоды своего труда.

– Подождите, миссис Спрэгг, подождите. Из-за спешки иногда приходится пороть весь шов.

– Ах, это так… этотак ! – воскликнула миссис Спрэгг трагическим голосом, отчего массажистка подняла голову и взглянула на нее.

– Конечно, так. А к Нью-Йорку это подходит больше, чем к какому-либо другому месту. Неподходящее общество – точно липкая бумага от мух: попадете в него, и сколько ни вырывайся, сбежать уже не сумеете.

Мать Ундины снова беспомощно вздохнула.

– Хотела бы я, чтобывы сказали об этом Ундине, миссис Хини.

– Ах, у Ундины все хорошо. Такая девушка может позволить себе подождать. А если молодой Марвелл действительно находит ее обворожительной, весь город вскоре будет у ее ног.

Эта утешительная мысль позволила миссис Спрэгг полностью отдаться во власть миссис Хини, чьи благодеяния растянулись на чудесный, полный откровений час; когда же она наконец распрощалась с массажисткой и принялась возвращать на пальцы кольца, дверь открылась и появился ее супруг.

Мистер Спрэгг вошел бесшумно, положил цилиндр на столик и бросил пальто на одно из позолоченных кресел. Это был довольно высокий, сутуловатый мужчина с седой бородой и рыхлым телом человека, ведущего сидячий образ жизни, склонного к полноте, от которой его спасало лишь расстройство пищеварения; над настороженными серыми глазами с припухшими нижними веками взлетали такие же прямые черные брови, как у дочери. Поредевшие волосы отросли не по моде и касались ворота пальто, а на груди, поперек мятого черного жилета, висел на тяжелой золотой цепи знак масонов.

Он замер посреди комнаты, окидывая изукрашенную позолотой бездну медленным пытливым взглядом, и мягко сказал:

– Ну что, матушка?

Миссис Спрэгг не стала вставать, но задержала на нем полный нежности взгляд.

– Ундину пригласили на обед, и миссис Хини говорит, это одно из первейших семейств. Сестра одного из джентльменов, с которым ее вчера познакомила Мэйбл Липском.

В ее голосе слышался легкий намек на триумф, ведь именно благодаря их с Ундиной настойчивости мистер Спрэгг вынужден был отказаться от купленного им дома на Вест-Энд-авеню и перебраться с семьей в «Стенториан». Ундина с самого начала пришла к выводу, что нечего надеяться на успех, пока они «держат дом», – все знакомые ей светские люди либо арендовали жилье, либо жили в отелях. Миссис Спрэгг легко было склонить к такому мнению, но мистер Спрэгг упрямился, то ли не желая продавать дом, то ли не имея возможности как можно выгоднее сдать его. Некоторое время после переезда казалось, что он был прав; в отеле сделать первые шаги в обществе будет не проще, чем в собственном доме. Именно поэтому миссис Спрэгг горела желанием дать ему понять, что своим первым приглашением Ундина обязана знакомству, состоявшемуся под крышей «Стенториана».

– Вот видишь, мы правильно поступили, переехав сюда, Абнер, – добавила она, и он рассеянно согласился:

– Похоже, вы обе всегда умудряетесь оказаться правы.

Однако лицо его оставалось серьезным, без тени улыбки, и, вместо того чтобы, как обычно перед обедом, сесть и закурить сигару, он два-три раза бесцельно прошелся по комнате, а затем остановился перед женой.

– В чем дело? Что-то не так в городе? – спросила та.

В ее глазах отразилась его тревога.

Миссис Спрэгг имела лишь самое элементарное представление о том, что происходило «в городе», но лицо мужа служило индикатором, по которому она привыкла определять, стоит ли продолжать идти напролом или же лучше помолчать и выждать, пока не пройдет приближающаяся буря.

Он покачал головой.

– Н-нет. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться, если вы с Ундиной не станете терять головы. – Он помолчал и посмотрел на дверь в комнату дочери. – Где она? Ушла?

– Наверное, у себя, разбирает гардероб с той горничной-француженкой. Не знаю, есть ли у нее что-нибудь подходящее для этого обеда, – робко прошептала миссис Спрэгг.

Наконец мистер Спрэгг улыбнулся.

– Что ж… думаю, найдется, – предсказал он.

Он вновь бросил взгляд на дверь комнаты дочери, как будто желая убедиться, что она закрыта; затем, подойдя ближе к супруге, добавил приглушенным голосом:

– Сегодня я видел в городе Элмера Моффата.

– О, Абнер! – По телу миссис Спрэгг пробежала волна дрожи. Обремененные драгоценностями руки, лежавшие на скрытых под черной парчой коленях, затряслись, пухлое лицо обмякло, точно сдувшийся воздушный шарик. – О, Абнер! – снова застонала она, тоже не сводя глаз с двери дочери.

Черные брови мистера Спрэгга сошлись в гневном изгибе, но было видно, что сердится он не на жену.

– Что ты заладила «О, Абнер!»? Что нам до Элмера Моффата? Что он есть, что его нет…

– Да… знаю… Но что он здесь делает? Ты говорил с ним? – запинаясь, произнесла она.

Муж сунул большие пальцы в карманы жилета.

– Нет. Полагаю, нам с Элмером больше не о чем говорить.

Миссис Спрэгг вновь застонала.

– Не говори ей, что видел его, Абнер.

– Сделаю, как скажешь, но она, возможно, сама с ним где-нибудь столкнется.

– Ох, вряд ли! Не в том обществе, в котором она теперь вращается!Все равно не говори ей.

Он отвернулся, нащупал одну из сигар, которые всегда носил в кармане без коробки. Встав, миссис Спрэгг подкралась к мужу и положила руку ему на плечо.

– Он ведь ничего не может ей сделать?

– Сделать? – Мистер Спрэгг гневно обернулся. – Пусть только попробует к ней прикоснуться!

II

Окно золотисто-белой спальни Ундины с панелями цвета морской волны и старым розовым ковром выходило на Семьдесят вторую улицу и голые верхушки деревьев Центрального парка.

Она подошла к окну и, откинув многочисленные слои кружевных занавесок, посмотрела на восток, где открывалась панорама особняков из бурого песчаника. За парком проходила Пятая авеню – вот где ей хотелось быть!

Отвернувшись от окна, она подошла к письменному столику, на котором лежала записка миссис Фэйрфорд, и принялась внимательно изучать ее. Как-то раз в колонке «Салонный щебет» одной из воскресных газет она прочла, что самые модные женщины используют новую бумагу цвета голубиной крови с белыми чернилами, и, несмотря на неодобрение матери, заказала большой запас со своей монограммой в серебре. Ее постигло разочарование: миссис Фэйрфорд писала на старомодной белой бумаге, на которой не было даже монограммы – лишь адрес и номер телефона. Из-за этого Ундина составила весьма невысокое мнение о ее положении в обществе и с немалым удовлетворением принялась писать ответ на бумаге цвета голубиной крови. Но тут она припомнила, с каким почтением миссис Хини отзывалась о миссис Фэйрфорд, и ее перо дрогнуло. Что, если белая бумага вновь считается более изысканной, чем голубиная кровь? Возможно, это более стильно. Что ж, пускай миссис Фэйрфорд не нравится алая бумага – главное, чтоей нравится! Не хватало еще пресмыкаться перед женщиной, которая живет в маленьком домике и даже не на Парк-авеню…

Ундина была очень независимой, но в то же время постоянно всем подражала. Она хотела удивлять своей дерзостью и оригинальностью, но всегда следовала примеру новых знакомых и ничего не могла с этим поделать. Возникавшее таким образом смешение идеалов чрезвычайно тревожило ее, когда приходилось делать выбор в пользу одного или другого пути. Помедлив еще мгновение, она достала из ящика простой лист с адресом отеля.

Как забавно писать письмо от лица матери! Ундина хихикнула, выводя слова: «Буду рада дозволить дочери посетить Ваш обед» («посетить Ваш обед» показалось ей более изящным, нежели «отобедать», как выразилась миссис Фэйрфорд), – но когда она дошла до подписи, возникли новые затруднения. В конце письма миссис Фэйрфорд стояло: «Лора Фэйрфорд» – так пишут друг другу школьницы. Но так ли должна отвечать миссис Спрэгг? Ундине претила мысль, что мать унизится перед обитательницей квартала за Парк-авеню, посему она решительно вывела: «Искренне, миссис Абнер Э. Спрэгг». Затем ее одолели сомнения, она переписала послание и в точности повторила подпись миссис Фэйрфорд: «Искренне Ваша, Леота Б. Спрэгг». Но это показалось ей странным и противоречивым сочетанием формальности и фамильярности, и она предприняла третью попытку: «С теплотой, Леота Б. Спрэгг». Однако это как-то чересчур, ведь дамы никогда не были знакомы; после нескольких экспериментов Ундина наконец выбрала компромиссное решение и подписалась: «Искренне Ваша, миссис Леота Б. Спрэгг». Возможно, это несколько банально, размышляла Ундина, но уж точно корректно. Решив проблему, она распахнула дверь и повелительно крикнула:

– Селеста! – а когда появилась французская горничная, прибавила: – Я хочу разобрать обеденные платья.

Несмотря на размеры гардероба мисс Спрэгг, у нее было не так много обеденных платьев. В прошлом году она заказала несколько штук, но ее так огорчило, что ей некуда их носить, что она нетерпеливо швырнула их горничной. С той поры они с миссис Спрэгг, несколько раз поддавшись какому-то абстрактному удовольствию, покупали платья просто потому, что Ундина так прелестно в них смотрелась; но и от этих она устала – устала видеть, как они висят в гардеробе неношеные, словно насмешливые вопросы. А теперь, когда Селеста разложила их на кровати, они показались отвратительно простецкими и такими привычными, будто она уже не раз танцевала в них, отчего они стали похожи на обноски. И все же, уступив уговорам горничной, она их примерила.

Первым двум дополнительное внимание не пошло на пользу: они уже выглядели старомодными.

– Все дело в рукавах, – отбрасывая их, проворчала Ундина.

Третье, определенно, было самым прелестным, но ведь именно в нем Ундина ходила на танцы в отеле прошлым вечером. Надеть его второй раз за неделю – невозможно, это даже обсуждать не стоит. Но ей нравилось смотреть на себя в нем, поскольку оно напоминало ей об увлекательных разговорах с Клодом Уолсингэмом Попплом и более скромной, но, как теперь выяснилось, более плодотворной беседе с его приятелем – молодым человеком, на которого она едва обратила внимание.

– Можешь идти, Селеста, я сама сниму платье, – сказала она; а когда служанка унесла ворох отринутых нарядов, Ундина заперла дверь, вытащила на середину комнаты высокое трюмо и, порывшись в ящике в поисках веера и перчаток, устроилась перед зеркалом с видом дамы, прибывшей на вечерний прием.

Перед тем как уйти, Селеста задернула шторы и включила электрический свет, и бело-золотая комната с горящими настенными светильниками служила блестящим фоном для поддержания иллюзии. Резкий свет разрушал все полутона и нюансы, но красота Ундины была не менее яркой и почти такой же резкой, как освещение вокруг. Черные брови, рыжеватые волосы и бело-розовая чистота кожи сумели устоять перед пытливым, разлагающим воздействием яркости: она напоминала сказочное существо, живущее в лучике света.

Ребенком Ундина почти не интересовалась развлечениями сверстников. Даже в раннем детстве, когда она жила с родителями на унылой окраине Апекса и сидела на заборе с Индианой Фраск, веснушчатой дочкой сантехника, живущего через дорогу, ее мало занимали куклы и скакалки и тем более примитивные игры Индианы, в которых она изображала Аталанту[1] , бегая наперегонки с соседскими мальчишками. Уже тогда Ундине больше всего нравилось наряжаться в выходное платье матери и «изображать леди» перед зеркалом гардероба. Эта привычка пережила ее детство, и она по-прежнему разыгрывала все ту же тайную пантомиму: плавно шагала, оправляла юбку, взмахивала веером, вела воображаемые беседы и бесшумно смеялась; хотя в последнее время начала избегать всего, что напоминало ей о препятствиях на пути к высокому положению. Однако сейчас она с радостью, не раздумывая, погрузилась в спектакль о собственной красоте. Через несколько дней она вживую разыграет сцену, которую изображала сейчас, и ей нравилось заранее представлять то впечатление, которое она произведет на гостей миссис Фэйрфорд.

Некоторое время она поддерживала беседу с воображаемым кругом воздыхателей, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, обмахиваясь веером, беспокойно двигаясь и поправляя оборки, как делала в жизни, когда на нее обращали внимание. Отнюдь не робость вынуждала ее беспрестанно двигаться: она считала, что в обществе следует быть оживленной, а шум и подвижность были единственными известными ей признаками живости. Поэтому она одобрительно смотрела на себя, восхищаясь игрой света на волосах, блеском зубов и улыбкой, чистой тенью на шее и плечах, когда она меняла позу. Тревожило ее лишь одно: в изгибах шеи и упругости бедер был намек на некоторую полноту. При ее росте небольшой лишний вес выглядел не так страшно, однако в моде нынче преобладала заметная худоба, и Ундина содрогалась при мысли, что когда-нибудь отойдет от канонов совершенства.

Вскоре она перестала вертеться перед своим искрящимся отражением и, опустившись в кресло, предалась размышлениям. Теперь она сожалела, что так мало внимания уделила молодому Марвеллу, оказавшемуся куда более значимой личностью, нежели его блистательный друг. Она припомнила, что он показался ей довольно робким, как будто не привык к обществу, и хотя он отпустил пару забавных замечаний в своей тихой, скромной манере, ему недоставало уверенности мистера Поппла, его властного, но в то же время ласкового обращения. Когда мистер Поппл взглянул на Ундину своими черными глазами и пробормотал нечто «художественное» о цвете ее волос, она затрепетала всем существом. Даже сейчас ей казалось поразительным, что он менее значим, нежели молодой Марвелл, настолько лучше вписывался он в тот мир, о котором она читала в воскресных газетах – ослепительно-золотой мир Ван Дегенов, Дрисколлов и равных им.

Из раздумий ее вывело прощание матери с миссис Хини в коридоре. Ундина дождалась, пока они раскланялись окончательно, затем открыла дверь, схватила изумленную массажистку и затащила к себе в комнату. Миссис Хини окинула восхищенным взглядом сияющее видение, в чьих сетях оказалась.

– Боже мой, Ундина, вы и правда великолепны! Примеряете платье к обеду у миссис Фэйрфорд?

– Да… нет… Это так, старое. – Глаза девушки искрились под стрелами черных бровей. – Миссис Хини, вы должны сказать мне правду: онидействительно заслуживают внимания, как вы говорите?

– Кто? Фэйрфорды и Марвеллы? Если они не заслуживают вашего внимания, Ундина Спрэгг, вам дорога прямиком ко двору английского короля!

Ундина выпрямилась.

– Я хочу лучшего. Они так же важны, как Ван Дегены и Дрисколлы?

Миссис Хини насмешливо улыбнулась.

– Так, послушайте, моя недоверчивая девочка! Я своими глазами видела, как миссис Хармон Б. Дрисколл с Пятой авеню лежала у себя на розовой бархатной кровати, застеленной простынями с хонитонским кружевом, и лила слезы из-за того, что ее не пригласили на музыкальный вечер миссис Пол Марвелл. А уж о приглашении на обед она и мечтать не смеет! Такое не купишь за деньги – и ей это известно!

Ундина на мгновение замерла, чуть приоткрыв губы. Щеки у нее пылали. Затем она порывисто и нежно обняла массажистку.

– Ах, миссис Хини, вы так добры ко мне! – выдохнула она, коснувшись губами жесткой вуали своей советчицы.

Миссис Хини высвободилась, добродушно посмеиваясь, и, отвернувшись, сказала:

– Не теряйте головы, Ундина, и вы добьетесь чего угодно.

Не теряйте головы, Ундина! Да, именно такое напутствие было ей нужно. Иногда, в мрачном настроении, она винила родителей, что те вовремя не дали ей подобного совета. Она так молода… Но они почти ничему не научили ее! Оглядываясь назад, она ужасалась при мысли, что несколько раз только чудом избежала неприятностей. Уже после их переезда в Нью-Йорк она дважды едва не пустилась в опасные приключения, а в первую зиму оказалась почти помолвлена с красивым австрийским учителем верховой езды, сопровождавшим ее на прогулках в парке. Он небрежно показал ей футляр для визитных карточек с короной и доверительно поведал, что был вынужден покинуть кавалерийский полк из-за дуэли, предметом спора в которой была графиня. Наслушавшись его рассказов, Ундина поклялась ему в верности и одарила его кольцом с розовой жемчужиной, получив взамен витое из серебра, которое упомянутая графиня вручила ему на смертном одре с просьбой не снимать до тех пор, пока он не встретит женщину прекраснее, чем она.

К счастью, в скором времени Ундина встретилась с Мэйбл Липском, которую знала в пансионате на Среднем западе как Мэйбл Блитч. Мисс Блитч занимала высокое положение в школе, будучи там единственной девушкой из Нью-Йорка, и поначалу Ундина отчаянно соперничала за ее благоволение с Индианой Фраск, чьи родители каким-то образом умудрились – всего на один семестр – отправить дочь в то же заведение. Вопреки нечестным методам Индианы и умению почти насильно привлечь к себе внимание, победа осталась за Ундиной, которую Мэйбл сочла более утонченной. Неуклюжая Индиана провозгласила школьных товарок «кучкой слизняков» и навсегда исчезла со сцены своего поражения.

С тех пор Мэйбл вернулась в Нью-Йорк и вышла замуж за биржевого маклера, и первые шаги в области социального просвещения Ундина сделала именно в тот день, когда встретилась с миссис Гарри Липском и та вновь взяла ее под свое крыло.

Гарри Липском тщательно изучил биографию учителя верховой езды и выяснил, что его настоящее имя – Ааронсон и он покинул Краков из-за обвинения в мошенничестве, посредством которого выманивал деньги у служанок. В свете этих открытий Ундина впервые заметила, что у него чересчур красные губы и напомаженные волосы. Теперь, когда она вспоминала сей эпизод, ей становилось тошно, и она вновь уверилась, что нужно меньше доверять собственным импульсам – особенно когда речь идет о подарках в виде колец. Впрочем, она полагала, что за это время многому научилась – ведь именно благодаря совету Мэйбл Липском Спрэгги перебрались в отель «Стенториан», где жила сама эта леди.

Собственницей Мэйбл не была и, не теряя времени, представила Ундину обществу «Стенториана» и его ответвлениям. Это общество обожало устраивать «дни» и было связано членством в бесчисленных клубах – светских, культурных или «серьезных». Мэйбл водила Ундину на «дни» и представляла ее в качестве «гостьи» на встречах клубов наравне с многими другими – «Моя подруга мисс Стэйгер из Фаланкса, Джорджия» или (если леди была хорошо осведомлена) просто: «Моя подруга Ора Прэнс Четтл из Небраски – вы же знаете, кто такая миссис Четтл?»

Иногда эти встречи проходили в роскошных отелях, стоявших, подобно флоту звучно названных боевых кораблей, в верховьях Вест-Сайда: «Олимпиан», «Инкандесент», «Ормолу»; иные, возможно более престижные, проводились в не менее роскошных, но более романтично расположенных апартаментах: «Парфенон», «Тинтерн-Эбби» или «Лидо».

Ундина отдавала предпочтение более простым приемам, где играли в игры, после которых она возвращалась домой нагруженная призами из голландского серебра. Но должное впечатление на нее производили и клубы дебатов, где занимавшие важное положение в местном обществе дамы обращались к слушательницам с импровизированной сцены или же спорили на такие вечные темы, как «Что такое шарм?» или «Социальный роман», после чего в процессе жаркого обсуждения «этического аспекта» вопроса подавались розовый лимонад и разноцветные сэндвичи.

Все это было очень ново и интересно, и поначалу Ундина завидовала Мэйбл Липском, поскольку та нашла себе место в подобных кругах, но со временем стала презирать ее, ибо бывшая школьная подруга не спешила покинуть это место. Ундина быстро поняла, что вращение в «кругах» Мэйбл не приблизит ее к Пятой авеню. Еще в Апексе именно подвиги и деяния Пятой авеню питали нежное воображение Ундины. Она знала имена всех представителей нью-йоркской золотой аристократии, а черты лица ее самых выдающихся сынов были ей знакомы благодаря страстному изучению ежедневной прессы. В мире Мэйбл она напрасно искала оригиналы этих лиц; лишь пару раз ей удавалось мельком разглядеть одно знакомое лицо, как, например, когда Клод Уолсингэм Поппл, писавший портрет дамы, которую Липскомы охарактеризовали как «супругу стального магната», счел своим долгом прибыть на чай к клиенту, где Мэйбл выпала возможность завести с ним знакомство и представить ему свою подругу мисс Спрэгг.

Таким образом ничего не подозревавшая Ундина уяснила социальную градацию. Она уже было решила, что знания эти ей ни к чему, но тут ее обнадежило появление мистера Поппла и его приятеля на танцах в «Стенториане». Она полагала, что выучила достаточно и не рискует повторить свою ужасную ошибку с Ааронсоном, однако теперь поняла, что вновь оплошала, уделив столько внимания Клоду Уолсингэму Попплу, но будучи столь холодна с его более робким другом. Все это весьма озадачило ее, и она смутилась еще сильнее после рассказа миссис Хини о глубине отчаяния миссис Хармон Б. Дрисколл.

До сих пор Ундина считала, что в нью-йоркском обществе безраздельно властвуют кланы Дрисколлов и Ван Дегенов и их союзники. Мэйбл Липском тоже так думала и была склонна хвастать своим знакомством с некой миссис Спофф, всего лишь троюродной сестрой миссис Хармон Б. Дрисколл. Но вот ей, Ундине Спрэгг из Апекса, предстоит войти в узкий круг, который тщетно осаждали Дрисколлы и Ван Дегены! От подобного триумфа у нее слегка закружилась голова. Она пришла в то состояние опасной самоуверенности, в котором совершала все свои наиглупейшие поступки.

Встав и подойдя ближе к зеркалу, она принялась рассматривать свои блестящие глаза и пышущие здоровьем щеки. На сей раз она зря волновалась: не будет больше ошибок и глупостей! Наконец-то она познакомится с нужными людьми и получит то, о чем так мечтала!

Стоя перед зеркалом, улыбаясь своему счастливому отражению, она услышала в соседней комнате голос отца и начала торопливо срывать с себя наряд. Сняв длинные перчатки и вынув приколотую к волосам розу, она отбросила платье, надела домашний халат и открыла дверь в гостиную.

Мистер Спрэгг стоял рядом с ее матерью, а та уныло опустила голову на грудь, как всегда, когда она бывала «не в настроении». Услышав, как вошла Ундина, отец резко поднял взгляд.

– Папа, мама тебе все рассказала? Миссис Фэйрфорд пригласила меня на обед. Это дочь миссис Пол Марвелл – миссис Марвелл из рода Дагонетов, – и они самые важные люди в городе. Онии знаться не хотят с Дрисколлами и Ван Дегенами!

Мистер Спрэгг окинул ее взглядом, полным одновременно нежности и насмешливости.

– Неужели? И зачем, интересно, им знаться с тобой? – усмехнулся он.

– Даже представить не могу, разве что думают, я представлю имтебя ! – ответила она в той же насмешливой манере, обняв его поникшие плечи. Ее блестящие волосы коснулись его щеки.

– И что, ты согласна? Приняла приглашение? – продолжал он шутливым тоном в плену ее объятий, а миссис Спрэгг у них за спиной тихонько застонала.

Ундина запрокинула голову, пристально глядя отцу в глаза и приблизив лицо настолько, что его усталым пожилым глазам оно показалось размытым ярким пятном.

– Я так хочу пойти, – заявила она, – но мне совсем нечего надеть.

В ответ на это миссис Спрэгг застонала громче.

– Ундина, я бы не стала просить отца купить новую одежду сверх прошлых счетов.

– Чтобы оказаться «сверх», мне из-под них еще нужно выкарабкаться, – вставил мистер Спрэгг, поднимая руки и обхватывая тонкие запястья дочери.

– Ну что ж, если хочешь, чтобы я выглядела как пугало и меня больше никуда не пригласили, у меня естьпревосходное платье для этого, – пригрозила Ундина полушутливым, полуобиженным тоном.

Мистер Спрэгг отвел ее от себя на расстояние вытянутой руки, улыбаясь так, что вокруг его глаз собрались рыхлые морщинки.

– Ну что ж, подобное платье может очень даже пригодитьсякогда-нибудь . Оставь-ка ты его на будущее и выбери для обеда у Фэйрфордов что-нибудь новое, – сказал он.

Не успел он договорить, как она вновь бросилась его обнимать, и его последние слова потонули в счастливом визге и поцелуях.

III

Хотя Ундина ни за что не призналась бы в этом родителям, обед у Фэйрфордов ее разочаровал.

Начать с того, что дом оказался маленьким и весьма невзрачным. Никакой позолоты, никакого щедрого освещения: комната, где гости устроились после обеда, своими тусклыми лампами с зелеными абажурами и книжными полками до потолка напомнила Ундине старое здание, в котором располагалась библиотека Апекса, пока не построили новое, облицованное мрамором. А вместо газового камина или полированной решетки с электрическими лампочками за рубиновым стеклом помещение обогревалось старомодным очагом, как на картинках серии «Назад на ферму на Рождество», и когда поленья выпадали из камина, миссис Фэйрфорд или ее брату приходилось вставать и заталкивать их обратно, отчего возле очага было полно золы.

Сам обед тоже разочаровал. Ундина была слишком молода, чтобы обращать внимание на кулинарные изыски, но она рассчитывала разглядывать гостей сквозь арки из орхидей и пробовать разнообразные закуски в цветной гофрированной бумаге. Вместо этого она увидела лишь небольшое украшение из папоротников в центре стола и хорошо знакомое тушеное мясо – как будто все они страдают расстройством желудка и сидят на диете! Учитывая обилие подсказок в воскресных газетах, ей показалось, что миссис Фэйрфорд зря не выбрала каких-либо более новых рецептов. Все это так скучно! У Ундины возникло подозрение, что это не настоящий «званый обед» и ее пригласили отведать то, чем семья питалась ежедневно.

Однако, обведя взглядом сидевших за столом, она отбросила эту мысль: ведь не могла же миссис Фэйрфорд обойтись так с остальными гостями. Их собралось всего восемь человек, но в их числе была не кто иная, как молодая миссис Питер Ван Деген – тоже из рода Дагонетов, – и та учтивость, с которой эта юная леди, служившая первейшим украшением страниц светской хроники, относилась к остальным, убедила Ундину, что все они значительнее, чем выглядят. Ей понравилась миссис Фэйрфорд, маленькая, резкая женщина с большим носом и хорошими зубами, которые она демонстрировала, часто улыбаясь. В своем безвкусном черном одеянии и старомодных украшениях она выглядела недостаточно «стильно», по мнению Ундины, но ее веселые манеры напомнили девушке отца, когда тот был не слишком усталым и не беспокоился о деньгах. Внимание Ундины не задержалось надолго на седовласой даме, а четвертую – мисс Гарриет Рэй, свою ровесницу – она сочла простушкой, к тому же одетой по моде прошлого года.

Мужчины тоже произвели не лучшее впечатление. От мистера Фэйрфорда она ничего и не ожидала, поскольку женатые мужчины были ей в принципе неинтересны, а лысина и седые усы естественным образом уводили его на задний план; однако она ожидала увидеть блистательных юношей своих лет – и в глубине души надеялась встретить мистера Поппла. Но его не было, а из остальных один, по имени мистер Боуэн, был безнадежно стар – наверное, муж седовласой дамы. Оставшимся же – кажется, приятелям молодого Марвелла – недоставало щеголеватости Клода Уолсингэма.

Ундина сидела между мистером Боуэном и молодым Марвеллом. Последний вел себя очень «мило» (под этим она понимала доброжелательное к себе отношение), но еще более робко, чем на танцах в отеле. Впрочем, она не могла понять, действительно ли он робок, или же его молчаливость – это лишь новый для нее тип самообладания, выражавшегося не в агрессивности, а в ее полном отсутствии. Худощавый, хорошо сложенный, светловолосый, он поглаживал свои легкие светлые усики и взирал на Ундину с добротой, едва ли не с нежностью, но развлекать ее предоставил сестре и другим гостям.

Миссис Фэйрфорд так хорошо говорила. Даже странно, что миссис Хини считала, будто она не умеет поддержать разговор. Ундина считала молчаливых людей неловкими, однако ее нелегко было поразить словоохотливостью. Все дамы Апекс-сити говорили больше, чем миссис Фэйрфорд, и имели более богатый словарный запас, однако беседа с миссис Фэйрфорд напоминала концерт, а не сольное выступление. Она вовлекала в разговор остальных, каждому давая шанс высказаться, отмеряя время для них улыбкой и каким-то образом гармонично увязывая между собой все ими сказанное. Особое внимание она постаралась уделить Ундине, но импульсивную несдержанность девушки всегда уравновешивало некое странное чувство недоверия, и сегодня оно победило. Ундина намеревалась слушать и наблюдать, не давая себе чрезмерной свободы, сидела с очень прямой спиной, краснела, отвечала быстро, но кратко, и все ее реплики сопровождались нервным смехом. Когда хозяйка предложила попробовать виноград, Ундина ответила: «Не откажусь», а если ей казалось, будто кто-то из присутствующих стремится поразить ее, она говорила: «Меня это не удивляет».

Эта настороженная ясность помогла ей следить за ходом беседы. Говорили в основном на общие темы, а не о конкретных людях, как она привыкла; она пропускала мимо ушей аллюзии на книги и картины, но упоминание какой-нибудь личности улавливала и запоминала, и румянец ее сделался ярче, когда речь зашла о мистере Поппле.

– Да, он пишет меня, – проговорила в своей тягучей манере миссис Питер Ван Деген. – В этом году он пишет всех, знаете ли…

Ундина услышала, как миссис Фэйрфорд с придыханием прошептала мистеру Боуэну:

– Как будто это причина!

А тот ответил так же тихо:

– Для Ван Дегенов это самая что ни на есть причина, разве нет?

В ответ миссис Фэйрфорд лишь пожала плечами.

– Этот чудесный Поппл – он пишет точно так же, как разговаривает! – подхватила седовласая дама. – Все его портреты будто свидетельствуют о том, какой он джентльмен и как завораживает женщин! Это не изображения миссис или мисс такой-то, а лишь впечатление, которое Поппл, как ему думается, произвел на них.

Миссис Фэйрфорд улыбнулась.

– Порой я думаю, – произнесла она, – что мистер Поппл, наверное, единственный знакомый мне джентльмен. По крайней мере он единственный мужчина, не упускающий возможности об этом упомянуть.

Ундина слишком хорошо умела распознавать нотки иронии и сразу поняла, что гости посмеиваются над художником. От их шутливой беседы она скривилась, как будто речь шла о ней самой, но у нее слегка закружилась голова от ощущения, что она наконец-то вошла в святую святых моды. Ее внимание привлекла миссис Ван Деген, которая под прикрытием общего смеха прошептала молодому Марвеллу:

– Я думала, тебе нравятся его картины, иначе не стала бы ему позировать.

Что-то в ее тоне заставило Ундину навострить уши, и она вся обратилась в слух в ожидании ответа.

– Наверняка он напишет прекрасный портрет – ты должна как-нибудь пригласить меня посмотреть.

Марвелл всегда говорил таким легким, лишенным выражения тоном, что Ундина усомнилась в его равнодушии. Опустив взгляд на тарелку с фруктами, она скосила глаза в сторону миссис Питер Ван Деген.

Миссис Ван Деген не отличалась ни красотой, ни внушительностью. Всего лишь темноволосая девица с жалобными глазами и частым нервозным смехом. Но ее платье и украшения были не так просты, как у других дам, а благодаря своей элегантности и беспокойной подвижности она показалась Ундине менее чуждой. Во взгляде, который миссис Ван Деген обратила к Марвеллу, читались одновременно мольба и собственничество, однако что это означало – всего лишь унаследованную семейную симпатию (Ундина отметила, что все присутствующие в той или иной степени состоят в родстве) или нечто более личное, наблюдательница не сумела определить. Точно так же тон, которым ответил молодой человек, то ли выражал открытые заверения в дружбе, то ли скрывал какие-то иные чувства. В этом мире полутонов, недосказанности и кодов все казалось девушке размытым, все ставило в тупик. Ее охватило отчаянное желание смахнуть паутину и подчеркнуть свое главенство на сцене.

Однако, когда дамы удалились в гостиную и миссис Фэйрфорд подошла и села рядом с ней, победу вновь одержала осторожность. Ундина хотела, чтобы ее заметили, но очень боялась снисходительного к себе отношения, и здесь оттенки тона хозяйки вновь привели ее в замешательство. Миссис Фэйрфорд воздержалась от бестактных намеков на то, что Ундина в Нью-Йорке недавно – ничто не расстроило бы девушку сильнее, – но вопросы о том, какие картины заинтересовали Ундину на нынешних выставках и какие из новых книг она прочитала, вызывали не меньшее подозрение, поскольку отвечать на них приходилось отрицательно. Ундина вообще не знала, что где-то можно смотреть картины и уж тем более что «люди» ходят их смотреть, а из новинок не читала ничего, кроме «Когда поцелуям пришел конец»; об этой книге миссис Фэйрфорд, кажется, не слышала. На театральном фронте совпадений также не нашлось: хотя Ундина смотрела «Улалу» четырнадцать раз и обожала Неда Норриса в «Фонтане содовой», она ничего не слышала о знаменитых берлинских комедиантах, игравших Шекспира в Немецком театре, и только знала имя хитрой американской актрисы, пытавшейся исполнять «репертуарные» пьесы с хорошей труппой. Разговор немного оживился, когда Ундина вспомнила, что видела Сару Бернар в пьесе, название которой она произнесла как «Леглон», и в еще одной, под названием «Фетр»[2] , но даже на этой теме не удалось задержаться, поскольку она забыла содержание обеих пьес, а актриса выглядела куда старше, чем она ожидала.

Не помогло и возвращение мужчин из курительной. Хенли Фэйрфорд сменил супругу подле Ундины, а поскольку в Апексе слыхом не слыхивали о том, чтобы женатый мужчина навязывал свое общество молодой девушке, Ундина пришла к выводу, что остальные не желают с ней беседовать. Должно быть, хозяин с хозяйкой сговорились держать гостей от нее подальше. Это открытие привело к тому, что на все попытки мистера Фэйрфорда завязать разговор она отвечала с высоко поднятой головой: «Не могу сказать» или «Неужели?» – а поскольку эти попытки были малочисленны и в целом неинтересны, оба испытали облегчение, когда пожилая дама встала, тем самым давая понять, что вечер окончен.

В прихожей, где молодой Марвелл оказался раньше нее, Ундина обнаружила миссис Ван Деген. Та надевала плащ. Закутавшись в него, она положила руку на плечо Марвеллу.

– Ральфи, милый, ты ведь пойдешь со мной в оперу в пятницу? Сначала пообедаем вместе – Питер обедает в клубе.

Они обменялись понимающей улыбкой, как показалось Ундине, и молодой человек принял приглашение. Затем миссис Ван Деген повернулась к ней:

– До свидания, мисс Спрэгг. Надеюсь, вы как-нибудь…

Наверняка она скажет: «…тоже отобедаете со мной?» – у Ундины заколотилось сердце.

– …навестите меня, – закончила миссис Ван Деген, спускаясь по ступенькам к авто, возле которого ожидал лакей, нагруженный ворохом мехов и сам одетый в меха.

Ундина повернулась, чтобы взять свой плащ. Щеки у нее пылали. Надев его с чопорной неторопливостью, она обнаружила подле себя Марвелла в шляпе и пальто, и сердце у нее забилось еще быстрее. Ну конечно, он намеревался сопроводить ее домой! Этот блистательный юноша – теперь она считала его блистательным, – обедавший наедине с замужними дамами и прозванный «милым Ральфи» членами ван-дегеновского круга, на самом деле не мог отвести от нее взгляд. При мысли об этом утраченное самообладание вернулось к ней, разлившись теплом.

Улица была покрыта льдом, и Ундина испытала удовольствие, спускаясь по ступенькам вместе с Марвеллом и крепко держась за него, пока они ждали такси, но он только помог ей сесть в салон, закрыл дверцу и протянул руку через опущенное окно.

– До свидания, – с улыбкой произнес он.

– О, до свидания… – разочарованная до глубины души, неловко выдавила она, и в голосе ее отчетливо слышалась задетая гордость.

IV

– Папа, ты должен забронировать мне ложу в опере на следующую пятницу.

По тону Ундины родители сразу поняли: она «нервничает».

Они возлагали большие надежды на то, что обед у Фэйрфордов успокоит ее, но, к своему огорчению, заметили признаки противоположного результата, когда поздним утром следующего дня дочь нехотя вошла в великолепную, но сырую комнату для завтраков отеля «Стенториан».

Мистер и миссис Спрэгг отчетливо видели симптомы нервозности Ундины. О приближающейся буре говорил аспидный цвет ее потемневших, обычно прозрачно-серых глаз, сошедшиеся над ними прямые черные брови, параллельно которым алые изгибы губ образовали тонкую линию.

Мистер Спрэгг, доев последнее блюдо своего разнообразного завтрака, поправлял очки в золотой оправе, намереваясь просмотреть газету, и как раз в этот момент Ундина плавно прошла по шикарной душной комнате, где под расписным потолком собирались неистребимые кофейные пары́, а ковер, будто бы его никогда не подметали, впитал, как губка, все крошки за год.

Вокруг сидели другие бледноликие семьи, богато одетые и безмолвно поглощавшие блюда меню, составленного из несовместимых гастрономических чудес со всего света. В центре комнаты несколько не менее бледных официантов были увлечены неторопливой беседой, повернувшись спиной к тем, кого должны были обслуживать.

Ундине, просыпавшейся слишком поздно, чтобы завтракать с родителями, Селеста обычно подавала шоколад в постель, как описывалось в статьях на тему «День женщины из высшего общества» из «Салонного щебета». Таким образом, уже само ее появление в ресторане навело родителей на мысль о симптомах сильного напряжения, в чем они убедились при ближайшем рассмотрении. Мистер Спрэгг отвлекся от газеты, сложил ее и прицепил очки к жилету с видом человека, желавшего узнать, что стряслось, и поскорее с этим покончить.

– Ложа… в опере! – заикаясь, воскликнула миссис Спрэгг и отодвинула бананы со сливками, с помощью которых пыталась разжечь аппетит, слишком вялый для жареной печени или крабов в майонезе.

– Ложа в амфитеатре, – поправила Ундина, проигнорировав восклицание и по-прежнему обращаясь к отцу. – Пятница – самый модный вечер, а тот новый тенор снова собирается петь в «Сельской чести»[3] .

– Да ну? – Мистер Спрэгг сунул руки в карманы жилета и наклонил было стул назад, но вспомнил, что за ним нет стены. Восстановив равновесие, он сказал: – Тебе не подойдет пара хороших кресел в партере?

– Нет, никак, – помрачнев, ответила Ундина.

Отец насмешливо взглянул на нее.

– Ты, наверное, пригласила всех, кто был на обеде?

– Нет, никого.

– Пойдешь в ложу одна? – Ундина не снизошла до ответа. – Сомневаюсь, что ты собралась пригласить нас с матушкой…

Это было так очевидно нелепо, что все трое рассмеялись, даже миссис Спрэгг, и Ундина, смягчившись, пояснила:

– Я хочу сделать что-нибудь для Мэйбл Липском – в благодарность. Она всегда берет меня с собой, а я никогда ничего для нее не делала, совсем ничего.

Подобная отсылка к национальной вере во взаимовыгодные услуги не могла не оказать должного воздействия, и миссис Спрэгг пробормотала:

– А ведь и правда, Абнер…

Но мистер Спрэгг оставался непреклонен.

– Тебе известно, сколько стоит ложа?

– Нет, но тебе, полагаю, известно, – с невольной дерзостью парировала Ундина.

– Да, в том-то и проблема.Почему тебя не устроят места в партере?

– Мэйбл и сама может купить места в партере.

– Это правда, – вставила миссис Спрэгг, всегда первой соглашавшаяся с аргументами дочери.

– Ну а я не могу купить ей ложу.

Ундина помрачнела еще больше. Она сидела молча, пока шоколад загустевал в чашке, и постукивала рукой по мятой скатерти. Пальцы ее были украшены почти таким же обилием колец, как у матери.

– Тогда почему бы нам и вовсе не вернуться в Апекс? – процедила она сквозь зубы.

Миссис Спрэгг бросила на мужа испуганный взгляд. Борьба этих двух сильных личностей всегда вызывала у нее повышенное сердцебиение, и она пожалела, что не имеет при себе флакона с настойкой наперстянки.

– Ложа в амфитеатре стоит сто двадцать пять долларов за ночь, – сказал мистер Спрэгг, убирая зубочистку в карман жилета.

– Мне она нужна всего на один раз.

Он посмотрел на дочь, и лучики морщин вокруг его глаз стянулись в насмешливую гримасу.

– Тебе почти все нужно на один раз, Ундина.

Это они заметили еще в ее раннем детстве: Ундина никогда не хотела ничего надолго, однако получить желаемое должна быласразу . И пока не получала, в доме становилось невозможно жить.

– Конечно, лучше бы иметь ложу на сезон, – продолжала она, и отец понял, что дал ей лазейку.

У дочери было два способа добиться от него желаемого вопреки его принципам: милая просьба и жесткая холодность, – и он не знал, чего боялся больше. В детстве родители восхищались ее напористостью и хвастали этим на весь Апекс; но она давно подчинила своей воле миссис Спрэгг и уже начинала подминать под себя отца.

– Видишь ли, Унди, – слабея, сказал он, – в этом месяце у меня с деньжатами туго.

В глазах ее появилось рассеянное выражение, как случалось всегда, стоило ему заговорить о финансах.Это – дело чисто мужское; зачем вообще мужчины ходят в «город», если не за тем, чтобы приносить женщинам добычу? Она резко встала. Родители продолжали сидеть. Обращаясь скорее к самой себе, нежели к ним, Ундина сказала:

– Пожалуй, пойду покатаюсь.

– О Ундина! – затрепетала миссис Спрэгг.

У нее всегда начиналось сердцебиение, когда Ундина ездила верхом, а после случая с Ааронсоном опасалась она не только лошадей.

– Почему бы вам с матерью не пройтись по магазинам? – предложил мистер Спрэгг, прекрасно сознавая ограниченность своих ресурсов.

Ундина не ответила; она пролетела по комнате и исчезла, опередив мать, всем своим юным видом выражая презрение и ярость. Миссис Спрэгг робко засеменила следом, а мистер Спрэгг вышел в мраморный вестибюль, чтобы купить сигару, прежде чем отправиться на метро к себе в контору.

Ундина поехала кататься верхом не потому, что ей так уж хотелось прогуляться, а потому, что хотела наказать мать. Она почти не сомневалась, что получит ложу в опере, но не понимала, с какой стати должна сражаться за свои права одна, и особенно сердилась на миссис Спрэгг за столь вялую поддержку. Если они с матерью в критический момент не будут действовать сообща, Ундине придется прилагать вдвое больше усилий.

Ундина ненавидела «устраивать сцены». По природе своей она была миролюбива и предпочла бы жить в неразрывной гармонии с родителями. Но что поделаешь, если они не всегда проявляют благоразумие. Сколько она себя помнила, из-за денег вечно поднималась суета; и все же они с мамой всегда получали, что хотели, причем семейное благосостояние, по-видимому, не слишком страдало. На основании этого она пришла к естественному заключению: средства у семьи имелись, а если мистер Спрэгг иногда упирался, то лишь из-за полного непонимания того, какие вещи являются жизненно необходимыми.

Когда она вернулась с конной прогулки, миссис Спрэгг встретила ее так, будто дочь восстала из мертвых. Вздор, конечно, но Ундина давно привыкла к вздорному поведению родителей.

– Отец телефонировал? – первым делом коротко спросила она.

– Пока нет.

Ундина поджала губы, но продолжала задумчиво снимать амазонку.

– Он так себя ведет из-за одной-единственной ложи, будто я попросила купить мне весь театр, – пробормотала она, сбросив идеально сидевший наряд для верховой езды.

Миссис Спрэгг на лету подхватила одеяние и расправила его на кровати. Обе дамы не терпели присутствия горничной, когда раздевались или одевались, посему миссис Спрэгг сама помогала Ундине.

– Знаешь, Унди, у отца не всегда карман полон денег, а счета в последнее время набегают крупные. В Апексе отец слыл богачом, но это не то же самое, что богач в Нью-Йорке.

Она встала перед дочерью, с мольбой глядя на нее.

Ундина, присевшая, чтобы снять шарф и жилет, нетерпеливо вскинула голову.

– Тогда зачем мы вообще уехали из Апекса? – воскликнула она.

Миссис Спрэгг обычно опускала глаза, не рискуя встречаться с беспокойным взором дочери, но на сей раз ею овладела какая-то восторженная храбрость, и она смотрела на Ундину, пока та, побагровев, не потупилась.

Ундина вскочила и дернула за ремень амазонки. Миссис Спрэгг, перейдя от безрассудной смелости к робости, крутилась вокруг нее, желая помочь, но только мешала.

– Мама, отпусти, наконец, мою юбку, я сама расстегну ее вдвое быстрее.

Миссис Спрэгг отошла, поняв, что ее присутствие стало нежелательным. Но на пороге она помедлила, будто поддавшись сильному порыву, и, в последний раз бросив взгляд в сторону дочери, спросила:

– Ты ни с кем не встретилась на прогулке, Унди?

Ундина нахмурилась, сражаясь с кожаным сапогом.

– Встретилась? Хочешь сказать, с кем-то из знакомых? У менянет знакомых – и никогда не будет, если папе не по средствам предоставить мне возможность встречаться с людьми!

Рывком сорвав сапог, она с силой швырнула его на ковер цвета увядших роз. Миссис Спрэгг отвернулась, чтобы скрыть выражение неимоверного облегчения на лице, и тихо вышла из комнаты.

День все тянулся. Ундина хотела пойти рассказать Мэйбл Липском об обеде у Фэйрфордов, но постигшее разочарование не отпускало ее. К чему все это приведет? Скорее всего, ни к чему. Ральф Марвелл даже не поинтересовался, когда может нанести ей визит, и ей стыдно было признаться Мэйбл, что он не проводил ее домой.

Вдруг она решила пойти поглядеть на картины, о которых говорила миссис Фэйрфорд. Может, ей встретится кто-нибудь из гостей обеда; судя по их разговорам, они чуть ли не жили в картинных галереях.

Мысль об этом приободрила ее, и она надела свои самые красивые меха и шляпку, счет за которую пока не осмелилась предъявить отцу. На Пятой авеню был модный час, но Ундина не знала никого из дам, кланявшихся друг другу из проезжавших рядом авто. Пришлось довольствоваться восхищенными взглядами, сопровождавшими ее, пока она шла по тротуару. Впрочем, к восхищению улицы она давно привыкла, и ее тщеславие требовало более утонченного поклонения.

В картинной галерее, о которой упоминала миссис Фэйрфорд, народу оказалось больше, чем на Пятой авеню, а вид некоторых дам и кавалеров, толкавшихся перед картинами, свидетельствовал о посвященности в тайны высшего света. Ундина заметила, что здесь она приковывает к себе взгляды так же, как на улице, и погрузилась в восторженное созерцание полотен, делая заметки в каталоге в подражание высокой девушке в соболях, хотя по напряженной спине от смущения бежали мурашки.

Вскоре ее внимание привлекла дама в черном, которая разглядывала картины через монокль в черепаховой оправе с алмазами, висевший на длинных бусах из жемчуга. Возможности, которые давала эта вещица: изящные движения запястий, горделивый поворот головы, – сразу же произвели на Ундину впечатление. Смотреть на мир невооруженным глазом вдруг показалось ей занятием плебейским и недостойным, и все ее мысли обратились к инкрустированному драгоценными камнями моноклю и бусам. Столь отчаянным было это желание, что она, не видя перед собой ничего иного, последовала за владелицей монокля и случайно натолкнулась на тучного молодого человека в плотно сидящем сюртуке, отчего выронила из рук каталог.

Когда молодой человек поднял каталог и протянул ей, она заметила блеск восхищения в его выпученных глазах на странном лице с покатым лбом. Он выглядел столь неприятно, что ей бы сделалось не по себе от выражаемого им восторга, если бы необычность его лица не вызвала у нее какие-то смутные приятные ассоциации. Где она могла видеть эту гротескную голову, как у рептилии, эти веки, равные по толщине губам, и губы, равные по толщине мочкам ушей? Она потерялась в мысленном ряду газетных портретов, каждый из которых, как и оригинал перед нею, был одет в облегающий костюм с шелковым галстуком, заколотым огромной жемчужной булавкой…

– Ах, благодарю, – пробормотала она, сверкнув ослепительной улыбкой, а он, держа шляпу в руке, дружелюбно произнес:

– Ужасная толпа, не правда ли?

В тот момент дама с моноклем подошла ближе и, стукнув тростью и небрежно бросив: «Питер, взгляни на это», увела его в другой конец галереи.

Сердце Ундины забилось от волнения. Когда он отвернулся, она наконец поняла, кто он. Питер Ван Деген, вот кто! Молодой Питер Ван Деген, сын великого банкира Тербера Ван Дегена, муж кузины Ральфа Марвелла, герой «Воскресных дополнений», обладатель голубых лент на выставках лошадей, золотых кубков на мотогонках, владелец призовых скакунов и первоклассных шлюпов – иными словами, ярчайший представитель волшебного круга героев светских хроник, за пределами которого жизнь так скучна и невыразительна. Ундина улыбнулась, вспомнив взгляд, которым ее одарили его светлые выпученные глаза. Это почти компенсировало равнодушие его супруги!

Дома она поняла, что не может вспомнить ни одной из увиденных картин…

Сообщений от отца не было, и Ундину охватил гнев. Какой толк от подобных встреч, если продолжения не последует? Вряд ли жизнь когда-нибудь вновь сведет ее с Питером Ван Дегеном – а если она как-нибудь случайно столкнется с ним, то определенно не сможет продолжить беседу, поскольку они не «представлены» друг другу. Какой смысл быть красивой и привлекать внимание, если ты обречена вечно прозябать в безвестной массе Неприглашенных?

Визитка Ральфа Марвелла, которую она нашла на столе в гостиной, никак не улучшила ее настроения. Как-то невежливо и неправильно с его стороны нанести визит без предупреждения – как будто он не желает продолжать знакомство. Но когда она отбросила визитку, мать заметила:

– Он очень сожалел, что не застал тебя, Ундина. Просидел почти час.

– Просидел тут один? – заинтересовалась Ундина. – Разве ты не сказала ему, что меня нет?

– Да, но он все равно поднялся. Сказал, что хочет увидеться со мной.

– Стобой ?

Ундине показалось, будто миропорядок обрушился и лежит в руинах у ее ног. Чтобы гость попросил увидеться с матерью девушки! Она посмотрела на миссис Спрэгг с холодным недоверием.

– Почему ты решила, что он этого хотел?

– Ну как же, мне снизу сообщили. Я телефонировала сказать, что тебя нет, а мне передали, что он спрашивает меня.

Миссис Спрэгг оставила сей факт без объяснений: она была слишком наивна, чтобы выдвинуть даже гипотетическую версию.

Ундина пожала плечами.

– Разумеется, это ошибка. Во имя всего святого, почему ты разрешила ему подняться?

– Думала, он передаст тебе сообщение, Унди.

В этом допущении была некая логика.

– И что, передал? – спросила она, вынув шляпные булавки и бросив шляпку на ониксовый столик.

– Нет… Мы просто разговаривали. Он был очень обходителен, но я так и не поняла, чего он добивался, – вынуждена была признать миссис Спрэгг.

Дочь взглянула на нее с каким-то холодным сочувствием.

– Как обычно, – отвернувшись, пробормотала она.

Растянувшись на одном из розово-золотых диванов, Ундина лежала с непрочитанным романом на коленях и печально размышляла. Миссис Спрэгг робко положила дочери под голову подушечку и отошла за кружевные шторы, где устроилась смотреть, как по всей улице зажигаются фонари, опутывая парк сетью сверкающих огней. Наблюдать вечернюю иллюминацию Нью-Йорка было одним из любимых занятий миссис Спрэгг.

Ундина лежала молча, сомкнув руки за головой, погрузившись в горькие размышления. Все ее прошлое казалось длительной борьбой за то, что оставалось ей недоступным – от путешествия в Европу до ложи в опере, и она была уверена: так будет и дальше. Однако, как часто говорила она родителям, она желала лишь совершенствоваться: она искренне хотела самого лучшего.

Первым, за что ей пришлось бороться, – после того как она прекратила громко требовать конфеты или новые игрушки, – было право уехать на лето из Апекса. По ее воспоминаниям, лето олицетворяло все самое ужасное и раздражающее в жизни. Первые свои лета она провела в желтом коттедже с двускатной крышей, сидя на сломанном заборе, болтая ногами и обмениваясь влажной жевательной резинкой и надкусанными яблоками с Индианой Фраск. Позже она приезжала из пансионата на сравнительно изысканные каникулы в Мили-Хаусе, куда родители, покинув унылый пригород, перебрались, когда только начало расти их состояние. Мозаичные полы, богато обставленные гостиные и похожие на трубы органа батареи обогревателей имели, помимо свойственной им элегантности, еще одно преимущество, основательно возвышавшее Спрэггов над Фрасками. Теперь, встретив Индиану на улице или в школе, Ундина могла охладить ее дружеский пыл одним небрежным упоминанием великолепия гостиничной жизни. Но даже в такой обстановке, даже несмотря на высокое положение в обществе, которое она всячески подчеркивала, долгие месяцы лета на Среднем западе, знойные, полные мух и затхлых запахов, вскоре становились такими же невыносимыми, как в маленьком желтом домике. В школе Ундина познакомилась с девочками, чьи родители возили их в августе на Великие озера; другие даже ездили в Калифорнию или – о, ни с чем не сравнимое блаженство! – навосток .

Бледнея от мыслей об этой несправедливости и изнывая от удушающей скуки в Мили-Хаусе, Ундина втайне сосала лимоны, грызла карандаши и пинтами поглощала горький кофе, чтобы придать себе совсем нездоровый вид, а когда узнала, что даже Индиана Фраск на месяц едет в Баффало, тут уж необходимость подчеркивать ужасающее воздействие зависти и вовсе отпала. Обеспокоенные ее внешним видом родители наконец убедились в необходимости перемен и потихоньку перебрались на месяц в отель с видом на сверкающее озеро.

Там Ундина утешилась, посылая Индиане полные иронии открытки. Она с радостью обнаружила, что выигрывает у других постояльцев в красоте и юности. Потом познакомилась с красавицей из Ричмонда, чей муж, горный инженер, приехал на запад инспектировать недавно открытые шахты в Юбо и привез ее с собой. Недовольство и презрение южанки к лицам, еде, развлечениям, к убогости и суровости обстановки стали для Ундины чудовищным открытием. Значит, где-то существовало нечто еще более роскошное, более волнительное, более достойное ее! Позже она как-то сказала себе, что ее судьба – всегда с опозданием узнавать о «чем-то большем». Но пока еще не слишком поздно, и она упрямо, целеустремленно принялась убеждать родителей следующим летом отвезти ее навосток .

Смирившись с неизбежным, они отправились на «курорт» в Виргинии, где Ундина впервые испытала более романтические развлечения – прогулки и поездки по рощам под луной, пикники на горных полянах и сентиментальную атмосферу рождественской открытки, слегка сгладившую острые углы и познакомившую ее с более утонченными удовольствиями. Но и здесь все испортил беглый взгляд в другую дверь. Оценив девушек в отеле, Ундина, как обычно, сочла себя первейшей из них, но так было до прибытия мистера и миссис Уинчер с дочерью из Вашингтона. Ундина была намного красивее мисс Уинчер, но с первого взгляда поняла, что не умеет пользоваться красотой так, как эта девушка пользовалась своей пресностью. Более того, к ее раздражению, мисс Уинчер не просто не догадывалась о каком-либо соперничестве между ними, но вообще не подозревала о ее существовании. Скучающая, мрачная, надменная молодая леди из Вашингтона либо в одиночестве читала романы, либо играла в солитер с родителями, словно бурная, полная сплетен и флирта жизнь гигантского отеля оставалась для нее невидимой и неслышной. Ундине так и не удалось привлечь ее внимание – та всегда опускала глаза к книге, когда красавица из Апекса проходила – то плавным шагом, то как можно более шумно – мимо ее уединенного уголка. Но однажды в отеле появилась знакомая Уинчеров из Бостона. Она приехала в Виргинию заниматься ботаникой, и Ундина, вся превратившись в слух, из-за колонны на длинной веранде обрела благодаря подслушанным обрывкам беседы мисс Уинчер с новоприбывшей гостьей новые знания о невообразимых вещах.

Судя по всему, Уинчеры очутились в Поташ-Спрингс лишь потому, что серьезная болезнь миссис Уинчер в последний момент помешала ей уехать дальше от Вашингтона. Они сдали в аренду дом на Северном берегу и, как только покинут «эту ужасную дыру», поедут проводить осень в Европе. Мисс Уинчер даже не представляла, как пережила все эти дни, хотя это как лечение покоем после тяжелой зимы. Конечно, они предпочли бы снять дом, но хотите верьте, хотите нет, в «дыре» такой возможности не представилось. Так что приходилось просто держаться подальше от «отельного сброда», насколько это возможно… Обратила ли ее подруга (спросила мимоходом мисс Уинчер) внимание на молодых людей в воскресенье? Они еще более странные, чем «красотки», ради которых они приехали. Уинчеры избежали хаоса обеденного часа, превратив одну из снятых ими комнат в столовую и устраивая там пикники – учитывая стандарты отеля «Персиммон», иначе не скажешь! Но, к счастью, в этом ужасном месте мама идет на поправку, а срок их пребывания здесь почти подошел к концу…

От услышанного Ундине стало дурно. Только вчера вечером она каталась на коляске с молодым джентльменом из Депозита – ассистентом зубного врача – и позволила ему поцеловать себя, даже подарила цветок из своей прически. Теперь ей было противно о нем думать. Она возненавидела всех вокруг, особенно надменную мисс Уинчер, и рассвирепела от мысли, что Уинчеры относят ее к «отельному сброду» вместе с «красотками», ожидавшими в воскресенье молодых людей. Это место навсегда осталось для нее запятнанным, и на следующей неделе она вынудила изумленных, но благодарных родителей вернуться в Апекс.

Однако уничижительные речи мисс Уинчер открыли перед ней новые горизонты. Кровь первооткрывателей не давала Ундине покоя. Она услышала зов побережья Атлантики, и следующим летом Спрэгги оказались в Ског-Харбор, штат Мэн. Даже теперь, вспоминая об этом, Ундина ощущала приступы скуки. То лето было самым ужасным. Голая, открытая всем ветрам гостиница, снаружи сплошная галька, а внутри – черничные пироги. Это было «престижное» местечко для узкого круга, куда съезжались исключительно бостонские жители, и Спрэгги проводили нескончаемые недели в пустоте и нерушимой изоляции. Самым странным было то, что все остальные дамы в отеле оказались простецкими, престарелыми или лишенными вкуса – а в большинстве своем и тем, и другим, и третьим. В обычном состязании Ундина победила бы «одной левой», как выразился бы Ван Деген. Но состязания не было – другие гости просто образовали холодную, неприступную группу и гуляли, катались на лодках, играли в гольф, обсуждали христианскую науку и подсознание, даже не подозревая о дрожащем создании, что вынесло безжалостной волной на каменистые берега их островка.

В день, когда Спрэгги покидали Ског-Харбор, Ундина, поджав губы, поклялась самой себе: «Больше ничего пробовать не стану, пока не попробую Нью-Йорк». И вот она достигла цели и попробовала Нью-Йорк, и пока что дела у нее шли не лучше. Все выстраивалось против нее – от мелочей до значимых событий. В такие часы самокопания она была готова признать собственные ошибки, но они раздражали ее куда меньше, чем оплошности родителей. Например, она не сомневалась, что наконец-то «на правильном пути», как сказала бы миссис Хини, но именно в ту минуту, когда удача готова была повернуться к ней лицом, глупое упрямство отца, не желавшего купить ей ложу в опере, ставило все под угрозу…

Миссис Спрэгг давно ушла переодеваться к ужину, а Ундина все лежала и размышляла об этом. Около восьми часов в коридоре послышалась шаркающая поступь отца.

Ундина не сводила глаз с книги. Он вошел у нее за спиной, отложил пальто и шляпу, затем звук его шагов приблизился, и на страницы книги упал небольшой сверток.

– Ах, папа! – Она вскочила, вся сияя. Книга свалилась на пол. Дрожащие пальцы искали билеты. Но стопка оказалась довольно внушительной, ничего подобного она раньше не видела. Ундина смотрела на нее, охваченная страхом и надеждой. Подняла блаженно-вопросительный взгляд на отца, чья блеклая улыбка продолжала дразнить ее. Затем она бросилась к нему, и его слова потонули в облаке ее волос.

– Это не на одну ночь – надо же, на каждую вторую пятницу! Ах, какой ты милый, какой милый! – ворковала Ундина.

Опутанный блестящими сетями, мистер Спрэгг изобразил досаду.

– Неужели? Наверное, дали что-то не то… – И в ответ на осуждающий взгляд ее лучистых глаз: – Знаю, для себя ты хотела толькоодин раз , Ундина, но я подумал, может, другие вечера отдашь друзьям.

Миссис Спрэгг, стоявшая в дверях и наблюдавшая влажными глазами за этой последней шуткой, подошла к мужу, когда Ундина поспешила к себе одеваться.

– Абнер… Тебе это правда по средствам?

Он ответил со свойственным ему кратким, неловким выражением нежности:

– Не беспокойся, Леота. Пускай гуляет с этими своими новыми знакомыми. Я хочу, чтобы она проводила с ними как можно больше времени.

В наступившей тишине миссис Спрэгг тревожно вглядывалась в его усталые глаза.

– Ты опять видел Элмера?

– Нет. Одного раза хватило, – ответил он, нахмурившись в точности как дочь.

– Но… ты жеговорил , что он не будет ее искать, Абнер!

– Он не сможет. Но что, если она разволнуется, почувствует себя одинокой и сама захочет с ним встретиться?

Миссис Спрэгг содрогнулась при одной мысли об этом.

– Как он выглядит? Так же? – прошептала она.

– Нет. Весь расфранченный. Это меня и напугало.

Ее это тоже напугало. И без того безжизненные щеки побледнели еще сильнее. Она продолжала пристально вглядываться в лицо мужа.

– Выглядишь нездоровым, Абнер. Давай-ка принесу капли для желудка, – предложила она.

Но он ответил с неизменным юмором.

– Пожалуй, я слишком болен, чтобы так рисковать. – Он взял ее под руку знакомым всем супругам Апекса жестом. – Пойдем ужинать, матушка. Вряд ли Ундина будет возражать, если я сегодня не стану наряжаться.

V

Ей доводилось с завистью смотреть на них сверху, с балкона, или же с почтением снизу, из партера, и вот наконец она оказалась на одном с ними уровне, стала частью священного полукруга избранных, которые в перерывах между действиями заставляют обычную публику забыть о том, что занавес опустился.

Величаво подойдя к левому креслу в алой ложе и жестом, усвоенным за время ученичества в партере, указав Мэйбл Липском на противоположный угол, Ундина ощутила то обострение всех чувств, какое случается в самые захватывающие минуты жизни. Одним взглядом она охватила сразу весь яркий изгиб зала, от бесконечной череды зрителей внизу до блеска главной люстры наверху, и средоточием всей этой блистающей иллюминации, всей этой бурлящей разумной массы, вобравшей в себя все лучи света, словно была она сама, Ундина.

Когда мгновение спустя свет погас, поднялся занавес и эпицентр иллюминации сместился, она испытала нечто вроде облегчения. Музыка, декорации и движения на сцене, подобно густому туману, смягчали сияние, бившее в нее со всех сторон, и давали время прийти в себя, передохнуть, приспособиться к этой новой прозрачной среде, в которой у всех на виду она чувствовала себя на удивление хрупкой и беззащитной.

В антракте после первого действия она заметила в зале кое-какие перемены. Все ложи пришли в движение: люди собирались группами и расходились, взлетали веера, сверкали головы, на фоне белых плеч возникали черные пиджаки, опоздавшие зрители скидывали меха и кружева в красном полумраке лож. На мгновение забывшись, Ундина приложила к глазам театральный бинокль и обвела зал взглядом в поисках знакомых персон. Одних она знала в лицо, но не по имени – это были те неизменные кариатиды, на которых держалось светское общество, – других узнала по портретам в газетах; но не увидела никого из тех, кого действительно могла бы назвать знакомыми, и по мере того как продолжалось ее исследование, весь пейзаж сделался размытым и бесцветным.

Почти все ложи теперь были заполнены, и лишь одна, прямо напротив, продолжала дразнить ее своей пустотой. Как странно – иметь ложу в опере и не пользоваться ею! Чем же заняты эти люди, на что могли променять все это великолепие? Ундина вспомнила, что на последней странице программки даны номера лож и имена их владельцев, и после поспешных вычислений проверила список. Понедельник и пятница – миссис Питер Ван Деген. Вот в чем дело: ложа пустует, поскольку миссис Ван Деген ужинает наедине с Ральфом Марвеллом!«Питер ужинает в клубе». Ундина отчетливо представила себе столовую Ван Дегенов – с резным дубом и богатой позолотой, а в центре маленький столик с цветами, и в розовом свете Ральф Марвелл склоняется над виноградом из теплицы и шампанским, чтобы зажечь сигарету от сигареты хозяйки. Ундина встречала нечто подобное на сцене и на страницах шикарных романов, и ей казалось, что она видит перед собой мельчайшие детали – от блеска драгоценностей на обнаженных плечах миссис Ван Деген до того, как молодой Марвелл, с улыбкой слушая ее, поглаживает тонкие светлые усики.

Ундина покраснела, гневаясь на собственную простоту. Надо же, вообразила, будто он «очарован» ею – будто эти самовлюбленные люди вообще могли обратить на нее внимание! У всех у них есть друзья, связи, упоительные обязанности перед своим окружением; с чего бы их тесному кругу расступаться перед непосвященной?

По мере того как в ее воображении вырисовывались подробности происходящего в столовой Ван Дегенов, она все яснее осознавала, что высшее общество чрезвычайно аморально и ей никогда не быть счастливой в такой ядовитой атмосфере. Она вспомнила, что одно выдающееся духовное лицо как раз сейчас читает проповеди о моральном разложении, и решила в следующее воскресенье сходить послушать.

От этих размышлений ее отвлекло чувство, что за ней наблюдают из соседней ложи. Сделав вид, что разговаривает с миссис Липском, она повернулась и встретилась взглядом с выпученными глазами Питера Ван Дегена. Он стоял за спиной у той самой дамы с моноклем, правда, теперь она сменила устройство в черепаховой оправе на другое, с мелкой россыпью алмазов. Послушав собеседника, дама критически навела монокль на Ундину.

– Нет, не припоминаю, – небрежно сказала она.

Девушка покраснела, поняв, что даже после столь внимательного изучения ее не узнали.

Однако молодой Ван Деген ее помнит, в этом нет никаких сомнений. Она даже поняла, что он пытается спровоцировать ее на какой-нибудь ответный знак внимания, и его попытки заставили ее с надменным видом уткнуться в программку.

– Ах, да это же мистер Поппл! – воскликнула Мэйбл Липском и принялась энергично махать кому-то на другом конце зала веером и программкой.

Ундина уже заметила, что Мэйбл, белокурая и чересчур живая, стоит слишком близко к краю ложи и каким-то образом выбивается из общей картины; несдержанность ее жестов лишь усилила впечатление непропорциональности. Больше никто так не извивался и не размахивал руками. Между остальными ложами как будто проходила немая, лишенная жестов телеграфия. И все же Ундина не могла не проследить за взглядом миссис Липском и действительно увидела Клода Поппла, казавшегося еще выше и самоувереннее, чем обычно. Он стоял, изящно склонившись над спиной какой-то великолепной дамы.

В ответ на несдержанные движения миссис Липском он чуть заметным жестом поприветствовал ее. Ундина увидела, как бинокль великолепной дамы повернулся в их сторону, и сказала себе, что через минуту мистер Поппл зайдет к ним в ложу. Но антракт все тянулся, и никто не нажал на ручку их двери и не потревожил мирную дрему Гарри Липскома, который, не будучи (как сам он выразился) «поклонником» большой оперы, отказался от борьбы со сном и укрылся в полумраке заднего ряда ложи. Ундина ревностно следила за тем, как мистер Поппл переходит из ложи в ложу, от одной великолепной дамы к другой; и вот, казалось бы, художник уже должен оказаться у их двери, но неожиданно он появился на своем месте на другом конце зала.

– Унди, взгляни-ка – там мистер Марвелл! – взялась за старое Мэйбл и вновь принялась слишком энергично махать рукой.

На сей раз Ундина покраснела до корней волос: в ложе напротив появилась миссис Питер Ван Деген, а за ней – Ральф Марвелл. Эти двое были в ложе одни – вне всякого сомнения, они провели наедине друг с другом весь вечер! – и Ундина незаметно повернулась, желая проверить, разделяет ли ее неодобрение мистер Ван Деген. Но мистер Ван Деген исчез. Наклонившись вперед, Ундина обеспокоенно коснулась руки Мэйбл.

– В чем дело, Ундина? Разве ты не видишь мистера Марвелла? Это он со своей сестрой?

– Нет… Я бы не стала так размахивать руками, – стиснув зубы, прошептала Ундина.

– Почему? Разве ты не хочешь, чтобы он тебя увидел?

– Да, но больше никто никому не машет…

Мэйбл беззаботно огляделась.

– Может, все остальные уже увидели друг друга. Хочешь, пошлю к нему Гарри? – выкрикнула она поверх воя духовых инструментов.

–Нет! – выдохнула Ундина.

Поднялся занавес.

Она больше не могла следить за происходившим на сцене. Ее вниманием завладели два человека: Ральф Марвелл – тихий, недостижимый, далекий, и Мэйбл Липском – близкая, несдержанная, шумная.

Ундине стало ясно, что Мэйбл Липском смешна. Вот почему Поппл не зашел в ложу. Никому не хотелось бы у всех на виду говорить с ней, пока рядом Мэйбл – монументальная, застывшая вопреки легкой, переменчивой моде Мэйбл, резкая и открытая на фоне всех этих мягких, говоривших намеками людей. В «Стенториане» она была сердцем своей группы – здесь же показала, что ничего не знает и никто не знает ее. Да ведь ей было невдомек даже, что миссис Питер Ван Деген – не сестра Ральфа Марвелла! И то, как ярко она демонстрировала свое невежество, никак не вязалось с более утонченными методами Ундины, которая именно в этот момент мысленно сформировала один из главных принципов своего будущего поведения:«Лучше наблюдать, нежели задавать вопросы» .

Вновь опустился занавес, и взгляд Ундины метнулся обратно к ложе Ван Дегенов. Туда зашли несколько мужчин, и секунду спустя она увидела, как Ральф Марвелл поднялся с места и вышел. Едва ли отдавая себе в этом отчет, она устроилась так, чтобы следить за дверью собственной ложи. Но ручка так и не повернулась, а Гарри Липском, откинувшись на спинку дивана и положив голову на оперные плащи, по-прежнему шумно дышал ртом и вытянул ноги еще дальше.

Антракт почти закончился, и тут открылась дверь. Два джентльмена споткнулись о ноги мистера Липскома. Впереди шел Клод Уолсингэм Поппл, а за плечом его сиял лягушачий лик Питера Ван Дегена. Мистер Поппл кратко, шепотом представил спутника обеим дамам, и мистер Ван Деген тут же занял место подле Ундины, оставив художника миссис Липском.

– Забавно вышло – я заметил, как ваша подруга машет старине Попплу через весь зал, и тут же бросился к нему, схватил за воротник и велел сей же момент представить нас. Я пытался узнать, кто вы, на мотовыставке… нет, где же это было? Ах да, в картинной галерее «Голдмарк». Кстати, как вам экспонаты? Вас саму надо бы нарисовать – нет, знаете, я говорю серьезно – пусть старина Поппл напишет ваш портрет. У него шикарно получатся ваши волосы. Вы должны позволить мне прийти и побеседовать с вами об этом… О портрете или ваших волосах? Ну, о волосах, если не возражаете. Где, говорите, вы остановились? Ах, вы здесьживете , да? Надо же, высший сорт!

Ундина сидела, подавшись далеко вперед и слегка развернувшись к нему, – она видела, что так делают другие женщины, – но при этом держалась достаточно прямо, чтобы всему залу было видно: она разговаривает не с кем иным, как с мистером Питером Ван Дегеном. Мистер Поппл определенно говорил более остроумно и по делу, и она заметила, что он с тоской взирает на нее поверх плеча миссис Липском, но, вспомнив, как над ним посмеивались на ужине у Фэйрфордов, пожелала – так отчаянно пожелала! – чтобы Ральф Марвелл увидел, как она беседует с Ван Дегеном.

Она излила ему душу, сымпровизировав мнение о картинах и музыке, и весело откликнулась на его предложение собраться как-нибудь на милый уютный ужин в кафе «Мартин». Даже намекнула на знакомство с миссис Ван Деген, чем, как ей казалось, должна была упрочить свое положение. Однако тут взгляд собеседника затуманился, и тень стеснения набежала на его предприимчивую улыбку.

– Моя жена?.. О,она не ходит по ресторанам, это ниже ее достоинства. Но мы позовем старину Поппла и миссис… миссис… как, говорите, зовут вашу подругу-толстушку? Всего четверо избранных, а потом какое-нибудь веселое шоу… Вот те на! Уже занавес, пора бежать.

Когда за ним закрылась дверь, щеки Ундины вспыхнули от обиды. Если миссис Ван Деген не ходит по ресторанам, с чего он взял, чтоона ходит? Да еще Мэйбл с собой тащить! На нее вновь нахлынуло тяжелое чувство провала. Вечер почти подошел к концу, и к чему он привел? Глядя вверх из партера, она воображала, что сидеть в ложе – значит быть частью общества; теперь же поняла, что это скорее подчеркивает ее изоляцию. И ведь ей терпеть эту ложу до конца сезона! Как глупо со стороны отца было ослушаться ее указаний; почему он сделал больше, чем она просила?.. Ундина чувствовала себя беспомощной и уставшей… Ее вновь захлестнули ненавистные воспоминания об Апексе. Неужели здесь будет так же ужасно?

За спиной Липском громко прошептал:

– Девушки, я, наверное, побегу. Вернусь, когда представление закончится.

Они услышали, как он шаркающей походкой покидает ложу. Мэйбл вернулась к спокойному созерцанию сцены.

В начале последнего антракта Ундина встала, не желая здесь больше задерживаться. Погрузившись в изучение зрительного зала, Мэйбл ничего не заметила, но когда Ундина в одиночестве прошла в глубь ложи, отворилась дверь и вошел Ральф Марвелл.

Ундина замерла, подняв руку, чтобы снять висевший на стене плащ. Эта поза подчеркивала стройность ее фигуры, ее рост и нежный изгиб шеи, еще более заметный оттого, что она слегка запрокинула голову. Лицо ее выглядело бледнее и мягче обычного, а глаза, задержавшиеся на лице Марвелла, казались глубокими и сияли, словно звезды, из-под неподвижных бровей.

– Ах… Неужели вы уходите? – воскликнул он.

– Думала, вы не придете, – просто ответила она.

– Я специально ждал, чтобы не встречаться с другими посетителями вашей ложи.

Она рассмеялась от удовольствия.

– О, у нас их было не так уж много!

Интуиция уже подсказала ей, что говорить с ним следует откровенно. Они сели вместе на диван, обитый алой тканью с узорами, прислонившись к висевшим на стене плащам. Когда Ундина откинулась назад, ее волосы зацепились за украшенную блестками ткань у нее за спиной, и ей пришлось сидеть неподвижно, пока молодой человек освобождал взятую в плен сеточку. После этого они тихо посмеялись над происшествием.

Миссис Липском с одного взгляда оценила ситуацию и вернулась к восторженному разглядыванию лож. В их увешанной зеркалами нише царил розоватый полумрак, гул зрительного зала доносился до них через наполовину задернутые шелковые шторки. Ундина обратила внимание на нежность и утонченность черт лица своего спутника на фоне алого шелка на стенах. Рука, которой он поглаживал усики, тоже была утонченной, но жилистой и совсем не женственной. В представлении Ундины утонченность всегда ассоциировалась только с ее собственным полом, но теперь она посчитала, что в мужчине это даже приятнее. У Марвелла были серые, как у нее, глаза, каштановые брови и темные ресницы, а кожа – чистая, как у женщины, но приятного смуглого оттенка, как и руки.

Он говорил тихо, расспрашивал ее о музыке, о том, чем она занималась с тех пор, как они виделись в последний раз. Она заметила, что он смотрит на нее не так часто, как обычно, и тоже отвела взгляд, но стоило ей чуть скосить глаза, как она непременно встречалась с ним взглядом.

Он продолжал говорить какими-то общими фразами. К ее разочарованию, не сделал комплимента ее платью или прическе – Ундина привыкла, что ее волосы хвалят часто, а эпизод с блестками так изящно предоставил ему эту возможность, – но инстинкт, свойственный ее полу, подсказывал, что тихий голос скрывает вызванное ее близостью волнение. Его сдержанность отрезвила ее, удержала от резких, нервных жестов – единственной известной ей манере участия в древнем танце любви. Она говорила просто и откровенно – о себе, о родителях, о том, как мало у них знакомых в Нью-Йорке и как иногда она очень сожалеет, что убедила их покинуть Апекс.

– Видите ли, они пошли на это только ради меня. Им здесь ужасно одиноко, а я, наверное, тоже никогда не усвою обычаи Нью-Йорка, – призналась она, глядя на него честными юными глазами. – Конечно, у меня есть несколько знакомых, но они не… не такие, какими я представляла себе жителей Нью-Йорка. – Она позволила себе, казалось бы, невольный взгляд в сторону Мэйбл. – Сегодня я видела здесь девушек, с которымимечтаю познакомиться. Они выглядят такими красивыми и утонченными. Но вряд ли получится. Нью-Йорк суров к незнакомкам, не так ли? У вас, наверное, очень много знакомых и все они такие интересные, что вам это безразлично!

С этими словами она посмотрела ему в глаза со смесью грусти и веселья, а затем опустила ресницы, и на щеках ее медленно выступил румянец.

Покидая ее, он спросил, имеет ли честь надеяться завтра застать ее дома.

Стояла ясная ночь, и Марвелл, посадив кузину в авто, отправился домой на Вашингтон-сквер пешком. На углу к нему присоединился мистер Поппл.

– Здорово, Ральф, старик! Ты встретился с нашей рыжеволосой красоткой из «Стенториана»? Кто бы мог подумать, что старый Гарри Липском наведет нас на нечто столь замечательное? Питер Ван Деген сам не свой – вытащил меня из ложи миссис Монти Тербер и за шиворот поволок к ней, чтобы я его представил. Уже планирует ужин в «Мартине». Боже милостивый, молодой Питер обязательно должен получить желаемоесразу ! Я замолвил за тебя словечко, сказал ему, что нас надо взять в долю. Удивительно, как некоторым девицам везет в начале пути. Думаю, эта здесь приживется, если ей удастся отвязаться от Липскомов. Пожалуй, испрошу разрешения нарисовать ее. На весенней выставке неплохо будет смотреться. Она составит прекрасную пару моей миссис Ван Деген – блондинка и брюнетка, утро и ночь… Конечно, для меня предпочтительнее тип миссис Ван Деген – лично мнеобязательно нужна порода, – но просто как тело… Эй, а ты разве не зайдешь в клуб?

Марвелл не собирался заходить в клуб и вздохнул с облегчением, когда спутник оставил его.

Неужели он когда-то думал снисходительно об этом вульгарном Поппле? Всезнающий тон, который он некогда находил столь забавным, теперь оскорблял его, будто грубое прикосновение. А хуже всего то, что Поппл с небольшим карикатурным преувеличением на самом деле выражал идеалы мира, в котором вращался. Он говорил о мисс Спрэгг то, что другие, несомненно, подумают о ней: почти все в компании Ральфа согласятся, что девушке из Апекса повезет начать свой путь с Питером Ван Дегеном в кафе «Мартин»…

Взойдя на крыльцо дедова дома, Ральф Марвелл вгляделся в симметричный старый красный фасад со скромной мраморной отделкой, как мог бы посмотреть в лицо знакомому человеку.

– Они правы… в конце концов, в чем-то они правы, – пробормотал он, вставляя ключ в замок.

Подними имелись в виду его мать и старый мистер Урбан Дагонет, с самых ранних воспоминаний Ральфа так прочно ассоциировавшиеся со старым домом на Вашингтон-сквер, что они уже могли считаться его сознанием, а он – их телом. В данном случае дом подтверждал их незыблемую правоту вот в чем: эклектичные архитектурные черты домов на другом конце Пятой авеню были признаком социальной деградации. Заперев за собой дверь и пройдя в вестибюль, где двери из темного красного дерева и черно-белые мраморные полы создавали эффект скромного интерьера в голландском стиле, он сказал себе: то, что Поппл называл обществом, на самом деле ничем не отличалось от домов, в которых это общество обитало, – всего лишь куча вычурных украшений поверх полезного, но тонкого стального каркаса. Стальной каркас строился на Уолл-стрит, украшения поспешно добавлялись на Пятой авеню, и сочетание выходило столь же уродливым и фальшивым, столь непохожим на тот однородный цвет, который в других странах считается обществом, как союз между горгульями Блуа на крыше Питера Ван Дегена и поддерживавшими ее стенами.

Такони всегда говорили; и в этом отражалось мировоззрение Дагонетов, взгляд Дагонетов на жизнь, самые линии мебели в старом доме Дагонетов. Иногда Ральф называл мать и деда аборигенами и сравнивал их с исчезнувшими обитателями Американского континента, обреченными с приходом завоевателей на быстрое вымирание. Ему нравилось описывать Вашингтон-сквер как «резервацию» и пророчествовать, что в скором времени его обитателей станут показывать на этнологических выставках, где они будут с жалким видом заниматься своим примитивным трудом.

Нью-йоркские аборигены считали своим идеалом обличье незаметного, осмотрительного среднего класса. Но юноше вдруг пришло в голову, что они чрезвычайно последовательны и респектабельны по сравнению с хаотичной всеядностью современного Нью-Йорка. Он тоже прежде хотел быть «современным», полушутя восставал против ограничений и запретов старого кодекса поведения, и была какая-то ирония в том, что в эту самую минуту он вдруг понял: на противоположной стороне есть что-то сто́ящее и его место теперь – там.

VI

Наверху, в своей коричневой комнате, озаренной пламенем камина, он рухнул в кресло и предался воспоминаниям… Сначала Гарвард, потом Оксфорд, затем год странствий и богатого опыта. Вернувшись в Нью-Йорк, он изучал юриспруденцию и теперь имел стол в престижной конторе, на протяжении нескольких поколений служившей Дагонетам. Но профессия была наименее реальным аспектом его жизни. Окружавшая его в эту минуту реальность состояла из старых, еще времен колледжа шкафов, забитых книгами, стопок книг на столах и стульях, а еще набросков – он умел рисовать очаровательные вещицы, вот только не умел их заканчивать! – и страниц, исписанных прозой и поэзией, на письменном столе у его локтя. Тоже очаровательные вещицы, но, как и наброски, неоконченные.

Традиции Дагонетов и Марвеллов не запрещали столь бессмысленных увлечений в жизни. На протяжении уже четырех или пяти поколений в обоих родах считалось общепринятым, что молодой человек должен поступить в Гарвард или Колумбийский университет, учиться на юриста, а затем погрузиться в более или менее целенаправленное бездействие. Требовалось лишь, чтобы он жил «как джентльмен» – то есть со спокойным презрением к пошлой жажде заработка, пассивной открытостью к более утонченным чувствам, парочкой незыблемых принципов в отношении качества вина и старомодной неподкупностью, по-прежнему не видящей разницы между личной и «деловой» честью.

С таким багажом любой современный юноша оказался бы неподготовлен к жизни: и без разбросанных по столу страниц было ясно, что Ральф Марвелл безнадежен. Он принял это как данность, с юмором и фатализмом. Материальные ресурсы в обеих семьях были ограниченны, но на его скромные нужды денег всегда хватало: достаточно, чтобы покупать книги (не «издания») и иногда оплачивать поездки в великие очаги искусства и мысли. Между тем внутри у него раскрывался мир чудес. В детстве у моря Ральф как-то набрел между приливами на пещеру – тайное, недостижимое место, тускло освещенное, полное таинственного шепота. Сквозь единственное отверстие открывался вид на небо. Он утаил находку от других мальчишек – не из вредности, ведь он всегда был щедрым ребенком, но потому, что чувствовал: какими бы хорошими товарищами ни были остальные мальчики, было в этой пещере нечто такое, чего они не смогли бы понять; кроме того, позволь он своим коренастым, веснушчатым кузенам играть в пиратов и контрабандистов в этой пещере, и она уже никогда больше не принадлежала бы лишь ему.

Таков был и его внутренний мир. Несмотря на влияние внешних впечатлений, его окружал невидимый занавес, и он прятался за ним, испытывая то же самое удовольствие от тайного им обладания. Конечно, однажды кто-нибудь обнаружит его и станет властвовать там вместе с ним – нет, властвовать над ним и над этим миром. Пару раз уже случалось, что легкая ножка переступала порог. Взять, к примеру, его кузину, Клэр Дагонет: однажды летом ее голос разносился под самыми сводами… но осенью Марвелл сбежал в Испанию, а когда вернулся, она была помолвлена с Питером Ван Дегеном, и на какое-то время в пещере стало черным-черно. Это случилось давно – как воспринимают течение времени люди до тридцати, – и вот уже три года он не чувствовал к ней ничего, кроме жалости, смешанной с легким презрением. Стоять на пороге его пещеры и повернуться спиной, избрав вместо нее логово Ван Дегена!..

Бедняжка Клэр искренне раскаивалась – она явно желала войти, но при этом носила ван-дегенские бриллианты, а ван-дегенское авто возило ее из оперы на балы. Она смирилась со своей средой, и больше ей уж не найти дорогу в заколдованную пещеру… С тех пор Ральф принял решение никогда не жениться – принял не внезапно, не драматично, но с трезвым расчетом, с которым обычно рекомендуется предпринимать противоположный шаг. Теперь, когда минули первые трепетные чувства, он сильнее всего желал учиться и действовать – познать мышление великих людей, обдумать их рассуждения, а затем пуститься в свободное плавание: писать хорошие стихи, если получится; если же нет – писать критику. На столе лежала драматическая поэма, но над душой стоял прозаический критик, недовольный поэмой; поэт и критик проводили вечера в страстных, пускай и бесплодных прениях. В целом критик, похоже, побеждал, и эссе о «Ритмических структурах Уолта Уитмена» было ближе к завершению, чем «Бог-изгнанник». Но хотя свет в пещере казался уже не таким чарующе голубым, а пение прибоя не таким волшебно-музыкальным, под сводами ее все так же разносилось эхо, когда на пороге вдруг возникла Ундина Спрэгг…

Разумеется, мать и сестра хотели, чтобы Ральф женился. Они утверждали, что он «создан» для семейного счастья – женщины говорили так о любом непьющем мужчине с непритязательными вкусами. Прячась среди своих тайных сокровищ, Ральф улыбался при мысли об этом. Жениться… Но, во имя света и свободы, на ком? Дочери его племени продались Захватчикам; дочери Захватчиков покупали мужей, как покупали ложу в опере. Эти торги надо было проводить на бирже. Он знал, что мать не планировала для него ничего подобного. Она бы предпочла, чтобы ему понравилась «хорошая девушка» вроде Гарриет Рэй.

Гарриет Рэй не была ни вульгарной, ни амбициозной. Она воспринимала Вашингтон-сквер как колыбель общества, наизусть знала все родственные связи раннего Нью-Йорка, ненавидела автомобили, не умела разговаривать по телефону и намеревалась, если выйдет замуж, никогда не принимать у себя разведенных женщин. Как часто замечала миссис Марвелл, «девушки вроде Гарриет нынче редкость». Ральф в этом сомневался. Он был склонен думать, что даже при некоторых очевидных переменах в мире всегда будет множество «Гарриет Рэй», которых наивные матери смогут рекомендовать сыновьям, и он не собирался сокращать их число, вычеркнув одну из этих девушек из рядов незамужних. Он вообще не желал жениться, вот и все… Пока не встретил Ундину Спрэгг. А теперь?.. Он раскурил сигару, погрузившись в воспоминания о часе, проведенном за беседой с миссис Спрэгг.

Ральф никогда всерьез не воспринимал взглядов матери на общественную иерархию. Глядя на прогресс цивилизации свысока, он давно смешался с Захватчиками и с любопытством наблюдал за их ритуалами и обычаями. Но те, кого он встречал, в большинстве своем уже поддались влиянию коренных обитателей: они говорили на одном языке, хотя в их устах слова нередко обретали иное значение. Ральф никогда не встречал их в процессе формирования, до того как они уже переняли речь захваченного племени. Но миссис Спрэгг по-прежнему использовала наречие своего народа, и Ральф быстро перестал сожалеть, что ее дочери не оказалось дома. Он смутно осознавал, что в присутствии девушки – какой бы простой и откровенной она ему ни казалась – он бы узнал о жизни в Апексе куда меньше.

Миссис Спрэгг, примирившись с таинственной необходимостью «принимать» друга Ундины, поддалась первому же прикосновению к слабым пружинам ее словоохотливости. Она два дня не виделась с миссис Хини, а разговаривать с этим доброжелательным молодым человеком, обладавшим столь изысканными манерами, было почти так же легко, как с массажисткой. К тому же она могла рассказать ему то, о чем миссис Хини уже знала, а миссис Спрэгг любила повторяться. Ей это казалось почти единственным источником постоянства в меняющемся мире. Итак, после ее продолжительных сожалений по поводу досадного отсутствия дочери гость с улыбкой повторил за ней имя девушки (на ум ему пришел известный афоризм –divers et ondoyant[4] ) и сказал:

– Замечательная находка. Но как вы догадались, что это имя ей так подойдет?

На это дама с легкостью ответила:

– Ах, мы назвали ее в честь средства для завивки волос, которое мой папаша запустил в продажу на той неделе, когда она родилась… – И пояснила, видя, что гость озадаченно молчит: – Это от «ундюле»[5] , знаете ли, по-французски значит «завивать». Папаша всегда считал, что продажи пошли в гору как раз из-за названия. Он был очень ученый и всегда умел подбирать имена. Помнится, когда он изобрел клей «Голиаф», то всю ночь сидел с Библией, искал подходящее слово… Нет, он начинал не с аптекарского дела, – продолжала она, удовлетворяя явный интерес Марвелла. – Сначала он учился на гробовщика и даже завел первоклассную контору, вот только у него всегда получалось красиво говорить, и на какое-то время он увлекся проповедями. Конечно, получал за это куда меньше, потому-то в конце концов открыл аптеку и в этом тоже очень преуспел. Впрочем, сердце у него все равно лежало к кафедре проповедника. Но после огромного успеха средства для завивки волос он занялся земельной спекуляцией в Апексе, и каким-то образом все пошло не так, хотя мистер Спрэгг сделал все, чтомог …

Когда миссис Спрэгг начинала длинное предложение, она всегда заканчивала его, выделяя последнее слово.

В то время, продолжала она, ее муж мало что мог сделать для тестя. Мистер Спрэгг прибыл в Апекс бедняком, и начало их совместной жизни ознаменовала непрерывная нужда, омраченная также домашним горем. Двое из трех детей скончались от эпидемии брюшного тифа, опустошившей Апекс до строительства новых канализационных сооружений; именно это несчастье заставило мистера Спрэгга осознать, что люди Апекса должны пить чистую воду, и это привело к росту его благосостояния.

– Он взял у бедного папаши немного земли, а когда учредил движение за чистую воду, компания проголосовала за покупку земли и постройку на ней нового резервуара: вот тогда-то наше положение улучшилось, и это как будто и впрямь случилось, чтобы как-то утешить нас после смерти детей.

В дальнейшем мистер Спрэгг занял видное положение в Апексе, и за голодными годами последовала пора изобилия. Ральф Марвелл слишком плохо разбирался в делах такого рода; не в состоянии прочесть между строк ее простодушного рассказа, он, как и она сама, не понял таинственной связи между личными несчастьями мистера Спрэгга и его деловым триумфом. Мистер Спрэгг «помог» тестю и поклялся на могилах детей, что ни один ребенок в Апексе не станет больше пить испорченную воду – и из этих двух, никак не связанных друг с другом импульсов выросло, согласно некоему впечатляющему закону компенсации, материальное процветание. Однако Ральф понял и оценил непритязательную откровенность миссис Спрэгг, с которой та говорила о своих ранних годах. Она не претендовала на выдуманное роскошное прошлое, как делали другие Захватчики, ломая комедию перед слабым, но не поддающимся племенем. Спрэгги были «простыми людьми» и еще не научились этого стыдиться. Это приближало их к идеалам Дагонетов больше, чем любая надуманная роскошь в прошлом. Ральф подумал, что его мать, с ужасом избегавшая миссис Хармон Б. Дрисколл, поняла бы и оценила миссис Спрэгг.

Но сколько продлится эта девственная невинность? Поппл уже тянул к ней свои вульгарные лапы – и Поппл, и отвратительный Ван Деген! Едва они начнут знакомить Ундину со своими обычаями, непонятно – или наоборот, слишком хорошо понятно, – чем это закончится! Казалось невероятным, что ей суждено пополнить ряды модных дешевок, но ведь сама ее свежесть, сама податливость указывали на такую судьбу. Она все еще в том возрасте, когда гибкая душа предлагает себя первому, кто захочет ею овладеть. А то, что первым окажется Ван Деген, бесило Ральфа до зубовного скрежета. Все его планы на собственное будущее смыло, как бобровую плотину весенним паводком. Спасти ее от Ван Дегена и ван-дегенизма – неужели в этом действительно его миссия? Это ли «зов», которого он, сам того не осознавая, ждал всю жизнь? Совсем не на это собирался он употребить беглую вспышку сознания, которую называл своим естеством. Однако все, что он планировал для этого преходящего существа, бледнело под давлением притязаний Ундины.

Представление Ральфа Марвелла о женщинах сформировалось благодаря общему для симпатичных мужчин его типа опыту. Женщин привлекали его обходительные манеры, юношеская теплота, чуть прикрытая легкой иронией, а также весьма интересное лицо и склад ума. Сердце его ни разу не было затронуто, за исключением периода краткого владычества в нем Клэр Дагонет, но пройдя через незначительные авантюры и собрав все, что дал ему каждый сентиментальный эпизод, он сохранил веру в грядущее большое приключение. Эта вера сделала его легкой добычей, когда любовь наконец предстала перед ним в романтическом обличии. Как любой юноша с богатым воображением, он горячо желал полноценной страсти.

Ясность, с которой он оценивал девушку и самого себя, казалась первейшим доказательством того, что испытывает он не просто поверхностное волнение. Он видел, что она грубовата и ограниченна, но отчасти именно в этом заключались ее шарм и привлекательность. Непостоянная и колеблющаяся – такой он увидел ее с самого начала. Но разве это не признак быстрой реакции на меняющиеся требования мира? Гарриет Рэй была запечатана в вакууме традиционных наследственных суждений – ни единый порыв свежего воздуха не мог достичь ее. Нет нужды спасать молодых леди, столь надежно защищенных от реальности! А вот Ундина была лишена традиционных ограждений – Ральф пришел к выводу, что суждения миссис Спрэгг менялись так же часто, как у ее дочери, – и сама восприимчивость девушки к новым впечатлениям вкупе с явным отсутствием относительных ценностей рисковала сделать ее более податливой ко всяким безумствам. Прижав кулаки к вискам, он видел ее прелестной Андромедой, прикованной к скале; общество, словно прожорливое чудовище, тянулось к ней, чтобы поглотить, а сам он летел на крылатом коне – Пегасе, обратившемся по случаю в Росинанта, – стремясь разорвать ее путы, подхватить и унести в небесную синеву…

VII

Месяца через два после полуночного бдения молодого Марвелла миссис Хини, сидевшая на низеньком стуле у колен Ундины, отложила полировальные инструменты и с одобрением похлопала девушку по левой руке.

– Ну вот! Пожалуй, теперь можете надевать кольцо обратно, – сказала она, усмехнувшись весело и многозначительно.

Ундина отозвалась смешком, в котором звучало тихое самодовольство, и вернула на безымянный палец кольцо с сапфирами в замысловатой оправе.

Миссис Хини снова взяла ее за руку.

– Это старые камни, Ундина, они смотрятся иначе, – сказала она, разглядывая кольцо и потирая пухлой ладонью блестящие кончики пальцев девушки. – И оправа такая необычная – не удивлюсь, если оно принадлежало бабуле Дагонет.

Миссис Спрэгг, нависавшая над ними в состоянии томного блаженства, быстро вскинула голову.

– Неужели, миссис Хини, вы сомневаетесь, что онкупил его? Оно пришло в коробочке от «Тиффани».

Маникюрша вновь рассмеялась.

– Конечно, он отнес его «Тиффани» на полировку. Разве вы не слышали про фамильные драгоценности, миссис Спрэгг? Европейские аристократы никогда непокупают обручальные кольца, а Ундина выходит замуж за нашего аристократа.

Миссис Спрэгг вздохнула с облегчением.

– Ох, я уж было подумала, они пытаются сэкономить на кольце…

Миссис Хини передернула плечами, отметая подобную мысль, встала и закатала блестящие черные рукава.

– Слушайте-ка, Ундина, если вы вправду хотите, чтоб я сделала вам прическу, пора браться за работу.

Девушка развернулась на стуле, оказавшись лицом к зеркалу, которое стояло на туалетном столике. Плечи ее сияли сквозь прозрачный муслин и кружево, слегка съехавшие назад, когда она подняла руки, чтобы вытащить из волос шпильки с черепаховой головкой.

– Конечно, вы должны сделать мне прическу. Я хочу выглядеть прелестно!

– Ну, не знаю, тверда ли у меня нынче рука, – сказала миссис Хини тоном, который противоречил выраженному ею сомнению в собственных способностях.

– О, вы настоящаяхудожница , миссис Хини, а я сегодня никак не вытерпела бы здесь эту горничную-француженку, – вздохнула миссис Спрэгг, утопая в кресле у туалетного столика.

Откинув голову назад, Ундина распустила волосы. От прикосновения миссис Хини они рассыпались сверкающей волной, а миссис Спрэгг, откинувшись на спинку кресла и чуть смежив веки, восхищалась прелестью дочери. Красота Ундины будто засияла новыми гранями: стала более мягкой, нежной, словно обволакивающей. Возможно, так только казалось матери, с умилением взиравшей на дочь чуть повлажневшими глазами.

– Стало быть, на этом ужине вы впервые встретитесь со старым джентльменом? – спросила миссис Хини, сплетая упругие пряди в свободный венец.

– Да. Я ужасно боюсь! – Самоуверенно рассмеявшись, Ундина взяла ручное зеркальце и вгляделась в темную родинку над изгибом верхней губы.

– Думаю, она разберется, как с ним разговаривать, – с победоносной дрожью в голосе заявила миссис Спрэгг.

– Так или иначе, она разберется, как на негосмотреть , – сказала миссис Хини, а Ундина улыбнулась своему отражению.

– Надеюсь, он не сочтет меня уж слишком ужасной!

Миссис Хини засмеялась.

– Вы читали, как вас сегодня утром описывали в «Радиаторе»? Жаль, не успела вырезать. Кажется, мне скоро понадобится отдельная сумочка только для вырезок провас .

Ундина сладко потянулась, подняв руки над головой, и сквозь полуопущенные веки взглянула на укороченное отражение своего лица в зеркале.

– Боже милостивый, да не дергайтесь вы! Приколоть эту розу? Вот так… Вы и правда прелестны! – вздохнула миссис Хини, глядя, как розовые лепестки утопают в пышных локонах над девичьим лбом.

Ундина отодвинула стул и положила подбородок на сложенные ладони, изучая результат труда миссис Хини.

– Да… именно так недавно был приколот цветок у миссис Питер Ван Деген, только у нее была камелия… Думаете, камелия подошла бы мне больше?

– Если бы миссис Ван Деген сама походила на розу, она бы носила розы, – поэтично заметила миссис Хини. – Посидите-ка еще минутку, – добавила она. – У вас такие густые волосы, лучше я вставлю еще одну шпильку.

Ундина замерла, и маникюрша, вдруг положив обе руки на плечи девушки, наклонилась поглядеть на ее отражение и игриво спросила:

– Вы когда-нибудь были помолвлены, Ундина?

На лице в зеркале вспыхнул румянец, разлившийся от подбородка ко лбу. Белые плечи, с которых соскользнула накидка, тоже порозовели.

– Боже мой! Видел бы он вас сейчас! – усмехнулась миссис Хини.

Бесшумно поднявшись, миссис Спрэгг скользнула по комнате и принялась внимательно изучать разложенное на кровати платье.

Ундина легко вывернулась из рук миссис Хини.

– Помолвлена? Ну конечно! Разве вы не знали? С принцем Уэльским. Я с ним порвала, потому что не хотела жить в Тауэре.

Аккуратно перекинув платье через руку, миссис Спрэгг подошла и спокойно улыбнулась.

– Полагаю, Унди теперь поедет в Европу, – сказала она миссис Хини.

– Конечно, Ундипоедет ! – заявила сама юная леди. – Мы отплываем сразу же после свадьбы… Ой, мама, поосторожнее с моей прической!

Она грациозно нагнулась и скользнула в волны кружевной ткани, которую мать держала у нее над головой. Вынырнув, словно рожденная морской пеной Афродита, она услышала стук, а затем дверь тихо приотворилась.

– Мэйбл! – пробормотала Ундина, нахмурившись, как делал отец, а миссис Спрэгг, развернувшись и прикрывая собой дочь, возмущенно обратилась в сторону полуоткрытой двери:

– Кто там? Ах, этовы , миссис Липском? Ну, я не знаю,можно ли вам… Унди еще не совсем одета…

– Вполне в ее духе, всегда лезет напролом! – пробормотала Ундина, вставляя руки в прозрачные рукава.

– О, это не важно, я помогу ей одеться! – Миссис Липском, полная и белокурая, уже переступила порог. – Думается, сегодня именно мне и следует помогать Ундине, ведь это я представила их друг другу!

Ундина выдавила улыбку, но миссис Спрэгг, чьи мягкие морщины от обиды стали резче, наклонилась, чтобы разгладить шлейф платья, и прошептала миссис Хини:

– Видимо, моя дочь так и притягивает к себе…

Первое знакомство со старым мистером Дагонетом оказалось не таким пугающим, как думала Ундина. Однажды она уже бывала в доме на Вашингтон-сквер – они с матерью нанесли ответный визит миссис Марвелл; но дед Ральфа при этом не присутствовал. Все связанные с помолвкой ритуалы были для Ундины новыми и загадочными, особенно непонятная необходимость «втягивать» – как она выразилась – во все это миссис Спрэгг. В Апексе считалось само собой разумеющимся, что, как только судьба отпрыска решена, родители должны немедленно удалиться со сцены; в Нью-Йорке же все было наоборот, и это озадачило не только Ундину, но и ее мать. Миссис Спрэгг была настолько не готова к той роли, которую ей предстояло играть, что в день визита к миссис Марвелл заразила Ундину своей беспомощностью, и полчаса, проведенные в строгой, блеклой гостиной, стали для девушки одним из самых неприятных воспоминаний.

В одиночку она чувствовала себя более уверенно. До сих пор убежденность в своей красоте помогала ей пройти любые испытания; теперь же к этому добавилось и ощущение власти, подкрепленное сознанием, что она любима. Если бы все только перестали втягивать в это маму, Ундина наверняка сумела бы, по собственному выражению, «сама со всем управиться»; и вот, к счастью, миссис Спрэгг не получила приглашения на обед у Дагонетов.

Судя по всему, гостей ожидалось немного – только члены семьи, с которыми Ундина уже была знакома. Сидя по правую руку от старого мистера Дагонета в мрачной столовой с дверями из красного дерева и тусклыми портретами «Подписавших»[6] и их жен, она упивалась сознанием собственного величия. Старый мистер Дагонет – щуплый, хрупкий и слегка саркастичный – будто бы сразу поддался ее чарам. Если она и чувствовала, что под его дружелюбием таится легкий намек на угрозу, словно отточенный хирургический инструмент, она сочла это маловажным, поскольку пока что плохо разбиралась в том, что не касалось ее напрямую.

Миссис Марвелл – обладательница низкого голоса, поблекшая, но внушительная – не так легко поддалась ее очарованию, и Ундина угадала в ней главного противника женитьбы Ральфа. Миссис Хини докладывала, что у миссис Марвелл иные планы на будущее сына; это подтверждалось отзвуками краткой, но ожесточенной борьбы, что дошли до сгоравших от любопытства обитателей «Стенториана». Но конфликт закончился, и атмосфера тотчас разрядилась, показав безоговорочную капитуляцию врага. Ундина ожидала ответного удара или корректировок по уже согласованным вопросам. Она представляла себе войну иначе, а потому полнейшую победу могла объяснить лишь силой воздействия своих чар.

Поведение миссис Марвелл не выражало полного подчинения, однако она, казалось, отчаянно желала развеять малейшие сомнения в своей благосклонности, а то, что она переложила бремя поддержания беседы на свою словоохотливую дочь – так это потому, что лучше умела выражать снисходительность молчанием, нежели словами.

Что до миссис Фэйрфорд, та, несомненно, стремилась держать всех под своим контролем. Ундина уже выяснила, что та обожает брата, и пришла к выводу, что это сделает ее либо сильным союзником, либо заклятым врагом. Впрочем, второе девушку не пугало. Считая миссис Фэйрфорд «остроумной», она хотела ей нравиться и сейчас пребывала в том состоянии опьяняющей самоуверенности, когда завоевание любых симпатий представляется исключительно легким делом.

Прочих гостей – мужа миссис Фэйрфорд и престарелого Чарльза Боуэна, который, видно, был ее близким другом, – Ундина не удостоила вниманием: они были для нее фоном, как тусклые портреты на стенах. Она думала, гостей соберется больше, но в целом испытала облегчение, ведь в такой небольшой компании ей было проще солировать. Делать это посредством громких речей и напористых жестов она не желала. Быстрота, с которой она подмечала поверхностные различия, уже научила ее говорить тише и сдержаннее, а вместо восклицаний вроде «Ну надо же!» и «Не удивлюсь!» использовать более утонченную речь. Не прошло и десяти минут за столом, как она обнаружила, что если казаться очень влюбленной, а также немного озадаченной и напуганной новизной и горячностью чувств, то Дагонеты сочтут это весьма подходящей манерой для девушки в ее положении. Играть такую роль было нетрудно, ведь она иправда была влюблена. Ей было приятно встречаться взглядом с серыми глазами Ральфа, в которых горел разожженный ею новый огонек; но далеко не только это доставляло ей удовольствие. Радовало всеобщее восхищение ее красотой, радовал и собственный интерес ко всему вокруг, от семейных портретов над головой до старинного фамильного серебра на столе – которое тоже будет принадлежать ей!

Беседа, как и на обеде у миссис Фэйрфорд, озадачивала отсутствием личных тем и обилием замечаний о книгах, картинах и политике. «Политика» в понимании Ундины всегда была неким дополнением к бизнесу – кухней, где готовятся какие-то подозрительные варева и копится гора требухи. Когда политику обсуждали в гостиной, да еще с прохладной беспристрастностью, она казалась пустой, как речи на Четвертое июля, и Ундина против воли отвлекалась, несмотря на желание выглядеть умной и рассудительной.

Старый мистер Дагонет, чей высокий, отрывистый голос придавал лоск каждому слогу, попытался прийти ей на выручку, дружелюбно расспрашивая о семье и друзьях, которых она завела в Нью-Йорке. Но родитель, существующий лишь для того, чтобы, подобно колонне, поддерживать отпрыска, – не самая плодотворная тема для беседы, и Ундина, которой впервые пришлось рассматривать собственных предков в качестве предмета разговора, была потрясена его бессмысленностью. Она никогда не задумывалась, чем «интересуются» ее отец и мать; если бы ей пришлось дать конкретный ответ, она со всей искренностью смогла бы назвать только себя. О нью-йоркских друзьях говорить было не намного проще; пока что ее круг общения рос медленнее, чем она рассчитывала. Она предполагала, что ухаживания Ральфа тут же откроют перед ней все доступные ему двери, но он, как ни странно, не спешил представлять ее окружению Ван Дегенов, с которыми был на короткой ноге, а те, с кем он желал ее познакомить – несколько старомодных «умных дам», ровесниц его сестры, и парочка бодрых старушек в унылых домах, обставленных мебелью красного дерева и с портретами Стюартов на стенах, – не давали ей желаемых возможностей.

– Ах, у меня пока так мало знакомых – я все говорю Ральфу, что ему следует поскорее познакомить меня с кем-нибудь, – ответила она мистеру Дагонету, скосив глаза в сторону Ральфа, прекрасно понимая, что в окружении цветов и свечей постоянно притягивает его взгляд.

– Моя дочь вас познакомит – вы должны знать друзей его матери, – сказал престарелый джентльмен.

Миссис Марвелл уклончиво улыбнулась.

– Но у вас есть прекрасная подруга – та леди, которая повсюду вас сопровождает, – продолжал мистер Дагонет, и Ундина почувствовала, что неугомонная Мэйбл снова «влезла» в разговор.

– Ах да… Мэйбл Липском. Мы вместе учились в школе, – равнодушно сказала она.

– Липском? Липском… А чем занимается мистер Липском?

– Он биржевой маклер, – сказала Ундина, радуясь возможности представить мужа подруги в столь выгодном свете.

Тонкости профессиональных классификаций, неизвестные в Апексе, уже дали ей понять, что в Нью-Йорке куда престижнее быть маклером, нежели дантистом, но, к ее удивлению, мистер Дагонет не выказал восхищения.

– А? Маклер? – Он произнес это слово почти так же, как Поппл мог бы произнести: «Дантист ?» – и Ундина вновь ощутила себя потерявшейся в лабиринте социальных различий.

Ее охватило презрение к Гарри Липскому, уже казавшемуся ей чересчур шумным, незначительным, смешным.

– Думаю, Мэйбл с ним скоро разведется, – добавила она, желая по личным причинам представить миссис Липском в наиболее выгодном свете.

Мистер Дагонет нахмурил красивые брови.

– Разведется? Гм… это плохо. Он дурно себя повел?

Ундина напустила на себя вид невинного удивления.

– О, нет, вряд ли! Они неплохо ладят. Но он ее разочаровал. Он не из нужного общества, и Мэйбл, думаю, понимает, что ничего не добьется, пока не избавится от него.

Эти слова, произнесенные высоким и звучным, словно музыка флейты, голосом, выражавшим ее уверенность в себе, пришлись на паузу в общей беседе и лишь усилили ее. На лицах всех собравшихся, за исключением Ральфа Марвелла, в разной степени отразилось болезненное изумление мистера Дагонета.

– Но, моя дорогая юная леди… в каком положении окажется ваша подруга, если, как вы говорите, «избавится» от мужа по столь тривиальной причине?

Удивленная его непонятливостью, Ундина попыталась объяснить:

– Ну, причину она, конечно, назоветдругую . Любой адвокат сможет это устроить. Разве в таких случаях не ссылаются на невыполнение супружеского долга?

Вновь наступила тишина, еще более напряженная. Ее нарушил смех Ральфа.

–Ральф! – выдохнула его мать; затем повернулась к Ундине и сказала с вымученной улыбкой: – Полагаю, в некоторых частях страны к подобным… неудачным соглашениям… начинают относиться терпимо. Но в Нью-Йорке, несмотря на возрастающее равнодушие, разведенная женщина все еще находится – слава небесам! – в самом невыгодном положении.

Ундина широко раскрыла глаза. Наконец-то они заговорили на интересующую ее тему, к тому же дававшую удивительную возможность заглянуть в закулисье нью-йоркского общества.

– Хотите сказать, положение Мэйбл только ухудшится? Она вообще ни с кем не сможет видеться?

– Я бы сказала, это зависит от того, с какого рода людьми она пожелает видеться, – сурово ответила миссис Марвелл.

– О, с самыми лучшими, конечно! Это ее единственная цель.

– Видите, Ундина, – вновь со смехом вмешался Ральф, – вам придется дважды подумать, прежде чем разводиться со мной!

–Ральф! – опять выдохнула его мать.

Ну а девушка, сияя и зарумянившись, бросила в ответ:

– Ах, это зависит только отвас ! В Апексе, если девушка выходит замуж за молодого человека, который не соответствует ее ожиданиям, ее только хвалят за стремление к переменам. Этовам стоит подумать об этом дважды!

– Если бы я только знал в точности, чего вы ожидаете! – шутливо парировал он в наступившей завороженной тишине.

– Ну как же,всего ! – заявила она; а мистер Дагонет, повернувшись, накрыл испещренной тонкими венами старческой рукой ее руку и сказал уже совсем другим тоном, успокоив напрягшихся слушателей:

– Дитя мое, если будете и дальше так выглядеть, то все получите.

VIII

Благодаря, вне всякого сомнения, дальновидности миссис Фэйрфорд, поводов для напряжения после обеда не осталось, поскольку она увела Ральфа и его невесту в театр.

Мистер Дагонет имел обыкновение ложиться после часового виста с дочерью, а молчаливый мистер Фэйрфорд по вечерам играл в бридж у себя в клубе, поэтому компания состояла только из Ундины с Ральфом, миссис Фэйрфорд и ее вездесущего друга. Ундине стало любопытно, почему суровый, седой мистер Боуэн всегда неотступно следовал за этой леди. Она заключила, что держать при себе джентльменов – обычай нью-йоркских замужних дам (как делали девушки в Апексе), а мистер Боуэн, должно быть, единственный, кто остался из ранних завоеваний Лоры Фэйрфорд.

Впрочем, у нее почти не было времени на подобные размышления; представление, на которое они пришли – дебют модной лондонской актрисы, – привлекло многочисленную публику, среди которой Ундина сразу узнала кое-какие знакомые лица. О ее помолвке было объявлено только вчера, и она упивалась своим новым положением: про нее пишут «во всех газетах», ее провожают взглядами, полными интереса и любопытства, когда она идет по залу следом за миссис Фэйрфорд. Они сидели близко к сцене и пробирались туда достаточно медленно, чтобы Ундина успела получить удовольствие от этих ощущений. Прежде чем пройти к своему месту, она задержалась, позволяя Ральфу снять плащ с ее плеч, и услышала, как за спиной какая-то леди произнесла:

– Вот она… В белом, с прелестной спиной…

А мужчина ответил:

– Боже! Где это он отыскал такую красотку?

Одобрение незнакомых людей весьма польстило ей, но еще большим триумфом стала минута, когда она увидела в ложе у сцены Клэр Ван Деген, сидевшую рядом с чопорной мисс Гарриет Рэй.

«Они пришли, чтобы увидеть меня с ним. Их это злит, но они не могли не прийти!»

Она повернулась и одарила Ральфа собственнической улыбкой. Миссис Фэйрфорд тоже заметила двух дам и прошептала мистеру Боуэну:

– Видите, вон там Клэр… А с ней Гарриет? Нуконечно , Гарриет пришла. Спартанская выдержка! Вполне в духе Клэр пригласить ее.

Ее спутник рассмеялся.

– Это один из неотъемлемых человеческих инстинктов. Жертвы убийства, как и убийца, не могут покинуть место преступления.

Предположив, что Ральф желает побыть с невестой наедине, насколько это возможно в многолюдном месте, миссис Фэйрфорд отправила девушку вперед, и Ундина, усевшись, заметила, как человек в соседнем кресле чуть повернулся, будто бы узнав ее. Но в тот момент подняли занавес, и она увлеклась драмой, в особенности роскошными туалетами, которые постоянно меняла главная звезда. Сидя рядом с Ральфом Марвеллом и наслаждаясь его близостью как мягким напоминанием о всеобщем интересе, который она возбуждала, Ундина наконец получила компенсацию за испытанное в опере разочарование. Ей было свойственно вспоминать о неудачах в таких же подробностях, как о победах, и ее поведением всегда втайне управляло страстное желание «покончить» с ними. Наконец она добилась того, чего хотела, сознательно овладела чем-то «настоящим», и через фильтр прочих рассеянных ощущений восхищение Ральфа добавляло ее удовольствию остроты, словно она – воинственная королева, которую несут на своих плечах пленные принцы, и в глазах одного из них она читает немую страсть. Когда упал занавес, наслаждение усилилось, поскольку многие узнали ее. Казалось, в партере и ложах собрались все, с кем она, как говорили в Апексе, хотела бы «знаться»; при этом ее взгляд с особым удовлетворением возвращался к несовместимой паре миссис Питер Ван Деген и мисс Рэй. Не сдержавшись, она прошептала Ральфу:

– Вам следует пойти поговорить с кузиной. Вы сказали ей, что мы помолвлены?

– Клэр? Конечно. Завтра она нанесет вам визит.

– Ах, не стоит ей себя утруждать. Раньше она никогда не заходила, – высокомерно ответила Ундина.

Он ничего не сказал на это, но вскорости спросил:

– Кому вы машете?

– Мистеру Попплу. Он идет к нам. Вы же знаете, он хочет писать мой портрет.

Ундина вся трепетала и лучилась улыбкой. Блистательный Поппл пробрался сквозь ряды партера к креслу, которое на какое-то время покинул сосед Ундины.

– Очень здорово со стороны этого господина рядом с вами – уж не знаю, кто он, – дать мне такую возможность, – заявил художник. – Ха, Ральф, мальчик мой, как тебе это удалось? Вот что нас всех интересует. – Он наклонился и иронически пожал Ральфу руку. – Что ж, все мы, холостяки, по твоей вине в трауре; честное слово, мисс Спрэгг, это правда. Но у меня есть одно преимущество перед остальными – я могу написать ваш портрет! Этого-то он запретить не сможет, не так ли? По крайней мере до свадьбы!

Ундина одарила обоих искрящимся взором.

– Сомневаюсь, что после свадьбы он станет обращаться со мной иначе, – с задорным вызовом заявила она.

– Ну, никогда не знаешь. Пожалуй, стоит приступить к портрету побыстрее, вы так не думаете? Мне жутко хочется показать вас на весенней выставке.

– Правда? Это было бы просто чудесно!

–Вы , несомненно, будете чудесны – такая, какой я собираюсь вас изобразить. Но вижу, Ральф помрачнел. Выше нос, дружище, наверняка мисс Спрэгг пригласит тебя, когда будет позировать. Выбор за ней. Ах, вот и ваш сосед возвращается, черт бы его побрал… Сообщите мне, когда сможем начать.

Едва Поппл удалился, Ундина радостно повернулась к Марвеллу.

– Думаете, времени хватит? Я бы так хотела, чтобы он мною занялся!

Ральф улыбнулся.

– Мое бедное дитя… Уж он бы вамизанялся , дай только волю. Ужасная наглость, предлагать вам позировать…

– Но почему? – изумилась Ундина. – Он ведь писал вашу кузину и всех самых стильных дам.

– Ну, если все, чего вы хотите, – это «стильный» портрет…

– Я хочу того же, чего хотят другие, – нахмурившись и чуть поджав губы, ответила она.

Малейшая нетерпимость к ее желаниям, которую проявлял Ральф, уже начинала ее злить; свою обиду она выразила так, как было принято в период ухаживаний в Апексе, – во время следующего антракта демонстративно отвернулась от него и впервые обратила внимание на человека в соседнем кресле. Тот повернулся одновременно с ней, явив над белоснежной рубашкой и булавкой для галстука с головкой из искусственного жемчуга пухлое, курносое, краснощекое лицо, лишенное каких бы то ни было углов, но при этом казавшееся острым, как лезвие. Ундина изумленно уставилась на него, и они надолго утонули в глазах друг друга.

Наконец Ундина отстранилась, сделав вид, что не узнает соседа, но при этом уронила бинокль на пол – тот нагнулся и поднял его.

– Ну что, так и не узнала? – едва заметно улыбнулся он, возвращая ей бинокль.

У нее побледнели даже губы, она попыталась заговорить, но издала лишь слабый утробный звук. Страх перед тем, что перемены в ее лице окажутся очень заметны и Марвелл их увидит, не позволял ей отвернуться от соседа. На его лоснящемся круглом лице выделялись черные глаза, выражавшие поначалу только безликий и слегка ироничный интерес, но по мере того, как Ундина продолжала молчать, в них вспыхнули искры удивления.

– Что такое? Не хочешь, чтобы я с тобой говорил?

Она поняла, что Марвелл, словно не заметив ее тонкого намека на недовольство, покинул кресло и пробирается к проходу; еще минуту назад она бы обиделась на подобную недогадливость, но теперь испытала сильное облегчение.

– Нет… пожалуйста, не говори со мной. Я тебе потом расскажу… напишу.

Не отводя от нее взгляда, сосед беззвучно присвистнул. Над верхней его губой нависали маленькие темные усики.

– Ну… Ой, какие мы важные, – пробормотал он и, не дождавшись ответа, добавил: – Боишься, что попрошу представить меня твоему кавалеру?

На лице ее появилось выражение мольбы.

– Не могу объяснить. Обещаю увидеться с тобой, нопрошу , не нужно сейчас со мной разговаривать.

Он открыл программку и сделал вид, что изучает ее, однако при этом тихо продолжил:

– Конечно, рад услужить. Это всегда мой девиз. Но сделка честная, верно? Мы с тобой увидимся?

Она отодвинулась подальше от него.

– Обещаю. Я… самахочу , – замялась она.

– Тогда ладно. Позвони завтра в «Дрисколл-Билдинг». Номер семьсот девять, запомнила?

Она кивнула. Он добавил еще тише:

– Так или иначе, думаю, тебя можно поздравить? – и, не дожидаясь ответа, повернулся и посмотрел в бинокль на ложу миссис Ван Деген.

Словно почувствовав, что снизу ее разглядывают, Клэр подалась назад и бросила через плечо, обращаясь к Ральфу Марвеллу, который только что сел у нее за спиной:

– Что за забавный человек с красным лицом беседует с мисс Спрэгг?

Ральф наклонился вперед.

– Ее сосед? Никогда его раньше не видел. Но мне кажется, ты ошибаешься: она с ним не беседует.

–Беседовала только что… Разве нет, Гарриет?

Мисс Рэй молча поджала губы. Миссис Ван Деген помолчала долю секунды, а затем предположила:

– Возможно, друг из Апекса.

– Вполне вероятно. Но, будь это так, думаю, она бы нас познакомила.

Кузина чуть заметно пожала плечами.

– Ты допускаешь такое поведение?

Питер Ван Деген, который на минутку забрел в ложу супруги, услышал разговор и поднял бинокль.

– Тот тип рядом с мисс Спрэгг? (Господи, Ральф, как она сегодня хороша!) Минуточку… мне знакомо его лицо. Видел его в кабинете старика Хармона Дрисколла в день собрания по поводу шахты Юбо. Этот тип – его секретарь или что-то вроде того. Дрисколл позвал его, чтобы он сообщил директорам кое-какие факты. Похоже, очень хорошо осведомленный малый.

Клэр Ван Деген весело повернулась к кузену.

– Если он как-то связан с Дрисколлами, тебе лучше завести с ним знакомство! Именно в таких связях Дагонеты всегда нуждались. Я вышла замуж, чтобы подать пример!

Рассмеявшись, Ральф встал.

– Ты права. Поспешу назад и познакомлюсь с ним.

Он протянул кузине руку, избегая ее разочарованного взгляда.

Войдя поздно вечером в спальню, Ундина испуганно вздрогнула при виде неясного силуэта, который, выступив из полумрака, оказался миссис Спрэгг в ночном одеянии.

–Мама ? Что за… – воскликнула девушка.

Миссис Спрэгг нажала на электрический выключатель, и комнату залило светом. Мысль о том, чтобы мать сидела до поздней ночи в ожидании дочери, настолько противоречила обычаям Апекса, что вызвала у объекта такой заботы лишь недоверие и раздражение.

Миссис Спрэгг с извиняющимся видом подошла, чтобы забрать у дочери плащ.

– Я простоне могла иначе, Унди… Я сказала отцу, чтодолжна . Хотела узнать все подробности.

Ундина отстранилась, передернув плечами.

– Боже! В такой час? Завтра будешь бледная, как привидение, раз всю ночь не спала.

Она подошла к туалетному столику и начала лихорадочно уничтожать произведение искусства, которое несколько часов назад с любовью создала у нее на голове миссис Хини. Но роза застряла в сеточке для волос, и миссис Спрэгг, робко шагнув вперед, чтобы предложить помощь, увидела в зеркале лицо дочери.

– Ах, Унди, этоты сейчас бледная, как привидение! Выглядишь прямо-таки больной. В чем дело, доченька?

Девушка отшатнулась.

– О, да оставь же меня в покое, мама! Вот погляди, я все еще бледная? – воскликнула она. Бледные щеки воспламенил прилив крови. Миссис Спрэгг отпрянула, и Ундина добавила мягче, тоном родителя, укоряющего настырного ребенка: – Кто угодно заболеет, если на него так глазеть!

Миссис Спрэгг почувствовала угрызения совести.

– Прости меня, Унди. Наверное, я просто увидела тебя при таком ярком свете…

– Да… свет ужасен, приглуши его, – велела Ундина, хотя обычно свет не бывал для нее слишком ярким; обрадовавшись, миссис Спрэгг поспешила выполнить дочерний приказ.

Потом Ундина в угрюмом молчании позволила ей расшнуровать платье и принести тапочки и халат. Миссис Спрэгг явно не терпелось сказать что-то еще, но она прикусила язык, опасаясь быть изгнанной.

– Не выпьешь молочка перед сном? – наконец предложила она, когда Ундина рухнула в кресло. – Я приготовила стакан здесь, в гостиной.

Не поднимая глаз, девушка ответила:

– Нет. Ничего не хочу. Иди спать.

В матери, казалось, боролись извечный инстинкт послушания и острый, необъяснимый страх.

– Иду, Унди. – Она помедлила. – Тебя что, не так приняли, доченька? – вдруг решилась спросить она.

– Глупости! Как они должны были меня принять? Все были очень обходительны.

Ундина встала и продолжила раздеваться, бросая одежду на пол и распуская по голым плечам волосы.

Миссис Спрэгг наклонялась, поднимала падавшие на пол предметы, сворачивала их с печальной нежностью и складывала на диван, не смея поднять глаза на дочь. Только услышав, как Ундина бросилась на постель, она подошла и с виноватым видом подтянула покрывало.

– О, выключи свет, я смертельно устала, – проворчала девушка, зарываясь лицом в подушку.

Миссис Спрэгг послушно отвернулась; затем, вложив все свои разрозненные импульсы в одно смелое действие, вернулась к кровати.

– Унди, ты никого не видела?.. Я имею в виду в театре?Кого-нибудь, кого не желала бы видеть?

Ундина вскинула голову и резко села, опираясь на многочисленные подушки и почти вплотную приблизив бледное, раздраженное лицо к озабоченному лицу матери. С минуту женщины рассматривали друг друга, в их взглядах столкнулись страх и гнев; наконец Ундина ответила:

– Нет, никого. Спокойной ночи.

IX

На следующий день Ундина ждала в одиночестве под решеткой беседки, увитой голыми ветвями глицинии, на западной стороне Центрального парка. Она надела самое простое из своих платьев и наименее броскую шляпку, которую окутала плотной узорчатой вуалью, но ей казалось, что даже в таком скромном наряде она выглядит слишком ярко и привлекает к себе внимание.

Привычка встречаться с молодыми людьми в уединенных местах не была ей чужда; в новинку было лишь вызванное встречей смущение. Даже сейчас ее беспокоила не столько маловероятная возможность случайно наткнуться на Ральфа Марвелла, сколько воспоминание о подобных встречах – вовсе не случайных – с романтичным Ааронсоном. Возможно ли, что рука, украшенная теперь подаренным в честь помолвки кольцом Ральфа, некогда уступила в этом самом месте напору учителя верховой езды? При мысли об этом на нее нахлынула волна физического отвращения, затмив другое воспоминание – столь же неприятное, но более далекое.

Оно вспыхнуло вновь при появлении на тропе, ведущей к беседке, невысокого молодого человека – краснощекого, полноватого, в туго застегнутом на все пуговицы пальто с квадратными плечами. По асфальту за ним двигалась плотно сбитая тень; круглая голова сидела на шее, на которой при успешной жизни, скорее всего, появятся красные складки. Гладкие округлости его лица, жизнерадостно невинного на фоне не по годам проницательных черных глаз, излучали веселую хитрость, что некогда казалось Ундине «стильным», теперь же – просто вульгарным. В тех кругах, где вращались Марвеллы, Элмера Моффата заклеймили бы как «не джентльмена». Однако что-то в его взгляде намекало на умение менять маски по своему желанию; хотя личина джентльмена среди них пока что, кажется, отсутствовала. У него всегда была быстрая, развязная походка и нагловатый наклон головы, когда-то казавшийся ей лихим; но если раньше эти манеры изобличали почти отчаянное неповиновение окружающему миру и его суждениям, то теперь выражали самоуверенную сопричастность этим силам, и сердце Ундины сжалось при мысли о том, что могут значить такие перемены.

Когда молодой человек подошел ближе, выражение самодовольства на его лице сменилось легким веселым удивлением.

– Ну-ну, какая ты честная, Ундина! – сказал он, взяв рукой в щегольской перчатке ее безжизненные пальцы.

Она процедила из-под вуали:

– Я же сказала, что приду.

Он рассмеялся.

– Верно. И, как видишь, я тебе поверил. А мог бы и не поверить…

– Не понимаю, к чему это все, – нервно перебила она.

– И это верно. Прогуляемся? Стоять на месте как-то холодно.

Он повернул на спускавшуюся к Рамблу тропу, и девушка пошла рядом широким, плавным шагом.

Достигнув относительного убежища густых деревьев, Моффат вновь остановился и сказал:

– Если собираемся побеседовать, я хотел бы видеть твое лицо, Ундина.

Она с неохотой, но все же подчинилась и откинула вуаль.

Моффат молча поглядел на нее, потом рассудительно заметил:

– Ты чуть пополнела, но стала бледнее. – После еще одного оценивающего взгляда он добавил: – Здесь очень мало женщин, на которых хочется смотреть. Благодарю за возможность вновь испытать это желание.

Ундина нахмурилась, но смягчила недовольство трепетной улыбкой.

– Я тоже рада тебя видеть, Элмер… рада,честное слово !

Он улыбнулся в ответ, но продолжал серьезно разглядывать ее.

– Прошлой ночью вы никак этого не выказали, мисс Спрэгг.

– Я так удивилась… Думала, ты где-то на Аляске.

Молодой человек беззвучно присвистнул – так он обычно выражал удивление.

–Правда ? Разве Абнер Э. Спрэгг тебе не говорил, что видел меня в городе?

Ундина изумленно посмотрела на него.

– Отец? Как, ты встречался с ним? Он мне ни слова не сказал!

Теперь ее собеседник присвистнул уже в полную силу.

– Все бегает от меня! – весело заявил он. – Вот бы некоторые господа боялись меня так же, как боится твой отец.

Девушка замялась.

– Я всегда относилась к тебе иначе, чем папа, – наконец осмелилась признать она.

Он ответил очередным пристальным взглядом и пришел к следующему выводу:

– Да уж, если бы тебя оставили в покое, ты бы, наверное, никогда не поступила со мной бессердечно.

– Я не хотела, Элмер… Даю слово… Но я была так молода… ничего не знала…

Его глаза сверкнули, будто он вспомнил какую-то шутку.

– Да, пожалуй, будучи два года помолвленной с таким дураком, как Миллард Бинч, девица и не может ничему научиться, а до моего появления с тобой ничего другого и не происходило.

Ундина густо покраснела.

– О, Элмер… Я была совсем ребенком, когда обручилась с Миллардом…

– Это точно. Ты так им и осталась. В «Апекс-Игл» тебя всегда называли «невеста-дитя»…

– Не вижу, зачем сейчас… зачем…

– Эта тема тоже под запретом? Послушай, Ундина, о чем же намможно говорить? Я так понял, мы здесь для этого.

– Конечно. – Она постаралась взять себя в руки. – Я лишь имела в виду… Зачем ворошить прошлое?

– Ворошить? Ах вот в чем дело? Поэтому ты вчера пыталась сделать вид, что не знаешь меня?

– Я… О, Элмер! Я не хотела… Просто, понимаешь, я помолвлена.

– О, я сразу это понял. Заметил бы, даже если бы не прочел в газетах. – Моффат усмехнулся. – Он был весьма доволен тем, что сидит возле тебя, да? Я помню. Но не думаю, что из-за этого нужно было меня игнорировать. Я теперь респектабельный член общества – один из личных секретарей Хармона Б. Дрисколла. – Он преподнес эту новость с насмешливой торжественностью.

Его заявление, несомненно, произвело на Ундину впечатление, но не показалось ей поводом для шуток.

– Элмер Моффат –неужели ?

Он снова рассмеялся.

– Полагаю, знай ты об этом вчера, сразу бы меня вспомнила.

Побледнев еще больше, Ундина не дала ему уйти от интересующей ее темы.

– Значит, тыживешь в Нью-Йорке – и собираешься жить здесь и дальше?

– Ну, похоже на то; пока не распрощаюсь с должностью. Великих людей всегда тянет в метрополию. А меня притянуло, как раз когда дядюшка Хармон Б. искал кого-то, кто мог бы дать совет по поводу сделки с шахтой Юбо. Знаешь, Дрисколлы основательно вложились в Юбо. Я туда съездил после той неприятной истории между нами в Апексе, и тогда же заключили сделку. Так что твои родители в некотором роде сослужили мне добрую службу, выдворив меня из Апекса. Забавно, не так ли?

Придя в себя, Ундина импульсивно протянула руку.

– Очень рада… Ну то есть очень рада, что тебе так крупно повезло!

– Большое спасибо, – ответил он. – Между прочим, можешь упомянуть об этом при Абнере Э. Спрэгге, когда увидишься с ним.

– Отец тоже будет очень рад, Элмер. – После небольших колебаний она продолжала: – Теперь ты должен понимать, что чувства мамы с папой естественны…

– О, неестественным мне показалось только то, что они и тебя заставили так думать. Но я готов признать, что тогда был не самым перспективным кандидатом. – Он окинул ее беглым взглядом. – Скажи, Ундина… Нам ведь тогда было хорошо, правда?

Она отшатнулась – с пылающими щеками и несчастными глазами.

– Что такое? Про это тоже нельзя? Ох, ладно. Слушай, Ундина, давай-ка ты дашь мне знать, о чем тыхочешь говорить.

Она окинула беспомощным взглядом извилистые тропы рощицы, в которой они остановились.

– Просто хочу попросить тебя… умоляю… больше никогда,никогда не говори ничего подобного…

– Про нас с тобой?

Она молча кивнула.

– Почему? В чем дело? Кто-то возводит на меня напраслину?

– О нет! Не в этом дело!

– Тогда в чем, черт возьми? Разве что ты, так или иначе, меня стыдишься?

Она не ответила. Он вонзил кончик трости в трещину на асфальте, потом, помолчав, продолжил, и в его тоне послышались первые слабые нотки раздражения:

– Я не намерен влезать в твое блистательное окружение, если ты этого боишься.

Его тон, казалось, привел ее в еще большее волнение.

– Нет, нет… Ты не понимаешь. Я лишь хочу, чтобы ни о чем не стало известно.

– Да, нопочему ? Если подумать, все было в рамках приличия.

– Не важно, в рамках приличия… или нет… – Он присвистнул, и она добавила: – Я имею в виду, что здесь, на востоке, не одобряют, даже если девушка была раньшепомолвлена .

Это удивило Моффата настолько, что он засмеялся.

– Боже! Как же, по их мнению, она должна проводить свою прекрасную юную жизнь? Играть «Святой город» на мелодеоне и вязать салфеточки для церковной распродажи?

– Здесь все иначе. За девушками присматривают. Их сопровождают матери.

Это еще сильнее развеселило ее собеседника, и он с деланым раскаянием осмотрелся по сторонам.

–Прошу прощения! Совсем забыл. Где же ваша компаньонка, мисс Спрэгг? – Он с насмешливо-церемонным видом согнул руку. – Позвольте проводить вас в бю-фет. Видишь, я и сам освоил нью-йоркские манеры.

Ундина неодобрительно вздохнула.

– Элмер… если ты и правда веришь, что я не хотела ранить тебя, не нужно теперь ранить меня!

– Ранить? – Он вновь сделался серьезным и придвинулся к ней. – Чего ты хочешь, Ундина? Почему не скажешь в открытую?

– Я уже сказала. Не хочу, чтобы Ральфу Марвеллу – или кому-либо другому – о чем-то стало известно. Если его семья узнает, ему ни за что позволят на мне жениться – ни за что! Да он и сам не захочет; он будет в ужасе. А меня этоубьет , Элмер. Просто убьет!

Она прижалась к нему, забыв о сдержанности и отвращении. Ею овладело страстное, всепоглощающее желание добиться от него клятвы, что ей ничего не угрожает.

– О, Элмер, если ты когда-либо любил меня, помоги мне сейчас, а я помогу тебе, когда появится возможность!

Она утратила самообладание, зато он вернул свое. Он держался твердо, хотя ее руки и умоляющее лицо могли бы поколебать менее устойчивого человека.

– Вот оно как, детка? Просишь меня стереть Элмера Моффата из Апекс-сити с лица земли? Игнорировать джентльмена, когда мы встретимся? Верно?

– Пожалуйста, Элмер, это мой единственный шанс, я не могу упустить его! – всхлипнула Ундина.

– Глупости, детка! Разумеется, не упустишь. Ундина… надо же, никогда не видел тебя в слезах. Не бойся меня…Я не стану мешать свадебному маршу. – Он начал насвистывать аккорд из «Лоэнгрина». – Я лишь хочу получить в ответ маленькое обещание. – Она изумленно уставилась на него, и он поспешил приободрить ее: – Поверь, я не собираюсь вторгаться в твое окружение – по крайней мере для того, чтобы карабкаться по социальной лестнице; но если знакомство с ними когда-нибудь пригодится мне для дела, сможешь устроить?После того, как выйдешь замуж .

Их глаза встретились. Пару мгновений она тревожно молчала, затем протянула руку.

– После этого – да. Иты обещаешь, Элмер?

– О, в горе и в радости! – пропел он, а потом развернулся и последовал за спутницей, которая торопливо отправилась обратно к беседке.

Опустились мартовские сумерки, и фасад «Стенториана» весь искрился, когда Ундина ступила на его внушительный порог. Она проскользнула через мраморный вестибюль и вознеслась к небесам в зеркальном лифте, едва ли осознавая, куда направляется. Ей хотелось одиночества и времени, чтобы привести мысли в порядок; она надеялась прокрасться в спальню, не столкнувшись по пути с матерью. Сквозь густую вуаль огни в гостиной Спрэггов расплывались и сливались в желтое пятно, из которого, когда она вошла, выступил силуэт. Вспышка раздражения – и она увидела, как Ральф Марвелл поднимается и откладывает литературный журнал, сменивший на ониксовом столике «Собаку Баскервилей».

– Да, вы не велели приходить, но я здесь. – Он поднес ее руки к губам, пытаясь найти ее глаза под вуалью.

Она отстранилась беспокойным жестом.

– Я же сказала, что вернусь очень поздно.

– Знаю, у вас была примерка! И вы страшно устали и отчаянно желаете, чтобы меня тут не было.

– Не уверена, что у меня есть силы это отрицать! – ответила она, стараясь за улыбкой скрыть раздражение.

– Какой трагический голосок! Вижу, вы действительно устали. Я не мог не заглянуть хотя бы на минутку, но, разумеется, раз вы так хотите, я уйду. – Она стаскивала длинные перчатки. Он взял ее за руки и привлек к себе. – Только снимите вуаль, дайте посмотреть на вас.

По ее телу пробежала дрожь сопротивления. Он это почувствовал и отпустил ее руки.

– Пожалуйста, не дразните меня. Я этого не вынесу, – отстранившись, выдавила она.

– Значит, до завтра. Конечно, если модистки позволят.

Она натянуто рассмеялась.

– Если я вам покажусь сейчас, возможно, у вас отпадет желание приходить завтра. Выгляжу отвратительно – там было очень жарко, а меня так долго не отпускали…

– И все ради того, чтобы показаться красивой мужчине, который уже и без того ослеплен вашей красотой?

Услышав это, она улыбнулась и, подойдя ближе, наклонила голову и замерла, пока он снимал вуаль. Когда он откинул ткань, их губы встретились и выражение страстной нежности на его лице воспламенило ее.

Но в следующую секунду выражение обожания сменилось беспокойством.

– Милая! В чем дело? Вы плакали!

Она схватилась обеими руками за шляпку, инстинктивно пытаясь скрыть лицо. Его настойчивость раздражала не меньше материнской.

– Говорю же, там было ужасно жарко, а все платья оказались уродливые, от этого я так рассердилась и разнервничалась! – Она повернулась к зеркалу, делая вид, что приглаживает волосы.

Марвелл положил руку ей на плечо.

– Просто невыносимо видеть вас такой измученной. Почему бы нам не пожениться завтра, чтобы избежать всех этих дурацких приготовлений? Я возненавижу ваши прекрасные платья, если из-за них вы страдаете.

Она опустила руки и резко повернулась к нему. В голове родилась новая идея. Он был так невероятно красив и привлекателен, что у нее заколотилось сердце.

– Я тоже все это ненавижу! Вот бы и правда пожениться прямо сейчас!

Марвелл радостно прижал ее к груди.

– Дражайшая… дражайшая! Не говорите так, если не думаете об этом всерьез! Это слишком восхитительная мысль!

Ундина не отвергала его объятий – не столько из нежности, сколько потому, что, увлекшись обдумыванием своего плана, не особенно их замечала.

– Наверное, большинство приготовленийможно было бы ускорить… если бы я велела, – размышляла она, глядя куда-то в пустоту. – А остальное – почему бы остальное не отправить в Европу вслед за нами? Я хочу сразу же уехать, подальше от всего, и остаться с вами наедине!

Вспышка озарения побудила ее прижаться губами к его губам.

– О, моя дорогая… моя дорогая! – шептал Марвелл.

Х

Мистер и миссис Спрэгг оба были склонны к таким затяжным периодам задумчивой апатии, что человек, изучающий наследственность, пожалуй, заинтересовался бы вопросом, откуда берется неисчерпаемая энергия Ундины. Ответ можно было получить, понаблюдав за ее отцом на работе. Едва переступая порог конторы на Уолл-стрит, мистер Спрэгг тут же становился другим человеком. Внешне эта перемена почти не проявлялась. Пробираясь к конторе сквозь толпу на Уильям-стрит, он не становился более подтянутым, а его походка – менее ленивой. Плечи, как обычно, сутулились, а старый черный сюртук демонстрировал все ту же мятую пустоту на груди и рыхлый выступ ниже. Только на лице проступали какие-никакие различия, хотя даже здесь они скорее прятались в чертах лица, нежели открыто меняли их: полуприкрытые глаза порой настороженно поблескивали, черные брови сдвигались, вялый рот чуть поджимался – так отблески фонаря ночного сторожа пробегают по закрытым ставням окон на фасаде дома. Утром, недели через две после описанного выше происшествия, когда мистер Спрэгг подошел к башне из стали и бетона, в которой его контора занимала закуток наверху, ставни эти были закрыты плотнее обычного. События развивались на удивление стремительно, и мистер Спрэгг уже свыкся с мыслью, что его дочь выйдет замуж в течение недели, вместо того чтобы дождаться традиционной даты после Пасхи. У него самого эта перемена никаких возражений не вызывала, однако с практической стороны возникли непредвиденные трудности. За последние недели мистер Спрэгг узнал, что свадьба в Нью-Йорке подразумевает материальные обязательства, неизвестные Апексу. Марвелл, надо сказать, относился к этому вопросу с возвышенным равнодушием, а вот его дед после объявления помолвки навестил мистера Спрэгга и весьма четко описал ему финансовое положение молодого человека.

В начале разговора мистер Спрэгг повел себя с посетителем снисходительно и иронично. Откинувшись на спинку вращающегося стула, ловко уложив ноги на наклоненную корзину для бумаг, он напустил на себя вид расслабленный, но властный, так что по сравнению с ним почтенный элегантный мистер Дагонет казался безобидной фигуркой из слоновой кости. Первые свои ответы гостю отец невесты дал с миролюбивостью доброго великана.

– Говорите, Ральф не зарабатывает на жизнь юриспруденцией? Да, я так и думал, судя по нашим с ним беседам. Видите ли, адвокатское дело – такой бизнес, который требует… – Мистер Спрэгг осекся, когда мистер Дагонет начал возражать. – Ах, вы называете егопрофессией ? Разве это не бизнес? – Обдумав эти новые для него нюансы, он улыбнулся еще более снисходительно. – Что ж, полагаю, в этом вся беда Ральфа. Никто не рассчитывает заработатьпрофессией , а коль скоро вы научили его именно так воспринимать юриспруденцию, лучше ему сразу пойти продавать кухонные плиты.

Мистер Дагонет и сам был не лишен чувства юмора, и посему ответил мистеру Спрэггу в той же манере:

– Именно зная, что, стань он продавцом плит, все равно ни гроша не заработает, я спас его от столь явной неудачи, отправив учиться на юриста.

В ответ мистер Спрэгг весело фыркнул, и взгляды мужчин встретились: как ни странно, они вдруг прекрасно поняли друг друга.

– Неужели? И что же он тогда умеет? – поинтересовался будущий тесть.

– Он умеет писать стихи – во всяком случае, говорит, что умеет. – Мистер Дагонет помедлил, понимая, что этого недостаточно, и добавил: – И он может рассчитывать на три тысячи в год от меня.

Мистер Спрэгг еще чуть откинулся назад, не потревожив своего точно рассчитанного положения на корзине для бумаг.

– Этого достаточно, чтобы издавать его стихи?

Мистер Дагонет вновь улыбнулся; визит явно доставлял ему удовольствие.

– Боже милостивый, нет, его не интересуют «роскошные» издания. Иногда он получает десять долларов за публикацию в журнале.

Мистер Спрэгг задумался.

– Неужели его никогда неучили работать?

– Нет. Я не мог себе этого позволить.

– Ясно. Значит, им придется жить на двести пятьдесят долларов в месяц.

Мистера Дагонета это никак не тронуло.

– А это покроет расходы на наряды вашей дочери?

Откуда-то из складок жилета мистера Спрэгга вырвался смешок.

– Я мог бы его куда-нибудь устроить. Он, кажется, достаточно умен.

Мистер Дагонет ответил жестом, в котором выражалось дружеское предостережение.

– В конце концов нам обоим будет выгоднее, если он не станет заниматься делом, – сказал он и поднялся, тем самым показывая, что его миссия выполнена.

Последствия этого дружеского совещания оказались более серьезными, чем мистер Спрэгг мог бы себе представить, а победа осталась за противником. Мистер Спрэгг не рассчитывал назначать дочери какого-то определенного содержания после свадьбы. Он намеревался устроить ей «самую красивую» свадьбу, когда-либо освещавшуюся в нью-йоркской прессе, а ее матушка уже представляла себе море роскошеств: автомобиль, дом на Пятой авеню и диадему, которая затмила бы ту, что носит миссис Ван Деген; но все это спонтанные подарки, которые зависят от того, насколько «сговорчивым» будет в тот момент рынок. Но в последний момент обнаружить, что ему придется покрывать разницу между содержанием молодого Марвелла и запросами Ундины – это совсем другое дело; и отец тут же пришел к выводу, что помолвку лучше расторгнуть. Подобные разрывы в Апексе проходили почти безболезненно, и он думал, что, воззвав к гордости дочери, с легкостью даст ей понять, что она заслуживает большего.

– Лучше бы тебе повременить и поискать кого-нибудь другого, – вот как начал он разговор, который даже теперь не мог вспомнить без содрогания.

Поняв, что он имеет в виду, Ундина пришла в ярость. Она смела все на своем пути, как торнадо в ее родном штате сметает города и деревни. Повременить? Поискать другого? Неужели он считает, что она выходит замуж радиденег ? Разве он не понимает, что это вопросокружения ? Он что, хочет бросить ее обратно к Липскомам, чтобы она вышла за дантиста и жила в квартире в Вест-Сайде? Если это все, на что она, по его мнению, годна, почему они не остались в Апексе? Тогда она могла бы выйти за Милларда Бинча, а не отдавать его Индиане Фраск! Неужели отец не понимает, что для приличной девушки в Нью-Йорке выйти замуж – это не то, что покататься на коляске? Порвать с человеком из круга Ральфа Марвелла – значит поставить крест на всех ее возможностях. Про нее станут говорить всякие злые колкости, и она никогда не сможет вращаться в высших кругах. Лучше сразу вернуться в Апекс – ведь это родители, а неона , пожелали покинуть Апекс, мама подтвердит! Если подумать, она всегда выполняла волю родителей, но уже не понимает, чего они хотят, разве что сделать ее несчастной; а если это так, разве им уже не достаточно? С нее точно хватит! Но после всего этого она будет жить своей жизнью, и не нужно спрашивать, куда она идет и что хочет делать, потому что на сей раз она скорее умрет, чем расскажет. Они сделали ее жизнь настолько гнусной, что остается только сожалеть, что она еще не умерла!

Мистер Спрэгг молча выслушал ее, одной пожелтевшей морщинистой рукой дергая себя за бороду, а другой теребя пройму жилета. Вдруг он поднял голову и спросил:

– Ты ведь не влюблена в него, Унди?

Девушка грозно посмотрела на него. Ее роскошные брови воинственно, как у амазонки, сошлись на переносице.

– Думаешь, мне было бы дело до всего прочего, если бы я его не любила?

– Что ж, раз любишь, вы с ним поначалу сумеете пожить скромно.

В ее взгляде застыло презрение к его неведению.

– Считаешь, я утяну его на дно? – Она театрально сорвала с пальца кольцо Марвелла. – Я сейчас же отправлю кольцо обратно. Скажу, думала, он богат, а теперь вижу, что ошиблась…

И она безутешно разрыдалась. Порывы юного горя сотрясали ее прекрасное тело, а отец стоял рядом, гладил ее по плечу и беспомощно бормотал:

– Я посмотрю, что можно сделать, Ундина…

Всю жизнь женщины семьи мистера Спрэгга взывали к нему, чтобы он «посмотрел, что можно сделать», и это происходило все чаще. Они почти всегда добивались от него желаемого. Ундине не пришлось возвращать кольцо, и, охваченная чуть ли не экстатическим счастьем, она даже не стала спрашивать, каким образом были сметены препятствия на ее пути, лишь приняла заверения матери, что «папа все исправил».

Мистер Спрэгг тоже смирился. Зять, который рассчитывает на пенсию, будто он ветеран армии, был для него новым феноменом, но если так хочет Ундина, она это получит. Однако уже два дня спустя он столкнулся с новым требованием: молодые решили пожениться сразу, не дожидаясь июня. Об этой перемене мистеру Спрэггу стало известно в тот момент, когда он был особенно не готов к необходимым финансовым перерасчетам. Он всегда утверждал, что справится с любым кризисом, если Ундина с матерью «не станут терять головы», но на сей раз предупредил, что ему не угнаться за ними на этой новой скорости. Ундина, не желая возвращаться к спору, наделила мать полномочиями говорить от ее имени, и мистер Спрэгг очень удивился, обнаружив в жене ту же упрямую твердость, что и в дочери.

– Я не могу, Лут… У меня нет денег, – объяснял он, но миссис Спрэгг сражалась за каждый дюйм, а когда он наконец загнал ее в угол, выпалила:

– Если хочешь знать, она виделась с Элмером.

Выстрел угодил в цель, и муж обеспокоенно повернулся к ней.

– С Элмером? Неужели он приходилсюда ?

– Нет, но он недавно сидел рядом с ней в театре, и она в ярости, что мы ее не предупредили.

Кустистые брови мистера Спрэгга сошлись на переносице.

– О чем мы должны были ее предупредить? Что ей до Элмера? Почему она боится Элмера Моффата?

– Боится, что он не станет молчать.

– Не станет молчать? Что такого он может сказать, что быей навредило?

– Ох, не знаю, – запричитала миссис Спрэгг. – Она так нервничает, что я не могу ни слова от нее добиться.

На побледневшем лице мистера Спрэгга проступил новый страх.

– Она боится, что он снова начнет за ней ухаживать? Попытается вернуть ее? Это она имеет в виду под «не станет молчать»?

– Не знаю, не знаю… Знаю только, что она боится. До смерти его боится.

Они долго сидели молча, глядя друг на друга, обмениваясь немыми выводами; затем мистер Спрэгг встал, взял шляпу и сказал:

– Не волнуйся, Леота. Я посмотрю, что можно сделать.

Он «смотрел» уже две недели, долгих и изнурительных, и от напряжения устал так, как не уставал со времен того самого проекта чистой воды для Апекса. Он не привык делиться страхами с миссис Спрэгг и Ундиной, и женщины продолжали готовиться к свадьбе, ведь неизменный опыт подсказывал: уж если отец убедился, что отказать им невозможно, он непременно удовлетворит их требования, а каким способом – до этого им не было дела. Приближаясь к конторе в описываемое утро, мистер Спрэгг был уверен, что оправдает ожидания жены и дочери, но полагал, что еще несколько таких побед непременно приведут к катастрофе.

Он вошел в просторный, облицованный мрамором вестибюль фирмы «Арарат Траст» и подошел к экспресс-лифту, который должен был доставить его прямиком в кабинет. У двери лифта к нему повернулся человек, и он узнал Элмера Моффата. Тот непринужденно протянул ему руку.

Мистер Спрэгг не стал ее игнорировать и даже ответил рукопожатием. В его кодексе поведения неодобрение не означало прекращения знакомства. На юге, враждуя с человеком, вы пытались пристрелить его; на западе – старались подпортить ему дела; но прекращение знакомства в этих краях не входило в число способов нападения. Посему мистер Спрэгг, повстречав на своем пути Моффата, только нахмурился и протянул молодому человеку безжизненную руку. На рукопожатие и хмурый взгляд Моффат ответил с подобающей холодностью.

– Вы к себе в офис? Я как раз шел туда.

Открылась дверь лифта, и мистер Спрэгг, войдя, обнаружил, что собеседник последовал за ним. Пока поднимались, оба молчали, но на выходе мистер Спрэгг насмешливо спросил:

– Вам еще есть что сказать?

Моффат улыбнулся.

– По старому вопросу – нет. У меня есть совсем новая тема для разговора.

Мистер Спрэгг задумался над ответом, затем открыл дверь и позволил Моффату проследовать внутрь. За внутренней стеной из глазурованного стекла с окошком, потускневшим от множества чадящих печных труб, он уселся за пыльный, заваленный бумагами стол и машинально поискал привычную опору – корзину для бумаг. Моффат без приглашения занял ближайший стул. Помолчав, мистер Спрэгг сказал:

– Я сегодня очень занят.

– Знаю. Поэтому я здесь, – безмятежно ответил Моффат.

Откинувшись на спинку стула, он скрестил ноги и начал теребить маленькие жесткие усики пухлой рукой, украшенной кольцом с камеей.

– Видите ли, – продолжал он, – я намерен собрать вам на голову горящие уголья[7] . Вы полагаете, я затаил на вас злобу, но мне хочется показать, что я не из таких. Я дам вам хорошую наводку – но не потому, что вы мне нравитесь, а потому, что мне это представляется хорошей шуткой.

Пока Моффат говорил, мистер Спрэгг взял кучу писем со стола и принялся раскладывать их, как колоду карт. Он сосредоточенно раздавал их двум воображаемым игрокам, потом отодвинул в сторону и вытащил часы.

– Да-да, у меня тоже такие есть, – небрежно заявил молодой человек. – Но вы поймете, что из разговора со мной сможете извлечь пользу.

Мистер Спрэгг молча рассматривал печные трубы. Моффат продолжал:

– Вряд ли вы желаете выслушивать историю моей жизни, поэтому так далеко заходить не буду. В Апексе вы говорили, что я провожу слишком много времени в баре Мили-Хауса; отчасти поэтому я вам не нравился. Что ж, может, так и было, но благодаря этому я научился говорить, а также слушать. Сейчас я один из личных секретарей Хармона Б. Дрисколла, и безделье в Мили-Хаусе пошло мне на пользу куда больше, чем любая работа, которой я когда-либо занимался. Старик прослышал, что мне кое-что известно об изнанке той сделки в Юбо, и взял меня к себе, чтобы иметь информацию под рукой. Я ему многое порассказал, но и многого при нем наслушался. Юбо – не единственное дельце Дрисколла.

Мистер Спрэгг убрал часы в карман и перевел сонный взгляд с окна на посетителя.

– Да, – сказал Моффат, будто в ответ на эти действия, – Дрисколлы ведут дела в Апексе. Теперь, когда у них в кармане все трамвайные пути, они хотят добраться и до водоснабжения. Но вам это известно не хуже моего. Они должны заполучить его, это факт, и вот тут-то к делу подключимся мы с вами.

Мистер Спрэгг сунул руки в проймы жилета и вновь повернулся к окну.

– Я давно вышел из игры, – равнодушно сказал он.

– Конечно, – согласился Моффат, – но вы знаете, что там творилось, когда вы в нее играли.

– И что? – спросил мистер Спрэгг, положив руку на масонский символ на цепочке для часов.

– А то, что член палаты представителей Джеймс Дж. Ролливер, который занимался этим с вами, еще не вышел из игры. Он – противник Дрисколлов. Что вам о нем известно?

Мистер Спрэгг задумчиво повертел в руке символ.

– Это Дрисколл вас прислал?

Моффат рассмеялся.

– Нет,сэр , вовсе нет.

Мистер Спрэгг убрал ноги с корзины для бумаг и выпрямился.

– Что ж, я вас тоже не приглашал. Доброго вам утра, мистер Моффат.

Молодой человек с минуту смотрел на него, не выказывая намерения встать. Маленькие черные глаза искрились весельем.

– Ундина выходит замуж на следующей неделе, не так ли? – дружелюбно спросил он.

Помрачнев, мистер Спрэгг развернул вращающееся кресло.

– Если вы явитесь…

Моффат смиренно поднял руку.

– О, нет нужды меня запугивать. Мне совсем не нужно приглашение на свадьбу. И кричать «Возражаю!» у алтаря я тоже не стану.

Мистер Спрэгг насмешливо хмыкнул.

– Но яхочу выбраться из конторы Дрисколла, – невозмутимо продолжал Моффат. – Для меня там нет будущего. У меня большие планы. Именно поэтому в Апексе мне стало тесно. В маленьких местечках успех ждет только маленьких людей. Нью-Йорк подходит мне по размеру, тут я бы ничего менять не стал. Могу хоть завтра доказать вам это, если найду пятьдесят тысяч долларов.

Мистер Спрэгг не стал указывать ему на дверь; он вновь слушал – настороженно, но внимательно. Моффат видел это, и потому продолжал:

– И я мог бы получить вдвое больше – да, сэр,вдвое , – если бы вы сходили со мной к Дрисколлу до пяти вечера. Улавливаете связь, мистер Спрэгг?

Старик молчал, пока гость напевал пару тактов из песни «В сумерках»[8] , затем сказал:

– Хотите, чтобы я рассказал Дрисколлу, что мне известно о Джеймсе Дж. Ролливере?

– Хочу, чтобы вы сказали правду, – поддержали политическую чистоту родного штата. Человек в вашем высоком положении имеет долг перед обществом, сэр, – воскликнул Моффат.

Мистер Спрэгг продолжал теребить масонский символ.

– Мы с Ролливером всегда были на одной стороне, – наконец неохотно проговорил он.

– Ну и сколько вы благодаря этому заработали? Разве он всегда не опережал вас?

– Я не могу так поступить… не могу. – Мистер Спрэгг стукнул кулаком по столу, словно обращаясь к череде атакующих его невидимых противников.

Моффат поднялся, ничем не выказав разочарования.

– Что ж, прощайте, – сказал он, отступая к двери. На пороге он помедлил и небрежно бросил: – Простите, что я опять о личном, но, как я понял, свадьба мисс Спрэгг состоится в следующий понедельник?

Мистер Спрэгг молчал.

– Как так вышло? – не тушуясь, продолжал Моффат. – В газетах писали, что церемония назначена на конец июня.

Мистер Спрэгг с трудом поднялся из кресла.

– Полагаю, у моей дочери есть свои причины, – сказал он, следуя за Моффатом к двери.

– Думаю, что есть – так же как у меня есть причины рассчитывать, что вы пойдете со мной к старику Дрисколлу. Если у Ундины такие же веские причины, как у меня…

– Немедленно прекратите, Элмер Моффат! – перебил старик, поднимая руку.

Моффат шутливо уклонился, словно от удара, затем посерьезнел и шагнул ближе к уронившему руку мистеру Спрэггу.

– Послушайте. Мне известны причины Ундины. Я с ней говорил, она вам не рассказывала?Она , в отличие от вас, не ходила вокруг да около, а сразу объяснила, что ее беспокоит. Она хочет, чтобы Марвеллы думали, будто она чиста и невинна, как дитя. Я ее понимаю. Я не собираюсь публиковать мемуары. Но сделка есть сделка. – Он помолчал некоторое время, наматывая на пальцы тяжелую золотую цепочку для часов, пересекавшую его жилет. – Вот что я вам скажу, мистер Спрэгг: я не держу зла – по крайней мере, на Ундину, – и если бы мог себе позволить, с радостью пошел бы ей навстречу и забыл о прошлом. Вы же преспокойно били лежачего, после чего мне не сразу удалось подняться на ноги. Сейчас передо мной открылась нужная дорога, и мне представляется верхом справедливости, чтобы именно вы меня по ней провели. Пятьдесят тысяч долларов нужны мне сегодня, и неважно, кто мне в этом поможет. У меня есть четкая цель, и только с вашей помощью я смогу достичь ее. Теперь видите, к чему мы пришли?

Все это время мистер Спрэгг стоял неподвижно, сунув руки в карманы, только челюсти двигались механически, словно он жевал скрытую бородой зубочистку. Желтые щеки еще больше побледнели, брови угрожающе нависли над чуть прикрытыми глазами. Но в голосе его, когда он заговорил, не было угрозы – только вялое любопытство:

– Вы намерены заговорить?

Розовое лицо Моффата стало твердым, как стальной сейф.

– Я намерен сделать так, чтобывы заговорили – со стариком Дрисколлом. – Помолчав, он добавил: – Мы поделим сто тысяч долларов.

Мистер Спрэгг вновь сверился с часами.

– До встречи, – с усилием процедил он.

Моффат стукнул кулаками друг о друга.

– Нет,сэр , повторной встречи не будет! Вы только услышите обо мне – через семейство Марвеллов. Ваши сведения и гроша ломаного не стоят, если Дрисколл не получит их сегодня.

За дверью послышался звук шагов, и в проеме появилась стенографистка мистера Спрэгга.

– Мистер Марвелл, – доложила она, и между мужчинами возник раскрасневшийся от спешки и счастья Ральф Марвелл. Он протянул руку мистеру Спрэггу.

– Я очень помешал, сэр? Если так, гоните меня, но прежде позвольте рассказать, какое ожерелье я заказал для Ун…

Он осекся, проследив за взглядом мистера Спрэгга и обратив наконец внимание на Элмера Моффата, который с редким для него тактом отошел от двери. Марвелл устремил на Моффата взгляд, лучившийся инстинктивным юношеским дружелюбием, но Моффат смотрел только на мистера Спрэгга. Последний, словно в ответ на какой-то смутный сигнал, механическим голосом произнес имя гостя, и двое молодых людей подошли друг к другу.

– Прошу прощения… Я прервал важную встречу? – пожимая Моффату руку, спросил Ральф.

– Что вы, нет! Полагаю, мы почти закончили. Пока вы беседуете, я, пожалуй, выйду и пофлиртую с блондиночкой, – в тон ему ответил Моффат.

– Большое спасибо, я всего на секунду. – Ральф замолчал, внимательно разглядывая его. – А мы раньше не встречались? Кажется, я видел вас… совсем недавно…

Моффат собрался было ответить, но мистер Спрэгг прервал его резким движением руки. Повисла неловкая пауза, во время которой хитрые черные глаза Моффата с любопытством разглядывали Ральфа; затем он снова покосился на старика, и их взгляды встретились.

– Нет, не думаю, мистер Марвелл, – сказал Моффат, любезно обратившись к Ральфу. – Впрочем, лучше поздно, чем никогда. Надеюсь, мне вскоре вновь представится такое удовольствие.

Кивнув обоим, он вышел в приемную, откуда тут же послышалась череда преувеличенных комплиментов в адрес стенографистки.

XI

Июльское солнце окружило рощу падубов на вилле в холмах близ Сиены огненным кольцом.

Внизу, у дороги, продолговатый желтый дом будто трепетал и расплывался в ярких отблесках, но позади него ступенька за ступенькой прохладная тень от деревьев поднималась к выступу, где на траве вытянулся Ральф Марвелл, глядя на черное переплетение ветвей, между которыми блестели кусочки неба, напоминавшие чистую твердую голубую эмаль.

Воздух тоже загустел от жары, но в сравнении с белым пламенем внизу она казалась легкой, умеренной, как в церквях, где они с Ундиной порой укрывались в самые знойные дни.

Ральфу нравилось тяжелое итальянское лето, как нравились и легкие весенние деньки перед ним – хоровод веселых дней, закруживший их, когда четыре месяца назад они сошли с корабля в Неаполе. Четыре месяца красоты – переменчивой, неистощимой, окутывавшей его, воплощавшейся то в мягкости, то в силе; а с ним рука об руку шло, воплощая дух этого переменчивого волшебства, блистающее создание, чьими глазами он смотрел на мир. Торопливая свадьба стала подарком судьбы; у них появился шанс еще до наступления лета проникнуть в отдаленные уголки южных гор, задержаться в тени сицилийских апельсиновых рощ и наконец, постепенно добравшись до Адриатики, достичь центральной холмистой местности, где даже в июле дышалось легко.

В Сиене Ральфу не просто дышалось легко. Воздух опьянял его. Солнце, ступая по земле, словно сборщик винограда, пробуждало пьянящие ароматы, выдавливало из нее новые цвета. Все контрасты умеренного пейзажа делались ярче: полуденный свет был белее, а тени обретали невероятный оттенок. Чернота пробковых деревьев, падубов и кипарисов отливала зеленью и пурпуром, рыжеватыми акцентами старой бронзы; ночь за ночью винно-синие небеса кишели звездами. Ральф про себя решил, что человек, не видевший Италию распростертой под солнцем, не способен понять, какие она таит в себе секреты.

На поверхность его сознания всплыли фрагменты пережитых чувств, беглое счастье мыслей и ощущений. В такие минуты все жизненные впечатления сходятся в голове и в сердце, освещая друг друга и сплетаясь в таинственное видение красоты. Он и раньше испытывал нечто подобное – слияние личного восприятия с общей жизнью, когда сам себе казался лишь волной в бурном потоке бытия, но был более в ладах с самим собой, чем можно было достичь в рамках обыденности. Но теперь он полностью познал это ощущение, и оно наделило его освободительной силой языка. Слова мелькали, подобно ярким птицам в кронах над головой; достаточно лишь махнуть волшебной палочкой, и они спорхнут к нему. Но в вышине, в фантастическом полете на фоне небесной синевы, они казались так прекрасны, что пока было куда приятнее наблюдать за ними, не призывая к себе.

Он разглядывал узоры, которые они вырисовывали, пока от света не заболели глаза; затем переменил положение и взглянул на жену.

Ундина сидела поблизости, прислонившись к ноздреватому стволу дерева с несколько стесненным видом человека, не привыкшего к необузданной природе. Ее прекрасная спина никак не могла приспособиться к кривизне ствола, и Ундина то и дело двигалась в попытках занять более удобное положение. Но выглядела она безмятежной, и Ральф, глядя на нее сонными глазами, счел, что ее лицо никогда не казалось ему более прекрасным.

– Ты выглядишь прохладной, как волна, – сказал он, взяв ее за руку, лежавшую на коленях.

Она позволила ему завладеть рукой, и он придвинулся ближе, рассматривая ее, словно сокровище из фарфора или слоновой кости. Рука была маленькой и нежной, как перышки. Она не делала быстрых, волнительных жестов, не была выразительна; нет, такая рука создана для ласк и украшений, создана оставаться в сознании размытым нежно-розовым пятном. Пальчики были короткие и тонкие, с ямочками у основания, а ногти гладкие, словно лепестки роз. Ральф поднимал их один за другим, как ребенок, играющий с клавишами пианино, но им не хватало гибкости и выгибались они совсем чуть-чуть, лишь едва обозначая ямочки.

Он повернул ее руку ладонью вверх, очерчивая голубые вены от запястья к ладони и до пальцев, затем поцеловал теплое углубление под ними. Горний мир исчез; вся вселенная сосредоточилась на этой ладони. Но мир не стал меньше. В мистических глубинах, где рождалась его страсть, земные измерения не имели значения, и бездна красоты вмещала все, что вливало в нее воображение. Никогда прежде Ральф не чувствовал себя более способным написать великую поэму, но именно рука Ундины держала волшебную палочку выразительности.

Она вновь пошевелилась, с легким укором отвечая на его слова:

– Я нечувствую никакой прохлады. Ты сказал, здесь будет ветерок.

Он рассмеялся.

– Милая моя бедняжка! Разве в Апексе никогда не бывало такой жары?

Чуть поморщившись, она отвела руку.

– Да, но я вышла за тебя не для того, чтобы возвращаться в Апекс!

Ральф снова рассмеялся. Приподнявшись на локте, он опять завладел ее рукой.

– Интересно, а длячего же ты вышла за меня?

– Боже! Сейчас слишком жарко для головоломок. – В голосе Ундины не слышалось раздражения, но ее истоме недоставало той радости, какую испытывал он.

Он приподнялся.

– Жара тебя правда очень донимает? Если так, давай уедем.

Она возбужденно выпрямилась.

– Хочешь сказать, поедем в Швейцарию?

– Ну, я не имел в виду так далеко. Просто подумал, мы могли бы вернуться в Сиену.

Она с разочарованным видом прижалась к стволу.

– О, в Сиене еще жарче.

– Можно посидеть в соборе, на закате там всегда прохладно.

– Мы уже неделю каждый день на закате сидим в соборе.

– А если по дороге остановиться в Леччето? Я еще не показывал тебе Леччето, а ехать назад при лунном свете будет просто великолепно.

Предложение пробудило в ней слабый интерес.

– Пожалуй, звучит неплохо… Но где мы сможем поесть?

Ральф снова рассмеялся.

– Нигде, наверное. Ты слишком практична.

– Кто-то из нас должен быть практичен. А еда в отеле отвратительна, если опоздать к ужину.

– Должен признать, лучшее обычно присваивает себе тот невероятно красивый кавалерийский офицер, который так жаждет свести с тобой знакомство.

Ундина просияла.

– Знаешь, а он не граф. Он маркиз. Его зовут Ровиано, его римский дворец указан в путеводителях, и он прекрасно говорит по-английски. Селеста расспросила о нем главного официанта, – сказала она с уверенностью человека, который знает, о чем говорит.

Марвелл выпрямился и лениво потянулся за лежавшей на траве шляпой.

– Тем больше причин мчаться назад и защитить положенную нам долю.

Он говорил шутливым тоном, которым обычно выражал нежность, но его взгляд стал мягче, впитывая последние лучи света древней рощи, напоминавшей морскую пучину, в которой силуэт Ундины дрожал над ним, словно она была нереидой.

– Никогда еще твое имя не подходило тебе больше, чем сейчас, – сказал он, встав на колени и обнимая ее.

Она улыбнулась слегка отрешенно, словно не поняла аллюзию, а лишь спокойно отбросила ее в ворох таких же непонятных замечаний, которые прежде возбуждали ее любопытство, теперь же просто давали возможность думать о своем. Но улыбка ее, пусть и отрешенная, была от этого не менее прелестна, да и скрытое в ней сомнение делало ее еще прелестнее в глазах Ральфа. Позднее он вспоминал, что в этот момент чаша его жизни, казалось, была наполнена до краев.

– Идем, дорогая… Туда или сюда – везде божественно!

Однако в карете она совсем не замечала нежного очарования вечера, обращая внимание лишь на жару и пыль, а когда они миновали лесистый утес Леччето, сказала, что надо было все же остановиться там, а то у нее так болит голова, что ей все равно, сможет она поужинать или нет. Ральф с тоской глядел на протянувшиеся наверху стены, но настроение Ундины не способствовало восприятию подобных мест, поэтому он не стал останавливать карету. Подумав, он сказал:

– Если ты устала от Италии, перед нами целый мир, можем выбирать.

Какое-то время она молчала, затем ответила:

– Я устала от жары. Разве сюда обычно не приезжают раньше?

– Да. Поэтому я и выбрал лето – чтобы нас никто не беспокоил.

Она постаралась впрыснуть в свой тон нотки благоразумия.

– Если бы ты сказал мне, что мы везде будем в неподходящее время, я бы, конечно, позаботилась об одежде.

– Милая моя бедняжка! Разумеется, давай отправимся туда, где вся твоя одежда окажется подходящей. Она слишком красива, чтобы не учитывать ее в наших жизненных планах.

Ундина поджала губы.

– Знаю, тебе все равно, как я выгляжу. Но ты не оставил мне времени, чтобы заказать хоть что-нибудь перед свадьбой, и теперь у меня остались только наряды с прошлой зимы.

Ральф улыбнулся. Даже его полностью подчиненный разум видел несоответствие в том, что Ундина перекладывает вину за поспешное бракосочетание на него, но ее воплощение вечной женственности по-прежнему очаровывало его.

– Поедем, куда пожелаешь. С тобой любое место – то самое, единственное, – сказал он, будто потакая ребенку, перед которым невозможно устоять.

– Значит, в Швейцарию? Селеста говорит, в Санкт-Морице просто рай земной, – воскликнула Ундина, чьи представления о Европе ограничивались в основном беседами с опытной прислугой.

– Охладиться можно и не доезжая Энгадина. Почему бы вновь не отправиться на юг – к примеру, на Капри?

– Капри? Тот остров, который мы видели из Неаполя? Где отдыхают все художники? – Она нахмурилась. – Добираться туда в такую жару будет просто ужасно.

– Что ж, мне известно местечко в Швейцарии, где все-таки можно скрыться от толпы. Мы сможем сидеть и смотреть на зеленый водопад, пока я поджидаю в засаде эпитеты.

Удивление мистера Спрэгга, когда тот узнал, что зять собирается жить на заработки, полученные при помощи музы, до сих пор служило им темой для шуток; в первые недели вместе они часто посмеивались, представляя себя первобытной парой, бредущей по девственному континенту и питающейся эпитетами, которые Ральф отлавливал для своего эпоса. Однако сейчас жена не подхватила шутку, и он молчал, пока карета поднималась на высокий пыльный холм к Порта ди Фонтебранда. Он видел, как изменилось ее лицо, когда он предложил сбежать от толпы в Швейцарии, и его, словно ножом, резануло осознание: ей нужна толпа – ей до смерти надоело быть с ним наедине.

Он сидел неподвижно, уставившись на красно-коричневые стены и башни на отвесном склоне впереди. В конце концов, в его открытии не было ничего неожиданного. Уже несколько недель оно витало где-то за гранью сознания, но он упорно отворачивался от него, ибо сердце инстинктивно цепляется за фантазии, поддерживающие в нем жизнь. Даже теперь сотни объяснений ринулись ему на помощь. Ундина устала не отнего , а лишь от их нынешнего образа жизни. Только что он без какого-либо сознательного преувеличения сказал, что с ней любое место становится тем самым, единственным; но согласился бы он разделить с ней ту жизнь, которую она вела до замужества? И был вынужден признать, что месяцы бесцельных блужданий в итальянских холмах вполне могли казаться ей столь же бессмысленными, каковыми казались ему балы и светские ужины. Его воображение, населенное такими разными образами и ассоциациями, питаемое многочисленными притоками длинного источника человеческого опыта, с трудом могло нарисовать тесное, голое, тускло освещенное пространство, в котором обретался дух его жены. Ее разум был лишен красоты и загадки, как маленькая школа в прериях, где она получила образование, а ее идеалы казались Ральфу такими же жалкими, как гирлянды из пробок и сигарных бантов, которыми ее детские ручки украшали класс. Он начинал понимать это и учился приспосабливаться к узкому спектру ее жизненного опыта. Задача открыть для нее новые горизонты вдохновляла его и давала ему бесконечное терпение, и пока он не мог признаться себе в том, что ее податливость и разносторонность – лишь имитация, в которой нет ничего спонтанного.

Между тем он не собирался подчинять ее желания своим, и его беспокоило, что он не смел поделиться с ней истинной причиной, по которой избегал Энгадина. Правда заключалась в том, что их средства таяли гораздо быстрее, чем он ожидал. Мистер Спрэгг, резко воспротивившийся поспешной свадьбе, объясняя это своей неготовностью в столь короткий срок обеспечить дочь всем необходимым, затем все же исполнил их желание со всей возможной щедростью (вероятно, в результате удачного «поворота» на Уолл-стрит, как заметила в беседе с Ральфом Ундина) и устроил свадьбу, отвечавшую идеалам миссис Спрэгг и высоким стандартам газетных вырезок из коллекции миссис Хини, а также пообещал дать Ундине содержание, которое бы соответствовало столь блестящему началу. Предполагалось, что по возвращении Ральф откажется от карьеры юриста в пользу какого-нибудь более доходного дела, но это казалось малой жертвой ради привилегии называть Ундину супругой; к тому же он втайне надеялся, что за это время его истинное призвание проявится в каком-нибудь деле, которое подтвердит, что он не зря посвятил себя сочинительству.

Он считал, что содержания Ундины вкупе с его собственным скромным доходом хватит на их нужды. Сам он довольствовался малым и всегда жил по средствам, однако ежедневные запросы жены наряду с периодическими вспышками расточительства спутали все его расчеты, и денег им уже всерьез не хватало.

Если бы перед свадьбой кто-то предрек, что ему трудно будет сообщить об этом Ундине, он бы посмеялся, да и в первые дни совместной жизни казалось, что финансовые вопросы не будут их беспокоить. Но с тех пор он многое узнал о супружестве и теперь понимал, что презрение к денежным вопросам порой означает не желание жить без денег, а лишь слепую уверенность в том, что они откуда-нибудь да появятся. Если Ундина, словно полевая лилия, ни о чем не волновалась, то вовсе не потому, что запросы ее были так же скромны, как у цветка; просто она полагала, что о ней будут заботиться те, кто удостоился чести помочь ей соединять в себе беззаботность растения с элегантностью царицы Савской.

В ответ на первое тревожное замечание Ральфа она заверила его, что «не намерена волноваться»; причем, судя по ее тону, волноваться за нее было его обязанностью. Разумеется, он хотел оградить ее и от этой, и от любой другой беды; он также хотел – особенно сильно после того, как эта тема была еще пару раз затронута в их разговорах, – оградить себя от опасности осуждать ту, кого он по-прежнему обожал. Повинуясь необходимости сдерживать свои искренние порывы, он молчал остаток пути, а когда после ужина Ундина вновь пожаловалась на головную боль, отпустил ее в спальню, а сам отправился бродить по тускло освещенным улицам, снова обдумывая свои проблемы.

Они продолжали давить на него после наступления темноты, когда Сиену оживило пронзительное многообразие звуков, которое пробивается летними ночами сквозь каждую трещину в камне старых итальянских городов. Затем взошла луна, очертив ландшафт древних земель, и Ральф, прислонившись к старому кирпичному парапету, наблюдая, как вдали, среди темных массивов, проступают серебристо-синие тени, ощутил успокоение. Под влиянием глубоко тронувшей его красоты он впервые спросил себя, не сумеет ли он сотворить нечто определенное и устойчивое из этих легких, преходящих вибраций, пусть даже движущей силой созидания станут столь унылые, примитивные треволнения, что мучили его теперь. Если бы он только мог прямо сейчас, не сходя с места, как-нибудь использовать богатство, накопленное за прошедшие месяцы, так, чтобы положить деньги в карман и успокоить великое смятение в душе!

– Я буду писать… Я буду писать, вот к чему все это, должно быть, ведет, – сказал он себе, смутно нащупав решение, которое поможет ему подольше удержаться от падения в бездну разочарования.

Невзирая на поздний час, он предпочел бы задержаться и детально обдумать свою идею в окружении захватывающей красоты пейзажа, но ему не терпелось поделиться своим настроением с Ундиной. В последние несколько месяцев любая мысль, любое чувство незамедлительно превращались в подобный эмоциональный импульс, и хотя общение между ним и Ундиной не было ни глубоким, ни частым, каждый новый прилив чувств казался ему достаточно сильным, чтобы проложить путь к ее сердцу. Чуть ли не задыхаясь, он поспешил назад в гостиницу, но, едва постучав в дверь, ощутил легкую эманацию других влияний, от которых по коже пробежал холодок. Он замер.

Она погасила лампу и сидела у окна в лунном свете, вяло подперев рукой голову. Когда Марвелл вошел, она обернулась; затем, не сказав ни слова, вновь отвела взгляд.

Он привык к немому приветствию и понял, что ничего личного в нем нет – это результат очень упрощенного кодекса поведения. Мистер и миссис Спрэгг редко говорили друг с другом при встрече, а приветственные слова в их домашнем лексиконе практически отсутствовали. Поначалу Марвелл воображал, что жена будет отвечать на его теплоту, ведь она так быстро обучалась всем правилам общения в свете, но вскоре понял, что она воспринимает близость как предлог, чтобы отдохнуть от любых правил, не выражая ничего.

Однако сегодня он уловил в ее молчании что-то еще, и она явно хотела дать ему это почувствовать. Он ответил молчанием иного рода, позволил своим действиям говорить за него, встав на колени подле нее и прижавшись щекой к ее щеке. Она будто и не заметила этого жеста, но к такому он тоже привык. Его нежность никогда не отталкивала ее, но вызывала какую-то отрешенную реакцию, словно она была духом, не столько невинным, сколько холодным, как стихия, даровавшая ей имя.

Когда он прижал ее к себе, она стала менее пассивной, и он почувствовал, что она как будто смиряется, как усталый ребенок. Он затаил дыхание, не смея нарушить чары.

Наконец он прошептал:

– Я только что видел нечто удивительное. Как жаль, что тебя со мной не было!

– Что именно? – Она повернула голову, выказав намек на интерес.

– Что-то вроде… не знаю… видения… Оно посетило меня только что, на восходе луны.

– Видение? – Интерес угас. – Меня никогда не занимали духи. Мама таскала меня по сеансам, но они всегда нагоняли на меня сон.

Ральф рассмеялся.

– Я имел в виду не дух мертвеца, а живой дух! Мне явилось видение книги, которую я намерен написать. Оно пришло ко мне внезапно, великолепно, вознеслось надо мной, как та большая белая луна вознеслась над черным пейзажем, налетело, будто огромная белая птица – орел Юпитера! В конце концов, воображение ибыло орлом, что пожирал Прометея!

Она внезапно отстранилась, и яркий лунный свет подчеркнул беспокойство на ее лице.

– Ты собираешься писать книгуздесь ?

Он встал, сделал пару шагов, затем повернулся и подошел к ней.

– Конечно, не здесь. Где хочешь. Главное, она явилась ко мне – нет,вернулась ко мне! А причиной тому все эти месяцы, проведенные вместе, все наше счастье. Я обрел смысл жизни, и именно ты, ты, моя дорогая, дала его мне!

Он снова опустился рядом с ней, но она высвободилась, и он услышал тихий всхлип.

– Ундина… В чем дело?

– Ни в чем… Не знаю, наверное, скучаю по дому…

– Скучаешь? Бедняжка! Устала путешествовать? Что случилось?

– Не знаю… Мне не нравится Европа. Она не такая, как я думала. По-моему, тут ужасно скучно! – застонала она в знак протеста.

Марвелл озадаченно уставился на нее. Как странно, он понятия не имел, что в сердце, столь близком ему, таятся такие неожиданные мысли.

– Здесь не так интересно, как ты думала? Мало развлечений? В этом дело?

– Здесь грязно и уродливо – все города, в которых мы побывали, отвратительно грязные. Мне противна вонь и нищие. Меня тошнит от душных номеров в отелях. Я думала, здесь всюду роскошь… В Нью-Йорке гораздо красивее!

– Даже в июле?

– Все равно… Там хотя бы есть сады на крышах, а еще всегда рядом люди. А здесь как будто все вымерли. Похоже на какое-то жуткое кладбище.

Ральф рассмеялся бы, если бы не угрызения совести.

– Не плачь, милая, не плачь! Я все вижу, все понимаю. Тебе одиноко, тебя утомила жара. Здесь и правда скучно, ужасно скучно, я глупец, раз не сразу заметил. Но мы сейчас же уедем, выберемся отсюда.

Она тут же повеселела.

– Поедем в Швейцарию?

– Поедем в Швейцарию. – На мгновение ему явилось тихое местечко с зеленым водопадом, где он мог бы назначить свидание своему видению, но он отвлекся и сказал: – Поедем, куда хочешь. Как скоро ты сможешь собраться?

– О, завтра, завтра с утра! Сейчас подниму Селесту с постели, пускай пакует чемоданы. Давай поедем сразу в Санкт-Мориц? Лучше посплю в поезде, чем в очередном ужасном отеле.

В мгновение ока она вскочила. Ее лицо сияло, волосы развевались, словно качаясь на волнах радостного сердцебиения.

– О Ральф, какой тымилый , я так люблю тебя! – воскликнула она, позволив ему прижать ее к груди.

XII

В тишине у зеленого водопада видение Ральфа, возможно, не изменило бы ему, но как он мог надеяться воплотить его в жизнь среди летних толп Санкт-Морица? Что ж, хотя бы Ундина обрела то, что хотела; и когда он был подле нее, купался в лучах ее улыбки, все прочее отступало. Но в часы одиночества, когда он гулял по травянистым склонам, один на один с ироничным допросом неба и гор, тревога возвращалась, становясь более настойчивой и наглой. Иногда его беспокоили лишь материальные затруднения. Например, как ему покрыть чудовищные расходы на апартаменты в «Энгадин-Пэлас», пока он ждет следующего перевода от мистера Спрэгга? А когда он выплатит счета за отель, что останется на поездку в Париж, грядущие расходы, дорогу обратно в Америку? Эти вопросы возвращали его к мыслям о запланированной книге, которая, в конце концов, должна была стать тем, чем обычно бывали шедевры литературы – сенсацией. Что ж! Почему бы и нет? Разве почитатель не складывал редчайшие вещества на алтарь своего божества? Ральф по-прежнему наслаждался мыслью о том, чтобы вернуть Ундине толику красоты их первых совместных месяцев. Но даже во время одиноких прогулок видение ускользало от него. И как мало времени мог он посвятить его преследованию!

Каждый день Ундины был плотно расписан, и оба они все еще воспринимали как данность, что куда бы она ни пошла, он последует за ней. С тех пор как их поглотила жизнь крупных отелей, муж значительно вырос в ее глазах. Она увидела, что его владение иностранными языками дает им преимущество даже в тех кругах, где обычно говорили на английском или хотя бы понимали его. Саму Ундину, ограниченную незнанием языков, вскоре привлекла группа соотечественников – главных светских голосов в отеле.

Ральф был неплохо знаком с этой братией. Во время прошлых странствий он узнал, чего они стоят, и видел их двойников на каждом островке континентальной праздности. Первейшей из них была миссис Харви Шэллум, яркая личность, перенявшая парижские манеры. К ней прилагался муженек с мягкими чертами лица, чьи костюмы по последнему слову моды казались скорее выражением значимости его супруги, нежели его собственного вкуса. По правде говоря, мистер Шэллум не имел никаких личных пристрастий. Он мог невыразительно, но бегло говорить на основных европейских языках, однако пользовался этим преимуществом не особенно часто – разве что в общении с управляющими и официантами отеля, а его длительное молчание прерывалось только смиренными намеками на гнусности, которые он терпел от представителей сего одаренного, но беспринципного класса.

Миссис Шэллум, владевшая лишь немногими глаголами, каждый из которых в ее устах делался неправильным, умудрялась изъясняться с легкостью полиглота, напрочь отсутствовавшей у ее мужа. В ее понимании общение с себе подобными заключалось в том, чтобы собраться группой и часто перемещаться; люди света улыбались ей в ответ на эти усилия, словно младенец, которого активно укачивают. Она сразу же разглядела ценность Ундины в этом отношении, и дамы заключили союз, который Ральф не стал подвергать холодному осуждению. Воздержаться от порицания какого бы то ни было из развлечений Ундины было для него вопросом чести, будь то нескончаемые шумные пикники, душные, разношерстные балы, концерты, вечеринки с игрой в бридж и театральные представления, помогавшие замаскировать различие между высокими Альпами и Парижем или Нью-Йорком. Он убеждал себя, что юности всегда присущ элемент нарциссизма и что на самом деле Ундине доставляет удовольствие ее собственное очарование, как в зеркале отражавшееся во всеобщем восхищении. Быстрый ум и умение приспосабливаться скоро научат ее уделять большее внимание качеству зеркала; а пока что никакая критика с его стороны не должна омрачать ее радости.

Появление в отеле кавалериста из Сиены стало не самым приятным сюрпризом, но даже после того, как красавца-маркиза представили Ундине и он закружил ее в танце, Ральф не слишком беспокоился. С момента приезда в Санкт-Мориц супруги сблизились, и в те редкие минуты, которые Ундина уделяла Ральфу, она всегда была веселой и охотно шла навстречу. Прошли приступы дурного настроения, и она стала проявлять дружелюбие, обещавшее, как ему казалось, более глубокое взаимопонимание. Но именно эта надежда сделала его более зависимым от ее настроения, и он очень боялся нарушить воцарившуюся между ними гармонию. Особенно сторонился он финансовых вопросов, слишком хорошо помня, как она поджимала губы и отводила взгляд, как будто видела рядом незнакомца.

Однажды выражение, которого он так боялся, появилось у нее на лице по другому поводу. Она объявила, что намерена отправиться на экскурсию с миссис Шэллум и тремя-четырьмя молодыми людьми, составлявшими ядро их постоянно меняющейся компании. Впервые она не спросила Ральфа, не хочет ли он к ним присоединиться. Впрочем, он не обиделся. Он устал от шумной осады его возвышенного одиночества, и перспектива провести день в тишине обратила его мысли к книге. Осталось лишь вновь поймать то лунное видение… Ах, если бы ему удалось…

Он смотрел с балкона на собиравшуюся группу. Миссис Шэллум уже кричала на двух языках в окна длинного фасада. Вскоре вышла Ундина в компании маркиза Ровиано и пары английских дипломатов. На фоне высокой и стройной Ундины в стильном облачении для прогулок узорчатая миссис Шэллум напоминала ходячую мебельную обивку. От высокогорного воздуха щеки жены порозовели, волосы заиграли новыми красками. Никогда еще Ральф не видел ее настолько свежей по утрам. Собрались пока не все, а когда появилась последняя участница – знаменитая русская дама, которую ему доводилось встречать до женитьбы и насчет которой он уже предупреждал Ундину, – Ральф ощутил укол раздражения. Зная, какие странные особи поднимаются из глубин и проскальзывают сквозь сети местного водоема, он предвидел неизбежную встречу с баронессой Адельшайн, но никак не думал, что она так сблизится с его женой.

Когда экскурсанты исчезли, он вернулся к письменному столу и попробовал взяться за работу, но никак не мог привести мысли в порядок: они устремились вслед за Ундиной. Они женаты всего пять месяцев; не рановато ли исключать его из таких поездок, даже не спросив, как бедного Харви Шэллума? Он улыбнулся этому первому приступу ревности, но поводом для дальнейшего раздражения послужил выбор Ундиной своих спутников. Миссис Шэллум действовала ему на нервы полнейшим отсутствием вкуса, но она была открыта для обозрения, как витрина магазина, и он не сомневался, что со временем жена поймет: той нечего показать, кроме дешевых побрякушек. С Ровиано и англичан тоже взять нечего: они уж слишком охочи до развлечений, но приятны и хорошо воспитаны. Но они естественным образом перенимали манеру общения дам, которые были с ними, а манеры мадам Адельшайн всем известны. Ральф также знал, что способности Ундины к самозащите ослаблены инстинктом, толкавшим ее приспосабливаться к любому обществу, копировать речь и жесты «остальных» точно так же, как она копировала их платье. Его беспокоила мысль, к чему приведет ее невежество.

Она вернулась поздно. Лицо, разрумянившееся после долгой прогулки, таинственно сияло, как бывало в самом начале их с Ральфом романа, и, увидев это, он почему-то вновь испытал раздражение оттого, что его не пригласили на экскурсию.

– Тебя не было целую вечность. Это Адельшайн заставила вас пройти такое расстояние? – спросил он, стараясь придерживаться привычного шутливого тона.

Упав на диван и начав вытаскивать шляпные булавки, Ундина одарила его невинным взглядом лучистых глаз.

– Не знаю. Нам было так весело. Маркиз чрезвычайно умен.

– Я понятия не имел, что вы с Бертой Шэллум достаточно близко знакомы с мадам Адельшайн, чтобы брать ее с собой.

Ундина задумчиво разглаживала блестящие петушиные перья на своей шляпке.

– Не думаю, что надо очень близко знать человека, чтобы пригласить его на прогулку. Баронесса тоже чрезвычайно умна.

При упоминании своих знакомых она всегда называла их титулы, как будто не замечая, что в данном случае достаточно просто «мадам».

– Я не ставлю под сомнение, что ее речи могут быть интересны, но я уже говорил тебе, что думают о ее делах приличные люди, – возразил Ральф.

Его раздражало ее своевольное и как будто напускное неведение.

Она продолжала внимательно разглядывать его ясными глазами, в которых он не увидел ни тени обиды.

– Хочешь сказать, они не хотят с ней знаться? Ты ошибаешься: это неправда. Ее везде принимают. Вчера она ужинала с великой княгиней. Так сказал Ровиано.

Ральфа это не убедило.

– А он не сказал тебе, что о ней говорят?

– Что о ней говорят? – Чистый взгляд Ундины укорял его. – Ты имеешь в виду тот отвратительный скандал, о котором ты мне рассказывал? Думаешь, я позволю ему обсуждать со мной такое? Я только хотела сказать, что ты ошибаешься насчет ее положения в обществе. Он сказал, ее везде принимают.

Ральф нетерпеливо рассмеялся.

– Не сомневаюсь, Ровиано – авторитет, но не его дело выбирать для тебя друзей.

Ундина тоже засмеялась.

– Не думаю, что в этом мне нужна помощь. Я могу выбирать сама, – сказала она резковато, но добродушно, как было принято у Спрэггов.

Ральф сел рядом и нежно коснулся ее плеча.

– Нет, не можешь, глупое дитя. Ты ничего не знаешь о тех, с кем общаешься: об их родословной, правилах и традициях общества, – и я должен присматривать за тобой и предупреждать, когда ты выбираешь неправильный путь.

– Боже, какая торжественная речь! – Она сбросила его руку – впрочем, беззлобно. – Не думаю, что американке важно так много знать об их старых правилах. Они видят, что я намерена следовать собственным правилам, и если им это не по нраву, то необязательно идти со мной.

– О, они охотно пойдут с тобой, как ты выражаешься. Ты их очаруешь. Вопрос в том, как далеко тебя вынудят зайтис ними и куда тебя это в конце концов приведет.

Она откинула голову движением, которое усвоила, когда в школе делала презентации на тему свободы и британской тирании.

– Никто и никогда не заходил со мной дальше, чем я сама того хотела! – заявила она.

Она и впрямь была невероятно проста.

– А мне кажется, Ровиано зашел, когда поручился за мадам Адельшайн. Но он, вероятно, думает, что тебе о ней все известно. Для него местное «общество» ничем не отличается от пассажиров омнибуса. Все здесь считают, что общество – это те, кто одобрен их особой группой и такими же группами в других местах. Адельшайн свободно разгуливает здесь, потому что всем недосуг мешать ей, но женщины, которые терпят ее тут, сразу же отвернулись бы от нее, ступи она на их территорию.

Ундина выслушала его с таким задумчивым видом, что он решил, будто сумел донести до нее свою точку зрения. А под конец одарила его веселым взглядом.

– Что ж, тогда все проще простого: я могу забыть ее, если она приедет в Нью-Йорк.

Мгновение Ральф сидел молча… Затем отвернулся и начал собирать разбросанные страницы.

Шли дни, а Ундина проводила все больше времени с мадам Адельшайн, и Ральф начал подозревать в этом какой-то вызов. Но если вызов и имелся, он не стал отвечать. Неважно, встречалась ли его жена с мадам Адельшайн чаще или реже; она прекрасно продемонстрировала, что умеет защищаться. Его ранила очевидность этого, совершенство ее инстинкта самосохранения. Впервые он столкнулся с тем, чего не хотел и боялся: он осуждал ту, которую обожал.

Вскоре его поглотили более важные заботы. Он уже начал следить за почтой в ожидании ежемесячного денежного перевода от тестя, толком не зная, как даже с помощью этих денег сумеет покрыть бездну расходов от Санкт-Морица до Нью-Йорка. Отсутствие чека от мистера Спрэгга предвещало серьезные беды, и действительно, придя однажды в номер, Ральф застал Ундину в слезах над письмом от матери.

Увидев ее такой расстроенной, он испугался, что мистер Спрэгг болен, и нежно привлек ее к себе, но она нетерпеливо вырвалась.

– Ох, с ними все хорошо… Но отец потерял кучу денег! Он занимался спекуляцией и теперь как минимум три месяца ничего не сможет нам прислать.

Ральф ободряюще пробормотал:

– По крайней мере все здоровы. – Хотя на самом деле, как и она, в отчаянии глядел в расстилавшуюся перед ними пустынную пропасть безденежья.

– Три месяца! Три месяца!

Ундина вытерла глаза и, пока он читал письмо от ее матери, сидела, поджав губы и постукивая ногой.

– Бедный твой отец! Какой тяжелый удар для него. Мне так жаль, – сказал Ральф, возвращая ей письмо.

Она как будто не слышала. Затем процедила сквозь зубы:

– Какой тяжелый удар длянас . Теперь, наверное, придется ехать прямиком домой.

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Если бы только это! Мне в любом случае нужно вернуться через несколько недель.

– Но мы могли бы остаться здесь и в августе! Это первое место в Европе, где мне понравилось, а теперь меня силком увозят! Как всегда, мне ужасно не везет.

– Мне так жаль, дражайшая. Это я виноват – убедил тебя выйти замуж за бедняка.

– Виноват отец. Зачем он взялся спекулировать? Какой мне теперь толк от его извинений? – Она на мгновение задумалась и вдруг взяла Ральфа за руку. – А твои родные ничего не смогут сделать? Я имею в виду, разок помочь нам.

Он покраснел до корней волос. Подобная мысль казалась ему совершенно неприемлемой.

– Я не могу просить их – это невозможно. Дедушка делает для меня все, что может, а у мамы есть лишь то, что он ей дает.

Ундина будто не заметила его смущения.

– Он дает нам куда меньше, чем мой отец, – сказала она. Поскольку Ральф молчал, она продолжала: – Тогда не мог бы ты обратиться к сестре? Мне нужны платья для поездки домой.

При взгляде на нее у него сжалось сердце. Что за зловещая перемена происходила в ней, когда ей перечили? Она будто становилась недостижимой, неумолимой – она смотрела на него как на врага.

– Не знаю, посмотрим… – сказал он.

Он встал и отошел от нее. В эту минуту ее прикосновение было ему неприятно. Да, несомненно, он мог обратиться к Лоре, и та отдала бы ему все, что имела. Но его терзала сама необходимость, и то, что Ундина этого не понимала, ранило его сильнее, чем ее равнодушие к несчастьям собственного отца.

Еще более сильную боль причинял ему один любопытный факт: несмотря на всю свою легкомысленную безответственность, именно Ундина всегда находила практичное решение вопроса, всегда попадала в яблочко рациональности. Никакие сентиментальные сомнения не могли поколебать твердости и меткости ее удара. Она сразу подумала о Лоре, и в самом деле, Лора неизбежно была его единственным источником помощи. Охваченный тревогой разум Ральфа нарисовал картину удивления сестры. Он вздрогнул при мысли о жгучей иронии Хенли Фэйрфорда. Во время обсуждения грядущей свадьбы Фэйрфорд сидел тихо и лишь подкручивал усы, пока все остальные спорили и возражали, однако в его молчании Ральф чувствовал протест более сильный, нежели те, что другие выражали словами. Он безрадостно подумал, что Фэйрфорд, наверное, так и будет молчать! Но безысходность ситуации пересилила все его колебания, и Ральф, стиснув зубы, отправил телеграмму.

Больше всего Ундину, судя по всему, удивило, что перевод от Лоры, пускай и быстрый и щедрый, не позволил им остаться в Санкт-Морице. Но она, видимо, прочитала в глазах мужа бесплодность своих надежд и с одной из тех внезапных перемен настроения, которые до сих пор обезоруживали его, смирилась с необходимостью отъезда и философски распрощалась с Шэллумами и их компанией. В конце концов, впереди ждал Париж, и в сентябре у нее будет возможность посмотреть новые модели и произвести впечатление на модельеров.

Ральфа поразило упорство, с которым она держалась за свои цели. В Париже он попытался убедить ее сразу же ехать домой, но она жаловалась на переутомление и какие-то невнятные недомогания, и ему пришлось уступить ее желанию отдохнуть. Впрочем, это слово казалось ему на удивление неподходящим, поскольку она постоянно пребывала в движении. Она как будто интуитивно изучила весь Париж и с противоестественной легкостью маневрировала между бульварами и Вандомской площадью.

– Конечно, – объяснила она, – я понимаю, как мало у нас осталось на расходы, но я уехала из Нью-Йорка едва ли не в чем мать родила, а ты к тому же заставил меня прервать изготовление приданого, вместо того чтобы распорядиться отправить его в Европу вслед за нами. Теперь я жалею, что послушала тебя, – папа оплатил быэто до того, как потерял все деньги. Но раз уж так обстоят дела, дешевле будет купить мне кое-что здесь. Французские модистки готовы ждать оплаты вдвое дольше, чем в Америке. И все они спят и видят одеть меня – Берта Шэллум подтвердит: она говорит, такой возможности ни у кого из них никогда не было! Вот почему я согласилась поселиться в этом душном отельчике. Хотела сэкономить, чтобы приобрести приличные платья. Здесь привыкли к торгу – видел бы ты, как я сбивала цену! Ты хоть представляешь, сколько стоит в Нью-Йорке платье для званых обедов?..

Так она рассуждала – упрямо и настойчиво – всякий раз, как он пытался воззвать к ее здравому смыслу. Но по другим вопросам она уступала охотнее, чем обычно. Париж очаровал ее, и они проводили прекрасные часы в театрах – в «маленьких», – обедали в модных ресторанах и посещали безумные вечера в заведениях, где она вся дрожала от нескрываемого восторга при мысли о том, за кого ее, очевидно, «принимают». Благодаря ей все эти знакомые Ральфу развлечения обретали в его глазах свежесть и новизну. Ее невинность, ее бодрость духа, поразительные замечания и доверчивость вдохнули новую жизнь в парижское приключение и овеяли романтическим флером его избитые сцены. Сквозь такую призму будущее казалось более далеким и менее неумолимым, и Ральф, получив от сестры успокоительное письмо, усыпил свою совесть и позволил волнам удовольствия захватить себя. В конце концов, в Нью-Йорке их ждет меньше развлечений, и жизнь на какое-то время, возможно, станет спокойнее. Более того, то немногое, что Ральф знал о прошлом мистера Спрэгга, намекало, что последний вскорости вновь встанет на ноги и сделается заметно щедрее, дабы искупить вину за временные неудобства; помимо всего этого, Ральфу предстояло написать книгу, и он не сомневался, что, как только они обоснуются в Нью-Йорке, он сразу же за нее возьмется.

Между тем ежедневные расходы и счета, которые невозможно было отложить, поглощали ассигнование Лоры. Ральфа вновь охватила тревога, и весь ужас своего положения он осознал, когда выяснил, собравшись заказать билеты, что продают их по ценам пикового сезона и только при условии незамедлительной оплаты. В другое время, сообщили ему, правила более гибкие, но в сентябре-октябре исключения невозможны.

Отягощенный этим новым бременем, он заметил наслаждавшегося прогулкой среди роскоши бульваров Питера Ван Дегена. Тот шел с отвратительной легкостью человека, все запросы которого можно измерить деньгами и которому этих денег всегда хватает для их удовлетворения.

Он упивался своим положением: это было видно по тому, как тепло поприветствовал он Ральфа и как непринужденно попросил «навестить Клэр»; жена приехала с ним, чтобы обзавестись зимними нарядами.

– На следующей неделе она поедет на автомобиле в Италию с какими-то длинноволосыми приятелями, ну а я – домой. Поплыву на «Колдунье». Ее только что отремонтировали в Гриноке, так что поплывет гладко. Отправляйся-ка ты со мной, старик.

«Колдунья» – так называлась паровая яхта Ван Дегена – была самой крупной и хорошо оборудованной среди аналогичных судов. По сложившейся традиции после поездок в Париж и Лондон каждые полгода он возил на ней веселую компанию, тогда как Клэр возвращалась в Америку пароходом. Характер этих компаний придавал приглашению чуть ли не оскорбительный тон, но Ральф, сочтя, что в хорошем настроении Ван Деген приглашал, наверное, всех подряд, лишь ответил:

– Премного благодарен, дружище, но мы с Ундиной отплываем сейчас же.

Равнодушные глаза Питера оживились.

– Ах, ну конечно, у вас еще не кончился медовый месяц… Как новобрачная? Все так же сногсшибательна? Передавай ей мои наилучшие пожелания. Наверное, она слишком увлечена платьями и гостей не принимает? Не забудь навестить Клэр!

Он поспешил вслед за какой-то порхающей юбкой, а Ральф отправился домой.

Он шел медленно, желая оттянуть момент, когда придется рассказать Ундине о своих бедах; он мог придумать лишь один способ покрыть расходы на путешествие, а именно: уехать сейчас же и таким образом сократить пребывание в Париже. Но Ральф понимал, что этот план будет встречен в штыки, и содрогался, представляя, как помрачнеет Ундина. В последнее время он так наслаждался ее радостью.

Когда он наконец вошел в маленькую гостиную, которую она называла «душной», то застал ее за беседой с неким господином со светлой бородой и красной ленточкой на лацкане. При появлении Ральфа – и, судя по всему, по знаку миссис Марвелл – тот смахнул в футляр какие-то мелочи, лежавшие на столе, и с весьма галантным «Мадам, мсье» почтительно откланялся.

Ральф весело посмотрел ему вслед.

– Кто твой приятель – посол или портной?

Ундина быстро надевала кольца, которые, как он теперь заметил, тоже были разбросаны по столу.

– О, всего лишь тот ювелир, о котором я тебе рассказывала. К нему ходит Берта Шэллум.

– Ювелир? Боже милостивый, моя бедная девочка! Ты покупаешь драгоценности? – Он рассмеялся от нелепости своего вопроса.

Ундина не помрачнела; напротив, на ее лице появилось какое-то извиняющееся выражение.

– Конечно, нет, какой ты глупый! Просто хотела кое-что из старого вставить в новую оправу. Но не стану, если ты возражаешь.

Она подошла и села рядом, положила руку ему на плечо. Он взял ее за руку и посмотрел на сапфиры, сверкавшие в старом фамильном кольце, которое он подарил ей.

– Не станешь делать новую оправу? – Он улыбнулся и повертел кольцо у нее на пальце, затем приступил к неприятному объяснению: – Дело не в том, чего я хочу или не хочу; просто в данный момент у нас кое-какие финансовые затруднения. Я только что ходил в офис пароходной компании – наше путешествие обойдется много дороже, чем я думал.

Он назвал сумму и пояснил, что должен дать ответ на следующий день. Согласна ли она отплыть в ближайшую субботу? Или лучше через две недели, на менее комфортабельном пароходе из Плимута?

Ундина нахмурилась, услышав оба варианта. Она не любила морские путешествия, и ее пугала вероятная «мерзость» более дешевого судна. Она хотела, чтобы вояж прошел в роскоши и как можно быстрее – Берта Шэллум говорила, что в апартаментах на верхней палубе не страдаешь морской болезнью, – но еще сильнее она хотела провести лишнюю неделю или две в Париже. Заставить ее понять, почему обстоятельства не могут подстраиваться под ее желания, всегда было непросто.

– На этой неделе? Но как же я успею собраться? Кроме того, в субботу мы обедаем в «Ангьене» с Шэллумами, а в воскресенье едем в Шантийи с мистером и миссис Джим Дрисколл. Не представляю, как мы, по-твоему, можем отплыть на этой неделе!

Она по-прежнему возражала против дешевого парохода, и после долгого и бесплодного обсуждения за обедом в «Вуазане» они ни на шаг не приблизились к решению этого вопроса.

– Что ж, обдумай все… Вечером скажешь, что решила, – сказал Ральф, отсчитывая чаевые вдобавок к счету, отягощенному безрассудным выбором Ундины.

Жена намеревалась составить компанию недавно прибывшей миссис Шэллум на прогулке по Рю де ла Пэ, а сам он воспользовался возможностью посетить классическое представление в «Театр-Франсэ». Сразу по прибытии в Париж он водил Ундину на одно из таких мероприятий, но она устала и ничего не поняла, поэтому он больше не предпринимал подобных попыток, а ходить без нее не нашел времени. Теперь он радовался возможности отбросить заботы в такой атмосфере. Давали одну из величайших пьес, поставленную в той исчезающей грандиозной манере, которая еще сохранялась в его первых воспоминаниях о парижской сцене, и он, как в юности, целиком отдался впечатлениям. Подхваченный пылающей колесницей искусства, он вновь ощутил мощь запряженных в нее коней и, возвращаясь в отель, все еще чувствовал дрожь, вызванную их безудержным полетом.

XIII

Он не предполагал застать Ундину дома, но на лестнице столкнулся с миссис Шэллум, и та бросила ему из-под полей огромной шляпы:

– Да, она у себя, но лучше пойдемте со мной, выпьем чаю в «Люксе». Кажется, мужья там лишние!

Ральф со смехом ответил, что мужьям самое время появиться, и миссис Шэллум, мчась дальше, воскликнула:

– Я все равно вас подожду!

В гостиной Ральф застал Ундину за чайным столиком; напротив нее, лениво вытянувшись, лениво восседал Питер Ван Деген. Выглядел он как дорогой гость.

При виде Ральфа он не сдвинулся с места, очевидно посчитав, что при их достаточно близком родстве можно просто кивнуть и ограничиться одним словом приветствия. Питер склонен был заблуждаться относительно близости родства, и Ральф первым делом взглянул на Ундину, оценивая, как это повлияло на нее. Но глаза ее лучились, как всегда во время веселой, шумной беседы; ее лицо в такие минуты напоминало ярко освещенные всеми софитами театральные подмостки. Марвеллу не очень понравилось, что эта иллюминация зажглась благодаря мужу его кузины; он считал Питера скучным на людях и невыносимым при близком общении. Но он уже почти смирился с неразборчивостью Ундины, а его собственная манера общения с Питером всегда смягчалась его симпатией к Клэр.

Он выслушал с напускным добродушием предложение Питера провести вечер в любительском театре вместе с мистером и миссис Харви Шэллум и тоже рассмеялся, когда Ундина со смехом заявила:

– О, Ральф не пойдет – он любит только тот театр, где расхаживают в простынях и говорят стихами. Ты ведь на такое сегодня ходил? – прибавила она, обратив на него лучи своей улыбки.

– Что? Одно из этих длиннющих представлений во «Франсэ»? Бог ты мой, Ральф, неудивительно, что твоя жена тоскует по «Фоли-Бержер»!

– Вовсе ей не нужно тосковать, дружище. Мы никогда не мешаем порокам друг друга.

Питер спокойно закурил, хотя ему этого никто не предлагал.

– Ах, вот в чем секрет домашнего счастья. Женись на той, кому нравится все, что не нравится тебе, но ухаживай за той, с кем у вас общие интересы.

Ундина рассмеялась, оценив шутку.

– Но ведь это обрекает Ральфа на таких скучных девиц. Представляете, какой женщине понравятся его любимые пьесы?

– О, отлично представляю. Моя жена их обожает, – с усмешкой сказал гость, поднимаясь.

Ральф бросил:

– Так что нечего меня жалеть!

В смехе Ундины прорезались жесткие нотки, всегда присутствовавшие при упоминании о Клэр.

– Значит, завтра вечером в «Пэйяре», – заключил Ван Деген. – А что насчет другого дельца – тоже по рукам? Предоставлю вам определиться с датой.

Они, смеясь, обменялись кивками, будто намекая на общие дела, к которым Ральф, очевидно, не имеет отношения. Он не мог не задуматься: насколько длинную программу развлечений они составили? Ему не нравилось, что Ундину будут слишком часто видеть в обществе Ван Дегена, чью репутацию в Париже вовсе не улучшали его нью-йоркские связи; однако он не хотел мешать ее удовольствию. Он все еще раздумывал, что сказать, когда дверь затворилась и жена весело повернулась к нему.

– Я так рада, что ты пришел! У меня для тебя отличные новости! – Она легонько коснулась его руки.

Этого прикосновения и тона хватило, чтобы развеять его тревогу, и он ответил, что ему повезло застать ее дома: он-то полагал, она отдыхает после тяжелого дня за чайным столиком в «Нуво-Люксе».

– Ах, я почти ничего не купила и гуляла недолго. – Она обратила к нему сияющее лицо. – Как думаешь, чем я занималась? Пока ты сидел в своем чопорном старом театре и думал о деньгах, которые я трачу (ой, не прикидывайся – знаю, именно об этом ты и думал!), я сэкономила тебе сотни, тысячи долларов. Тебе не придется платить за пароход!

Ральф рассмеялся, искренне восхищаясь ее красотой. Когда Ундина так сияла, ему становилось все равно, какие глупости она говорит.

– Великолепная женщина! Как ты это сделала? Отменила заказ на диадему?

– Тебе прекрасно известно, что я не такая дурочка, какой ты меня выставляешь! – Она отошла на расстояние вытянутой руки и загадочно кивнула. – Ни за что не угадаешь! Я заставила Питера Ван Дегена пригласить нас плыть с ним домой на «Колдунье». Как тебе такое?

Она триумфально засмеялась, будто не сомневаясь в том, какой эффект произведет это заявление.

Ральф уставился на нее.

– На «Колдунье»? Ты егозаставила ?

– Ну, убедила, уговорила. Он загорелся этой идеей, но вряд ли она пришла бы ему в голову до визита к нам.

– Да уж! – воскликнул Ральф. – Ему бы не хватило наглости.

– Ну, в любом случае, я его заставила! Какая удача, правда?

– Удача? – Он застонал от ее упрямой наивности. – Думаешь, я позволю тебе пересечь океан на борту «Колдуньи»?

Она нетерпеливо передернула плечами.

– Ты так говоришь, потому что твоя кузина на ней не плавает.

– Как раз потому, что приличной женщине там не место.

– Если так, то в этом виновата сама Клэр. Все знают, она от тебя без ума, и ее муж это чувствует. Потому и крутит романы с другими женщинами.

От гнева у нее покраснели щеки, брови черной полосой нависли над сверкающими глазами. Даже ужасаясь словам жены, Ральф ощущал буйный жар ее красоты. Но в нем впервые заговорила скрытая обида, и он ответил не менее гневно:

– Это он с тобой поделился столь ценными наблюдениями?

– Думаешь, мне надо ждать, пока он со мной поделится? Да об этом всем известно – в Нью-Йорке каждый знает, что она вышла из себя, когда ты женился. Поэтому она всегда относилась ко мне с такой неприязнью. Если ты откажешься плыть на «Колдунье», все скажут, что она из ревности не пустила тебя.

Возмущение Ральфа сменилось брезгливостью. Ундина больше не была красавицей – на лице будто отражались ее мысли. Нетерпеливо рассмеявшись, он встал.

– Это один из его аргументов? Неудивительно, что они кажутся убедительными…

Но усмешка сразу сошла с его губ, уступив место волне жалости, смутному импульсу успокоить и защитить ее. Как мог он поддаться на провокацию ее слабости, ведь его долг – оградить ее и помочь преодолеть эту слабость? Он вспомнил свои старые мечты о спасении ее от ван-дегенизма – не так он представлял себе это спасение.

– Не будем льстить Питеру, споря о нем, – сказал он и отвернулся, чтобы налить себе чаю.

Наполнив чашку, он присел рядом с Ундиной и улыбнулся.

– Он, конечно, пошутил – и подумал, ты тоже шутишь. Но если ты действительно убедила его, что мы поплывем с ним, лучше сразу прояснить ситуацию.

Ундина продолжала хмуриться.

– Значит, ты отказываешься?

– Отказываюсь? А ты как думаешь? Ты что, хочешь, чтобы весь Нью-Йорк обсуждал наше плавание на «Колдунье»?

– Ну, их же не будет с нами на борту!

– Отголоски сплетен доберутся и туда. Это единственный язык, на котором говорит Питер.

– Он сказал, что мечтает о влиянии хорошей женщины… – Она осеклась и покраснела от взгляда Ральфа.

– Что ж, скажи ему, чтобы возвращался, когда проживет под этим влиянием пару месяцев. А мы тем временем поплывем на лайнере.

Ральф уже начал понимать, что взывать к ее рассудку следует через тщеславие, и решил, что если удастся убедить ее взглянуть на Ван Дегена как на предмет насмешек, она сама откажется от плавания на «Колдунье». Но в ответ на его шутливое противостояние ее воля только твердела, и, успокоившись, Ундина превратилась в серьезного противника. Он привык к женщинам, которые в подобных случаях всегда уступали доводам мужчин: если того или иного человека называют «неприличным», вопрос закрыт. Но Ундина была склонна приписывать любое вмешательство в ее планы личным мотивам и его возражения, разумеется, отнесла на счет интриг бедняжки Клэр. Ему опротивел этот спор, ибо больше всего он боялся именно укоризненной интонации жены. Но пришлось вытерпеть бурю, по возможности игнорируя приоткрывшийся перед ним мир мелочных склок и бесцеремонных упреков, выражаемых самой вульгарной лексикой. Обидные слова разрезали воздух, словно брошенная кухонная утварь, некоторые обвинения звучали словно брань на продуктовом базаре. Он старался избегать подобных сравнений, но они укоренились в его воображении, и он был очень благодарен, когда гнев Ундины сменился потоком слез. Он выстоял и одержал победу. Ундина отказалась от путешествия на «Колдунье» и отправила Ван Дегену письменный отказ; однако в то же время Ральф послал сестре телеграмму с просьбой прислать еще денег. Победил он лишь за счет уступки: Ундина останется в Париже до октября, и домой они отправятся на скоростном пароходе, в апартаментах на верхней палубе, как мистер и миссис Харви Шэллум.

Любая новая забава быстро развеивала дурное настроение Ундины, и вскоре она вновь безмятежно наслаждалась Парижем. Шэллумы были во главе группы единомышленников, и в те часы, что дамы позволяли себе не тратить на модисток, рестораны сотрясались от их смеха, а предместья – от визга моторов. Ван Деген, отложивший возвращение домой, нередко принимал участие в этих развлечениях, но Ральф рассчитывал, что влияние Нью-Йорка отдалит его от Ундины. Он учился влиять на нее посредством ее социальных инстинктов, тогда как раньше пытался взывать к иным качествам.

Хуже всего было, когда он пошел проведать Клэр Ван Деген; накануне отъезда та умоляла его прийти к ней в отель. Она показалась ему менее беспокойной и шумной, чем обычно, а глаза ее напомнили ему о тех днях, когда она не выходила у него из головы. Визит прошел без неуместных воспоминаний о прошлом, но, когда он собрался уходить, она удивила его, сказав:

– Не дай Питеру выставить твою жену глупой гусыней.

Ральф покраснел, но засмеялся.

– О, Ундина прекрасно умеет постоять за себя, даже с таким соблазнителем, как Питер.

Миссис Ван Деген с улыбкой посмотрела на браслеты на своем тонком смуглом запястье.

– Если речь об обольщении – да. Но он неутомим, когда дело доходит до развлечений, а Ундина их обожает.

Ральф не ответил, но и раздражения не выказал. Только взял ее за руку и поцеловал на прощание; она отвернулась, не произнеся ни слова.

Приближался день отъезда, и Ундина была так поглощена туалетами, что почти не думала о развлечениях. С утра и поздно вечером она уединялась с портными и упаковщиками – даже опытной Селесте не доверялись все новые сокровища, – и Ральф, проклиная свою слабость, – почему он не ограничил ее? – искал утешения в музеях и галереях.

Он никак не мог донести до нее серьезность новых долгов, хотя знал, что она прекрасно понимает ценность денег. Она научилась торговаться, сбивать цену, уходить от оплаты, одерживать победу над мелкими торговцами и склонять крупных идти на уступки – но, как казалось Ральфу, не для того, чтобы ограничить траты, а лишь за тем, чтобы растянуть удовольствие от трат. Эта ее черта причиняла ему боль. Он попытался насмешками отучить ее от этого. Однажды сказал, что у нее рука скупца, и в качестве доказательства показал, что пальцы, пусть и мягкие, не гнутся назад, а розовая ладонь не желает раскрываться. Но она резко возразила, что в этом нет ничего удивительного: со дня свадьбы она только и слышит, что об экономии; на это ему нечего было ответить. Торговцы продолжали осаждать их квартиру, и Ральф, нередко возвращаясь поздно вечером, вынужден был обходить острые углы матовых черных коробок и шатающиеся пирамиды картона, постоянно расшаркиваться со шляпницами или скрываться от стройных, окутанных сладким, пряно-древесным ароматом продавщиц. Он не сумел бы назвать нужды, которые удовлетворяли эти посетительницы, но очередное появление в их рядах господина со светлой бородой дало ему почву для новых страхов. Ундина заверила его, что отказалась от мысли подобрать новую оправу для украшений, и их давно пора было вернуть; однако когда он начал расспрашивать, она упомянула задержки и «мелкие неприятности», и вообще во всем виноват он: не думает же он, что она покупает украшения «для удовольствия», ведь ей прекрасно известно, что платить нечем!

Но мысли Ральфа не всегда были мрачны. Настроения Ундины по-прежнему заражали его, и когда она была счастлива, что-то в нем отзывалось легкостью. Даже когда ее развлечения казались ему слишком примитивными, он наслаждался их отражением у нее на лице. Вот только, оглядываясь назад, он видел пустоту, бессмысленность даже в минуты взаимопонимания и нестираемые следы, оставленные каждым расколом между ними. И все же он воображал, что однажды равновесие будет восстановлено, и когда она обретет более утонченные ценности, в ней откроются новые глубины.

Он размышлял о чем-то в этом духе, когда за день до отъезда пришел домой, чтобы помочь ей с последними приготовлениями. Она умоляла его оставить ее в этот день одну в их забитой вещами гостиной, куда все еще доставляли припозднившиеся свертки. Когда он вернулся, уже почти стемнело. Прошлым вечером она была бледна и нервозна и в последний момент отменила ужин с Шэллумами в ресторане где-то в парижских предместьях. Не в ее характере было упустить такую возможность, и Ральф слегка встревожился. Но стоило объявиться упаковщикам, как она вновь была на ногах, командуя всеми, и он удалился с той же покорностью, как мистер Спрэгг еще в Апексе, дожно быть, сбегал от бурной «генеральной уборки».

Войдя в гостиную, он застал там прежний беспорядок. Все до единого стулья скрывались под разбросанными платьями, упаковочная бумага торчала из распахнутых сундуков, а Ундина лежала с закрытыми глазами на диване среди роскошных туалетов.

Когда он вошел, она подняла голову, а затем вяло отвернулась.

– Бедная моя девочка, что случилось? Неужели еще не закончили?

Вместо ответа она уткнулась лицом в подушку и разразилась слезами. От ее судорожных рыданий волосы рассыпались по плечам, а руки, вцепившиеся в подлокотник дивана, будто отталкивали его от себя, словно любое прикосновение было ей невыносимо.

Ральф беспокойно склонился над ней.

– В чем дело, дорогая? Что произошло?

В памяти всплыла ее вчерашняя усталость – озадаченный, затравленный взгляд; и этот образ оживил в нем смутное ощущение чуда. Он считал себя не слишком обремененным банальными идеями о священном воздействии материнства, и для того, чтобы не особенно радоваться новостям, которые, как он подозревал, она могла ему сообщить, существовало множество причин; но любимая женщина для мужчины – всегда особый случай, и все, что происходило с Ундиной, было особенным. Если с ней произошло именно это… Да это же прекрасно и божественно! Сейчас он не чувствовал ничего иного.

– Дорогая, скажи, в чем дело, – взмолился Ральф.

Она продолжала всхлипывать, словно не слыша, а он ждал, пока пройдет этот приступ возбуждения. Не желая говорить общепринятых в данном случае фраз, он хотел бы сжать ее в объятиях и выразить всю глубину своих чувств в долгом поцелуе.

Вдруг она выпрямилась и в отчаянии повернулась к нему.

– Что ты так на меня уставился, во имя всего святого? Любому ясно, в чем дело!

Он содрогнулся от тона Ундины, но ухитрился завладеть ее рукой. Они замерли в тишине, глядя друг другу в глаза.

– Ты правда так расстроена? – наконец начал он, прекрасно сознавая, сколь невыразителен его голос.

– Расстроена? Расстроена?.. Я… я… – Она отдернула руку и снова зарыдала.

– Но Ундина, дорогая… Со временем ты почувствуешь себя иначе, я знаю!

– Иначе? Иначе? Когда? Через год? Этозаймет год – целый год жизни! Какая мне разница, как я буду чувствовать себя через год?

Холодность ее тона пронзила его. Это не просто нервная реакция; это твердая, взвешенная обида. Ральф бросился на поиски оправданий, смягчающих обстоятельств – чего угодно, лишь бы вернуть ей немного тепла!

– Кто знает? В конце концов, может, это ошибка.

Ее лицо не засияло в ответ. Она устало отвернулась.

– Милая, ты не думаешь, что могла ошибиться?

– Ошибиться? Как, по-твоему, я могла ошибиться?

Даже в эту минуту смятения его поразила ее ледяная уверенность. Откуда она могла знать наверняка?

– То есть ты спрашивала… Советовалась…

От иронии происходящего ему сдавило горло. Такие же слова он мог бы произнести в какой-нибудь неприятной тайной беседе – но ведь он говорил с собственной женой!

Она мрачно ответила:

– Я знаю, что не ошиблась.

Вновь последовала долгая пауза. Ундина лежала неподвижно, закрыв глаза, и только нервно постукивала пальцами по подлокотнику. Ральф сжимал ее холодную ладонь, через которую постепенно впитывал влияние мыслей, крутившихся у жены в голове: чувства подступающей болезни, тревоги, расходов и в целом ненужного беспорядка в жизни. Они приводили его в оцепенение.

– Значит, это все, что ты чувствуешь? – наконец спросил он не без горечи, будто стараясь отгородиться от собственных – таких же – мыслей. Он встал и отошел. – Только это? – повторил он.

– Ну а что еще, по-твоему, я должна чувствовать? Если хочешь знать, меня ужасно тошнит. – Рыдания вновь сотрясли ее тело.

– Дорогая моя бедняжка… Бедная девочка… Мне так жаль – очень жаль!

Его бессмысленные причитания действовали ей на нервы. Он понял это, когда по ее телу пробежала дрожь – словно легкая рябь на спокойной воде, предвещавшая порыв ветра. Она вскочила и накинулась на него.

– Жаль – тебе жаль?Тебе жаль? Да тебе-то, во имя всего святого, какая разница? – Отступив на несколько шагов, она подняла тонкие руки. – Посмотри на меня, посмотри, как я выгляжу… Как я буду выглядеть! Неты будешь ненавидеть себя все больше и больше каждое утро, встав с постели и глядя на себя в зеркало!Твоя жизнь никак не изменится! А во что превратится моя за эти долгие месяцы? Только я прошла через все беды, загоняла себя до смерти, чтобы получить все это… – Она обвела комнату трагическим жестом. – Только подумала, что вот вернусь домой и стану радоваться жизни, красиво выглядеть, снова выходить в свет, получу хоть немного удовольствия после всех наших треволнений…

Ундина рухнула обратно на диван и опять разрыдалась.

– И что мне теперь толку от этого барахла? Даже смотреть на него не могу! – причитала она, закрыв лицо руками.

XIV

Студия мистера Клода Уолсингэма Поппла выгодно отличалась от прочих тем, что орудия его возвышенного ремесла не слишком ее загромождали, и в одном из углов с мягкой мебелью всегда хватало места для замысловато оформленного чайного столика, уставленного самыми разнообразными и соблазнительными сэндвичами и пирожными.

Мистер Поппл, как и все великие люди, прошел через огонь и воду, но его репутацию навсегда закрепил вердикт богатого клиента, который, совершив вылазку в другие области портретного искусства, на основе полученного опыта авторитетно заявил, что Поппл – единственный, кто умеет «писать жемчуг». Для моделей, которые придавали этому первостепенное значение, еще одной заслугой художника было то, что искусство для него всегда было подчинено изяществу – как на полотне, так и в жизни. «Неряшливая» сторона ремесла художника не проявлялась ни в его студии, украшенной дорогими ширмами и гобеленами, ни в его картинах; хваля его работу, часто говорили, что он единственный, кто поддерживает студию в такой чистоте, что дама может позировать ему в новом платье.

Мистер Поппл искренне считал, что над личностью художника всегда должна доминировать личность мужчины. По его мнению, квинтэссенция хороших манер состояла в том, чтобы написать картину так же легко, как зажигаешь сигарету. Ральф Марвелл как-то сказал о нем следующее: начиная работу над портретом, он всегда закатывает манжеты и говорит: «Дамы и господа, вы видите, что здесь совершенно ничего нет», – а миссис Фэйрфорд в дополнение к этому описанию определила его искусство как «художества быстрого приготовления». Однажды декабрьским вечером, года через четыре после первой встречи мистера Поппла с Ундиной Спрэгг из Апекса, у него в студии не было даже символической утвари; о недавней художественной деятельности свидетельствовал лишь портрет миссис Ральф Марвелл в полный рост. С высоты мольберта и в обрамлении узорчатой рамы та взирала на дверь с видом хозяйки, принимавшей гостей от имени мистера Поппла.

Сам художник, одетый в костюм из мышино-серого полубархата, который был ему очень к лицу, только что отошел от картины и занялся чайным сервизом; его место заняла куда более грузная фигура мистера Питера Ван Дегена. Втиснутый в пальто по последнему писку моды, он стоял перед портретом с видом первого гостя.

– Да, хорошо… Чертовски хорошо, Попп; волосы ты превосходно сделал, так и струятся! Но жемчуг маловат, – заявил он.

С небольшого возвышения за мольбертом послышался легкий смешок.

– Конечно, маловат! Но это неего вина. Бедняга, неон же мне их подарил!

С этими словами миссис Ральф Марвелл встала с монументального позолоченного кресла в псевдовикторианском стиле и подошла к Ван Дегену в облаке ниспадающей свободными складками ткани.

– А мог бы – в уплату за привилегию написать ваш портрет! – воскликнул тот, переводя выпученные глаза с копии на оригинал.

Они с миссис Марвелл обменялись взглядами, словно в знак взаимопонимания, и он перешел к критическому изучению ее персоны. Для портрета она надела нечто легкое и сияющее, и в холодном свете студии длинный изгиб ее шеи выглядел белоснежным на фоне ткани. В золотисто-рыжих волосах мерцали, подобно звездам, бриллианты.

– Привилегию написать мой портрет? Боже, этоя должна платить! Он вам скажет, что дарит мне картину, но, как думаете, сколько это стоило? – Она коснулась пальцем сверкающего платья.

Ван Деген окинул ее взглядом, полным циничного наслаждения.

– Дороже, чем само платье?

Она пропустила аллюзию мимо ушей.

– Конечно, деньги берут за покрой…

– За то, что скрывают? Так и надо, правда, Попп?

Ундина восприняла замечание с прохладным презрением, но мистер Поппл обиделся.

– Мой дорогой Питер… честное слово… ты же понимаешь, для художника это вопрос цвета, рисунка, а длямужчины вопрос чести не поддаваться обольщению.

Мистер Ван Деген ответил на возражения звуком, содержавшим едва ли не вульгарную насмешку, но Ундина испытала радостный трепет при взгляде, которым ее наградил портретист. Ей льстило внимание Ван Дегена, и она находила его наглость остроумной, но красноречие мистера Поппла заставляло ее сиять. Проведя в свете более трех лет, она по-прежнему думала, что он «говорит красиво», словно герой романа, а насмешливые замечания, которые отпускали в его адрес друзья ее мужа, приписывала зависти. Его речи казались ей умными, а горячее желание делиться с ней своими мыслями приятно контрастировало с возрастающей склонностью Ральфа держать их при себе. Восхищение Поппла она воспринимала как ненавязчивый пример того, как мог бы ее воспринимать Ральф, если бы на самом деле «понимал ее». Следующим шагом Ундины стало приписать все свои прошлые ошибки подобному непониманию. Удовлетворение, которое даровала ей эта мысль, побудило ее сообщить художнику, что лишь он один умел пробудить ее «высшее естество». Он заверил ее, что память об этих словах будет отныне освящать его жизнь, запятнанную, как он намекнул, ужасными, мрачными ошибками. Ундину тронула мысль о своем очистительном воздействии.

Именно так мужчина должен говорить с настоящей женщиной – но сколь мало знакомых ей мужчин владели этим секретным умением! В первые месяцы брака Ральф тоже был красноречив, даже цитировал поэзию, однако беспокоил ее сложным полетом мысли и странными аллюзиями (в незнакомом ей всегда чудилась насмешка), а поэты, чьи строки он цитировал, писали только для посвященных, и их трудно было понять. Мистер Поппл в своей риторике опирался на более привычные источники и нередко сдабривал ее отсылками к любимым цитатам и трогательным отрывкам из «Пятого букваря»[9] . Более того, с художественными навыками в нем сочеталась литературная грамотность того же уровня: он был прекрасно знаком с современными романами и даже почитывал легкие мемуары, в которых исторические персонажи являлись в декорациях «Королевской колдуньи» или «Страсти во дворце». Мастерство, с которым мистер Поппл обсуждал роман дня, особенно в том, что касалось чувств героя и героини, давало Ундине ощущение интеллектуальной деятельности, тогда как Марвелл считал подобные произведения легкомысленными. «Страсть», как будто намекал художник, доминировала бы в его жизни, если бы ее не смягчало возвышенное рыцарство, а также чувство, что такая острая, эмоциональная натура, как у него, всегда должна «оставаться в тени».

Ван Деген заинтересовался подносом с коктейлями, стоявшим возле чайного столика, а Поппл, повернувшись к Ундине, возобновил беседу. Зачем же, спросил он, упоминать при других чувства, которые могут понять лишь немногие? Среднестатистический человек – везучий дьявол! – (тут он бросил сочувственный взгляд в спину Ван Дегену) – так вот, среднестатистический человек ничего не знает о яростном противостоянии высшей и низшей природы; даже женщина, чей взор разжег сей пожар, – много ли она знает о его буйстве? Знает ли она, безрассудно поинтересовался Поппл, как часто суть художника теряется в мужчине – как часто мужчине приходилось бы закусить удила, если бы не взгляд ее глаз, вызывающий к жизни какое-то священное воспоминание, возможно, урок, выученный с юных лет благодаря матушке?

– Послушай, Попп, это матушка тебя научила так смешивать коктейли? В таком случае снимаю перед старушкой шляпу, – перебил Ван Деген, причмокивая.

Художник, нервно проведя рукой по волосам, пробормотал:

– Черт возьми, Питер, для тебя что, не существуетничего святого?

Ундина была довольна своей способностью вызывать такие эмоции. Если бы ей самой пришлось постоянно изъясняться, как Поппл, она бы быстро выбилась из сил, но ей нравилось его слушать и еще больше нравилось, когда другие слышали, что он ей говорит.

К Ван Дегену она испытывала иные чувства. У них было больше общего, хотя его манеры льстили ее тщеславию меньше, чем манеры Поппла. Она чувствовала, с каким презрением Ван Деген относится ко всему, чего не понимает или не может купить; только такой «престиж» производил на нее впечатление. Как и раньше, когда у нее было меньше опыта, он был для нее наставником в светских науках – таким она когда-то воображала Ральфа Марвелла. За три года брака она научилась проводить различия, не укладывающиеся в категории девичьего восприятия. Она обнаружила, что отдалась ограниченному и старомодному, тогда как будущее – за броским и развязным. Она связала себя с теми, кто занят безнадежным делом, или – используя более близкий ей образ – сняла ложу в опере в неподходящий день. Все это раздражало ее и ставило в тупик. Идеалы Апекса основывались на мифе о «старых семействах», которые правили Нью-Йорком с трона традиций, уходивших корнями во времена Революции, тогда как нувориши почитали их как феодальных господ. Но опыт давно доказал ей, что это сравнение обманчиво. Разделение мира на тех, кого «принимают» и «не принимают», к которому привыкла миссис Марвелл, устарело так же, как средневековая космогония. Кто-то, кого не принимали обитатели Вашингтон-сквер, мог находиться в эпицентре социальных систем далеко за пределами их понимания и быть так же равнодушен к их мнению, как созвездие – к расчетам астрономов. И все эти системы радостно вращались вокруг главного золотого солнца.

С тех пор, как они с мужем вернулись в Нью-Йорк, Ундина порой испытывала соблазн причислить свой брак к тем ненавистным ранним ошибкам, от которых замужество должно было ее освободить. Не имея привычки обвинять в чем-либо себя, она очень скоро возложила вину на Ральфа. На этой стадии жизненного пути вопрос: «Что может юная девица знать о жизни?» – доставлял ей болезненное удовольствие. Болезненность усугублялась тем, что каждый из друзей, кому она задавала этот вопрос, уверял ее: будь у него такая возможность, он бы спас ее от разочарования.

Наиболее ясно она осознала свою ошибку в тот день, когда мистер Поппл пригласил гостей посмотреть на ее портрет.

Кое-кто из ключевых фигур в компании Ундины откликнулся; почти все они пользовались привилегиями, которых она жаждала, что вызывало в ней раздражение. Например, молодой Джим Дрисколл, наследник рода, и его невысокая, полная, недоверчивая супруга: они ненавидели свет, но принимали все приглашения, чтобы никто не подумал, будто их не пригласили; «красавица миссис Беринджер» – прелестное, бесцельное создание; по словам Лоры Фэйрфорд, бедняжка содержала приют для бездумных суждений, которые сама была не в состоянии понять; малыш Дикки Боулз, которого все приглашали, потому что он «знал, что сказать», когда другие молчали; чета Шэллумов, только что вернувшаяся из Парижа и притащившая с собой растерянного дворянина, вроде бы «графа», который начинал беседу с осторожностью путешественника, предлагающего бусы дикарям; и, помимо этих выдающихся персон, те, кто появлялся везде и всюду, потому что научился привлекать внимание света.

Подобная компания льстила не только модели, но и художнику, ибо единодушие их суждений составляло грозную общественную силу. Никто из присутствующих не был обременен никакой личной теорией искусства; от портрета им требовалось лишь, чтобы костюм выглядел «как в жизни», а лицо – не совсем так. Долгий опыт написания идеализированной плоти и реалистичной ткани позволял мистеру Попплу удовлетворить оба требования.

– Черт подери, – в порыве вдохновения произнес Питер Ван Деген, стоявший перед мольбертом, – главное в портрете мужчины – уловить сходство, это всем известно; но женщина – другое дело. Изображение женщины должно быть усладой для глаз. Кому оно нужно, если это не так? Все эти знаменитости, пишущие в так называемом реализме… Каких портреты смотрятся в гостиной? Думаете, они когда-нибудь задаются этим вопросом?Им все равно – не им же жить с этими штуками! Да и вообще, что они могут знать о гостиных? У многих из них даже нет костюма на выход. В этом превосходство старины Поппа –он знает, как мы живем и чего хотим.

Художник встретил эту речь смущенным ропотом, а публика – горячим одобрением.

– К счастью, в данном случае, – начал Поппл (и тут же поспешно добавил: «Как и в случае многих моих моделей»), – не было необходимости что-либо приукрашивать. Сама природа превзошла мечту любого художника.

Ундина вся сияла, соперничая с собственным портретом, и глядела на него с улыбкой, выдававшей осознание его достоинства. Улыбка стала шире, когда молодой Джим Дрисколл воскликнул:

– Боже мой, Мэйми, тебя нужно нарисовать так же для нашей новой музыкальной гостиной.

Его супруга осторожно покосилась на картину.

– Какого она размера? Для нашего дома маловата, – возразила она, и Поппл, распаленный мыслями о еще большем размахе, ответил, что воспользуется шансом «вписать» мраморный портик и придворный шлейф: он только что написал портрет миссис Ликург Эмблер в придворном шлейфе и перьях, но поскольку это для Баффало, картины, разумеется, не станут конкурировать друг с другом.

– Ну, она должна быть намного больше, чем у Эмблеров, – настаивала миссис Дрисколл.

Когда Поппл предложил в таком случае «вписать» еще и самого Дрисколла, также в придворном одеянии («Вас представили ко двору? Ну, еще представят –придется , если я напишу картину, и тогда это будет прелестный памятный подарок»), Ван Деген повернулся к Ундине и пробормотал:

– Чистой воды блеф, знаете ли. Джим даже за фотографию не в состоянии заплатить. После расследования в деле «Арарата» старик Дрисколл на мели.

Она бросила на него изумленный взгляд. Она была слишком занята и вообще не следила за колебаниями на Уолл-стрит, если только они не влияли на гостеприимность обитателей Пятой авеню.

– Хотите сказать, они потеряли все деньги? Значит, они не будут давать бал-маскарад?

Ван Деген пожал плечами.

– Пока никто не знает. Этот странный тип, Элмер Моффат, грозится устроить старику Дрисколлу тот еще маскарад – говорит, оденет всех в полосатое! Похоже, он слишком много знает о трамвайных путях Апекса.

Ундина слегка побледнела. Она уже примерила костюм к балу Дрисколлов, однако разочарование по поводу заявления Ван Дегена меркло при упоминании Моффата. Ей не хватало любопытства, чтобы следить за делом треста «Арарат», но в последнее время, к ее удивлению, в курительных пару раз всплывало имя Элмера Моффата, оказывающего хаотичное финансовое влияние. Над ним посмеивались, однако в то же время его побаивались. Возможно ли, что теперь его боялись больше? Неужели пришло время, когда Элмер Моффат – тот самый Элмер Моффат из Апекса! – мог хоть на минуту привести в оцепенение лагерь Дрисколлов? Он всегда утверждал, что «играет по-крупному», но никто не верил, что крупный выигрыш предназначен ему судьбой. Однако, судя по всему, в те ленивые дни в Апексе, когда он якобы «слонялся без дела и валял дурака», как говорил отец Ундины, он на самом деле затачивал оружие; в конце концов, в нем действительно была какая-то ничем не сдерживаемая сила, которую она всегда чувствовала. Сердце Ундины забилось быстрее. Ей не терпелось поподробнее расспросить Ван Дегена, но она боялась выдать себя и потому снова повернулась к собравшимся у картины. Миссис Дрисколл по-прежнему упрямо высказывала свои возражения.

– Нет, я, конечно, вижу, чтопохоже … Но должна вам кое-что сказать, мистер Поппл. Кажется, платье прошлогоднее…

Внимание дам тут же оказалось приковано к картине, и художник побледнел.

– Зато лицо не прошлогоднее – вот от чего они все свирепеют, – пробормотал Ван Деген.

На губах Ундины мелькнула улыбка. Про Моффата она уже забыла. Любой триумф, к которому она была причастна, заставлял ее светиться, и на фоне успеха картины все остальное меркло. Она видела себя в центре внимания на весенней выставке. Толпа собирается перед портретом, у всех на устах только ее имя. Она решила по пути домой телефонировать своему агенту по печати и заказать заметку о приеме у Поппла.

Но в коридоре, когда она надевала плащ, мысли ее вновь обратились к маскараду у Дрисколлов. Будет жаль, если его отменят, ведь она так тщательно подбирала платье! Она собиралась прийти в образе императрицы Жозефины с портрета Прюдона в Лувре. Платье уже пошито, вышивка почти закончена, а убедить модистку взять его обратно наверняка будет нелегко.

– Милая кузина, отчего вы так бледны и печальны? Что случилось? – спросил Ван Деген, когда они вышли из лифта, в котором вместе покинули студию.

– Не знаю… Устала позировать. А еще там было так жарко.

– Да. Поппл всегда так жарко топит, будто боится, что портреты простудятся. – Ван Деген глянул на часы. – Куда направляетесь?

– На Вест-Энд-авеню, разумеется… если сумею поймать такси.

Не последним поводом для недовольства Ундины служил дом, в котором они жили, – первая покупка недвижимости мистером Спрэггом в Нью-Йорке. Когда она только вышла замуж, было ясно, что молодая чета поселится в границах священных модных районов, но по возвращении после медового месяца в их распоряжение был предоставлен пустующий дом на Вест-Энд-авеню, и ввиду финансовых затруднений мистера Спрэгга даже Ундина сочла бы глупостью отказываться. Впрочем, в первую зиму она не жалела о своем изгнании: в ожидании рождения сына она была только рада скрываться от внимания Пятой авеню и выполнять ненавистную обязанность там, где ее не увидели бы знакомые глаза. Конечно же, в следующем году отец подарит им дом получше.

Но на следующий год цена за аренду в районе Пятой авеню взлетела, а между тем маленький Пол Марвелл, еще лежа в своей очаровательной розовой колыбельке, уже нарушал планы матери. Встревоженный новой волной расходов, Ральф поддержал тестя, призывая Ундину смириться с Вест-Энд-авеню; таким образом, три года спустя она все еще терпела постоянные уколы боли, вызванные несоответствием между ее общественным и географическим положением. Она была вынуждена давать торговцам вестсайдский адрес, но еще больше ее удручало, когда друзья говорили: «Позвольте подбросить вас домой, милая… Ах, совсем забыл! Боюсь, у меня нет времени ехать так далеко…»

Мало того, что у нее не было собственного авто и она постоянно зависела от тех, кто мог бы ее «подбросить», что приходилось в открытую искать их, все время надеясь, что они предложат сами (она ненавидела, когда ее видели в такси!), но из-за дальнего расстояния ей часто отказывали, что лишь усиливало чувство, будто она обитает где-то «на задворках».

Ван Деген оглядел заваленные сугробами улицы, на которых начинали загораться унылые желтые фонари.

– В такой вечерок вы вряд ли найдете такси. Если не имеете ничего против открытого авто, прыгайте ко мне. Я прокачу вас по Высокому мосту, подышите воздухом перед ужином.

Заманчивое предложение. После триумфа в студии Ундина устала и разнервничалась; она начинала понимать, что успех может утомлять не меньше провала. Кроме того, сегодня ей предстояло посетить роскошный ужин, и свежий воздух мог бы оказать благотворное воздействие на ее глаза и цвет лица; но ее смутно беспокоило чувство, будто она что-то забыла. Пока она пыталась вспомнить, что именно, Ван Деген поднял меховой воротник ей до подбородка.

– Вам есть что надеть на голову? Эта кружевная штука сойдет? Ну тогда идемте. – Он протолкнул ее через вращающиеся двери и уже на улице, смеясь, добавил: – Вы ведь не боитесь, что вас увидят со мной? В это время бояться нечего – Ральф все еще болтается в метро.

Стояли безумно холодные зимние сумерки. Пока они мчались по Центральному парку и разгонялись перед полетом на север по погружавшемуся в темноту бульвару, Ундина чувствовала прилив той особенной радости, что охватывает все тело, смывает все сомнения и заставляет память замолчать. Сомнения и правда были несерьезные, но Ральф не любил, когда она проводила слишком много времени с Ван Дегеном, а она привыкла добиваться своего, поднимая при этом как можно меньше «шума». Более того, она понимала, что не стоит выглядеть слишком доступной в глазах мужчины вроде Питера. Ее нетерпеливое желание удовольствий удерживалось инстинктивной привычкой выжидать и осторожничать, напоминавшей терпеливое мастерство, с которым ее отец избавлялся от «плохой» недвижимости в годы борьбы за чистую воду. Но порой юность брала верх – она не могла всегда противиться удовольствию. К тому же Ундине казалось забавным, что о ней «говорили» в одной связке с Питером Ван Дегеном, известным тем, что его не интересовали «приличные женщины». Ей нравилось думать, что она оказывает на такого мужчину хорошее влияние; это делало ее благородной в собственных глазах.

Однако пока авто летело сквозь ледяные сумерки, вслед летели и всяческие треволнения. Ундина никак не могла избавиться от мыслей о бесполезном бальном платье – символе очередных стесняющих расходов, о которых она не смела рассказать Ральфу. Ван Деген услышал ее вздох и наклонился, снизив скорость.

– В чем дело? Что-то не так?

Его тон вдруг навел ее на мысль, что она может ему довериться, и хотя для начала она шепотом сообщила, что все хорошо, в ее голосе прозвучал явный намек на желание не уходить от этой темы. Невероятная обходительность Ван Дегена подтвердила ее правоту и доказала: она не зря следует собственному инстинкту, вместо того чтобы внимать советам здравомыслия. До сих пор она ни разу не заходила дальше смутных намеков на материальные «стеснения» – хотя, казалось бы, как можно их скрыть, коль скоро живешь на Вест-Энд-авеню! Но теперь, когда он вырвал у нее признание в серьезной обеспокоенности положением дел, она почувствовала, что к бедняге Питеру в целом относятся несправедливо. Он не слишком безрассуден, но и не слишком осторожен (хотя поговаривали, что он «не склонен к широким жестам»); Ван Деген лишь по-братски посмеялся над терзавшими ее мыслями о бальном платье, заверил, что лично устроит ей бал, лишь бы увидеть ее в этом наряде, и добавил:

– Да к черту счета – пары тысчонок хватит?

Его тон подтверждал, какая на самом деле мелочь – деньги, особенно для тех, кто смотрел на жизнь шире.

Все произошло так быстро и легко, что за несколько минут она успокоилась, и когда он спросил:

– Ну что, теперь получше? – она кивнула и снова стала просто наслаждаться поездкой.

Спокойствие, сказала она себе, – вот и все, что нужно ей для счастья. Именно этого Ральф никогда ей не давал! При мысли о муже в памяти всплыло его хмурое лицо с резкими морщинами на лбу, появлявшимися от забот. Надо же было ему возникнуть в эту минуту! Как будто специально ей докучает! Она попыталась прогнать неприятные мысли, но лицо мужа вдруг сменилось странной маленькой копией, и Ундина вскрикнула от резкого укола стыда:

– Боже! У мальчика сегодня день рождения – я должна была отвезти его к бабушке. Она собиралась заказать торт, и Ральф должен был приехать. Так изнала : я что-то забыла!

XV

В гостиной Дагонетов горели лампы, и миссис Фэйрфорд, в который раз нетерпеливо пройдясь по комнате, отдернула штору из потертого шелка и вгляделась в темноту площади. Потом вернулась к камину, где стоял, прислонившись к белой мраморной каминной полке между двумя строгими кариатидами, Чарльз Боуэн.

– Ее не видно. Она просто забыла.

Боуэн сверил свои часы с высокими часами в стиле ампир.

– Уже шесть. Почему бы не телефонировать еще раз? Должно быть, это ошибка. Возможно, она знает, что Ральф прибудет позже.

Лора рассмеялась.

– Я не замечала, чтобы она так уж внимательно следила за передвижениями Ральфа. Я только что звонила, и прислуга сказала, что ее нет с двух часов. Няня ждала до половины пятого, не желая выезжать без разрешения, а теперь для Пола уже слишком поздно.

Она отошла в дальний конец комнаты, где сквозь приоткрытые двери в блестящей столешнице из красного дерева отражался украшенный цветами торт, на вершине которого догорали две свечки.

– Погасите их, пожалуйста, – обратилась она к кому-то в глубине комнаты; затем, закрыв двери, повернулась к Боуэну.

– Как же неудачно! Дедушка отказался от поездки, мама отменила встречу в больнице, из-за чего на нее накинулся весь комитет. А Хенли! Я даже заставила Хенли пропустить игру в бридж! Он сбежал незадолго до вашего прихода. Ундина обещала привезти мальчика в четыре. И это далеко не первый раз: она постоянно нарушает договоренности.

– У нее их так много, что какие-то неизбежно будут нарушены.

– Ей следует быть более разборчивой! Теперь, когда Ральф допоздна занят на работе, с ее стороны жестоко куда-то таскать его каждый вечер. Недавно он сказал, что уже целый месяц не ужинал дома. Похоже, Ундина не замечает, как много он работает.

Боуэн задумчиво рассматривал догорающий огонь в камине.

– Нет… Но с чего ей это замечать?

– Счего ? Чарльз, ну в самом деле!..

– С чего ей это замечать, если она ничего об этом не знает?

– Она может ничего не знать о сути его работы, но должна понимать, что именно ее неумеренные траты вынудили его за нее взяться. – Миссис Фэйрфорд с упреком посмотрела на Боуэна. – Можно подумать, будто вы на ее стороне!

– А что, уже пора принимать чью-то сторону? Я бы хотел быть беспристрастным. Я бы хотел взглянуть на проблему американских браков в целом.

Миссис Фэйрфорд со вздохом опустилась в кресло.

– В таком случае вам лучше поторопиться! Большинство браков распадаются слишком быстро, не успеваешь их классифицировать.

– Вынужден признать, для этого требуется активный ум. Но слабое место почти всегда одно и то же, так что со временем понимаешь, на что обращать внимание.

– Что вы называете слабым местом?

Он помолчал.

– То, что среднестатистический американец смотрит на жену свысока.

Миссис Фэйрфорд подскочила, словно пружина.

– Значит, таков ваш парадоксальный вывод?

Боэун принялся мягко отстаивать свою точку зрения:

– А что, разве тому нет доказательств? Разве мужчина позволяет женщине разделять с ним настоящую жизнь? Насколько он полагается на ее суждения и помощь в серьезных делах? Взять, к примеру, Ральфа: говорите, ее траты заставляют его работать в поте лица. Однако проблема не в этом. Когда мужчина трудится в поте лица ради женщины – это нормально. Ненормально – ничего ей об этом не рассказывать.

– Рассказывать? Это Ундине-то? Да она умрет от скуки!

– Верно. Даже почувствует себя оскорбленной. Но почему? Потому что это противоречит обычаю страны. И кто в этом виноват? Опять мужчина. Я имею в виду не Ральфа, а весь его вид –homo sapiens, Americanus . Почему мы не научили женщин интересоваться нашей работой? Просто потому, что сами недостаточно интересуемсяими .

Миссис Фэйрфорд вновь рухнула в кресло и застыла, глядя в головокружительную бездну, над которой она будто повисла, захваченная потоком его мыслей.

–Вы? Американские мужчины… Самые трудолюбивые, скромные, готовые к самопожертвованию…

– Да, и самые равнодушные. В этом вся суть. «Трудолюбие» – не аргумент против равнодушия. Трудиться ради женщины – часть старой американской традиции; многие жертвуют жизнью ради устоев, в которые давно перестали верить. Впрочем, в этой стране страсть зарабатывать деньги возникла раньше, чем понимание, как их тратить, и американец купает жену в роскоши, потому что не знает, что еще делать с деньгами.

– Хотите сказать, мужчина тратит деньги на жену лишь оттого, что ему не хватает воображения?

– Необязательно. Но ему явно не хватает воображения на то, чтобы дать ей что-то еще. Оглядитесь по сторонам, и вам станет ясна моя мысль. Почему европейская женщина куда больше интересуется делами мужчины? Да потому, что она для него так важна, что он вводит ее в курс своих дел! Она не приложение, как здесь; она в самом центре картины. Я не хочу сказать, что Ральфу неинтересна собственная жена. Он – страстное, трогательное исключение. Но даже он вынужден подчиняться окружающей среде, где все романтические ценности поставлены с ног на голову. Где проходит настоящая жизнь большинства американских мужчин? В гостиной какой-нибудь дамы или в конторе? По-моему, ответ очевиден. В разных полушариях разный эмоциональный центр притяжения. В старом обществе это любовь, а в нашем новом – бизнес. В Америке настоящееcrime passionnel – «крупная кража». Куда интереснее рушить железные дороги, нежели браки.

Боэун прервался, чтобы закурить новую сигарету, потом продолжил:

– Не в этом ли разгадка наших легких разводов? Если бы мы, как древние варвары, любили женщин по-собственнически, думаете, мы могли бы так легко от них отказываться? Настоящий парадокс заключается в том, что мужчины, приносящие самые значительные материальные жертвы ради своих женщин, в романтическом плане не делают для них почти ничего. И каков результат? Как мстит за себя женщина? Я им искренне сочувствую, несчастным обманутым бедняжкам, когда вижу их жалкие попытки обманом вытянуть у занятого мужчины объедки, которые он готов им бросить: деньги, авто, платья, – и вот они притворяются и перед собой, и перед другими, что вэтом вся суть жизни! О, я знаю, что вы скажете. Согласен, притворства со временем становится все меньше и меньше. Они все чаще уступают силе внушения, но, думается мне, иногда встречаются еще те, кто видит всю эту чепуху насквозь и понимает, что деньги, авто и платья – всего лишь крупная взятка, которую им платят, чтобы они не путались у мужчин под ногами!

Миссис Фэйрфорд встретила эту пылкую тираду изумленным молчанием, но, когда наконец нашла в себе силы, пробормотала:

– А Ундина – одно из исключений?

Собеседник с улыбкой нанес удар.

– Нет… Она – чудовищно идеальный плод системы, полнейшее доказательство ее триумфа. Жертва и исключение в данном случае – Ральф.

– Ах, бедный Ральф! – Миссис Фэйрфорд вскинула голову. – Кажется, он идет. Наверное, – шепотом добавила она, – мы не сможем предложить ему вашу теорию в качестве объяснения, почему его жена забыла о дне рождения ребенка?

Боуэн вздохнул вместе с ней и как будто поставил точку в разговоре, затем молча встал. Открылась дверь, и вошел Ральф Марвелл.

– Здравствуй, Лора! Привет, Чарльз… Вы тоже празднуете? – Ральф повернулся к сестре. – С моей стороны ужасно некрасиво так опаздывать, я не смею смотреть сыну в глаза! Но я задержался в городе, чтобы обеспечить его будущие дни рождения. – Он ответил на поцелуй миссис Фэйрфорд. – Только не говорите, что праздник уже кончился и виновника торжества уложили спать!

Он стоял перед ними чуть раскрасневшийся и тихо посмеивался. Сквозь напускное веселье проглядывала затяжная усталость, что подтверждали полные тревоги глаза. Бросив взгляд в сторону Боуэна, миссис Фэйрфорд позвонила в звонок.

– Сядь, Ральф. Ты, верно, устал. Сейчас подадут чай.

Он рухнул в кресло.

– Я летел на всех парах… Но, может, мне лучше присоединиться к празднующим? Где они?

Он прошел в дальний конец комнаты и распахнул двери в столовую.

– Привет… Куда все подевались? Какой шикарный торт! – Он подошел к столу. – Надо же, его еще не разрезали!

– Сначала выпей чаю, – предложила миссис Фэйрфорд.

– Нет-нет, чай после, благодарю. Они наверху, с дедом? Мне нужно помириться с Ундиной…

Сестра взяла его под руку и подвела обратно к камину.

– Ундина не пришла.

– Не пришла? А кто же привез мальчика?

– Его тоже нет. Поэтому торт не резали.

Ральф нахмурился.

– В чем же дело? Он болен? Или что-то случилось?

– Ничего не случилось, с Полом все в порядке. Судя по всему, Ундина просто забыла. Она не появилась дома в условленный час, няня долго ждала ее, а теперь уже поздно.

Его глаза помрачнели, но он лишь беззвучно рассмеялся и достал портсигар.

– Бедный малыш Пол… Бедный ребенок! – Он подошел поближе к огню. – Да, пожалуй, выпью чаю.

Он вновь опустился в кресло с усталым видом, как будто какое-то мощное бодрящее средство вдруг перестало действовать, но еще до того, как подали чай, он бросил взгляд на часы и вновь вскочил.

– Нет, так не пойдет. Я должен бежать домой, повидать бедного малыша перед ужином. А как же мама… и дед? Хочу поговорить с ними… Надо извиниться за Пола!

– Дедушка спит. А маме пришлось бежать на отложенное собрание комитета. Она ушла, как только стало ясно, что Пола не привезут.

– Ах, понятно… – Ральф снова сел. – Да, покрепче, пожалуйста. У меня выдался чудовищно утомительный денек.

Он откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза и держа в руке нетронутую чашку. Боуэн ушел, а Лора исподлобья молча наблюдала за братом, делая вид, что занята чайником. Наконец Ральф выпил чай и отставил пустую чашку; затем сложил руки за головой и апатично уставился в огонь. Но неожиданно ожил и вскочил на ноги. С улицы донесся звук рожка автомобиля, послышался шум колес.

– Это Ундина! Не представляю, что ее так задержало…

Он подбежал к двери… Вошла Клэр Ван Деген. Увидев его, она с удовольствием пробормотала:

– Какая удача – застать тебя здесь! Нет, не удача – я пришла, потому что знала, что ты будешь здесь. Он ко мне вообще не подходит, Лора. Приходится отлавливать его, чтобы хоть одним глазком взглянуть!

Стройная и похожая в своих длинных мехах на тень, она наклонилась поцеловать миссис Фэйрфорд и повернулась к Ральфу.

– Да, я знала, что найду тебя здесь. Знала, что у мальчика день рождения, и принесла ему подарок: вульгарно дорогой дар от Ван Дегенов. У меня не осталось воображения, чтобы подобрать что-нибудь подходящее, что-то, для чего нужны чувства, а не деньги. Теперь, когда я ищу подарок, я никогда не говорю продавцу: «Хочу то-то и то-то». Я просто говорю: «Дайте что-нибудь, что стоит столько-то».

Она достала из муфты сверток.

– Где жертва моей вульгарности? Позвольте мне сокрушить его мощью моего богатства.

Миссис Фэйрфорд вздохнула:

– Клэр… Клэр!

Ральф улыбнулся кузине.

– К сожалению, тебе придется наделить меня полномочиями передать ему подарок. Праздник окончен, ты опоздала.

– Как же так, – удивилась она, – ведь я только что рассталась с Мэйми Дрисколл, и та говорила, что Ундина еще несколько минут назад была у Поппла в студии. Он устроил прием в честь показа картины.

– Поппл устроил прием? – Ральф притворно ужаснулся. – Ах, ну в таком случае… Разве в обществе Поппла можно не забыть о времени?

К нему вернулся его обычный непринужденный тон, и Лора заметила, что слова миссис Ван Деген разогнали его тревогу. Он повернулся к кузине.

– Доверишь мне свой подарок для мальчика?

Клэр вручила ему сверток.

– Жаль, что не смогу сама отдать ему. Я сказала то, что сказала, потому что знала: именно так вы с Лорой и подумаете. Но на самом деле это всего лишь старая тарелка Дагонетов, которая досталась мне от нашей уважаемой прабабки.

– Как же… Семейная реликвия, из которой ты ела кашу? – Ральф схватил ее руку и поцеловал. – Как мило с твоей стороны!

Она окинула его странным взглядом.

– Мог бы сказать: «Это на тебя похоже». Но ты не помнишь, какая я. – Она отвела взгляд и посмотрела на часы. – Уже поздно, мне пора. Иду на большой ужин у Эллингов… Тебе, наверное, тоже туда, Ральф? Позволь отвезти тебя домой.

В авто Ральф молча откинулся на спинку сиденья. Колени им прикрыли пледом. Клэр теребила какие-то золоченые безделушки на полочке у локтя. Приятно, когда тебя просто везут по многолюдным улицам, а от присутствия рядом Клэр на душе почему-то стало легко.

Женское общество уже давно не избавляло его от напряжения, а нагоняло бесконечный ужас, вызываемый мелкими домашними обманами, уклончивостью, недосказанностью. Перемены наступали постепенно – одно разочарование сменялось другим; но был момент, послуживший чертой, переступив которую, невозможно было вернуться назад. За месяц или два до рождения сына Ральф просматривал запоздавшие счета из Парижа и увидел счет от ювелира, которого однажды застал за тайной беседой с Ундиной. Сумма была невелика, но в глаза ему бросились две позиции. «Новая оправа для кулона с жемчугом и бриллиантами. Новая оправа для кольца с сапфирами и бриллиантами». Кулон с жемчугом и бриллиантами – подарок матери на свадьбу. Кольцо он подарил Ундине на помолвку. В тот момент он даже не подумал о том, что и то и другое – семейные реликвии, не менявшиеся несколько поколений; его лишь ранил обман жены. В Париже она заверила его, что не станет переделывать украшения. Вскоре после возвращения в Нью-Йорк он стал замечать, что она не носит обручальное кольцо. Потом она сняла и все остальные и в ответ на его расспросы сказала, что в ее нынешнем нездоровом состоянии кольца ей «мешают». Теперь он понял, что она обманывала его, и, забыв обо всем, пошел к ней со счетом в руке. Ее слезы и волнение тут же заставили его раскаяться. Разве сейчас подходящее время мучить ее такими пустяками? Его гнев, казалось, заставил ее дрожать от неподдельного страха, при виде чего он тут же простерся ниц, моля о прощении. В конце концов она простила его и надела кольцо в новой оправе…

Рождение сына стерло из памяти эти унизительные события; однако со временем Марвелл обнаружил, что они не исчезли, а лишь скрылись из виду. На самом деле тот случай был серьезнее, чем казалось: он высветил новую грань характера жены. Он уже простил ей ложь о ювелире; куда сильнее его ранило, что она даже не понимала, какую боль причинила ему, уничтожив старые драгоценности. Даже после того, как они объяснились друг с другом, она по-прежнему считала, будто он злится только потому, что она солгала ему; осознание того, что она совершенно не понимает тех чувств, на которых основывается его духовная жизнь, ознаменовало новый этап их отношений. Он не думал об этом, сидя рядом с Клэр Ван Деген, но это усиливало ту неумолчную тревогу, из-за которой он живее отзывался на сострадание кузины, на ее скромное, невысказанное понимание. В конце концов, их объединяла общая кровь, одни и те же традиции. Она была легкомысленной и фривольной, не имела ни силы воли, ни глубины убеждений; но она была искренней в своих слабостях, никогда не солгала бы ему, не воспользовалась бы его чувствами.

Волнение Клэр постепенно улеглось, и она заговорила тихим голосом, словно в ответ на его тайные мысли. Они не обсуждали ничего личного, только всякие мелочи: ужин и танцы, на которых скоро должны будут встретиться, костюм, который она подобрала для бала-маскарада у Дрисколлов, неутихающие слухи о финансовых неудачах старика Дрисколла и загадочную личность Элмера Моффата, за чьими маневрами на Уолл-стрит свет начинал увлеченно следить. Когда Ральф после года брака отказался от своей профессии и стал партнером в фирме по продаже недвижимости, он впервые в жизни столкнулся с драмой «бизнеса», и всякий раз, как ему удавалось абстрагироваться от собственной работы, он с определенным интересом наблюдал ожесточенное столкновение сил в этой сфере. Слухи, ходившие о Моффате в городе, как будто выделяли его из толпы обычных дельцов: рассказы о его хладнокровии, ленивом великодушии, веселой отстраненности, с которой он держался в пылу деловых споров, где возникал конфликт интересов. Его также окружал ореол тайны, еще более усиливая интерес к нему: казалось, никто не знает, откуда он взялся и как заполучил информацию, которая сейчас делала его столь грозным противником.

– Я бы хотел на него взглянуть, – сказал Ральф. – Должно быть, это хороший образец тех немногих живописных типов, что у нас имеются.

– Да, было бы интересно его отловить, хотя самые живописные типы с Уолл-стрит в гостиной обычно скучнее всех, – задумалась Клэр. – Но разве Ундина его не знает? Кажется, я видела их вместе.

– Ундину и Моффата? Получается, ты егознаешь ? Ты с ним знакома?

– Нет, незнакома, но я его видела. Кажется, это было несколько лет назад. Да… В театре, сразу после того, как ты объявил о помолвке. – Ее голос слегка задрожал, как будто она боялась, что он поймет причину, по которой она помнит точную дату. – Ты пришел к нам в ложу, – продолжала она, – и я спросила, как зовут краснощекого мужчину рядом с Ундиной в партере. Ты не знал, но кто-то сказал нам, что это Моффат.

Ее тон поразил Марвелла сильнее, чем ее слова.

– Странно, что Ундина ни разу о нем не упоминала, если они знакомы, – равнодушно ответил он.

Авто притормозило у его дома, и Клэр, протянув Ральфу руку, впервые посмотрела ему в глаза.

– Почему ты не приходишь меня проведать? Я так по тебе скучаю, – сказала она.

Он сжал ее ладонь и ничего не ответил, но после того как авто укатило, еще какое-то время стоял на тротуаре, глядя ему вслед.

Когда он вошел, в коридоре было темно, а в маленькой, заставленной мебелью гостиной – пусто. Горничная сообщила, что миссис Марвелл еще не вернулась, и он поднялся в детскую. Но на пороге его встретила няня и шепотом попросила не шуметь, поскольку успокоить мальчика после испытанного днем разочарования было нелегко. Ей только что удалось уложить его спать. Ральф ушел к себе и рухнул в старое, еще времен колледжа, кресло, в котором четыре года назад ночь напролет предавался мечтам об Ундине. У него не было своего кабинета; пришлось втиснуть в маленькую спальню картины, книжные шкафы и другие реликвии юности. Среди них его захлестнуло воспоминание о той, другой ночи – ночи, когда он услышал «зов»! Тогда он по глупости не распознал его значения, а теперь вдвойне чувствовал себя посмешищем, ибо до сих пор пребывал в его власти. Пламя любви, распалявшее страсть к жене, теперь едва теплилось; всем надеждам на преображение, всем иллюзиям пришел конец, но они оставили после себя неутолимое желание ее близости, ее улыбки, ее прикосновения. Вся его жизнь сводилась к бесконечным усилиям получить эти милостивые дары посредством той или иной уступки: он пожертвовал литературными проектами, сменил профессию на чуждый ему по духу бизнес и постоянно пытался заработать достаточно, чтобы удовлетворить ее растущие требования. Вот куда привел его «зов»… Часы пробили восемь, но одеваться, пока не придет Ундина, было бессмысленно, и он вытянулся в кресле, взял трубку и вечернюю газету. Мимолетное раздражение испарилось; после работы он, как правило, слишком уставал, чтобы поддерживать в себе эти чувства. Но он ждал с любопытством – с каким-то отстраненным любопытством, – какой предлог придумает Ундина, чтобы объяснить свое опоздание, и как будет оправдываться, что забыла о дне рождения ребенка.

До половины девятого он читал, затем встал и лениво подошел к окну. Ни одна карета, ни одно авто не появилось из-за угла на безлюдной улице, откуда он ожидал появления Ундины, и Ральф рассеянно посмотрел в противоположную сторону. Там тоже было почти пусто, настолько пусто, что он за несколько кварталов разглядел сияющие фонари большой прогулочной машины, мчавшейся по улице со стороны Морнингсайда. По мере приближения ее скорость падала, и вот она прижалась к бордюру и остановилась у его двери. В свете уличного фонаря он узнал в выпрыгнувшей из машины женщине свою жену, а в ее облаченном в меха спутнике – знакомого мужчину. Авто помчалось прочь, а Ундина взбежала на крыльцо. Ральф вышел на лестничную клетку. Она поднималась быстро, как будто надеялась пробраться к себе незамеченной; заметив его, она остановилась и запрокинула голову. Свет падал на ее растрепанные волосы и сияющее лицо.

– Ну как? – сказала она, улыбаясь ему.

– Тебя весь день ждали на Вашингтон-сквер. День рождения мальчика так и не отпраздновали, – сообщил он.

Она покраснела, но тут же бросила в ответ:

– Почему, что случилось? Почему няня не отвезла его?

– Ты обещала приехать за ним, вот она и ждала.

– Но я звонила…

«Это ложь?» – спросил он себя, а вслух сказал:

– Откуда?

– Из студии, конечно… – Она распахнула плащ, будто подтверждая правдивость своих слов. – Позирование заняло больше времени, чем обычно… Он никак не мог разобраться с платьем…

– Я думал, он устроил прием с чаем.

– Он выпил чаю потом; он всегда так делает. И пригласил пару человек взглянуть на мой портрет. Это меня тоже задержало. Я не знала, что придут гости, а когда они появились, уже не могла просто взять и сбежать. Это выглядело бы так, словно мне не понравилась картина. – Она замолчала, и какое-то время они пристально разглядывали друг друга. – Кто тебе сказал, что там был чай?

– Клэр Ван Деген. Мы виделись у моей матери.

– Значит, все же нашлось кому тебя утешить!..

– Няня не получала никаких сообщений. Мои родные страшно расстроены, а бедный ребенок все глаза выплакал.

– Господи! Ну и суматоха! Но я могла бы догадаться, что мое сообщение не доставят. В глазах твоих родных всегда виновата только я.

С видом уязвленной гордости она направилась к себе, но он ее задержал.

– Ты только что из студии?

– Да. Уже очень поздно. Мне пора переодеться. Между прочим, мы ужинаем у Эллингов.

– Знаю… Как ты приехала? На такси?

Она обратила на него прозрачный взор.

– Нет. Не смогла поймать, поэтому меня подвез Питер. Он сущий ангел. Я вся окоченела. Мы ехали в его открытом авто.

На щеках ее по-прежнему играл румянец, нижняя губа чуть подрагивала. Ральф затеял весь этот разговор исключительно для того, чтобы иметь возможность сказать: «Если ты прямиком из студии, почему я видел, как вы ехали со стороны Морнингсайда?»

Без этого в допросе не было никакого смысла. Он бы только зря пожертвовал своей гордостью. Но теперь, когда они стояли друг перед другом, едва ли не касаясь, она вдруг показалась ему совершенно чужой и далекой, и вопрос так и не сорвался с его губ.

– Это все? – с легкой улыбкой спросила она.

– Да. Лучше переоденься, – сказал он и направился к себе в спальню.

XVI

Жизненные повороты редко отмечены дорожными знаками; точнее, знак всегда есть, но, как правило, установлен на расстоянии – как уведомления о крутом холме или переходе через железнодорожные пути.

Размышляя об этом, Ральф Марвелл подумал, что для него знак был установлен более трех лет назад в роще падубов в Италии. В тот день чаша его жизни казалась наполненной до краев – так он считал тогда. Теперь же понял, что в какой-то момент она переполнилась: содержимое выплеснулось, оставив чашу пустой или, по крайней мере, обнажив на дне осадок, ранее скрытый нектаром. Теперь он знал, что уже не сможет смотреть на руку жены, не припоминая того, что прочел на ней в тот далекий день. На поверхности все было мило, но под розовыми линиями он разглядел предупреждение.

С тех пор его преследовал призрак – печальный дух его иллюзий. Каким-то образом он вдохнул в него жизнь, раскрасил яркими красками, придал ему вещественности посредством своей великой жажды – так человек вдыхает подобие жизни в дорогого сердцу утопленника, которого не в состоянии отпустить. Все это снизошло на него с болезненной отчетливостью наутро после разговора с женой на лестнице. Обдумывая его, он обвинил себя в том, что ему не удалось довести свои подозрения до логического конца, потому что он не осмеливался взглянуть правде в глаза. Но он знал: дело не в этом. Он боялся не правды, а очередной лжи. Если бы он думал, что она скажет: «Да, я была с Питером Ван Дегеном именно по той причине, о какой ты думаешь», – он бы смирился, выдержал бы удар как мужчина; однако она никогда бы так не ответила. Она продолжала бы увиливать, лгать, наблюдать за ним, пока он наблюдал за ней, и в этой игре, несомненно, в конце концов одержала бы победу.

По дороге домой от Эллингов уверенность в этом стала настолько невыносимой, что он едва не вскричал: «Можешь не смотреть на меня – я больше никогда не стану за тобой следить!» Но он молчал, зная, что она не поймет. Той же ночью, пока он поднимался за ней по лестнице в спящем доме, ему стало ясно, как мало она вообще понимает. Она ушла вперед, а он задержался внизу, чтобы запереть двери и погасить свет. Поднявшись наверх, он думал, она уже легла; но она стояла на лестничной клетке на том самом месте, где несколько часов назад он ждал ее. За ужином она сияла ярче всех. Всеобщее одобрение всегда разжигало в ней этот свет, и ореол вокруг нее еще не померк, пока она стояла в полумраке, сбросив с белых плеч сверкающий плащ.

– Ральфи… – начала она, положив нежную руку ему на плечо.

Он остановился, и она притянула его к себе. Их лица оказались совсем близко, и он увидел изгиб ее губ, ожидающих поцелуя. Все в ее лице тянулось к нему, от полумесяца век до ямочек в уголках губ. Он четко видел всю картину, но впервые не ощутил в крови огня. Как будто его поразила некая слепота, позволявшая глазу различать все цвета, но не пускавшая информацию в мозг.

– Спокойной ночи, – сказал он и прошел мимо.

Когда мужчина испытывает подобные чувства к женщине, он, несомненно, может рассуждать о ней беспристрастно. Утром это послужило Ральфу безрадостным утешением. Наконец пелена спала, и он прозрел. И что же он увидел? Лишь бессмысленность действий, которыми он вынуждает жену скрывать то, что уже нет нужды скрывать. Ван Деген – ее любовник? Скорее всего, нет – подозрение угасло так же быстро, как вспыхнуло. Она не стала бы так рисковать; к тому же ей нужно обожание, а не любовь. Она хотела получать удовольствие, а удовольствие, в ее представлении, заключалось в публичности, в открытости: оркестр, флаги, толпа, близкий контакт с желанием и чувство, что ты всегда в безопасности среди всего этого. Любая личная связь стала бы источником «беспокойства», а она терпеть не могла это чувство. Наверное, согласно странному общепринятому представлению, его «чести» ничто не угрожает: он может рассчитывать на ее супружескую верность. Но сейчас убежденность в этом значила для него не больше, чем заверения в честности каких-нибудь встреченных им на улице незнакомцев. Незнакомка – вот кем она всегда была для него. Внешне такая податливая, она никому не позволяла тронуть свое сердце.

Такие мысли преследовали Ральфа утром по дороге в контору. Когда его вновь поглотила рутина, странное ощущение отошло на второй план. Вот он опять за работой, как всегда; с виду ничего не изменилось. Цель осталась прежней: заработать деньги для жены и ребенка. Женщина, от которой он несколько часов назад отвернулся на лестнице, оставалась его женой и матерью Пола Марвелла. Она – неотъемлемая часть его жизни; внутренние разрушения не привели к внешним переменам. Чувство неизбежности принесло с собой неожиданную волну жалости. Бедная Ундина! Существо, воспринимающее мир поверхностно, пылинка в лучах удовольствия – такой ее создали боги. Он не желал «осуждать» ее сердце; он лишь сильнее стремился достичь его, просветить, пробудить в нем хоть часть той жалости, что переполняла его самого. Оба они – жертвы супружеского кораблекрушения; возможно, если перестать бороться, обоим будет проще пойти ко дну… Тем временем приближалось первое число месяца, грозившее принести все те же счета, и не было времени рассуждать о чем-то, кроме стараний оплатить их.

То, что муж смирился с испорченным днем рождения сына, удивило и слегка встревожило Ундину. С тех пор как она переделала подаренные на свадьбу украшения, отношения между домами на Вашингтон-сквер и Вест-Энд-авеню становились все более натянутыми, и немое неодобрение дам семьи Марвелл раздражало ее больше, чем высказанные вслух упреки. Она знала, как сильно Ральфа, должно быть, ранила последняя обида, нанесенная ею его родным, а еще испугалась, поняв, что он видел, как она возвращалась вместе с Ван Дегеном. Наверняка он ждал у окна. Пускай он всегда был доверчив, на сей раз у него, очевидно, была причина не верить ее словам, будто она приехала прямо из студии. В его молчании было что-то странное и в то же время тревожное; она решила, что должна либо добиться объяснения, либо заставить его обо всем забыть.

Так она думала, одеваясь, однако у Эллингов эти мысли развеялись, подобно призракам, под влиянием света и смеха. Никогда еще она не была так открыта удовольствиям. Наконец-то она заняла завидное положение красавицы, с которой общество вынуждено считаться, и будь у нее средства, чтобы пользоваться полученными возможностями, она была бы довольна и своей жизнью, и собой, и мужем. Она по-прежнему считала Ральфа «милым», когда он не докучал ей советами и не раздражал неспособностью оплатить счета. Чаще всего между ними вставал денежный вопрос; теперь же, когда Ван Деген своим предложением на время решил его, она смотрела на Ральфа более благосклонно – даже почувствовала, как к ней вернулась безликая симпатия, которую она когда-то испытывала по отношению к нему. Все понимали, что Клэр Ван Деген от него без ума, а Ундине всегда было приятно знать, что кто-то желает получить ее собственность. Настроение подняли и услышанные за ужином у Эллингов новости: в газетах написали о неожиданной победе Хармона Б. Дрисколла. Расследование дел треста «Арарат» таинственным образом застопорилось – выражаясь юридическим языком, было аннулировано, – а Элмер Моффат «потерпел поражение», как выразился сидевший рядом с ней Ван Деген.

– Вряд ли мы еще услышим об этом джентльмене, – с презрением сказал он.

Их веселые взгляды встретились, и Ундина воскликнула:

– Значит, Дрисколлы все же устроят маскарад?

– Я бы все равно устроил его для вас – разве вам это не пришлось бы по душе?

– О, можете тоже устроить, – ответила она, а он наклонился ближе и произнес:

– Богом клянусь, устрою – все, чего ни пожелаете.

Но по дороге домой ее страхи ожили. Равнодушие Ральфа казалось ей противоестественным. Он не вернулся к теме разочарования Пола, даже не попросил написать своей матери записку с извинениями. То, как Ван Деген глядел на нее за ужином – тот не умел смотреть украдкой, – ясно дало ей понять, что принятое ею одолжение потребует от нее частого появления в его обществе (хотя она по-прежнему была уверена, что сама будет ставить условия); было бы очень неприятно, если бы Ральф вдруг сделался подозрительным и скрытным.

До сих пор Ундина находила в браке больше преимуществ, чем недостатков, однако теперь это начало ей надоедать. Тяжело, когда за каждую попытку ухватить ту или иную возможность подвергаешься критике со стороны мужчины, хронически неспособного ухватить ее за тебя! Ральф пошел работать, чтобы добыть для нее больше денег; но «больше», конечно же, никогда не превратится в «много», и он не сумеет быстро достичь того уровня состоятельности, который является естественной данью мужчины женщине. Ундина чувствовала себя обманутой, пойманной в ловушку; невыносимо, что тот, кто ее разочаровал, еще и критикует ее поведение. Однако раздражение померкло вместе со страхами. Наутро после ужина у Эллингов Ральф вел себя как обычно. Ундина ожидала взрыва, но его не последовало, и она отнесла равнодушие супруга на счет отупляющего влияния «бизнеса». Неудивительно, что несчастные женщины, мужья которых постоянно «в городе», вынуждены искать сочувствия у других! Чек от Ван Дегена помог ей успокоиться, и недели до бала у Дрисколлов пронеслись в одно мгновение.

Бал оказался великолепным и полностью оправдал ее ожидания, а сама она чувствовала себя блистательной героиней «романов о высшем свете», за чтением которых убивала время в Апексе. Теперь у нее не было времени читать: каждый час был заполнен тем, что она называла жизнью, и этот триумфальный вечер поистине стал кульминацией всех ее острых ощущений. Что могло быть прекраснее: каждая женщина завидовала ее платью, но ни один мужчина не обратил на него внимания, восхищенный ею самой? Под их восторженными взглядами ее красота распускалась, словно цветы, что становятся ярче в лучах заката. И только пристальный взгляд Ван Дегена слишком уж давил на нее. Неужели он начнет «беспокоить» ее сильнее, чем те мелкие неприятности, от которых ее спас? Ундина не особенно тревожилась, по-прежнему будучи уверена, что сумеет за себя постоять; но ей не нравилось, что безмятежность ее существования что-то нарушает. Родители всегда называли ее «чувствительной».

К концу зимы ее вновь осадили финансовые проблемы. Свобода, достигнутая благодаря дару Ван Дегена, так ее взбудоражила, что она потеряла здравомыслие и пустилась в новые траты. Разумеется, Ундина не винила себя в расточительности; в конце концов, она не приобрела ничего ненужного. Ну, скажем, гостиная явно требовала ремонта, и Поппл, знавший толк в интерьерах, парой карандашных штрихов показал, как легко будет превратить ее в «историческую» французскую комнату с лепниной и купидонами – идеальные декорации для красивой женщины и ее портрета. Но Ундина, все еще надеясь покинуть Вест-Энд-авеню, героически устояла перед соблазном, обновив лишь шторы и ковер, а также купив пару хрупких позолоченных стульев, которые, как она сказала Ральфу, «будут прекрасно смотреться», когда они переедут. В ее устах это объяснение звучало еще одним доказательством ее экономности.

Отчасти из-за такого перенапряжения в середине зимы у нее случился «нервный срыв», и поскольку доктор прописал ей массаж и ежедневные прогулки в авто, возникла необходимость нанять миссис Хини и арендовать автомобиль с помесячной оплатой. Другие непредвиденные расходы – счета, которые в такие времена нагромождались неизвестно откуда, – возникли из-за тяжелой болезни малыша Пола. Болезнь выдалась долгая и дорогостоящая, пришлось нанять трех сиделок и часто прибегать к услугам врача. В эти дни тревога толкнула Ральфа на глупые, по мнению Ундины, траты, а когда мальчик пошел на поправку, доктора посоветовали деревенский воздух. Ральф тут же снял домик в Такседо, и Ундина, конечно, отправилась с сыном в деревню. Но она проводила с ним только воскресенья, а на неделе ездила в город, чтобы, как она говорила, быть с мужем. Пришлось, пусть и недолго, содержать два дома, что нанесло серьезный удар по кошельку Ральфа. Вот так и вышло, что счет за платье для бала-маскарада остался неоплаченным, и Ундина лишь рассеянно удивлялась, куда исчезли деньги Ван Дегена. К ее огорчению, вскоре стало ясно, что Ван Деген тоже этому удивляется: его чек явно не принес дивидендов, на которые он рассчитывал, и однажды, приехав на обед в Такседо, он откровенно ей все высказал.

После обеда они сидели в гостиной с низким потолком, которую Ундина, как обычно, заполнила подушками, цветами и прочими мелочами, – ибо человек должен придавать любой обстановке «домашний уют», даже если это противоречит его образу жизни. Ундина, осознававшая интимное очарование этих декораций, равно как и свою свежесть и цветущую красоту, прекрасно с ними сочетавшиеся, не сомневалась, что сумеет удержать друга в состоянии восторженного подчинения. Но по мере усиления восторгов Питер становился все менее покорным, и в какой-то момент для спасения положения Ундине пришлось призвать на помощь всю свою изворотливость. Дать ему отпор было легко – в немалой степени еще и потому, что его физическое присутствие всегда вызывало у нее смутное, инстинктивное чувство протеста; куда труднее было смягчить отказ обещанием, чтобы игра продолжала волновать и сбивать его с толку. Наконец он высказал все без обиняков. Он стоял перед ней; его обычно бледное лягушачье лицо неприятно раскраснелось, и глазами джентльмена в модном пальто, обычно вздыхавшего по ней, на Ундину смотрела примитивная особь мужского пола.

– Послушайте, оплата в рассрочку – это хорошо, но вы ведь даже этого не делаете, не так ли? – Она упрямо не давала ему подойти ближе. – Так или иначе, пожалуй, еще поднакоплю проценты. Прощаюсь с вами до возвращения из Европы.

Это заявление застало ее врасплох.

– Из Европы? Когда же вы отплываете?

– Первого апреля. Хороший день для дурака, чтобы признать свою глупость. Я побежден и потому бегу.

Она опустила глаза, рассеянно теребя подаренное им жемчужное ожерелье. Вдруг она поняла, чем опасен для нее его отъезд. Ступив на борт «Колдуньи», он будет для нее потерян – его захватят старые связи. Однако если она будет с ним «мила», как он просил, – достаточно «мила», чтобы удержать его, – это может кончиться не в ее пользу. До сих пор она позволяла себе свободно дрейфовать на волнах приключений, но теперь увидела конечный пункт их плавания. Раз она так старалась удержать его, «играла» с ним с таким мастерством и терпением, значит, ее цель – не просто преходящие развлечения и удобство, а нечто более ценное. Признаться в этом она не смела даже себе. В свете сего открытия она сочла необходимым прикинуться абсолютно равнодушной.

– Ах, как же вам повезло! Значит, и в самом деле прощаемся, – бросила она в ответ, встретив его хмурый взгляд жалобной улыбкой.

– О, вы, конечно, появитесь в Париже позже – чтобы купить наряды для Ньюпорта.

– Париж? Ньюпорт? Их нет на моей карте! Когда у Ральфа найдется время, мы уедем в Адирондак ради мальчика. Надеюсь, мне там не понадобятся парижские наряды! Впрочем, неважно, – смеясь, заключила она, – ведь меня не увидит никто из тех, до кого мне есть дело.

Ван Деген вторил ее смеху.

– Ну, бросьте – не будьте так жестоки к Ральфу!

Чуть покраснев, она опустила глаза.

– Не стоило так говорить, да? Но, по правде говоря, я несчастна и немного обижена…

– Несчастны? Обижены? – Он вновь оказался рядом. – Почему? Что случилось?

Она сурово посмотрела на него.

– Думала, вам будет труднее меня покинуть.

– Ах, это ненадолго – ведь необязательно же надолго, да? – Он заметно смягчился. – Ужасно, что вы связаны по рукам и ногам. Только представьте себе – все лето гнить в Адирондаке! Почему вы это терпите? Вы не должны всю жизнь быть связаны девичьей ошибкой.

Ее ресницы чуть дрогнули.

– Разве не все мы, женщины, связаны ошибками? Не будем говорить о таких вещах! Ральф ни за что не позволит мне поехать за границу без него. – Помолчав, она быстро подняла глаза: – В конце концов, даже лучше, что мы прощаемся, раз уж я плачу за другую ошибку тем, что меня так печалит ваш отъезд.

– Другую ошибку? Почему вы это так называете?

– Потому что я неправильно вас поняла – или вы меня. – Она продолжала грустно улыбаться. – Некоторые раны лучше всего лечит перерыв.

Он ответил на ее улыбку громким вздохом. Она почувствовала, что он вновь угодил в ее сети.

– Все-таки возьмем паузу?

– Разве не вы только что это предложили? Так или иначе, возможно, это к лучшему, ведь нам придется расстаться на несколько месяцев.

Джентльмен в пальто вновь ушел на второй план; ей показалось, она дрожит, предчувствуя победу.

– Черт подери, – выпалил он, – вам не помешает смена обстановки, вы выглядите очень усталой. Почему бы вам не уговорить матушку сопровождать вас в Париж? На это Ральфу нечего будет возразить.

Она покачала головой.

– Вряд ли она сможет себе это позволить, даже если бы мне удалось убедить ее оставить отца. Вы же знаете, в последнее время дела у отца идут неважно. Я бы не хотела просить у него денег.

– Ах, эта ваша проклятая гордость! – Он подбирался все ближе. – Было бы так просто, если бы я вам хоть немного нравился…

Она замерла на своем краю дивана.

– Мы, женщины, не можем исправить свои ошибки. Не причиняйте мне дополнительную боль, напоминая о них.

– О, глупости! Деньги могут все. Позвольте же мне облегчить ваше положение.

Она снова покраснела и быстро, намеренно посмотрела ему в глаза. Пора разыграть последнюю карту.

– Вы, кажется, забываете, что я… замужем, – сказала она.

Ван Деген молчал. На секунду ей показалось, что он вот-вот упадет поверженный к ее ногам. Но он упорно сидел на месте, и, когда их взгляды встретились, его затуманенные страстью глаза прояснились, как будто на смену воздыхателю вдруг пришел ловкий делец.

– Черт подери, так и я женат! – ответил он, и Ундина поняла, что в этом он все-таки одержал над ней верх.

XVII

Не было для нее ничего горше, чем признаться самой себе, что ее чары не подействовали, однако последний разговор с Ван Дегеном преподал ей урок, ради которого можно было перетерпеть и унижение. Ундина поняла, что совершила ошибку, принимая от него деньги, и если она повторит эту ошибку, ее будущее, несомненно, окажется под угрозой. Она не хотела нищенского существования в сетях легких интрижек: женщине, наделенной ее дарами, жизненные привилегии должны доставаться открыто. За свою короткую жизнь она повидала немало женщин, которые жертвовали безопасным будущим ради сиюминутного успеха, и Ундина намеревалась заложить прочные основы прежде, чем возводить хрупкие стены удовольствий.

Тем не менее отъезд Ван Дегена рассердил ее – ведь на какое-то время он вышел из-под ее влияния. По натуре он не склонен был предаваться воспоминаниям, и главенствовали в его мыслях вещи зримые и осязаемые. Если бы она могла снова оказаться с ним в Париже, где в яркие весенние дни каждый предмет, каждый звук оказывал такое влияние, она, конечно, упрочила бы свои позиции. Все, кого она знает, будут там, и это лишь больше ее раздражало: потенциальные соперницы уже заполонили пароходы, идущие на восток. Нью-Йорк опустел, и Ундина страшно бесилась от поведения Ральфа, который, судя по всему, вообще этого не замечал. За годы их супружества ей лишь однажды выпал шанс покорить Европу, и этот шанс испортила непостижимая несговорчивость ее мужа. Теперь она знала, как весело и многолюдно было в Париже и Лондоне, пока они зачем-то прозябали в Италии.

Тем временем перед ней тянулись долгие месяцы безлюдной нью-йоркской весны, в конце которой ждало лишь нескончаемое, пустое лето в Адирондаке. В юности она испытала мрачную глубину такого лета, но тогда в ней теплилась надежда вытащить на поверхность какой-нибудь серьезный улов. Теперь же она поняла: там нечего ловить. Люди, которых она хотела видеть, будут в Ньюпорте или в Европе, а Ундина четко нацелилась на определенную мишень и, унаследовав жесткие отцовские деловые инстинкты, не могла позволить себе свернуть с пути ради мимолетных развлечений.

Достижение какой-либо долгосрочной цели всегда давалось ей с трудом, поскольку на пути к этой цели приходилось терпеть периоды скуки и лишений, а она этого не выносила. Она и сама это понимала, но ей не всегда удавалось побороть собственную слабость: сейчас ей как никогда требовался совет миссис Хини: «Не теряйте головы, Ундина!» Ее воображения не хватало на долгие полеты. Она не умела обмануть нетерпение, представляя себе будущее удовлетворение, и сейчас что настоящее, что будущее казались ей одинаково бесплодными. Но ее желание отправиться в Европу и воссоединиться с нью-йоркским мирком, формировавшимся в Лондоне и Париже, было подкреплено причинами настолько серьезными, что они оправдывали обращение за помощью к отцу.

Чтобы изложить суть дела, она отправилась к нему в контору, опасаясь вмешательства матери. В последнее время мистер Спрэгг работал без отдыха, и перенапряжение становилось заметно. В Нью-Йорке он так до конца и не обрел ту же финансовую уверенность, что была у него в Апексе. С тех пор как он сменил штаб-квартиру, его дела шли сомнительным курсом, и Ундина подозревала, что ссора отца со старым политическим союзником – членом палаты представителей Ролливером, – который помог ему преодолеть самые мутные моменты движения за чистую воду, была как-то связана с тем, что ему не удалось закрепиться на Уолл-стрит. Но об этом она имела весьма смутное и туманное представление. Даже если бы «бизнес» не являлся для нее тайной, она была слишком поглощена собственными заботами, чтобы интересоваться делами отца; она и так достаточно уважала его чувства, оберегая его от «беспокойства» в виде возражений миссис Спрэгг. Когда она обращалась к нему с жалобами, он выслушивал ее с неизменным долготерпением; однако Ундина так привыкла «управлять» им, что стала, выражаясь его же языком, «обесценивать» его терпеливость, и когда она замолчала, ее сердце замерло от волнения. Отец откинулся на спинку стула, пожевывая скрытую под обвислыми усами зубочистку. Наконец он погладил безжизненную бороду, сливавшуюся с усами, и потянулся к масонскому символу, затерянному в складках изношенного жилета. Сжав его пальцами, он как будто выудил ответ из тех же порыжевших глубин.

– Да, жару в Нью-Йоркетрудно вынести. Поэтому фонд «Свежий воздух» на прошлой неделе отобрал у меня последний доллар.

Ундина нахмурилась: больше всего в таких встречах с отцом ее раздражала его привычка начинать разговор шуткой.

– Папа, пойми, я говорю серьезно. После рождения ребенка у меня не все в порядке со здоровьем, и мне нужна смена обстановки. Но дело не только в этом: есть и другие причины для поездки в Европу.

Мистер Спрэгг продолжал мягким, шутливым тоном:

– Причин у тебя всегда достаточно, Унди. Беда в том, что ты не всегда замечаешь, что у других они тоже есть.

Дочь поджала губы.

– О твоих причинах я знаю, папа. Часто про них слышала. А вот ты о моих даже не подозреваешь, потому что я никогда тебе о них не говорила – по крайней мере, о серьезных.

– Иосафат![10] Я думал, они все серьезные, пока приносят тебе пользу.

Ундина на собственном опыте убедилась, что долгое шутливое вступление, как правило, является прелюдией к упрямому противостоянию, и беспокойство придало ей решимости.

– Все мои причины серьезные, – ответила она, – но одна серьезнее других.

Мистер Спрэгг нахмурился.

– Опять счета?

– Нет. – Она вытянула руку, поигрывая пыльными предметами на столе. – Я несчастлива дома.

– Несчастлива!.. – Он вздрогнул, опрокинув забитую бумагой корзину. По коврику разлетелись бумажные обрывки. Мистер Спрэгг наклонился и поправил корзину, затем медленно перевел на дочь усталый взгляд. – Боже, Унди, да он же готов целовать землю, по которой ты ходишь.

– Для женщины этого не всегда достаточно…

Так можно было бы ответить Попплу или Ван Дегену, но Ундина тут же поняла, что ошибалась, думая, будто это произведет впечатление на отца. В привычной атмосфере сентиментальной казуистики она совсем забыла, что в личных делах кодекс поведения мистера Спрэгга столь же прост, сколь сложна его мораль в работе.

Он сурово поглядел на нее из-под вздыбленных бровей.

– Этого, значит, недостаточно? Помнится, когда-то ты была готова рискнуть ради этого репутацией.

Она густо покраснела, брови сошлись над сверкающими, серыми, как сталь, глазами. Ощущение, что она допустила ошибку, только сильнее разозлило ее и сделало более безжалостной.

– Я не жду, что ты поймешь. Вы с мамойникогда не понимали моих чувств. Наверное, некоторые люди рождаются особенно чувствительными – не могу представить, чтобы кто-то по собственной воле захотел таким быть. Гордость не позволяла мне жаловаться, и ты, видно, считал, что все это время я была совершенно счастлива. Но мой брак с самого начала был ошибкой, и Ральф того же мнения. Его родные меня терпеть не могут – они с самого начала меня не выносили, а он по любым вопросам придерживается их взглядов. Они так и не простили мне, что ему пришлось заняться делом, – из-за своих аристократических замашек они презирают тех, кто сам зарабатывает на жизнь. Конечно, когда этим занимаешьсяты , это нормально, ведь ты не Марвелл и не Дагонет, но Ральф, по их мнению, должен сидеть сиднем и позволить тебе содержать меня и ребенка.

На сей раз ей удалось подобрать правильный ключик. Она поняла это по тому, как отец весь напрягся, как вдруг выпрямилась его спина.

– Бог мой, да он почти это и делает! – воскликнул мистер Спрэгг, стукнув кулаком по столу. – Они что, в чем-то тебя упрекали?

– Им недостает совести говорить в открытую, нет, они просто исподтишка настраивают его против меня. Они дали согласие на наш брак только потому, что считали, будто ты так этого жаждешь, что готов обеспечить нас чем угодно, и Ральфу не придется ничего делать, кроме как сидеть дома и писать книги.

Мистер Спрэгг презрительно хмыкнул.

– Судя по тому, что я слышал о его достижениях в бизнесе, он с таким же успехом мог бы продолжать свой «Уголок поэтов». Видимо, старик был прав – нет у него деловой жилки.

– Конечно, нет. Его не так воспитывали, и в глубине души он стыдится своей работы. Он мне сказал, она его понемногу убивает.

– И остальные ему поддакивают, когда он такое говорит?

– Они во всем ему поддакивают. Их образ мыслей так далек от нашего. Они смотрят на нас свысока, разве ты не понимаешь? Неужели тебе не ясно, как они обращаются со мной, по тому, как они обращаются с тобой и мамой?

Он озадаченно посмотрел на нее.

– Со мной и мамой? Да мы с ними даже не встречаемся.

– Об этом я и говорю! Кажется, в этом году никто из них ни разу не зашел к маме, да? В прошлом они просто оставляли визитки и ничего не спрашивали. Как думаешь, почему вас ни разу не пригласили на ужин? В их кругах многие люди старше вас с мамой зимой каждый вечер где-то обедают – в свете их полно. Марвеллы стесняются представить вас своим друзьям – вот в чем причина. Им стыдно, что Ральф женился на девушке из Апекса, а у вас с мамой не всегда были слуги и карета. И Ральфу тоже стыдно – теперь, когда он уже не так без ума от меня. Будь он свободен, наверняка завтра же женился бы на этой девице Рэй, которую прочила ему мать.

Мистер Спрэгг слушал, нахмурившись и выпятив губу. Слова дочери наконец пробудили в нем смутную обиду. Когда она закончила свою пылкую речь, он помолчал, повертел в руках ручку, всю в чернильных пятнах, и сказал:

– Ну, мы с матушкой как-нибудь обойдемся без визитов семьи Ральфа, но я бы хотел дать им понять, что не только ты из Апекса, но и твои деньги тоже. Не больно-то им понравится, если Ральфу придется содержать тебя только насвой заработок.

Она видела, что в первой половине битвы одержала победу, но осторожность напомнила ей, что самое трудное впереди.

– О, они вполне согласны, чтобы он брал у тебя деньги. Считают это естественным.

Откуда-то из-под свободного воротничка мистера Спрэгга вырвался смешок.

– Похоже, в этом вопросе царит единодушие, – заметил он. – Но я не понимаю, – продолжал он, обратив к ней кустистые брови, – чем тебе поможет путешествие в Европу.

Ундина наклонилась ближе, чтобы он расслышал ее шепот.

– Разве ты не понимаешь, что, зная какого они обо мне мнения и что чувствует Ральф, – я пойду на что угодно, лишь бы сбежать?

Отец с состраданием взглянул на нее.

– Наверное, почти все мы, пока молоды, иногда чувствуем то же самое, Ундина. В дальнейшем ты поймешь, что бегство не поможет, когда знаешь, что рано или поздно придется повернуть назад.

Она кивнула, плотно сжав губы, словно ребенок, хранивший какую-то торжественную тайну.

– В этом все и дело. Вот почему я так хочу уехать.Возможно , мне не придется возвращаться.

– Не придется возвращаться? О чем ты, во имя всего святого?

– Возможно, я смогу освободиться… Начать все с начала…

Он резко отодвинул стул и прервал ее, хлопнув ладонью о подлокотник.

– Господь всемогущий, Ундина… ты хоть понимаешь, о чем говоришь?

– О да, понимаю. – Она самоуверенно улыбнулась. – Если я смогу скоро уехать, поехать прямиком в Париж… Там есть кое-кто, готовый на все… И ктомог бы сделать что угодно… будь я свободна.

Мистер Спрэгг сжал пальцами подлокотники.

– Боже милостивый, Ундина Марвелл, ты в своем уме? Сидишь здесь и рассуждаешь о том, что могла бы сделать, будь тысвободна ?

В тишине их глаза встретились, но Ундина стойко выдержала взгляд отца и отвела глаза лишь тогда, когда поняла, что им больше нечего друг другу сказать.

– Я знаю, как бы я поступила, будь свободна. Я бы вышла замуж за подходящего человека, – дерзко ответила она.

Он пробормотал, беспомощно усмехаясь:

– За подходящего человека? За подходящего человека? Неужели тебе не надоело охотиться на него?

В эту минуту дверь открылась, и мистер Спрэгг резко поднял голову.

На пороге возникла стенографистка, а за ее плечом Ундина заметила вкрадчивую улыбку Элмера Моффата.

– «Направь мои незрячие шаги еще чуть дальше…»[11] Впрочем, дальше сам дойду, – сказал он, протиснувшись в дверной проем и легкомысленно махнув секретарше рукой; затем повернулся к мистеру Спрэггу и Ундине. – Полностью согласен с миссис Марвелл и рад, что мне представилась возможность ей об этом сообщить, – заявил он, галантно протянув руку.

Ундина встала, смеясь.

– Наверное, это напомнило вам о старых временах – вы думали, мы с папой ссоримся? Но мы больше не ссоримся: он всегда соглашается со мной. – Она улыбнулась мистеру Спрэггу и обратила сияющий взгляд на Моффата.

– Как жаль, что мирный договор не был подписан несколько лет назад! – воскликнул тот со свойственной ему шутливой фамильярностью.

Они с Ундиной не виделись после ее замужества, а недавние злоключения Моффата совсем вытеснили его из ее мыслей. Однако его присутствие всегда будоражило ее, и даже поглощенность собой не скрыла от Ундины его цветущий, словно вопреки всему, вид. Он не выглядел проигравшим; вернее, выглядел человеком, не знающим, что проиграл, и глаза его искрились все той же насмешливой самоуверенностью, которая помогла ему пережить худшие времена в Апексе.

– Полагаю, вы пришли по делу? – спросил мистер Спрэгг, поднимаясь со стула. При этом он глянул на дочь, словно прося ее молчать.

– Конечно, сенатор, – ответил Моффат, склонный в шутку награждать собеседника высокими званиями. – Или, во всяком случае, я пришел задать вам вопросик, который может привести к делу.

Мистер Спрэгг прошел по кабинету и открыл дверь.

– Сюда, пожалуйста, – сказал он, жестом приглашая Моффата идти вперед, но тот задержался и воскликнул:

– Никаких семейных тайн, миссис Марвелл! Кто угодно может направить наменя безжалостный луч света!

Когда дверь закрылась, Ундина в мыслях вернулись к собственным переживаниям. Ей не показалось странным, что у Моффата какие-то дела с ее отцом – скорее, она даже удивилась, что мистер Спрэгг по-прежнему так холоден к нему. Но на обдумывание этого вопроса у нее не было времени – слишком давили собственные проблемы. Она беспокойно бродила по кабинету, прислушиваясь к голосам за стенкой, делавшимся то громче, то тише, но не вникала в суть разговора.

Что ей сказать отцу, когда он вернется? Какой аргумент более всего подействует на него? Если у него и правда нет денег, она в ловушке: потеряет Ван Дегена, и ее прежняя жизнь будет тянуться бесконечно… Меряя кабинет нервными шагами, она остановилась перед покрытым пятнами зеркалом, висевшим в углу под стальной гравюрой с изображением Дэниела Уэбстера[12] . Даже старое, с изъянами зеркало не могло не отразить ее красоты, и это вселило в нее новую надежду. Несколько недель болезни придали щекам более утонченный овал и резче обозначили тени под глазами. Она стала краше, чем перед свадьбой. Нет, она не потеряет Ван Дегена! Все лицо, от узких век до чуть приоткрытых губ, осветила улыбка, словно луч солнечного света. Ничего не потеряно, раз она умеет так улыбаться! Кроме того, даже если у отца нет денег, всегда найдется какой-нибудь таинственный способ «добыть» их – в старые времена в Апексе он часто хвастался такими подвигами. Надежда крепла. Ундина доверчиво раскрыла глаза, и улыбка стала по-детски невинной. Отцу нравилось, когда она так на него смотрела…

Дверь открылась, и она услышала голос мистера Спрэгга:

– Нет, сэр, не буду – это мое последнее слово.

Отец вошел один и с мрачным видом грузно опустился на стул. Беседа, очевидно, закончилась внезапно. Ундина бросила на отца любопытный взгляд. Пожалуй, странное совпадение: Моффат пришел, когда она здесь…

– Чего он хотел? – спросила она, оглянувшись на дверь.

Мистер Спрэгг пожевал невидимую зубочистку.

– У него очередная дикая схема – какая-то сделка по недвижимости.

– Почему он пришел с этим ктебе ?

Отец отвел взгляд и стал рыться в бумагах на столе.

– Наверное, всех остальных уже перепробовал. Он бы позвонил в дверь к дьяволу, если бы думал, что сумеет что-нибудь из него вытянуть.

– Думаю, он сильно навредил себе, давая показания по делу «Арарата»?

– Ещекак . На сей раз ему конец.

Он произнес эти слова с долей удовлетворения. Дочь не ответила. Они сидели молча друг против друга. Их разделял заваленный бумагами стол. Краткий разговор об Элмере Моффате таил в себе скрытый смысл, словно подводное течение. Неожиданно Ундина склонилась над столом, глаза ее приобрели доверчивое выражение, а на лице расцвела невинная улыбка.

– Папа, ведь тогда я поступила, как ты хотел… Неужели сейчас ты не выслушаешь меня и не поможешь?

XVIII

Ундина стояла одна на лестничной клетке у кабинета отца.

Лишь однажды ей не удалось добиться от него желаемого – какая странная ирония, что она рассчитывала при помощи Моффата одержать победу там, где когда-то потерпела поражение. Конечно, она не видела между этими ситуациями ничего общего. В данном случае она прекрасно знала, чего хочет и как это получить. Но аналогия сыграла на руку отцу, и неудачное появление Моффата явно усилило его сопротивление.

Хуже всего, что препятствия были вполне реальными. Мистер Спрэгг не стал отделываться туманными разглагольствованиями и предоставил доказательства – хотя и против ее воли – того, насколько за последние три года превысил обещанные ей на содержание суммы. Поскольку Ундина никак не могла обвинить себя в расточительности, по-прежнему будучи уверена в своем умении «экономить», она смогла прийти к одному-единственному выводу: на деньги, которые давали ей отец и Ральф, невозможно выжить. В этом заключалась практическая причина, по которой она желала обрести свободу. Если они с Ральфом расстанутся, он, конечно, вернется в свою семью, и мистер Спрэгг больше не станет тянуть на себе беспомощного зятя. Но отца не тронул даже этот аргумент. Едва Ундина рискнула упомянуть Ван Дегена, как натолкнулась на жесткий кодекс домашнего поведения – столь же незыблемый, сколь податливыми были деловые принципы его сторонника. Мистер Спрэгг не считал развод злом или даже чем-то нецелесообразным, а о его последствиях в свете даже не слышал. Многие женщины к нему прибегали, как сказала Ундина, и если у них были на то разумные причины, значит, они правы. Будь Ральф Марвелл пьяницей или изменщиком, мистер Спрэгг одобрил бы желание Ундины развестись с ним, но тот факт, что ее толкает к разводу симпатия к другому мужчине – к тому же женатому, – шокировал его так же, как шокировал бы самых несгибаемых Дагонетов и Марвеллов. Мистер Спрэгг знал, что и такое случается, но этому не бывать с женщиной, носившей его фамилию, пока он в силах этому помешать. Ундина признавала, что такая возможность у него есть.

Выйдя из лифта, она с удивлением увидела в вестибюле Моффата. Его вид вызвал у нее досаду, напомнив о поражении, и она с торопливым поклоном прошла мимо, однако он догнал ее.

– Миссис Марвелл, я ждал вас, чтобы кое-что сказать.

Будь на его месте кто-то другой, она бы не остановилась, но голос Моффата обладал какой-то особой силой, которую она почувствовала даже сейчас, зная, что он потерпел неудачу в делах и утратил всякую значимость, и, помедлив, произнесла:

– Боюсь, не могу задерживаться. Я опаздываю.

– Я вас долго не задержу. Но если предпочитаете, чтобы я заглянул к вам домой…

– О, я так редко бываю дома. – Она с любопытством повернулась к нему. – Что вы хотели сказать?

– Всего два слова. У меня кабинет в этом здании. Проще будет подняться туда на минуточку. – Ее взгляд похолодел, и он добавил: – Мне кажется, вы сочтете это не напрасной тратой времени.

Он говорил серьезно, без малейшей иронии. Так он выглядел, когда хотел вызвать у кого-либо доверие.

– Хорошо, – сказала она и повернула назад.

Выйдя из кабинета Моффата и глянув на часы, Ундина убедилась, что он действительно задержал ее всего на десять минут, как и обещал. Это очень на него похоже. Под всей его непредсказуемостью всегда скрывалось твердое, надежное основание: судя по всему, он сам выбирал, показывать людям это прочное дно или нет. В определенных случаях это качество прослеживалось в осторожном поведении и четких заявлениях, странно контрастировавших с его типичной болтовней, полной преувеличений, и свободными, ленивыми манерами. Не было человека более неуловимого, но в то же время надежного, как скала. Лицо Ундины просветлело, и покидала контору она уже более легким шагом. Она не до конца поняла смысл слов Моффата, но в общих чертах изложенный им план был ей ясен, и ее удовлетворила сделка, которую они заключили. Начал он с того, что напомнил о данном ею обещании представить его любому из ее знакомых, кто мог бы оказаться полезен для бизнеса. С тех пор прошло три года, и Моффат честно соблюдал свою часть договора. С течением времени все это стало казаться ей менее важным, но она хотела доказать и свою честность, поэтому, когда он напомнил ей об обещании, охотно признала его.

– Что ж, тогда… я попрошу вас представить меня своему мужу.

Она удивилась, но почувствовала некоторое облегчение. Ральфом проще управлять, чем многими из ее друзей, а его теперешнее равнодушие выражалось в том, что он соглашался с любым ее предложением.

– Мужу? Зачем? Что он сможет для вас сделать?

Моффат тут же объяснил – весьма коротко, как обычно говорил о делах. Его интересовала крупная сделка по покупке недвижимости, которая являлась предметом спора нескольких наследников. Агент по недвижимости, с которым связан Ральф Марвелл, представлял наследников, но у Моффата были причины не обращаться к нему напрямую. Обращаться к Марвеллу с «деловым предложением» он тоже не хотел – лучше столкнуться с ним не в рабочей обстановке, а как бы случайно. Именно с этой целью Моффат только что навестил мистера Спрэгга, но мистер Спрэгг, как обычно, «отказал», не став даже вникать в суть дела.

– По его мнению, лучше вы упустите хороший улов, чем получите его с моей помощью. Не знаю, что, как ему кажется, я могу вам сделать – да и что я мог сделать раньше? – добавил он. – Так или иначе, я полностью в вашей власти, и как только мне представится возможность поболтать с вашим мужем, вы поймете, что в этом нет никакого вреда.

Он вновь углубился в подробности, туманные прогнозы капитала и дивидендов, налогов и аренды, из которых она в конце концов сумела выцепить основную мысль: если «сделка состоится», это принесет фирме Марвелла комиссию в размере сорока тысяч долларов, а лично Ральф получит более четверти этой суммы.

– Боже, какой интересный тип! – воскликнул Ральф, когда несколько дней спустя вернулся в гостиную, проводив гостей по окончании небольшого вечернего приема.

Сидевшая у огня Ундина подняла голову. После разговора с Моффатом в конторе ей в голову пришла благословенная мысль познакомить Моффата с Клэр Ван Деген, миссис Фэйрфорд и Чарльзом Боуэном. Она решила, что проще всего будет объяснить Ральфу, что она случайно узнала в главном действующем лице великой битвы за трест «Арарат» старого знакомого из Апекса. Поражение Моффата не до конца лишило его общественного интереса. Как фигурант дела он больше не вызывал настороженности, но как человек, посмевший бросить вызов Хармону Б. Дрисколлу, превратился в яркую и, по мнению некоторых, героическую фигуру.

Ундина вспомнила, что Клэр и миссис Фэйрфорд однажды выразили желание увидеть этого храбрейшего из олимпийцев, и ее предложение познакомить их доставило Ральфу несомненное удовольствие. Она очень давно не делала никаких дружеских жестов по отношению к его родным.

Социальные навыки Моффата вряд ли могли порадовать дам: он ярче блистал бы в кругу знакомств Питера Ван Дегена, нежели его жены. Но ни Клэр, ни миссис Фэйрфорд и не ожидали встретить обычного человека, и шумная раскованность Моффата, очевидно, беспокоила их меньше, чем хозяйку дома. Ундина остро чувствовала его грубость и молчаливую критику его поведения со стороны таких мужчин, как ее муж и мистер Боуэн, которая выражалась одним лишь их присутствием; но миссис Фэйрфорд, кажется, нравилось провоцировать его на все новые и новые взрывы жаргона и преувеличений. Постепенно она вывела его на разговор о компании Дрисколла, и он стал безрассудно откровенен. Казалось, его ничто не сдерживало: все подробности невероятного подвига изверглись из него с гомерической громкостью. Затем он резко замолчал, сунул руки в карманы брюк и сложил алые губы, присвистывая. Встретившись взглядом с Ундиной, свистеть перестал. Чтобы скрыть смущение, он откинулся на спинку стула, самодовольно оглядел стол и, когда слуга подошел наполнить бокал шампанским, заявил:

– Пожалуй, выпью.

Мужчины провели много времени за сигарами, но Ундина вскоре позвала Чарльза Боуэна в гостиную, чтобы разрешить некий спор между Клэр и миссис Фэйрфорд, и тем самым дала Моффату возможность остаться наедине с Ральфом. Теперь, после ухода гостей, она горела от нетерпения узнать, что произошло между ними; однако когда Ральф вышел к ней в гостиную, она по-прежнему не сводила взгляда с огня и нервно вертела в руках веер.

– Интереснейший тип, – повторил Ральф, глядя на нее. – Где вы с ним познакомились? В Апексе?

Прислонившись к камину, он закурил. Ундина вдруг заметила, что он выглядит менее изможденным и безжизненным, чем обычно, и окончательно уверилась в том, что во время подстроенного ею разговора мужчин наедине произошло что-то очень важное.

Она задумчиво развернула и сложила веер.

– Да, много лет назад… Отец вел с ним какие-то дела и однажды пригласил его на ужин.

– И с тех пор вы не встречались?

Она помедлила, словно пытаясь вспомнить.

– Наверное, встречались, но все это было так давно, – со вздохом сказала она.

В последнее время она стала часто обращать печальный взгляд к счастливым девичьим годам, но Ральф как будто не понял намека.

– Знаешь, – воскликнул он наконец, – по-моему, этот тип еще не проиграл.

Она быстро подняла глаза.

– Правда?

– Да. И Боуэн тоже так думает. Моффат производит впечатление человека, который действует медленно, которому нужен большой простор и который, возможно, совершит немало ошибок, но в конце концов своего добьется. Боже, хотел бы я написать про него! В нем есть нечто эпическое – какая-то грандиозная наглость.

Ундина слушала, и сердце ее билось все быстрее. Разве не так Моффат всегда говорил о себе – ему нужно лишь время и пространство? Как странно, что Ральф, казавшийся таким мечтательным и рассеянным, сразу же это распознал! Но ей хотелось знать, к какому практическому результату привела их встреча.

– О чем вы говорили в курительной?

– Ах, он снова завел разговор о битве с Дрисколлом. Сообщил нам потрясающие подробности. Этот человек – совершеннейший дикарь, но делает очень точные искрометные замечания. А после того как Боуэн ушел к вам, он рассказал мне о своей новой сделке. Она довольно многообещающая и такого же титанического размаха. Между прочим, мы, возможно, сможем как-то ему помочь: частью нужной ему недвижимости занимается наша контора.

Он замолчал, зная, что Ундина не интересуется делами, но ее лицо светилось любопытством.

– То есть вы, возможно, продадите ему недвижимость?

– Ну, если все получится. В таком случае мы получим большую комиссию. – Он не без иронии взглянул на нее. – Тебе бы это пришлось по душе, верно?

Она ответила с легким укором:

– Почему ты так говоришь? Я ни на что не жалуюсь.

– Нет-нет. Но я знаю, что разочаровал тебя как добытчик.

Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза, всем своим видом выражая бесконечную усталость и равнодушие, и тут же почувствовала, что он склонился над ней.

– В чем дело? Тебе нехорошо?

– Просто немного устала. Ничего страшного. – Она отняла руку и разрыдалась.

Ральф встал на колени возле стула и обнял ее. Это был первый раз со дня рождения сына, когда он дотронулся до нее, и ее нежность на мгновение пробудила тепло в его крови.

– Что с тобой, дорогая? Что случилось?

Не поворачивая головы, она всхлипнула:

– Ты, кажется, считаешь меня ужасно эгоистичной и гадкой. Как будто я только притворяюсь больной.

– Ну что ты, нет! – заверил он, гладя ее по волосам.

Но всхлипы становились все отчаяннее, и неистовство ее плача уже начинало его пугать. Он поднял ее и предложил отвести наверх. Она уступила его объятиям, всхлипывая и отрывисто дыша, всем телом опираясь на него, пока он провожал ее в спальню. На диване, куда он ее уложил, она замерла, бледная и изнуренная. На ресницах блестели слезы, к губам она прижала платок. С тяжелым сердцем он узнал симптомы: Ундина была на грани нервного срыва, такого же, как зимой, и он в отчаянии представил себе катастрофические последствия, счета от врачей и сиделок, сопряженные с этим расходы и хаос в доме. Если бы только претворить в жизнь планы Моффата – если бы хоть раз он мог положить в карман кругленькую сумму и освободиться от непрерывного, ежедневного напряжения!

На следующее утро Ундина успокоилась, но была слишком слаба, чтобы встать с постели; доктор рекомендовал ей отдых и покой, а в дальнейшем, возможно, смену обстановки. Он объяснил Ральфу, что ничто не утомляет легковозбудимую натуру так, как однообразие, и если миссис Марвелл подумывает о сезоне в Ньюпорте, ей необходимо укрепить силы и поехать. В подобных случаях он обычно советовал прокатиться в Париж или Лондон, чтобы восстановить нервную систему.

Ундина набиралась сил медленно. Шли дни, и поездка в Европу все чаще стала упоминаться в разговорах. Но говорил об этом всегда ее врач: сама она сделалась на удивление пассивной и равнодушной. Она продолжала лежать на диване наверху, не принимала никого, кроме миссис Хини, чьими ежедневными услугами вновь пришлось воспользоваться, и просила лишь сделать так, чтобы ее не беспокоили шумные игры Пола. Беготня над головой мешала ей спать, поэтому его кроватку переместили в дневную детскую, расположенную над спальней отца. Ральфа не тревожили утренние проказы ребенка, поскольку сам он вставал до рассвета. Дни были слишком коротки, чтобы вместить все его беды; в основном они беспокоили его в те безмолвные часы, когда никакие другие звуки не могли заглушить их голосов.

На деловом поприще Ральф не добился успеха. Агенты по продаже недвижимости, сделавшие его партнером, поступили так исключительно в надежде на прибыль от его связей в обществе, но в этом отношении союз оказался неудачным. Именно в этой области он чувствовал себя наименее уютно и пока что приносил пользу партнерам только в роли конторского раба. Ральф смирился с тяжелой, нудной работой, хотя все его естество восставало против нее; но он плохо управлялся даже с рутинными делами и начал подозревать, что компании нет от него никакого проку. Найти другую вакансию было непросто, и он опасался срыва; мысли его с надеждой обратились к намекам Элмера Моффата на «сделку». Успех переговоров мог бы принести не только денежные плоды, хотя в данных обстоятельствах они были важны сами по себе.

Через два дня после того ужина Моффат явился на Вест-Энд-авеню вечером и объяснил, что дело требует осмотрительности и лучше бы его не видели у Ральфа в конторе. Стоял вопрос о частных переговорах по поводу покупки маленького земельного участка между двумя крупными наделами, уже приобретенными покупателями, которых Моффат осторожно называл «сторонами». Насколько крепко он «связан» со сторонами, он предоставил Ральфу догадываться самому, но Моффат явно сделал крупную ставку на эту сделку, впервые давшую ему возможность выправить свое положение после того, как Дрисколл его «бросил». Владельцы пресловутого участка не спешили его продавать, а у Моффата были личные причины не обращаться к ним через партнеров Ральфа, занимавшихся этим делом. Ральф же знаком с обстоятельствами дела, но далек от него, что делает его полезным посредником.

Во время первого разговора Ральф был ослеплен силой и умом Моффата, но у него осталось смутное сомнение в «честности» предлагаемой сделки. Ральф всегда плохо ориентировался в мрачных деловых глубинах, где обитали люди вроде Моффата и Дрисколла, подобно таинственным чудовищам, проплывая под сновавшей на поверхности мелюзгой. Он знал, что «бизнес» создает собственную мораль; размышления о том, как человек относится к им самим придуманным законам, показали Ральфу, что эти правила обычно мало влияют на человеческое поведение. Он хорошо представлял себе, что претит людям его круга; однако из-за неспособности понять суть крупных финансовых проблем ему было трудно применить к ним такие простые методы, как наследственные стандарты. План Моффата казался хорошим, пока он обсуждал его с изобретателем проекта, но потом, обдумывая его в одиночестве, смутно подозревал в нем что-то неправильное. В голову ему пришла мысль посоветоваться с дедом, но он быстро отбросил эту идею по очевидным причинам: в бизнесе мистер Дагонет, как и сам Ральф, не понимал ровным счетом ничего, – но это был не единственный мотив. Наконец он додумался преподнести дело мистеру Спрэггу в качестве гипотетической проблемы. Насколько Ральф знал, деловая репутация тестя была безупречна, но в нем чувствовалось умение приспосабливаться, запрещенное кодексом Дагонетов.

Мистер Спрэгг внимательно выслушал рассказ Ральфа, время от времени осторожно поправляя его. Потом какое-то время обдумывал проблему, держа в зубах сигару.

– Ну, и что тут не так? – наконец спросил он, протянув ноги в массивных ботинках с квадратными носами к каминной решетке в столовой зятя, где после семейного ужина Ральф воспользовался возможностью переговорить с ним с глазу на глаз.

– Не так? – задумался Ральф. – Так ведь именно это я и хочу, чтобы вы мне объяснили.

Мистер Спрэгг запрокинул голову и уставился на украшенные венком французские часы на каминной полке. Миссис Спрэгг сидела с дочерью наверху, и тишина дома окутывала мужчин, будто прислушиваясь к ним.

– Что ж, не знаю, но лично я согласен с врачом, который утверждал, что никаких болезней нет, есть только больные люди. Проще говоря, каждый случай индивидуален. – Пожевывая сигару, мистер Спрэгг обратил на Ральфа задумчивый взор. – Похоже, все сводится вот к чему. У этого гипотетического типа, которого мы обсуждаем, были какие-нибудь обязательства перед другой стороной – той, у которой он пытается купить недвижимость?

Ральф помедлил.

– Только обязательства, признаваемые приличными людьми – вести дела честно.

Мистер Спрэгг выслушал ответ с видом многострадального учителя, вынужденного упростить и без того простейший вопрос.

– Я имею в виду личные обязательства. Тот человек до этого чем-нибудь помогал ему?

– Нет… Вряд ли они вообще были раньше как-то связаны.

Тесть уставился на него.

– Тогда в чем проблема? – Некоторое время он, нахмурившись, смотрел на золу. – Даже в противоположном случае не всегда легко понять, насколько важны эти обязательства… И говорят, люди, потерпевшие кораблекрушение, съедят товарища так же охотно, как и незнакомца. – Передернув плечами, он убрал ноги от решетки. – Но в вашем случае я не вижу никакой дилеммы. Полагаю, обе стороны должны сами заботиться о своей шкуре.

Он поднялся со стула и побрел наверх проведать Ундину.

Таков кодекс Уолл-стрит: все «сводится» к личным обязательствам, к соли, съеденной в шатре врага. Воображение толкало Ральфа пуститься в долгие рассуждения, однако необходимость действовать немедленно резко отвлекла его. «Сделка» Моффата не станет ждать: для эффективных действий необходимы быстрые решения, а размышления об этических нюансах скорее навредят, нежели помогут в мире, настроенном на быстрые перемены. После получения нескольких непредвиденных счетов Ральф только укрепился в своем мнении и вскоре начал следить за ходом событий со стороны.

Как-то раз в юности, будучи в Париже, он посетил урок актерского мастерства, который давал в Консерватории один из величайших театральных талантов, и увидел, как на первый взгляд несложную роль из классического репертуара прямо у него на глазах разобрали на части, расчленили на составляющие и вновь собрали с такой точностью и четкостью разъяснений, что он почувствовал, будто перед ним раскрыли тайну какого-то естественного процесса, происходившего веками. Слушая Моффата, он вспомнил тот урок. Поначалу и «сделка», и его роль в ней казались достаточно простыми: он бы надел шляпу и отправился на работу в полной уверенности, что сумеет заключить эту сделку. Но по мере того как Моффат говорил, он начал ощущать себя таким же несведущим и беспомощным, как целый класс студентов театрального мастерства, перед которыми великий актер анализировал свою роль. Дело оказалось сложным, и Моффат тут же разглядел, в чем заключаются трудности и как на них влияют личные особенности «сторон». Зоркость его взгляда произвела на Ральфа сильное впечатление, и он задумался, почему не каждый финансист может быть писателем-романистом и что за внутренний барьер разделяет два искусства.

У обоих были причины торопиться со сделкой, и уже через две недели после первого предложения Моффата Ральф сообщил ему о своем согласии. Помимо личного удовлетворения, он чувствовал трепет как агент, которому облеченный властью переговорщик доверил деликатное задание: он мог бы быть страстным молодым иезуитом, доставляющим начальству компрометирующие бумаги. Работать с Моффатом и вблизи изучать мощный инструмент его интеллекта было очень волнительно.

Выходя из кабинета Моффата по окончании визита, Ральф встретил мистера Спрэгга, спускавшегося из своего орлиного гнезда. Тесть остановился и бросил взгляд на дверь Моффата.

– Привет! Что вы тут делаете со всеми этими головорезами?

Ральф решил, что нелишне проявить осторожность.

– О, просто заглянул по делам фирмы.

Мистер Спрэгг промолчал, но начал двигать губами, пожевывая невидимую зубочистку.

– Как дела у Унди? – только спросил он, когда они вместе спускались на лифте.

– Пока не очень. Она еще недостаточно окрепла. Доктор советует ей на несколько недель съездить в Европу. Она подумывает присоединиться к своим друзьям Шэллумам в Париже.

Мистер Спрэгг вновь замолчал, но вышел из здания вместе с Ральфом, и они зашагали бок о бок по Уолл-стрит.

Наконец старик спросил:

– Как вы познакомились с Моффатом?

– О, совершенно случайно: Ундина встретила его где-то и пригласила к нам на ужин.

– Ундина пригласила его на ужин?

– Да. Она говорит, вы знали его в Апексе.

Мистер Спрэгг как будто пытался что-то припомнить в подтверждение этому.

– Да, кажется, он там бывал. Я ни разу не слышал о нем ничего хорошего. – Остановившись на переходе, он окинул зятя пытливым взглядом. – Она твердо решила ехать в Европу?

Ральф улыбнулся.

– Вы же знаете, если уж она на что-то нацелилась…

Чуть сдвинув насупленные брови, мистер Спрэгг как будто дал серьезный, безмолвный ответ.

– Что ж, на сей раз я бы ее отпустил… Я бы ее отпустил, – проговорил он, спускаясь в подземку.

Ральф удивился. Судя по кое-каким робким замечаниям миссис Спрэгг, родители Ундины, прослышав о ее планах на Европу, всерьез воспротивились. Он заключил, что мистер Спрэгг давно уже рассчитал продолжительность выгодного сопротивления и прекрасно знал, когда противостоять дочери или советовать это другим становится бесполезным.

Сам Ральф и не собирался противиться. Покинув кабинет Моффата, он прежде всего испытал облегчение. Он давно признал, что им обоим будет лучше, если жена уедет. Возможно, когда она вернется, их жизнь придет в норму, но пока он жаждал какого-нибудь средства, способного облегчить тупую ежедневную боль от того, что она так близко, но совершенно ему недоступна. Конечно, существовали более важные вещи, на которые можно было бы потратить их чудесную выручку: нужно было выплатить серьезные задолженности по домашним счетам, а лето принесет новые затруднения. Но, возможно, им повезет еще раз. Ральф, как человек, осознававший свое неумение направлять собственную жизнь, начал полагаться на «удачу». А пока проще было дать Ундине то, чего она хочет.

В целом Ундина вела себя осмотрительно. Хорошие новости она приняла томно и не стала вульгарно торопиться. Но скрыть свет в глазах было так же трудно, как тот факт, что она не только заранее продумала мельчайшие детали путешествия, но и решила, куда отправить мужа с сыном на время своего отсутствия. Предложение отвезти Пола к деду с бабкой и сдать на лето дом на Вест-Энд-авеню было слишком практичным, чтобы им не воспользоваться; и Ральф обнаружил, что она уже остановила выбор на мистере и миссис Гарри Липском. После трех лет пренебрежения она готова была вновь одарить их вниманием и в качестве первого шага внушила им необходимость снять на летние месяцы прохладный, хорошо проветриваемый дом в Вест-Сайде. Ундина объяснила, что по возвращении из Европы, разумеется, сразу же поедет в Адирондак к Ральфу с мальчиком; очень уж глупо и расточительно оставлять дом пустым, раз Липскомы так жаждут снять его.

По мере приближения дня отъезда ей становилось все труднее не сиять, но в ее счастье было столько заботы и доброжелательности, что Ральф задумался: наверное, она все-таки будет скучать по ребенку и мужу больше, чем ей кажется. Она нежно заботилась о благополучии Пола и, чтобы подготовить его к переезду к бабке с дедом, стала уделять дому на Вашингтон-сквер больше внимания, чем за все время замужества. Она хотела, чтобы Пол привык к новой обстановке, и с этой целью часто водила его к бабушке. Своей преданностью ребенку и милым участием в его играх она завоевала симпатии мистера Дагонета.

Ундина не играла роль умышленно: эта новая стадия была для нее так же естественна, как и все предыдущие. Радуясь исполнению своих желаний, она хотела и всех прочих сделать счастливыми. Если бы все делали, как она хочет, она бы никогда не вела себя неразумно. Она предпочитала видеть вокруг улыбки; ужас, который внушали ей укоризненные и неудовлетворенные мины, давал понять, на что она готова пойти, чтобы избежать их.

Она думала об этом, когда за пару дней до отъезда вышла с мальчиком из дома на Вашингтон-сквер. Весенние дни становились все длиннее, и они с Полом задержались намного позже священного часа дедушкиного дневного сна. Выйдя на площадь, она заметила, что, хотя мистер Дагонет с честью вытерпел затянувшуюся игру, его покрасневший юный приятель от усталости едва держится на ногах, и взяла Пола на руки, намереваясь отнести его к ближайшей стоянке такси.

Выпрямившись, она увидела коренастого мужчину, идущего к ней с другой стороны площади, и мгновение спустя уже пожимала руку Элмеру Моффату. В свете яркого весеннего солнца он выглядел по сезону лощеным и процветающим, с букетиком фиалок на лацкане. При виде Ундины его маленькие черные глазки одобрительно заблестели, и она подумала, что сейчас, когда Пол обнимает ее за шею, прижав к ее щеке свое румяное личико, она, должно быть, являет собой идеальный образец молодой матери.

– Это наследник? – спросил Моффат и, когда мальчик по указанию Ундины протянул липкий от леденцов кулачок, добавил: – Рад знакомству, сэр.

– Он был у дедушки, и они так наигрались, что он на ходу засыпает, – пояснила Ундина.

Малыш Пол на данном этапе своей карьеры обладал удивительной красоты широко посаженными глазами с густыми ресницами и губками бантиком, как у ангелочка, и Ундина заметила, что они с сыном произвели на Моффата определенное впечатление. Его восторг не претил ей, ведь она больше не избегала его – даже была бы рада поблагодарить за оказанную мужу услугу, если бы знала, как завести этот разговор, чтобы не возникло неловкости. Моффат, судя по всему, тоже обрадовался встрече, и они смотрели друг на друга поверх взъерошенных кудряшек Пола почти как близкие друзья.

– Замечательный паренек, иначе не скажешь, но вам разве не тяжело? – спросил Моффат, разглядывая ребенка с искренним добросердечием.

– О, нам недалеко идти. Я возьму такси на углу.

– Что ж, позвольте мне донести его хотя бы туда, – сказал Моффат.

Ундина с радостью рассталась с ношей, ведь она не привыкла носить ребенка на руках и ей не нравилось, что юбка волочится по тротуару.

– Иди к джентльмену, Поли, пускай лучше он тебя понесет, – велела она.

Поначалу мальчик отпрянул от господина с багровым лицом и острым взглядом, столь непохожими на нежное лицо отца; но он был послушным ребенком и после секундного колебания доверчиво обнял краснощекого джентльмена за шею.

– Вот молодец. Держись крепче, я тебя покатаю, – воскликнул Моффат, усаживая мальчика на плечо.

Пол не привык к такому высокому насесту, но вполне одобрял новые впечатления.

– О, мне тут нравится, вы выше, чем папа! – воскликнул он, и Моффат, смеясь, обнял его.

– Наверное, очень приятно по вечерам приезжать на окраину города к такому пареньку, как ты, – сказал он, обращаясь к ребенку, но глядя на Ундину.

Та тихо рассмеялась.

– О, там ужасно скучно, знаете ли. Но Пол очень хороший мальчик.

– Интересно, знает ли он, каким хорошим другом я был для него в последнее время, – продолжал Моффат, когда они свернули на Пятую авеню.

Ундина улыбнулась, радуясь, что он сам завел этот разговор.

– Мы расскажем ему, как только он достаточно подрастет, чтобы поблагодарить вас. Я так рада, что вы обратились к Ральфу с этим делом.

– О, я ему подсобил, но и он мне тоже. Не странно ли? Он буквально позволил мне начать с чистого листа.

Их глаза встретились. Ундина первой нарушила молчание:

– С вашей стороны было ужасно любезно делать то, что вы делали. С самого начала. А последний раз особенно нам помог.

– Что ж, рад, что вы так думаете. Более всего на свете я хотел бы быть «любезным», как вы говорите. – Помолчав, Моффат добавил: – Если вы не боитесь меня, как ваш отец, буду рад время от времени вас навещать.

К щекам ее прилила кровь. В его тоне не было никакого вызова, никаких требований – она сразу догадалась, что он спросил об этом лишь ради удовольствия находиться рядом с ней, и ей это льстило. Тем не менее она без сожаления ответила:

– Конечно, я всегда рада вас видеть, вот только так сложилось, что в скором времени я отплываю в Европу.

– В Европу? – Моффат так резко остановился, что малыш Пол покачнулся у него на плече. – В Европу? – повторил он. – Но вы же вроде недавно говорили, что собираетесь оставаться в городе до июля. Разве вы не планировали ехать в Адирондак?

Польщенная его явным разочарованием, в своем триумфе она утратила прежнюю рассудительность.

– О да, но все изменилось. Ральф с мальчиком поедут, но я в субботу отплываю к друзьям в Париж, а позже, возможно, отправлюсь в путешествие на авто по Швейцарии и Италии.

Она тихо засмеялась, наслаждаясь возможностью наконец-то облечь свои планы в слова. Моффат тоже рассмеялся, но не без нотки сарказма.

– Понятно, понятно… Все изменилось, как вы и говорите, и муж может отправить вас в путешествие. Что ж, надеюсь, вы прекрасно проведете время.

Их взгляды вновь встретились, и что-то в его холодном взоре вынудило Ундину искренне заявить:

– Если так, то этим я буду обязана вам, вы же знаете!

– Что ж, я всегда говорил, что намерен вести себя с вами по-честному, – ответил он.

Они шли молча, но вскоре он вновь заговорил свойственным ему шутливым тоном:

– А вы слыхали, что учудила одна из девиц Апекса? Как вам такое?

Апекс был от нее слишком далек, и она не поняла, о чем речь. Моффат между тем продолжал:

– Ну как же – жена Милларда Бинча, в девичестве Индиана Фраск. Вы разве не читали в газетах, что Индиана захомутала Джеймса Дж. Ролливера? Говорят, избавиться от Милларда Бинча не составило труда – ну, это ясно, – а вот Ролливеру пришлось выложить почти миллион, чтобы удалить миссис Р. и детишек. Что ж, Индиане удалось добиться своего. Она всегда была умной девчонкой. Хотя с вами ей не сравниться.

– Ах… – смеясь, замялась Ундина.

Новость и поразила, и встревожила ее. Индиана Фраск и Ролливер! Как легко, оказывается, можно этого добиться. Если бы только отец ее послушал! Если кто-то вроде Индианы Фраск может так легко добиться своего, то где предел для Ундины? Моффат, конечно, прав, говоря, что Индиане с ней не сравниться… Интересно, что думает об этом браке Ван Деген…

Она махнула рукой шоферу такси, и они молча двинулись к автомобилю. Ундина лихорадочно припоминала, что у Индианы одно плечо выше другого и все в Апексе считали, что ей повезло ухватить Милларда Бинча, аптечного клерка, которого сама Ундина бросила после продолжительной помолвки. А теперь Индиана Фраск станет миссис Джеймс Дж. Ролливер!

Ундина села в такси и протянула руки, чтобы взять малыша Пола.

Моффат с преувеличенной осторожностью опустил своего подопечного, сказав:

– Ну-ка, ну-ка, береги голову, – чем развеселил ребенка; затем нагнулся, чмокнул Пола и передал его матери.

XIX

– «Парижская алмазная компания – англо-американский филиал».

Однажды дождливым вечером в Париже Чарльз Боуэн, сидя в углу роскошного ресторана «Нуво-Люкс», лениво пытался облечь впечатления в слова в письме своей старой подруге миссис Хенли Фэйрфорд.

Привыкнув общаться с дамой лично – они лишь изредка обменивались краткими письмами, – он выражался так, словно она была рядом и могла в ответ поделиться своими наблюдениями. И кто, кроме миссис Фэйрфорд, сумел бы взглянуть под тем же углом на фантастическую невероятность, многослойную эфемерность фундамента, на котором покоилась представшая перед ним вроде бы реальная сцена?

Ресторан «Нуво-Люкс» был забит до отказа: из-за непогоды столики в саду пустовали, зато в дальнем конце длинного зала не всем хватало места, так что Боуэн из своего угла наблюдал нескончаемую панораму голов, украшенных перьями и драгоценностями, обнаженных или покрытых черной тканью плеч, круживших вокруг плотно занятых столиков. Он пришел за полчаса до назначенного времени, чтобы иметь возможность спокойно насладиться видом мозаики, складывавшейся у него на глазах. За сорок лет он не нашел ничего, что возбуждало бы его чувства сильнее, чем зрелищность обеденного часа в «Нуво-Люксе», или давало бы ему такое же ощущение стремления человеческой природы к искусственному, неистребимой привычки имитировать имитацию.

На него надвигалась волна знакомых лиц – любопытно, что люди разные, но тип всегда один и тот же, – и он вновь с признательностью приветствовал это великолепное отражение социальной иерархии. В такой весенний вечер ресторан «Нуво-Люкс» воплощал собою все, что сотворила для развлечения и досуга неограниченная материальная власть: призрачный «свет» со всеми правилами, усмешками, жестами своей модели, но порожденными неразборчивостью и бессвязностью, тогда как изначально они были продуктом преемственности и избирательности. А инстинкт, толкавший новый класс завоевателей мира рабски подражать покоренным, и их твердая, благоговейная вера в реальность созданной ими иллюзии казались Боуэну самым веским доказательством человеческого постоянства.

С такими мыслями он поднял голову и поприветствовал гостя. Граф Раймон де Шелль, стройный, с хорошей осанкой и серьезной улыбкой, шел к нему, часто останавливаясь, чтобы поздороваться с кем-нибудь за очередным столиком. Усевшись и окинув сцену доброжелательным взглядом, он сказал:

–Il n’y a pas à dire[13] , мой дорогой Боуэн, все это очаровательно, мило и оригинально – мы должны быть благодарны американцам за это изобретение!

Боуэн ощутил последний укол удовлетворения: именно эти слова довершили его мысль.

– Дорогой друг, на самом деле ответственность лежит на вас и вам подобных. Это прямое следствие феодализма, как и все великие общественные потрясения!

Раймон де Шелль погладил красивые каштановые усы.

– Напротив, я бы сказал, тут интересен контраст. Это такая освежающая перемена по сравнению с нашими институциями – которые, тем не менее, являются необходимым фундаментом общества. Но ведь точно так же можно бесконечно восхищаться собственной женой и при этом иногда… – Он легко махнул рукой в сторону зрелища. – Это в социальном плане – отвлекающий маневр, допустимый отвлекающий маневр, придуманный вашими прародителями: своего рода высшая богема, среди которой можно быть респектабельным и при этом не скучать.

Боуэн рассмеялся.

– Вы очень верно и кратко подметили: идеал американской женщины – быть респектабельной и при этом не скучать, и с такой точки зрения придуманный ими мир более оригинален, чем мне казалось.

Шелль задумчиво развернул салфетку.

– Конечно, мои впечатления поверхностны… Что касается того, что происходит на самом деле… – Он окинул зал взглядом. – Будь я женат, не хотел бы, чтобы моя жена слишком часто посещала это заведение.

Боуэн вновь засмеялся.

– Она была бы здесь в такой же безопасности, как в банке! Здесь никогда ничего не происходит! Все, что здесь творится, не по-настоящему.

– А,quant à cela[14] … – пробормотал француз, воткнув вилку в кусочек арбуза.

Боуэн с интересом наблюдал за ним – какая ценная сноска на странице! Двое джентльменов, несколько лет назад случайно познакомившиеся во время плавания по Нилу, всегда с удовольствием встречались, когда Боуэн бывал во Франции. Раймон де Шелль, выходец из достаточно состоятельной семьи, большую часть года проживал в поместье отца в Бургундии, но каждую весну переселялся в антресольный этаж дома старого маркиза, дабы посвятить два месяца изучению человеческой природы, в соответствии со своим разборчивым вкусом предаваясь мимолетным страстям, доставлявшим ему утонченное удовольствие. Боуэн любил его как спутника и восхищался им как очаровательным представителем своего класса французов. В его худощавой, томной и утонченной персоне воплощалось счастливое сочетание простоты и ума, тайну которого не раскрыла пока ни одна нация. Будь Раймон де Шелль англичанином, это был бы обычный экземпляр поклонников охоты на лис, обладавший аппетитом, но не вкусом, но в более легкой галльской глине целостная территориальность и наследственная страсть к спорту и земледелию сочетались с открытостью к более утонченным чувствам, готовностью к новым идеям, под налетом которых ощущалась крепкая хватка пары-тройки понятий – религиозных, политических, домашних, – почерпнутых от предков и противоречащих поверхностному суждению. Все в его манере – от выразительного носа до узкого лба под редеющими волосами – намекало, что традиции рано или поздно одержат верх; такой человек после женитьбы, несомненно, «даст задний ход». Пока же он с достаточной широтой взглядов созерцал фантастический спектакль в «Нуво-Люксе», и Боуэну доставляло бесконечное удовольствие видеть, какое впечатление он производил на сознание латинянина.

Тон, которым были сказаны последние слова гостя, заставил его подхватить тему.

– Дама, о которой вы говорите, не просто гипотетическое существо? Неужели вы подумываете жениться?

Шелль насмешливо изогнул брови.

– Разве в моем положении можно об этом не думать? Дома больше ни о чем не говорят. Это неизбежно, как смерть. – Его взгляд, по-прежнему гулявший по залу, вдруг замер и разгорелся. – Что это за дама вон там – блондинка, вся в белом? Только что вошла с краснощеким мужчиной? Похоже, они в компании ваших соотечественников.

Боуэн проследил за его взглядом к соседнему столику, где Ундина Марвелл усаживалась рядом с Питером Ван Дегеном в компании мистера и миссис Харви Шэллум, прекрасной миссис Беринджер и десятка других ньюйоркцев.

Устроившись, она узнала Боуэна и улыбнулась ему. Одета она была проще, чем обычно, и розовый свет, согревая ее щеки и играя на волосах, придавал лицу нежную свежесть, какой Боуэн на нем раньше не видел. Он всегда считал ее красоту слишком очевидной, слишком расцвеченной яркостью американского воздуха, но сегодня ее будто осенило крылом поэзии, тень которой замерла в ее глазах.

Судя по взгляду Шелля, она произвела на него схожее впечатление.

– Ваши соотечественницы, по нашему мнению, не всегда отличаются истинной красотой – они производят впечатление, не имея для этого нужных черт. Однако в данном случае… Вы сказали, вам знакома эта леди?

– Да, это жена моего старого друга.

– Жена? Она замужем? Ну вот опять, как странно! Ваши юные девы выглядят такими опытными, а замужние дамы иногда кажутся такими… незамужними.

– Так часто бывает – в наши-то дни, когда существует развод!

Интерес собеседника возрос.

– Ваша знакомая в разводе?

– О нет, боже упаси! Миссис Марвелл не так давно замужем. К тому же это старомодный брак по любви.

– А кто из них муж?..

– Его здесь нет. Он в Нью-Йорке.

– Лихорадочно увеличивает и без того чудовищное состояние?

– Нет, не сказать, чтобы чудовищное. Богатыми Марвеллов не назовешь, – сказал Боуэн, посмеиваясь над расспросами француза.

– И он позволил такой блистательной штучке отправиться в Париж без него – к тому же в компании краснолицего джентльмена, столь ясно осознающего свои преимущества?

– Мы ничего не «позволяем» своим женщинам. Не думаю, что нам так уж ценны принудительные добродетели.

Собеседника это развеселило.

– Если вы настолько равнодушны, то почему же у вас до сих пор существует устаревший институт брака?

– О, он все еще приносит пользу. Без него нельзя развестись.

Шелль снова рассмеялся; но его блуждающий взгляд все время возвращался в ту же точку, и объект наблюдений, как показалось Боуэну, не мог этого не заметить. Компания Ундины была одной из самых оживленных в зале: американский смех заглушал музыку оркестра, а американские туалеты затмевали более скромные наряды за другими столиками. Ундина вошла в том же настроении, что ее друзья, но Боуэн видел, что, заметив, как его собеседник наблюдает за ней, она напустила на себя какой-то нежно-рассеянный вид. Его восхищало ее умение приспосабливаться, помогающее эффектно выделяться на фоне шумного веселья своей сдержанностью.

Они приветствовали друга со всей внешней теплотой, но она вряд ли хотела бы, чтобы Боуэн с ней заговорил. Она, очевидно, ужинала с Ван Дегеном и ни в коем случае не пожелала бы, чтобы об этом узнали критики с Вашингтон-сквер. Поэтому Боуэн удивился, когда, собравшись покинуть ресторан, услышал приветствие Питера.

– Мое почтение! Погодите-ка! Когда вы приехали? Миссис Марвелл с нетерпением ждет новостей с родных полей.

Улыбка Ундины это подтвердила. Она желала знать, давно ли Боуэн покинул Нью-Йорк, когда в последний раз видел ее малыша, как тот выглядел и удалось ли убедить Ральфа по субботам навещать Клэр, чтобы кататься на лошадях и играть в теннис. А как милая Лора – все ли у нее хорошо? Пол сейчас с ней или еще у бабушки? Все они совсем не умеют писать письма, да и сама она тоже. Ундина рассмеялась, признаваясь в этом. Когда Ральф в последний раз писал ей, решения по этим вопросам еще не были приняты.

Пока она улыбалась Боуэну, он заметил, что она то и дело косится на его спутника; когда обедающие собрались перейти в сад, где подавали кофе, она сказала с нежной улыбкой:

– Прошу, пойдемте с нами – я еще не обо всем расспросила.

Ван Деген повторил просьбу, и Боэун, которого развеселила уловка Ундины, вскоре представил ей Шелля и вместе с ним присоединился к гостям на террасе. Дождь кончился, и под ясным вечерним небом раскинулись зеленые просторы ресторанного дворика, искусно скрывавшие его узкие границы. Большая компания Ван Дегена заняла целых два стола на террасе, и Боуэн отметил ловкость, с которой Ундина, поручив его заботам миссис Шэллум, умудрилась увести Раймона де Шелля за соседний столик. Воздействие этой хитрости на Ван Дегена, также оказавшегося в компании миссис Шэллум, было еще более заметно. Бедняга Питер выплеснул свое раздражение на официанта и громко раскритиковал холодный кофе и плохие сигары; а Боуэн, ведомый не только любопытством стороннего наблюдателя, задумался, не в этом ли истинная причина поведения Ундины. Он всегда отвечал улыбкой на опасения миссис Фэйрфорд за домашний покой Ральфа, считая Ундину слишком здравомыслящей, чтобы отказаться от преимуществ положения замужней дамы; но теперь его осенило: возможно, она углядела более крупные возможности. При мысли об этом Боуэн испытал боль, которую испытывает любой исследователь человеческой природы, когда социальные перемены вносят хаос в традиционные представления: ему давно было ясно, что бедняга Ральф – пережиток прошлого, следовательно, ему суждено пойти ко дну в любом конфликте с нарастающими силами.

ХХ

Примерно шесть недель спустя Ундина Марвелл стояла у окна, улыбаясь возвращенному ей Парижу.

Гостиная ее апартаментов, как обычно, ломилась от цветов, мягких подушек и красивых абажуров, создавая обманчивое впечатление стабильности; и за последние несколько недель она действительно почувствовала, что жизнь, которую она ведет теперь, никогда не закончится. Идеальное исполнение всех ее желаний!

Окидывая взглядом многолюдную улицу, на которую свет летнего солнца ложился, словно румянец удовольствия, она ощущала естественное родство с яркой, безмятежной свободой, выражавшееся во всей этой сцене. Два дня ее не было в Париже, и после недолгого отсутствия раскинувшийся перед ней вид казался богаче и насыщеннее. Она наслаждалась всеми материальными деталями: чередой авто, великолепными магазинами, новизной и дерзостью женских туалетов, яркими красками цветочных тележек, аппетитными витринами фруктовых лавок, даже пестрыми птифурами за окнами кондитерских – всем поверхностным блеском и неистребимым разнообразием парижских улиц.

Вид, представший глазам Ундины, олицетворял ее первую пробу настоящей жизни. Каким скудным, каким голодным казалось прошлое в сравнении с изобилием настоящего! Шум, толпа, разнообразие перед глазами символизировали яркость и движение ее жизни. Каждая минута была полна радостного возбуждения. Все казалось увлекательным: долгие часы торга и споров с модистками и ювелирами, беготня по синематографам или продолжительное посещение нового шляпника, полуденная прогулка на авто по тенистому пригороду, где на многолюдной террасе над Сеной можно было быстро проглотить чай, музыку и закат, ураганное возвращение домой через Булонский лес, чтобы переодеться к ужину и вновь отдаться вечерним развлечениям, ужин в «Нуво-Люксе» или «Кафе де Пари», короткая пьеса в Театре Капуцинов или варьете, а затем – потому что ночь «так прекрасна» и жалко было бы тратить ее впустую – быстрый, аж дыхание перехватывает, полет назад в лес, поздний ужин в одном из расцвеченных фонарями ресторанчиков или, при плохой погоде, захватывающая прогулка по местам, где не должны показываться «леди», а значит, можно иногда почувствовать себя их противоположностью – ну не волнительно ли?

Наслаждаясь этим разнообразием, Ундина сравнивала его с бледной монотонностью прошлых лет. Больше всего ее оскорбляло первое лето после свадьбы, европейское лето, которым она не сумела насладиться из-за собственного невежества и извращенных представлений Ральфа об отдыхе. Тогда они были свободны, ребенок не мешал их передвижениям, денежные трудности еще только начинались, жизнь была свежа и блистательна, а ей пришлось потратить время на череду дурно пахнувших итальянских городов. За это она по-прежнему больше всего злилась на мужа; а теперь, когда спустя четыре года мелких домашних неурядиц ей представился новый шанс, он хотел вновь вернуть ее в рабство!

К подобным размышлениям ее склонили два доставленных утром письма. Одно от Ральфа – для начала он напомнил ей, что вот уже несколько недель не получал от нее ни строчки, а затем свойственным ему добродушно-укоризненным тоном указал, что с момента ее отъезда отток кредитных средств постоянно увеличивается. «Я хотел, – писал он, – чтобы ты как следует повеселилась на деньги, которые я заработал прошлой весной, но не думал, что ты так быстро их потратишь. Постарайся вернуться домой, не оставив после себя слишком много счетов. Твоя болезнь и болезнь Пола обошлись нам дороже, чем я думал, а Липском потерпел неудачу на Уолл-стрит и до сих пор не оплатил первый квартал…»

Вечно одно и то же занудство! Разве она виновата, что они с мальчиком болели? Или что Гарри Липскома ожидал неудачный «поворот» на Уолл-стрит? Казалось, Ральф не думал ни о чем, кроме денег: бизнес его явно испортил. А поскольку ему все же удалось добиться успеха на этом поприще, почему бы ему не обратиться вновь к литературе и не попробовать все-таки написать роман? Прошлой зимой Ундину ошеломили суммы, которые, как утверждал приглашенный на ужин редактор известного журнала, мог заработать успешный романист. Она впервые заметила, что литература входит в моду, и тут же решила, что было бы очень интересно и оригинально, если бы они с Ральфом достигли процветания благодаря его таланту. Она уже вообразила себя женой прославленного автора в «художественных» платьях, в гостиной с готическими гобеленами, тускло освещенной свечами в алтарных подсвечниках. Но когда она предложила Ральфу написать роман, тот со смехом ответил, что его мозг продан фирме и, когда он приходит вечером домой, в бензобаке пусто… А теперь он хочет, чтобы она через неделю отправилась домой!

Другое письмо возмутило ее еще больше. В нем Лора Фэйрфорд призывала ее вернуться и позаботиться о Ральфе. Она писала, что он перерабатывает и грустит, а мать с сестрой, пусть и не хотят вмешиваться, все же чувствуют, что должны убедить Ундину вернуться к нему. Последовали неприятные, назойливые подробности. По какому праву Лора Фэйрфорд навязчиво напоминает ей об обязанностях супруги? Вне всякого сомнения, Чарльз Боуэн отправил домой подробный отчет – не забавно ли, что миссис Фэйрфорд критикует поведение невестки на основании сведений, полученных из такого необъективного источника? Ундина отвернулась от окна и упала на заваленный мягкими подушками диван. Ее охватила приятная усталость – следствие поездки в деревню, куда они с миссис Шэллум отправились в компании Раймона де Шелля, чтобы провести ночь в замке старого маркиза. Часом ранее, когда спутники оставили ее на пороге отеля, она почти дала обещание поужинать с ними в Булонском лесу, и теперь, отдыхая на подушках, прогнала тревожные мысли и сосредоточилась на более важном вопросе: что ей надеть.

Яркие недели парижской весны впервые открыли перед ней искусство жизни. От экспертов, научивших ее моделировать изгибы фигуры и смягчать дерзкий, свободный взгляд оттеняющим карандашом, до ловких торговцев всеми возможными удовольствиями – театров и ресторанов, зеленых цветущих пригородов, всего сияющего, непостоянного спектакля дней и ночей, – каждое зрелище, каждый звук, каждое слово сплотились, чтобы очаровать ее чувства и сделать вкус более тонким. И наиболее мощное влияние на нее оказывала растущая дружба с Раймоном де Шеллем.

Шелль, сразу же весьма заинтересовавшийся ею, не просто выказал охоту принять участие в хаотичных перемещениях компании Ундины, но и показал ей другое, еще более блистательное существование, жизнь недоступного «предместья», первые соблазнительные намеки на которую достигли ее совсем недавно. До сих пор она считала, что Париж существует ради чужестранцев, что его коренные обитатели – лишь скрытый фундамент ослепительных отелей и ресторанов, где веселились ее соотечественники. Но недавно она прослышала о других американках, тех, что вышли замуж за французских аристократов и вели за высокими стенами домов на другом берегу Сены, некогда казавшихся ей грязными и унылыми, жизнь, по сравнению с которой ее собственная представлялась такой же блеклой, как в Мили-Хаусе. Ее вывело из себя открытие, что к этой неприступной группе принадлежала мисс Уинчер, когда-то отравившая ей далекое лето в Поташ-Спрингс. Ей было тем более неприятно узнать старую соперницу в маркизе де Трезак, так часто появлявшейся на страницах светской хроники Парижа, поскольку опыт последних лет научил Ундину смотреть на Нетти Уинчер как на старомодную девицу, на которую в Нью-Йорке никто бы не обратил внимания.

Все приобретенные ценности вновь подверглись пересмотру, и оказалось, что мисс Уинчер владела ключом к успеху, который пока не попал в руки Ундины. Осознание, что другие равнодушны к тому, что она считает важным, удешевляло все ее нынешние удовольствия. Ее желания с новой силой обратились в другую сторону. Сейчас она хотела задержаться в Париже, продолжить флиртовать с Шеллем и таким образом отстраниться от соотечественников и войти в закрытые для них двери. Привлекал ее и сам Шелль: она считала его «милым», как когда-то Ральфа. Разборчивость и утонченность сочетались в нем с очаровательной иностранной живостью. Однако ценнее всего была его способность вызывать ревность Ван Дегена. Ундина достаточно хорошо знала французские обычаи и понимала, что увлечение Шелля вряд ли как-то повлияет на ее будущее, но Питер беспокоил ее своей излишней самоуверенностью. Она ценила внимание других мужчин как способ подстегнуть его страсть.

Ундина хотела заставить Ван Дегена четко выразить свои намерения. Случай Индианы Фраск, чье блестящее замужество недавно задокументировали во всех подробностях газеты двух континентов, произвел на него меньшее впечатление, чем она надеялась. Он воспринимал это как комичный эпизод, не имеющий к ним особенного отношения. Однажды, когда Ундина назвала дорогостоящую битву Ролливера за свободу проявлением самой несгибаемой любви, Питер небрежно ответил:

– О, кажется, его первая жена была прачкой.

Но кругом постоянно сходились и расходились пары, причем делали это с такой скоростью и легкостью, что Ундина решила выждать. Главное – заставить Ван Дегена достаточно сильно желать ее и не бросать игру до тех пор, пока он не захочет ее с должной силой. Но именно это ей и придется сделать, если она сейчас покинет Париж. Она уже поняла, что поступила правильно, приехав за границу: внимание, которое она привлекла к себе в Париже, вновь пробудило интерес Ван Дегена, и ее влияние на него сейчас было сильнее, чем когда они расстались в Америке. Но следующий шаг необходимо предпринять хладнокровно и осмотрительно; нельзя допустить провала, который она потерпит, если уедет на той стадии, когда он более уверен в ней, чем она в нем. Она внимательно обдумывала все эти вопросы, когда дверь у нее за спиной отворилась и вошел он.

Ундина вскинула голову и нахмурилась, и он рассмеялся, будто извиняясь:

– Разве я не постучал? Не смотрите на меня так грозно! Внизу сообщили, что вы вернулись, вот я и примчался не раздумывая.

С их первой встречи пять лет назад он раздался и еще больше побагровел, но черты его лица не стали более зрелыми. Он все еще напоминал жадного мальчишку-хулигана, охочего до примитивных удовольствий и свято верившего, что имеет на них полное право. Тщеславию Ундины еще больше льстило, что от ее тона его командирский вид сменился смиренным, а от смирения перешел к мольбе животного, с которым капризно обращаются.

– Какой глупый час для визита! – воскликнула она, не обратив внимания на его оправдания.

– Что ж, если вы вот так, без предупреждения исчезаете…

– Я велела горничной телефонировать и сообщить вам, что я в отъезде.

– А найти время сделать это самой вы, конечно же, не могли?

– Мы уехали так поспешно; у меня едва было время добраться до вокзала.

– И куда, могу я спросить, вы так поспешно уехали? – продолжал давить на нее Ван Деген.

– О, разве я вам не сказала? Я побывала в замке Шеллей в Бургундии. – Ее лицо просветлело, и она радостно приподнялась на локте. – Такого замечательного старинного дома вы никогда не видели: настоящий замок с башнями, со всех сторон окруженный водой, а еще там забавный подвесной мост. Шелль говорил, что хочет показать мне, как они живут дома, и я все-все увидела: гобелены, которые подарил им Людовик Пятнадцатый, семейные портреты, часовню, где служит мессу их домашний священник, а они сидят в уединении на балконе, украшенном коронами. Священник – такой милый старичок. Он сказал, что пойдет на все, лишь бы обратить меня в свою веру. Знаете, по-моему, в римско-католической религии есть свой шарм. Я часто думаю, что была бы счастливее, будь в моей жизни какое-нибудь религиозное влияние.

Ундина тихо вздохнула и отвела взгляд. Она льстила себе, полагая, что научилась брать правильный тон с Ван Дегеном. На этой критической стадии он должен был ощутить на себе собственные методы, понять, что в мире есть женщины, способные существовать без него.

Он все еще угрюмо смотрел на нее.

– Старики тоже там были? Вы не говорили, что знакомы с его матерью.

– А я и не знакома. Их там не было. Но это неважно, ведь Раймон прислал кухарку из «Люкса».

– Господи, – простонал Ван Деген, рухнув на край дивана. – Кухарка, что ли, была вашей компаньонкой?

Ундина засмеялась.

– Говорите, как Ральф! Со мной была Берта.

–Берта!

Ее удивило презрение в его голосе. Она полагала, что присутствие миссис Шэллум исключает какие бы то ни было нарекания.

– Вы поехали туда, не будучи знакомы с его родителями и не получив от них приглашения? Разве вы не знаете, что это здесь означает? Шелль поступил так, чтобы иметь возможность бахвалиться у себя в клубе. Он хочет вас скомпрометировать – вот какую игру он ведет!

– Вы так думаете? – На ее лице мелькнула улыбка. – Мне так чужды все эти условности. Если мужчина мне нравится, я о таких вещах даже не задумываюсь. Хотя, конечно, должна – вы правы. – Она задумчиво посмотрела на Ван Дегена. – В любом случае, он не женат.

Ван Деген снова поднялся и с обвиняющим видом навис над ней, но при последних ее словах его шея и уши покраснели.

– Какая разница?

– Возможно, разница есть, и очень значительная. Интересно, – добавила она, – насколько осторожной мне надо быть с вами.

– Сомной ? – Он помрачнел, но затем расхохотался. Он обожал «хитрость» Ундины – такую же, как у него. – О, это совсем другое. Мне вы всегда можете доверять.

– С вашей-то репутацией? Благодарю покорно!

Ван Деген улыбнулся. Она знала, что ему нравятся подобные намеки. Он был доволен, что она считает его общество компрометирующим.

– О, я невинен, как дитя. Вы сделали из меня нового человека.

– Правда? – С минуту она молча разглядывала его. – Интересно, что вы сделали из меня? Кроме женщины, разочарованной во всем, что было у меня до знакомства с вами?

Смена тона взволновала его. Он забыл о ее насмешках, забыл о своем сопернике и сел рядом, чуть не ухватив ее за талию.

– Послушайте, – сказал он, – где мы сегодня ужинаем?

Его близость не доставляла Ундине особенного удовольствия, но ей нравились его свободные манеры, его презрение к словесным прелюдиям. Сдержанность и деликатность Ральфа, постоянное желание, чтобы они с Ундиной были созвучны, всегда вызывали у нее смутную скуку, тогда как в манерах Ван Дегена она чувствовала намек на властное обхождение, с помощью которого ее когда-то подчинил себе Элмер Моффат. Но она отстранилась, высвобождаясь.

– Сегодня? Не могу… У меня другие планы.

– Знаю: у вас планы сомной ! В прошлое воскресенье вы обещали поужинать сегодня со мной за городом.

– Разве я могу помнить, что обещала в прошлое воскресенье? К тому же, после того, что вы сказали, я понимаю, что не должна этого делать.

– Что вы имеете в виду? Что я такого сказал?

– Ну, что я неосторожна и люди говорят…

Он встал, гневно рассмеявшись.

– Вы, наверное, ужинаете с Шеллем? В этом все дело?

– Вы и Клэр так допрашиваете?

– Мне нет никакого дела, чем занимается Клэр, и никогда не было.

– Ей это, наверное, в некотором роде очень удобно!

– Рад, что вы так думаете. Так вы ужинаете с ним?

Она медленно повертела на пальце обручальное кольцо.

– Знаете, я замужем не завами … пока что!

Он рассеянно зашагал по комнате, затем вернулся и в ярости уселся напротив нее.

– Неужели вы не видите, что этот человек делает все возможное, чтобы поставить вас в глупое положение?

Она не сводила с него полного веселья взгляда.

– Вы считаете, это так просто?

Кончики его ушей побагровели.

– Иногда мне кажется, проклятым учителишкам танцев добиться этого проще, чем одному из нас.

Ундина продолжала улыбаться, но вдруг помрачнела.

– Какая разница, что я делаю и чего не делаю, если Ральф велел мне через неделю возвращаться домой?

– Велел возвращаться? – Его лицо переменилось. – Но вы ведь не поедете?

– Зачем так говорить? Какой в этом смысл? – Она разочарованно усмехнулась. – Я жена бедняка, мне недоступно то, что доступно моим друзьям. Ральф хочет моего возвращения не потому, что любит меня, а лишь потому, что не может позволить мне остаться!

Волнение Ван Дегена нарастало.

– Но вы не должны уезжать – это смешно! Почему такая женщина, как вы, должна чем-то жертвовать, когда кучка зануд получает все, чего желает? К тому же вы не можете вот так меня бросить! Ведь на следующей неделе мы все едем в Экс и, может быть, заглянем в Италию…

–Ах, Италия … – с тоской пробормотала она.

Он придвинулся ближе и взял ее за руки.

– Вам бы это понравилось, не так ли? По крайней мере до Венеции, а в августе – в Трувиль. Вы ведь не бывали в Трувиле? Там очень веселое сборище и отличные автопробеги по Нормандии. Только скажите, я сниму там виллу, вместо того чтобы ехать в Ньюпорт. И подготовлю «Колдунью», чтобы вы могли устраивать на ней вечеринки и кататься куда захотите, в Шотландию или Норвегию… – Он навис над ней. – Не ужинайте сегодня с Шеллем! Идемте со мной, и мы все обговорим, а на следующей неделе поедем в Трувиль, выберем виллу.

Сердце Ундины колотилось, но, как ни странно, она ясно чувствовала, что сумеет постоять за себя. Из-за этого ощущения безопасности она позволила Ван Дегену и дальше держать ее за руки. Так, вероятно, чувствовал себя мистер Спрэгг в самый напряженный час движения за чистую воду. Она подалась вперед, чуть согнув руки и держа поклонника на расстоянии.

– Поцелуйте меня на прощание, Питер. Я отплываю в среду, – сказала она.

Она впервые позволила ему поцелуй и, когда его лицо приблизилось к ней и бросило на нее тень, едва не отпрянула. Но ее телесные реакции никогда не были особенно сильны: она всегда смутно удивлялась, почему люди «раздували из этого такое», почему так страстно поддерживали или осуждали подобные проявления чувств. Ее холодный дух будто смотрел со стороны и управлял ее ощущениями, позволяя оценивать силу вызванных ею эмоций.

Она повернулась и посмотрела на часы.

– Вам пора. Я опаздываю на ужин.

– Пора… после такого? – Он сжал ее в объятиях и потребовал: – Поцелуйте меня еще раз.

Удивительно, как хорошо она держала себя в руках – как легко могла выскользнуть из его хватки! Любым влюбленным мужчиной можно управлять, как ребенком…

– Не будьте глупцом, Питер; думаете, я бы стала вас целовать, если бы…

– Если бы что – что – что? – возбужденно повторял он, не слушая ее.

Она поняла: чтобы он прислушался, необходимо увеличить расстояние между ними, поэтому встала и отошла на другой конец комнаты. У камина она повернулась и добавила:

– Если бы мы не прощались.

– Прощаться – сейчас? Зачем так говорить? – Он вскочил с дивана и пошел за ней. – Послушайте, Ундина, ради вас я готов на все; только не говорите об отъезде! Я буду вести себя прилично, только останьтесь. Уговорю Берту Шэллум составить вам компанию летом; сниму дом в Трувиле и заставлю жену приехать. Черт подери, скажите лишь слово, и онаприедет ! Только будьте ко мне хоть немного благосклонны!

Она по-прежнему стояла перед ним молча, понимая, что ее неумолимые брови и поджатые губы удержат его столько, сколько она пожелает.

– В чем дело, Ундина? Почему вы не отвечаете? Вы же знаете: вы не можете вернуться к этой смертельной тоске!

Она окинула его негодующим взглядом.

– Но и жить так, как сейчас, я не могу. Мне это противно – так же противно, как там. Если не вернусь домой, придется искать иной выход.

– Что вы имеете в виду? Какой выход? – Она молчала, и он настойчиво спросил: – Вы действительно думаете выйти замуж за Шелля?

Она вздрогнула, словно он выдал ее тайну.

– Я вас не прощу, если будете об этом говорить…

– Милостивый боже! Милостивый боже! – застонал он.

Она не двигалась, только опустила глаза. Он подошел к ней и развернул так, чтобы она смотрела ему в лицо.

– Ундина, честное слово… Думаете, он на вас женится?

Ее взгляд стал жестче.

– Я не могу обсуждать с вами подобные вещи.

– О, ради всего святого, не говорите таким тоном! Я и сам не знаю, что несу… Но вы не должны калечить свою жизнь во второй раз. Я сделаю все, что пожелаете, клянусь!

В дверь постучали, и они отошли друг от друга. Слуга принес телеграмму.

Взяв узкий голубой листок, Ундина повернулась к свету. Хорошо, что их прервали: она понимала, что стоит на кону, и хотела на минутку остановиться, перевести дух.

Телеграмма была длинной, за подписью Лоры Фэйрфорд. В ней сообщалось, что Ральф внезапно подхватил пневмонию, состояние серьезное и врачи рекомендуют его супруге немедленно вернуться.

Ундине пришлось два-три раза перечитать слова, чтобы понять их, такой хаос царил у нее в голове. Даже разобравшись в них, она не сразу поняла, какое значение это имеет для нее лично. Если бы речь шла о ребенке, она соображала бы быстрее. Она никогда не беспокоилась о том, что Пол в ее отсутствие может заболеть, но теперь поняла, что, если бы в телеграмме говорилось о сыне, она бы тут же бросилась к ближайшему пароходу. С Ральфом дело обстояло иначе. Ральф всегда был здоров – она не могла даже представить себе, что он вдруг при смерти и нуждается в ней. Наверное, его мать с сестрой слишком переволновались. Они всегда были подвержены сентиментальным страхам. Тут ей в голову пришло ужасное подозрение: а вдруг телеграмма – лишь уловка, чтобы заманить ее назад? Возможно, ее послали с подачи самого Ральфа! Наверняка Боуэн написал о ней домой, и на Вашингтон-сквер получили какой-то чудовищный отчет о ее похождениях!.. Да, телеграмма – явный отголосок письма Лоры. Мать и дочь придумали ее, чтобы испортить ей удовольствие. Эта мысль, едва придя ей в голову, пустила корни и начала разрастаться. Ван Деген подошел к окну, все еще красный и взволнованный. Она по-прежнему безмолвно смотрела на теле- грамму.

– Что случилось? – спросил он.

Она скомкала в руке листок. Ах, если бы она была одна и могла продумать ответ!

– Что, черт возьми, случилось? – повторил он.

– О, ничего… ничего.

– Ничего? Да вы бледная как смерть.

– Правда? – Она слегка усмехнулась. – Это просто телеграмма из дома.

– От Ральфа?

Она помедлила.

– Нет. От Лоры.

–Она -то , черт возьми, зачем вам пишет?

– Говорит, я нужна Ральфу.

– Сейчас, незамедлительно?..

– Незамедлительно.

Ван Деген досадливо расхохотался.

– Почему он сам вам не написал? Какое Лоре Фэйрфорд до этого дело?

Ундина пожала плечами, словно говоря: «Действительно, какое?»

– Это все, что она сказала?

Ундина вновь помедлила.

– Да, это все. – С этими словами она бросила телеграмму в корзину для бумаг. – Как будто мне и без того непришлось бы возвращаться! – воскликнула она.

С болезненной четкостью увидела она свое будущее: поспешные приготовления, долгое, скучное плавание на наспех выбранном пароходе, прибытие посреди смертельной июльской жары и погружение в невыносимую ежедневную рутину детской и кухни. Представив все это, она содрогнулась.

Ван Деген по-прежнему не сводил с нее глаз: она догадывалась, что он изо всех сил пытается понять, что творится у нее в голове. Наконец он вновь подошел ближе. От него больше не веяло наглостью и угрозой; он стал неуклюже нежным, как будто был до нелепости тронут ее страданиями.

– Ундина, послушайте: почему бы вам не позволить мне все устроить так, чтобы вы могли остаться?

Сердце у нее забилось быстрее, и она подпустила его ближе, встретившись с ним холодным, но лишенным ярости взглядом.

– Что вы имеете в виду под «все устроить»? Оплатить мои счета? Разве вы не понимаете, что именно это я ненавижу? Больше не позволю втянуть себя в такое… – Она накрыла ладонью его руку. – Пришло время мне проявить благоразумие, Питер. Поэтому мы должны попрощаться.

– Хотите сказать, вы вернетесь к Ральфу?

Помолчав, она пробормотала:

– Я никогда к нему не вернусь.

– Значит, вынамерены выйти замуж за Шелля?

– Я уже сказала, мы должны попрощаться. Я должна обеспечить себе будущее.

Он застыл в мучительной нерешительности; его ленивый ум и нетерпеливые чувства боролись с проблемой, решить которую было им не по силам.

– Разве я здесь не затем, чтобы обеспечить ваше будущее? – наконец сказал он.

– Никто не обеспечит мне его тем способом, на который вы намекаете. Я бы предпочла больше никогда вас не видеть…

Он изумленно посмотрел на нее.

– Ну, черт подери… Если вы так считаете! – Он отвернулся и бросился к двери.

Она замерла там, где он ее оставил. Каждый нерв ее был напряжен. Вся эта сцена четко отпечаталась в сознании Ундины: она видела, как за окном меркнет летний свет, слышала шаги горничной, раскладывавшей в комнате за стеной платье для ужина. Потревоженные топотом Ван Дегена чайные розы на письменном столе роняли лепестки на письмо Ральфа и мятую телеграмму, видневшуюся сквозь решетчатые стенки корзины для бумаг.

Еще секунда, и Ван Деген уйдет. Хуже того, пока он медлит на пороге, Шэллумы и Шелль, не дождавшись ее, примчатся из леса и застанут их вместе. Эта и другие перспективы побуждали ее к действию, но она не двигалась, не уступала, изображая гордое, но вызывающее жалость самоотречение.

Ван Деген протянул руку к двери, приоткрыл ее и обернулся:

– Значит, больше вам нечего сказать?

– Нечего.

Он распахнул дверь и вышел. Она увидела, как он остановился в прихожей, чтобы взять шляпу и трость. Его грузная фигура чернела на фоне яркого света. Луч от светильника упал на нее в темной гостиной, и в зеркале напротив ее отражение распустилось подобно цветку. Она в ожидании смотрела на него. Ван Деген нахлобучил шляпу и медленно открыл дверь в холл. Затем резко обернулся, бросился обратно в комнату, загородив своей тушей отражение Ундины, и подбежал к ней.

– Я сделаю все, что скажете, Ундина! Чтобы удержать вас, я пойду на что угодно, богом клянусь!

Она отвела взгляд от зеркала и остановила его на лице Питера, съежившемся и увядшем, как у старика. Его нижняя губа странно подрагивала…

XXI

Весна в Нью-Йорке сменила больше погодных крайностей, чем обычно, и наконец подошла к порогу знойного июня.

Усталому Ральфу Марвеллу, занятому делом, фантастические капризы погоды казались не более чем дополнением к хаосу его жизни. Как странно после четырех лет брака вновь оказаться в старой коричневой комнате на Вашингтон-сквер. Он никак не думал, что именно сюда доставит его пегас; и как человек, возвратившийся в дом, где прошло его детство, он обнаружил, что все там куда меньше, чем ему казалось. Неужели границы царства Дагонетов действительно сузились, или же пробоина в крепости его собственной жизни раскрыла перед ним более широкий обзор?

Между ним теперешним и прежним, конечно, существовали и другие различия, кроме тех, что воплощал собой ребенок в соседней комнате. По правде говоря, Пол стал главным связующим звеном между Ральфом и его прошлым. К сыну он по-прежнему относился в общем и целом как положено по дагонетовской традиции: хотел привить Полу сдержанность и разборчивость, разделявшие традицию и модный нынче дух безграничных уступок. Но себя он судил иначе. Со времен сделки с Моффатом он чувствовал, будто живет по новым правилам. Он не знал наверняка, что они хуже прежних; впрочем, он уже ни в чем не был уверен. Возможно, его растущее равнодушие – всего лишь реакция на продолжительное нервное напряжение: мать и сестра явно так думали, что выражалось в их молчаливом за ним наблюдении и постоянном пребывании поблизости. Их осторожность напоминала тихие шаги у постели больного. Они не позволяли себе критиковать Ундину, не задавали ему неловких вопросов, не проявляли неуместного сочувствия. Они просто приняли Ральфа, смирившись с его условиями, впустили в ту жизнь, которую он им оставил, и в их молчании не было тех легких укоризненных ноток, которые могут ранить сильнее любых слов.

Некоторое время он получал еженедельные письма от Ундины. Какими бы туманными они ни были, как бы ни разочаровывали его, но все же помогали пережить день; но он ждал их скорее как предлог для ответа, нежели ради их содержания. В беседе Ундина за словом в карман не лезла: Ральфа всегда поражал ее богатый словарный запас и умелое использование выражений за пределами современного лексикона. Она явно почерпнула это не из книг, поскольку никогда их не открывала. Скорее, это были странные отголоски красноречия ее деда-проповедника. Однако в своих кратких, бесцветных письмах она повторяла одни и те же унылые утверждения одними и теми же бедными словами. У нее все хорошо, она «наносит визиты» вместе с Бертой Шэллум, ужинала с мистером и миссис Джим Дрисколл, или Мэй Беринджер, или Дикки Боулзом, погода слишком прекрасна или слишком ужасна; вот и все новости. На последней странице она выражала надежду, что Пол здоров, и просила поцеловать его, но не высказывала никаких пожеланий по поводу ухода за ним и не спрашивала, чем он занимается. Оставалось лишь предположить, что, зная, в каких он хороших руках, она считала подобную озабоченность излишней; именно так Ральф и сказал матери.

– Конечно, она не волнуется за мальчика – с чего бы? Она знает, что он счастлив и всем доволен с тобой и Лорой.

На что миссис Марвелл серьезно ответила:

– Когда будешь писать, непременно передай, что я не стану надевать ему тонкое белье, пока дует восточный ветер.

Что касается благополучия мужа, единственным упоминанием о нем со стороны Ундины служило неизменное выражение надежды, что с ним все в порядке: слова были одни и те же, и Ральф знал, где именно на третьей странице их искать. В постскриптуме она иногда просила рассказать ее матери о новом методе укладки волос или покроя юбки; как правило, это был самый красноречивый фрагмент письма. Он не мог сказать, что эти послания доставляли ему удовольствие; однако если их не было, он скучал по ним так, словно они давали ему все, чего он желал. Иногда, держа в руках голубую или лиловую бумагу, он представлял себе, как сжимает руку жены, как его окутывает ее свежий, юный аромат: сентиментальное разочарование исчезало, поглощенное остротой физических ощущений. При другом настроении ему достаточно было прочесть лишь первую и последнюю строчки письма; тогда пустыня бессмысленных фраз в середине исчезала, оставляя лишь видение их соединившихся имен – мистическую нить, завязанную ею самой. Или же он видел ее перед собой склонившейся над письменным столом, нахмуренной и слегка румяной. На ее волосах играли блики света, она чуть выпятила губу, сочиняя письмо, и этот образ был чудовищно реален, как образы из сна на грани пробуждения. Порой, читая ее письмо, он просто чувствовал, что хотя бы в момент написания она была с ним. Но в одном из последних она написала (в качестве извинения за большую кляксу и бессвязное предложение): «Все тут разговаривают со мной одновременно, и я уже не знаю, что пишу». То письмо он бросил в огонь…

Минуло несколько недель, и письма стали приходить все реже; по прошествии двух месяцев они совсем прекратились. У Ральфа вошло в привычку ждать их в те дни, когда разносили заграничную почту, и после нескольких недель без единого письма он начал придумывать предлоги, чтобы пораньше уйти из конторы и поспешить на Вашингтон-сквер, где в почтовом ящике мог обнаружиться большой темный конверт с на удивление невнятно написанным адресом.

На краткий миг отъезд Ундины дал ему почувствовать себя свободным: на том этапе их отношений любая перемена принесла бы облегчение. Но теперь, когда ее не было, он знал, что она никогда по-настоящему не оставит его. Его чувства к ней изменились, но до сих пор управляли им. Он видел в ней слабость, но чувствовал и силу: силу юности и физическое сияние, которые окутывали его несбывшиеся мечты, как ее аромат окутывал ее письма. Обдумывая четыре года брака, он спрашивал себя, приложил ли он все усилия для того, чтобы пробудить ото сна ее не до конца окрепший дух. Возможно, поначалу он ждал от нее слишком многого, а потом стал слишком равнодушен? В конце концов, она еще так юна; возможно, щедрость его любви сама по себе приостановила ее рост, сделала ее пленницей узкого круга фривольных иллюзий. Но за последние месяцы он стал по-настоящему взрослым мужчиной, и когда она вернется, он сумеет поднять ее на вершины своего опыта.

Так он рассуждал день за днем, пока спешил назад на Вашингтон-сквер; но, открыв дверь, окидывал взглядом прихожую и не видел письма на столе, и его иллюзии чахли на корню. Она не писала. И не думала писать. Они с мальчиком уже не были частью ее жизни. Когда она вернется, все будет как прежде, с той лишь пугающей разницей, что она распробовала новые удовольствия и он ничего не сможет дать ей взамен. Затем очередная доставка почты из-за рубежа возвращала ему надежду, и он спешил домой, выдумывая новый повод ждать письма…

Неделю за неделей его бросало от надежды к отчаянию, и наконец, не выдержав напряжения, он послал ей телеграмму. Пришел ответ: «Очень хорошо с любовью напишу», но обещанного письма он так и не получил…

Ральф продолжал работать, даже прошел через стадию бурной энергии. Но смятенная юность внутри него боролась за жизнь. Неужели это конец? Неужели он весь свой век потратит на бесполезную, унылую рутину? Конечно, прозаический ответ заключался в том, что никакая духовная катастрофа не меняла финансового положения. Он должен и дальше работать ради жены и ребенка. В любом случае теперь он будет работать в основном ради Пола, а значит, должен действовать на своих условиях и в соответствии с семейными принципами «честности». Он больше ни за что не станет заниматься сделками, подобными той, что заключил с Моффатом. Даже сейчас он не был уверен в ее сомнительности, но поскольку он инстинктивно обратился за помощью к мистеру Спрэггу, а не к деду, значит, что-то с ней было не так.

Партнеры, не мешкая, получили прибыль от внезапной вспышки его активности, а работы у него меньше не стало. Мало того, что он был самым молодым сотрудником фирмы и самым новым ее приобретением, но он еще и меньше всех приумножил ее доходы. Работал он больше всех, выходные по мере приближения лета брал все реже, и ему все менее охотно их давали. Партнеры наверняка знали, что у него финансовые трудности и он не может себе позволить уйти в отпуск. Его «заставляли вкалывать», и он это понимал и терпел, потому что иначе рисковал лишиться работы. Но долгие часы однообразной рутины сказывались на его активном теле и недисциплинированных нервах. Слишком поздно начал он подвергать себя умерщвлению духа и плоти, свойственному жизни обыкновенного работника; и после долгих тоскливых дней в конторе вечера за игрой в вист у деда не стимулировали его так, как ему требовалось.

Почти все уехали из города, но мисс Рэй иногда приходила на ужин, и Ральф, сидя под портретами членов семьи напротив иссушенной Гарриет, уже поблекшей и ставшей похожей на одну из своих двоюродных прабабок, апатично слушал такие же разговоры, какие могли вести люди с тех портретов за этим же столом в те времена, когда нью-йоркская аристократия была сосредоточена в Бэттери и Боулинг-Грин. Видеться с мистером Дагонетом и слушать его всегда было приятно, но едкие замечания деда утратили остроту и стали невразумительными: к настоящей жизни они имели столь же малое отношение, как юмор комедий времен Реставрации. Что касается миссис Марвелл и мисс Рэй, они казались молодому человеку далекими, словно призраки: для них не существовало почти ничего из того, что он считал важным, а их предрассудки напоминали предупреждения нарушителям границ, давным-давно переставшим ступать на запретную территорию.

Иногда он обедал у себя в клубе и ходил в театр с кем-нибудь из своих ровесников, но после покидал их, смутно злясь на себя за нежелание продолжать веселиться. Время от времени ему хотелось подтвердить свою свободу любым обыденным способом: самый вульгарный из них показался бы самым желанным. Но в конце концов он всегда шел домой один и на цыпочках пробирался наверх, чтобы не разбудить сына…

По субботам, когда весь деловой мир спешил за город играть в теннис или гольф, он оставался в городе и отвозил Пола к Спрэггам. С тех пор как уехала жена, он несколько раз пытался сблизить своих родных с родителями Ундины. Желая пойти ему навстречу, дамы с Вашингтон-сквер предпринимали различные попытки подружиться с миссис Спрэгг. Но в ответ получали немое сопротивление, и Ральф начал подозревать, что упреки Ундины в отношении его семьи прочно укоренились в беспокойном сознании ее матери, посему он оставил попытки склеить то, что было так ловко разбито.

Если его и огорчала неудача, то лишь потому, что он жалел Спрэггов. Вскоре после свадьбы Ундины они покинули свои разноцветные апартаменты в «Стенториане» и с тех пор странствовали по самым разным отелям города. Ундина, быстро поняв, что ошибалась, считая жизнь в отеле модной, попыталась убедить их снять дом, однако они, хоть и не стали упрекать дочь в непостоянстве, ее совету все же не вняли. Миссис Спрэгг как будто пугала мысль «вернуться к домашнему хозяйству», и Ральф подозревал, что переезд из одного отеля в другой вносит в ее жизнь хоть какое-то разнообразие. Что же до мистера Спрэгга, то невозможно было представить человека, менее привязанного к домашней обстановке; смену места жительства он, судя по всему, замечал исключительно по тому, на сколько кварталов дальше или ближе к центру ему приходилось подниматься из подземки или спускаться с надземной станции.

Ни муж, ни жена не жаловались Ральфу на частые переезды и не называли никакой причины, кроме невнятного объяснения, что они «могут найти жилье получше», но Ральф заметил, что роскоши в их жизни становится все меньше, тогда как Ундина требует все больше денег. Несколько месяцев назад они перебрались в «Малибран», высокое, узкое строение, напоминавшее зерновой элеватор, разделенный на ячейки, где линолеум и линкруст на стенах имитировали лепнину и мрамор «Стенториана», а изможденные деловые люди с семьями поглощали водянистую похлебку, которую разносили «цветные» слуги в сером полумраке подвальной столовой.

У миссис Спрэгг не было гостиной, и Пола с отцом приходилось принимать в одной из длинных общественных комнат в толпе дам, занятых перепиской за шаткими письменными столами, и вяло переговаривавшихся гостей отеля и их визитеров.

Спрэгги очень гордились внуком, и Ральф понимал, что они предпочли бы видеть, как Пол весело перебегает от одной компании к другой, вызывая всеобщее восхищение своими блестящими кудряшками и ангельской улыбкой. Однако Пол предпочитал стоять между дедушкиных коленей и играть с масонским кулоном мистера Спрэгга или болтать ногами, сидя на подлокотнике кресла миссис Спрэгг, что казалось бабке и деду признаком слабого здоровья или слишком сурового воспитания, и миссис Спрэгг дотошно расспрашивала его, что он кушал и не думает ли он, что папуля с ним чересчур строг. Еще сильнее Ральфа смущали «сюрпризы» в виде арахисовой конфетки или пирожного с шоколадным кремом, которые Полу предлагалось отыскать у бабушки в кармане и которые Ральфу по пути домой приходилось изымать, чтобы не слишком очевидно нарушать правила питания на Вашингтон-сквер.

Иногда Ральф заставал в кресле напротив миссис Спрэгг веселую, розовощекую миссис Хини, пересказывавшую новости, почерпнутые из очередных газетных вырезок. За время болезни Ундины прошлой зимой Пол привык к миссис Хини и научился ожидать от ее сумочки столь же многого, как от бабушкиных карманов. В результате за полными излишеств субботами в «Малибране», как правило, следовали медленные, умеренные воскресенья на Вашингтон-сквер. Миссис Хини, ничего не знавшая о том, к чему приводили ее обильные дары, взяла за правило регулярно являться по субботам, и пока она болтала с бабушкой, мальчик в поисках сладостей на дне ее сумки с всеобщего одобрения разбрасывал по грязному ковру общей гостиной баночки с кремом для лица и газетные вырезки.

– Честное слово, он все время торопится, прямо как его мамочка! – однажды воскликнула миссис Хини своим роскошным, раскатистым голосом; наклонившись, она подняла отброшенную Полом в сторону длинную газетную вырезку и, пока разглаживала ее, добавила: – Думаю, будь он чуток постарше, это пришлось бы ему больше по вкусу, чем конфеты. Именно это я недавно пыталась найти для вас, миссис Спрэгг. – Держа листок на расстоянии вытянутой руки и модулируя голос пропорционально расстоянию между вырезкой и своими глазами, она начала читать: – «Поскольку темп задают два таких спринтера, как Пит Ван Деген и Дикки Боулз, неудивительно, что этой весной высший свет Нью-Йорка в Париже оживлен больше обычного. Вне всякого сомнения, сезон выдался напряженный, и на первые позиции определенно вышла миссис Ральф Марвелл, которую каждые день и ночь видят в самых роскошных ресторанах и откровенных театрах в компании такого количества преданных обожателей, что прекрасные соперницы по обе стороны океана не могут удержаться от язвительных замечаний. Причем наряды миссис Марвелл почти так же хороши, как и она сама, – разве можно ожидать, что другие женщины потерпят подобную монополию?»

Чтобы избежать давящей атмосферы этих визитов, Ральф пару раз попробовал оставить Пола с бабушкой и дедушкой и зайти за ним вечером; но однажды, вернувшись в «Малибран», он увидел маленькое смущенное существо в кричащей шотландской клетке и зеленой бархатной шапочке с серебряным чертополохом на голове. Поняв, на какие «сюрпризы» способна бабушка, получившая возможность пройтись с Полом по магазинам, Ральф больше не оставлял сына одного и в дальнейшем проводил субботы вместе с ним в душном сумраке «Малибрана». Со Спрэггами почти невозможно было разговаривать. С тестем Ральф мог поговорить о делах в конторе, но в гостиной отеля мистер Спрэгг вечно пребывал в задумчивом молчании, нарушая его лишь изредка замечаниями вроде: «Ну-ну», обращенными к внуку. Что до миссис Спрэгг, Ральф вообще не помнил, чтобы когда-либо разговаривал с ней, кроме того далекого дня, когда впервые явился в «Стенториан», где в отсутствие Ундины его принимала ее изумленная мать. Тогда миссис Спрэгг была так удивлена встречей, что сделалась весьма красноречива; но когда Ральф стал членом семьи, не перестав при этом казаться незнакомцем, это как будто бы навсегда избавило ее от необходимости утруждать себя поиском общих тем.

Она неизменно задавала лишь один вопрос: «Вы что-нибудь слышали об Унди?» Ответить на него было легко, пока от жены приходили редкие письма; но наступила суббота, когда в висках у него застучала кровь, ведь уже четвертую неделю подряд ему приходилось под пристальным взглядом миссис Хини выдавливать из себя:

– Нет, и в этот раз тоже… Может, я потерял письмо…

В этот момент мистер Спрэгг, молча смотревший в потолок, перебил жену и спросил про недвижимость в Бронксе. Ральф заметил, что после этого миссис Спрэгг перестала задавать вопрос, и понял, что тесть, догадавшись о его смущении, постарался избавить Ральфа от неприятных разговоров.

До сих пор Ральфу не приходило в голову задумываться о том, не скрывается ли под щедрой ленивой маской иронии мистера Спрэгга какая-никакая деликатность чувств. Этот инцидент сблизил мужчин. Миссис Спрэгг, конечно, была напрочь лишена деликатности, но в ее простоте не было злобы, и Ральфу нравилось, как смиренно она принимает ухудшение своего положения. Иногда, сидя с этой одинокой, примитивной парой стариков, он задумывался, откуда взялись ненасытные амбиции Ундины: все, что казалось ей важным и значимым, так же далеко отстояло от восприятия жизни ее родителями, как ее нетерпеливая алчность – от их пассивного стоицизма.

Как-то жарким днем в конце июня Ральф вдруг задумался о том, в городе ли еще Клэр Ван Деген. Дней десять назад она ужинала на Вашингтон-сквер, и он помнил, как она сказала, что отправила детей на Лонг-Айленд, но сама собиралась оставаться в городе, пока жара не станет непереносимой. Она ненавидела большой претенциозный дом на Лонг-Айленде, устала ездить весной в Лондон и Париж, где на каждом шагу встречались лица, набившие оскомину зимой, и заявила, что Нью-Йорк ранним летом – единственное место, где можно отдохнуть от ньюйоркцев… Она так забавно представила дело – и вполне в ее было духе идти против привычек своего круга; но ее жизнь подчинялась порыву, и никто не знал, долго ли у нее продержится то или иное настроение.

Ральф сидел в конторе. С улицы горячими волнами накатывали шум и слепящий свет бесконечного дня, и его вдруг посетило видение ее сумеречной гостиной. Весь день оно манило, как мираж источника манит изнуренного жаждой скитальца. Он буквально жаждал ее общества, звука ее голоса, простора и роскошной тишины вокруг нее.

Возможно, этот образ не отпускал его оттого, что в этот день затылок его буравила непрекращающаяся боль, будто спиралью с каждым поворотом вонзавшаяся все глубже, а цифры балансового отчета скакали туда-сюда перед глазами, словно черти. Уже давно он не желал ничего так сильно, как сейчас хотел быть с Клэр, слышать ее голос; как только он выжал из себя дневную норму работы, тут же позвонил в особняк Ван Дегенов и узнал, что она еще в городе.

Приспущенные навесы над окнами ее личной гостиной отбрасывали мерцающую тень на старые шкафчики, трюмо и бледные цветы в расставленных по комнате бронзовых и фарфоровых вазах. Вкусы Клэр были не менее капризны, чем ее настроения, и эта комната не сочеталась со всем остальным домом. Имелась там еще одна гостиная, которую она теперь называла творением Питера, хотя Ральф знал, что и она приложила руку к ее созданию. Это была помпезно украшенная комната, где над золоченой мебелью, почти не использовавшейся, возвышался ее портрет кисти Поппла. Неудивительно, что сегодня она велела провести Ральфа другим путем и, не став подвергать его пребыванию в той броской гостиной, ловко приспособила собственный образ к более строгому фону. Она сидела у окна в простом, легком платье и читала. Когда он вошел, она лишь положила палец между страниц и взглянула на него.

То, как она приняла Ральфа, навело его на мысль, что резкость и неугомонность так же противны ее истинной сути, как позолоченная гостиная. Это тихое создание и есть настоящая Клэр, та самая Клэр, которая когда-то едва не досталась ему и, казалось, хотела, чтобы он знал: она никогда полностью не принадлежала никому другому.

– Почему ты не дала мне знать, что еще не уехала из города? – спросил он, присев на угловой диван возле ее стула.

Ее мрачная улыбка стала шире.

– Надеялась, что ты придешь и сам убедишься.

– С тобой не угадаешь…

Он осматривал комнату, рассеянно наслаждаясь бледными тенями и пятнами насыщенного темного цвета. Старая лакированная ширма за спиной у Клэр напоминала матовый черный пруд, на поверхности которого плавали золотые листья; другой предмет – маленький столик у ее локтя – своим коричневым блеском и грушевидными изгибами походил на антикварную скрипку.

– Мне здесь нравится, – сказал Ральф.

Она не стала спрашивать: «Тогда почему ты никогда не заходишь?» Просто молча отвернулась и задернула штору, прогоняя солнечный свет, который начал косо проникать под навес.

Ее молчание и этот последний заботливый жест напомнили ему о тех летних днях, которые они провели вместе в далекой юности, гуляя по жарким лесам и полям, даже не думая разговаривать, если им нечего было сказать. На мгновение его измученное воображение допустило мысль: каково было бы каждый день возвращаться в эту сладкую тишину, но разум был слишком заполнен докучливыми фактами, чтобы долго предаваться видениям. Мысль ушла, и он лишь чувствовал, какой это отдых для души – быть рядом с ней…

– Я рад, что ты осталась в городе. Позволь посетить тебя еще раз, – сказал он.

– Полагаю, ты не всегда можешь выкроить время, – ответила она и стала слушать его рассказ о скучных буднях, глядя на него серьезным, умным взглядом.

Она не сводила с него глаз, и он почувствовал блаженное облегчение, начав говорить о себе, как не осмеливался ни с кем говорить с момента женитьбы. Он бы ни за что не признал своего разочарования, осознания своей беспомощности; Ундина и обитатели Вашингтон-сквер сочли бы любой намек на неудачи критикой поведения его супруги. Только при Клэр Ван Деген мог он выразить свое нынешнее отчаяние и ненависть к бесконечной работе, и впредь ожидавшей его.

– Пока не попробуешь, не узнаешь, как убивает чуждый духу труд, как он уничтожает возможность заниматься тем, для чего человек предназначен, даже если у него есть время и на то и на другое. Но я должен заботиться о Поле и не смею бросить работу… наоборот, смертельно боюсь, что она бросит меня…

Постепенно он перешел к подробному перечислению всех своих мелких треволнений. Причиной последнего из них были Липскомы, которые, прожив два месяца в доме на Вест-Энд-авеню, снялись с места, не заплатив.

Клэр презрительно рассмеялась.

– Да… Слышала, он прогорел и потерял работу на бирже, а жена в ответ подала на развод.

Кузина, как и весь клан, считала развод вульгарным и ненужным способом выставлять личные проблемы на всеобщее обозрение. Ральф вспомнил семейный пир на Вашингтон-сквер в честь его помолвки, случайное замечание деда по поводу миссис Липском и ответ Ундины на высокой ноте: «Думаю, Мэйбл с ним скоро разведется. Он ее разочаровал».

Ральф до сих пор помнил, с каким ужасом мать шепотом упрекнула его за смех. А ведь он рассмеялся – речь Ундины показалась ему дерзкой и естественной! Теперь он чувствовал, с какой иронией вернулись к нему ее слова. Господу известно, он разочаровал ее; разве могли ее собственные чувства или наследственные предрассудки помешать ей поступить так же, как Мэйбл Липском? Интересно, не думала ли о том же его кузина…

Они взялись обсуждать другие вещи: книги, картины, пьесы; и постепенно закрытые двери отворились, впустив свет в пыльные, запертые комнаты. Клэр не отличалась глубоким, острым интеллектом; в прошлом ее поспешная горячность и непостоянство пристрастий не раз вызывали у Ральфа улыбку. Но у них была общая библиотека аллюзий, и она обладала великим даром схватывать на лету. Его мысли так часто разбивались о глухую стену непонимания, что ее сочувствие показалось очень проницательным.

Она начала с вопроса о его творчестве, но эта тема претила ему, и он перевел разговор на новую книгу, которой заинтересовался. Она знала достаточно, чтобы то тут, то там вставлять верное замечание, и от этого они перешли к родственным темам. В тепле ее внимания впавшие в спячку идеи пробудились, и он с удовольствием наблюдал, как она наклонилась вперед, сложив на коленях тонкие смуглые руки, и на лице ее отражались все его чувства.

В какой-то момент два потока эмоций слились в один, и Ральф в смятении почувствовал себя молодым. Она была так добра, и ему хотелось сидеть здесь бесконечно, и неважно, что она говорила и как он отвечал, лишь бы она разрешила ему смотреть на нее и держать ее за тонкую смуглую руку. И тут штопор, что ввинчивался ему в голову, ударил еще сильнее, и Клэр будто скрылась от него, укутанная туманом боли. Минуту спустя туман рассеялся, но странно отдалил их друг от друга, отдалил его от прохладной комнаты, полной запахов и теней, и всех предметов, которые мгновение назад он ощущал так четко. Он будто заглядывал в комнату через залитое дождем окно, которое преградило бы ему путь, протяни он к ней руку…

Это впечатление тоже прошло, осталась только страшная усталость. Как мало все это значило. Он вспомнил незаконченную работу на столе, и на секунду ему почудилось, будто она здесь, перед ним…

Клэр воскликнула:

– Как, ты уже уходишь? – и только теперь он заметил, что поднялся с дивана и стоит перед ней…

Ему показалось, в ее карих глазах застыла мольба, но он едва различал Клэр, словно в сумерках, и не мог знать наверняка, чего она хочет, а в следующее мгновение обнаружил, что пожимает ей руку и слышит от нее какие-то добрые, но холодные слова о том, как приятно было с ним увидеться…

Дома на лестнице притаился в засаде малыш Пол, цветущий и пышущий энергией после ужина, ожидавший вечерней игры с отцом. Обычно Ральф наклонялся, позволяя мальчику взобраться по вытянутым рукам на плечо, но сегодня, когда он так сделал, объятия Пола сдавили его тисками, а радостный возглас ребенка ударил по ушам, будто взрывной визг парового свистка. Странное расстояние между ним и всем остальным миром снова исчезло: все вокруг бурлило, ярко сияло, сжимало его. Он попытался отвернуться от горячих поцелуев сына и тут заметил на столике среди шляп и тростей лиловый конверт.

Он тотчас передал Пола няне, выдавил из себя, что устал, и помчался в кабинет. Боль в голове стихла, но руки дрожали, пока он вскрывал конверт. Внутри обнаружилось второе письмо с французской маркой, адресованное ему. Напоминало деловое послание и, очевидно, было отправлено в отель Ундины в Париже, а затем переадресовано ею ему. «Очередной счет!» – угрюмо подумал он, отбросив его, и начал искать в большом конверте ее письмо. Письма не нашлось; переборов первый острый приступ разочарования, он подобрал приложение и вскрыл его.

На бумаге стояла печать «Конфиденциально» и парижский адрес частной сыскной конторы, занимавшейся в условиях заверенной строгой конфиденциальности расследованиями «деликатных» ситуаций, поиском сомнительной родни и предоставлением надежных доказательств адюльтера на самых разумных условиях.

Долгое время Ральф просто сидел и смотрел на документ; затем расхохотался, швырнул его в корзину для мусора и со стоном уронил голову на край письменного стола.

XXII

Проснувшись, Ральф первым делом вспомнил, что плакал.

С чего вдруг ему взбрела в голову такая глупость? Он очень надеялся, что никто этого не видел. Наверное, разволновался по поводу незаконченной работы в конторе. Кстати, где она? Ну как же – конечно же, там, где он оставил ее вчера! Какой нелепый повод для волнения – но он никак не мог от него отделаться…

Он сказал себе, что должен немедленно встать и отправиться в контору. Немедленно, как только сможет открыть глаза. На них будто лежал неподъемный груз; он попробовал поднять одно веко, потом другое – тщетно. От усилия его пробила дрожь, и снова захотелось плакать. Чепуха! Он должен встать с постели.

Ральф вытянул руки, пытаясь ухватиться за какую-нибудь опору, но все ускользало от него, будто он пытался поймать яркие короткие волны. И вдруг пальцы сжались вокруг чего-то твердого и теплого – руки… Руки, пожавшей его руку в ответ! Невыразимое облегчение! Он лежал неподвижно, а рука держала его, и мысленно он уже встал и принялся одеваться. Границы между мыслью и действием были так размыты, что он действительно почувствовал, будто странным образом передвигается по комнате, точно бесплотный дух. Так бывает во сне. Потом он почувствовал укрывшее его одеяло и подушку под головой.

– Ядолжен встать, – сказал он и потянул за руку.

Рука вновь надавила на него, погружая в глубокое, темное озеро сна. Он долго лежал в безмолвной черноте далеко от света и звука; постепенно он всплыл на поверхность, словно труп, но никогда еще не чувствовал себя настолько живым. Тело разрывали острые вспышки боли, руки с острыми ногтями впивались в него, подобно зубам. Вокруг него обматывали ремни, его связывали, привязывали к нему грузы, пытались пустить его ко дну, но он по-прежнему всплывал, всплывал, танцевал на огненных волнах боли, и с колючих небес на него изливался режущий, как бритва, свет.

Чудесные минуты отдыха и печального плавания по мелодичным морям чередовались с мучениями. Он стал листочком на ветру, гонимым течением перышком, соломинкой в волнах прибоя, брызгами, поднимавшимися к солнцу, когда волна обрушивалась в голубой залив…

Он проснулся на каменистом пляже, все так же связанный по рукам и ногам врезавшимися в кожу ремнями, но неистовое небо было скрыто – скрыто его собственными отяжелевшими веками. Он испытал экстаз отступающей боли и набрался смелости открыть глаза и осмотреться…

Пляжем оказалась его постель; на знакомые предметы падал тусклый свет, а в тенистом пространстве между кроватью и окном кто-то ходил. Он хотел пить, и кто-то дал ему воды. Подушка горела, и кто-то перевернул ее прохладной стороной вверх. Теперь разум его достаточно прояснился, давая понять, что он болен. Он хотел поговорить об этом, но язык висел во рту, как язык колокола. Придется ждать, когда позвонят…

К нему возвращались жизнь и чувство времени, а мысли вяло шевелились, полные невнятных страхов. Он медленно расчистил себе путь сквозь них, приспособился к странному состоянию и выяснил, что находится в своей комнате в доме деда, люди в белых чепцах, что сменяли друг друга у его постели, – это его мать и сестра, и через несколько дней – если он будет пить говяжий бульон и не станет волноваться – Пол вернется с Лонг-Айленда, куда его от жары увезла Клэр Ван Деген.

Никто не упоминал при нем Ундину, и сам он о ней не заговаривал. Но однажды, когда он лежал в постели в летних сумерках, ему привиделось, как давным-давно – наверное, в начале болезни – он в отчаянии звал ее, и кто-то сказал: «Она в пути: прибудет на следующей неделе».

Неужели следующая неделя еще не наступила? Наверное, болезнь совсем лишила его чувства времени, и он лежал тихо, словно в засаде, наблюдая, как перед глазами у него возникали и соединялись один за другим разрозненные воспоминания. Если смотреть достаточно долго, он, несомненно, узнает нужный фрагмент мозаики, который встанет на место того дня, когда он спрашивал об Ундине. И наконец в сумерках появилось лицо: веснушчатое лицо под накрахмаленным чепцом, благожелательно склонившееся над ним. Он давно не видел этого лица, но вдруг оно явилось ему и заняло свое место в общей картине…

У постели сидела Лора Фэйрфорд с книгой на коленях. Услышав его голос, она подняла голову.

– Как звали ту, первую, сестру?

– Первую?..

– Которая ушла.

– О, ты имеешь в виду мисс Хикс?..

– Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла?

– Должно быть, недели три. У нее был другой пациент.

Он тщательно обдумал услышанное, затем вновь заговорил:

– Позови Ундину.

Лора не ответила, и он раздраженно повторил:

– Почему ты ее не зовешь? Я хочу с ней поговорить.

Миссис Фэйрфорд отложила книгу и подошла ближе.

– Ее сейчас здесь нет.

Это он тоже с трудом обдумал.

– Она вышла, ее нет дома?..

– Я имела в виду, она еще не приехала.

Услышав это, Ральф вдруг ощутил силу и твердость духа и тела. Все внутри прояснилось, словно полуденный свет.

«Но ты говорила, что посылала за ней до ухода мисс Хикс и она будет здесь на следующей неделе. А мисс Хикс, как ты говоришь, ушла три недели назад».

Вот что он уяснил для себя и намеревался сказать сестре, но в горле будто что-то захлопнулось, и он молча закрыл глаза.

Он молчал, даже когда к нему заглянул мистер Спрэгг. Они обсудили его болезнь, жаркую погоду, слухи о том, что Хармону Б. Дрисколлу угрожает новый судебный процесс; затем мистер Спрэгг поднялся со стула и сказал:

– Полагаю, вы зайдете в контору, прежде чем покинуть город.

– О да, как только встану на ноги, – ответил Ральф.

Они поняли друг друга.

Клэр уговаривала его приехать на Лонг-Айленд и продолжить лечение там, но он предпочитал оставаться на Вашингтон-сквер, пока не наберется сил для поездки в Адирондак, куда Лора уже увезла Пола. Он не хотел никого видеть, кроме деда и матери, пока не доберется до офиса мистера Спрэгга. Наконец в один душный день в середине августа, когда небо заволокла желтая дымка зноя, он вошел в высокое здание, где располагалась контора. На мозаичном полу лежала пыль, а в воздухе висел затхлый запах гнилых фруктов, соли и пара, исходившего от асфальта. В лифте кто-то хлопнул Ральфа по спине, и, обернувшись, он увидел подле себя гладкое, красное лицо Элмера Моффата под новой соломенной шляпой.

Моффат громко выразил радость от встречи.

– Я не видел вас уже несколько месяцев. Вы все там же? Я тоже, – добавил он, получив утвердительный ответ. – Надеюсь, еще как-нибудь свидимся. Не забывайте, теперьмоя очередь: буду рад помочь, чем смогу. До встречи.

Слабым костям Ральфа стало больно от его рукопожатия.

– Как поживает миссис Марвелл? – крикнул Моффат, обернувшись на лестничной клетке.

– Очень хорошо, благодарю, – ответил Ральф.

Мистер Спрэгг сидел один в сумрачном внутреннем кабинете. Над головой у него висела засиженная мухами гравюра с изображением Дэниела Уэбстера, а под ногами стояла забитая мусором корзина для бумаг. Он казался бледным до желтизны и таким же иссушенным, как сам день.

Ральф присел напротив. На мгновение у него пересохло в горле, как в тот раз, когда он пытался расспросить сестру.

– Где Ундина? – наконец выдавил он.

Мистер Спрэгг бросил взгляд на календарь, висевший на шляпном крючке у двери. Затем выпустил из рук масонский символ, достал часы и задумчиво сверился с ними.

– Если поезд не задерживается, то сейчас она, наверное, где-то между Чикаго и Омахой.

Ральф уставился на него. Может, ему жара в голову ударила?

– Не понимаю.

– «Двадцатый век», как правило, считается самым удобным маршрутом в Дакоту, – пояснил мистер Спрэгг. Правда, он произнес это слово как «машрут».

– Хотите сказать, Ундина в Соединенных Штатах?

Мистер Спрэгг выпятил нижнюю губу в поисках призрачной зубочистки.

– Дайте-ка подумать… Дакота ведь уже пару лет как в составе Штатов?

– О господи! – воскликнул Ральф и, с силой оттолкнув стул, принялся мерить шагами тесное помещение.

Когда он обернулся, мистер Спрэгг встал и подошел ближе. Он перестал искать зубочистку, и его поджатые губы, превратившись в тонкую линию, почти скрылись в бороде. Он стоял перед Ральфом, рассеянно позвякивая мелочью в карманах брюк.

Ральф ощутил те же ясность и твердость, что снизошли на него, когда он услышал ответ сестры.

– Хотите сказать, она ушла? Бросила меня? Ради другого мужчины?

Мистер Спрэгг замер с величественным, несмотря на сгорбленную спину, видом.

– Моя дочь не из таких. Насколько я понял, Ундина считает, что обе стороны по-своему виноваты. По ее мнению, брак заключили слишком поспешно. Кажется, в таких случаях обычный предлог – уход супруга.

Ральф смотрел по сторонам, почти не слушая. Он не обижался на тон тестя, смутно догадываясь, что мистер Спрэгг страдает не меньше, чем он. Но он ничего не понимал, кроме чудовищного факта, перед которым его вдруг поставили. От него ушла жена, причем сделала это, когда он лежал в беспамятстве: она использовала его болезнь, чтобы не ставить его в известность относительно своих планов. Он вдруг понял всю нелепость ситуации и расхохотался.

– Хотите сказать, Ундина подала на развод?

– Думаю, таков ее план, – признал мистер Спрэгг.

– Потому чтоя ушел отнее ? – продолжал Ральф, не в силах перестать смеяться.

Тесть замялся, затем ответил:

– Вы всегда делали для моей дочери все, что могли. Другого предлога она придумать не могла. Решила, вашу семью это устроит больше всего.

– Как мило с ее стороны подумать об этом!

В ответ мистер Спрэгг только вздохнул.

– Неужели она думает, я не стану это оспаривать? – с неожиданной горячностью вскричал Ральф.

Тесть задумчиво посмотрел на него.

– Думаю, вы понимаете, что если Ундина что-то задумала, переубедить ее нелегко.

– Возможно. Но если она действительно хочет подать на развод, я могу слегка затруднить ей задачу.

– Конечно, – согласился мистер Спрэгг.

Вернувшись к своему вращающемуся креслу, он сел и принялся барабанить по столу пальцами в табачных пятнах.

– Богом клянусь, я так и сделаю! – прогремел Ральф.

Гнев был единственным оставшимся у него чувством. Его обманули, обвели вокруг пальца, выставили на посмешище, но счеты еще не сведены. Обернувшись, он подошел к столу мистера Спрэгга.

– Она, наверное, уехала с Ван Дегеном?

– Моя дочь уехала одна, сэр. Я провожал ее на вокзале. Насколько я понял, она едет к подруге.

С каждой минутой Ральф чувствовал, как его напор разбивается о нерушимую стену фатализма его тестя.

– Неужели она думает, что Ван Деген на ней женится?

– Ундина не обсуждала со мной планы на будущее. – Мгновение спустя мистер Спрэгг прибавил: – А если бы и хотела, я не стал бы обсуждать их с ней.

Ральф с любопытством посмотрел на него, догадываясь, что тесть таким образом намекает, что не одобряет выбор дочери.

– Я буду бороться… я буду бороться! – вновь воскликнул молодой человек. – Можете передать ей, я буду бороться до конца!

Мистер Спрэгг прижал кончик пера к пыльной чернильнице.

– Думаю, вам придется нанять адвоката. Так она об этом узнает.

– Узнает, уж можете не сомневаться!

Ральф вновь расхохотался. Потом, вдруг услышав собственный смех, он замер. Над чем он смеется? О чем говорит? Нужно действовать – прикусить язык и действовать. Бессмысленно выкрикивать пустые угрозы в лицо этому сломленному старику.

Ральфа охватила яростная жажда действия. Свет озарил его разум, мышцы налились силой. Подхватив шляпу, он направился к двери.

Когда он открыл ее, мистер Спрэгг снова встал и медленной, шаркающей походкой подошел ближе. Он положил руку на плечо Ральфу.

– Я бы отдал что угодно – за исключением самой моей девочки, – чтобы с вами этого не произошло, Ральф Марвелл.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Ральф.

Еще мгновение они смотрели друг на друга; затем мистер Спрэгг добавил:

– Но этопроизошло . Не забывайте. Уже ничего не изменить. Я не раз убеждался, что об этом стоит помнить.

XXIII

В Адирондаке Ральф Марвелл день за днем сидел на балконе маленького домика у озера, разглядывая отражение пышных белых облаков в воде и темную линию деревьев по краям. Иногда он садился в каноэ и плыл по узкой цепочке прудов к какой-нибудь одинокой лесной поляне, а там ложился на подстилку из сосновых иголок и наблюдал, как над головой у него сгущаются и рассеиваются огромные тучи.

Эти переменчивые формы, которые то выстраивались, то разбивались под влиянием не поддающихся расчету потоков ветра, способных разогнать их, словно горсть пыли, как будто символизировали всю его прежнюю жизнь. Сестра говорила, он хорошо выглядит – лучше, чем когда-либо за последние несколько лет; порой его апатия, его железная неуязвимость перед мелкими уколами и треволнениями повседневной жизни могли сойти за безмятежность восстановленного здоровья.

Он ни с кем не мог поговорить об Ундине. Семья погребла эту тему под саваном тишины, откинуть который не решалась даже Лора Фэйрфорд. Что до матери, Ральф сразу заметил, что ее пугает сама мысль о том, чтобы обсуждать ситуацию. Моральные устои Вашингтон-сквер не предполагали подобной катастрофы. Это был «скандал», а не в традициях Дагонетов признавать существование скандалов. Ральф смутно помнил услышанную в детстве историю о подруге миссис Марвелл, которая совершила ошибку, бросив мужа ради более приятного ей спутника. Много лет спустя она вернулась в Нью-Йорк одна, без друзей, больная, и обратилась за помощью к миссис Марвелл. Та не отказала ей в сострадании, но, навещая подругу, носила только черное и две вуали, да к тому же никогда не рассказывала мужу о проявлениях своего милосердия.

Ральф подозревал, что мать и сестра молчали еще и потому, что не до конца понимали, что именно произошло. В их вокабуляре слово «развод» было покрыто настолько темным маревом кривотолков, что ни одна леди не подняла бы руки, дабы развеять его. Они еще не научились различать виды разводов, считая их все одинаково постыдными инцидентами, в которых всегда виновата женщина, но мужчина, будучи невинной жертвой, все равно неизбежно оказывался запятнан. Время, требуемое на «процесс», считалось периодом покаяния, в течение которого родным фигурантов надлежало вести себя так, словно они мертвы; при этом любой прозрачный намек на причину подобного поведения считался верхом неприличия.

Представление мистера Дагонета о деле почти так же сильно расходилось с реальностью. Он лишь сказал, что внук должен «задать жару» виновному; невозможно было заставить его понять, что современная драма о разводе может обойтись и без ловеласа.

– Еще скажи, что в саду не было никого, кроме Адама, когда Ева сорвала яблоко. Говоришь, жена недовольна? Женщина не знает, что она недовольна, пока ей об этом не скажет мужчина. Бог ты мой! Видал я на своем веку расколы, но не думал, что брак можно разбить, как деловое партнерство. Развод без любовника? Да это же… Это так же противоестественно, как опьянеть от лимонада.

После первого взрыва мистер Дагонет замолчал, и Ральф пришел к выводу, что больше всего деда раздражает отсутствие в «скандале» чего-либо джентльменского. Он походил на какой-то непристойный кавардак из мира бизнеса, о чем мистер Дагонет не мог даже приблизительно иметь мнение, поскольку подобного с мужчинами его типа не случалось. То, что это произошло с его единственным внуком, стало, наверное, самым горьким испытанием всей его приятной, размеренной жизни; мысль о том, что он вел себя совсем не так, как надеялся мистер Дагонет, добавила несчастью Ральфа привкус иронии.

Поначалу окружавшее молчание давило на него. Он страстно желал кричать о своем унижении, о своем сопротивлении, о своем отчаянии. Затем он почувствовал ободряющее воздействие тишины и вскоре понял, что говорить тут не о чем. Его преследовали разные мысли: бесконечно всплывали из черных источников его скрытого несчастья, подкрадывались во мраке ночи, затмевали свет дня; но когда он пытался облечь их в слова и применить к внешним фактам дела, они как будто не имели к этому никакого отношения. Радость белого солнечного света вновь покинула его небеса; но он никак не мог связать это с такими практическими вопросами, как необходимость решить, одевать ли Пола в бриджи или штаны и стоит ли на зиму вернуться на Вашингтон-сквер или же лучше снять для себя и сына небольшой домик.

В результате он остался под крышей деда, а в ноябре снова вернулся в контору в относительно здоровом состоянии. Его израненная душа постепенно обрастала коркой равнодушия. Возвращение в старую коричневую комнату на Вашингтон-сквер далось ему нелегко. Стены и столы были уставлены фотографиями Ундины: изображения всех форм и размеров выражали все возможные чувства согласно фотографической традиции. Ральф собрал их все при переезде с Вест-Энд-авеню после отъезда Ундины в Европу, и они возвышались над остальными его пожитками, как царил в его сознании ее образ в ту ночь, когда он сидел в этой самой комнате и мечтал, как воспарит с нею ввысь…

Продолжать жить в окружении ее фотографий было невозможно, и однажды вечером, поднявшись к себе после ужина, он начал снимать их со стен, собирать с книжных полок, с камина, со столов. Затем поискал, куда бы их спрятать. Ящики под книжными полками были забиты старым барахлом; даже опустоши он их, фотографии в массивных рамках, скорее всего, не уместились бы туда. Он заглянул на верхнюю полку комода, но там няня хранила старые игрушки Пола, ведерки для песочницы, совочки и ящик для крокета. Каждый угол заполонили бессмысленные жизненные преграды, и ему трудно было даже подумать о том, чтобы расчистить пространство в этом хаосе.

Одну за другой он начал возвращать фотографии на место и не успел еще поставить последнюю, как услышал снаружи голос сестры. Ральф поспешно водрузил портрет на привычное место на письменном столе, и тут миссис Фэйрфорд, ужинавшая на Вашингтон-сквер и заглянувшая пожелать ему спокойной ночи, быстро заключила его в объятия и вернулась к карете.

На следующий день, придя домой из конторы, он не сразу заметил перемены в комнате, но когда рухнул в кресло и закурил трубку, обнаружил, что с каминной полки на него больше не смотрит фотография портрета его жены, написанного Попплом. Он повернулся к письменному столу, но образ жены исчез и оттуда; обведя взглядом стены, он понял, что все фотографии исчезли. Не осталось ни одного изображения Ундины; они были устранены так искусно, а оставшиеся предметы так хитро переставлены, что перемены не привлекали внимания.

Ральф ощутил гнев, боль, стыд. Ему казалось, что Лора, чью руку он сразу же узнал, испытала жестокое удовольствие от своей работы, и на мгновение ее возненавидел. Затем почувствовал облегчение. Хорошо, что можно смотреть по сторонам, не встречаясь взглядом с Ундиной. Он понимал: то, что было проделано с его комнатой, он должен теперь проделать с памятью и воображением, должен перестроить разум так, чтобы, о чем бы он ни думал, ее больше не было в его мыслях. Но этого Лора не могла для него сделать. Добиться этого он мог лишь постоянным напряжением силы воли.

Когда он погрузился в тишину, у него отпало всякое желание сражаться с женой в суде. Теперь он и подумать не мог о том, чтобы выставить на всеобщее обозрение все, что произошло между ним и Ундиной. Сам того не заметив, он склонился к точке зрения окружающих, и мысль восстановить разрушенное счастье через суд представилась ему не только унизительной, но и гротескной. Тем не менее он ощутил – из духа противоречия, царившего в его расколотом разуме, – некую обиду на мать и сестру, которые с такой готовностью одобрили его поведение. Порой их безмолвное убеждение в том, что его жена изгнана и забыта, раздражало его, как тихая поступь сочувствующих у постели инвалида, не желавшего признавать своих страданий.

Раздражение усилилось, когда он обнаружил, что миссис Марвелл и Лора обращаются с Полом так, словно он сирота. Однажды, незаметно войдя в детскую, Ральф услышал, как мальчик спрашивает, когда вернется мама; сидевшая с ним миссис Фэйрфорд ответила:

– Она не вернется, милый, и ты не должен говорить о ней с папой.

Позднее, убедившись, что мальчик не слышит, Ральф упрекнул сестру за такой ответ.

– Я не хочу, чтобы ты говорила о его матери так, словно она мертва. Не запрещай Полу вспоминать о ней.

Лора, обычно такая податливая, вдруг воспротивилась.

– Зачем поощрять разговоры о ней, если он никогда с ней не видится? Чем быстрее он ее забудет, тем лучше.

Ральф задумался.

– В дальнейшем, если она попросит о встрече с ребенком… я не стану ей отказывать.

Миссис Фэйрфорд поджала губы и проглотила ответ: «Она не попросит!»

Тем не менее Ральф его услышал, но проигнорировал. Ничто не создавало у него такого острого чувства отдаления от прежней жизни, как убеждение, что сестра, скорее всего, права. На самом деле он не верил, что Ундина когда-нибудь захочет увидеться с сыном. Но если все же захочет, он принял решение не отказывать.

Шло время, миновали рождественские праздники, и зима продолжала устало отмерять дни. К концу января Ральф получил заказное письмо, адресованное ему в контору; в углу конверта стояло название адвокатской фирмы в Су-Фоллс. Он сразу понял: это официальное уведомление о том, что жена подала на развод; расписываясь в почтовой книге, он мрачно улыбнулся при мысли, что одним росчерком пера дает ей свободу. Вскрыв письмо, он нашел в нем именно то, чего ожидал, и запер его в ящике письменного стола, никому не сказав ни слова.

Он полагал, что, спрятав документ, тем самым скроет все дело; но всего две недели спустя в метро по пути в город он зацепился взглядом за собственное имя на первой полосе газеты, усеянной заголовками, которую сжимал грязными кулаками небритый сосед по вагону. Наклонившись, Ральф прочитал: «Светская красавица подает на развод», и ниже: «Утверждает, что муж слишком поглощен делами и она несчастлива дома». К лицу прилила кровь. В последующие несколько недель, куда бы он ни шел, чувствовал, как краснеет. Впервые за всю его жизнь грубые пальцы общественного любопытства коснулись тайников его души, и ничто из пережитого не было настолько унизительным, как этот тривиальный комментарий по поводу его трагедии. История разошлась в прессе, и он натыкался на нее всякий раз, как ему случалось взять в руки газету. Подробности менялись, но смысл всегда с какой-то липкой иронией сводился к его финансовым бедам, ставшим причиной одиночества супруги. Подхваченная газетчиками цитата вызвала поток полных воодушевления писем от женщин в таком же положении, обросла комментариями в юмористических статьях, а в церкви ее ставили в пример, порицая растущее помешательство на богатстве; наконец, в кабинете дантиста Ральф наткнулся на нее в «Фэмили Уикли» в разделе «Сердечные проблемы», за решение которых подписчикам в качестве приза обещали граммофон, корсет с застежками спереди и косметичку.

XXIV

– Если бы ты сразу додумалась прийти ко мне, Ундина Спрэгг! Нет такого совета, который я бы не могла тебе дать! Ни одного!

Эта речь, в которой сочувствие к положению подруги, подернутое легкой дымкой презрения, сочеталось с искренней гордостью за саму себя, наверное, являло собой единственную пока что доступную миссис Джеймс Дж. Ролливер форму «такта». Ундина весьма бесстрастно отметила, что манеры Индианы Фраск с девичества все же улучшились; однако потребовалось немало самоконтроля, чтобы ответить на адресованные ей слова улыбкой, хотя они, будто пощечина, оставили багровый след на ее бледном лице, храбро обращенном к подруге. Она была вынуждена позволить Индиане Фраск жалеть ее, и это, как ничто другое, выдавало глубину ее нынешних неудач. Свое унижение она переживала в кричащих золотых апартаментах отеля «Нуво-Люкс», где Ролливеры поселились в Париже. Просторная гостиная, украшенная только двумя высокими позолоченными корзинами с орхидеями, овивавшими проволоку, напомнила Ундине «апартаменты Людовика», где разыгрывались первые сцены ее истории; ее прошлое отражалось в триумфе Индианы Ролливер, подчеркивая сходство и различие между ними.

– Нет такого совета, который я бы не могла тебе дать! Ни одного! – с укором повторила миссис Ролливер, и вся надменность и разборчивость Ундины сгорела в грубом пламени явных достижений собеседницы.

Лично для себя Ундина с удовольствием отметила – хотя радости в этом было мало, – что Индиана называет мужа «мистер Ролливер», «Р» произносит на провинциальный манер, одно плечо у нее все так же выше другого, а роскошное платье совершенно не подходит ни времени суток, ни месту, ни поводу. Она по-прежнему делала и олицетворяла все, что Ундина упорно пыталась изжить; но раздумывать над препятствиями к успеху означало лишь сильнее восхищаться тем, что успеха подруга все же добилась.

Прошло немногим больше года с тех пор, как Ундина Марвелл слушала в гостиной другого отеля великолепный оркестровый шепот Парижа, поднимавшийся сквозь открытые окна, словно восходящее движение ее собственных надежд. Великолепный шепот не затихал, оглушительный и неумолимый, как сила стихии; и разлад в ее судьбе нарушал его не больше, чем колеса проезжавших под окнами автомобилей беспокоил камешек, который они перемалывали в мелкую пыль.

– Одно я могла бы сказать тебе сразу, – энергично продолжала миссис Ролливер. – А именно: первым делом разводись. Развод – вещь полезная, мало ли, когда пригодится. Надо было заняться этим до того, как тыначала крутить с Питером Ван Дегеном.

Ундина слушала, не в силах сопротивляться производимому впечатлению.

– Аты сама занялась? – спросила она, но в ответ миссис Ролливер вдруг приняла очень таинственный вид.

Накрутив жемчуга – нитку за ниткой – на крупные, усеянные кольцами руки, она откинулась назад и скромно прикрыла глаза.

– Ну, ведь я здесь, – ответила она, всем своим видом как бы говоря:Circumspice ![15]

Приняв вызов, Ундина не сводила глаз с жемчуга. Несомненно, подлинного. Равно как и брак Индианы, если избегать посещения некоторых штатов.

– Разве не понимаешь, – продолжала миссис Ролливер, – что, оставив его именно тогда, а потом сбежав на полгода в Дакоту, ты… ты дала ему слишком много времени на раздумья, да еще в неподходящее время?

– Ах, понимаю! Но что я могла поделать? Я не аморальная женщина.

– Конечно, нет, дорогая. Ты просто не подумала. Вот что я имела в виду, когда сказала, что развод надо было подготовить заранее.

Вспышка самоуважения побудила Ундину возразить.

– Это не имеет значения. Жена Питера ни за что бы его не отпустила.

– Она настолько от него без ума?

– Нет, она настолько его ненавидит. И меня тоже, потому что влюблена в моего мужа.

Индиана подскочила и хлопнула руками так, что зазвенели кольца.

– Влюблена в твоего мужа? Тогда в чем дело? Почему же вы вчетвером не договорились?

– Ты не понимаешь. – Какое облегчение наконец иметь возможность снова сказать Индиане эти слова! – Клэр Ван Деген считает развод неправильным. Вернее, чудовищно вульгарным.

–Вульгарным ? – вспыхнула Индиана. – С ума сойти! Женщина, влюбленная в чужого мужа? Что же тогда, по ее мнению, не вульгарно? Наверное, завести любовника – как женщины в этих мерзких французских пьесах? Я сказала мистеру Ролливеру, что больше не пойду с ним в театр в Париже – это слишком низко. Да и высший свет ничем не лучше: сплошное моральное разложение. Какое счастье, что я выросла там, где сохранились хоть какие-то представления о приличии! – Она с сочувствием взглянула на Ундину. – Это Нью-Йорк тебя деморализовал – и я тебя не виню. В Апексе ты вела бы себя иначе. Ты бы ни за что,ни за что не дала волю чувствам, не получив развода.

Щеки Ундины покрылись румянцем.

– Он казался таким несчастным… – пробормотала она.

– О,знаю , – холодным тоном опытной женщины сказала Индиана и бросила на Ундину нетерпеливый взгляд. – О чем вы договаривались, когда в августе прошлого года ты уехала из Европы в Дакоту?

– Питер собирался осенью в Рино – чтобы это не выглядело так, будто мы вместе. Я должна была приехать в Чикаго и повидаться с ним по пути туда.

– И он не приехал?

– Нет.

– И перестал писать?

– О, он никогда не пишет.

Умудренная опытом Индиана глубоко вздохнула.

– Существует одно четкое правило: никогда не спускай глаз с мужчины, который не пишет.

– Знаю. Поэтому я и оставалась с ним – те несколько недель прошлым летом…

Индиана задумалась, остановив на смущенном лице подруги взгляд красивых пустых глаз.

– А другого никого нет?..

– Другого?..

– Ну, теперь, когда ты получила развод, этим никто другой не сможет воспользоваться?

Вынести это было еще труднее, чем все предыдущие замечания: не будь у Ундины ясной цели, она бы и не стала терпеть.

– Мистер Ван Деген обязан… – начала она с оскорбленным видом.

– Да, да, знаю. Но это лишь слова. Еслиесть кто-то еще…

– За кого ты меня принимаешь, Индиана?!

Та, судя по всему, не обиделась на это восклицание и вновь погрузилась в раздумья.

– Что ж, я скажу ему: онобязан увидеться с тобой, – наконец заявила она.

Ундина на мгновение отвела глаза: именно этих слов она дожидалась с тех пор, как несколько дней назад прочитала в утреннем журнале, что мистера Питера Ван Дегена и мистера и миссис Джеймс Дж. Ролливер видели вместе на борту «Семантика». Но ничто в ее лице не выдало охватившего ее волнения. Она достаточно хорошо знала подругу, чтобы польстить ей ожидаемым удивлением.

– Как? Хочешь сказать, ты с ним знакома, Индиана?

– Боже мой, да! Он постоянно к нам заходит. Плыл с нами вместе на пароходе и очень понравился мистеру Ролливеру, – объяснила Индиана тоном влюбленной новобрачной, для которой предпочтения мужа – единственный критерий оценки.

Ундина направила на нее слезливый взгляд.

– О, Индиана, если бы я только могла вновь увидеться с ним, все встало бы на свои места, я знаю! Он ужасно, ужасно ко мне привязан, но его родные настроили его против меня…

– Я знаю,каково это! – перебила миссис Ролливер.

– Но, может быть, – продолжала Ундина, – для начала лучше встретиться с ним так, чтобы он этого не ожидал… Не говори ему… Я слишком сильно люблю его и не хочу ни в чем упрекать! – благородно добавила она.

Индиана задумалась: благородство Ундины явно произвело на нее впечатление, однако она не желала отказываться от более активной роли в восстановлении репутации подруги. Между тем Ундина продолжала:

– Конечно, ты уже поняла, что он просто большой избалованный ребенок. Позже – после того как мы увидимся, – если бы ты с ним поговорила… или просто позволила емупобыть с тобой, чтобы он увидел, как счастливы вы с мистером Ролливером!

Индиана тут же ухватилась за эту возможность.

– Хочешь сказать, ему нужно влияние такого дома, как наш? Да, да, понимаю. Вот что я тебе скажу: я приглашу его на обед и сообщу тебе, в какой день, но ему не буду говорить заранее, что ты придешь.

– О, Индиана! – Ундина крепко обняла подругу, затем отстранилась и сказала: – Я так рада, что нашла тебя. Ты должна всюду меня сопровождать. Я со многими здесь хочу тебя познакомить.

Легкое сочувствие на лице миссис Ролливер уступило место взволнованному интересу.

– Наверное, здесь ужасно весело, да? Ты много времени проводишь с американцами?

Ундина помедлила долю секунды.

– Среди них есть довольно веселые люди. Но мне особенно хочется познакомить тебя с моим другом маркизом Ровиано – он из Рима. И с прекрасной австрийкой – баронессой Адельшайн.

На лице подруги мелькнула тень недоверия.

– Не знаю, хочу ли я знаться с иностранцами, – равнодушно сказала она.

Ундина улыбнулась, радуясь, что наконец может дать Индиане «совет» не менее ценный, чем ее размышления о разводе.

– О, некоторые из них очень привлекательны; иони познакомят тебя с американцами.

Индиана схватывала на лету: понятно, каким образом она добивалась своего, невзирая на препятствия.

– Конечно, я с радостью познакомлюсь с твоими друзьями, – сказала она, целуя Ундину.

Та поцеловала ее в ответ.

– Ты знаешь, я сделаю для тебя что угодно.

Индиана отстранилась и посмотрела на нее с забавной гримасой, под которой проглядывала тень тревоги.

– Ну, это непросто. Но кое-что, дорогая моя, тыможешь сделать: пожалуйста, не приближайся к мистеру Ролливеру!

– К мистеру Ролливеру, дорогая? – Ундина рассмеялась, приняв это за чистой воды шутку. – Хорошенький способ напомнить мне, что ты куда красивее меня!

Индиана внимательно посмотрела на нее.

– Миллард Бинч так не считал – до самого конца.

– Ах, бедняга Миллард!

Женщины улыбнулись общему воспоминанию, и на пороге Ундина вновь обняла подругу. В свете осеннего полудня она замерла на мгновение в дверях «Нуво-Люкса», рассеянно глядя на великолепный спектакль, в котором ей, казалось, не осталось роли.

Многие из ее старых друзей уже вернулись в Париж: Харви Шэллум с супругой, Мэй Беринджер, Дикки Боулз и прочие кочевники, направлявшиеся на запад, задержались в городе, чтобы ознакомиться с постановками в осенних театрах и модой перед тем, как поспешить домой и открыть нью-йоркский сезон. Год назад Ундине не составило бы труда представить этому кругу Индиану Ролливер – кругу, который ей самой уже стал тесен. Теперь же ее положение стало настолько шатким, что требовалось силой проложить дорогу защитнице своих интересов. Нью-йоркские друзья и не пытались скрывать, что считают ее развод ошибкой. Их логика зеркально отражала логику Апекса. Раз она не была «уверена» в Ван Дегене, зачем же, спрашивали они, отказалась от положения, в которомбыла уверена? Миссис Харви Шэллум, в частности, не постеснялась задать вопрос напрямую.

– Шелль был вами просто очарован – он бы всем вас представил. Я думала, вы жаждете познакомиться со стильными французами; думала, мы с Харви для вас уже недостаточно хороши. А теперь вы все испортили! Конечно, я вам очень сочувствую – потому и говорю так откровенно. Наверное, вам очень тоскливо. Приходите сегодня на ужин… Или нет, если не возражаете, выберем другой вечер. Совсем забыла: я пригласила Дрисколлов, может быть неудобно…вам , разумеется…

В другом мире ее по-прежнему принимали тепло, поначалу, возможно, даже с большей теплотой, чем раньше. Именно в этот мир она предложила ввести Индиану Ролливер. Ровиано, мадам Адельшайн и еще несколько свободомыслящих людей из старой компании в Санкт-Морице объявились в Париже к закрытию ресторанного сезона, быстро отыскали Ундину и проявили бурный интерес к ее освобождению. Каким-то загадочным образом она будто бы стала для них более доступной и обнаружила, что, будучи последней разведенной американкой, может войти в их маленький, интимный круг. Поначалу она не могла понять, что давало ей такую привилегию, а когда начала понимать, в ее груди взбунтовался апексовский пуританский дух, все еще горячо пылавший в ней, несмотря на кое-какие компромиссы и поправки.

Ундина совершенно искренне сказала Индиане Ролливер, что она – не «аморальная женщина». Удовольствия, ради которых ее пол шел на ужасный риск, никогда не прельщали ее; не интересовало даже волнение, которое вызывали слухи о подобных опасностях. Она страстно и настойчиво стремилась к двум вещам, которые, как она верила, должны сосуществовать в любой хорошо организованной жизни: развлечениям и респектабельности; и несмотря на всю свою кажущуюся искушенность, ее представления о развлечениях были не менее невинны, чем когда она сидела на заборе сантехника вместе с Индианой Фраск. Поэтому, оказавшись в числе близких друзей мадам Адельшайн, она не испытала удовлетворения. Она смущалась, осознавая, что, согласно их ожиданиям, она будет «странной» и «не такой, как все», будет отвечать на пароли и говорить намеками, общаться с сомнительными и подозрительными личностями и притворяться, что презирает честные развлечения при свете дня, которые на самом деле грели ей душу. Но деловая прозорливость, никогда не дремавшая в ней, подсказала, что сейчас не время для подобных колебаний. Следует пользоваться тем, что ей доступно, и дожидаться возможности получить нечто большее; а пока основная практическая польза от ее подозрительных друзей заключалась в том, чтобы посредством их истинного аристократизма ослепить миссис Ролливер.

С этой целью она поспешила собрать вокруг Индианы в модной чайной на Риволи самых титулованных членов компании, и ничто не омрачило бы безмятежной встречи, не заметь она вдруг в дальнем конце зала Раймона де Шелля.

Она не видела Шелля с тех пор, как вернулась в Париж. Предпочтительнее было встретиться по воле случая, и сейчас могло бы быть весьма подходящее время, если бы не две-три благороднейшие дамы из того гордого квартала на другом берегу Сены, что были с ним. Ундине – как она считала в минуты уныния – «как всегда везло»: одной из этих дам была ненавистная мисс Уинчер из Поташ-Спрингс, ныне ставшая маркизой де Трезак. Ундина знала: как бы Шелля и его соотечественников ни шокировали ее европейские друзья, к миссис Ролливер они будут совершенно равнодушны; однако мадам де Трезак одним взмахом монокля может поставить Индиану на место и таким образом заклеймить всю компанию как «неправильную».

Все это пронеслось в сознании Ундины, стоило ей заметить изменившееся выражение лица Шелля, говорившее о том, что он ее узнал. Случись их встреча при более благоприятных обстоятельствах, она могла бы принести плоды. Однако из-за обилия народу в чайной и большого расстояния между их столиками Шелль поприветствовал ее лишь горячим поклоном, и Ундина вернулась домой с тяжелым сердцем после этой первой попытки восстановить свое прошлое.

События последующих дней не улучшили ее настроения. Она плотно вошла в жизнь Индианы и с редко появлявшимся Ролливером держалась определенным образом: в ее поведении безликое восхищение политиком соединялось с самым вежливым равнодушием к мужчине. Индиану это, очевидно, устраивало, однако Ундина до сих пор не получила ни намека на награду. Какое-то время она сдерживала вопросы, но однажды вечером, когда она посвящала Индиану в важнейшие тайны парижского ухода за лицом, значимость этой услуги и порожденная ею атмосфера конфиденциальности спровоцировали упоминание их договора.

Индиана откинулась на подушки и смущенно засмеялась.

– О, дорогая, я все собиралась тебе сказать… Боюсь, все отменяется. Я имею в виду ужин. Понимаешь, мистер Ван Деген видел нас вместе, и как только я пригласила его на ужин, он догадался…

– Догадался… И отказал?

– Ну да… Отказал. Мне так неприятно тебе об этом говорить.

– О… – Ундина рассеянно рассмеялась. – Раз вы настолько близки, что он могтак тебе ответить, наверняка он сказал что-то еще – как-то объяснил свое поведение. Не мог же он… Даже Питер Ван Деген не мог просто взять и сказать: «Не хочу с ней видеться».

Миссис Ролливер замешкалась. Она была заметно взволнована и явно сожалела о своем вмешательстве.

– Он ведьсказал что-то еще? – настаивала Ундина. – Назвал причину?

– Сказал, ты поймешь.

– О, как низко – как низко! – Ундина задрожала в приступе детской ярости; такие разрушительные бури вселяли ужас в мистера и миссис Спрэгг, когда она еще была очаровательным златокудрым ангелочком. Но жизнь привила ей некоторую дисциплину, которую не сумели воспитать родители, и она, сделав глубокий болезненный вдох, взяла себя в руки. – Конечно, его настроили против меня. Его жену поддерживает весь Нью-Йорк, а у меня никого нет, но я знаю, я могла бы все исправить, если бы только увиделась с ним.

Подруга не ответила. Ундина настаивала со своей прежней непреодолимой горячностью:

– Индиана Ролливер, если ты мне не поможешь, я сейчас же пойду к нему в отель. Буду ждать в вестибюле, пока он меня не примет!

Индиана предупреждающе подняла руку.

– Не надо, Ундина, только не это!

– Почему?

– Ну… Я бы не стала так поступать, вот и все.

– Не стала бы? Почему? На это должна быть причина. – Ундина повернулась к ней, нахмурив брови. – Без серьезной причины ты не могла бы так сильно изменить свое мнение. Во время нашего последнего разговора ты была уверена, что я имею право заставить его увидеться со мной.

К некоторому ее удивлению, Индиана не стала избегать ответа.

– Да, тогда я действительно так считала. Но теперь знаю, что тебе от этого будет только хуже.

– Они настолько крепко настроили его против меня? Не важно! Я знаю его – я могу его вернуть.

– В том-то и беда… – Индиана окинула ее взглядом, полным прохладного сочувствия. – Дело не в том, что кто-то настроил его против тебя. Все гораздо хуже…

– Что может быть хуже?

– Если скажу, ты меня возненавидишь.

– Тогда заставь его самого мне рассказать!

– Не могу. Я пробовала. Дело в том, что виновататы … Один твой проступок. Он кое-что узнал о тебе…

Силясь подавить вспышку ярости, Ундина стиснула обеими руками подлокотники кресла.

– Обо мне? Какая ужасная ложь! Да я никогда даже несмотрела на другого!..

– Дело не в этом. – Индиана печально покачала головой, как будто жалея Ундину за моральную ограниченность, о которой та даже не подозревала. – Дело в том, как ты вела себя по отношению к мужу.

– Я… Ральф?Он упрекает меня за это? Питер Ван Деген меня упрекает?

– Ну, за одну конкретную вещь. Он сказал, что в тот самый день, когда ты уехала с ним в прошлом году, ты получила телеграмму из Нью-Йорка с просьбой срочно вернуться к мистеру Марвеллу, который был ужасно болен.

– Откуда он об этом узнал? – вырвалось у Ундины прежде, чем она успела себя остановить.

– Значит, это правда? – воскликнула Индиана. – Ох, Ундина…

Та сидела, застывшая, лишившись дара речи. Ярость сменилась ледяным ужасом.

Миссис Ролливер укоризненно посмотрела на нее с видом обманутой благодетельницы.

– Я не поверила его словам. Никогда бы так о тебе не подумала. Да еще до того, как ты подала на развод!

Ундина даже не пыталась отрицать обвинения или защищаться. На мгновение она погрузилась в поиски неуловимой зацепки – объяснения этому новому, чудовищному издевательству судьбы. А потом вдруг, поджав губы, поднялась на ноги.

– Наверное, это Марвеллы ему рассказали – чудовища! – Какое облегчение произнести эти слова вслух.

– Он узнал от сестры твоего мужа – как, говоришь, ее зовут? Поскольку ты не ответила на телеграмму, она телеграфировала мистеру Ван Дегену с просьбой разыскать тебя и передать, чтобы ты срочно возвращалась.

Ундина уставилась на нее.

– Он мне ни слова не сказал!

– Да.

– Разве это не доказывает, что все обвинения ложны?

Индиана покачала головой.

– Он ничего тебе не сказал, потому что был с тобой, когда ты получила первую телеграмму. Ты сказала, что невестка просто убеждает тебя вернуться домой, как обычно, а когда он спросил, говорится ли в телеграмме о чем-то еще, ты сказала «нет».

Внимательно слушая ее, Ундина тут же ухватилась за возможность.

– Значит, он с самого начала все знал и признает это? И в то время ему было совершенно все равно? – Она с победоносным видом повернулась к подруге. –Это он, случайно, не объяснил?

– Объяснил. – Терпеливый тон Индианы стал почти торжественным. – Сказал, что до него дошло постепенно. Как-то раз, когда ему нездоровилось, он вдруг подумал: «А сомной , если я окажусь на смертном одре, она поступит так же?» И после этого он к тебе охладел. – Индиана опустила пурпурные веки. – У мужчин тоже есть чувства – даже когда их захватывает страсть. – Помолчав, она прибавила: – Не скажу, что виню его, Ундина. Понимаешь, ты была для него идеалом.

XXV

В следующие несколько месяцев Ундина Марвелл сполна испила горькую чашу провала. Подошел к концу январь, кочующие орды ее соотечественников рассеялись по всему земному шару, и под низким серым небом Париж вновь приобрел более спокойный зимний характер. Подмечая из своего все более пустеющего угла малейший признак общественного оживления, Ундина чувствовала себя такой же потерянной и озадаченной, как после бесполезного лета в юности. У нее были возможные альтернативы, но она знала, чего лишилась, и это лишало сладости все, что у нее осталось. Она могла бы присоединиться к какой-нибудь перелетной компании, направлявшейся в Италию или Египет, но само по себе путешествие не прельщало ее, и она сомневалась, что сумеет этим поправить свое положение. Ей недоставало авантюрного любопытства, влечения к неизвестности, и хотя она могла упрямо трудиться, чтобы достичь конкретной цели, препятствия должны были быть такими же четкими, как награда. Она желала лишь одного: получить нечто равное тому, что утратила, перестав быть женой Ральфа Марвелла. Новая визитная карточка, на которой было напечатано ее имя вместо имени мужа, напоминала обесцененную валюту, подчеркивавшую ее снизившийся торговый потенциал. Ограниченные средства, пустые дни, неприятные житейские мелочи – все это ничего не значило по сравнению с ощущением утраченных преимуществ. Даже на сузившемся поле парижской зимы она могла бы подыскать себе место за пределами желаемого общества, но эксперименты в этой области не доставляли ей удовольствия, ради которого можно было бы рискнуть возможным унижением. Она боялась связаться с «неправильными людьми» и в каждом проявлении дружбы подозревала тень неуважения. Более навязчивое внимание некоторых мужчин, знакомых ей ранее, вызывало в ней вспышки возмущенной гордости, и она впервые в жизни начала предпочитать одиночество какому бы то ни было обществу. Поскольку самым разумным предлогом для уединения было нездоровье, она едва ли не с облегчением обнаружила, что и вправду стала плохо спать и у нее разыгрались нервы. Приглашенный ею доктор рекомендовал тихое местечко на Ривьере не слишком близко к морю; туда в начале декабря она и перебралась вместе с горничной и целым омнибусом багажа.

Местечко оказалось слишком уж маленьким и тихим, и в первые несколько дней Ундина боролась с желанием бежать оттуда. Никогда прежде она не встречала столь бесцветный, скучный мирок, с каким столкнулась в большом белом отеле, где все ложились спать в девять, а единственной альтернативой медленным поездкам по пыльным дорогам было катание на осле по каменистым холмам. Многие из обитателей сего храма отдохновения даже такие забавы находили чересчур активными и предпочитали часами сидеть под пальмами в саду, раскладывая пасьянс, вышивая или читая книги издательства «Таухниц»[16] . Ундина, побужденная отчаянием к изучению отельных книжных полок, обнаружила, что почти все представленные там работы – неполные, но читателей это, судя по всему, не беспокоило; они продолжали заполнять досуг изувеченной литературой и лишь изредка поднимали глаза, недоверчиво поглядывая на новую гостью, подметавшую садовые дорожки своими фривольными юбками. Отель населяли постояльцы разных национальностей, но этнические различия сводились на нет общим штампом посредственности. Все различия в языке, традициях, чертах лица скрывались в этой фундаментальной незначительности, объединявшей их, подобно тайной связи с множеством знаков и паролей, выдававших их невежественность и слепоту. Это была не разношерстная посредственность американского летнего отеля, где единственной связью является лишь полное отсутствие стандарта, но организованная, кодифицированная блеклость, осознанно владеющая всеми правами и скрепленная нежеланием знать ничего другого.

Ундина далеко не сразу свыклась с подобной атмосферой. Она терзалась страхом, негодовала, выставляла себя напоказ или погружалась в долгие периоды мрачных, бесплодных раздумий. Иногда в ней вспыхивало пламя ярости, угрюмо озаряя пройденный ею путь и тупик, в который этот путь завел ее. В другое время прошлое и будущее были окутаны тусклым туманом раздражения, искажавшим и обесцвечивавшим даже ее образ в зеркале по утрам. Иногда каждое увиденное ею юное лицо оставляло у нее во рту вкус яда. Но когда она сравнивала себя с представительницами своего пола, которые лениво занимались своими делами под пальмами или отворачивались, случись ей пройти мимо в коридоре или на лестнице, настроение у нее улучшалось, и она звала горничную и одевалась в самые новые и яркие платья. Впрочем, эти победы не приносили никакой пользы. Дав отпор всеобщему неодобрению, она всегда чувствовала себя проигравшей; и на следующий день лежала в постели, сыпала капризными распоряжениями по поводу доставки в номер блюд, которые горничная затем уносила нетронутыми, и требовала передать хозяевам жалобы на их качество.

Иногда события прошлого года, бесконечно вертевшиеся в ее сознании, превращались из предмета критики и оправданий в серию монотонно разворачивавшихся перед ней картин. В таком настроении она час за часом переживала сцены побега с Питером Ван Дегеном: поскольку эта часть ее жизненного пути привела к провалу, она казалась Ундине наименее свойственной ее характеру, и оправдать ее было труднее всего. Она уехала с Питером и провела с ним два месяца: она, Ундина Марвелл, для которой респектабельность – смысл жизни, которой такие глупости всегда казались непонятными и, следовательно, непростительными. Она совершила этот невероятный поступок, ведомая мотивом, который тогда казался столь же ясным, логичным и свободным от искажающего тумана сентиментальности, как любое из финансовых предприятий ее отца. Это был дерзкий ход, но не менее тщательно рассчитанный, чем удачнейшее «попадание» на Уолл-стрит. Она уехала с Питером, потому что после той решающей сцены, в ходе которой она испытала свою власть, уступить ему казалось самым верным путем к победе. Даже ее практичному интеллекту было ясно, что незамедлительная поездка в Дакоту покажется чересчур расчетливой; она сохраняла самоуважение, говоря себе, что она на самом деле его супруга, и не ее вина, если закон медлит с подтверждением их связи. Она все еще верила в справедливость своих суждений, но теперь видела, что не учла определенного риска. Жизнь с Ван Дегеном многому ее научила. Они переезжали с места на место, тратили кучу денег, все больше и больше; впервые в жизни она получила возможность купить все, что захочет. Поначалу это развлекало и занимало ее, но со временем пришло понимание, что ее спутник смотрит на их отношения иначе, чем она. Он не планировал давать ей никаких клятв, рассчитывая на прикрытие общества миссис Шэллум и безразличия Клэр; на таких условиях он готов был пролить на их приключение ярчайший свет дурной славы. Но поскольку Ундина, будто сентиментальная школьница, настаивала на официальных действиях, он решил держать интрижку в секрете и скрывал ее так же охотно, как она хотела во всеуслышание заявить о ней. В «сильных» романах, которые любил одалживать ей Поппл, она все чаще встречала героинь, которые презирали тайные связи и, провозглашая святость страсти, считали моральным долгом прислушаться к ее зову. Ундине казалось, что эти аргументы оправдывают ее путь, даже облагораживают его, и она дала Питеру понять, что в открытую связать свою жизнь с ним ее побуждают высшие мотивы; но он спокойно делал вид, что не понимает намеков, и упорно обращался с ней так, словно их путешествие – какая-то авантюра, которую светский человек обязан скрывать. Она рассчитывала, что он станет водить ее по всяким знаменитым местам, где пары, подобные им, могли отдохнуть от созерцания природы, отвлекшись на рестораны и игорные столы; но он перевозил ее из одного темного уголка Европы в другой, обходя стороной модные отели и многолюдные бары, и так ловко находил мало посещаемые вне сезона места, что их путешествие начало напоминать Ундине ее печальный медовый месяц с Ральфом.

Она ни на минуту не забывала, что цель этого нового медового месяца – суд в Дакоте, и упоминала об этом так часто, как позволяло здравомыслие. Питера это как будто совершенно не беспокоило. Он отвечал с все возрастающей нежностью или покупал очередное украшение, и хотя Ундина не помнила, чтобы он сам заводил разговор о свадьбе, ее постоянные упоминания об этом не пугали его. Просто он был чересчур погружен в настоящее, чтобы задумываться о будущем; по ее мнению, он был неспособен наслаждаться чем-то помимо происходящего здесь и сейчас. В ее задачу входило сделать каждый день настолько приятным, что, когда наконец наступит время, он поймет, что необходимо как можно скорее перекинуть мост через пропасть между ними. Решив, что этот момент наступил, она собрала чемоданы и отправилась в Дакоту.

Следующей картиной из прошлого стали скучные месяцы в западном городе разводов, где, чтобы избежать одиночества и кривотолков, она вновь сошлась с Мэйбл Липском, которая приехала туда по тому же поводу.

Поначалу Ундина жалела подругу, чье дело вряд ли могло увенчаться столь блестящим успехом, как дело самой Ундины, однако сочувствие уступило место раздражению, когда бесконечная вульгарность Мэйбл, ее безграничное удовлетворение самой собой и своим окружением начали заполнять каждый угол их временного жилища. В первые месяцы изгнания Ундину поддерживала абсолютная уверенность в будущем. Расставшись с Ван Дегеном, она не сомневалась, что он намерен на ней жениться, и ей легче было терпеть миссис Липском, зная, что та не питает подобных надежд. Ундина едва ли не стыдилась того, что лишенная кавалеров Мэйбл стала свидетельницей ее счастья, и собиралась отправить ее в путешествие в Денвер, когда Питер объявит о своем приезде. Но шли недели, а Питер все не приезжал. В этой ситуации Мэйбл в целом повела себя хорошо. В порыве радости Ундина еще в начале пребывания в Дакоте поведала подруге о своих надеждах и планах, но Мэйбл не воспользовалась ее доверием во зло. Она даже проявила такт – в своей шумной, неуклюжей, добродушной манере. Ее такт едва ли не бил жертву по голове. Но однажды она упомянула, что пригласила на ужин джентльмена из Литтл-Рока, прибывшего в Дакоту с той же целью, что и они, с которым она познакомилась через адвоката.

Джентльмен из Литтл-Рока пришел на ужин, и в течение недели Ундина поняла, что Мэйбл ждет определенное будущее. Будь рядом Ван Деген, они с Ундиной посмеялись бы над влюбленностью бедняжки Мэйбл и грубыми манерами ее ухажера. Но Ван Дегена с ней не было. Он не давал о себе знать, никак не оправдывал себя, просто отсутствовал; и со временем Ундине пришлось уступить место поклоннику миссис Липском и затаиться наверху с романом, пока в гостиной внизу разыгрывалась настоящая история любви.

Ундина была вынуждена признать, что даже тогда, в самом конце, Мэйбл вела себя «превосходно». Но не так уж трудно вести себя превосходно, когда получаешь желаемое, а другой человек, который не всегда был к тебе добр, не получает ничего. Великодушие миссис Липском привело к тому, что, когда в день расставания она прижала Ундину к груди рукой, на которой блестело новое обручальное кольцо, Ундина возненавидела ее так же, как ненавидела все, связанное с ее бесплодным изгнанием в глуши.

XXVI

Следующим этапом воспоминаний стало ее возвращение в Нью-Йорк. Она отправилась в «Малибран» к родителям, ибо в тот период ей страстно хотелось чего-то традиционного, а возможность сказать: «Я здесь с отцом и матерью» – стоила даже неудобств этого угрюмого места. Тем не менее ее гордость ранило, что родители не могли – за совсем небольшие деньги – переехать на время ее проживания с ними в один из престижных отелей на Пятой авеню. Когда она предложила, мистер Спрэгг коротко ответил, что по причине больших затрат на ее развод он пока не может позволить себе ничего лучше «Малибрана». Ввиду этого обстоятельства будущее стало казаться еще мрачнее.

Однако это был не повод «нервничать»; за последние несколько месяцев она слишком многому научилась, чтобы прибегать к девичьим уловкам. Наверняка это не принесет никакой пользы, даже если она попробует. Отец и мать выглядели намного старше, как будто устали и потерпели поражение, как и она.

Родители и дочь сносили общую неудачу в молчании, нарушаемом лишь редкими скромными замечаниями миссис Спрэгг по поводу внука. Но после ее разговоров о Поле наступала еще более гнетущая тишина. Ундина не хотела обсуждать ребенка. Она могла забыть о нем, если, по ее выражению, все «складывалось удачно», но в минуты разочарования мысли о сыне прибавляли горечи, несколько отличной от прочих горьких мыслей. Отмахнуться от них было гораздо сложнее. Ей не приходило в голову попытаться забрать ребенка. Она смутно осознавала, что суд присвоил ей родительские права, но никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы заявить их. На фоне истаявшего состояния родителей и ее собственного неопределенного будущего забота о Поле представлялась ей дополнительным бременем, и она шла на сделку со своей совестью, убеждая себя, что с семьей Ральфа ему лучше, а сама она проявляет трогательный альтруизм, ставя его благополучие выше своего. Несчастная миссис Спрэгг отчаянно скучала по внуку, но Ундина ответила отказом на ее безыскусное предложение отправить за ним миссис Хини.

– Я бы ни за что не стала просить их об одолжении. Им только дай возможность наброситься на меня, – насмешливо заявила она, хотя то обстоятельство, что мальчик так близко и в то же время недоступен, причиняло ей боль, и она впервые задалась непривычными вопросами о собственной роли в постигших ее несчастьях.

Она добровольно вышла за пределы своего общественного положения, и разум ее вдруг обратился к единственному человеку, на которого она могла с удовлетворением возложить вину, с запоздалой нежностью. Именно так она думала о Ральфе. Его гордость, сдержанность, все скрытые выражения его преданности, оттенки голоса, тихие манеры, даже его ирония, обычно приводившая ее в замешательство, – все это, по контрасту с тем, что она познала с тех пор, казалось теперь Ундине качествами, необходимыми для ее счастья. В утешение она могла лишь говорить себе, что их совершенному союзу положили конец бедность и бесконечная враждебность его семьи и такова ее печальная судьба. Постепенно она стала воспринимать себя и Ральфа жертвами темных интриг, говорила о нем со всепрощающей нежностью и намекала, что «все могло сложиться иначе», если бы «между нами не встали другие люди». Ундина приехала в Нью-Йорк в середине сезона и, страшась увидеть знакомые лица, заперлась у себя в номере в «Малибране», читала романы и обдумывала возможность бегства. Она пыталась избегать ежедневных газет, но они были неотъемлемой частью жизни ее родителей, и иногда она все же заглядывала в колонку светской хроники. У нее сложилось впечатление, что Нью-Йорк еще не знал столь веселого сезона. Мистер и миссис Хармон Б. Дрисколл, молодой Джим с женой, Тэрбер Ван Деген с супругой, Эллинги и прочие влиятельные личности с Пятой авеню раскрыли двери перед бесконечным потоком гостей, в числе которых были знакомые персоны вроде Грейс Беринджер, Берты Шэллум, Дикки Боулза и Клода Уолсингэма Поппла. Они приходили и уходили с раздражающей одинаковостью театральной массовки.

Вскоре среди них появился и Питер Ван Деген. Он путешествовал вокруг света, и в каждой газете Ундина находила какое-нибудь упоминание об этом. По возвращении из кругосветного путешествия его имя обычно встречалось вместе с именем жены: они с Клэр, судя по всему, отмечали его приезд чередой мероприятий. Видимо, у него были причины стремиться поддерживать иллюзию супружеского благополучия перед обществом.

Из вырезок миссис Хини она узнавала то, что пропустила, когда сама читала газеты, и однажды массажистка принесла длинную статью из главного журнала в Литтл-Роке, где описывалась великолепная свадьба Мэйбл Липском – ныне миссис Гомер Брэнни – и ее отъезд на «побережье» в частном авто жениха. Это довело Ундину до точки кипения, и на следующее утро она встала раньше обычного, надела самое красивое платье, отправилась на прогулку в парк, а вернувшись, заявила отцу, что хочет вечером сходить с ним в оперу.

Мистер Спрэгг, нахмурившись, уставился на нее.

– Хочешь, чтобы я забронировал тебе ложу?

– О нет! – Ундина покраснела при неприятном упоминании; кроме того, теперь она знала, что стильные «любители музыки» берут места в партере. – Мне нужно всего лишь два хороших места. С чего бы мне сидеть затворницей? И я хочу, чтобы ты пошел со мной, – прибавила она.

Вторую часть просьбы отец не стал комментировать: его уже ничего не удивляло. Но за ужином он появился в мятом, плохо сидящем вечернем костюме, который не надевал, наверное, с тех пор как в последний раз обедал с зятем, и они с Ундиной уехали, а миссис Спрэгг печально смотрела им вслед.

Их места располагались в середине зала, а вокруг вздымались огромные изгибы лож, на которые Ундина в те далекие дни в «Стенториане» так часто смотрела с завистью. Тогда все вокруг казалось укутанным сияющей дымкой, теперь же картина складывалась из знакомых деталей: в зале сидели люди, которых она знала, и в каждой ложе словно осталась частичка ее прошлого. Поначалу она боялась, что ее узнают, но постепенно поняла, что никто не обращает на нее внимания, словно она лишь часть безликой толпы за пределами видимости внимательных театральных биноклей, и почувствовала жгучее желание быть замеченной. Когда представление закончилось, отец хотел покинуть театр через ту же дверь, через которую они вошли, но она повела его к выходу акционеров, прокладывая путь сквозь толпу ожидавших свои авто дам в мехах и драгоценностях.

– Ах, это не та дверь – ничего страшного, выйдем на угол и поймаем такси, – воскликнула она громко, чтобы ее услышали.

Пара человек начала озираться; она встретилась взглядом с Дикки Боулзом и ответила на его веселый поклон. Беседовавшая с ним женщина обернулась, слегка покраснела и чуть заметно кивнула. За ней миссис Чонси Эллинг, вся в перьях и румянах, уставилась на Ундину, приоткрыла губы и повернулась, чтобы сказать что-то важное молодому Джиму Дрисколлу, а тот невольно поднял голову, затем распрямил плечи и уставился в одну точку, как на похоронах. За ними Ундина заметила Клэр Ван Деген; та стояла одна и выглядела бледной и равнодушной. «Может быть, подойти и поговорить с ней?» – задумалась Ундина. Интуиция подсказывала, что из всех присутствующих только Клэр приветствовала бы ее тепло; но она не двинулась с места, а тут мимо прошла миссис Хармон Б. Дрисколл под руку с Попплом. Поппл покраснел, закашлялся и начал повелительно махать лакею миссис Дрисколл. Через его плечо Ундина получила поклон от Чарльза Боуэна, а за ним разглядела пару-тройку знакомых мужчин; на их лицах она прочла удивление, любопытство и желание продемонстрировать удовольствие от встречи. Но она схватила отца за руку и повела его прочь по улице, кишащей автомобилями и громкоголосыми полицейскими.

Всю дорогу до дома они с мистером Спрэггом молчали, но когда добрались до «Малибрана», отец последовал за ней в ее номер. Ундина сбросила плащ и встала перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Он подошел к ней, и она заметила, что он тоже ее разглядывает.

– Откуда у тебя это ожерелье?

Из-под сияющего колье по шее Ундины расползся румянец. Впервые после возвращения в Нью-Йорк она надела платье с вырезом, обнажив нить жемчуга, которую всегда носила. Она не ответила, и мистер Спрэгг продолжал:

– Это тебе муж подарил?

–Ральф ? – Она не сдержала смеха.

– Тогда кто?

Ундина молчала. Она вообще не думала о жемчугах, разве что просто наслаждалась тем, что они у нее есть; отец, обычно ничего вокруг не замечавший, был последним, кто мог бы задать неудобный вопрос об их происхождении.

– Почему… – начала она, не зная, что собирается сказать.

– Думаю, тебе лучше отправить их назад тому, кому они принадлежат, – незнакомым ей голосом продолжал мистер Спрэгг.

– Они принадлежат мне! – вспыхнула она.

Отец посмотрел на нее так, словно она вдруг стала маленькой и незначительной.

– Завтра же верни их Питеру Ван Дегену, – сказал он и вышел из комнаты.

Ундина не помнила, чтобы он когда-либо ей приказывал, и когда за ним закрылась дверь, ее посетило стойкое ощущение, что этот вопрос тоже закрыт и ей придется подчиниться. Она сняла ожерелье и в гневе отшвырнула его. Унижение, которое заставил ее испытать отец, смешалось с унижением, которое она навлекла на себя походом в оперу, и она возненавидела свою жизнь как никогда прежде.

Всю ночь она лежала без сна и мучилась, гадая, что теперь делать. Постепенно ненависть к своей жизни и ненависть к Питеру Ван Дегену породила ненависть к жемчугам Ван Дегена. Как она могла их оставить? Да еще продолжать носить! Только поглощенность другими бедами не дала ей ощутить унижение от того, что она носила на себе цену, которую заплатила за стыд. Чтение романов наполнило ее разум лексиконом оскорбленной добродетели и патетическими аллюзиями на хрупкость женщины. Жалея себя, она начала считать отца героем. Она гордилась, что ее защищает такой мужчина, и радовалась возможности выразить пренебрежение, отправив назад драгоценности Ван Дегена.

Но праведный гнев постепенно угас, и перед ней встала ужасная проблема будущего. Вечер в опере доказал, что оставаться в Нью-Йорке невозможно. Ей не хватало ни сил, ни умения сражаться против равнодушия, с которым она столкнулась. Надо незамедлительно бежать и начать сначала. Но, как обычно, все упиралось в нехватку денег. Мистер Спрэгг больше не мог выдавать ей содержание, как в первые годы замужества, а поскольку у нее больше не было ни дома, ни ребенка, она едва ли имела право жаловаться на сниженный доход. Однако то, что давал ей отец, даже с учетом алиментов, казалось до абсурдного малым. Далеко вперед Ундина не заглядывала; она всегда считала, что предназначена для легкой и роскошной жизни, и ей в голову не приходила мысль о будущем, приспособленном к ее нынешнему бюджету. Но она отчаянно желала иметь достаточно денег, чтобы спокойно прожить следующий год.

Подали завтрак. Ундина отослала поднос нетронутым и продолжала лежать в темной комнате. Она знала: когда встанет, нужно будет отправить ожерелье обратно; но эта мысль больше не приносила удовлетворения, и она лишь вяло раздумывала, как лучше передать жемчуг Ван Дегену.

Лежа в постели, она услышала в коридоре голос миссис Хини. До сих пор она избегала массажистку, равно как и всех, кто напоминал ей о прошлом. Миссис Хини вела себя чрезвычайно осмотрительно, воздерживаясь от прямых отсылок к злоключениям Ундины; однако ее молчание было равноценно критике более совершенного разума. Ундина вновь пренебрегла ее советом «не терять головы», и результаты лишь подтверждали мудрость предупреждения. Впрочем, сдержанность миссис Хини делала ее безопасной советницей. Ундина вскочила и пригласила массажистку войти.

– Боже мой, Ундина! Выглядите так, будто всю ночь бдели у гроба покойника! – воскликнула миссис Хини своим мощным, колоритным голосом.

Вместо ответа Ундина схватила ожерелье и сунула его в руки миссис Хини.

– С ума сойти! – Массажистка опустилась на стул и пропустила нить сквозь толстые, гибкие пальцы. – Вы носите на шее целое состояние, Ундина Спрэгг!

Ундина пробормотала что-то невнятное.

– Я хочу, чтобы вы отнесли жемчуг…

– Отнесла? Куда же?

– Ну, к…

Она осеклась, заметив, с каким искренним удивлением миссис Хини смотрит на нее. Наверняка массажистка знала, откуда взялись жемчуга, однако ей явно не пришло в голову, что миссис Марвелл намерена вернуть их дарителю. Незамутненный взгляд миссис Хини придал делу совершенно иной оттенок, и Ундина даже удивилась, почему так быстро подчинилась воле отца. В конце концов, жемчуга принадлежат ей!

– Нанизать заново? – спокойно предположила миссис Хини. – Ну что вы, с таким дорогим жемчугом это должно делаться только у вас на глазах.

В голове у Ундины зародилась новая мысль. Она не могла и дальше носить ожерелье: о таком невыносимо было даже думать. Но она впервые поняла, во что его можно превратить и от чего оно ее спасет.

– Думаете, я смогу за них что-нибудь выручить? – выпалила она.

– Выручить? Как же, что…

– Что-нибудь равноценное их стоимости, я имею в виду. Они были куплены задорого – у лучшего ювелира в Париже. – Взгляд миссис Хини упрощал дело, и ей нетрудно было придумать объяснение. – Я бы хотела, чтобы вы попробовали продать их для меня. Сделайте с ними все, что можете. Я не могу заняться этим сама – но вы должны поклясться, что не расскажете об этом ни единой живой душе, – задыхаясь, настаивала Ундина.

– Ах, бедное дитя, мне не впервой, – сказала миссис Хини, сжав ожерелье в своей крупной ладони. – Какая жалость, оно такое красивое! Но у вас будут и другие, – прибавила она, убирая ожерелье в сумку.

Несколько дней спустя из того же источника появилась стопка банкнот, достаточно внушительная, чтобы наконец успокоить Ундину. Почему она так долго колебалась? Почему решила вернуть жемчуг Ван Дегену? Он был должен ей куда больше той относительно небольшой суммы, которую она сумела выручить за ожерелье. Деньги она спрятала в платье, и когда миссис Хини ушла в комнату миссис Спрэгг, Ундина достала пачку, пересчитала купюры и пробормотала:

– Теперь я смогу выбраться отсюда!

Она думала лишь о возвращении в Европу, но не хотела ехать одна. Представляя, как в одиночестве теряется среди весенней толпы заокеанских искателей удовольствий, Ундина чувствовала себя угнетенной и униженной. Наверняка ей повстречаются знакомые, которые поймут, что она ищет новые возможности, хочет начать с чистого листа, и решат, будто для этого она намерена использовать их. Подобные мысли уязвляли ее вновь пробудившуюся гордость, и она решила, что в Европу ее должны сопровождать родители. На ее смелое предложение отец отреагировал со всеми возможными оттенками иронии. Мистер Спрэгг желал знать, чем он, по ее мнению, должен там заниматься; неужели она собирается представить его «всяким старым королям», как они с матушкой будут смотреться в придворных одеяниях и как ему жить без нью-йоркской газеты? Но Ундина знала, что может оказать на отца то, что сам он назвал бы «воздействием», после того как на следующий день после посещения оперы он отвел ее в сторону и спросил:

– Ты вернула жемчуга? – а она холодно ответила:

– Их забрала миссис Хини.

После краткого, недоуменного сопротивления родители, возможно втайне польщенные тем, что дочь в них нуждается, уступили ее мольбам, собрали чемоданы и стоически отправились навстречу неизвестности. Ни мистер Спрэгг, ни его жена раньше не выезжали из страны; и Ундина не понимала, как трудно вытащить их оттуда, пока они не оказались в шербурском доке, беспомощные и растерянные. Мистер Спрэгг никогда не был особенно физически активен, но на чужих берегах в нем проснулась странная беспокойная энергия, хотя он и беспомощно зависел от дочери. Постоянная апатия миссис Спрэгг сменилась ужасом при мысли о том, чтобы остаться в одиночестве, когда муж и Ундина уходили, и она всячески задерживала их и мешала, настаивая, что должна сопровождать их. Дошло до того, что Ундина, никогда не любившая осматривать достопримечательности, поняла, что у нее нет другого выбора, кроме как гулять с родителями или же запереться с ними в переполненных отелях, куда она их перевозила.

Отели были единственным европейским институтом, заинтересовавшим мистера Спрэгга. Он считал, они определенно уступают американским отелям, но его не покидало замешанное на статистике любопытство по поводу их размера, числа, стоимости и вместимости, а также способности прокормить бессчетные орды его соотечественников. По галереям, церквям и музеям он бродил в бесстрастном молчании, как и дочь, но в отелях не прекращал выяснять и исследовать, опрашивая всякого, кто говорил по-английски, сравнивая счета, вычисляя стоимость строительства и возможную прибыль от вложения. Отсутствие холодильных установок он считал очередным доказательством низкого качества европейских заведений. И ничего удивительного, что иностранцы до сих пор не освоили первейшие принципы экономии времени, раз между номерами не было телефонной связи.

По прошествии нескольких недель и родителям, и дочери стало очевидно, что дальше их странная связь продолжаться не может. Все новое и незнакомое вызывало у миссис Спрэгг такую тревогу, что она вскоре переросла в ужас, а невероятное количество отелей и их неисчислимая вместимость начали угнетать мистера Спрэгга.

– Не то чтобы они сами по себе так уж впечатляли, но их чертовски много. Куда ни отправишься, их там как мошкары. – И он начал подсчитывать на обрывках бумаги, на обратной стороне счетов и на полях старых газет количество путешественников, которых можно было одновременно разместить, искупать и накормить на европейском континенте. – Пятьсот спален… триста ванных комнат… нет, в этом триста пятьдесят ванных комнат: допустим, две трети гостей делят номер… как думаешь, примерно столько, Унди? Носильщик в Люцерне говорил, немцы спят по трое – что ж, допустим, восемьсот человек, по три блюда в день на человека; нет, четыре, если учесть послеполуденный чай; а то последнее место, где мы побывали, высоко в горах, – да только на одном этом пятачке семьдесят пять отелей, и все забиты… Понятия не имею, откуда взялись все эти люди…

Дочери казалось, будто он много дней не меняет тему; и вдруг он пришел в себя и заявил:

– Послушай, Унди, я должен вернуться домой и заработать денег, чтобы все это оплатить.

Никто из троих даже не подумал, что Ундина вернется с ними; и после того как она проводила их к пароходу и их лица, отмеченные печатью смутного облегчения, слились с толпой пассажиров, махавших платочками у поручней, она вернулась в Париж одна и безуспешно попыталась найти помощь у Индианы Ролливер.

XXVII

Она по-прежнему обдумывала эту последнюю неудачу, когда как-то раз на террасе отеля к ней подошла девушка, которую она видела возле инвалидного кресла пожилой женщины в мятой черной шляпке под странным зонтиком с бахромой и складной ручкой.

Девушка, маленькая, субтильная и загорелая, была одета с пренебрежением к моде, что странно сочеталось с лиловой пудрой на мальчишеском лице и следами краски в темных, неопрятных волосах. В ней словно поселилось несколько разных личностей, одну из которых, долго провисевшую в гардеробе, торопливо достали, сочтя вполне подходящей по случаю.

Сунув руки в карманы пиджака и доброжелательно улыбаясь, она подошла к Ундине и поинтересовалась – на симпатичном парижском английском, – имеет ли удовольствие говорить с миссис Марвелл.

Получив утвердительный ответ, она улыбнулась более осознанно и продолжала:

– Кажется, вы знакомы с моей подругой, Сашей Адельшайн?

Вопрос был как никогда неприятен Ундине. Она приняла упрямое, пуританское решение не позволять затруднениям, вызванным ее положением в обществе, вновь вовлечь ее в круг людей, среди которых царила мадам Адельшайн. С тех пор как ее попытка завоевать благосклонность Индианы, представив ее этим людям, потерпела крах, Ундина приняла праведное решение держаться от них подальше и собиралась уже выразить надменное неодобрение, когда незнакомка, будто ничего не заметив, продолжила:

– Саша так часто говорит о вас. Она вами восхищается. Кажется, вы еще знакомы с моим кузеном Шеллем, – добавила она, глядя Ундине в глаза. – Я княгиня Эстрадина. Мы с матерью приехали подышать воздухом.

Ундина тут же прикусила язык. Перед ней предстала новая социальная загадка, а такие сюрпризы всегда воодушевляли ее. Имя неряшливой девушки, которой она едва не отказала в общении, было одним из самых известных в недостижимом квартале на том берегу Сены. Никто не фигурировал в парижской светской хронике чаще княгини Эстрадины, а имя ее матери – герцогини Дордонь – возглавляло список гостей на любой свадьбе, похоронах или благотворительном концерте в квартале Сен-Жермен. Должно быть, это та самая пожилая дама в кресле-каталке с мятой шляпкой и дурацким зонтиком от солнца.

Но Ундину поразила не внешность обеих дам. Она знала: в светских кругах не все то золото, что блестит; к тому же она слышала, что Лили Эстрадина известна своим пренебрежением к условностям. Представление Ундины об иерархии рухнуло, когда та в открытую заявила о дружбе с мадам Адельшайн и использовала ее как предлог для знакомства с Ундиной.

– Да… Здесь ужасно скучно, я прямо умираю от тоски. Давайте я познакомлю вас с мамой. Она тоже умирает, но не говорите ей об этом; она сама еще не догадалась. Наши матери о многом не догадываются, – щебетала княгиня, улыбаясь наполовину насмешливой, наполовину дружелюбной улыбкой; и через мгновение Ундина, радуясь, что миссис Спрэгг вот так объединили с герцогиней, присела между матерью и дочерью и очаровательно покраснела в ответ на теплое приветствие пожилой дамы:

– Вы знаете моего племянника Раймона – он вами так восхищается.

Как это произошло, к чему приведет, сколько продлится? Вопросы роились в голове Ундины, пока она слушала своих новых подруг – они уже держались так дружелюбно, что просто знакомыми их не назовешь! – отвечала на их вопросы и пыталась угадать, каких ответов от нее ждут и какой тон лучше взять. Она привыкла к подобным умственным упражнениям и в разговоре инстинктивно становилась той, за кого ее принимали собеседники, однако ей еще не приходилось так быстро изобретать новое амплуа. Впрочем, она учла, что в присутствии матери княгиня Эстрадина ни разу не упомянула свою дорогую подругу Сашу, и хотя продолжала вести столь же беззаботную беседу, но выглядела и держалась как-то иначе. Ундина сразу распознала все эти оттенки поведения и попыталась приспособиться, объединив в своей манере очарование Апекса и достоинство Нью-Йорка; результат оказался настолько успешным, что когда она собралась уходить, княгиня, положив руку ей на плечо, с тоской произнесла:

– Вы ведь тоже здесь надолго? Так сжальтесь над нами! Мы могли бы вместе куда-нибудь ездить, а по вечерам играть в бридж.

У Ундины началась новая жизнь. Княгиня, прикованная к матери и, откровенно говоря, уставшая от исполнения дочернего долга, не отходила от новой знакомой, и ее настойчивость так льстила Ундине, что она даже не стала ее анализировать.

– Моя дорогая, я готова была покончить с собой, но тут увидела ваше имя в списке гостей, – объяснила она, и Ундине захотелось ответить, что она была на грани того же самого, когда княгиня протянула ей свою тонкую маленькую ручку.

У нее закружилась голова от воздействия этого случайного жеста. В плену бесконечных неудач она вдруг оказалась чудесным образом реабилитирована, восстановлена в правах и вновь испытала победоносное чувство юности и власти! И чудо свершилось без чьей-либо помощи, исключительно благодаря ее изяществу и личному обаянию; разве может она теперь не доверять им?

Ундине польстило внимание; кроме того, она была сильно заинтересована в своих новых подругах. Княгиня и ее мать по-своему отличались от всех, кого она знала раньше. Княгиня, которой могло быть сколько угодно лет – от двадцати до сорока, выделялась маленьким треугольным личиком с нежными, но нахальными глазами, улыбкой, будто сложенной для свиста, и походкой посыльного из пекарни, старавшегося не опрокинуть корзину с выпечкой. Она носила либо мешковатую старую одежду, похожую на мужскую, либо роскошные платья, словно попавшие под дождь; в обоих стилях она чувствовала себя одинаково комфортно и будто не замечала их. Держалась она чрезвычайно фамильярно и, не краснея, расспрашивала Ундину обо всем подряд, но не давала ей времени самой задать вопрос или возможности повести себя столь же свободно. Тем не менее, не скрывая своих романтических похождений, она очень удивилась – и, кажется, была слегка разочарована, – что Ундина так мало может рассказать в ответ. Она игриво назвала прекрасную новую подругуcachottière[17] и при виде румянца на щеках Ундины воскликнула:

– Ах, вы, американцы, такие забавные! Почему вы ведете себя так, будто любовь – это какой-то тайный недуг?

Старуха-герцогиня производила еще более сильное впечатление, поскольку лучше вписывалась в представления Ундины о квартале Сен-Жермен и больше походила на тех, с кем в воображении Ундины бывшая Нетти Уинчер добилась привилегии поддерживать близкие отношения. В действительности герцогиня оказалась дружелюбнее и проще, чем Ундина представляла себе герцогинь, и проявляла по поводу прошлого и привычек новой подруги не меньшее любопытство, чем ее дочь. Держалась она даже более легкомысленно. Но несмотря на ее фривольное пустословие и ограниченность, Ундина чувствовала тот же прозрачный, непреодолимый барьер, на который то и дело натыкалась в общении с княгиней; похоже, этот барьер символизировал нечто, о чем ей еще предстояло узнать. Несколько лет назад она бы этого не заметила, равно как не разглядела бы в герцогине ничего, кроме уродливой старухи в платье, к которому миссис Спрэгг даже не прикоснулась бы. Своим видом герцогиня определенно напоминала груду развалин, но теперь Ундина распознала в них руины замка.

Княгиня, неофициально разошедшаяся с мужем, привезла с собой двух маленьких дочерей. Она была невероятно привязана к обеим, хотя выказывала предпочтение младшей, честно объясняя это ее интересным происхождением, и не понимала, как это Ундина, с семейными бедами которой она в подробностях ознакомилась, согласилась оставить ребенка незнакомым людям.

– Ведь для ребенка все, кроме вас, незнакомцы; какими бы ни были вашиégarements[18] … – начала она, но тут Ундина перебила ее, объяснив, что суд определил виноватой стороной ее мужа. – Но тогда… тогда… – пробормотала княгиня и оставила эту тему, видимо, решив, что различия между ними слишком велики.

Инцидент смутил Ундину, и хотя она пыталась оправдаться, уверяя, что мальчик зависит от семьи отца, а она не должна стоять у него на пути, подобные объяснения, очевидно, не возымели действия.

– Какие бы ошибки ни совершила мать, ребенок принадлежит ей, – упорно повторяла собеседница.

Ундина, которую беседы с княгиней часто шокировали, теперь оказалась в странном положении: ей приходилось следить за собой, чтобы не шокировать княгиню.

Тем не менее с каждым днем ее положение укреплялось. После первого триумфа она начала подозревать, что слегка разочаровала княгиню, не оправдав надежд, порожденных сомнительной честью быть одной из близких подруг Саши Адельшайн. Ундина догадывалась, что княгиня ожидала встретить в ее лице человека более интригующего, «странного», чьи речи и поведение сильнее поражали бы воображение. По природе Ундина совсем не была такой, однако готова была зайти настолько далеко, насколько от нее этого ожидали; впрочем, она чувствовала, что ее дерзость слишком обыденна, чтобы заинтересовать княгиню, и та считает ее старомодной школьницей. И все же их объединяла молодость, скука, веселость и жажда развлечений; и Ундина всячески использовала эти связи, но однажды, вернувшись из Монте-Карло с княгиней, она встала как вкопанная, увидев даму – явно только что прибывшую, – которая сидела с уважительно-дружественным видом возле старой герцогини. Тихо пройдя по усыпанной мелким гравием садовой дорожке, Ундина тут же узнала опущенный нос и надменную спину маркизы де Трезак и услышала ее голос:

– …а ее муж?

– Муж? Так она американка – она в разводе, – ответила герцогиня, словно констатируя один и тот же факт двумя разными способами.

Ундина настороженно замерла.

Сзади к ней подошла княгиня.

– Что это за серьезная дама с маман? Ах, это зануда Трезак! – Она смеясь опустила монокль на длинной цепочке. – Что ж, она пригодится – прилепится к маман, как пиявка, и мы чаще сможем уезжать. Пошли очаруем ее.

Она энергично подошла к мадам де Трезак и после обмена восклицаниями сказала:

– Вы знаете мою подругу – миссис Марвелл? Нет? Как странно! Где же вы прячетесь,chère Madame ?[19] Ундина, вот ваша соотечественница, которая не имела удовольствия…

– Я такая отшельница, дорогая миссис Марвелл. Княгиня рассказывает мне, что я пропустила… – пробормотала маркиза де Трезак, вставая и подавая Ундине руку.

Ее голос разительно отличался от высокомерного тона бывшей мисс Уинчер, и только черты лица и длинный нос выдавали в ней ненавистную девицу из Поташ-Спрингс.

Ундину захлестнуло воодушевляющее чувство уверенности. Впервые она могла посмеяться над воспоминаниями о Поташ-Спрингс. Под руку с княгиней она победоносно улыбнулась мадам де Трезак, а та вдруг стала робкой и угодливой, словно взмахом волшебной палочки княгиня лишила ее всех ложных преимуществ.

Но наверху, в своем номере, Ундина уже так не торжествовала. Ее близкие отношения с княгиней и ее матерью явились для мадам де Трезак неожиданностью и застали врасплох, потому она и держалась вежливо, даже тепло. Но вскоре все встанет на свои места. Не будет она и дальше смотреть на Ундину глазами французских подруг и наверняка покажет им соотечественницу сквозь призму всей имеющейся у нее информации.

– Эта лицемерка… Она все им расскажет, – пробормотала Ундина, скривившись при воспоминании о помощнике дантиста из Депозита и печально глядя на свое отражение в трюмо.

Много ли проку от молодости, изящества и красоты, если одной капли яда завистливой узколобой женщины достаточно, чтобы парализовать их? Конечно, мадам де Трезак все знает и помнит. Будучи уверенной в своем прочном положении, она не остановится, пока не избавится от нежеланной гостьи.

XXVIII

– Не поехать ли нам завтра в Ниццу, дорогая? Что скажете? – спустя несколько дней предложила княгиня, следуя за Ундиной наверх после неспешной игры в бридж с герцогиней и мадам де Трезак.

На полпути по коридору она остановилась, открыла дверь и, прижав палец к губам, жестом пригласила Ундину войти. В тускло освещенной комнате стояли две белые кроватки, украшенные распятием и пальмовой ветвью, и в каждой спала маленькая загорелая девочка с растрепанной копной волос и хитрым личиком. Глядя на их невинный сон, княгиня и сама напоминала третью девочку, не намного старше и такую же загорелую, а улыбка, с которой она глядела на них, была столь же чистой, как и у ее дочерей.

–Ah, si seulement je pouvais choisir leurs amants![20] – вздохнула она, отворачиваясь. – Завтра в Ниццу, – повторила она, когда они с Ундиной отправились рука об руку к своим комнатам. – Сбежим, пока Трезак блистает. Маман с ней смертельно скучно, но маман в этом никогда не признается, потому что они принадлежат к одним и тем жеoeuvres[21] . Поедем одиннадцатичасовым поездом, дорогая? Пообедаем в «Руаяле», походим по магазинам – может, встретимся с кем-нибудь интересным. В любом случае это лучше, чем оставаться здесь!

Ундина не сомневалась, что поездка в Ниццу будет великолепной. Прошлые путешествия подтвердили, что княгиня обладает несомненным талантом устраивать подобные приключения. Несколько дней назад в Монте-Карло они встретили пару-тройку интересных людей, не связанных друг с другом, и княгиня, организовав для них веселый ланч, затем устроила игру в баккара и наконец, отыскав прославленного композитора, приехавшего репетировать новый концерт, убедила его пригласить всю компанию на чай и дать им послушать фрагменты его оперы.

Несколькими днями ранее надежды Ундины на подобные развлечения были бы омрачены ужасной мыслью, что мадам де Трезак останется наедине с герцогиней. Но теперь она больше не боялась мадам де Трезак, поскольку заметила, что бывшая соперница из Поташ-Спрингс и сама боится впасть в немилость и всячески старается задобрить ее. Это открытие дало Ундине почувствовать, каких высот она достигла и каким прочным стало ее положение; все беды прошлого теперь казались следствием какого-то высшего «замысла», отчего в душе взошли ростки набожности, когда они с княгиней мчались этим сине-золотым утром в Ниццу.

Они бродили по оживленным улицам, разглядывали манящие витрины магазинов, княгиня примеряла шляпки, а Ундина их покупала, и они пообедали в «Руаяле», заказав различные деликатесы, приготовленные самим шеф-поваром. Но когда они наслаждались двойным кофе с ликером и Ундина размышляла, что же подруга придумает на вечер, княгиня вдруг всплеснула руками и воскликнула:

– Дорогая, я совсем забыла! Я должна вас покинуть.

Она объяснила, что обещала герцогине навестить больную подругу – бедняжку отправили в Симье лечить легкие, – и должна немедленно бежать; вернется совсем скоро – если не через час, то через два уж точно. Она полна раскаяния, но знает, что Ундина простит ее и найдет, как себя развлечь: она советует ей вернуться и купить черную шляпку с соколиным пером и примерить крепдешиновое платье, которое показалось им таким элегантным; для такой красавицы, как она, модистка, наверное, перешьет его бесплатно; они могут встретиться в четыре часа в чайной «Палас-отеля». Она умчалась в облаке объяснений, и Ундина, оставшись одна, присела на Английской набережной. Она не поверила ни единому слову княгини, сразу догадавшись, почему ее покинули и почему княгиня ничего не сказала раньше; дрожа от обиды и унижения, она думала: «Вот для чего я ей понадобилась, вот почему она со мной сдружилась. Сегодня она опробует свой план, и после этого все будет повторяться регулярно. Каждый день-два она будет таскать меня сюда… По крайней мере она так считает!»

Ундина почувствовала искреннее отвращение. Такой же стыд могла бы испытать миссис Спрэгг, если бы обнаружила, что ее используют как прикрытие для тайного приключения.

– Я ей покажу, заставлю ее понять, – гневно повторяла Ундина.

Ей захотелось немедленно поехать на вокзал и первым же поездом вернуться обратно. Но ее удержало сознание собственного шаткого положения; посидев еще немного, она встала и с тяжелым сердцем направилась назад к магазинам.

Желая показать, что ее не так просто обвести вокруг пальца, она явилась на место встречи почти на час позже условленного; но, войдя в чайную, княгини там не обнаружила. В чайной собралось много народу, и Ундину проводили в отдельную маленькую комнату, где парочки наслаждались напитками в столь интимной обстановке, что приходить туда в одиночестве казалось неуместным. Она осмотрелась в поисках знакомого лица, но никого не увидела и уже было собралась отказаться от поисков, как вдруг заметила пробирающегося сквозь толпу Элмера Моффата.

Это зрелище так поразило ее, что она неосознанно вперила взгляд в круглую черноволосую голову и лоснящееся красное лицо, то появлявшееся, то исчезавшее в джунглях плюмажей. О Моффате она давно ничего не слышала, даже не вспоминала о нем, и все же теперь, в приступе отчаяния и раздражения, нашла нечто умиротворяющее в его уверенном лице и страстно захотела услышать его голос и поведать ему о своих бедах. Она приподнялась, надеясь привлечь его внимание, но тут он повернулся и расчистил путь женщине, осторожно пробиравшейся между столиками. Его спутница в огромной, украшенной перьями шляпе выглядела на редкость вульгарно; все в ней было дешевым и кричащим. Но Моффат явно был в восторге: он отошел, с поклоном провожая ее к столику, и, последовав за ней, поднял руки в розовых манжетах с драгоценными запонками и галантно подкрутил усы. Ундину охватило неразумное раздражение: мало того, что он не один, так еще и в такой пошлой компании. Когда парочка уселась за столик, она встретилась взглядом с Моффатом, и его белый лоб залился краской; однако он упорно избегал ее взгляда – явно желая, чтобы она это заметила, – и с видом опытного кавалера занялся удовлетворением желаний спутницы.

Каким бы незначительным ни был этот инцидент, Ундине стало еще противнее. Моффат тут же показался ей жалким и глупым, и она возненавидела его за то, что именно в этот момент он показал себя в таком свете. Мысли ее вновь обратились к своей обиде, и она как раз сказала себе, что ничто на свете не помешает ей высказать княгине все, что она о ней думает, как вдруг леди Эстрадина наконец объявилась. Она торопливо шла впереди, а за ней Ундина разглядела невысокого, скромно одетого мужчину, по сравнению с которым все остальные в чайной казались такими же простолюдинами, как Моффат. Минутой позже к лицу ее прилила краска, а рука оказалась в руке Раймона де Шелля.

– Симье так далеко, но вы ведьпростите меня? – пробормотала княгиня и посмотрела ей в глаза с улыбкой, словно говорившей: «Видите, чем я могу вам отплатить!»

Ундина с первого взгляда поняла, что Раймон де Шелль очень рад ее видеть. Похоже, с их последней встречи его восхищение ею не только возросло, но и обрело иной характер. В начале своего пути Ундина не уловила бы этих тонких нюансов; теперь же ей все было ясно, как если бы княгиня произнесла это вслух, – да и сияющие глаза последней, казалось, подтверждали это: «Я очень рада, что могу оказать кузену такую же услугу, какую вы оказываете мне».

Богатый опыт прошлых лет сделал Ундину более осмотрительной, но в то же время яснее дал ей понять, какой властью она обладает. Она сразу увидела, что Шелль, желая вновь с ней увидеться, не просто искал мимолетных развлечений. Очевидно, она его притягивала, и даже если в нынешнем положении казалась более легкодостижимой, то это никак не изменило природу его чувств. Все это Ундина поняла и взвесила в первые пять минут, пока княгиня за чаем и кексами разглагольствовала о том, как ей повезло встретиться с кузеном, а Шелль, не сводя восхищенного взгляда с Ундины, утверждал, что это ему повезло. Оказывается, он жил у друзей в Больё и по чистой случайности заехал сегодня в Ниццу. Он также добавил, что теперь, узнав, что тетушка остановилась где-то по соседству, намерен выказать ей свое почтение.

– О, не стоит приезжать к нам – у нас слишком скучно! – воскликнула княгиня. – Позвольте нам время от времени навещать вас: нам страсть как нужен предлог, не правда ли? – добавила она, улыбнувшись Ундине.

Та сдержанно улыбнулась в ответ и бросила взгляд на другой конец зала. Румяный Моффат с глупым видом отодвигал стул. Он напустил на себя важный вид; когда он вышагивал за своей спутницей, Ундина, содрогаясь, подумала: «Как хорошо, что он здесь не один, а не то они застали бы меня с ним за чаепитием».

В последующие недели она еще не раз приезжала с княгиней в Ниццу, но, к удивлению последней, наотрез отказалась обедать с Раймоном де Шеллем и даже не позволила княгине заранее ставить его в известность об их прибытии.

Княгиня, не любившая ненужной лжи, больше не пыталась поддерживать иллюзию посещения больной знакомой в Симье. Она призналась Ундине, что в Ниццу ее влекло пребывание там человека, без которого в настоящее время жизнь казалась ей невыносимой, но которого она, конечно, не могла принимать под одной крышей с дочками и матерью. Взывая к доброму сердцу Ундины, она молила ее проявить сострадание в час нужды и намекнула, что – как уже было доказано – готова оказать подруге схожую услугу. Ундина тут же решительно осадила ее.

– Я понимаю ваше положение, и мне вас, разумеется, очень жаль, – начала она. (При слове «жаль» княгиня изумленно уставилась на нее.) – Я буду хранить вашу тайну и сделаю для вас все, что смогу… Но если я вновь поеду с вами в Ниццу, вы должны обещать не просить вашего кузена встретиться с нами.

На лице княгини появилось искреннее недоумение.

– О, моя дорогая, простите мою глупость! Он так вами восхищается, и я думала…

– Вы ведь исполните мою просьбу, не так ли? – продолжала Ундина, будто не услышав слов княгини и глядя на нее из-под ровных стрел бровей.

Пожав плечами, княгиня лишь пробормотала:

– Какая жалость! Я думала, он вам нравится.

XXIX

Ранняя весна вновь застала Ундину в Париже.

Поставив ультиматум относительно встреч с Раймоном де Шеллем, она строго придерживалась своего плана, и это приносило неплохие плоды. Она оставалась близкой подругой княгини, продолжала завоевывать расположение герцогини и измеряла высоту своих достижений взглядами мадам де Трезак, направленными вверх; Шеллю же она дала понять, что если он хочет возобновить знакомство, то должен делать это под сенью защиты своей достопочтенной тетушки.

В не менее четких выражениях она предусмотрительно разъяснила свое поведение княгине.

– Мне очень нравится ваш кузен – он замечательный, и если останусь в Париже этой весной, надеюсь часто с ним видеться. Но я знаю, как легко женщине в моем положении стать темой для всяческих домыслов и пересудов, а мне надо думать о своем малыше.

Тем не менее всякий раз, когда Шелль приезжал из Больё, чтобы провести день с тетушкой и кузиной – а делал он это весьма часто, – Ундина не скрывала радости. В ее поведении не было никакого расчета. Шелль казался ей еще более очаровательным, чем раньше, а теплота его ухаживаний приятно контрастировала с холодной сдержанностью его манер. Наконец-то она вновь почувствовала себя живой и молодой. Как приятно было смотреться в зеркало и примерять новые наряды и шляпки…

Единственной угрозой для будущего была, как всегда, нехватка денег. Путешествуя с родителями, она тратила относительно мало, а с тех пор как они вернулись в Америку, мистер Спрэгг регулярно посылал ей содержание; но почти все вырученные за жемчужное ожерелье деньги истаяли, а она знала, что сезон в Париже обойдется ей намного дороже, чем тихие недели на Ривьере.

Тем временем возрождающаяся популярность Ундины и очаровательная преданность Шелля почти стерли отвратительные воспоминания о ее неудачах и изменили ее образ в глазах других людей – а только через них она себя и воспринимала. Под руководством мадам де Трезак она нашла симпатичные меблированные апартаменты в не слишком недоступном квартале. Одним июньским утром она сидела в гостиной, обставленной в светло-коричневых тонах, и со всем долготерпением, на которое была способна, слушала советы новой наставницы.

– Все, кроме брака… – повторяла мадам де Трезак, чуть склонив вытянутую голову; на лице ее застыло восторженное выражение адепта, твердящего священную формулу.

Ни одна из дам не упомянула Раймона де Шелля; бывшая мисс Уинчер просто делилась с молодой подругой одним из основных догматов ее социального кредо; но Ундина чувствовала, как воздух между ними дрожит от не произнесенного вслух имени. Она не стала отвечать сразу, но ее взгляд, миновав унылое лицо мадам де Трезак, отыскал собственное отражение в зеркале за спиной у гостьи. Луч весеннего солнца коснулся живой массы волос, отчего лицо засияло, как у юной девушки. Ундина едва заметно улыбнулась обещанию своих же глаз и обратила взор на подругу. «Разве такие женщины хоть в чем-то разбираются?» – сочувственно подумала она.

– Все против этого, – терпеливо продолжала объяснять мадам де Трезак, казалось, делая все возможное, чтобы прояснить ситуацию. – Во-первых, между людьми света необходим религиозный брак, а поскольку церковь не признает развода, об этом и речи быть не может. Во Франции мужчина, занимающий высокое положение, заключив гражданский брак с разведенной женщиной, просто подмочит репутацию и себе, и ей. Поэтому для обоих гораздо лучше быть «друзьями», как это здесь называется: такие договоренности в обществе понимают и принимают. Но когда француз женится, он хочет жениться так, как всегда делали французы. Он знает, что существуют традиции, против которых он не сможет пойти, и в глубине души этому радуется.

– О, знаю! Они так религиозны. Меня это восхищает: их религия такая красивая. – Ундина задумчиво посмотрела на гостью. – Наверное, тут не помогут даже деньги – очень много денег?

– Нет-нет, разве что ухудшат положение, – решительно ответила мадам де Трезак, посмотрев на Ундину с долей пренебрежительной властности мисс Уинчер. – Но, – добавила она, мягко улыбнувшись, – строго между нами – я могу так говорить, поскольку мы с вами не дети, – общество будет весьма благосклонно к тактичной женщине, которая не может выйти замуж… Разумеется, если она будет соблюдать приличия…

Ундина нахмурилась, словно застигнутая врасплох Диана.

– В Апексе мы иначе смотрим на вещи, – холодно сказала она.

К изжелта-бледным щекам мадам де Трезак прилила кровь.

– О, моя дорогая, какое облегчение слышать такие речи! Лично я, конечно, никогда не понимала взгляды французов…

– Надеюсь, ни одна американка никогда их не поймет, – сказала Ундина.

К моменту этого разговора она прожила в Париже около двух месяцев и, несмотря на возрождение собственной самооценки, начала понимать, какие силы ей противостоят. Потребовалось немало времени, чтобы убедиться: деньги против них – ничто; периодически восхищаясь католичеством, она испытывала обострение воинствующего протестантизма, поносила тиранию Рима и вспоминала школьные истории об аморальных папах и иезуитах, устраивавших гонения на всех и вся.

С Шеллем же она держалась как непогрешимая и бесстрашная американка, которая даже представить себе не может любовь вне брака, но готова подарить преданную дружбу мужчине, которому в более счастливых обстоятельствах отдала бы руку и сердце. Подобное поведение спровоцировало немало сцен, в ходе которых неизменные силы самовыражения ее ухажера – его дар смотреть и говорить с отчаянием и верностью, которые женщинам нравится вызывать в мужчине, – давали Ундине волнующее чувство, будто она дышит воздухом французского романа. Но она понимала, что слишком длительное натяжение струн приведет к разрыву, а терпение Шелля, скорее всего, прямо противоположно его страсти.

Когда мадам де Трезак ушла, эти мысли продолжали крутиться у нее в голове. Она прекрасно понимала, чего ждут от нее новые подруги. Княгиня, любившая кузена и наделенная французским чувством семейной солидарности, хотела подарить Шеллю счастье единственным возможным, по ее мнению, способом. Мадам де Трезак готова была поддержать усилия княгини в этой или любой другой области; и даже старуха-герцогиня, набожно желавшая женить любимого племянника, считала не просто естественным, но неизбежным, чтобы в ожидании этого счастливого события он склонил приятную молодую женщину к тому, что облегчит ему тяготы воздержания. Если Шелль устанет от нее, устанут и остальные, а постоянные отказы от его ухаживаний наверняка подвергнут опасности ее только что завоеванное положение среди его друзей. Понимая все это, Ундина тем не менее не собиралась уступать. Она решила отказаться от Шелля, если он не пожелает на ней жениться; и мысли о собственном самоотречении навевали на нее легкую грусть.

В таком настроении ее разум обратился к письму, только что полученному от матери. Миссис Спрэгг писала подробнее, чем обычно; столь непривычная словоохотливость была вызвана событием, о котором она давно мечтала. Долгие месяцы она тосковала по внуку, пыталась собраться с духом и написать письмо с просьбой увидеться с ним и наконец, нарушив привычку сидеть дома, стала бродить по Вашингтон-сквер; и вот однажды ей посчастливилось увидеть, как мальчик выходит из дома с няней. Она заговорила с ним. Он вспомнил ее и назвал «бабулей», а на следующий день она получила записку от миссис Фэйрфорд, где говорилось, что Ральф рад отправить Пола повидаться с ней. Миссис Спрэгг в подробностях описала радость визита и все возрастающую красоту и сообразительность внука. Детально описала, как Пол был одет, как выглядел и что говорил, рассказала, что он обследовал всю комнату и, увидев фотографию матери, спросил, кто эта леди. Когда ему сообщили, он пожелал знать, далеко ли она и когда, по мнению бабули, вернется.

Перечитывая письмо матери, Ундина почувствовала, как странно сжалось горло, а на глазах выступили две слезинки. Как ужасно, что мальчик растет в такой дали от нее. Возможно, ей не понравилось бы, как он одет. Как ужасно, как противоестественно, что, увидев ее портрет, сын не узнал ее. «Если бы мне только встретить какого-нибудь хорошего человека, который дал бы мне дом и стал бы ему отцом», – подумала она, и по щекам ее покатились слезы.

В этот момент дверь распахнулась, и вошел Раймон де Шелль. Ее щеки блестели от слез, и это, возможно, укрепило ее в решимости не уступать ему, отчего она стала только более желанной. Именно в этот день ее поклонник впервые намекнул на возможность, которую мадам де Трезак благоразумно не стала даже упоминать, и ушей Ундины коснулись волшебные слова: «аннулирование брака».

Ее цепкий ум тотчас принялся обдумывать новое направление, но едва ли не в ту же минуту она заметила легкие перемены в тоне княгини и ее матери, отразившиеся в более прохладной манере мадам де Трезак. С тех пор как Ундина прибыла в Париж, она по необходимости проводила с княгиней меньше времени, но при встрече та держалась столь же дружелюбно, как раньше. Княгиня вовсе не была склонна забывать оказанные ей услуги, и хотя городская жизнь предъявляла к ней все больше требований, но она обращалась с новой подругой с той же теплотой и откровенностью. Иногда Ундине выпадал шанс расширить круг парижских знакомств не только в обществе близких друзей княгини, но и в величественных гостиных дома Дордонь. Однако теперь проявления гостеприимства заметно поредели. Однажды, заглянув к герцогине, Ундина заметила явные признаки настороженности среди собравшихся вокруг кресла хозяйки. Две-три дамы отвели глаза от новой гостьи и многозначительно переглянулись, другие собрались в кружок, не приближаясь к ней, а седовласая, престарелая, слегка испуганная дама торопливо скрылась в анфиладе позолоченных комнат, прошептав перед этим:

–Adieu, ma bonne tante[22] .

Это произошло так тихо и быстро, что Ундина не обратила бы внимания, если бы герцогиня не возобновила беседу с сидевшими подле нее дамами, как будто Ундина не появилась в комнате, а, наоборот, покинула ее. Чувство, что ее перестали замечать, наполнило Ундину страстным желанием выставить себя напоказ, но она понимала, что все ее попытки ни к чему не приведут. Покинув дом Дордонь несколько минут спустя, она твердо решила больше не переступать его порога, пока не объяснится с княгиней.

Ей не пришлось прикладывать для этого усилия, поскольку на следующее утро ее посетила мадам де Трезак. Появившись едва ли не одновременно с доставленным в номер завтраком, она таинственно попросила разрешения сообщить Ундине нечто важное.

– Вы ведь понимаете, почему княгиня не пришла сама… – начала мадам де Трезак, сидя с очень прямой спиной на краешке кресла, со спинки которого свисал кружевной халат Ундины.

– Если она о чем-то хочет со мной поговорить, то нет, не понимаю, – ответила Ундина, откинувшись на розовые подушки и сочувственно думая о том, что лицо напротив имеет такой же цвет, как кофе с молоком, который она разливала.

– Некоторые вещи могут показаться слишком резкими… если сказать их лично, – продолжала мадам де Трезак. – Наша дорогая Лили слишком добросердечна… Она так ненавидит малейшие проявления враждебности; но она, разумеется, прежде всего должна думать о матери…

– О матери? А что с ее матерью?

– Я говорила ей, вы не понимаете. Уверена, вы не обидитесь…

Ундина приподнялась на локте.

– Что Лили просила вас мне сказать?

– О, несказать … Просто спросить, не сможете ли вы пока избегать четвергов у герцогини… Просто наносить визиты в другие дни…

– В другие дни? В другие дни ее не бывает дома. Хотите сказать, она не хочет, чтобы я приходила?

– Ну… только пока маркиза де Шелль в Париже. Она любимая племянница герцогини, и конечно, они все поддерживают друг друга. Подобные семейные чувства вы, естественно, не…

Ундине вдруг многое стало понятно.

– Дама, которую я видела вчера, – мать Раймона де Шелля? Та, которую увели, как только я вошла?

– Судя по всему, она очень расстроилась. Она откуда-то узнала ваше имя.

– Почему ей нельзя знать мое имя? И почему, во имя всего святого, ее это расстроило?

Мадам де Трезак неуверенно вздохнула.

– Не лучше ли говорить откровенно? Она считает, у нее есть причины для огорчения. Они все так считают.

– Огорчения? Из-за того, что ее сын хочет на мне жениться?

– Они, конечно, знают, что это невозможно… – Мадам де Трезак с сочувствием улыбнулась. – Но боятся, как бы из-за вас он не упустил других шансов.

Выдержав паузу, Ундина ответила:

– Не так уж невозможно, если мой прежний брак будет аннулирован.

Это утверждение произвело менее шокирующий эффект, чем она ожидала. Гостья просто рассмеялась.

– Мое дорогое дитя! Аннулирован? Кто подал вам столь безумную идею?

Ундина не отрывала взгляда от узора на вышитом покрывале, по которому водила блестящим ногтем.

– Сам Раймон, – проронила она.

На сей раз удар попал в цель. Мадам де Трезак с тихим «О!» уставилась перед собой, словно потеряла нить разговора; только после долгого молчания она пришла в себя и воскликнула:

– Они никогда на это не согласятся – ни в коем случае!

– Но и помешать этому не смогут, верно?

– Они могут сделать так, что все ваши усилия окажутся бесполезны.

– Понимаю, – задумчиво согласилась Ундина.

Она знала, что своим тоном фактически объявляет войну, но была в том настроении, когда дерзость сама по себе приносит удовлетворение вне зависимости от ее стратегической ценности. Более того, если невозможно добиться своего без схватки, лучше начать войну сейчас же, пока страсть Раймона не остыла. Чтобы спровоцировать немедленную ответную враждебность, она в тот же день послала за ним и тихо, без всяких комментариев рассказала о своем визите к герцогине и миссии, возложенной на мадам де Трезак. В подобных обстоятельствах, добавила она, разумеется, для нее совершенно невозможно и дальше принимать его у себя. На его гневные высказывания в адрес родни она мягко, но решительно ответила, что не желает быть причиной раздора между ним и его семьей.

ХХХ

Через несколько дней после решающего разговора с Раймоном де Шеллем Ундина вышла из отеля «Нуво-Люкс», где навещала только что приехавшую миссис Гомер Брэнни, и вновь столкнулась лицом к лицу с Элмером Моффатом.

На сей раз он определенно желал, чтобы его узнали. При виде Ундины он замер, и она прочла в его глазах такую радость, что тоже остановилась и протянула ему руку.

– Рада, что теперь вы готовы со мной заговорить, – сказала она, и Моффат покраснел.

– Я чуть было не упустил эту возможность. Не узнал вас. Вы выглядите не старше, чем когда я только появился в Апексе… Помните?

Он повернулся и зашагал рядом с нею в сторону Елисейских полей.

– А что, очень недурно! – воскликнул он, блуждая взором по широкой серебристой площади впереди. За рекой теснились купола и шпили.

– Вам нравится Париж? – спросила Ундина, раздумывая, в каких театрах он уже побывал.

– Потрясающее место. – Он как будто полной грудью вдыхал очарование фонтанов, скульптур, тенистых бульваров и уходившей вдаль архитектуры, растворявшейся в полуденной дымке. – Вы, наверное, уже бывали в той старой церкви? – продолжал он, указывая тростью с золотым набалдашником на башни Нотр-Дама.

– О, конечно! Когда знакомилась с достопримечательностями. Вы впервые в Париже?

– Да. Прибыл в марте.

– В марте? – рассеянно повторила она. Ундина никогда не думала, что жизнь человека продолжается, даже когда она его не видит, и она напрасно пыталась вспомнить, когда в последний раз что-нибудь слышала о Моффате. – Разве в это время стоит покидать Уолл-стрит?

– Ну, как сказать… По правде говоря, я выдохся. Захотелось сменить обстановку. – Ничто в его пышущем здоровьем лице не подтверждало правдивость этих слов, и он, судя по всему, не желал развивать тему. – Полагаю, вы теперь обосновались здесь? – продолжал он. – Я видел в газетах…

– Да, – перебила она и тут же прибавила: – Все это с самого начала было ошибкой.

– Что ж, я всегда считал, что он вам не подходит, – сказал Моффат.

Его взгляд вновь остановился на ней, и она увидела в его глазах кое-что, чем могла бы воспользоваться, но в следующую минуту он нахмурился и отвернулся – видно, она не полностью завладела его вниманием.

– Я живу на другом конце Парижа. Почему бы вам не проводить меня и не зайти на чай? – предложила она, повинуясь отчасти желанию больше узнать о его делах, а отчасти надеясь, что беседа с ним поможет пролить свет на ее собственное положение.

В открытом такси Моффат явно повеселел. Сложив руки на трости, он откинулся на спинку сиденья с видом человека, убежденного в своих привилегиях и наслаждающегося ими.

– Этот Париж – чертовски хорошее место, – пару раз повторил он, пока они мчались в полуденном блеске по многолюдным улицам; а потом, стоя у нее в гостиной и глядя на круглые зеленые купола конских каштанов под балконом, выразил верх своего восхищения следующим замечанием: – Да уж, это получше Вест-Энд-авеню!

Увидев знакомый блеск в его глазах, Ундина смело прошептала:

– Конечно, но иногда мне очень одиноко.

Она присела за чайный столик. Моффат стоял поодаль и смотрел, как она снимает перчатки. Его подвижный рот при этом забавно подергивался.

– Наверняка только когда вы сами того хотите, – сказал он, схватил стул со спинкой в форме лиры за позолоченные струны и уселся на него верхом, так что светло-серые брюки натянулись на тучных бедрах. Ундина прекрасно понимала, что перед ней вульгарный, безвкусно одетый мужчина с красной жировой складкой над воротничком и наглым, хвастливым взглядом; однако ей нравилось видеть его здесь, и она сознавала, что он пробуждает в ней какие-то полузабытые, но до сих пор понятные чувства.

Она воображала, что в ответ на ее признание в одиночестве последует какая-нибудь сентиментальная фраза; Моффат явно был рад побывать у нее в гостях, но она поняла, что думает он не о ней. Это открытие вызвало у нее раздражение.

–Вы-то , конечно, вряд ли были в одиночестве с тех пор, как приехали в Европу? – продолжала она, протягивая ему чашку.

– О, – весело сказал он, – у меня не всегда есть сопровождающий.

И она ответила в том же ключе:

– Тогда, быть может, мы с вами еще увидимся.

– Что ж, был бы счастлив, но, по правде говоря, я, скорее всего, отплываю на следующей неделе.

– Правда? Как жаль! – В ее сожалении не было притворства.

– Могу я что-нибудь для вас сделать за океаном?

Она помедлила.

– Вы можете прямо сейчас кое-что для меня сделать.

Он посмотрел на нее внимательнее, словно его опытный взгляд проник вглубь и обнаружил, что за красивым фасадом что-то неладно.

– Вам опять нужно мое благословение? – с внезапной иронией спросил он.

Ундина доверчиво распахнула глаза.

– Да… Нужно.

– Надо же… Будь я проклят! – расхохотался Моффат.

– Вы всегда были так добры, – начала она, а он откинулся на спинку стула и, содрогаясь от смеха, схватился за оба края лиры.

Пока она рассказывала подробности, он слушал внимательно и серьезно – такой вид всегда приобретало его легкомысленное лицо, если кто-то всерьез нуждался в его внимании. Когда она закончила, он все с тем же видом какое-то время молча обдумывал услышанное.

– Это тот господин, что был с вами тогда в Ницце?

Она удивленно взглянула на него.

– Откуда вы узнали?

– Ну, мне понравилась его внешность, – просто сказал Моффат. Он встал и направился к окну. По дороге остановился возле столика, заставленного вычурными безделушками, и, осмотрев их, взял в руки старую книгу в потускневшем коричневом с золотом переплете, которую подарил ей Шелль. Он задумчиво разглядывал ее, будто она затронула в нем некое подавленное чувство, которое он не мог описать словами. – Скажите… – начал он, как всегда начинал полные энтузиазма предложения; но затем отложил книгу и повернул назад. – Значит, вы считаете, что, будь у вас деньги, вы бы решили вопрос с папой римским?

Сердце забилось быстрее. Ундина вспомнила, что когда-то он помог Ральфу в работе и дал ей понять, что сделал это отчасти ради нее.

– Что ж, – продолжал он, вновь прибегнув к гиперболе, – я бы с радостью завтра же отправил пожилому джентльмену чек, но я, правду сказать, на мели. – Он посмотрел на нее странным, пристальным взглядом. – Если бы это былоне так , не знаю, что бы я… – Конец предложения потонул в знакомом свисте. – Эта прическа вам очень идет, – сказал он.

Как жаль, что он не процветает, ведь Ундина знала, что в его мировоззрении «влияние» и платежеспособность прочно связаны друг с другом, а поддержка, на которую она могла рассчитывать, зависит от его собственного положения. Но у нее вновь мелькнула мысль о его загадочном умении побеждать любые невзгоды, и она ответила:

– Мне нужен ваш совет.

Он отвернулся и стал бродить по комнате, сунув руки в карманы. На узорчатом письменном столе он увидел фотографию Пола в матросском костюмчике, с блестящими кудряшками и крепкими ножками, и склонился над ней, одобрительно бормоча:

– Скажите-ка – какой мальчишка! Он с вами?

Ундина покраснела.

– Нет… – начала она и, заметив его удивленный взгляд, пустилась в привычные объяснения: – Передать не могу, как я по нему скучаю, – заключила она с долей правды, убеждая скорее Моффата, чем себя.

– Тогда почему не заберете его?

– Как же, я…

Моффат взял в руки фоторамку и присматривался к фотографии.

– Какие штанишки! – усмехнулся он. – Ну надо же! – Он повернулся к Ундине. – Ачей он вообще?

– Чей?

– Кому он достался при разводе? Вам?

– О, мне досталось все, – сказала она; в ней обострился инстинкт самозащиты.

– Так я и думал. – Твердо стоя перед ней на своих коротких ногах, он заговорил страстно и энергично: – Что ж, я знаю, как бы я поступил, будь он мой.

– Будь он ваш?

– Если бы вы попытались отнять его у меня, я бы дрался до последнего! Даже если бы это мне стоило последнего доллара.

Казалось, они отклонились от темы, и Ундина с некоторым нетерпением ответила:

– Вам бы это ничего не стоило. У меня нет ни единого доллара, чтобы драться.

– Так вам и не нужно. Суд же отдал его вам, так? Почему бы вам сразу не послать за ним? На вашем месте я бы так и поступил.

Ундина подняла глаза.

– Но я ужасно бедна; я не могу позволить себе перевезти его сюда.

– До сих пор не могли, но теперь вы собираетесь замуж. Вы сможете дать ему дом и отцовскую заботу – и иностранные языки. Вот как я бы сказал на вашем месте… Отец его очень любит, верно?

Она покраснела. Отрицательный ответ был готов уже сорваться с ее языка, но она не смогла солгать.

– Конечно, мы оба очень его любим… Его отец ни за что не откажется от него!

– Вот именно. – Лицо Моффата приобрело хитрое, как у лиса, выражение. – Марвеллы у вас на поводке. Вам остается только спокойно ждать от них чека. – Он вновь оседлал стул со спинкой в форме лиры.

Ундина встала и взволнованно подошла к окну. Казалось, она видит своего малыша, будто он сейчас в этой комнате с ней; она не понимала, как прожила без него так долго… Какое-то время она молчала, чувствуя на себе полный неприкрытой иронии взгляд Моффата.

– Не могли бы вы одолжить мне денег – в смысле, одолжить их у кого-нибудь для меня? – наконец спросила она, обернувшись.

Он засмеялся.

– Если бы я сейчас мог взять взаймы… Что ж, я бы все до последнего доллара отдал Элмеру Моффату, эсквайру. Если хотите знать, я полный банкрот. И фигурант расследования. Поэтому я здесь, облагораживаю ум.

– Но вы же сказали, что возвращаетесь домой на следующей неделе?

Он ухмыльнулся.

– Да, потому что выяснил, что одна из сторон не хочет моего возвращения больше, чем суды желают меня вернуть. Я еду для личного удовлетворения – боюсь, денег это не сулит.

Разочарование придавило Ундину свинцовой тяжестью. Она была почти уверена, что Моффат ей поможет, и на мгновение задумалась: не разгорается ли под холодной золой пламя давно тлеющей ревности? Но очередной взгляд на него отказал ей в утешении, а его явное равнодушие нанесло последний удар ее гордости. Уязвленная, она спросила:

– Вы когда-нибудь собираетесь жениться?

Он бросил на нее беглый взгляд.

– Ну, когда-нибудь – почему бы и нет? Миллионеры всегда что-нибудь коллекционируют. Но сначала мне нужно подкопить миллионы.

Моффат говорил холодно и слегка насмешливо; он еще не успел закончить, а она уже утратила интерес к его ответу. Очевидно, он это понял, потому что встал и подал ей руку.

– Что ж, прощайте, миссис Марвелл. Было невероятно приятно увидеться с вами. Советую обдумать мои слова.

Она с грустью вложила пальцы в его руку.

– У вас никогда не было детей, – ответила она.

XXXI

Прошло почти два года с тех пор, как Ральф Марвелл, очнувшись от долгого сна знойным летом на Вашингтон-сквер, обнаружил, что вся его жизнь изменилась.

Он постепенно свыкся с новым порядком, но ушедшие на это месяцы были настолько темным и запутанным временем, что теперь, придя в себя и оглядываясь назад, он не до конца понимал, как ему удалось это преодолеть; даже сейчас он не слишком твердо стоял на ногах.

Прежде всего он изменил свои приоритеты – составил опись и заново классифицировал их, чтобы хоть что-то казалось столь же важным, как утраченное; иначе зачем ему жить дальше? Он посвятил себя этому со всем возможным упорством, но всякий раз как ему казалось, что он нашел причину, на которую мог бы опереться его рассудок, почва уходила из-под ног и прежняя борьба начиналась снова. У него в жизни две цели – мальчик и книга. Мальчик – аргумент несравнимо более сильный, но им труднее заполнить пустоту. Ральф испытывал к сыну сильнейшие чувства, но не мог думать о нем активно и постоянно, не мог постоянно упражнять страстный, пустой, неудовлетворенный разум, размышляя над сравнительно простыми вопросами, такими как одежда, образование и развлечения для мальчика шести лет. Однако существование Пола служило достаточной причиной, чтобы жить дальше, и он с какой-то холодной страстью вновь обратился к своей заброшенной литературной мечте. Материальные нужды не позволяли бросить работу в конторе, но когда рабочий день подходил к концу, наступало время досуга – голого и пустого, как лишенный мебели дом, и все же у него хотя бы было право обставить этот дом по своему желанию.

Тем временем он наконец смог явиться миру в приличном виде. С ним вновь начали обращаться как с человеком, который не вызывает повышенного интереса. Друзья-мужчины перестали говорить: «Привет, старик, никогда не видел тебя таким здоровым!» Пожилые дамы больше не заверяли его, что он, по их мнению, слишком многое держит в себе, и не приглашали в любой день зайти к ним на тихую дружескую беседу. Его оставили один на один с печалью – так человека оставляют наедине с неизлечимой привычкой или несчастливой связью: ее игнорировали или смотрели в другую сторону, если людям случалось ее заметить.

Такие взгляды Ральф ловил на себе все реже и реже. В нем начал оживать пересохший источник жизни; бывали дни, когда, проснувшись, он радовался солнцу за окном, когда планировал книгу, когда эти планы действительно занимали его. Он даже мог поддерживать самообман несколько дней – и с каждым разом интервал заметно увеличивался, – прежде чем все вновь рушилось, сжигалось дотла разочарованием. Хуже всего, что он не мог предсказать, когда на него нахлынут горячие волны душевной боли. Иногда они подступали именно в те дни, когда он чувствовал себя наиболее уверенно, когда говорил себе: «В конце концов, жизнь того стоит…» – иногда даже, когда сидел с Клэр Ван Деген, слушал ее голос, наблюдал за ее руками и обдумывал первые главы книги.

Все вокруг твердили ему: «Тебе нужно писать», – и, возможно, он бы начал раньше, если бы не их внимательная навязчивая забота. Все хотели, чтобы он писал, все решили, что он должен этим заняться, что он непременно начнет и его нужно только в этом убедить. Нескончаемое, едва ощутимое давление поощрения – уверенность окружающих, что раз творчество пойдет ему на пользу, он, естественно, может начать прямо сейчас, – действовали на его истрепанные нервы и мешали сильнее любой критики.

Даже Клэр совершила ту же ошибку; и однажды, разговаривая с ней на веранде дома Лоры Фэйрфорд у залива – здесь они теперь встречались чаще всего, – Ральф с некоторым нетерпением ответил:

– Ну, если ты думаешь, что мне нужна именно литература…

Лицо ее мгновенно изменилось, а беспокойные руки задрожали на коленях. Но она сумела воздержаться от ответа и не отвела твердого взгляда от танцующей летней воды, плескавшейся у края газона Лоры. Ральф наклонился чуть ближе и на мгновение как будто почувствовал трепет ее ладони. Но вместо того чтобы сжать ее, отстранился, поднялся со стула и побрел в другой конец веранды… Нет, он не разделял чувств Клэр. Если он любил ее – иногда ему казалось, что любит, – то не так, как она его. Он испытывал к ней глубокую привязанность и бывал счастлив с ней чаще, чем с кем бы то ни было; ему нравилось сидеть рядом с ней и беседовать, наблюдать за ее лицом и руками, и он хотел бы каким-то образом – каким-то иным образом – дать ей это понять; но вряд ли он когда-нибудь сможет вновь испытать нежность и желание одновременно: все это казалось частью ужасной сентиментальной смуты, приведшей к крушению его жизни.

– Я начну писать – конечно, когда-нибудь я начну писать, – сказал он, вернувшись на место. – Роман годами жил у меня в голове; пора вытащить его на свет божий.

Он с трудом понимал, что говорит, но, еще не закончив, увидел, что Клэр поняла смысл его слов, и с тех пор решил позволить ей обсуждать с ним книгу столько, сколько она пожелает. В результате он и сам начал думать о ней более последовательно; и когда друзья наконец перестали убеждать его начать писать, он всерьез решил сесть за работу.

Явившееся ему видение ничем не напоминало прежние образы, которые он воображал. В начале брака его преследовали две-три темы, ожидавшие воплощения, но теперь они казались слишком лиричными или трагичными. Он больше не оценивал жизнь по шкале героя и хотел написать о маленьких, как насекомые, людях. Со временем ему удалось приспособить под эти параметры одну из старых идей; проведя долгие ночи в раздумьях, он взялся за дело и написал первую главу, показавшуюся ему неплохой. Воодушевленный первой попыткой, он потратил несколько приятных вечеров, редактируя и шлифуя свой труд, и постепенно начал воспринимать себя авторитетным и опытным. Просыпаясь по утрам, вместо привычной апатии он чувствовал желание встать и действовать и был убежден, что его индивидуальный труд – необходимый винтик в мировом механизме. Как и всякий новичок, он хранил работу в тайне, смертельно боясь, что его полуреальные творения выскользнут из рук, если на них упадет свет внешнего мира; но походка его стала тверже, он перестал избегать встреч с друзьями и даже начал снова обедать в ресторанах и смеяться над чужими шутками.

Чтобы увезти Пола из города, Лора Фэйрфорд рано уехала в деревню, и Ральф, каждую субботу навещавший ее, обычно заставал там Клэр Ван Деген. После развода он ни разу не заходил в роскошный дворец кузины, а Клэр не спрашивала почему. Лишь общее молчание намекало на роль, которую сыграл в катастрофе Ван Деген, хотя о других ее аспектах Ральф говорил откровенно. Впрочем, они, как правило, обсуждали общие темы: книги, картины, пьесы, занятия интересных им людей, – и она не выказывала намерения вернуться к разговору о его делах. Она вновь задержалась в городе – видимо, чтобы иметь предлог ездить к Фэйрфордам по субботам, – и они часто катались на автомобиле вместе; но он пока не сказал ей, что начал писать книгу. И все же одним майским вечером, когда они сидели вдвоем на веранде, он вдруг сообщил, что пишет. Сердце у него стучало, как у мальчишки, но едва он высказался, как ощутил уверенность в себе, принялся обрисовывать план, а вскоре углубился в детали. Клэр преданно слушала; в сумраке ее глаза светились, как звезды, ярче разгоравшиеся над садом; и когда она встала, он последовал за ней с чувством вновь обретенного покоя.

В тот вечер ужин был особенно приятным. Вернувшись после обычных весенних странствий, Чарльз Боуэн прямо с парохода поспешил к друзьям, и принесенный им багаж впечатлений разжег внутри Ральфа желание тоже отправиться в путь. Почему бы и нет? Когда книга будет готова… Он улыбнулся Клэр.

– Следующим летом тебе придется зафрахтовать яхту и отвезти нас всех в Эгейское море. Нельзя допустить, чтобы Чарльз и дальше снисходительно рассказывал об увиденных им интересных уголках.

Неужели именно он произнес эти слова, а кузина ответила ему меланхоличной улыбкой? Что ж, почему бы нет, опять же? Времена года сменяли друг друга, и он тоже начал пускать новые побеги. «Моя книга… моя книга… моя книга…» – пульсировало у него в сознании – там, где раньше что-то беспрестанно шептало имя Ундины. Тем вечером, поднимаясь в спальню, он сказал себе, что действительно почти перестал думать о жене…

Проходя мимо двери в комнату Лоры, он услышал ее зов. Она обняла его.

– Ты так хорошо выглядишь, милый!

– А разве не должен? – весело ответил он, будто в насмешку над мыслью о том, что когда-то выглядел иначе.

За соседней дверью спал Пол, и от близости мальчика в душе Ральфа разлилась теплота. Его маленький мирок начал становиться целым, и внутри этого круга он опять чувствовал себя в покое и согласии с собой.

Сестра как будто хотела сказать что-то еще, но лишь поцеловала его на ночь, и он, насвистывая, отправился к себе. На следующее утро они с Клэр собирались прогуляться. Пока он ждал ее в гостиной, слуга принес воскресные газеты. Ральф взял одну из них и рассеянно развернул, и тут взгляд его упал на собственное имя. Этого он не видел в прессе с тех пор, как стихли последние отголоски дискуссий о его разводе. Ему захотелось отбросить газету как можно дальше, но его охватило мрачное любопытство, вновь приковавшее его взгляд к ненавистному заголовку.

НЬЮ-ЙОРКСКАЯ КРАСАВИЦА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА ФРАНЦУЗСКОГО ДВОРЯНИНА МИССИС УНДИНА МАРВЕЛЛ УВЕРЕНА: ПАПА АННУЛИРУЕТ ПРЕДЫДУЩИЙ БРАК МИССИС МАРВЕЛЛ РАССКАЗЫВАЕТ О СВОЕМ ДЕЛЕ

Оно предстало перед ним, словно длинный, тягучий кошмар: целое интервью,интервью с Ундиной о ее предстоящем замужестве! Да уж, она рассказывала о своем деле во всех подробностях! Ее откровенные признания заполнили бо́льшую часть колонки; похоже, единственной упущенной деталью было имя будущего мужа, о котором она говорила «мой жених», а журналист называл его «графом» или «известным представителем французского дворянства».

Ральф услышал позади себя шаги Лоры. Он отбросил газету и встретился с сестрой взглядом.

– Об этом ты хотела мне рассказать вчера?

– Вчера?.. В газетах уже написали?

– Кто тебе сказал? Боуэн? Что еще он слышал?

– О, Ральф, разве это важно? Какое это имеет значение?

– Кто он? Боуэн тебе не сказал? – настаивал Ральф. Видно было, что сестра все больше нервничает. – Почему ты не отвечаешь? Я его знаю?

– В Париже Боуэну сказали, что это его друг, Раймон де Шелль.

Ральф рассмеялся, и в собственном смехе ему послышались отголоски того мрачного веселья, которое охватило его в кабинете мистера Спрэгга в день, когда он узнал, что Ундина собирается развестись с ним. Но теперь его гнев был приправлен здоровой иронией. То, что его жена поднялась на новую, следующую ступень, показалось ему фрагментом огромной мозаики человеческой комедии.

– Кроме того, – продолжала Лора, – это же очевидная глупость. Как, во имя всего святого, она сможет аннулировать брак?

Ральф задумался, взглянув на дело с другой точки зрения.

– Наверное, сможет, если у нее будет куча денег.

– Ну, от Шелля она их точно не получит. Чарльз говорит, он вовсе не богат. – Лора помолчала, глядя на брата, и рискнула сказать: – Поэтому я убеждена, что на самом деле он ей не нужен.

Ральф пожал плечами.

– Могут быть и другие стимулы. Но у нее ничего не выйдет.

Он говорил довольно ровным тоном. Неужели Ундина наконец утратила способность ранить его?

Клэр, одетая для прогулки, спустилась в гостиную, и под тревожным взглядом Лоры Ральф поднял газету и небрежно протянул ей.

– Вот, взгляни-ка!

Кузина пробежала взглядом колонку. Он видел, как дрожали ее ресницы, пока она читала. Затем она подняла голову.

– Но ты будешь свободен! – Ее лицо расцвело, словно роза.

– Свободен? Да я уже свободен, насколько это возможно!

– Ах, но твоя свобода станет еще реальнее, когда она возьмет себе другое имя – когда станет совсем другим человеком! Тогда Пол действительно будет принадлежать только тебе.

– Пол? – нервно смеясь, перебила Лора. – Но никто и не сомневается, что Пол останется с ним!

С газона донесся смех мальчика, и Лора вышла к нему. Ральф не сводил глаз с кузины.

– Значит, ты рада? – невольно вырвалось у него, и тут, к его изумлению, она разрыдалась.

Пораженный, он наклонился и поцеловал ее в щеку.

XXXII

Шли дни, и Ральф все больше склонялся к мысли, что Клэр права: если Ундина еще раз выйдет замуж, он вновь будет принадлежать самому себе и уж наверняка избавится от призраков прошлого. Он не сомневался, что она своего добьется: ему были знакомы ее хищные желания и холодная сила воли. Если она не сумела пленить Ван Дегена, то лишь потому, что ей не хватало опыта общения с подобного рода мужчинами, с их неутолимыми сиюминутными страстями и слабыми, колеблющимися целями; прежде всего она не оценила силу общественных условностей, которые его сдерживали. Едва ли она совершит такую ошибку еще раз, а постигшая ее неудача, скорее всего, окажется полезной для будущего успеха. Ральф давно не позволял себе думать о ней; теперь же ему снова вспомнилась ее ошеломительная красота – но уже не как часть его существования, а как сила, которую он мог оценить беспристрастно. Он сказал себе: «Любой мужчина, способный хоть что-то чувствовать, почувствует то же, что ощущал я». В нем крепло убеждение, что Раймон де Шелль, представление о котором он составил по рассказам Боуэна, не откажется от Ундины, даже если она не добьется освобождения, требуемого его религией.

Тем временем Ральф постепенно ощущал себя все свободнее и легче. Оборвав последнюю ниточку между ними, Ундина словно вернула ему самого себя; уже одно то, что он мог рассматривать дело с разных сторон, бесстрастно и с иронией, показало ему, какой путь он прошел и насколько преобразился. Его тронуло радостное восклицание Клэр, узнавшей о его освобождении. Хотя природа его чувств к ней не изменилась, он заметил нечто новое в их дружбе. Когда он вернулся к книге, его творческая сила лишилась былой горечи, а жизненный спектакль перестал казаться фарсом с участием глупых, безвольных марионеток. Он уже целиком погрузился в работу над второй главой.

Эта легкость еще не покинула его, когда, вернувшись однажды на Вашингтон-сквер, полный идей для вечерней работы, он встретил мать, которая ждала его с каким-то странным выражением лица. Ральф последовал за ней в гостиную, и она объяснила, что получила непонятное сообщение по телефону – что-то совершенно безумное по поводу Пола… Конечно, это какая-то ошибка…

Первое, что пришло Ральфу в голову, – несчастный случай, и у него сжалось сердце.

– Кто звонил? Лора?

– Нет-нет, не Лора. Кажется, это было сообщение от миссис Спрэгг: будто бы она пришлет за мальчиком кого-то – какое-то странное имя вроде Хини – и его в субботу посадят на пароход. Я должна собрать все его вещи… Но это, конечно, какое-то недоразумение…

Она неуверенно засмеялась и посмотрела на Ральфа, словно умоляя его подтвердить ее правоту.

– Конечно, конечно, – откликнулся он.

Он заставил мать повторить рассказ, но непредвиденное всегда ставило ее в тупик, и речь ее была сбивчивой и невнятной. По правде говоря, она не знала, кто звонил: на голос миссис Спрэгг похоже не было… Да, женский голос – но, нет, не леди! Про пароход точно было что-то сказано… Но он же знает, как ее сбивает с толку телефон… И, кажется, она слегка глохнет. Может, ему лучше телефонировать в «Малибран»? Конечно, это какая-то ошибка, но, может, ему лучше сходить туда лично…

Когда он подошел к двери, в почтовом ящике зашуршало письмо, и он увидел свое имя на обычном деловом конверте. Он повернул дверную ручку, помедлил и наклонился, чтобы вынуть письмо. На нем был указан адрес адвокатской конторы, представлявшей интересы Ундины в деле о разводе, и когда он надорвал конверт, в глаза ему бросилось имя Пола.

Миссис Марвелл последовала за ним в вестибюль, и тишину нарушил ее возглас:

– Ральф… Ральф… Она что-то сделала?

– Ничего… Нет, ничего. – Он уставился на мать. – Какой сегодня день недели?

– Среда. Почему… Что?.. – Она вдруг все поняла. – Неужели она собирается забрать его у нас?

Ральф рухнул на стул, скомкав в руке письмо. Он жил во сне, несчастный глупец, – во сне о своем сыне! Напечатанные на машинке слова разлетались у него перед глазами. «Обстоятельства моей клиентки теперь, к счастью, позволяют… наконец в том положении, чтобы дать сыну дом… долгой разлуки… материнские чувства… все общественные и образовательные преимущества… – И в конце ядовитая стрела, лишившая его дара речи: – Поскольку суд присудил ей единоличную опеку…»

Единоличная опека! Но ведь это значит, что Пол принадлежит ей, только ей, навсегда, а отец имеет на него не больше прав, чем любой незнакомец на улице! И он, Ральф Марвелл, в здравом уме и трезвой памяти, молодой, крепкий телом, содействовал этому отвратительному злу, пассивно отказался от права на плоть от своей плоти, кровь от крови! Не может быть – конечно же, этого не может быть! Нелепость происходящего доказывала, что это неправда. Где-то закралась ошибка – ошибка, которую быстро исправит его адвокат. Если бы в голове его не стучал молоток, он сумел бы вспомнить вердикт, но сейчас все подробности того ужаса растворились в неизвестности.

Желая бежать от мучительных безмолвных вопросов матери, он встал и сказал:

– Схожу к мистеру Спрэггу… Конечно, это ошибка.

В этот момент он заново пережил те ненавистные месяцы, занятые бракоразводным процессом, вспомнил свою непонятную уступчивость, повиновение невысказанным требованиям родных игнорировать все происходящее и постепенное погружение в такую же апатию. На ум ему пришли все старые семейные словечки, замысловатый завуалированный лексикон: «деликатность», «гордость», «личное достоинство», «предпочтение не знать о подобных вещах». «Прошу лишь не обсуждать этот вопрос с дедушкой» – так говорила миссис Марвелл; «Береги мать, Ральф, что бы ни случилось» – так говорил мистер Дагонет; и даже Лора в ужасе заявляла: «Конечно, мы должны избежать скандала ради Пола».

Ради Пола! Именно из-за того, что ради Пола необходимо было избежать скандала, он, отец Пола, покорно отказался от защиты своих прав, не стал оспаривать требования жены и таким образом навсегда отдал ей ребенка!

Пока такси летело по Пятой авеню, все тело Ральфа пульсировало от гнева на тех, кто убедил его проявить такую слабость. Постепенно он осознал, что слабость ему свойственна. Свободным юношей он весьма красноречиво высказывался против условностей класса, но когда пришло время подтвердить свое презрение к ним, они таинственным образом поработили его, сбили с пути, словно какой-то скрытый наследственный порок. Когда он смотрел в прошлое, ему казалось, что такое отношение превратило даже крупнейшую катастрофу его жизни в нечто обыденное и сентиментальное: его размышления принадлежали поколениям Дагонетов, и в его жизни не было ничего настоящего, ничего личного, кроме глупой страсти, которую он так отчаянно пытался искоренить.

На полпути в «Малибран» он передумал и поехал к адвокату, с которым консультировался во время процесса. Адвокат еще не вернулся, и полчаса Ральф предавался горьким размышлениям, пока наконец не вскочил на ноги, услышав скрежет ключа. Визит продлился недолго. Приветливый хозяин выслушал его без всякого удивления и под конец напомнил ему с какой-то ироничной педантичностью, что во время процесса он не спрашивал ни совета, ни информации, просто заявил, что хочет «оставить всю эту историю в прошлом» (Ральф узнал слова деда), и, узнав, что в таком случае ему достаточно лишь ничего не делать и юрист ему не пригодится, ушел, больше ни о чем не спрашивая.

– Вы дали мне понять, что у вас имеются причины… – подытожил задетый советник; в ответ на сдавленный вопрос Ральфа он добавил: – Видите ли, дело закрыто, и я не вижу оснований для его возобновления. Или, если вы сможете предоставить доказательства, что поведение матери таково…

– Она вновь собирается замуж, – бросил Ральф.

– Неужели? Что ж, само по себе это нельзя назвать предосудительным. По правде говоря, в некоторых обстоятельствах последующий брак матери считается выгодным для ребенка.

– Значит, я бессилен?

– Только если существует скрытый мотив, посредством которого на мать возможно оказать давление.

– То есть первым делом нужно выяснить, что она задумала?

– Именно. Конечно, если окажется, что в ней действительно взыграли материнские чувства, исход для вас неутешительный, не буду скрывать. В лучшем случае вам, наверное, удастся договориться о посещении ребенка в определенные дни.

Видеть мальчика в определенные дни! Как мог здравомыслящий человек, с виду ответственный и компетентный, нести такую околесицу?.. Ральф было поднялся, но адвокат остановил его и добавил:

– Конечно, повода для беспокойства пока нет. Чтобы применить постановление суда Дакоты в Нью-Йорке, потребуется какое-то время, а до тех пор сына у вас забрать не могут. Но в газетах наверняка станут писать не слишком приятные вещи; и в конце концов вы все равно проиграете.

Ральф поблагодарил его и ушел.

Он помчался на север, в «Малибран», где узнал, что мистер и миссис Спрэгг обедают. Он передал визитку в подземный ресторан, и вскоре между мягкими портьерами в рабочем кабинете «Адам» появился мистер Спрэгг. Он выглядел старше и грузнее, как будто плоть ему нарастила болезнь, а не здоровье, а в складках лица залегали серые тени.

– Что все это значит? – воскликнул Ральф. – Моя мать получила о Поле сообщение, которого мы не можем понять.

Мистер Спрэгг сел, погрузив спину в глубины выбранного кресла. Он скрестил ноги и принялся покачивать высоким сморщенным сапогом с эластичным голенищем.

– Разве вы не получили письмо? – спросил он.

– От адвокатов моей… Ундины? Да. – Ральф протянул ему конверт. – Очень странный текст. До сей поры она не проявляла к Полу особенного интереса.

Поправив очки, мистер Спрэгг медленно прочел письмо, положил его обратно в конверт и вернул Ральфу.

– Моя дочь желает, чтобы эти джентльмены действовали от ее имени. Других указаний я от нее не получал, – сказал он; несмотря на официальную лексику, тон его не был резким.

– Но первое послание, которое я получил, было от вас… Точнее, от миссис Спрэгг.

Мистер Спрэгг погладил бороду.

– Дамы склонны действовать несколько поспешно. Кажется, вчера миссис Спрэгг получила письмо, в котором ей было велено подобрать надежного спутника для Пола; наверное, она подумала…

– О, это какой-то совершеннейший абсурд! – вскричал Ральф, вскочив со стула. – Неужели вы – все вы – всерьез полагаете, что я доставлю сына, словно багаж, в ответ на чьи-либо указания? О да, знаю… Я отпустил его… Отказался претендовать на него, но я не знал, что делаю… Я был болен от горя. Моих родных все это ужасно расстроило, и я хотел уберечь их. И прежде всего, я хотел уберечь мальчика от будущих неприятностей. Вы знаете, к чему бы привело оспаривание мною вердикта. Я отказался по умолчанию, не стал выдвигать никаких условий, я лишь хотел оставить Пола у себя, но не дать ему услышать, как кто-то осуждает его мать!

Эту страстную тираду мистер Спрэгг выслушал молча, что означало не столько презрение или равнодушие, сколько полнейшую неспособность реагировать на эмоциональный кризис словами. Наконец он сказал:

– Полагаю, в то время у вас был выбор: требовать опеку над Полом или нет. – Его всегда спокойный голос слегка дрожал.

– О да, выбор был, – горько усмехнулся Ральф.

Мистер Спрэгг одарил его полным сочувствия взглядом.

– Жаль, что вы этого не сделали, – сказал он.

XXXIII

Визит Ральфа дал кое-какие результаты: мистер Спрэгг после долгих размышлений согласился в период дальнейших переговоров между адвокатами сторон не предпринимать попыток забрать Пола из-под опеки отца. Тем не менее бывшему тестю казалось вполне естественным, что Ундина накануне замужества, которое позволит ей дать ребенку подходящий дом, заявила на него права. В еще большее замешательство Ральфа привело поведение миссис Спрэгг: в кои-то веки выйдя из состояния пассивного безразличия, она с радостью поддержала дочь; почему-то он считал, что после того как Ундина бросила ребенка, между ним и тещей возникло безмолвное понимание.

– Я думал, миссис Спрэгг знает, что я ни за что не отдам Пола, – сказал он.

Его слова прозвучали отчаянно и неловко, как мольба, и ответ мистера Спрэгга его ошеломил:

– Полагаю, его бабушка думает, что, если ребенок останется в семье, он будет прежде всего принадлежать ей.

Внезапно пробудившись ото сна о вновь обретенном мире, Ральф всюду сталкивался с равнодушием или враждебностью: как будто июньские поля, в которых играл его мальчик, вдруг разверзлись, грозя поглотить его. Выносить страх и дрожь миссис Марвелл было едва ли не труднее, чем противостояние Спрэггов; и следующие несколько дней Ральф бродил в дымке отчаяния, опасаясь новых посланий от адвокатов Ундины, но с трудом вынося напряжение, вызванное отсутствием таковых. Мистер Спрэгг согласился отправить дочери телеграмму и попросить ее дождаться письма, прежде чем ее требования будут исполнены; но на четвертый день после визита Ральфа в «Малибран» его по телефону вызвали в контору тестя.

Разговор занял около получаса, и по окончании его Ральф вновь стоял за дверью в кабинет мистера Спрэгга. Пришел ответ Ундины, и участь Пола была решена. Мать отказывалась отдавать его, не желала ждать письма от адвоката и еще более требовательным тоном повторяла, что ребенка следует немедленно отправить в Париж с миссис Хини.

В ответ на мольбы Ральфа мистер Спрэгг вел себя мягко, но отстраненно. Было ясно, что он не желает ссоры с бывшим зятем, но в то же время не видит причины препятствовать Ундине.

– Если подумать, закон на ее стороне, – сказал он и в ответ на страстный протест Ральфа прибавил тоном фаталиста: – Полагаю, вам придется предоставить моей дочери решать этот вопрос.

Отправляясь в контору, Ральф был намерен держать себя в руках и постараться выяснить как можно больше, но вскоре понял, что мистер Спрэгг и сам крайне мало знает о планах Ундины. Очевидно, она сообщила отцу только о своем намерении вновь выйти замуж и велела прислать ей Пола; наверняка в свое время известие о помолвке с Ральфом она преподнесла в столь же резкой, лаконичной манере.

На Ральфа нахлынули неодолимые мысли о прошлом. Одна за другой в памяти оживали подробности того невероятного момента, и он ощутил отголоски того горячего восторга, который испытал, когда впервые переступил этот обшарпанный порог, от которого теперь удалялся. На ум ему с необычайной яркостью пришло воспоминание, как он прибежал в кабинет мистера Спрэгга, чтобы посоветоваться по поводу ожерелья для Ундины. Этот инцидент Ральф вспомнил потому, что на его горячую просьбу дать совет мистер Спрэгг ответил теми же словами, что и сейчас: «Полагаю, вам придется предоставить моей дочери решать этот вопрос».

Ральф видел, как тесть, сгорбившись, сидит на стуле под углом от заваленного бумагами стола, вытянув ноги, сунув руки в карманы, и жует невидимую зубочистку; а в углу кабинета стоит невысокий краснолицый молодой человек, которого прервали, когда он, видимо, говорил что-то неприятное.

«Надо же, тогда я, наверное, впервые увидел Моффата», – размышлял Ральф. Это навело его на мысли о других, последующих встречах в том же здании и частых посещениях кабинета Моффата в те горячечные недели, когда они работали над таинственной и такой плодотворной «сделкой».

Ральфу стало интересно, остался ли кабинет Моффата в «Арарате»; на выходе он остановился перед черной табличкой на стене в вестибюле и нашел знакомое имя на прежнем месте.

В следующую минуту его вновь поглотили собственные беды. Теперь, когда он узнал, что Полу угрожает неминуемая опасность, а просить об отсрочке бесполезно, в голове у него теснились тысячи фантастических планов. Увезти мальчика – да, это нужно первым делом: сделать так, чтобы до него не добрались, а затем обратиться к закону, возобновить дело и бороться в суде, пока его права не признают. Это обойдется дорого – что ж, придется найти деньги. Первый шаг – на время обеспечить безопасность ребенка; после этого придется обдумать способы и средства… Была ли в его жизни пора, меланхолично спросил себя Ральф, когда денежный вопрос не стоял во главе всего происходящего?

Он обещал сообщить Клэр Ван Деген о результатах визита и через полчаса уже был у нее в гостиной. После развода он вошел сюда впервые; но Ван Деген уехал на рыбалку в Калифорнию – ловить тарпонов, – к тому же Ральфу просто необходимо было увидеть Клэр. Разговоры с ней приносили ему облегчение; вдвоем они лихорадочно обдумывали любые возможные отсрочки и препятствия, и во время этих обсуждений Ральф восхищался ее умом и энергией. Казалось, раньше ей недоставало заинтересованности, чтобы вложить во что-то сердце и душу, но теперь она вся отдалась делу.

Внимательно выслушав его, она сказала:

– Говоришь, это обойдется недешево, но тогда зачем вообще обращаться в суд? Почему бы не заплатить напрямую Ундине, вместо того чтобы тратиться на адвокатов?

Ральф удивленно взглянул на нее. Она продолжала:

– Как ты думаешь, почему она вдруг решила, что ей нужен Пол?

– Это легко понять любому, кто ее знает. Он придаст ей налет респектабельности. Если он будет с ней, она легко докажет, что правда на нее стороне, а все «грехи» совершил я. Так куда проще, чем доказывать это словами.

Клэр задумалась.

– Да, это очевидный ответ. Но хочешь знать мое мнение, дорогой? Наши с тобой взгляды безбожно устарели. Не думаю, что Ундине есть дело до «фасада респектабельности». Ей нужны деньги, чтобы аннулировать брак.

Ральф изумленно ахнул.

– Разве ты не видишь? – поспешила продолжить Клэр. – Это ее единственная надежда – ее последний шанс. Она слишком хитра, чтобы взвалить на себя такую ношу, как воспитание ребенка, только чтобы позлить тебя. Она хочет, чтобы ты выкупил у нее сына. – Она встала и подошла к нему, протянув руки. – Возможно, я тебе наконец пригожусь!

– Ты? – Он выдавил измученную улыбку. – Можно подумать, ты не помогала мне все это время, позволяя нагружать себя всеми моими бедами!

– О, если бы я только нашла выход из этой ситуации! Тогда других бед у тебя бы не осталось!

Ральф повернулся к окну и стоял, разглядывая знойную панораму Пятой авеню. Клэр внимательно следила за ним, пока он обдумывал ее умозаключения. Ее правота казалась все более очевидной. Все непонятное в недавнем поведении Ундины вдруг стало казаться логичным, ее мотивы производили полное, ясное впечатление, будто ее выцветший образ очертили ярким контуром.

– Если дело в этом, скоро я буду знать, – сказал он, отвернувшись от окна.

Ему сразу стало ясно, что́ он должен предпринять. Оставалось лишь сопротивляться, и тогда Ундина раскроет карты. Одновременно он вспомнил тот осенний день в Париже, когда пришел домой и застал ее среди наполовину упакованных роскошных нарядов в слезах из-за грядущего материнства.

Клэр коснулась его руки.

– Если я права, тыпозволишь мне помочь?..

Он молча накрыл ее руку своей, и она продолжала:

– Потребуется много денег. С судами всегда так. К тому же ей будет стыдно продать его дешево. Ты должен быть готов дать ей все, чего она захочет. У меня немалые сбережения – я имею в виду собственные деньги…

– Собственные?

На ее смуглых щеках выступил слабый румянец.

– Только мои. Почему ты мне не веришь? Я годами копила свои скудные доходы, думая, что когда-нибудь больше не смогу терпеть все это… – она махнула рукой на роскошь вокруг. – Но теперь я знаю, что не сдвинусь с места. Надо думать о детях; к тому же мне стало легче с тех пор, как… – Она смущенно осеклась.

– Да-да, знаю. – Он хотел договорить за нее: «С тех пор как моя жена дала тебе возможность оказывать давление на мужа…» Но лишь повторил: – Знаю.

– И тыпозволишь мне помочь?

– Ох, сначала надо все выяснить. – Он вдруг энергично сжал ее руки. – Как ты и сказала, когда Пол будет в безопасности, нас больше ничто не побеспокоит!

XXXIV

Следующие несколько недель Ральфа занимали тревожные мысли, как добыть нужную сумму. Расспросы адвокатов вскоре подтвердили выводы Клэр, и стало ясно, что – по причинам, выраженным изобретательным языком юристов, – в обмен на значительное вознаграждение Ундина, возможно, признает, что сыну выгоднее оставаться с отцом.

Получив это признание, Ральф хотел первым делом сообщить новости кузине. Его охватил незамутненный восторг: ему чудилось, что он прижимает мальчика к груди. Они с Полом навсегда останутся вместе, и никакая таинственная разлука больше не станет им угрожать! Он испытывал блаженное облегчение, какое мог бы испытать ребенок, проснувшись от страшного сна и обнаружив, что комната залита веселым солнечным светом.

Клэр тут же вновь попросила разрешить ей помочь выкупить маленького кузена, но Ральф постарался отговорить ее, объяснив, что сам найдет выход.

– Где найдешь? В сокровищнице Дагонетов? Ах, Ральф, зачем притворяться? Скажи, сколько ты ей должен.

Удивительно, какую власть получила кузина теперь. Но он пока не мог раскрывать детали сделки. То, что расчеты между ним и Ундиной должны производиться в долларах и центах, казалось последней горькой сатирой его мечтаний: он чувствовал себя униженным мелочностью, заполнившей весь его мир.

Тем не менее поиски продолжались, и наступил день, когда он вновь оказался перед дверью в кабинет Элмера Моффата. Его мысли вновь обратились к Моффату из-за настойчивости, с которой пресса упоминала его в связи с возобновлением расследования по делу «Арарата». Оказалось, Моффат считается самым ценным свидетелем со стороны государства; его возвращения из Европы ждали с волнением, его нежелание давать показания едко критиковали; наконец он прибыл, отправился в Вашингтон – и, судя по всему, ничего не сказал.

Ральф был слишком занят собственными проблемами, чтобы обдумывать эту развязку; но частое появление Моффата на страницах утренних газет подействовало как подсознательное внушение. Да и к кому еще он мог обратиться за помощью? Сумму, которую требовала жена, можно было обрести только посредством «быстрой услуги», а поскольку однажды Ральф оказал подобного рода услугу Моффату, казалось естественным воззвать к нему сейчас. Кроме того, рынок процветал; наверняка у опытного спекулянта был туз в рукаве.

Со времени прошлого визита Ральфа офис Моффата преобразился. Краска, лак и латунные перила придавали внешним помещениям оттенок роскоши, а кабинету с книжными шкафами из красного дерева, на полках которых стояли целые серии книг в сафьяновых переплетах, и вместительными креслами с обивкой из синей кожи для полного сходства с фешенебельным отелем недоставало только парочки пальм. Сам Моффат, выйдя приветствовать Ральфа, производил такое же впечатление: он стал увереннее, шире, носил костюм великолепного пошива и пользовался едва уловимым дорогим одеколоном. Усадив гостя в синее кресло и усевшись напротив, он облокотился о впечатляющий стол в стиле Вашингтона и внимательно выслушал просьбу Ральфа.

– Значит, вы хотите, чтобы я по-быстрому дал вам хорошую наводку? – Моффат покрутил усы двумя пухлыми квадратными пальцами, покрытыми у основания редкой черной растительностью. – Вряд ли, – заметил он, – отсюда до Сан-Франциско найдется хоть один здравомыслящий человек, который не желал бы того же.

Позволив себе это насмешливое замечание, он перешел к делу.

– Да, сейчас самое подходящее время покупать, в этом нет никаких сомнений. Но вы говорите, что хотите быстро получить прибыль? Думаю, для вас не секрет, что хорошую вещь легко упустить? С хорошими вещами всегда так, с самыми разными. На них всегда охотится кто-то еще. – Моффат игриво улыбнулся. – Что ж, я готов постараться оказать вам услугу, потому что вы здорово помогли мне, когда я в этом нуждался. «Вы в юности кров мне давали…»[23] Да, сэр, такой я человек. – Он встал, вальяжно пересек комнату и взял со шкафа маленький предмет. – Как вам такой розовый хрусталь? – Он поднес восточную игрушку к свету. – О, сам я не знаток, но иногда мне нравится приобретать красивые штучки.

Ральф заметил, что он ласкает предмет взглядом.

– Что ж, давайте все обсудим. Говорите, средства для вашего… вложения нужны вам в течение трех недель. Срок небольшой. И вам нужно сто тысяч. Вы можете найти пятьдесят?

К этому вопросу Ральф был готов, но, услышав его, содрогнулся. Он знал, что может получить половину суммы от деда; возможно, сможет попросить немного в долг у Фэйрфорда… Но как быть с остальным? Что ж, остается Клэр. Он всегда знал: иного выхода нет. В конце концов, это личные сбережения Клэр – деньги Дагонетов. По крайней мере, так она говорила. Вся трагедия его положения выразилась в кратком молчании, предшествовавшем ответу:

– Да… Думаю, смогу.

– Что ж, пожалуй, у меня выйдет удвоить эту сумму. – Моффат произнес это с видом героической скромности. – Так или иначе, я попытаюсь! Только другим девчонкам не говорите!

Ральф пытался внимательно слушать, пока Моффат излагал свои планы, но в замысловатый концерт из цифр и фактов постоянно вторгались крики маленького мальчика, бегавшего по газону в пригороде. «Сегодня, когда я заеду за ним, он навсегда останется со мной!» – думал Ральф. Моффат тем временем подытожил:

– Вот вкратце вся схема, но вам лучше все обдумать. Не хотелось бы втягивать вас во что-то сомнительное.

– О, если вы сами уверены… – Ральф уже прикидывал, сколько времени понадобится, чтобы забежать к Клэр Ван Деген по пути на вокзал, откуда он поедет на поезде к Фэйрфордам.

От нетерпения он едва не пропустил мимо ушей прощальные любезности Моффата.

– Рад был повидаться, – пожав ему руку, заверил тот. – Хорошо бы нам с вами как-нибудь поужинать у меня в клубе. – Когда Ральф пробормотал что-то утвердительное в ответ, Моффат продолжил: – Кстати, как ваш мальчишка? Когда я видел его в последний раз, он показался мне замечательным. Простите, если позволяю себе лишнего, но, если я правильно понял, он остался с вами?.. Да, я так и думал… Что ж, до встречи.

Личная гостиная Клэр пустовала, но слуга, отошедший и вскоре вернувшийся, провел Ральфа в полные позолоты и гобеленов джунгли, где она иногда предпочитала принимать гостей. Там, под изображением себя авторства Поппла, она сидела в одиночестве на монументальном диване за уставленным золотой посудой чайным столиком, отчего сама казалась очень маленькой; со стены напротив из величественной рамы на нее взирал с видом собственника образ Ван Дегена, написанный «мощным» художником.

Летевший на крыльях воодушевления Ральф, словно во сне, почувствовал фривольную извращенность ее решения принять его в подобных декорациях, а не в обычном тихом уголке; но в разуме его не было места ничему, кроме сорвавшегося с уст возгласа:

– Кажется, получилось!

Он сел и, насколько мог, разъяснил ей особенности сделки, попытавшись воспроизвести их со слов Моффата; Клэр совершенно не разбиралась в бизнесе, отчего ему начало казаться, что сам он понимает больше, чем на самом деле.

– Так или иначе, похоже, он уверен, что это безопасно. Насколько я понимаю, он теперь ведет дела с Ролливером, а Ролливер практически контролирует весь Апекс. Это какой-то план скупить все муниципальные сооружения в Апексе. Они почти уверены в уставе, и Моффат говорит, я определенно смогу удвоить свои вложения в течение нескольких недель. Конечно, если хочешь, я расскажу подробнее…

– О нет, ты уже так понятно все объяснил! – Он действительно почувствовал, что так и есть. – К тому же какое это имеет значение? Главное, что дело сделано. – Она подняла сверкающие глаза. – А теперь… моя доля… ты мне не сказал…

Он объяснил, что мистер Дагонет, которому он уже назвал требуемую сумму, немедленно пообещал ему двадцать пять тысяч долларов, которые впоследствии будут вычтены из его доли наследства. Мать настояла на том, чтобы добавить кое-какие свои сбережения, а Хенли Фэйрфорд добровольно пожертвовал десять тысяч. Чертовски любезно со стороны Хенли…

– Даже Хенли! – вздохнула Клэр. – Значит, только я ничего не добавила?

К лицу Ральфа прилила краска.

– Ну, видишь ли, мне понадобится не меньше пятидесяти…

Она радостно хлопнула в ладоши.

– Тогда ты должен разрешить мне помочь! О, я так рада – так рада! У меня есть двадцать тысяч.

Он окинул взглядом комнату. Его вновь остановила гнетущая мысль о последствиях.

– Это очень мило, но я не могу принять их…

– Я же говорила, это мои деньги – все до последнего пенни!

– Да, но вдруг что-то пойдет не так?

– Все будет хорошо… Только возьми их…

– Вдруг я их потеряю…

–Я не потеряю, если отдам их тебе! – Вслед за ним она окинула взглядом комнату и вновь перевела глаза на него. – Представь себе, чего ты сможешь с ними добиться!

Ее восторженный возглас убедил его. О да, он мог себе это представить! Ральф склонился над ее руками.

– Согласен, – сказал он, и они посмотрели друг на друга с невинной радостью детей.

Она проводила его к дверям. Поворачиваясь, чтобы уйти, он рассмеялся.

– Как странно, что это происходит именно в этой комнате!

Она стояла за ним, держа тяжелый гобелен, прикрывавший дверь, и украдкой взглянула на портрет мужа. Поймав ее взгляд, Ральф ощутил, как его захлестывают прежние обиды и нежность. Прямо под портретом он привлек ее к себе и страстно поцеловал.

XXXV

Через сорок восемь часов Моффат получил от Ральфа деньги, и началось томительное ожидание.

По завершении сделки Ральф ощутил обманчивую легкость, которая нередко следует за длительными сомнениями. Казалось, жизнь наконец освободила его от оков иллюзий, оставив ему лишь самый важный дар – сына.

Планы на будущее Пола заполнили его воображение счастливыми картинами. Ребенок становился все интереснее и интереснее; глубина и живость его чувств и восприятия радовали Ральфа, но беспокоили внимательную Лору.

– Он будет совсем как ты, Ральф… – Помолчав, она рискнула добавить: – Ради его же благополучия мне бы хотелось, чтобы в нем было хоть что-то от Спрэггов.

Ральф понимающе рассмеялся.

– О, трудолюбивый гражданин, которым я стал, не даст ему пойти по стопам породившего его мечтательного дурака. Вдвоем из нас с Полом получится нечто превосходное.

Книга тоже росла и расширялась, и он работал над ней в ослепительном пылу энергии, ставшем результатом бурлившей в нем радости. Несколько недель все, что он делал и говорил, казалось простым и безусловным, словно действия во сне.

В таком настроении Клэр Ван Деген вновь стала спутницей его юности. Виделся он с ней нечасто, поскольку она увезла детей за город, но они ежедневно обменивались письмами и телефонными звонками, а иногда она приезжала переночевать у Фэйрфордов. Вновь, как в юности, они отправлялись на долгие прогулки, и летние леса и поля вновь казались полными волшебства. Клэр не стала умнее, не поспевала за полетом его мысли, но некоторые из качеств, свойственных ей, как аромат цветку, он стал ценить больше. Долгими июньскими днями они обсуждали самые разные темы, и если иногда она отвечала невпопад, это не имело значения, ведь ее молчание всегда приходилось к месту.

Тем временем Ральф продолжал собирать из самых разных источников более-менее противоречивые сведения об Элмере Моффате. В целом считалось, что Моффат вернулся из Европы с намерением дать показания в деле «Арарата», но его бывший покровитель, великий Хармон Б. Дрисколл, сумел заставить его молчать; подразумевалось, что цена за молчание – немалая сумма – принесла существенный доход после серии спекуляций и, возможно, навсегда вознесет Моффата на вершины правления Уолл-стрит. Истории о его последних достижениях, как и теории о самой его личности, зависели от мнения рассказчика: любая попытка разглядеть его истинную сущность за резким, сильным характером приводила к тому, что какой-то дух-хранитель будто бы набрасывал на него покрывало таинственности. Впрочем, его критики первыми признавали: «в нем что-то есть»; считалось, что он преодолел стадию резкого взлета, и весь деловой мир сходился во мнении, что он «никуда не денется». Даже на Пятой авеню постепенно начали ощущать стабильность его положения. Говорили, он купил жилье на Семьдесят второй улице или же собирался построить дом возле парка; пара человек (всегда «в компании друзей») бывали у него в квартире в Пактолусе, видели китайский фарфор и персидские ковры; иногда он обедал с важными людьми в ресторане на Пятой авеню; его имя стало мелькать в благотворительных докладах и муниципальных комитетах (ходили даже слухи, что он стал членом очень известного клуба); пастор состоятельного прихода, собиравший пожертвования на часовню, как-то обедал с ним и после заявил: «Этот человек не совсем материалист».

Все эти доказательства надежности Моффата укрепили веру Ральфа в его предприятие. Он помнил, как проницательно и уверенно Моффат вел себя во время сделки по недвижимости – какой далекой, какой нереальной она казалась сейчас! – и ждал развития событий с пассивной доверчивостью страдальца в руках умелого хирурга.

Близился конец июня, и каждое утро Ральф все острее чувствовал надежду, открывая газету. Со дня на день напишут о принятии устава Апекса: Моффат заверил его, что все «наладится» до конца месяца. Но никаких объявлений не было, и после приличного, как показалось Ральфу, срока ожидания он телефонировал узнать, какие имеются новости. Моффата не оказалось на месте. Вернувшись несколько дней спустя, он как-то невнятно, не без раздражения ответил на вопросы Ральфа. В тот же день Ральф получил письмо от адвоката, которому представители миссис Марвелл напомнили, что срок заключения финансового соглашения истекает самое позднее на следующей неделе.

Обеспокоенный Ральф тут же отправился в «Арарат». Его сразу успокоил один лишь взгляд на простецкое круглое лицо Моффата и его изящно одетое тело. Ральф чувствовал, что под аккуратно зачесанной залысиной на голове этого господина скрывается решение любой финансовой проблемы, которая только может возникнуть у человека. В голосе Моффата прорезались всегдашние теплые нотки, и сердечность приема развеяла последние сомнения Ральфа.

– Да-да, все идет отлично. На прошлой неделе они решили, что им удалось отложить дело в долгий ящик, но это не так. Возможна еще одна недельная задержка, но к четвертому июля мы должны открыть бутылку вина.

Посыльный принес листок бумаги с чьим-то именем, и Моффат, глянув на часы, сердечно протянул руку:

– Рад, что вы зашли. Конечно, я буду держать вас в курсе… Нет, сюда… Заходите еще… – И он вывел Ральфа через другую дверь.

Шла уже вторая неделя июля. Адвокат Ральфа убедил другую сторону продлить срок, но представители Ундины ясно дали понять, что сделка должна быть завершена к первому августа. Пару раз Ральф звонил Моффату и получал в ответ добродушные заверения, что «все идет как надо», но ему было как-то стыдно вновь являться в контору, поэтому он просто плыл по течению с чувством голодной настороженности. Наконец Хенли Фэйрфорд, вернувшись из города (который Ральф покинул утром, чтобы на воскресенье остаться с ребенком), сообщил, что план консолидации Апекса не утвержден. Пытаться связаться с Моффатом в воскресенье было бессмысленно, и Ральф с трудом пережил последующие двадцать четыре часа. Клэр Ван Деген приехала с младшим сыном, и после полудня они с Ральфом пошли с детьми под парусом. Легкий ветерок оживил воды пролива. Сбежав по берегу, они устремились в направлении заката и вернулись, когда ветер стал стихать, а летнее небо из синего стало прозрачно-зеленым, а затем сумеречно-серым.

Покинув причал и следуя в наступающей темноте за детьми по газону, Ральф снова ощутил уверенность. Не верилось, что такой пейзаж и такое настроение скрывают грядущее зло, и все его сомнения и тревоги рассыпались в прах.

На следующее утро они с Клэр отправились в город вместе. На вокзале он усадил ее в авто, которое должно было отвезти ее на Лонг-Айленд, а сам помчался к Моффату. В конторе ему сказали, что Моффат «занят», и пришлось ждать в приемной чуть ли не полчаса. Под мерный стук клавиш печатной машинки и спастическое гудение телефона мысли вновь начали нервно ходить по кругу. Наконец дверь кабинета отворилась, и он очутился в святая святых. Моффат сидел за столом, разглядывая очередную хрустальную вазочку вроде той, которую показывал Ральфу несколько недель назад. Когда посетитель вошел, он поднес ее к свету, демонстрируя тончайшую гравировку на ее влажных стенках, зыбкую, как тень травинки на воде.

– Ну не прелесть ли? – Он поставил безделушку на стол и протянул Ральфу руку. – Ну-ну, – продолжал он, откинувшись на спинку стула и забавно выпятив нижнюю губу с каким-то обиженным видом, – что ж, в этот раз нас взяли за горло, ничего не попишешь. Видели утренний выпуск «Антенны»? Не знаю, откуда утечка, но реформаторы каким-то образом обо всем пронюхали, а когда они начинают трясти сосуд, что-нибудь да прольется.

Он говорил весело, добродушно, звучным голосом, сопровождая речь живыми жестами. Еще никогда в нем так явно не воплощалась ленивая властность. Но Ральф впервые заметил морщины вокруг его глаз и резкий контраст между белизной лба и краснотой шейной складки над воротничком.

– Хотите сказать, все рухнуло?

– В этот раз да. Мы остались ни с чем.

В голове у Ральфа что-то надломилось, и он занял ближайший стул.

– Общие акции так сильно упали?

– Рухнули в бездну. – Моффат сложил кончики пальцев и задумчиво добавил: – Но ещеничего не потеряно. В конце концов мы получим наш устав.

– Что вы называете концом?

– Ну, до Судного дня, разумеется. Наверное, в следующем году.

– В следующем году? – вспыхнул Ральф. – Что, во имя всего святого, мне это даст?

– Конечно, это не так приятно, как провожать любимую девушку домой при луне. Но ничего не поделаешь. Деньги в любом случае в сохранности, это я вам гарантирую.

– Но вы говорили, что я смогу умножить их до августа. Вы же знали, они мне нужны сейчас!

– Я знал, что выхотите получить деньги сейчас. Как и я, и еще кое-кто из моих приятелей. Я дал вам наводку, потому что это был единственный верный способ дать вам то, чего вы хотели.

– Но вы хотя бы должны были предупредить меня о рисках!

– О рисках? Я бы не назвал риском необходимость, не вставая со стула, подождать еще несколько месяцев, пока на вас не свалятся пятьдесят тысяч. Говорю же, ваши деньги в безопасности, как в банке.

– Откуда мне это знать? Вы с самого начала ввели меня в заблуждение.

Моффат побагровел; впервые Ральф видел его на грани гнева.

– Ну, если вы попали, то я-то тем более. Я замешан куда больше вашего. Лучшей гарантии я дать не могу. Разве что вы и этому не верите.

Стремясь держать себя в руках, Моффат говорил крайней вдумчиво, отмеряя слоги, как машина, режущая что-то на ровные части.

Ральф слушал в смятении, но ему было понятно, что оскорблять Моффата – безумие, поэтому он попытался перейти на более мирный тон.

– Конечно, я вам верю. Но я не могу… просто не могу позволить себе лишиться…

– Вы ничего не лишитесь. Вряд ли вам придется даже восполнять разницу. Говорю же, деньгив безопасности …

– Да-да, понимаю. Уверен, вы бы не стали советовать… – Язык Ральфа будто распух, ему стало трудно говорить. – Просто… понимаете… Я не могу ждать. Это невозможно. И я бы хотел знать, нельзя ли…

Моффат посмотрел на него с каким-то смиренным состраданием, словно врач на отчаявшуюся мать, которая отказывается понимать, что он пытается донести до нее, не произнося слов, которые она страшится услышать. Ральф понял смысл этого взгляда, но поспешил продолжить:

– Вы сочтете меня сумасшедшим или дураком, но дело в том, что мненужны деньги. – Он помолчал и тяжело вздохнул. – Я обязан их получить, вот и все. Наверное, лучше вам рассказать…

Моффат, вставший было, решив, что разговор окончен, снова сел и внимательно посмотрел на него.

– Давайте, – сказал он более человечным тоном, чем говорил до этого.

– Мой сын… Вы недавно упоминали его… Я очень его люблю… – Ральф осекся, не зная, как передать свои чувства к Полу этому грубому человеку, с которым у него не было ничего общего в духовном плане.

Моффат не сводил с него взгляда.

– Прекрасно понимаю! Никогда не видел такого чудесного парнишки. Думаю, он из тех, что с каждым днем только хорошеют.

Ральф собрался с духом и решительно продолжал:

– Видите ли… Когда мы с женой расстались, мне и в голову не могло прийти, что она захочет взять ребенка себе. Это даже не обсуждалось. Конечно, если бы обсуждалось… Но она оставила его со мной, когда уехала два года назад, а во время бракоразводного процесса я был таким дураком… Не предпринял нужных шагов…

– Хотите сказать, она получила единоличную опеку?

Ральф кивнул. Моффат задумался.

– Плохо… Очень плохо.

– А теперь, насколько я понял, она снова собирается замуж – а я, конечно, не могу расстаться с сыном.

– Она хочет его забрать, да?

Ральф вновь кивнул.

Моффат крутанул стул и откинулся на спинку, вытянув пухлые ноги и задумчиво разглядывая носки лакированных туфель. Сжав губы, он принялся тихо напевать себе под нос.

– Вот зачем вам деньги? – наконец спросил он, подняв голову.

Ответ исторгся из глубины страданий Ральфа:

– Да.

– Вот зачем они вам нужны так быстро. Понятно. – Моффат вернулся к изучению туфель. – Это куча денег.

– Да. В том-то и трудность. А я… Она… – Язык Ральфа опять стал слишком неповоротливым. – Боюсь, она не станет ждать и не согласится на меньшую сумму…

Отведя взгляд от ботинок, Моффат разглядывал Ральфа из-под чуть опущенных век.

– Да, – медленно проговорил он, – сомневаюсь, что Ундина Спрэгг возьмет с вас хоть центом меньше.

Ральф побледнел. Что толкнуло Моффата на такие речи – наглость или невежество? Ничто в его голосе или лице не выдавало ни тени каких бы то ни было чувств или волнения: казалось, он ко всему относится с одинаковым грубоватым легкомыслием. Но подобные размышления уже не могли остановить Ральфа. Он все повторял про себя: «Держи себя в руках… Держи себя в руках…» И все же неожиданно гнев пересилил.

– Послушайте, Моффат, – сказал он, вставая, – то, что мы с миссис Марвелл в разводе, никому не дает права говорить со мной о ней в таком тоне.

Моффат отреагировал на вызов спокойным взглядом, в котором промелькнули удивление и интерес.

– Неужели? Ну, раз так, я, наверное, должен считать так же: я тоже с ней в разводе.

Ральф не сразу понял смысл его слов, а когда они проникли в его разум, он бросился вперед, замахнувшись. Потом, ощутив весь гротеск этого жеста, резко опустил руку. В сознании у него пронеслась череда бессмысленных, неважных мыслей; а дальше все окутал мрак. «Этот человек…Этот человек…» – пылала одна мысль в его замутненном сознании.

– Что вы, черт возьми, имеете в виду? – выдавил он.

– Ну как же, факты, – сказал Моффат прохладным, чуть насмешливым голосом. – Вы не знали? По словам миссис Марвелл, ваша семья против разводов; наверное, поэтому она умолчала о том раннем случае. По правде говоря, – дружелюбно продолжал он, – я бы не стал упоминать об этом, если бы вы не заговорили таким высокоморальным тоном о нашем дельце. Но думаю, вам все же стоит выслушать все до конца. Иногда человеку полезно знать все факты. Мне продолжать?

Ральф слушал молча, но когда Моффат закончил, он едва заметно кивнул. Положения он не переменил, только одной рукой стиснул спинку стула, который подтолкнул к нему Моффат.

– Предпочитаете стоять? – Сам Моффат уселся назад в кресло и принял позу рассказчика. – В общем, дело было так. Мы с Ундиной Спрэгг вступили в брак в Опейке, штат Небраска. В прошлом месяце минуло девять лет. Боже! Какая она была красотка. До того с ней ничего особенного не случалось, разве что она пару лет была помолвлена с каким-то тюфяком по имени Миллард Бинч – она потом скинула его на Индиану Ролливер; наверное, ей захотелось перемен. Свадьба у нас была не такая, как в высших слоях общества: не было ни шафера, ни подружек невесты, ни «Гласа, что вздохнул над Эдемом»[24] . Дело в том, что ее папаша с маманей вообще об этом не знали, пока все не закончилось. Но брак был легальный; это они поняли, когда попытались его расторгнуть. Жаль только, они слишком быстро догадались; у нас было всего две недели. Потом Ундину уволокли обратно в Апекс, а… Ну, у меня не было ни денег, ни влияния, чтобы с ними бороться. Дядюшка Абнер тогда занимал высокое положение, да еще пользовался поддержкой Джеймса Дж. Ролливера. Я умею признавать поражение, а тогда я точно проиграл. Поэтому мы развязали узел, и меня отправили на Аляску. Дайте-ка подумать – это было за год до их переезда в Нью-Йорк. Следующий раз я встретился с Ундиной в театре в день, когда было объявлено о вашей помолвке.

Он продолжал говорить в полунасмешливом минорном ключе, словно начинал послеобеденную речь; но по мере того как он продолжал, его тело, до сих пор казавшееся Ральфу чем-то обыденным и вульгарным, будто бы обрело мощь какого-то зловещего монстра, освобожденного из колдовского сосуда. Блестящее красное лицо, лысина и аккуратно зачесанные вокруг нее волосы, квадратные плечи, чересчур аккуратно сидящий костюм, яркий блеск булавки для галстука, короткие черные волосы на ухоженных руках, даже крошечные трещинки и морщинки, проступавшие на его твердой, гладкой коже, – все эти четкие свидетельства его реальности и близости давили на Ральфа, физически вызывая тошноту.

«Этот человек…Этот человек…» – Он никак не мог преодолеть эту мысль.

Куда бы ни обращалось его израненное сознание, всюду был Моффат, всем телом загораживая обзор… Взгляд Ральфа метнулся к хрустальной безделушке на столе у руки Моффата. Тьфу! Чтобы такая рука к ней прикасалась!

Вдруг он услышал собственный голос:

– До моей свадьбы… Вы знали, что они мне ничего не сказали?

– Ну, я так и понял…

Ральф упрямо настаивал:

– Вы знали об этом в тот день, когда я встретил вас в конторе мистера Спрэгга?

Моффат на минуту задумался, будто не мог припомнить упомянутый случай.

– Мы там встречались?

Его благостный вид выражал готовность к просвещению. Но Ральфа захлестнуло другое воспоминание: однажды Моффат ужинал у них дома, они – Ральф и мужчина напротив – сидели за одним столом, а между ними – их общая жена… Очередной приступ ярости лишил его дара речи, но вскоре утих, оставив его наедине с бесполезностью, незначительностью устаревших представлений о присвоении и непослушании. Он будто спотыкался о наследственные предрассудки, как современный человек, надевший средневековые доспехи… Моффат по-прежнему сидел за столом, равнодушный и, очевидно, ничего не понимающий. «Он даже не знает, что я чувствую», – промелькнуло в голове у Ральфа; и вся архаичная структура его обычаев и одобрений рухнула вокруг него.

Сквозь грохот крушения он услышал голос Моффата, чей тон не претерпел никаких заметных изменений:

– Что касается теперешнего дельца… Уверяю вас, я злюсь не меньше вашего, но остается только ждать…

Ральф отвернулся от голоса и обнаружил себя на лестничной площадке, а затем внизу, на улице.

XXXVI

Он стоял на углу Уолл-стрит, разглядывая знойную летнюю панораму. Заметил вихри пыли в трещинах на тротуаре, мусор в сточных канавах, бесконечный поток потных лиц под наклоненными шляпами.

Затем он обнаружил, что поезд с мутными окнами уносит его на север, на сиденьях вокруг – опять вялая толпа, а по вагону разносятся, словно какой-то повторяющийся ритуальный вой, названия станций, объявляемые гнусавым голосом. Слепота внутри него будто усилила физическое восприятие, чувствительность к жаре, шуму, запахам растрепанного летнего города; но рука об руку с более острым осознанием всего этого шло полнейшее равнодушие, словно он был зверем, которого резали заживо, лишив всякой возможности выбора.

Вот он свернул на Уэйверли-плейс и пошел пешком на запад, к Вашингтон-сквер. На углу остановился и пробормотал себе под нос:

– Контора… Я должен быть в конторе.

Ральф достал часы и рассеянно посмотрел на них. Зачем, черт подери, он их достал? Пришлось приложить немало усилий, чтобы понять, что они показывают… Двенадцать часов… Стоит ли возвращаться в офис? Куда проще перейти площадь, подняться на крыльцо старого дома и вставить ключ в замок…

В доме было пусто. Несколько дней назад мать вместе с мистером Дагонетом уехала, как обычно, на побережье Мэна на два месяца. Позже Ральф должен был присоединиться к ним с ребенком… Все шторы были опущены, свежесть и тишина вестибюля с мраморными полами раскрыли ему умиротворяющие объятия… Он сказал себе:

– Сейчас же вызову такси и пообедаю в клубе…

Он отложил шляпу и трость и поднялся по голой лестнице к себе в спальню. Войдя, в ошеломлении обнаружил себя в незнакомом помещении: казалось, прежде он здесь никогда не бывал. Постепенно в глаза стали бросаться все привычные, обыденные вещи, и его охватило болезненное желание и в самом деле очутиться в незнакомом месте.

– Как, ради всего святого, я смогу и дальше здесь жить? – задумался он.

Нерадивая прислуга оставила ставни открытыми, и солнце билось в оконные стекла. Ральф открыл окна, задвинул ставни и побрел к креслу. На лбу выступили капли пота; температура в комнате напомнила ему о зное под падубами на вилле в Сиене, где они с Ундиной сидели в тот далекий июльский полдень. Он видел ее перед собой. В белом платье, чистая и непостижимая, она прислонялась к стволу дерева… «Мы с Ундиной Спрэгг вступили в брак в Опейке, штат Небраска…» Думала ли она об этом в тот день в Сиене? Думала ли она когда-нибудь об этом?.. Это ведь она пригласила Моффата на ужин. Она сказала: «Отец как-то привел его к нам в дом в Апексе… Не помню, встречались ли мы потом…» – а ведь человек, о котором она говорила, когда-то держал ее в объятиях… Возможно, только это она и помнила!

Она лгала ему – с самого начала лгала… Не было ни минуты, когда бы она не лгала ему – намеренно, хитро и изобретательно. Думая об этом, он впервые за много месяцев остро ощутил ее близость, которая когда-то преследовала и мучила его. Ее свежесть, аромат, сияние юности – все это наполнило комнату насмешливым восторгом; и Ральф уронил голову на руки, чтобы прогнать его…

Очередная волна поспешных мыслей смыла это видение. Ему казалось чрезвычайно важным не потерять ни одну из них, ибо они представляли собой все, что следует сказать и сделать, от чего защитить себя; и его разум с равнодушной гибкостью и неутомимой поспешностью спящего, казалось, гнался за всеми ними одновременно. Затем они стали такими же нереальными и бессмысленными, как красные искры, которые он видел, когда давил сжатыми кулаками на закрытые веки, и ему казалось, что, открой он глаза, мысли исчезнут, растворятся в знакомом дневном свете вокруг…

Его побеспокоил стук в дверь. Старая горничная, которая всегда присматривала за домом, спрашивала, не приболел ли он и чем ему помочь. Он сказал, что все хорошо… Вернее, не совсем… Наверное, все дело в жаре; и пожурил ее за то, что она забыла закрыть ставни.

Как выяснилось, виновата не она, а Элиза: судя по ее тону, он должен был знать, чего ожидать от Элизы. Не хочет ли он спуститься в прохладную, затененную столовую, а она сделает ему напиток со льдом и сэндвичи?

– Я всегда говорила миссис Марвелл, что не могу ни на секунду оставить Элизу одну: она обязательно что-нибудь сделает не так, – продолжала старуха, видимо, радуясь возможности высказать накопившееся. – Дело не только в том, что она всезабывает , – многозначительно добавила она, и Ральф вдруг понял, что она обращается к нему напрямую, ждет, что он примет ее сторону в бесконечном конфликте между ней и Элизой.

Он сказал себе, что она, наверное, права – возможно, он должен что-нибудь сделать… Мама уже стара и не всегда все замечает; и некоторое время его разум лихорадочно обдумывал этот вопрос…

– Так вы спуститесь, сэр?

– Да.

Дверь закрылась, и он услышал в коридоре ее тяжелую поступь.

– Но деньги… Где взять деньги? – пробился вопрос сквозь густой туман в голове.

Деньги – как, ради всего святого, он сможет выплатить их? Как можно тратить время, думая о чем-то еще, пока не решена главная проблема?

– Но я не могу… не могу… их больше нет… а если бы и были…

Он рухнул на стул и сжал голову руками. Он забыл, зачем ему деньги. С большим трудом попытался сосредоточиться, но круговерть мыслей в голове внезапно прекратилась, и он сидел с закрытыми глазами, глядя во тьму… Пробили часы, и он вспомнил, что обещал спуститься в столовую. «Если не спущусь, она поднимется…» Он поднял голову, ожидая услышать звук шагов старухи: казалось невыносимым, что кто-то вновь переступит порог его комнаты.

– Почему меня не могут оставить в покое? – застонал он…

Наконец в тишине пустого дома он вроде бы услышал, как далеко внизу открылась и закрылась дверь; и сказал себе:

– Она идет.

Ральф поднялся и подошел к двери. Теперь он не чувствовал ничего, кроме безумного ужаса перед приближающимися шагами горничной. Он запер дверь и обвел взглядом комнату. На мгновение разглядел каждую деталь в таких подробностях, как никогда раньше; затем исчезло все, кроме узкого ящика под одним из книжных шкафов. Ральф подошел к ящику, встал на колени и сунул туда руку.

Выпрямившись, он снова прислушался и на сей раз отчетливо расслышал шаги старой служанки на лестнице. Левой рукой он провел по голове, по изгибу черепа за ухом.

– Моя жена… – сказал он себе. – Теперь у нее все получится…

Последний проблеск иронии озарил его сознание. Затем он снова, более тщательно нащупал нужное место и приставил туда дуло револьвера.

XXXVII

В гостиной, увешанной портретами горбоносых персонажей в париках и орденах, леди и джентльмены, напоминавшие менее праздничные версии официальных лиц на картинах, с дружелюбным интересом рассматривали мальчика в траурном костюме.

Мальчик был стройным, белокурым и застенчивым, и его маленькая темная фигурка, словно островок посреди бесконечного блестящего пола, выглядела на удивление одинокой и отчужденной. Эта отчужденность показалась его матери в некотором роде нарочитой, едва ли не наглой; проведя его через дверь и выждав, чтобы посмотреть, какое впечатление он произведет, она подошла и, слегка подтолкнув его, нетерпеливо сказала:

– Пол! Почему бы тебе не поцеловать новую бабушку?

Мальчик, не глядя на нее, не двигаясь, обвел собравшихся серьезным взглядом голубых глаз.

– А она этого хочет? – настороженно спросил он, и когда мать ответила: – Ну, конечно, глупыш! – не менее серьезно сказал:

– Как думаешь, сколько их еще будет?

Ундина покраснела до корней своих блестящих волос.

– Ну что за ребенок! Его превратили в настоящего дикаря!

Раймон де Шелль вышел из-за спинки стула матери.

– Со мной он недолго пробудет дикарем, – сказал он и наклонился, поднеся к личику Пола усталое, утонченное лицо. Их взгляды встретились, и мальчик улыбнулся. – Пойдем, старина, – продолжил Шелль по-английски и потянул ребенка за собой.

–Il est bien beau[25] , – заметила маркиза де Шелль, переводя взгляд с сурового личика Пола на цветущее лицо невестки.

– Веди себя хорошо, милый! Скажи: «Bonjour, Madame »[26] , – настаивала Ундина.

Она испытывала странные, смешанные чувства, наблюдая, как Пол под руководством ее мужа обходит семейное собрание. Как «приятно» воссоединиться с сыном, обнаружить после трех лет разлуки, что он вырос таким очаровательным: первый взгляд на него, когда миссис Хини вынесла его утром из поезда, подтвердил, что он – ценное приобретение. Если бы она до сих пор испытывала какие-либо сомнения, их бы тотчас развеяло впечатление, которое он произвел на мужа. С первой минуты Шелль был очарован, а Пол, конфузясь и робея, уже отвечал на его теплые чувства. Всего несколько дней назад граф и графиня Раймон де Шелль вернулись из продолжительного свадебного путешествия и остановились – очевидно, так им предстояло делать каждый раз по прибытии в Париж – у старого маркиза, отца Раймона, который радушно пригласил малыша Пола Марвелла воспользоваться гостеприимством дома Шеллей. Поначалу Ундину несколько огорчила необходимость поселить мальчика с няней у себя на скромном полуэтаже. Однако ее новым родственникам и в голову не приходило, что мать не найдет места для ребенка, даже проживая в очень стесненных условиях; гостиную и будуар всем домом готовили к прибытию Пола с таким энтузиазмом, что ей пришлось скрывать свое недовольство.

Ундина полагала, что после свадьбы одни из пышных апартаментов дома Шеллей будут очищены от жильцов и предоставлены в распоряжение ее мужа, но давно поняла, что даже если бы такой план пришел в голову его родителям, пришлось бы принять во внимание вопросы экономии. Старый маркиз с супругой, приезжая весной из Бургундии, довольствовались скромными апартаментами с видом на внутренний двор семейного дома, и ожидали, что сын с женой разместятся в еще более тесных апартаментах, где Раймон жил холостяком. Остальные помещения старого, обветшалого дома – роскошные комнаты с высокими окнами, выходящими в сад, и целый этаж наверху – годами сдавались в наем старомодным жильцам, которые удивились бы сильнее, чем хозяин, если бы их вдруг попросили съехать. Поначалу Ундина воспринимала эти условия как временные. Она не сомневалась, что под ее влиянием Раймон вскоре привьет родителям более современные идеи, а она тем временем радовалась своему благополучию больше, чем когда-либо, и пока намеревалась легко относиться к любым связанным с ним неудобствам. Три месяца, прошедшие со дня свадьбы, больше, чем все прежние эксперименты, соответствовали ее пониманию счастья. Наконец она получила, что хотела, и впервые сияние триумфа подкреплялось более глубоким чувством. Ее муж обладал несомненным очарованием (как странно, что он напоминал ей Ральфа!), и после двух лет одиночества и унижения было очень приятно вновь почувствовать обожание и защиту.

Ощущение вновь обретенной власти усиливалось тем, что Раймон ревновал ее куда сильнее, чем Ральф, – или по крайней мере охотнее это показывал. Никто из мужчин, влюбленных в нее раньше, не был таким ярым собственником и не желал так страстно получать постоянные подтверждения верности. Она знала, что ее близость с Ван Дегеном причинила Ральфу сильную боль, но боль эта проявилась лишь в растущей напускной отстраненности, а Ван Деген с самого начала выказывал пренебрежительное равнодушие к тому, чем она занималась и что чувствовала вдали от него. Что до более ранних опытов, Ундина, честно сказать, напрочь о них забыла: ее сентиментальные воспоминания уходили не дальше покорения Нью-Йорка.

Раймон, судя по всему, приписывал любви во всех ее проявлениях большую значимость, чем это удобно в муже, и постепенно она осознала, что, если хочет сохранить над ним власть, придется расстаться с некоторой долей независимости. По возвращении в Париж Ундина обнаружила, что должна отчитываться о каждом часе, проведенном вдали от него. Скрывать ей было нечего, и она не желала ничем тревожить его спокойствие, кроме частых и дорогостоящих походов к модисткам; но ей никогда не приходилось объяснять, как она проводит время, и хотя поначалу желание Раймона знать, где она была и с кем, удивило и позабавило ее, постепенно столь требовательная нежность начала угнетать. С ранней юности родители молча признавали за ней неотъемлемое право «выходить», и Ральф – хотя у него, как она считала, были иные мотивы, – тоже уважал ее свободу. Таким образом, ее обеспокоило, что, по мнению Раймона, она должна выбирать не только друзей, но и знакомых в соответствии с его вкусами, а также с определенным и замысловатым кодексом семейных предрассудков и традиций; особенно ее удивило, что он не одобряет ее близости с княгиней Эстрадиной.

– Конечно, с кузиной очень весело, но она безумна и оченьmal entourée[27] . Большинство людей ее круга должны бы быть в тюрьме или бедламе, особенно эта отвратительная мадам Адельшайн, которой место и там и там. Моя тетушка – сущий ангел, но она слабохарактерна и позволила Лили превратить дом Дордонь в филиал Монмартра. Конечно, иногда тебе придется там показываться: в эти дни такие семьи, как наша, должны держаться вместе. Но посещайréunions de famille[28] , а не личные вечеринки Лили; ходи со мной или с моей матерью; не допускай, чтобы тебя видели там одну. Ты слишком молода и красива, чтобы связываться с этой компанией. Репутация женщины создается – вернее, рушится – в зависимости от того, считают ли ее членом круга Лили.

Отчасти Ундине было приятно, что супруг взывает к ее благоразумию через красоту и юность, однако ее огорчило, что она отрезана от того самого круга, в котором рассчитывала с его помощью обосноваться. До свадьбы с Раймоном в отношениях между ней, княгиней Эстрадиной и старой герцогиней ненадолго воцарилось острое напряжение. Они приложили все усилия, чтобы помешать ей выйти замуж за их кузена, и даже в открытую обвинили ее в ссоре между ними и его родителями. Но смерть Ральфа Марвелла неожиданно изменила ее положение. Она была уже не разведенной женщиной, стремившейся получить церковное разрешение на повторный брак, а вдовой, чья замечательная красота и независимость позволяли мужчине искать с ней законного союза. Первой заметила это различие и ухватилась за него та, кого в юности Ундина так невзлюбила, – маркиза де Трезак. Шелли вовсю обвиняли ее в том, что она помогает своей красивой соотечественнице привести план в исполнение, и она, сразу разглядев возможность очистить имя, взяла овдовевшую миссис Марвелл под свое крыло и начала поощрять внимание к ней других поклонников, которых оказалось немало. Все это привело к ожидаемому результату. Влюбившись еще сильнее теперь, когда возможность обладать ею стала зыбкой, Раймон де Шелль заручился определенным обещанием Ундины, и его семья, разочарованная его вечным холостяцким положением и своими неудачами привлечь его внимание к какой-нибудь подходящей деве, явно созданной для продолжения рода, наконец перестала противиться и обнаружила в миссис Марвелл моральные и финансовые достоинства, необходимые для оправдания смены позиций.

– Хорошая партия? Если это не она, то кто же, по мнению Шеллей? – неутомимо провозглашала мадам де Трезак. – Она в родстве с лучшими людьми Нью-Йорка – ну по крайней мере через брак, – а муж оставил ей куда больше денег, чем она ожидала. Конечно, их унаследует мальчик, но поскольку мальчик сейчас с матерью, доход, разумеется, принадлежит ей. А ее отец богат – гораздо богаче, чем о нем говорят; я имею в виду то, чтомы в Америке называем богатством, понимаете?

Мадам де Трезак недавно выяснила, что американка замужем за иностранцем должна быть воинствующей патриоткой; она водила Ундину Марвелл по всему кварталу как особенно яркую представительницу национального знамени. Успех эксперимента побудил ее распрощаться с самыми священными традициями прошлого. Она вновь подружилась с мадам Адельшайн, принимала у себя Ролливеров, возродила креольские блюда, ходила на выступления негритянских музыкантов, пожертвовала еженедельными чаепитиями в пользу спонтанных послеобеденных танцев, а в чопорной гостиной, где когда-то бубнили себе под нос величественные престарелые дамы, теперь стоял космополитический гул.

Даже когда напряжение спало и Ундину официально приняли в семье жениха, мадам де Трезак сдалась не сразу. Она со смехом заявляла, что с нее хватит правил, а социальные обряды, которых она доныне набожно придерживалась, вгоняют ее в тоску.

– Вам здесь всегда будут рады, милая, если вы устанете от их торжественных церемоний, – сказала она, обнимая невесту после свадебного завтрака.

Ундина надеялась, что верная Нетти действительно предоставит ей убежище от новой бесконечной семейной жизни. Но вернувшись в Париж и поселившись в доме Шеллей, она заметила, что мадам де Трезак выражает все меньшую готовность помогать ей в отстаивании независимости.

– Дорогая, женщине приходится разделять национальность мужа, хочет она того или нет. Таков закон; к тому же таков обычай. Если вы хотели веселиться с друзьями из «Нуво-Люкса», не стоило выходить за Раймона. Разумеется, я шучу. Можно подумать, какая-нибудь женщина, имея ваши возможности, стала бы колебаться! Послушайте моего совета: пока сторонитесь приятелей Лили. Потом… Ну, может, Раймон станет менее привередливым; но пока вы совершите большую ошибку, если пойдете против его родных…

И со словами: «Chère Madame» , – мадам де Трезак встала из-за стола, приветствуя первую из вернувшихся пожилых дам.

Примерно в это время миссис Хини привезла Пола, и поначалу Ундина приятно увлеклась ребенком. Она продержала миссис Хини в Париже две недели; ей нравилось между более важными делами слушать сплетни массажистки о Нью-Йорке и ее замечания о социальной иерархии старого мира. Миссис Хини была в Европе впервые и призналась Ундине, что всегда мечтала «поглядеть на аристократию», – она говорила, как сторонний наблюдатель, без каких-либо личных притязаний. Демократичная легкость сочеталась в миссис Хини со строгим профессиональным благоразумием, и ей бы не пришло в голову считать себя – или желать, чтобы другие считали ее – чем-то большим, нежели человек, управляющий мышцами; однако в этой роли она имела право на доступ в самые великосветские круги.

– Конечно, у них тут все очень стильно, но после Нью-Йорка как будто несколько бедновато, не так ли? Это они называют сезоном? Да ведь на прошлой неделе вы дважды ужинали дома. Им бы приехать в Нью-Йорк, поглядеть, как там дела делаются! – И она выдавала испытывавшей легкую зависть Ундине список развлечений, украсивших последние недели нью-йоркской зимы. – Вы, наверное, начнете давать приемы, как только переберетесь в собственный дом? Как это, у вас его не будет? Ну, тогда будете устраивать множество роскошных уик-эндов в краю замков – туда ведь весь высший свет съезжается на лето? Но не знаю, что бы сказала ваша матушка, если б узнала, что вы после медового месяца собираетесь и дальше жить сего родителями. Ведь мы читали в газетах, что вы поселитесь в каком-то гранд-отеле… Ах, они называютотелями собственные дома? Забавно: наверное, это потому, что они сдают часть комнат. Что ж, вы еще красивее, чем прежде, Ундина; вот обэтом я расскажу вашей матушке. А он смертельно влюблен, я вижу; напоминает мне, как… – Но она вдруг осеклась, словно что-то во взгляде Ундины заставило ее замолчать.

Даже наедине с собой Ундина не любила вспоминать о Ральфе Марвелле; любое упоминание о нем вызывало в ней смутную тревогу. Его смерть освободила ее, помогла получить желаемое, и все же она честно признавалась, что не желала ему смерти – по крайней мере такой… Говорили, всему виной жара – так сказали его родные: он толком не оправился от пневмонии, и внезапное резкое потепление – один из жестоких жарких периодов, каждое лето опустошающих Нью-Йорк, – наверняка повлияло на его рассудок. Врачи говорят, такое нередко встречается… Несколько недель она носила черное – не совсем траур, но платье, прилично выражающее сожаления (теперь модистки предоставляли специальное одеяние на такие случаи); прошел уже год, она повторно вышла замуж, но продолжала жалеть, что добилась своего такой ценой.

Это чувство усилил случай – сам по себе очень приятный, – произошедший через три месяца после смерти Ральфа. Адвокаты написали ей, что компания «Апекс Консолидэйшн» выплатила на счет Марвелла сумму в сто тысяч долларов; а поскольку Марвелл завещал все имеющиеся у него средства сыну, неожиданное приобретение прилично увеличило наследство Пола. Ундина так и не отказалась от прав на сына, лишь по совету адвокатов отложила приведение решения суда в исполнение на несколько месяцев после смерти Марвелла, четко указав, что делает это лишь из уважения к чувствам родных мужа и только на время; она сопротивлялась любым попыткам вынудить ее отказаться от Пола навсегда. Перед браком с Шеллем Ундина несколько демонстративно приняла веру будущего мужа, и Дагонеты, представив себе Пола жертвой иезуитов, совершили ошибку, обратившись в суд в надежде получить опеку. Это лишь усилило сопротивление Ундины и ее желание вернуть ребенка. Дело решилось в ее пользу, и по окончании процесса она потребовала – и получила – содержание в размере пяти тысяч долларов, предназначенное для воспитания и образования сына. В сочетании с тем, что согласился дать ей мистер Спрэгг, эта сумма составила доход, заметно улучшивший ее положение и оправдывавший тонкие намеки мадам де Трезак на ее состоятельность. Тем не менее она предпочитала не думать об этом, чтобы избежать мыслей о Ральфе. Конечно, деньги принадлежали ей и она имела на них право, а в «права» она свято верила. Но лучше бы она получила их иным способом – ей претило, что в очередной раз то, что принадлежит ей по праву, досталось ей какой-то извращенной прихотью судьбы, словно краденое.

Близость лета и кульминация парижского сезона вытеснили эти мысли у нее из головы. Графиня Раймон де Шелль – в отличие от миссис Ундины Марвелл после возвращения из Дакоты – вела полноценную, веселую жизнь и не знала пустоты и неудовлетворения, потому и забыла о тесноте апартаментов, о неудобствах, связанных с пребыванием у нее под боком Пола и его няни, о нескончаемых визитах к свекрови и долгих обедах в мрачных семейных отелях. Мир сиял, горели огни, гремела музыка; она была молода и красива, как никогда, у нее была графская диадема, знаменитый замок и красивый, популярный муж, обожавший ее. И вдруг однажды свет погас, музыка стихла… Раймон, обняв ее за талию, нежнейшим тоном сказал:

– А теперь, дорогая, когда мир достаточно насладился тобой, пришел мой черед. Как насчет поездки в Сан-Дезер?

XXXVIII

У окна длинной галереи замка Сан-Дезер стояла новая маркиза де Шелль и смотрела вниз на аллею тополей в струях ноябрьского ливня. Уже давно шли бурные, непрерывные дожди. День за днем окружавшие парк холмы лежали под недвижным покровом туч, вода в сточных желобах на длинных косых крышах бурлила и переливалась через край, крупные капли падали на мутную поверхность рва. Вода лежала стеклянными лужами под деревьями и вдоль раскисшей кромки садовых дорожек, поднималась белым паром над полями, проступала холодной влагой на каменных полах в коридорах и на стенах комнат в нижних этажах. Все в огромном пустом доме пропахло сыростью: набивка стульев, ветхая ткань выцветших портьер, великолепные гобелены на стенах комнаты, где стояла сейчас Ундина, тоже постепенно выцветавшие, и широкие креповые повязки, которые она по настоянию мужа носила поверх черных платьев до последнего часа траура по старому маркизу.

Лето выдалось необычно ненастным. По приезде в деревню Ундина пережила уже немало дождей, но прежде ни один из них не выражал так ясно, одним монотонным пятном все долгие месяцы, проведенные ею в Сан-Дезер.

Год назад, нехотя позволив оторвать себя от парижских радостей, она тешилась надеждой, что изгнание не продлится долго. Когда Париж скрылся из виду, она даже нашла некое ленивое очарование в длинных теплых днях в Сан-Дезер. Свекор со свекровью остались в городе, и ей нравилось быть наедине с мужем, рассматривать и оценивать сокровища огромного, полузаброшенного дома и наблюдать, как ее малыш бегает по июньским лугам или гарцует по саду на пони, которого подарил ему отчим. После отъезда миссис Хини Пол стал беспокойным и нервным, и Ундине становилось все сложнее найти для этого маленького требовательного человечка место в ее тесных комнатах и заполненной людьми жизни. Ее раздражала тоска мальчика по тете Лоре, бабуле Марвелл и забавным историям старого мистера Дагонета о богах и феях; печальные намеки на игры с детьми Клэр походили на урок, который его заставили заучить, чтобы дать ей понять, что он ей почти не принадлежит. Но освободившись от Парижа и получив в свое благословенное распоряжение кроликов, пони и свободу полей, Пол вновь стал образцовым очаровательным ребенком, и ей некоторое время нравилось участвовать в его приключениях и играх. Эта картина, видимо, очаровывала Раймона, и тихие недели, полные игр на свежем воздухе, вернули Ундине цветущий вид, отчего у нее улучшилось настроение. Она смирилась с этой интерлюдией, поскольку была уверена, что надолго она не затянется. До отъезда из Парижа врач заметил, что Полу – который действительно выглядел бледным и осунувшимся – срочно нужен морской воздух, и Ундине почти удалось убедить мужа в необходимости снять шале в Довилле на июль и август, однако и этот план, и любые другие возможности побега нарушила внезапная кончина старого маркиза.

Поначалу грядущие перемены показались Ундине несомненно удачными. Ее отношения со свекром – отстраненным, церемонным пожилым джентльменом, которому ее характер явно представлялся неразрешимой загадкой, – были слишком формальными, чтобы его смерть вызвала в ней что-то, кроме традиционной грусти; да и быть маркизой, разумеется, «веселее», чем графиней, зная, что твой муж – глава дома. К тому же теперь замок останется в их ведении – по крайней мере, старая маркиза во время своих визитов будет в нем гостьей, а не хозяйкой, – и видения роскошных приемов и охоты согревали Ундину в первые недели вынужденного уединения. Затем ее постепенно начали душить неизбежные условия французского траура. Сразу после долгих похорон понесшие утрату родственники – мать, дочери, сыновья, зятья – уединились в Сан-Дезер; и все медленные, жаркие, пропахшие крепом месяцы Ундину окружали тоскливые тени в черном, и глаза их – единственное средоточие жизни – постоянно следили за малейшим ее движением. Надежда сбежать с Полом на море растаяла под страдальческим взглядом, с которым свекровь восприняла это предложение. На следующий день Ундина узнала, что из-за этого пожилая маркиза всю ночь не спала; последствия могли бы оказаться страшнее, если бы вопрос Ундины не объяснили небольшой заокеанской странностью. Раймон умолял жену покаяться в случайном проявленииlégèreté[29] , покорно приняв обычаи новой родины, и, судя по всему, считал, что оставшихся летних месяцев в целом недостаточно для искупления. Оглядываясь назад, Ундина видела бесконечную череду одинаковых дней: за утренней мессой (в галерее с королевскими дарами, которую она когда-то в таких красках расписывала Ван Дегену) следовали продолжительные разговоры в сидячем положении, много превосходной еды, редкие поездки в ближайший город в карете, запряженной тяжеловозами, и долгие вечера в прогретой светильниками гостиной с наглухо закрытыми окнами. Пухлый кюре-астматик был четвертым игроком за карточным столом маркизы.

Но даже это положение не было постоянным, а дисциплина прошедших лет научила Ундину ждать и притворяться. В конце лета после долгого семейного совещания было решено, что, учитывая состояние здоровья старой маркизы, ей лучше провести зиму у замужней дочери возле По. Прочие члены семьи разъехались по домам, и Ундина вновь осталась наедине с мужем. Но в этот раз нечего было и думать о Париже ни зимой, ни даже следующей весной. Хуже того, вскоре обнаружилось, что титул маркиза не принес Раймону никаких финансовых преимуществ.

Весьма смутно представляя себе французский закон о наследовании, она с досадой узнала, что принудительное деление собственности не позволяло отцу возвысить старшего сына над остальными детьми. Таким образом, Раймон номинально стал ненамного богаче, чем раньше, а из-за необходимости помогать непутевому младшему брату расплачиваться с долгами и возросших трат на содержание Сан-Дезер его действительный доход даже уменьшился. Со временем он рассчитывал на улучшение, поскольку старый маркиз вел дела с возвышенным презрением к современным методам, а применение новых принципов земледелия и лесоводства, конечно же, даст прибыльные результаты. В любом случае в течение пары лет эти самые перемены будут требовать постоянного надзора владельца, но доход пока никак не увеличится.

Очевидно, Раймон всегда считал своим предназначением отстаивать право на семейные акры, и как только ему представилась возможность взяться за плуг, все мысли о развлечениях покинули его. Разумеется, ничто человеческое ему не чуждо, и он не собирается обрекать супругу на вечную ссылку. Он заверил ее, что она поедет весной в Париж, но на ее предложение поселиться в желанных главных апартаментах дома Шеллей ответил огорченным взглядом. Он галантно выразил сожаление, что не в его власти разместить ее в подобных условиях; но не сумел скрыть удивления, что она действительно на это рассчитывала. Она начала понимать, что он считает главным различием между ними ее внутреннюю неспособность разбираться в денежных вопросах. Никто не считал, что ей необходимо приобрести эти знания; более того, их отсутствие считалось благом и использовалось ею как предлог. В период между разводом и новым браком она узнала цену вещам, но не научилась обходиться без них; деньги до сих пор представлялись ей таинственным, непонятным потоком, порой скрывавшимся под землею, но неизбежно снова вскипавшим у ее ног. Однако теперь она оказалась в мире, где деньги являли собой не средство для удовлетворения личных потребностей, а вещество, связующее целые группы интересов, и результат, которого они помогут достичь через двадцать лет, ценился выше причин потратить их сейчас. Поначалу она не сомневалась, что сумеет с помощью шуток и смеха одолеть здравомыслие Раймона или привлечь его на свою сторону. Она не понимала, как мужчина, будучи таким романтиком в любви, может в некоторых вопросах вовсе не поддаваться убеждению. До сих пор она имела дело лишь с личным настроением, теперь же спорила с линией поведения; вскоре она поняла, что для Раймона де Шелля столь же естественно обожать ее и сопротивляться ей, как для Ральфа Марвелла – обожать ее и позволять ей делать что вздумается. Поначалу он даже взывал к ее здравомыслию, пользуясь доводами, очевидно, порожденными наследственным опытом. Но его экономические воззвания были ей так же непонятны, как глупые задачки про ножики и яблоки в учебнике по арифметике ее детства. Когда он заговорил мягче и упомянул долг перед будущим сыном, на которого надеялся, она обняла его и прошептала:

– Ну, значит, мне не о чем волноваться…

Она заметила, что после этого он вел себя так, будто вопрос закрыт, хотя держался с ней все так же нежно. Очевидно, он решил, что ей не понять его аргументов, и вся его страсть не могла скрыть изменившегося после этого открытия отношения. Он не стал менее добр, но, видимо, считал ее теперь менее важной, и Ундину напугала мысль, что, когда она перестанет ему нравиться, перестанет и существовать для него. Конечно, до этого еще далеко, но по спине пробежал холодок, и теперь она внимательнее присматривалась к таким признакам. Она решила вырабатывать в себе терпение и смирение; возможно, у нее бы это вошло в привычку, если бы не случилась катастрофа.

Всего неделю назад ее мужа отозвали в Париж, чтобы в очередной раз привести в порядок запутанные дела беспокойного брата, чьи неприятности, очевидно, составляли часть семейной традиции. Раймон писал торопливые письма, посылал краткие и противоречивые телеграммы, а теперь, ожидая карету, которая должна была привезти мужа со станции, Ундина почувствовала, что с его прибытием подтвердятся все ее смутные страхи. Конечно, опять придется платить по счетам – средств на ее личные нужды постоянно не хватало, зато они всегда находились на оплату скандальных последствий мотовства Юбера, – а это означало продолжение уединения в Сан-Дезер и новый предлог отложить приемы, следовавшие за трауром. Брогам – карета не менее массивная и неуклюжая, чем тянувшие ее лошади, – вскоре въехал во двор, и черный, как соболь, Раймон (Ундина никогда не видела, чтобы мужчина путешествовал в таком черном одеянии) взлетел на крыльцо. Всякий раз, как Ундина видела его после долгого отсутствия, ее посещало странное чувство, будто он вернулся из неведомых далей и не принадлежал ни ей, ни тому порядку вещей, который был ей понятен. Затем привычка вновь вступала в свои права, и она думала о нем все с той же брюзгливой фамильярностью. Но она научилась скрывать свои чувства. Когда он вошел, она подставила лицо для поцелуя.

– Да, все устроилось… – Его объятия выражали удовлетворение человека, вернувшегося по завершении дел к теплу очага.

– Устроилось? – просияла она. – Тебе не пришлось платить?

Он пожал плечами, глядя на нее.

– Конечно, пришлось. А ты думала, кредиторов Юбера можно задобрить ванильными эклерами?

– Ох, ну, если тыэто имел в виду… Раз Юберу достаточно всякий раз просто телеграфировать тебе, чтобы устроить свои дела…

Он поджал губы и нахмурился.

– Не славно ли было бы выпить чаю? – предложил он.

– Лучше в библиотеке. Здесь так холодно, а гобелены прямо пахнут дождем.

Он помедлил, рассматривая длинные стены, на которых роскошные синие и розовые тона великой серии Буше приобрели серовато-лиловый оттенок увядших роз.

– Наверное, нужно снять и проветрить их, – сказал он.

Про себя Ундина подумала: «Что толку, на таком-то воздухе?» Но она уже раскаялась в своих словах о Юбере и последовала за мужем в библиотеку, твердо решив не показывать раздражения. В сравнении с длинной серой галереей библиотека с коричневыми книжными шкафами казалась теплой и уютной, и Раймон будто смягчился под влиянием атмосферы. Он повернулся к жене и обнял ее.

– Знаю, тебе нелегко пришлось, дорогая; но я вытаскиваю мальчишку из неприятностей в последний раз.

Ундина не сдержала недоверчивого смеха: слишком часто звучали в этом доме слова «в последний раз» применительно к Юберу.

Но когда подали чай и они остались вдвоем у камина, Раймон подкрепил свое обещание невероятной историей. Юбер познакомился с богатой наследницей, Юбер женится, а значит, оплатой его долгов (которые так же неизбежны, как смена времен года) теперь займется его невеста-американка – очаровательная мисс Лути Арлингтон, с которой Раймон познакомился в Париже.

– Американка? Он женится на американке? – Ундина колебалась между гневом и удовлетворением. Она ощутила укол обиды от того, что кто-то вторгается на ее территорию («Лути Арлингтон? Кто она такая? Ну и имечко!»), но обиду быстро вытеснило облегчение: как сказал Раймон, отныне другие будут разбираться с долгами Юбера. Затем появилась третья мысль. – Но если он помолвлен с богатой девушкой, почему, ради всего святого,нам пришлось его вытаскивать?

Муж объяснил, что это единственный возможный путь. Хотя генерал Арлингтон неописуемо богат («ее отец – генерал или какой-то генеральный менеджер, что бы это ни значило»), он потребовал у будущего зятя начать с так называемого «чистого листа», а кредиторы Юбера (мальчишка такой осел!) владели некими бумагами, благодаря которым могли требовать немедленной выплаты.

– У твоих соотечественников очень строгие взгляды на такие вещи – к их чести, – и брак бы не состоялся, просочись хотя бы слухи о проблемах Юбера, и тогда он бы на всю жизнь остался нашей обузой.

С этой точки зрения определенно лучше было заплатить, но Ундина в глубине души жалела, что они таким образом случайно помогли какой-то неизвестной соотечественнице вступить в «очередной блистательный иностранный союз», как, вне всякого сомнения, уже называли помолвку американские газеты.

– Боже мой, где твой брат вообще нашел респектабельную невесту? Ты знаешь, откуда ее семья? Наверняка она ужасна, – вырвалось у нее во внезапном приступе раздражения.

– Кажется, Юбер познакомился с ней на катке. Они из какого-то нового штата – генерал принес свои извинения за то, что его еще нет на карте, но, по-моему, удивился, что я о нем не слышал. Он сказал, место уже известно как «штат разводов», поэтому в столице собралось очень приятное общество.La petite n’est vraiment pas trop mal[30] .

– Да уж наверное! Мы все хороши собой. Но наверняка она ужасная простушка.

Раймон, кажется, искренне не мог выразить никакого суждения.

– Дорогая, у вас свои обычаи…

– О, знаю, мы для тебя все одинаковые! – Ее всегда раздражало, что он даже не пытается различать американцев. – Ты не видишь разницы между мной и девушкой, которая заключает помолвку на катке!

Он пропустил мимо ушей ее явный вызов, ответив:

– Мисс Арлингтон жаждет с тобой познакомиться. Говорит, много о тебе слышала. Юбер хочет привезти ее на следующей неделе. Думаю, нам стоит сделать все, что в наших силах.

– Конечно. – Но Ундину по-прежнему занимала финансовая сторона дела. – Если они такие богатые, Юбер, наверное, со временем вернет тебе долг?

– Разумеется. Мы уже договорились. Он дал мне расписку. – Раймон взял ее за руки. – Видишь, у нас множество причин быть добрыми к мисс Арлингтон.

– О, я буду к ней очень добра! – Она просияла при мысли о возвращении долга. Да, нужно пригласить девицу сюда… Она наклонилась чуть ближе к мужу. – Со временем наше положение улучшится, особенно если, как ты говоришь, долги Юбера перестанут нас тревожить. – И отстранившись, чтобы продемонстрировать улыбку, она вновь заговорила о главных апартаментах дома Шеллей: – По правде говоря, будучи главой рода, ты ведь должен…

– Ах, моя дорогая, у меня как у главы рода столько обязательств; одно из них заключается в том, чтобы не упустить прибыльную возможность, когда она сама плывет мне в руки.

Ее руки соскользнули с его плеч, и она подалась назад.

– Что ты имеешь в виду? Что за прибыльная возможность?

– О, невероятная удача – потому-то я так задержался в Париже. Отец мисс Арлингтон подыскивал жилье молодой паре, и я сдал ему главные апартаменты на двенадцать лет при условии, что он проведет во всем доме электричество и отопление. Превосходный шанс, ведь мы, конечно, все получим выгоду не меньше Юбера.

– Превосходный шанс… Получим выгоду не меньше Юбера! – Он будто говорил на иностранном языке, в котором знакомые слова означали нечто совершенно неизвестное. Неужели он и правда думал, что она снова согласится ютиться в тесной квартирке, пока Юбер и его невеста с катка наслаждаются роскошью главных апартаментов этажом выше, которые она так желала заполучить? Все обиды, накопившиеся за долгие, неопределенные месяцы после свадьбы, вырвались наружу. – Поразительно, что ты так поступил, не посоветовавшись со мной!

– Не посоветовавшись с тобой? Но дорогое мое дитя, ты всегда выражала полнейшее равнодушие к делам и частенько умоляла меня не утомлять тебя ими. Можешь не сомневаться, я прибег к лучшим советам, а моя мать, которая соображает не хуже любого мужчины, считает, я заключил очень выгодный договор.

– Да, уж наверное… Но ведь я, в отличие от тебя, не думаю о деньгах постоянно.

Ее посетило зловещее чувство грядущей опасности, но она так рассвирепела, что не обращала внимания даже на очевидный риск. К ее удивлению, Раймон обнял ее за плечи и улыбнулся.

– У меня множество причин думать о деньгах. Во-первых,ты о них не думаешь; во-вторых, я должен обеспечить будущее нашему потомству.

Ундина покраснела до корней волос. Она привыкла к подобным намекам, и мысль о ребенке уже не наводила на нее такой отчаянный ужас, какой она чувствовала до рождения Пола. На нее незаметно повлияли другие взгляды, возможно, даже ее собственные изменившиеся чувства. Представляя себя матерью будущего маркиза де Шелля, она радовалась мысли, что подарит Раймону сына. Но все эти легкие сантименты смыло волной обиды, и она вспыльчиво оттолкнула его.

– О, дорогой мой, продолжение рода тебе придется оставить брату. У них в апартаментах больше места для детской!

Она дрожала в ожидании ответа, но, поскольку муж не сказал ни слова – только лицо его слегка помрачнело, – подошла к двери и, обернувшись, бросила:

– Конечно, с собственным домом ты вправе поступать как хочешь, не советуясь со мной, но не думай, что я вернусь в эту душную маленькую дыру, пока Юбер с женой живут в роскоши прямо над нами!

– Ах… – пробормотал Раймон де Шелль.

XXXIX

Ундина не выполнила своей угрозы. В мае она вернулась в те самые комнаты, куда клялась больше не заходить, и после пребывания в гулких залах Сан-Дезер скудно обставленные парижские апартаменты показались ей уютными.

Меж тем произошло много событий. Юбер, которому встревоженные родные позволили раньше времени снять траур, сочетался шумным и дорогим браком с богатой наследницей; в доме Шеллей провели трубы, отопление и освещение в соответствии с требованиями невесты; и молодая пара, не довольствуясь утилитарными переменами, передвигала двери, расширяла окна, сносила перегородки, а огромную столовую с трофеями и пилястрами вверила заботам художника-декоратора, сторонника новой теории человеческой анатомии. Ундина молча присутствовала при этом спектакле, наблюдая за смиренным унижением старой маркизы; видела, как герцогиня де Дордонь и княгиня Эстрадина прошли мимо ее двери, направляясь в апартаменты Юбера, где восхищались американскими ваннами и аннамитскими безделушками; присутствовала с мужем на банкете, где Юбер продемонстрировал изумленному кварталу «доисторические» рисунки на стенах столовой. Ундина принимала все это со стоицизмом, развившимся в ней за последние несколько месяцев; шли дни, а она все сильнее чувствовала себя во власти обстоятельств, которым ничего не могла противопоставить. Само отсутствие внешнего давления, какого бы то ни было бестактного утверждения власти со стороны мужа усиливало в ней ощущение беспомощности. Он просто позволил ей сделать вывод, что какое бы значение ни имела для него жена в одном, в другом она весила меньше перышка.

Внешне их отношения не изменились с того дня, когда она вспылила при известии о свадьбе Юбера. Собственное поведение в тот момент отчасти испугало, отчасти устыдило ее, и она пыталась обрести искупление косвенными действиями – только так она могла признать, что повела себя неправильно. Раймон принимал ее усилия благодушно, и остаток зимы они прожили в кажущемся согласии. Когда подошла весна, именно он предложил, как обычно, отправиться в Париж, раз уж матушка дала согласие на свадьбу Юбера до истечения года траура; Ундину удивила охота, с которой он был готов сопровождать ее.

Годом ранее она сочла бы это очередным доказательством своей силы, но теперь не стала делать скоропалительных выводов. Раймон был с ней так же «очарователен», как раньше; но за месяцы, прожитые в деревне, она не раз с изумлением чувствовала, что дает ему не все, чего он от нее ждет. До замужества он восхищал ее как образец великосветского поведения; во время медового месяца был страстным любовником; а когда они осели в Сан-Дезер, она смирилась с тем, что ей придется жить с деревенским джентльменом, поглощенным спортом и земледелием. Однако Раймон, к ее удивлению, вновь стал пугающе похож на своего предшественника. Долгими зимними днями, разобрав с приставом счета и написав деловые письма, он увлекался рисованием или подбором новых мелодий на пианино; после обеда, когда они переходили в библиотеку, он желал читать ей вслух газеты и журналы, которые получал по подписке; а когда осознал ее неумение сосредоточиться, погрузился в старые коричневые книги, которыми была заполнена комната. Поначалу он, как и Ральф, пытался рассказывать ей, что читает или что творится в мире, но неспособность поддержать беседу заставляла ее переводить разговор на другие темы, и понемногу все стало сводиться к обмену односложными репликами. Неужели, несмотря на книги, Раймону вечера казались такими же долгими, как ей, и он предложил вернуться в Париж, потому что в Сан-Дезер ему скучно? Ей и самой было скучно, но она нашла оскорбительным, чтоее общества ему недостаточно. Какое унижение знать, что в некоторые стороны его жизни ей не войти.

Однако в Париже у нее было меньше времени на размышления, а у Раймона – на книги. Они вернулись к разносторонней, насыщенной жизни, и несмотря на назойливую близость Юбера, бесконечную нехватку денег и невинное вторжение Пола в личное пространство Ундины, она, вновь оказавшись в своей стихии, перестала тяготиться обидами. Ей нравилось появляться на людях с мужем, присутствие которого служило явным украшением общества. Он как будто помолодел и оживился, и, видя, как смотрят на него другие женщины, она вспомнила, какой он обаятельный. Ей нравилось видеть его в своей свите, разъезжать с ним по ужинам и танцам, ждать его на украшенных цветами площадках или пробираться вместе с ним через людные вестибюли театров – это соответствовало ее представлениям об идеальной семейной жизни.

Он, кажется, готов был предоставить ей больше свободы, чем раньше, и лишь иногда напоминал об условиях. Ундина должна держаться подальше от определенных людей, не ронять достоинства, появляясь в вульгарных ресторанах и чайных, вместе с ним исполнять некоторые семейные обязательства (в том числе посещать множество скучных обедов); но в остальном она была вольна проводить время, как ей заблагорассудится.

– Не то чтобы у меня оставалось много времени, – признавалась она мадам де Трезак, – мы каждый день навещаем его мать, не пропускаем ни одного приема у его сестер, а когда герцогиня устраивает благотворительные вечеринки для нудных людей, с которыми Лили Эстрадина не станет связываться, приходится еще и в доме Дордонь показываться. Иногда я целыми днями не вижу Пола, мне и на завивку с маникюром едва хватает времени; но, за исключением этого, Раймон сейчас гораздо милее и куда менее суетливый, чем раньше.

С возрастом Ундина, как и мать, обнаружила желание иметь компаньонку, и мадам де Трезак унаследовала эту роль от Мэйбл Липском и Берты Шэллум.

– Менее суетливый? – И без того длинный нос мадам де Трезак от раздумий как будто вырос еще больше. – Гм… Вы уверены, что это добрый знак?

Ундина рассмеялась.

– О, дорогая моя, вы так эксцентричны! Ревность уже давно не в моде.

– Да, и это очень плохо. – Мадам де Трезак задумалась. – Как жаль, что у вас нет общего сына.

– Да, очень жаль.

Ундина встала, желая положить этому разговору конец. Узнав, что все вокруг считают ее бездетность не только достойной жалости, но и в некотором роде унизительной, она начала искренне досадовать об этом; ее беспокоил любой намек на отсутствие общих детей.

– Особенно, – продолжала мадам де Трезак, – поскольку жена Юбера…

– Ну, если все хотят толькоэтого , очень жаль, что Раймон не женился на жене Юбера, – бросила Ундина; на лестнице она пробормотала себе под нос: – Нетти говорила с моей свекровью.

Но это объяснение не успокоило ее, и вечером, когда они с Раймоном возвращались с приема, она вдруг пожелала обсудить эту тему. Сидя рядом с ним в темноте кареты, Ундина, казалось бы, с легкостью могла подобрать бы нужные слова, но его равнодушие стояло между ними стеной. За окном проносились улица за улицей, внизу разливалась искрящаяся чернота реки. Наконец она коснулась его руки.

– В чем дело, дорогая?

Она еще ничего не успела сказать, а его тон уже дал ей понять, что она опоздала. Год назад, взяв его за руку, она получила бы другой ответ.

– Твоя мать попрекает меня тем, что у нас нет детей. Все считают это моей виной.

Он помолчал, прежде чем ответить. Она всматривалась в его темный профиль на фоне мелькавших за окном фонарей.

– У матушки старомодные представления о некоторых вещах. Вряд ли это касается кого-то, кроме нас с тобой.

– Да, но…

– Приехали.

Брогам свернул под арку дома. На темный двор лился свет из высоких окон Юбера. Раймон помог ей спуститься, и они подошли к двери по лестнице, которую Юбер выстелил ковром. В азалиях на площадке притаилась мраморная нимфа.

В прихожей Раймон снял плащ с ее плеч и задержал на ней взгляд, едва заметно одобрительно улыбаясь.

– Ты как никогда прекрасна. Это платье тебе невероятно идет. Спокойной ночи, дорогая, – сказал он, поцеловал ее руку и отвернулся.

Ундина хранила этот случай в тайне: раненая гордость мешала ей поведать о нем даже мадам де Трезак. Она не сомневалась, что Раймон к ней «вернется»; Ральф всегда возвращался, до последнего. Все оставшиеся недели в Париже она утешала себя тем, что в Сан-Дезер с легкостью восстановит утраченную власть, и когда Раймон предложил покинуть Париж, возражать не стала. Но в Сан-Дезер он был от нее так же далек, как в Париже. Он по-прежнему обходился с ней очень дружелюбно, но полностью погрузился в управление поместьем, книги, зарисовки и музыку. Он заинтересовался политикой, и его уговаривали представлять свой департамент. Это требовало частых и длительных поездок – то в Бон, то в Дижон, то в Париж. Когда он уезжал, Ундина не оставалась одна – вдовствующая маркиза обосновалась в Сан-Дезер на лето, а под вместительной крышей часто сменяли друг друга многочисленные зятья и невестки, тетки, кузены, друзья и знакомые из церкви. Не было только Юбера с супругой. Те сняли виллу в Довилле, и в утренних газетах Ундина следила за хроникой достижений Юбера в поло и туалетов, которые графиня Юбер надевала на скачки.

Дни ползли с парализующим однообразием. Старая маркиза и другие дамы ее круга сидели на террасе с вышивкой, кюре или кто-нибудь из гостивших в замке дядюшек читал вслух «Журнал дебатов» и предсказывал Республике мрачное будущее, Пол вместе с детьми родственников носился по парку или разорял огород, жители соседних замков наносили визиты; иногда тяжеловозов запрягали в ландо, такое же неповоротливое, как брогам, и дамы из Сан-Дезер преодолевали пыльные километры пути к соседям.

Ундина впервые всерьез задумалась о своей новой жизни и вскоре начала понимать, что так будет вечно. Все вокруг считали само собой разумеющимся, что она до конца жизни будет проводить десять месяцев в году в Сан-Дезер, а оставшиеся два – в Париже. Конечно, если здоровье позволит, она может поехать на воды с мужем, но старая маркиза ставила под сомнение пользу вод, а ее дядя-герцог и кузен-каноник разделяли ее взгляды. Они считали, что нездоровое возбуждение, царившее на современных курортах, перечеркивало любую выгоду от лечения, особенно в случае молодых замужних женщин. Что до путешествий – разве Раймон с женой не побывали во время медового месяца в Египте и Малой Азии? Такое безрассудство было в этом доме неслыханным! Разве они не проводили целые дни в седле, не спали в шатрах среди арабов? (Вполне вероятно, именно подобная неосторожность привела к разочарованию, которое небеса сочли нужным обрушить на молодую пару!) Никто в семье не уезжал в свадебное путешествие так надолго. Одна невеста поехала в Англию (даже это считалось чересчур дерзким), а другая – дочь с художественными наклонностями – провела неделю в Венеции, что, разумеется, показывало: они идут в ногу со временем, у них нет никаких старомодных предрассудков. Поскольку свадебные путешествия в моде, они их совершают; но зачем еще и после этого путешествовать?

Зачем кому бы то ни было покидать родных, друзей, привычные места? Вполне естественно, что американцы, не имевшие дома, рождавшиеся и умиравшие в отелях, имеют привычки кочевников; но ведь новая маркиза де Шелль уже не американка, в ее распоряжении Сан-Дезер и дом Шеллей, как было с несколькими поколениями дам, носивших это имя до нее. Именно такое будущее было уготовано Ундине – не прямо, не грубыми словами, но дружелюбными намеками, предположениями, инсинуациями приветливых женщин, с которыми она проводила время. Их бесконечные разговоры шли под стук вязальных спиц, полеты ловких пальчиков над пяльцами, и, глядя на блестящие ногти собственных пустых рук, Ундина понимала, что неспособность чем-либо занять их считалась основной причиной ее беспокойства. Бесчисленные комнаты Сан-Дезер украшали вышитые гобелены и обивка стульев, созданные поколениями трудолюбивых хозяек, а неутомимые иглы маркизы, ее дочерей и иждивенок продолжали увеличивать их число.

Ундине казалось любопытным, что дамы с готовностью создавали чехлы для стульев и балдахины в доме, который им не принадлежал, ведь она имела право пользоваться ими как угодно; впрочем, это была лишь часть их непостижимого восприятия себя (несмотря на погруженность в острые личные и приходские проблемы) как незначительных членов мощного и неделимого целого, исполинского и жадного существа, которое они называли Семьей.

Несмотря на весьма конкретные теории о том, что такое американцы, их, очевидно, ставило в тупик отсутствие у Ундины такого же чувства солидарности; к малышу Полу, лишенному корней и различных местных и поколенческих связей, все они, невзирая на его очарование, относились с некой осторожностью, как набожные христиане к эльфийскому подкидышу. Но хотя и мать, и сын казались им невероятно чужими, они не сомневались, что со временем их поглотят обычаи и традиции Сан-Дезер. Рушились династии, сменялись институты, манеры и мораль, увы, переживали печальный упадок, но дамы из рода Шеллей всегда, сколько себя помнили, занимались рукоделием на террасе Сан-Дезер, пока мужчины рода сокрушались по поводу коррупции в правительстве, а кюре приписывал бедственное положение страны религиозному упадку и растущим ценам. Со временем новая маркиза неизбежно поймет фундаментальную необходимость этих традиций, а пока длинной чередой тоскливых дней семья ее мужа чуть заметно улыбалась с долготерпением, свойственным их племени.

Однажды в сентябре рутину нарушило непредвиденное появление череды автомобилей, перевозивших княгиню Эстрадину и ее друзей с одного курорта на другой. Раймона не было дома, но верность семье вынудила старую маркизу принять родственницу и ее свиту; и Ундина вновь погрузилась в тот мир, от которого оградило ее замужество.

Поначалу княгиня вела себя так, словно совсем забыла их прежнюю дружбу. Наверное, в ее бурной жизни столь незначительный эпизод не оставил следа. Но за ночь до отъезда непредсказуемая Лили, чье настроение постоянно менялось, пригласила бывшую подругу к себе в спальню на откровенный разговор. Разумеется, начала она со своей истории и говорила так подробно, что часы во дворе пробили два, прежде чем она обратила внимание на Ундину.

– Дорогая, вы прекрасны как никогда; разве что полноваты. Видимо, всему причиной семейное блаженство? Осторожнее! Вам нужны эмоции, драма… Вы, американки, поистине невероятны. Ваша жизнь зиждется на переменах и волнении; а потом вдруг появляется мужчина, надевает на палец кольцо, и вы больше никогда не смотрите, что происходит вокруг. Неужели вам ни капельки не скучно? Почему я вас больше нигде не вижу? Полагаю, виновата моя достопочтенная тетушка – она так и не простила мне, что я живу веселее, чем ее дочери. Что ж поделать, раз я не выгляжу как зонтик кюре? Готова поспорить, вас она винит в том же. Но почему вы позволяете ей держать вас взаперти? Какая жалость, что у вас с Шеллем нет ребенка. Они бы обращались с вами совсем иначе.

Ундине постоянно высказывали это сожаление. Слушая княгиню, она покраснела от ярости. Действительно, почему она позволяет держать себя взаперти? Она не могла ответить на вопрос княгини; просто чувствовала, что не способна пробиться сквозь таинственную сеть традиций, обычаев, запретов, опутавших ее, словно непроницаемая паутина. Но тщеславие подсказало очевидный предлог, и она смеясь пробормотала:

– Я и не знала, что Раймон окажется таким ревнивым…

Княгиня уставилась на нее.

– Разве Раймон держит вас здесь? А как же его поездки в Дижон? Чем, по-вашему, он занимается, когда ездит в Париж? Политикой? – Она иронично пожала плечами. – Политика не занимает мужчину после полуночи. Боже мой! Дорогая моя, когда мне рассказывают о распутных американках, я всегда говорю: вы – единственная оставшаяся в мире невинная женщина…

XL

После отъезда княгини Эстрадины дни в Сан-Дезер поползли, неотличимые один от другого; Ундина все глубже погружалась в мощное медленное течение, питаемое многочисленными притоками. Старый дом, так долго хранивший нерушимые традиции, наложил на нее какое-то безымянное заклятье: много поколений все здесь шло одинаково, и менять существующее положение вещей казалось такой же глупой затеей, как бороться со стихией.

Прошла зима, календарь вновь отмечал первые дни весны, но хотя на конских каштанах на Елисейских полях набухли почки, на травянистых тропинках и вдоль склонов холмов вокруг парка в Сан-Дезер еще лежал снег. Иногда, глядя в окно галереи Буше, Ундина думала, что будто никогда и не видела другого пейзажа. Даже периодические поездки в Париж не производили впечатления: жизнь многолюдных улиц превращалась в тень, стоило черно-белому горизонту Сан-Дезер вновь сомкнуться над ней.

Хотя днем еще стояли холода, она взяла за правило сидеть в галерее. Веселые картины на стенах и высокие ширмы по всей длине делали ее более уютной, нежели гостиная; но основной причиной было удовлетворение, которое она получала, разжигая огонь в монументальных каминах в концах коридора. Старая маркиза этого не одобряла; именно это и доставляло Ундине удовольствие. Никогда в истории Сан-Дезер потребление дров не превышало определенного, тщательно рассчитанного количества, но с тех пор как хозяйкой дома стала Ундина, оно удвоилось. Если бы годом ранее ей сказали, что развлекаться она будет в основном за счет изобретения новых способов вызвать раздражение у свекрови, она бы посмеялась над подобной тратой времени. Но теперь времени у нее было очень много, и ей страстно хотелось нарушать сохранившиеся с незапамятных времен обычаи Сан-Дезер. В основном муж главенствовал над нею, но она обнаружила кучу мелочей, с помощью которых могла раздражать его и причинять ему боль; одна из них – одна из самых действенных – поступать наперекор его матери. Он далеко не всегда разделял материнские взгляды и не отличался раболепным послушанием, но одним из его фундаментальных принципов было уважение, которое мужчина должен проявлять к желаниям матери, строго следя, чтобы другие члены семьи поступали так же. Все французы его класса, видимо, придерживались подобных взглядов и никогда их не обсуждали. В основе их лежало нечто более незыблемое, нежели личные чувства: можно даже ненавидеть мать, но все равно настаивать на исполнении ее запретов относительно потребления дров.

В холодную погоду пожилая маркиза всегда сидела у себя в спальне, где вся семья собиралась между камином и кроватью с балдахином вокруг одной-единственной карсельской лампы. По вечерам, если приходили гости, в библиотеке разводили огонь; или же семья вновь сидела у маркизы, пока в десять часов лакей не подавал травяной чай и реймское печенье, после чего все желали пожилой даме спокойной ночи и расходились по холодным коридорам, где расстояние отмечалось вощеными фитилями, плававшими в чашах с маслом.

Теперь, когда здесь появилась Ундина, огонь в библиотеке горел постоянно; недавно, после экспериментов с двумя гостиными и так называемым «кабинетом», где Раймон хранил ружья и принимал пристава, она избрала галерею наиболее подходящим местом для новой, незнакомой церемонии дневного чаепития. В Сан-Дезер никогда не подавали угощение днем, если только не ждали гостей; в таком случае это, как правило, был графин сладкого портвейна и тарелка маленьких сухих кексов, которые долго хранились. Никто даже не слышал о сложных ритуалах с большим фарфоровым чайником для кипятка и скоропортящимися деликатесами – и все это для одних только членов семьи. Поначалу Ундина развлекалась, усложняя церемониал и нагружая блюдо предков все более экзотическими кушаньями, а когда ей это наскучило, решила проводить чаепитие в галерее и жечь жертвенные костры в обоих каминах.

Для начала она сказала Раймону:

– Глупо твоей матери весь день сидеть у себя. Она говорит, что делает это, чтобы сэкономить на дровах, но если у нас горит огонь внизу, почему бы ей не погасить свой и не спуститься? Не понимаю, почему я должна всю жизнь сидеть в спальне твоей матери.

Раймон не ответил, а маркиза действительно погасила огонь в своей спальне. Но спускаться не стала – просто и дальше сидела у себя, только без огня.

Сначала Ундину позабавило и это, однако вскоре скрытая критика начала ее раздражать. Она надеялась, что Раймон заговорит с ней о поведении матери: на это у нее был готов ответ! Но он молчал, ничего не замечая; желание воздать ему по заслугам разбилось о стену его равнодушия. Он был все так же участлив и обходителен, был готов в определенной степени уступить ее желаниям и удовлетворить ее прихоти. Пару раз, когда она предложила отвезти Пола к дантисту в Париже или поискать в городе слугу, он согласился с необходимостью и поехал с ней. Но вместо того чтобы поселиться в отеле, они вернулись в свои апартаменты, где ковры стояли свернутыми, шторы были задернуты, а экономка готовила еду, когда ей вздумается, притом самую примитивную. Одного взгляда на ярко освещенные окна Юбера хватило, чтобы разозлить Ундину и усилить ее чувство беспомощности.

Как и предсказывала мадам де Трезак, Раймон постепенно ослабил бдительность, и во время поездок в столицу Ундина делала что хотела. Но визиты были слишком краткими, чтобы войти в русло великосветской жизни, и, навещая друзей, она чувствовала себя деревенщиной, не в своей тарелке, как будто даже одежда ее была из Сан-Дезер. Тем не менее нарядами она занималась больше, чем когда-либо: в Париже она проводила у модисток много часов подряд, а в деревне доставка ящика с новыми платьями становилась главным событием никчемных дней. Но распаковывала она их скорее с горечью, нежели с радостью, и платья заполняли гардероб подобно невыполненным обещаниям удовольствия, напоминая Ундине о жизни в «Стенториане», где она разглядывала наряды, так же чувствуя себя обманутой. Несмотря на это, она заказывала все больше, писала модисткам, просила выкройки; к ней приезжали бессчетные коробки со шляпками, она мерила их и по многу дней держала у себя, не в силах сделать выбор. Иногда она даже отправляла в Париж горничную, чтобы та привезла на выбор вуалей, перчаток, цветов и кружев; после мучительных колебаний она почти все оставляла себе – не ровен час выяснится, что в Париже носят именно то, от чего она решит отказаться. Она знала, что тратит слишком много денег, и уже не верила, как в юности, что все решится само собой; но она привыкла покупать что-нибудь, когда ей скучно, и никогда еще не ощущала такой нужды в утешении.

Тоска как будто попала ей в кровь: цвет лица стал менее свежим, волосы утратили блеск. Внешние перемены обеспокоили ее, и Ундина постоянно листала модные издания в поисках новых ароматов и пудр, экспериментировала с масками для подтяжки лица, электрическим массажем и прочими восстановительными процедурами. В ней пробудилась странная мнительность, и она начала внимательно изучать рекламу патентованных лекарств, отправлять конверты с марками косметологам и профессионалам в области физического развития, задумалась, не стоит ли проконсультироваться со знахарями, экстрасенсами и их последователями. Даже написала матери с просьбой прислать забытые дедовские рецепты. С каждым новым экспериментом она меняла образ жизни, часы сна, приемов пищи и упражнений.

Со временем свойственное ей беспокойство перешло в апатию, как у миссис Спрэгг, и малейшие требования активности стали ее раздражать. Но от нее бесконечно чего-то требовали: то приходилось спорить с недовольными горничными, то искать учителя для Пола, а также развлекать и занимать его чем-то так, чтобы он не отнимал у нее слишком много времени. Мальчик с Раймоном очень привязались друг к другу, и летом Пол не отходил от отчима в парке и на конюшне. Но зимой Раймон чаще уезжал, а у Пола развилась непроходящая простуда, из-за чего он вынужден был часто сидеть дома. Заточение сделало его нервным и требовательным. Старая маркиза приписывала перемены в его поведении дурному влиянию наставника – «светского философа», рекомендованного одним из старых профессоров Раймона. Сам Раймон предпочел бы аббата в соответствии с семейными традициями, и хотя Пол не принадлежал роду Шеллей, но казалось естественным, что он должен следовать его обычаям. Более того, когда к ним приезжали замужние сестры Раймона, они не желали подвергать детей влиянию наставника и даже намекали, что общество Пола может оказаться заразным. Сама Ундина охотно приняла веру мужа, однако упрямо сопротивлялась предложению отдать сына церкви. Посему наставник оставался в доме, но напряжение, вызванное его присутствием, так надоело Ундине, что она задумалась, не поместить ли Пола в школу. Он был еще слишком мал и нежен для подобного опыта, но она убеждала себя, что ему нужно стать «крепче», и, узнав о школе, где великосветские дети претерпевают именно такую перемену, завела переписку с директором. Первое же письмо убедило ее, что это подходящее место для Пола, но во втором содержался список расценок. Сравнив его с затратами на содержание и оплату труда наставника, она ответила, что ее малыш, к сожалению, еще слишком юн, чтобы покинуть дом.

Муж уже давно перестал замечать ее расходы. Она знала, что он считает ее слишком расточительной, и не сомневалась, что он тщательно следит за всеми ее тратами; в Сан-Дезер на подробности финансовых операций проливался куда более яркий свет, чем тусклое сияние, окутывавшее их на Вест-Энд-авеню. Поэтому она пришла к выводу, что Раймон молчит намеренно; очевидно, ему тоже есть что скрывать. Шутливое замечание княгини Эстрадины попало в цель. Ундина не верила, что муж всерьез влюблен в другую женщину – ей и в голову не могло прийти, что кто-то мог устать от нее прежде, чем она от него, – но его равнодушие унижало ее, и было куда проще отнести его на счет искусности соперницы, нежели каких-то недостатков в ней самой. Мысль о том, что он нашел, чем скрасить внешне монотонную жизнь, раздражала ее, и она решила, что по возвращении в Париж поступит так же.

Тем временем март перетекал в апрель, а Раймон по-прежнему не заговаривал об отъезде. Ундина давно поняла, что подобные решения он хочет принимать сам, и скрывала нетерпение, чтобы не дать ему повода отложить поездку. Но однажды, когда она пила чай в галерее, он вошел в одежде для верховой езды и сказал:

– Я побывал на противоположном склоне горы. Февральские дожди ослабили дамбу в Алетт, и если ее сейчас не перестроить, то виноградники окажутся в опасности.

Она подавила зевоту. Говоря о земледелии, он всегда выглядел таким скучным – и постаревшим. Она содрогнулась: наверняка и сама она выглядела так же, когда слушала его.

Она подала ему чашку, и он продолжал:

– Очень жаль, но это нужно сделать именно сейчас. Боюсь, я вынужден просить тебя отказаться от весны в Париже.

– О нет… Нет! – воскликнула она.

Ее душила череда наполовину подавленных обид. Хотелось разреветься, как дитя.

– Знаю, ты разочарована. Но в этом году мы потратили необычайно много.

– По-моему, как всегда. Не понимаю, почему мы не должны ехать в Париж только из-за расходов на перестройку дамбы. Неужели Юбер никогда не выплатит тебе долг?

Он с легким удивлением посмотрел на нее.

– Неужели ты не поняла, что это станет возможным, лишь когда его жена получит наследство?

– То есть после смерти генерала Арлингтона? Да он выглядит ненамного старше тебя!

– Может, ты помнишь, я показывал тебе расписку Юбера. Он регулярно платит проценты.

– Очень мило с его стороны! – Она встала, сгорая от возмущения. – Поступай, как сочтешь нужным, а я поеду в Париж.

– Моя мать не едет. Я не собирался открывать апартаменты.

– Понимаю. Я сама их открою, вот и все!

Он тоже встал, заметно побледнев.

– Я бы предпочел, чтобы ты не ехала без меня.

– Тогда я остановлюсь в «Нуво-Люксе» с друзьями из Америки.

– Ни в коем случае!

– Почему?

– Я считаю это недопустимым.

– То, что ты так считаешь, ничего не доказывает.

Они смотрели друг на друга, и оба дрожали от ярости; затем он взял себя в руки и сказал более миролюбивым тоном:

– Ты как будто не понимаешь, что есть необходимые вещи…

– О, ты тоже – в том-то и проблема. Ты не можешь вечно держать меня взаперти и мешать мне поступать как вздумается только потому, что тебе это кажется недопустимым.

– Я никогда не мешал тебе тратить собственные деньги.

Теперь уже она с искренним изумлением уставилась на него.

– Боже, еще не хватало! Ты ведь мне ни пенса не даешь!

– Ты прекрасно знаешь: мне не жалко. Будь у меня деньги, я бы с радостью отвез тебя в Париж.

– Ты всегда находишь деньги, если нужно тратить их на дом. Если он так дорого обходится, почему бы просто не продать его?

– Продать? Продать Сан-Дезер?

Это предложение как будто показалось ему чем-то чудовищно, едва ли не пугающе знаковым: как будто случайная фраза наконец указала ему, в чем заключается разница между ними – источник всех несчастий. Она не столько поняла, сколько угадала это по переменам в его лице – словно смертоносный растворитель вдруг стер знакомые черты.

– Почему бы и нет? – подстегнул Ундину его ужас. – По крайней мере, хоть какие-то вещи отсюда. В Америке нам не стыдно продать то, что мы не можем позволить себе оставить. – Ее взгляд прошелся по многочисленным гобеленам у него за спиной. – В одной этой комнате целое состояние: за эти гобелены ты мог бы взять любую цену. А ты говоришь, у тебя нет денег!

Следом за ней он окинул взглядом гобелены, затем повернулся к ней.

– Ты не понимаешь, – сказал он.

– Я понимаю одно: об этой рухляди ты заботишься больше, чем обо мне. Тебе проще видеть меня несчастной, чем тронуть какое-нибудь дедово кресло.

Постепенно краска вновь прилила к его лицу, но теперь оно стало жестким, каким она никогда его не видела. Он смотрел на нее как на пустое место.

– Ты не понимаешь, – повторил он.

XLI

После этого случая Ундина в смятении осознала, что не может рассчитывать ни на один из своих прежних приемов нападения. В борьбе за власть она измеряла справедливость своих мотивов умением заставлять людей исполнять ее пожелания. Твердость Раймона поколебала ее веру в собственные претензии, и на смену обычной деловой целеустремленности и желанию добиться цели пришло слепое желание ранить и уничтожить. Но насмешки оказались столь же бесплодны, как и аргументы, а его неуязвимость раздражала еще сильнее, поскольку она видела, что, скажи ему нечто подобное кто-то другой, его бы это ранило: бесполезными слова становились только в ее устах. Даже когда под конец разговора она выпалила:

– Раз ты недоволен всем, что мне дорого, нам лучше разойтись, – он лишь пожал плечами в ответ:

– А вот этого мы делать не станем, – и словно захлопнул перед ней железную дверь.

Период молчаливой обиды и мрачных размышлений в конце концов привел к мятежу. Ундина не посмела исполнить угрозу и отправиться к соотечественникам в «Нуво-Люкс», слишком хорошо помня последствия предыдущего бунта, но в то же время не могла покориться судьбе, не попытавшись заставить Раймона понять, как он глуп и эгоистичен. Ей не удалось доказать это аргументами, но она унаследовала веру в ценность практических демонстраций. Если показать ему, как легко он может дать ей желаемое, возможно, он разделит ее взгляды.

С этой мыслью она уехала в Париж на двадцать четыре часа под предлогом поисков новой няни для Пола; предпринятые там шаги сразу же позволили ей приступить к осуществлению своего плана. Случай представился благодаря очередной поездке Раймона в Бон. Он уехал рано утром, передав, что вернется поздно. В полдень того же дня она, как обычно, стояла в галерее, пристально вглядываясь в длинную панораму липовой аллеи.

Вскоре черная точка в конце аллеи приобрела очертания авто, которое, рыча, остановилось у входа. При его приближении Ундина отвернулась от окна; пока она шла через галерею, ее взгляд скользил по великолепным гобеленам, являвшим собой восхитительное переплетение голубых и розовых оттенков, с не меньшим самодовольством, чем если бы в них отражался ее собственный облик.

Она еще смотрела на них, когда дверь отворилась и слуга провел в галерею невысокого смуглого человека, который, несмотря на костюм, явно пошитый в Лондоне, имел какой-то экзотический ореол, словно только что вынул серьги из ушей или оставил у двери тюк с пряностями.

Он поклонился Ундине, быстро оглядел комнату, а затем, встав спиной к окну, принялся внимательно рассматривать стену напротив.

У Ундины взволнованно колотилось сердце. Она знала, что старая маркиза дремлет у себя в спальне, но каждый звук в тихом доме походил на стук ее каблуков на лестнице.

– Ах… – сказал гость.

Он принялся медленно бродить по галерее, не сводя глаз с гобеленов, словно актер, зачарованный огнями рампы.

–Ах … – повторил он.

Чтобы чуть успокоиться, Ундина начала:

– Людовик Пятнадцатый подарил их маркизу де Шеллю, который…

– Их история общеизвестна, – коротко перебил гость, и она покраснела из-за своей оплошности.

Смуглый незнакомец, нацепив очки на нос, который и сам напоминал какой-то точный инструмент, начал внимательнее исследовать гобелены. На Ундину он не обращал ни малейшего внимания, и его надменное равнодушие заставило ее пожалеть, что она его пригласила. В Париже он вел себя совсем иначе!

Вдруг он повернулся и снял очки, которые тут же исчезли в складках его одежды, будто свернувшиеся щупальца.

– Да. – Он выпрямился и посмотрел куда-то сквозь нее. – Очень хорошо. Я привез с собой джентльмена.

– Джентльмена?..

– Величайшего американского коллекционера – он покупает только лучшее. Он в Париже ненадолго и смог приехать только сейчас.

Ундина расправила плечи.

– Не понимаю… Я не говорила, что гобелены продаются.

– Именно. Но этот джентльмен покупает только то, что не продается.

Звучало великолепно, и она начала колебаться.

– Не знаю… Вы должны были только оценить их…

– Пусть он сначала на них посмотрит; потом я их оценю, – усмехнулся гость и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. За нею обнаружилась спина джентльмена в шубе, стоявшего на другом конце коридора и рассматривавшего бюст фельдмаршала семнадцатого века.

Антиквар с уважением обратился к спине:

– Мистер Моффат!

Моффат, судя по всему, заинтересованный бюстом, не сдвинулся с места, только бросил взгляд через плечо.

– Гляньте-ка… – Но тут же, заметив Ундину, изумленно уставился на нее и воскликнул: – Нет, ну надо же, черт подери!.. – Подойдя ближе, он взял обе ее руки в свои. – Ради всего святого, что вы здесь делаете?

Она рассмеялась и покраснела; от столь неожиданного поворота событий ее охватила дрожь.

– Я здесь живу. Разве вы не знали?

– Понятия не имел… Не подумал спросить, кто хозяева. – Он весело повернулся к поклонившемуся антиквару. – Слушайте, я говорил, что гобелены должны оказаться просто невероятными, чтобы оправдать эту поездку; теперь вижу, что ошибался.

Ундина окинула его любопытным взглядом. С виду он не изменился, все такой же крепко сбитый, с пунцовыми щеками и хитрыми глазами под навесом простодушных бровей; однако его самоуверенность стала менее вызывающей, и Ундина никогда не видела, чтобы он держался с такой непринужденной галантностью.

– Не знала, что вы стали великим коллекционером.

– Величайшим! Разве он вам не сказал? Думаю, только поэтому меня и пригласили.

Она помедлила.

– Конечно, вы понимаете, гобелены не продаются…

– Правда? Я думал, это он меня так заманивает. Что ж, рад, что не продаются: это даст нам время поболтать.

Антиквар вмешался, держа в руках часы.

– Тем не менее вам следовало бы сначала взглянуть. Наш поезд…

– Не мой! – перебил Моффат. – По крайней мере, если есть следующий.

К Ундине вернулось самообладание.

– Конечно, есть, – весело сказала она.

Она повела гостей обратно в галерею, отчасти надеясь, что антиквар придумает срочную причину для отъезда. Внезапное появление Моффата позабавило и взволновало ее, но ей казалось унизительным, что он подозревает у нее финансовые затруднения. Видеть Моффата она хотела, только когда была счастлива и победоносна.

Антиквар последовал за ними в галерею, и некоторое время все трое молча стояли перед гобеленами.

– С ума сойти! – наконец выдохнул Моффат.

– Между прочим, они исторические: король подарил их прапрадеду Раймона. Недавно я была в Париже, – поспешила объяснить Ундина, – и попросила мистера Фляйшхауэра заехать к нам и оценить, сколько они стоят. Похоже, он неправильно истолковал и решил, что мы собираемся продать их. – Она обратилась напрямую к антиквару: – Мне так жаль, что вы совершили путешествие впустую.

Мистер Фляйшхауэр выразительно поклонился.

– Я увидел такую красоту, а значит, все не впустую.

Моффат бросил на него насмешливый взгляд.

– Не хотелось бы, чтобы мистер Фляйшхауэр упустил поезд…

– Не упущу. Я ничего не упускаю, – сказал мистер Фляйшхауэр, поклонился Ундине и попятился к двери.

– Слушайте, – окликнул Моффат антиквара уже на пороге, – пусть авто отвезет вас на вокзал; расходы запишете на мой счет.

Когда дверь закрылась, он, смеясь, повернулся к Ундине.

– Надо же, какие дела. Я-то, конечно, думал, вы живете в Париже.

Она ощутила очередной укол смущения.

– О, французы – ну… такие, как мой муж, – часть года всегда проводят в поместьях.

– Ну не эту же часть года! А в Париже все кипит. Вчера я ужинал в «Нуво-Люксе» с Дрисколлами, Шэллумами и миссис Ролливер. Все ваши старые друзья развлекались вовсю.

Дрисколлы, Шэллумы, миссис Ролливер! Как беззаботно он перечислил их имена! По его тону было ясно, что он – один из них и хочет, чтобы она это знала. Ничто не дало бы ей понять яснее, каких высот он достиг. Состояние Моффата сейчас наверняка исчисляется миллионами! Видимо, появились они у него совсем недавно, но он уже вполне освоился в своем новом положении и приобрел этот столичный тон. Пока она обдумывала это, разглядывая его, он проявлял к ней не менее пристальное внимание.

– Но у вас теперь, наверное, новые друзья, – продолжал он. – Вывсегда на шаг опережали меня. – Он окинул взглядом аристократическую длину галереи. – Забавно видеть вас в таком месте. Но вам подходит – вам все подходит!

Она засмеялась.

– Вам тоже. Я как раз об этом думала! – Их взгляды встретились. – Должно быть, вы ужасно богаты.

Он тоже засмеялся, не отводя взгляда.

– О, несметно! Консолидация помогла мне встать на ноги. Мне принадлежит почти весь Апекс. Я приехал покупать гобелены для своего личного вагона.

Эта знакомая манера сыпать преувеличениями привела ее в восторг.

– Вряд ли я сумею вам помешать, если вы действительно их захотите!

– Больше никто не сумеет мне помешать, если я чего-то захочу.

Они смотрели друг на друга с вызовом и пониманием. От его голоса, взгляда, от всего громкого, уверенного, энергичного, что он собой воплощал, ее разгоряченная любопытством кровь быстрее бежала по жилам.

– Не знала, что вы с Ролливером друзья, – сказала она.

– О,Джим … – произнес он едва ли не покровительственным тоном. – Старик Джим хороший парень. Он теперь в Конгрессе. Мне нужен свой человек в Вашингтоне.

Моффат сунул руки в карманы, а потом, запрокинув голову и, как обычно, беззвучно насвистывая, медленно и внимательно осмотрелся. Наконец он вновь обратился к ней:

– Значит, вот что я помог вам получить, – сказал он. – Я все собирался как-нибудь заехать, поглядеть. Как вас теперь величают, маркизой?

Она слегка побледнела, потом вновь зарделась.

– Что вас побудило это сделать? – вдруг спросила она. – Мне всегда было интересно.

Он рассмеялся.

– Что именно?.. Подсобить вам? Ну, наверное, деловой инстинкт. Я видел, что вы в трудном положении, когда встретил вас тогда в Париже, – а я ничего против вас не имел. По правде говоря, у меня никогда не было времени ковырять старые обиды, а когда о них забываешь, они мрут, как золотые рыбки. – Он по-прежнему сдержанно разглядывал ее. – Забавно, что вы выбрали такую жизнь. Надеюсь, вы получили что хотели. Живете в отличном местечке.

– Да, но я вижу его слишком много… Мы живем тут большую часть года.

Она намеревалась преподнести ему иллюзию успеха, но какой-то скрытый общий инстинкт заставил ее признаться.

– Правда? Почему бы вам не сбежать отсюда в Париж?

– О, Раймон занят поместьем… И у нас нет денег… Это место все поглощает.

– Звучит аристократично, но как-то старомодно, не так ли? В наше время, если у аристократов туго с деньгами, они обычно избавляются от какой-нибудь реликвии. Тут прямо на стене висит немало парижских сезонов.

– Знаю…

Она попыталась взять себя в руки, ослепить его какой-нибудь двусмысленностью, но его лицо, голос, слова – все действовало как удары молота, разрушавшие вымышленную темницу вокруг нее. Вот человек, который говорит на ее языке, понимает, что она хочет сказать, инстинктивно осознает глубинные желания, которые она не может выразить приобретенным лексиконом; говоря с ним, она вновь казалась себе умной, красноречивой и интересной.

– Конечно, здесь ужасно одиноко, – начала она, и за этим признанием хлынул целый поток жалоб.

Она пыталась дать ему понять, что не напрасно пожертвовала собой; упомянула свое высокое положение, приукрасила обстоятельства, жертвой которых считала себя, и позволила титулам, рангам и атрибутам придать лоск своему рассказу; но все, чем она могла похвастаться, казалось мелким и незначительным в сравнении со свидетельствами его могущества.

– Какая жалость, что вы мало бываете в свете, – все повторял он, и ей стало стыдно оттого, что она так безропотно смирилась со своей судьбой.

Рассказав собственную историю, Ундина пожелала услышать о его достижениях. Впервые она слушала его с интересом. Наконец он получил желаемое. После продолжительной задержки план консолидации Апекса приобрел устав, что принесло огромные плоды. Ролливер «поддержал» его в критический момент, и они вдвоем «избавились» от балласта старика Хармона Б. Дрисколла и взяли под контроль весь город. Поглощенный предметом разговора, забыв о ее неспособности следовать за ходом мысли собеседника, Моффат подробно пересказывал все планы и контрпланы, а она, как новая Дездемона, внимательно следила за его конфликтом с новыми антропофагами. Пускай подробности и мелочи ускользали от нее: она знала, что все эти бессмысленные слова означают успех, а смысл успеха был ей предельно ясен. Каждый термин Уолл-стрит имел свой эквивалент на языке Пятой авеню, и пока он говорил о строительстве железных дорог, она возводила дворцы и представляла жизнь, которую он станет в них вести. Самым главным для нее всегда было материальное имущество, и, пока она слушала Моффата, перед глазами ее проходили, словно парад азиатского завоевателя, вещи, которыми он сможет обладать.

– А что вы намерены делать дальше? – спросила она, едва дыша, когда он закончил.

– О, всегда что-нибудь найдется. Бизнес никогда не спит.

– Да, но помимо бизнеса…

– Наверное, все что заблагорассудится.

Он откинулся на спинку стула, излучая спокойную мощь, словно был так уверен, что получит все, чего пожелает, что не видел больше смысла спешить, какими бы грандиозными ни были его цели.

Она продолжала расспрашивать, и он заговорил о своей растущей страсти к картинам и мебели, о желании собрать коллекцию, в которой было бы представлено великое собрание несравненных образцов. Пока он говорил, она видела, как меняется выражение его лица, как молодеют глаза. Эти мальчишеские глаза, такие сосредоточенные, напомнили ей о давно забытых временах.

– Я намерен получить самое лучшее, знаете ли; не просто чтобы обойти других, но и потому, что я умею распознавать лучшее, когда вижу его. Думаю, это единственная важная причина, – заключил он и, глядя на нее с улыбкой, добавил: – Вы ведь тоже всегда этого хотели, не так ли?

XLII

Ундина одержала победу, и дом Шеллей вновь распахнул двери к сезону.

В преддверии рождения наследника Юбер с супругой удалились в роскошный замок возле Компьена, который снял для них генерал Арлингтон, и Ундине по крайней мере не пришлось больше смотреть на их светлые окна и оживленную лестницу. Однако приходилось принимать поздравления по поводу грядущего счастливого события, которые высказывал каждому члену семьи Юбера весь огромный круг знакомых и родных. Но не это оказалось самым тяжким испытанием. Раймон исполнил ее желание – пойдя против воли матери и отринув здравомыслие, он согласился перебраться в Париж на два месяца; но сделал это при условии, что они будут беспрестанно экономить. Поскольку званые ужины более всего сказывались на их бюджете, о приемах пришлось забыть; а когда Ундина попыталась пригласить пару-тройку друзей в неофициальной обстановке, он предупредил ее, что она не может этого сделать, не нанеся серьезное оскорбление множеству людей, у которых на это генеалогически больше прав.

Настойчивое соблюдение Раймоном этого правила было лишь частью замысловатой, неизменной системы «родства» (казалось, вся общественная жизнь Франции зависела от конкретной интерпретации этого слова), и Ундина чувствовала, что бороться против столь таинственных оков бесполезно. Впрочем, муж напомнил ей, что, если они не станут принимать гостей, это даст им возможность чаще выходить в свет, и действительно был более к этому расположен, чем раньше. Но его уступка привела не к тем результатам, на которые она надеялась. Они все так же получали приглашения, но на большие ужины, безликие собрания, праздники, на которые не получить приглашения было бы оскорбительно, хотя само по себе оно не считалось комплиментом. Ничто не раздражало Ундину сильнее, и она откровенно жаловалась мадам де Трезак.

– Конечно, это предсказуемо после того, как я много месяцев провела в заточении в деревне. Мы все пропустили, и свет просто слишком занят, чтобы помнить о нас. Нас приглашают только по спискам.

Мадам де Трезак слушала с сочувствием, но ответила без прикрас:

– Дело не только в этом, моя дорогая. Раймон – не тот человек, о котором забывают друзья. Если позволите, дело скорее в том, что вы – лично вы – вращаетесь не в тех кругах.

– Не в тех кругах? Но я же вего кругах – в тех, что считают себя лучше прочих. Так вы всегда говорили мне, когда я жаловалась, что мне с ними скучно.

– Видите ли, я имела в виду… – Мадам де Трезак собралась с духом. – Дело не в том, чтовам скучно.

Ундина покраснела; но она могла выдержать самые тяжелые удары, если была лично в этом заинтересована.

– То есть… вы хотите сказать, им скучно сомной ?

– Ну, вы прилагаете недостаточно усилий – вы отстаете. Конечно, вами восхищаются – в смысле, вашей внешностью. Вас считают красавицей и с радостью зовут на пышные ужины, сервированные севрским фарфором и столовым серебром. Но чтобы близко сойтись с такого рода людьми, одной красоты мало. Женщина должна знать, о чем говорят. Недавно я наблюдала за вами у герцогини; половину времени вы понятия не имели, о чем речь. Я тоже не всегда понимаю; впрочем, мне приходится терпеть большие ужины.

Ундина вздрогнула от такой критики; однако она всегда обдумывала причины своих неудач и уже имела некоторое представление о том, что так бесхитростно выразила мадам де Трезак. Когда Раймон перестал интересоваться разговорами с ней, она заключила, что для мужа это естественно, но с тех пор до нее постепенно стало доходить, что на других она оказывает такое же воздействие. Ее приход всегда производил впечатление, но за этим ничего не следовало. Стоило завязаться общей беседе, на Ундину переставали обращать внимание. Любой намек на несостоятельность раздражал ее, и она решила совершенствоваться, даже провела утро в Лувре и сходила на пару лекций известного философа. Из этих экспедиций она вернулась с набором определенных суждений, однако их высказывание не вызвало у окружающих того интереса, на который она надеялась. Сказать она могла много, но говорила путано; чем больше она объясняла свое мнение, тем более туманным оно казалось. Более того, к ее смущению, все, очевидно, уже знали то, что она для себя открыла, и ее замечания явно вызывали не столько интерес, сколько недоумение.

Вспоминая, какой эффект она произвела, впервые появившись в кругу друзей Раймона, Ундина заключила, что «испортилась» или стала старомодной, и вместо того чтобы попусту тратить время в музеях и лекционных залах, стала еще чаще посещать модисток, а остаток дня посвящала усовершенствованию собственной красоты с помощью науки.

– Наверное, там, в глуши, я превратилась в старомодную клушу, – жаловалась она мадам де Трезак, а та неизбежно отвечала:

– О нет, вы красивы как никогда; но здесь, в отличие от Лондона, рано или поздно перестают обращать внимание на внешность.

Тем временем финансовые беды стали еще тяжелее. В руки Раймону попало уведомление о просроченном платеже от одного из торговцев, и в ходе разговора, к которому это привело, он ясно дал ей понять: она должна выплатить личные долги без его помощи. Раньше все «сцены» по поводу денег, беспокоившие ее, каким-то таинственным образом разрешались сами собой. Пускай они были ей неприятны, она всегда считала, что от них есть толк, как бы вульгарно это ни звучало; теперь же оказалось, она сама должна платить по счетам. Раймон не сердился и не извинялся, просто мотивировал свое решение глубоко укоренившейся традицией. Но Ундина никак не могла понять социальную организацию, краеугольным камнем которой не было удовлетворение женских потребностей; не верила она также, что человек, придерживающийся иного мнения, движим не жадностью или злобой. Разговор окончился взаимными обвинениями.

На следующее утро Раймон вошел к ней с письмом в руке.

– Твоих рук дело? – спросил он.

Всем своим видом и тоном он выражал нечто, с чем она раньше не сталкивалась: дисциплинированный гнев человека, которого учили держать эмоции в определенном русле, но который знает, как наполнить это русло до краев.

Писал мистер Фляйшхауэр, просивший передать маркизу де Шеллю предложение от клиента, готового заплатить большие деньги за гобелены Буше при условии, что сделка состоится до его скорого отбытия в Америку.

– Что это значит? – продолжал Раймон, поскольку Ундина молчала.

– Откуда мне знать? Это очень крупная сумма, – замялась она, от изумления утратив самообладание.

Она не ожидала столь быстрых последствий визита антиквара. Как жаль, что он написал Раймону, не посоветовавшись с ней. Но она узнала властную манеру Моффата, и огромная сумма, которую он предлагал, немного погасила ее страхи.

Муж не сводил с нее глаз.

– Фляйшхауэр привез кого-то взглянуть на гобелены в тот день, когда я уезжал в Бон?

Значит, он все знал! В Сан-Дезер ничего невозможно скрыть!

Она помедлила, затем ответила таким же взглядом.

– Да, это был Фляйшхауэр. Я за ним послала.

– Ты за ним послала?

Он говорил таким ровным бесстрастным голосом, как будто специально сдерживался перед преднамеренным взрывом. Ундина чувствовала исходившую от него угрозу, но мысль о Моффате распалила ее, и с губ невольно сорвались слова, которые мог бы произнести сам Элмер.

– Почему бы и нет? Нужно что-то предпринять. Так дальше продолжаться не может. Я изо всех сил пыталась экономить – во всем себя ограничивала, отказалась от множества вещей, которые у меня всегда были. Долгие месяцы сидела одна в Сан-Дезер, не стала отправлять Пола в школу, потому что это слишком дорого, не приглашала друзей на обед, потому что нам не по карману. И ты ждешь, что я буду жить так до конца жизни, когда тебе достаточно лишь протянуть руку, и в нее упадет два миллиона франков!

Муж смотрел на нее с холодным любопытством, как будто перед ним появилось невиданное ранее существо.

– Ах, значит, таков твой ответ – вот что ты чувствуешь, когда прикасаешься к тому, что для нас свято! – Он помолчал, и его голос наконец обрел ту мощь, которую она предвидела. – Вы все одинаковые, – воскликнул он, – все до последней! Приезжаете к нам из страны, которую мы не знаем, не можем даже представить, и до которой вам так мало дела, что проведя лишь день у нас, вы уже забываете родной дом – если его вообще еще не снесли! Вы говорите на нашем языке, но не понимаете смысла наших слов; хотите того, чего хотим мы, но не знаете, почему мы этого хотим; подражаете нашим слабостям, преувеличиваете нашу глупость, а все, что для нас важно, вам либо неинтересно, либо смешно. Вы приезжаете из отелей размером с города и городов, едва существующих на бумаге, где улицы еще безымянные, здания сносят, едва построив, а люди гордятся переменами, как мы гордимся постоянством, – и вы, глупцы, воображаете, что, копируя наше поведение и нашу манеру речи, хоть как-то разбираетесь в том, что делает нашу жизнь достойной и честной!

Он вновь замолчал. Побелевшее лицо и сузившиеся ноздри делали его похожим на знаменитого актера в хорошей роли – несмотря на весь его пыл, он как будто специально сделал паузу перед очередной репликой. Ундина заставила его ждать так долго, словно забыла текст пьесы… Затем, глядя на него мягким, недоверчивым взглядом, произнесла:

– Хочешь сказать, ты отказываешься от такого предложения?

– Ах!.. – Он отвернулся от двери, взял письмо, лежавшее на столе между ними, разорвал на кусочки и бросил их на пол. – Вот мой ответ!

Из-за резкости его тона и жеста трепетно опускавшиеся на пол обрывки бумаги показались ей пощечинами, и ее охватила ярость вперемешку со страхом.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать? Никто и никогда на такое не осмеливался. Говорить с женщиной в подобном тоне, по-твоему, достойно и честно? Теперь, когда я знаю, как ты ко мне относишься, я больше ни дня не хочу оставаться в твоем доме. И не стану – сейчас же уйду!

С минуту они стояли лицом к лицу, наконец в полной мере познав глубину взаимного непонимания; затем Раймон отвел от нее взгляд и указал на обрывки бумаги на полу.

– Если ты способна на это, значит, способна на что угодно! – сказал он и вышел из комнаты.

XLIII

Ошеломленная, она смотрела ему вслед, зная, что когда они увидятся вновь, он станет вести себя вежливо и сдержанно, будто ничего не произошло, но все будет продолжаться, как раньше – так, как угодноему . Нечего и надеяться поколебать его уверенность или изменить его взгляды – это все равно что пытаться перевезти крепкую каменную кладку Сан-Дезер на телегах, на которых так легко передвигались здания Апекса.

Ею овладел гнев, как в детстве, не оставив никаких чувств, кроме желания ранить и уничтожать; но сколько бы она ни искала, не могла найти брешь в мощных доспехах мужа, выкованных из привычек и предрассудков. Долгое время она сидела там, где он ее оставил, глядя на портреты на стенах, которые, казалось, объединились в попытке бросить ее в темницу. До сих пор она полагала, что ей все по плечу, но теперь против нее стояли мертвецы: люди, которых она никогда не встречала и чьи имена не могла запомнить, будто устроили заговор против нее под украшенными гербовыми щитами надгробиями в Сан-Дезер.

Взгляд обратился к стоящей под картинами старой мебели теплых тонов и собственному праздному отражению в зеркале над каминной полкой. Даже в этой комнатушке было достаточно дорогих штучек, способных освободить ее от наиболее срочных проблем; а сокровища большого дома, в котором эта комната была лишь крохотной ячейкой, и еще более великолепного дома в Бургундии сумели бы опустошить даже кошелек Моффата. Ей нравилось находиться среди таких вещиц – не понимая их значимости, она считала их подходящими декорациями для красивой женщины, воплощающими редкость и утонченность, которыми она, по собственному мнению, всегда отличалась; если бы она по-прежнему была женой Моффата, он бы дал ей именно такую обстановку и возможность жить, как ей пристало.

Это озарение заставило ее задуматься о том, о чем она многие годы старалась не вспоминать. Впервые после тех далеких, проведенных вместе недель она позволила себе сызнова пережить их краткое приключение. К Элмеру Моффату ее тянуло с самого начала – с того дня, как Бен Фраск, брат Индианы, привел его на церковный пикник в Малви-Гроув, и он тут же захватил Ундину, усевшись рядом с ней в большом экипаже по пути в рощу и заняв место Милларда Бинча (с которым она все еще была помолвлена, пускай и как-то непостоянно и невнятно). Он качал ее на качелях между деревьями, катал по озеру на лодке, целовал, играя в фанты, присудил ей первый приз на конкурсе красоты, который легко организовал и очень галантно провел, и наконец (каким-то образом) ухитрился одолжить у старика Малви коляску и быстроногого жеребца и укатил с ней на огромной скорости, пока Миллард и остальные, глотая пыль, еле ползли следом.

Никто в Апексе не знал, откуда взялся молодой Моффат, и сам он ничего прояснять не стал. Однажды он просто возник из ниоткуда за прилавком обувного магазина Лакэбэка, оттуда перешел в контору «Семпл и Бинч» – торговцев углем, – потом стал стенографистом в полицейском суде и наконец пробрался на водопроводную станцию Апекса. Он жил у старой миссис Флинн на Северной Пятой улице, на окраине трущоб «красных фонарей», не ходил в церковь и не посещал никаких лекций, не выказывал ни малейшего желания совершенствоваться, но каким-то образом получал приглашения на все пикники и праздники, а на ужине общества «Фита Ипсилон», в которое ухитрился вступить, произнес лучшую речь со времен первого полета молодого Джима Ролливера. Братья подруг Ундины объявили его «великим», хотя порой он вел себя слишком грубо, отчего девушки не торопились уделять ему внимание. Но на пикнике у Малви он вдруг обошел всех, и Ундина, уезжая с ним, изведала публичный триумф, так необходимый ей для счастья.

После этого он стал ведущей фигурой среди молодежи Апекса, и никто не удивился, когда «Сыновья Инодава» (местное общество трезвости) пригласили его произнести речь Четвертого июля. Церемония, как обычно, проходила в баптистской церкви, и Ундина, вся в белом, с алой розой на груди, сидела прямо перед кафедрой. Индиана с завистью взирала на нее с менее престижного места, а несчастный Миллард тянул шею из-за спин важных горожан на почетных рядах за оратором.

Элмер Моффат выступил просто великолепно, применяя свойственное ему чередование юмора и пафоса, воодушевляя аудиторию трогательными отсылками к синим и серым, сотрясая ее новой версией истории о Вашингтоне и вишневом дереве (в которой юный патриот срубил дерево, чтобы предотвратить порочное распространение вишневого ликера), ослепляя их умными аллюзиями и подходящими цитатами (он признался Ундине, что всю ночь просидел над сборником Бартлетта), а закончил так, что военные пенсионеры в первом ряду прослезились, а жена пастора заметила, что немногие проповеди, произнесенные с этой кафедры, имели столь духоподъемный эффект.

За «упражнениями» всегда следовал ужин с мороженым, а поскольку в подвале церкви, где обычно проводились подобные мероприятия, шел ремонт, пастор предложил использовать свой дом. Через дверной проем, соединявший гостиную и кабинет, протянулся длинный стол, а второй, накрытый в коридоре, одним концом уходил под лестницу. Перила украсили гирляндой из кипрея и раннего золотарника; на стенах висели тексты о трезвости, увитые смилаксом. Когда с первым блюдом было покончено, юные леди в сопровождении галантных молодых «сыновей» помогли разложить и подать мороженое, которое стояло в больших ведрах на полу кладовой, а также пополнили запасы лимонада и кофе в кувшинах. Элмер Моффат неутомимо исполнял эти обязанности, а когда жена пастора принялась убеждать его сесть и отведать угощение, скромно отказался от места, приготовленного ему среди представительных особ, и удалился вместе с несколькими избранными в полумрак под лестницей. Из этого угла все чаще доносился громкий смех, беспокойный стук и вопли «Песню! Песню!», за которыми следовали мольбы «Ну же!» и «Давай-давай!», заглушавшие попытки разговора за другим столом.

Наконец шум стих, и группа перестала привлекать внимание; к концу вечера главный стол, за которым гости изрядно подустали от продолжительных философских рассуждений пастора и президента общества трезвости, обратился к оратору дня с просьбой сказать пару слов. Из-под лестницы раздался шорох и смех, затем пастор поднял руку, призывая к тишине, и Элмер Моффат встал.

– Выйдите сюда, чтобы дамам было вас лучше слышно, мистер Моффат! – позвал пастор.

Моффат так и сделал, опершись о стол и вращая головой, как будто воротничок слишком сдавливал ему шею. Но если держался он сомнительно, то улыбался открыто, и во взгляде, которым он удостоил Ундину Спрэгг, начиная свою речь, было достаточно самоуверенности.

– Дамы и господа, если есть что-то в пьянстве, что нравится мне больше всего – а мне нравится почти все, кроме следующего утра, – это возможность делать это прямо здесь, в присутствии этого общества, которую вы же мне и дали. Насколько я понял по вашей литературе, вы знаете об этом больше других. Дамы и господа… – Он выпрямился, и скатерть заскользила к нему. – С тех пор как меня почтили приглашением обратиться к вам от имени общества трезвости, я тщательно изучал литературу; и на основании ваших же свидетельств понял то, что подозревал и раньше: все вы, обращенные пьянчуги, прекрасно проводили время до того, как объявили алкоголю войну, и… и многие из вас продолжают все так же прекрасно его проводить…

На этом он осекся, одарил присутствующих самоуверенной улыбкой, а затем, не удержавшись на ногах, попытался сесть на стул, которого под ним не оказалось, и скрылся в толпе своих взволнованных сторонников.

В одну кошмарную минуту Ундина увидела сквозь дверной проем, как Бен Фраск и другие сомкнули ряды вокруг павшего оратора под грохот посуды и падающих стульев; затем кто-то вскочил и захлопнул дверь в гостиную, и длинношеий учитель воскресной школы, нервно ждавший своего часа и едва не сдавшийся, поднялся и под истеричные аплодисменты продекламировал «Прилив в Геттисберге»[31] .

Разразился ужасный скандал. Моффат исчез со светского горизонта, однако умудрился сохранять место на водопроводной станции до тех пор, пока не пропал на неделю, а вернувшись, так и не дал удовлетворительного объяснения своему отсутствию. После этого он переходил с одной работы на другую; его то превозносили за ум и деловые способности, то с позором увольняли, называя безответственным лентяем. Голова его всегда была полна невероятных, туманных планов по расширению любого дела, которым он в тот момент занимался. Иногда его предложения интересовали нанимателей, но оказывались непрактичными и неприменимыми; иногда у начальников заканчивалось терпение или они считали Моффата опасным мечтателем. Обнаружив, что воплотить идеи ему не удастся, он терял интерес к работе, опаздывал и уходил рано или исчезал на два-три дня, не утруждая себя оправданиями. Наконец даже те циники, что смеялись над позорной сценой, устроенной им на ужине общества трезвости, заговорили о нем как о безнадежном неудачнике, а поддержку дам он утратил, когда одним воскресным днем, как раз когда в баптистской и методистской церквях закончилась служба, был обнаружен на Юбо-авеню в компании молодой женщины, известной скорее в салунах Северной Пятой улицы, нежели в этих священных стенах.

Ундина всегда судила людей по тому, насколько очевидна их способность добиваться желаемого, – разумеется, если это желаемое попадало в категорию того, что она понимала. Ее привлекал успех, в этом заключалась для нее и красота, и романтика; однако именно в тот момент, когда неудачи Элмера Моффата были наиболее очевидны, она вдруг ощутила масштаб его власти. После скандала на Юбо-авеню его попросили не возвращаться в контору землемеров, куда его пристроил Бен Фраск; и в день увольнения он встретил Ундину на Мэйн-стрит, где она ходила по магазинам. Весело и вальяжно подойдя к ней, он пригласил ее на прогулку. Она хотела было отказаться, но заметила, как с угла напротив на нее неодобрительно смотрит мать Милларда Бинча.

– Что ж, я согласна… – сказала она, и они прошлись по Мэйн-стрит до конца, до небольшого, недавно разбитого парка.

Ундину снедало какое-то смутное недовольство и беспокойство, она устала от помолвки с Миллардом Бинчем, разочаровалась в Моффате, ей было немного стыдно, что ее с ним видят, но при этом она не жалела, что может дать всем понять: она достаточно независима, чтобы выбирать спутников, не сообразуясь с общественным мнением Апекса.

– Ну, вы, наверное, знаете, что мне конец, – начал он.

Она добродетельно ответила:

– Должно быть, вы этого хотели, иначе не вели бы себя так в прошлое воскресенье.

– Черт возьми! – осклабился он. – Что мне до этой дыры? Если бы не вы, я бы давно отсюда уехал.

Потом она не могла вспомнить, что еще он тогда сказал: помнила лишь выражение абсолютной насмешки над Апексом, в которой ее собственное презрение к городу утонуло, как капля в море, и подтверждение уверенности в себе, от которого у Ундины словно выросли крылья. Ее собственные попытки добиться желаемого ни к чему не привели, но она всегда списывала это на отсутствие поддержки. Как странно, что Элмер Моффат, ленивый изгой, которого не принимали даже в том тесном мирке, который она так презирала, в момент своего падения подарил ей чувство, что она еще может преуспеть, несмотря на все прошлые неудачи. Когда его не было рядом, она никогда так себя не чувствовала, но стоило ему появиться, как это ощущение возрождалось, и сейчас он был к ней ближе, чем когда-либо. Они дошли до края убогого парка и сели на скамейку за пустой эстрадой.

– Я специально гулял с той девицей, и вам это известно, – выпалил он. – Мне чертовски тошно видеть, как Миллард Бинч ведет себя так, будто у него на вас патент.

– У вас нет права… – перебила она – и вдруг оказалась в его объятиях. Еще никто ее так не целовал…

Последовавшая неделя была одним большим ярким пятном – самым бурным, самым блестящим периодом ее жизни. Всего восемь дней спустя они сели в поезд, оставив позади Апекс и все планы и обещания; а впереди их ждало еще более яркое и большое пятно, навстречу которому они мчались, как поезд мчался навстречу закату…

Ундина встала и задумчиво осмотрелась, словно вернулась из далекого путешествия. Элмер Моффат все еще в Париже – в зоне досягаемости, на расстоянии телефонного звонка. С минуту она колебалась; затем пошла в гардеробную и, перелистнув страницы телефонного справочника, нашла номер «Нуво-Люкса»…

XLIV

Ундина не ошиблась, решив, что муж захочет, чтобы жизнь продолжалась как обычно. Никаких заметных перемен не последовало, разве что он чаще отсутствовал, находя многочисленные причины – земледельческие и политические – для частых поездок в Сан-Дезер, а будучи в Париже, больше не проявлял ни малейшего интереса к ее занятиям и делам. Они жили порознь, как будто во дворце, а не в тесных апартаментах, и когда Ундина обедала с Шэллумами или Ролливерами в «Нуво-Люксе» или отправлялась на вечеринку в кабаре – а такое теперь случалось часто, – ей не приходилось лгать.

После скандала с Раймоном Ундина первым делом захотела позвонить Индиане Ролливер и напроситься на ужин. Вышло так, что Индиана (занявшая наконец весомое положение в свете и «заскочившая» в Париж на несколько недель, чтобы приобрести наряды для Ньюпорта) в тот вечер устроила шикарный космополитичный банкет и радостно добавила в список гостей маркизу де Шелль. Ундина, как и надеялась, встретила там Элмера Моффата. По дороге в «Нуво-Люкс» у нее не было конкретного плана действий, но стоило ей переступить волшебный порог, как она ожила, словно политое растение. Наконец она вновь в родной стихии, среди знакомых и понятных обычаев; к ней вернулась уверенность в себе, когда до слуха ее донеслись привычные слова, произнесенные со знакомым акцентом.

За исключением редких и кратких визитов она до сих пор не пыталась увидеться с соотечественниками и заметила, что миссис Джим Дрисколл и Берта Шэллум обратились к ней несколько скованно, однако скованность исчезла, когда они увидели, как сердечно приветствовал ее Моффат. Она сидела рядом с ним, и прежнее чувство триумфа возродилось, когда она заметила, какой значительной ее делает его внимание – причем в глазах не только этой компании, но и других гостей. Очевидно, Моффат занимал высокое положение во всех кругах, собравшихся за многолюдными столами, и даже те, кто не был знаком с ним лично, узнавали его и указывали на него своим спутникам. Ундина сознавала, что большая часть уделяемого ему внимания достается и ей, и, вновь купаясь в ярких лучах публичности, вспомнила, как первый полный восхищения взгляд Раймона де Шелля даровал ей такое же ощущение триумфа.

Несвоевременное воспоминание о муже не обеспокоило Ундину: она была даже благодарна Раймону за некий ореол превосходства, который соотечественники явно ощущали вокруг нее. Дело было не только в ее титуле и «положении», но и в опыте, который она приобрела благодаря им, что давало ей преимущество в этой разношерстной шумной компании. Она изучила то, о чем они даже не задумывались: оттенки поведения, словесные обороты, различные тонкости манер, – какими бы свободными и раскованными она их ни считала, как бы ни завидовала им, она ни за что не согласилась бы вернуться к ним и стать такой же, как они, утратив полученные знания.

Моффат не упоминал о своем визите в Сан-Дезер, но когда компания собралась на террасе за кофе и ликерами, он наклонился к Ундине и тихо спросил:

– Как там мои гобелены?

Она ответила в той же манере:

– Вам не следовало позволять Фляйшхауэру писать то письмо. Мой муж в ярости.

Он искренне удивился.

– Почему? Разве я недостаточно предложил?

– Он в ярости оттого, что за них вообще что-то предложили. Я думала, когда он узнает, сколько они стоят, то, может быть, соблазнится; но он бы предпочел, чтобы я умерла с голоду, лишь бы не расставаться с табакерками деда.

– Что ж, теперь он знает, сколько стоят гобелены. Я предложил больше, чем советовал Фляйшхауэр.

– Да, но вы слишком поторопились.

– У меня нет выбора; на следующей неделе я уезжаю.

Ее глаза затуманились разочарованием.

– О, зачем? Я надеялась, вы останетесь.

Они обменялись неуверенными взглядами; он прибавил тише:

– Даже если бы остался, вряд ли мы бы с вами виделись.

– Почему? Почему бы вам не навещать меня? Я всегда хотела, чтобы мы были друзьями.

Он пришел на следующий день и застал в ее гостиной двух дам, которых она представила как своих невесток. Дамы надолго задержались, чопорно попивая чай и обмениваясь тихими замечаниями, пока Ундина говорила с Моффатом; когда же они ушли, едва заметно кивнув ему, Ундина воскликнула:

– Вот видите, как они все следят за мной!

Она принялась подробно расписывать первые месяцы замужней жизни, на самом деле совершенно непохожие на ее нынешнюю свободу. Таким образом ей удалось без преувеличения выставить себя пленницей положения, которое Моффат едва ли мог вообразить, и, слушая ее, он багровел от волнения.

– Нет, ну какая низость… Какая низость… – периодически вставлял он.

– Конечно, сейчас я чаще выхожу, – заключила она. – Я хочу видеть своих друзей – мне нет дела до того, что он скажет.

– А что онможет сказать?

– О, он презирает американцев, как и все они.

– Что ж, по крайней мере, мы можем сидеть здесь и наслаждаться закусками.

Они рассмеялись и вернулись к прежним темам. Она убеждала его отложить плавание. У них найдется множество совместных дел: прогулки, осмотр достопримечательностей, и, быть может, она покажет ему какие-нибудь частные коллекции, которых он еще не видел и которые трудно увидеть без особого приглашения. Это сразу привлекло его внимание, и, перечислив пару-тройку собраний, которые он уже посмотрел, она нашла одно, к которому он не получил доступа, но очень хотел бы увидеть.

– Там есть картина Энгра, ради которой я приехал, но мне сказали, можно даже не пытаться.

– О, я с легкостью это устрою: герцог – дядя Раймона. – Эти слова доставили ей странное удовлетворение – как будто она втайне мстит мужу. – Но на этой неделе он в деревне, – продолжала она, – и никому, даже членам семьи, не дозволено подходить к картинам, когда он в отъезде. Конечно, его собрание работ Энгра – лучшее во Франции.

Она бойко выдала это суждение, хотя год назад даже не слышала об этом художнике и даже теперь не помнила, был ли он одним из старинных мастеров или новой знаменитостью, чьи имена никто не успевал выучить.

Моффат отложил отплытие, при содействии Ундины посмотрел Энгра в коллекции герцога и сопровождал ее в различные частные галереи, закрытые для чужаков. Она никогда не обращала внимания на подобные возможности, но теперь, когда могла использовать их для собственной выгоды, поразительно быстро научилась получать сведения, откапывать редкости и добиваться разрешения взглянуть на потаенные сокровища. Она даже усвоила столько специальных терминов, сколько нужно красивой женщине, чтобы произвести впечатление ценительницы искусств; и Моффат вновь отложил отъезд.

Они виделись почти каждый день, ибо Ундина продолжала поступать, как ей угодно, а Раймон не выказывал ни удивления, ни неодобрения. Когда их приглашали на семейные обеды, она обычно в последний момент находила оправдание для отказа, ссылаясь на головную боль, затем звонила Индиане или Берте Шэллум и устраивала небольшую вечеринку в «Нуво-Люксе»; или же принимала приглашения, которые хотела принять, и не говорила мужу, куда идет.

В пучине роскошных удовольствий она утратила даже то скудное здравомыслие, которое привила ей дисциплинированная жизнь в Сан-Дезер. В обществе тех, у кого было все, чему она завидовала, она всегда обретала веру в свою способность лишь протянуть руку и получить желаемое, и к ней острее вернулся неутоленный голод и обиды ранних дней на Вест-Энд-авеню. Теперь она гораздо лучше знала, чего хочет, и была куда более достойна всего этого!

Она больше не питала надежд, что отцу вновь повезет на Уолл-стрит. Судя по письмам миссис Спрэгг, дни его крупных побед миновали; он потерпел поражение в схватке с неравными силами. Останься он в Апексе, на волне очередного периода процветания города мистер Спрэгг мог бы вновь стать богатым, но мощные волны успеха в Нью-Йорке не поддержали, а утопили его, и вражда Ролливера была словно длань, протянутая, чтобы в любой момент толкнуть его еще ниже. В лучшем случае стойкость мистера Спрэгга поможет ему удержаться на том уровне, на котором он оставался сейчас, и хотя они с женой стали жить еще скромнее, Ундина понимала, что их самоотречение не расширит ее возможностей. Она без зазрения совести принимала уменьшившееся содержание: терпеть лишения ради потомства – врожденная черта любого родителя. Но несмотря на эти убеждения, она чувствовала сентиментальную жалость. Даже помимо всех эгоистичных мотивов, она хотела бы, чтобы они жили лучше – просто ради себя самих. Их личные нужды были жалкими и ограниченными, но если бы их состояние улучшилось, они смогли бы дать ей то, чего она хочет, и оттого стали бы счастливыми.

Моффат оставался в Париже, но стал все чаще заговаривать об отъезде, и Ундина предвидела, что каким бы сильным ни было ее притяжение, вскоре более сильные влияния разорвут связь между ними. Она знала, что ему с ней интересно и весело, его тщеславию льстит быть увиденным с нею и слышать слухи, которые ходят о них, но он более, чем кто-либо из ее знакомых, производил впечатление человека, вознесшегося над жизнью, управляющего ею и способного без какой бы то ни было слабости или сомнения выбирать, на какой зов откликнуться. Услышав зов бизнеса – любого из опасных дел, с которыми он обращался подобно заклинателю змей, который размахивает смертоносными рептилиями у себя над головой, – он, несомненно, стряхнет ее с себя, как опавший лист.

Тревога лишь придавала ее удовольствиям остроты, подчеркивая контраст между оживленными веселыми часами в Париже и пустыми месяцами в Сан-Дезер. Хотя она едва ли понимала, что делает Моффата таким, какой он есть, результат был для нее очевиден. Он жил именно так, как на его месте жила бы она. Некоторые из его развлечений были недоступны ее пониманию, но даже они притягивали ее, поскольку на них требовались деньги. Когда Ундина водила его посмотреть на какую-нибудь малодоступную картину или оценить сокровища знаменитого антиквара, она иногда замечала, что эти вещи завораживают его, а прикосновение к редким материалам – бронзе, мрамору или бархату, тронутым годами, – возбуждало в нем те же чувства, что некогда ее красота. Но в следующую минуту он уже смеялся над какой-нибудь вульгарной шуткой или читал длинную телеграмму, которую ему передавали при входе в «Нуво-Люкс», куда они возвращались выпить чаю, и чувства эстета запирались в отдельной секции огромного стального сейфа его разума.

Муж не вмешивался в ее новую жизнь, никак ее не комментировал и явно принял их изменившиеся отношения, намереваясь поддерживать лишь внешнюю иллюзию гармонии. Она знала, что эта иллюзия чрезвычайно важна для него: согласно сложному социальному кодексу, своим поведением мужчина должен демонстрировать хорошие отношения с женой. Ундине это казалось не менее важным, но по другим причинам: она не желала вновь подвергаться осуждению, которое однажды чуть не погубило ее. Но не имея денег – огромных денег, – она не могла вести такую жизнь, а мысль о сокращении расходов стала теперь невыносимой.

Однажды, несколько недель спустя, вернувшись домой, она обнаружила, что ее ждет представитель торговца, требующего оплаты. В прихожей разыгралась шумная сцена с угрозами из-за неоплаченных счетов, свидетелями которой стали слуги. Войдя в гостиную, Ундина увидела свекровь, которая, очевидно, все слышала. Старая маркиза навещала невестку редко, но регулярно, будто соблюдая некий ритуал: каждую пятницу в пять. Ундина совсем забыла о грядущем визите. Отношения у них и так не складывались, а сцена в прихожей оказалась настолько бурной, что скрыть ее было невозможно. При виде невестки маркиза встала и, опустив глаза, тут же сказала:

– Пожалуй, мне лучше уйти.

– О, мне все равно! Можете рассказать Раймону, каким оскорблениям я подвергаюсь из-за того, что бедность не позволяет мне оплатить счета, – ему это уже прекрасно известно!

Эти слова сорвались с языка непроизвольно, но, произнесенные вслух, они лишь подогрели ее непокорность и дух противоречия.

– Уверена, мой сын часто советовал вам вести себя осмотрительнее… – пробормотала маркиза.

– Да! Как жаль, что он не посоветовал это вашему второму сыну! Все деньги, которые должны были стать моими по праву, ушли на оплату долгов Юбера.

– Раймон предупреждал меня, что есть вещи, которых вы не понимаете. И я не имею ни малейшего желания их обсуждать. – Маркиза подошла к двери. Положив на нее руку, она помедлила и произнесла: – Я ни слова не скажу о случившемся.

Ее ледяное великодушие стало для Ундины последней каплей. Все они знали, что она в крайней нужде, и никого это не трогало. В лучшем случае они станут скрывать это, как позорное пятно на их репутации. Опасность возрастала, усугублялась, и никто не желал протянуть ей руку помощи…

Каких-то полчаса назад Моффат, с которым она смотрела частную коллекцию, отправил ее домой в своем авто, объяснив, что должен поспешить в «Нуво-Люкс» на встречу со стенографистом и подписать кипу писем, которые необходимо отправить в Нью-Йорк. Значит, он, вероятно, еще у себя, и если она поторопится, то застанет его в отеле. Непреодолимое желание излить гнев и рассказать о своих несчастьях заставило ее действовать. Она бросилась ловить такси. Пока оно мчало Ундину по ярким улицам, залитым янтарным светом солнца, в голове у нее пульсировали невнятные намерения. Она думала о Моффате не как о силе, которую может использовать, но лишь как о человеке, который знал ее и понимал ее обиды. Сейчас ей важнее всего было услышать, что она права, а все, кто противостоит ей, ошибаются.

В отеле она спросила его номер и поднялась на лифте. На лестничной клетке взволнованно помедлила: а вдруг он не один? Но потом быстро подошла к нужной двери и постучала… Он открыл. Просторная, освещенная гостиная у него за спиной была пуста.

– Ундина! – удивленно воскликнул Моффат.

Когда он посторонился, впуская ее, она заметила, как он бросил беглый взгляд на часы. Он ждал посетителя, или у него были дела – его вниманием владело что-то, не связанное с ней. При мысли об этом она решилась. Теперь она знала, зачем приехала – чтобы не дать кому-то еще заполучить его, чтобы он достался только ей.

– Не прогоняй меня! – сказала она и умоляюще коснулась рукой его руки.

XLV

Она прошла в комнату и медленно осмотрелась. Большой вульгарный письменный стол с бронзовой окантовкой был завален письмами и бумагами. Среди них стояла лазуритовая чаша на эмалированном основании в стиле эпохи Возрождения и ваза из финикийского стекла, напоминавшего радугу, запутавшуюся в паутине. На столе у окна красовалась чистотой линий маленькая греческая мраморная статуэтка. Куда ни глянь, какой-нибудь редкий, утонченный предмет будто чурался чрезмерно ярких цветов и грубых очертаний отельной мебели. В комнате не было книг, но на разноцветной полке под зеркалом лежала кипа старых номеров «Городских сплетен» и нью-йоркской «Антенны». Ундина вспомнила грязную комнатушку над конюшней Хобера в доме миссис Флинн, в которой Моффат жил в Апексе, и при виде признаков его нового положения ее сердце забилось быстрее. Когда она вновь перевела взгляд на него, на глаза ее навернулись слезы.

– Не прогоняй меня, – повторила она.

Он с улыбкой посмотрел на нее.

– Что такое? Что случилось?

– Не знаю. Но я должна была прийти. Сегодня, когда ты вновь заговорил об отплытии, я поняла, что не вынесу этого. – Она подняла голову и пристально посмотрела на него.

Он слегка покраснел от ее взора, но ответил ей твердым, проницательным взглядом, в котором не было ни мягкости, ни смятения.

– Опять что-то пошло не так – в этом проблема? – лишь спросил он успокаивающим тоном.

– Вечно все идет не так; это все ужасная ошибка. Но я бы вытерпела, если бы ты был здесь и мы могли иногда видеться. Ты такойсильный ; вот что я в тебе чувствую, Элмер. Я одна чувствовала это, когда все в Апексе отвернулись от тебя… Помнишь день, когда мы встретились на Мэйн-стрит и гуляли по парку? Тогда я поняла, что ты сильнее любого из них…

Никогда еще она не была так откровенна. На мгновение все мысли о собственных интересах отступили, и она вновь, как в тот день, ощутила инстинктивное стремление слиться с ним воедино. Наверное, голос выдал ее, поскольку она увидела, как в его лице что-то переменилось.

– Ты уже не такая красотка, как тогда, – зачем-то сказал он, – но теперь ты намного интереснее.

Эта странная похвала вызвала в ней смесь удовольствия и раздражения. Она рассмеялась.

– Наверное, я ужасно изменилась…

– С тобой все в порядке!.. Но я должен вернуться домой. – Он вдруг осекся. – Я и так слишком долго откладывал.

Она побледнела и отвела взгляд. От внезапного разочарования ее охватило чувство беспомощности.

– Я знала, что ты так скажешь… А я просто останусь здесь… – Она села на диван, возле которого они стояли, и с ресниц ее упали две слезинки.

Моффат сел рядом. Оба молчали. Никогда еще Ундина не видела его растерянным. Она не пыталась придвинуться ближе или воспользоваться каким-либо из искусств убеждения, однако, не вставая, сказала:

– Я видела, как ты посмотрел на часы, когда я вошла. Наверное, тебя кто-то ждет.

– Не важно.

– Другая женщина?

– Не важно.

– Я так часто гадала… Но у меня, конечно, нет права спрашивать. – Она медленно встала, поняв, что он намерен дать ей уйти. – Скажи мне только вот что: ты когда-нибудь скучал по мне?

– О, чертовски! – с неожиданной горечью выпалил он.

Она подошла ближе, понизив голос до чуть слышного шепота:

– Это был единственный раз, когда я действительно чувствовала – по-настоящему!

Он тоже поднялся, и теперь они стояли, внимательно глядя друг на друга. Неподвижное лицо Моффата казалось очень серьезным, каким было в те часы, которые она сейчас проживала заново.

– Я тебе верю, – сказал он.

– О, Элмер, если бы я знала… Если бы я только знала!

Он не ответил, и она отвернулась, бессознательно прикоснувшись к краю лазуритовой чаши, возвышавшейся среди бумаг.

– Элмер, раз ты все равно уезжаешь, можешь сказать мне: у тебя кто-нибудь есть?

Он рассмеялся, и эта встряска словно освободила его.

– В этом смысле? Господи, нет! Я слишком занят!

Она вновь приблизилась и положила руку ему на плечо.

– Тогда почему бы не… почему бы нам не… – Она запрокинула голову, глядя на него из-под влажных ресниц. – Я могу поступать, как сочту нужным. Муж так и делает. Они тут совершенно иначе воспринимают брак: это всего лишь деловое соглашение. Никому нет дела, лишь бы женщина не выставляла себя на посмешище. – Она подняла свободную руку и обняла его, заставляя смотреть на нее. – Несмотря ни на что, я всегда чувствовала, что принадлежу тебе.

Моффат позволил ей держать его за плечи, но не накрыл ее руки своими. На мгновение ей показалось, что она в нем ошиблась, и ее придавила тяжесть стыда. Затем он спросил:

– Говоришь, у твоего мужа есть другие женщины?

В памяти ее вспыхнуло насмешливое замечание Лили Эстрадины, и она ухватилась за него.

– Мне дали понять, что да, – даже его родные говорили мне об этом. Я бы не опустилась до того, чтобы шпионить за ним…

– А женщины в ваших кругах… Полагаю, само собой разумеется, поступают так же?

Ундина засмеялась.

– Их все устраивает, как и мужей, да? Никто не лезет не в свое дело и не мешает, если знаешь, как вести дела?

– Да, никто… Это довольно просто…

Она замолчала. Легкая улыбка сошла с ее лица, когда он отстранился и ее руки упали с его плеч.

– Значит, вот что ты мне предлагаешь? Чтобы мы с тобой поступали, как все остальные?

Его лицо утратило комичную округлость, помрачнело, приобрело резкое выражение, как в тот день, когда отец увез ее от него из Опейка. Он развернулся, прошелся по комнате и замер спиной к ней у окна. С минуту он молчал, сунув руки в карманы и глядя на нескончаемые потоки автомобилей в сияющей оправе площади. Затем повернулся и, не сходя с места, заговорил:

– Послушай, Ундина, если ты снова будешь со мной, я не хочу, чтобы это было так. В тот раз в Апексе, когда весь город отвернулся от меня и я был на мели, ты одна пошла против них и поддержала меня. Помню ли я прогулку по Мэйн-стрит? Как не помнить! Как они смотрели на меня и спешили пройти мимо – и только ты шла рядом в своем воскресном наряде, болтала со мной и смеялась. Когда Абнер Спрэгг приехал за нами в Опейк и увез тебя, я разозлился, что ты меня покинула, но со временем понял, что это естественно. Ты была всего лишь избалованной девчонкой, привыкшей получать все что хочешь; я тогда ничего не мог тебе дать, и люди, которым тебя приучили верить, сказали, что никогда не смогу. Что ж, на меня тогда не стоило делать ставок, и я не виню тебя за это. Я повторял это себе снова и снова, лежа в постели без сна и перебирая в уме свои ошибки… Но бывали дни, когда ветер дул иначе и я знал – меня еще ждет успех, и думал, что ты могла бы и подождать… – Он замер, чуть наклонив голову, не сводя глаз с ее разрумянившегося лица. – Что ж, так или иначе, – проговорил он, – когда-то ты была моей женой, ты с этого начала, и если хочешь вернуться, то должна пойти тем же путем: не прошмыгнуть через черный ход, пока никто не смотрит, а войти в парадную дверь, с высоко поднятой головой, в наряде для прогулки по Мэйн-стрит.

Он не произносил столь длинных речей с тех пор, как рассказывал ей о великолепных проектах, которые обеспечат ему состояние; пока она слушала, ее сердце отчаянно билось от новообретенной радости и ужаса. Ей казалось, что наконец наступила величайшая минута ее жизни – момент, ради которого неутомимые руки судьбы собирали все ее мелкие неудачи и успехи.

– Элмер… Элмер… – всхлипнула она.

Она рассчитывала упасть в его объятия, обрести защиту и утешение от всех бед; но он неподвижно стоял на другом конце комнаты.

– Значит, да?

Она дрожащим голосом повторила за ним:

– Да?..

– Выйдешь за меня?

Она изумленно уставилась на него.

– Как же, Элмер… выйти за тебя? Ты забыл!

– Что забыл? Что ты не хочешь отказываться от того, что имеешь?

– Как я могу? Здесь так не поступают. Ведь я теперь католичка, а католическая церковь… – Она запнулась, прочтя на его лице окончательное решение. – Но может, позже… все изменится. О Элмер, если бы ты только остался и позволил нам иногда видеться!

– Да, так, как видятся твои друзья… Мы в Апексе другого сорта. Это я могу получить и на Северной Пятой улице.

Она побледнела от такого резкого ответа, но сердце билось все сильнее. Он просил невозможного – и эта просьба привела ее в восторг. Ощущая свою силу, она постаралась выиграть время.

– По крайней мере, если ты останешься, мы сможем быть друзьями – я не буду так страшно одинока.

Он нетерпеливо рассмеялся.

– Не надо говорить со мной языком журналов, Ундина Спрэгг. Думаю, мы с тобой хотим друг друга одинаково. Только у нас разные принципы. Ты совсем запуталась, живя среди кучки лентяев, которые бегают за каждой юбкой и называют это карьерой. У меня дома есть работа, и мое место там, где моя работа.

– Ты собираешься всю жизнь быть привязанным к бизнесу? – Ее улыбка была несколько уничижительной.

– Кажется, это бизнес привязан комне : вся Уолл-стрит ведет себя так, будто без меня не справится. – Он передернул плечами и приблизился на несколько шагов. – Послушай, Ундина, это ты кое-чего не понимаешь. Даже если я завтра продам свое дело и остаток жизни проведу за чтением журналов по искусству на розовой вилле, я все равно не стану поступать, как ты просишь. А бросать работу мне хочется так же, как тебе – стать медицинской сестрой и ухаживать за больными. Есть вещи, которых мужчина просто не делает. Я понимаю, почему твой муж не станет продавать гобелены – пока не припечет. Его предки – дело всейего жизни, как для меня – Уолл-стрит.

Он замолчал, и они молча смотрели друг на друга. Ундина не пыталась подойти, понимая, что, если он уступит, это лишь усилит его преимущество и ее ощущение поражения. Она протянула руку и подняла зонтик от солнца, который уронила при входе.

– Значит, на этом распрощаемся, – сказала она.

– Что, смелости не хватает?

– Для чего?

– Вернуться туда, где тебе самое место, – ко мне.

Она тихо засмеялась и вздохнула. Как бы ей хотелось, чтобы он подошел или взглянул на нее иначе: под его холодным взглядом она чувствовала себя не более притягательной, чем восковая кукла на витрине.

– Как я могу развестись? С моей религией…

– Так ты же родилась баптисткой, не так ли? В их церковь ты ходила, пока я воскресным утром ждал за углом с коляской старика Хобера. – Оба рассмеялись, и он продолжал: – Если поедешь со мной домой, я прослежу, чтобы ты получила развод, уж поверь. Какая разница, чем они тут занимаются? Ты ведь американка! Тебе нужен продукт домашнего производства.

Она слушала, обескураженная, но увлеченная его непреклонной глухотой ко всем ее доводам и возражениям. Он знал, чего хочет, видел перед собой путь и не признавал препятствий. Ее защита опиралась на трудности, которых для него не существовало; и постепенно она почувствовала, что сдается под твердым напором его воли. Однако причины, от которых он отмахнулся, возвращались с удвоенным упорством, стоило ему замолчать, а ей – представить последствия его требований.

– Ты не знаешь… Ты не понимаешь… – повторяла она, хотя знала, что неведение – часть его ужасающей силы; тщетно пытаться заставить его ощутить ценность того, от чего он просил ее отказаться.

– Слушай, Ундина, – медленно сказал он, словно измеряя степень ее сопротивления, понять которое был не в силах, – давай сразу: да или нет. Если станем тянуть, никому из нас это не пойдет на пользу. Хочешь вернуться ко мне, возвращайся; если нет, прямо сейчас пожмем друг другу руки. Двадцатого меня ждут в Апексе на собрании директоров – мне и так придется телеграммой заказать экстренный поезд, чтобы вовремя попасть туда. Нет-нет, не плачь, у нас с тобой не такая история… Если послезавтра поплывешь со мной, я устрою тебе каюту на верхней палубе «Семантика».

XLVI

Пол Марвелл стоял в величественной библиотеке с высокими потолками в частном доме, расположенном в одном из новых кварталов Парижа, и отрешенно глядел в полумрак за окном.

Внизу на симметрично высаженных вдоль улицы деревьях распускались бутоны; между окнами и верхушками крон Пол видел высокие железные ворота с позолоченным орнаментом, мраморный бордюр полукруглой подъездной дорожки и каемку весенних цветов в черноземе. Он был уже большим мальчиком почти девяти лет, учился в престижной частной школе и в этот день приехал домой на пасхальные каникулы. Дома он не был с Рождества и впервые видел новый особняк, купленный отчимом, где мистер и миссис Моффат торопливо обосновались несколько недель назад по возвращении из Америки. Они постоянно то приезжали, то уезжали; два года, прошедшие со дня их свадьбы, они бесконечно метались между Нью-Йорком и Парижем, мчались в Рим или Энгадин; Пол никогда не знал, где они, разве что получал телеграмму, в которой говорилось, куда они едут дальше. Он даже не знал, что существует какой-то иной, менее лаконичный способ общения между матерью и сыном; однажды, когда товарищ по учебе спросил, часто ли мать пишет ему, он со всей искренностью ответил:

– О да, я получил телеграмму на прошлой неделе.

Он был почти уверен – насколько это возможно в его случае, – что, приехав, застанет мать здесь; однако сообщение (времени телеграфировать у нее не нашлось) уведомило его, что они с мистером Моффатом поехали в Довилль взглянуть на дом, который намерены снять к лету; они вернутся ранним поездом и поспеют к ужину, куда приглашено много гостей.

Этого следовало ожидать; сколько он себя помнил, так было всегда. В общем-то, он не возражал, особенно с тех пор как мама стала миссис Моффат, а отец, к которому он крепче всего привязался и который нравился ему больше других, внезапно исчез из его жизни. Но новый дом был большим и незнакомым, а его комната, в которой не нашлось ни одной игрушки, или книги, или каких-нибудь его старых, потертых реликвий (никто из новой прислуги – прислуга всегда была новая – не сумел разыскать его вещей или додуматься, куда их положили), казалась самым одиноким местом во всем доме. Он поднялся туда после обеда, который подал ему помпезный лакей в огромной, облицованной мрамором столовой, и попытался занять себя приклеиванием открыток в альбом; однако новизна и роскошь комнаты смущали его – белые меховые ковры и обтянутые парчой стулья коварно ожидали пятен грязи и чернил – и через некоторое время Пол отодвинул альбом и принялся бродить по дому.

Он по очереди зашел в каждую комнату. Сначала в мамину – прелестную кружевную спальню со светлыми шелками и бархатом, изысканными зеркалами и покрытыми вуалью лампами, будуаром размером с гостиную с картинами, о которых он хотел бы узнать побольше, столами и шкафчиками, где хранились вещицы, к которым он боялся прикасаться. Следующими шли комнаты мистера Моффата. Они были темнее, серьезнее, но такие же большие и великолепные; в спальне на коричневой стене висела одна картина – портрет мальчика в сером бархате, – интересовавшая Пола сильнее всего. Рука мальчика покоилась на голове большой собаки. Он выглядел бесконечно благородным и очаровательным и все же, несмотря на собаку, настолько печальным и одиноким, словно тоже приехал в незнакомый дом и не нашел в нем ничего из своих вещей.

Пол вновь спустился вниз. Больше всего его привлекала библиотека: там стояли многочисленные ряды книг в тусклых коричневых переплетах с золотым тиснением и потемневших от старости красных обложках, напоминавших бархат. Наверняка под этими великолепными переплетами скрывались не менее прекрасные истории. Но книжные шкафы были закрыты позолоченной решеткой, а когда Пол попробовал открыть один из них, слуга сказал, что секретарь мистера Моффата запирает их, поскольку книги слишком ценные, чтобы их вынимать. От этого библиотека показалась Полу такой же чужой, как весь остальной дом, и он перешел в бальную залу. Сквозь закрытые двери доносился стук молотков, а когда он дернул за ручку двери, проходивший мимо слуга с подносом, уставленным бокалами, сообщил, что «они» там еще не закончили и туда никому нельзя.

От этого таинственного местоимения Пол почему-то ощутил себя еще более одиноко и пошел в гостиные, благоразумно обходя золоченые кресла и блестящие столы и гадая, кто эти персонажи в париках и корсетах, развешанные по стенам. Если предки мистера Моффата, почему он совсем на них не похож? В столовой было интереснее, поскольку неутомимые слуги уже накрывали на стол. Для флориста было еще рано, и центр длинного стола пустовал, но по краям расположились золотые корзины, доверху наполненные сочными летними плодами: инжиром, клубникой и крупными румяными нектаринами. Между ними стояли хрустальные графины с красным и желтым вином и маленькие блюда со сладостями; по стенам выстроились буфеты с прекрасными изделиями из золота и серебра, кувшинами, чашами и ветвистыми подсвечниками, отбрасывавшими на зеленые мраморные стены блики, похожие на звезды.

Вскоре, устав наблюдать за тем, как снуют лакеи с белыми рукавами, и слушать громогласные распоряжения дворецкого, он вернулся в библиотеку. Привычка к одиночеству породила в нем страсть к печатному тексту, и если бы удалось раздобыть книгу – какую угодно, – он забыл бы о бесконечных тоскливых часах в пустом доме. Но на столах в библиотеке стояли только массивные неиспользуемые чернильницы и огромные, без единого пятнышка пресс-бювары; ни единому тому не удалось выскользнуть из золотой темницы.

Одиночество стало невыносимым, и Пол вдруг подумал о газетных вырезках миссис Хини. Обеспокоенная весом, который она незаметно набрала, мама привезла массажистку с собой из Нью-Йорка, и миссис Хини со своей старой черной сумкой и дождевиком поселилась в одной из роскошных спален, обильно украшенных зеркалами. Этим утром она радостно приветствовала своего маленького друга, но с их прошлой встречи прошло четыре года, и он едва ее помнил. Он видел слишком много людей, которые тоже часто исчезали и сменялись другими. Его рассеянные привязанности сконцентрировались на очаровательном облике джентльмена, которого он называл своим французским отцом; с тех пор как французский отец исчез, Пола больше никто не интересовал.

– Ну, что ж, – сказала миссис Хини, почувствовав скованность, скрытую под вежливым приветствием, – наверное, тебе здесь все так же чуждо, как мне, и мы с тобой чужие друг другу. Пойди осмотрись, взгляни, в каком прелестном доме теперь живет твоя мамочка, а когда надоест, приходи ко мне, я покажу тебе мои вырезки.

Это слово пробудило череду полузабытых ассоциаций, и Пол вспомнил, как сидел на грязном ковре между двумя знакомыми молчаливыми фигурами и рылся в недрах сумки, набитой полосками газетной бумаги.

Миссис Хини он нашел в розовом кресле; ее шляпка висела на электрической лампе с розовым абажуром, а многочисленные приборы были разложены по огромному розовому туалетному столику. Хотя помнил он ее смутно, но ее вид сразу вселил в него уверенность, какую ничто в этом доме ему не давало. Изучив ее ножницы, мази и пилки для ногтей, он обратился к сумке, которая стояла на ковре у ее ног, как будто миссис Хини ждала поезда.

– Ну-ну! – сказала она. – Опять хочешь туда залезть? Бывало, ты искал там ириски, когда папуля приводил тебя к бабушке Спрэгг по субботам! Боюсь, ирисок у меня нет, зато есть куча прелестных новых вырезок, которые ты еще не видел.

– Папа? – Он запнулся, сунув руку в газетные обрезки. – Папа никогда не видел бабушку Спрэгг. Он не бывал в Америке.

– Не бывал в Америке? Твой папуля не бывал… Боже мой! – воскликнула миссис Хини. Ее крупное теплое лицо стало пунцовым. – Пол Марвелл, ты что же, не помнишь родного отца? А ведь носишь его имя!

Мальчик тоже покраснел, понимая, что забывать о таком неправильно, хотя как его можно в этом винить?

– Тот умер много лет назад, да? Я подумал о французском отце, – объяснил он.

– О господи! – выпалила миссис Хини и, как будто желая прервать разговор, наклонилась, скрипя, как корабль, и сунула сильную, пухлую руку в сумку. – Вот, взгляни на эти вырезки. Думаю, из них ты много узнаешь о своей маме. Откуда они? Ну, из газет, разумеется, – пояснила она, отвечая на вопрос Пола. – Тебе стоит самому начать вести альбом. Ты уже достаточно взрослый. Можешь сделать чудесный альбом про маму, приклеить на первую страницу ее фотографию, а еще про мистера Моффата и его коллекции. Недавно я как раз вырезала статью, в которой его называют величайшим коллекционером в Америке.

Пол увлеченно слушал. Его посетило чувство, что вырезки миссис Хини не просто интересны сами по себе, но также смогут разъяснить ему некоторые вещи, которых он не понимает и которые никто не потрудился ему объяснить. Например, браки его матери: наверняка про них много можно рассказать. Но она всегда говорила: «Расскажу, когда вернусь», а когда возвращалась, непременно спешила куда-то еще. Поэтому он был вынужден принимать как данность бесчисленные вещи, не знакомые никому из мальчиков, которых он знал.

– Вот, вот, нашла, – сказала миссис Хини, поправляя большие очки в черепаховой оправе, которые привыкла носить, и принялась читать нараспев; эта манера чтения будто возникла из далекого потерянного раннего детства Пола. – «В Лондоне говорят, что мистер Элмер Моффат заплатил за “Мальчика в сером” самую высокую цену, которую когда-либо давали за Ван Дейка. В кругах ценителей искусства считается, что с тех пор, как мистер Моффат начал скупать его картины, цены поднялись по меньшей мере на семьдесят пять процентов».

Но Пола не интересовала стоимость «Мальчика в сером», и он несколько нетерпеливо сказал:

– Я бы лучше послушал про маму.

– Конечно! Погоди-ка… – Миссис Хини совершила очередной нырок в сумку и вновь начала раскладывать вырезки на коленях, как карты на большом черном столе. – Вот про ее последний портрет… Нет, вот еще лучше: про жемчужное ожерелье, которое мистер Моффат подарил ей на прошлое Рождество. «Ожерелье, некогда принадлежавшее австрийской эрцгерцогине, состоит из пятисот совершенно одинаковых жемчужин, на собрание которых ушло тридцать лет. Торговцы драгоценностями считают, что с тех пор, как мистер Моффат начал покупать жемчуг, цены на него возросли на пятьдесят процентов».

Даже это не зацепило внимание Пола. Он хотел послушать про маму и мистера Моффата, а не про их вещи, но толком не знал, как задать вопрос. Но миссис Хини смотрела на него так по-доброму, что он решил попробовать.

– Почему мама теперь замужем за мистером Моффатом?

– Ну, уж это ты знать должен, Пол. – Миссис Хини снова казалась обеспокоенной. – Она замужем за ним, потому что получила развод, вот почему. – И вдруг ее посетило вдохновение. – Разве она не посылала тебе те замечательные статьи, что вышли сразу после их свадьбы? Надо же, какая жалость! Но у меня они, наверное, найдутся.

Она вновь нырнула, порылась, рассортировала и вытянула длинную выцветшую полоску.

– Я ношу ее с собой с тех пор, как вышла статья, ее многие хотели почитать, поэтому она такая потрепанная. – Разгладив бумагу, она начала: – «Развод и новый брак миссис Ундины Спрэгг де Шелль. Американская маркиза отказалась от древнего французского титула, чтобы выйти за железнодорожного короля. Узел быстро развязался и завязался. Возобновление романа юности. Рино, 23 ноября. Прошлым вечером маркиза де Шелль из Парижа, Франция, ранее миссис Ундина Спрэгг Марвелл из Апекс-сити и Нью-Йорка, получила развод на специальном заседании суда и пятнадцать минут спустя вышла замуж за мистера Элмера Моффата, железнодорожного короля-миллионера, бывшего первым мужем маркизы. Ни одно дело о разводе в этом штате не проходило так быстро: “побиты все рекорды”, как выразился мистер Моффат прошлым вечером, прежде чем они с невестой вскочили на экстренный поезд, идущий на восток. Всего полгода назад нынешняя миссис Моффат прибыла в Рино в поисках развода. Из-за задержки поезда ее адвокат вчера с опозданием получил важные документы, возникли опасения, что решение придется отложить, но судья Туми, личный друг мистера Моффата, провел вечернее заседание и ускорил вынесение вердикта; таким образом, счастливая пара сумела связать себя узами брака и сесть на поезд, чтобы миссис Моффат успела провести День благодарения в Нью-Йорке с престарелыми родителями. Заседание началось в семь часов вечера, а уже в восемь молодожены на всех парах летели прочь. На суде миссис Спрэгг де Шелль, одетая в медный бархат и соболиные меха, дала показания о грубости и насилии со стороны мужа-француза, но говорить ей пришлось быстро, поскольку время поджимало. Судья Туми вынес вердикт как можно скорее, затем прыгнул в автомобиль вместе со счастливой парой и поехал к мировому судье, где выступил в качестве шафера на их свадьбе. Жених считается одним из шести богатейших людей к востоку от Скалистых гор. Невесте он подарил ожерелье и тиару из рубинов цвета голубиной крови, принадлежавших Марии-Антуанетте, чек на миллион долларов и дом в Нью-Йорке. Счастливые молодожены проведут медовый месяц в новом доме миссис Моффат по адресу 5009, Пятая авеню, который является точной копией дворца Питти во Флоренции. Весной они собираются отбыть в Париж».

Миссис Хини сделала глубокий вдох, сложила вырезку и сняла очки.

– Ну вот, – сказала она, с добродушной улыбкой похлопав Пола по щеке, – теперь ты знаешь, как все было…

Пол в этом сомневался, но отвечать не стал. В голове роились беспокойные мысли. В блистательном описании последнего брака матери в глаза ему бросился один факт: она сказала неправду о его французском отце. Нечто, о чем он всегда догадывался, но на что со страхом закрывал глаза, заставило его сердечко сжаться, будто в железной хватке. Она говорила неправду… Вот что он всегда боялся узнать… Она встала и перед толпой народу сказала ужасную ложь о его дорогом французском отце…

Раздался гул автомобиля, заезжающего в ворота, и миссис Хини воскликнула:

– А вот и они! – и мгновение спустя Пол услышал, как его зовет мама.

Он нехотя встал и медлил до тех пор, пока не заметил, что миссис Хини смотрит на него с изумлением. Затем он услышал веселый окрик мистера Моффата: «Эй, Пол Марвелл!» – и заставил себя спуститься вниз.

Выйдя на лестничную площадку, он увидел, что двери в бальную залу открыты и горят все люстры. Мама и мистер Моффат стояли посреди сверкающего пола, осматривая стены; и сердце Пола дрогнуло от удивления, ибо там, в оправе из роскошных позолоченных панелей, висели гобелены из галереи в Сан-Дезер.

– Что ж, сенатор, рад снова пожать вам руку! – сказал отчим, дружелюбно схватив его.

Мама, которая выглядела красивее и выше и была одета еще роскошнее, чем когда-либо, воскликнула:

– Боже мой! Как его постригли! – а потом наклонилась поцеловать его.

– О, мама, мама! – выпалил он, чувствуя при взгляде на мамино лицо и другие, не менее знакомые, на стенах, что он действительно дома, а не в каком-то чужом месте.

– Боже, ну и силища у тебя! – пробормотала мать, разжимая его руки. – Но выглядишь великолепно – как ты вырос! – Она отвернулась и принялась внимательно рассматривать гобелены. – Почему-то здесь они кажутся меньше, – с некоторым разочарованием проговорила она.

Мистер Моффат тихо усмехнулся и медленно прошелся по комнате, будто проверяя эффект. Когда он вновь повернулся к жене, она сказала:

– Не думала, что тебе удастся их получить.

Он снова засмеялся, на сей раз более самодовольно.

– Вряд ли удалось бы, если бы генерал Арлингтон не разорился.

Оба улыбнулись, и Пол, увидев, как смягчилось мамино лицо, вложил руку в ее ладонь и начал:

– Мама, я получил награду за сочинение…

– Да? Завтра расскажешь. Нет, сейчас я должна бежать переодеваться… Я еще даже не расставила обеденные карточки.

Она высвободила руку, а когда отвернулась, Пол услышал, как мистер Моффат говорит:

– Ты что же, не можешь и минуты ему уделить, Ундина?

Она не ответила, только проплыла сквозь двери, высоко подняв голову, как делала, когда ее что-нибудь раздражало; Пол остался в ярко освещенной бальной зале наедине с отчимом.

Мистер Моффат добродушно улыбнулся мальчику и вернулся к созерцанию гобеленов.

– Ты, наверное, знаешь, откуда они? – удовлетворенным тоном спросил он.

– О да, – охотно ответил Пол, не смея высказать надежду, что раз гобелены здесь, то, быть может, французский отец тоже придет.

– Ты умный мальчик, раз помнишь. Вряд ли ты ожидал когда-нибудь увидеть их здесь, а?

– Не знаю, – смущенно сказал Пол.

– Что ж, наверное, и не увидел бы, не окажись их владелец в трудном положении. Расстаться с ними было для него все равно что рвать зубы.

Пол залился краской, и сердце его вновь сжали железные тиски. До сих пор мистер Моффат ему, в общем-то, нравился: он всегда пребывал в хорошем настроении и был не так занят и рассеян, как мама; но сейчас мальчик ощутил прилив ненависти к нему. Отвернувшись, он залился слезами.

– Ох, старик, ну что такое? В чем дело?

Мистер Моффат встал на колени и обнял мальчика. Его объятия были твердыми и теплыми, но Пол не сумел бы ответить на них, даже если бы от этого зависела его жизнь: он мог лишь всхлипывать, всхлипывать и тонуть в обрушившихся на него волнах одиночества.

– Все оттого, что мама не уделила тебе время? Ну, ты знаешь, она такая, нам с тобой остается только терпеть, – продолжал мистер Моффат, поднимаясь, и посмотрел на мальчика со странной улыбкой. – Если мы, мужчины, станем держаться вместе, будет не так уж плохо. Мы друг друга поддержим, понимаешь? Знаешь, ты мне очень нравишься; когда подрастешь, я подыщу тебе работу в своем дельце. А скоро ты, похоже, станешь самым богатым мальчиком в Америке…

Когда Ундина спустилась в гостиную, лампы уже горели, вазы были наполнены цветами, а лакеи собрались на лестничной площадке и в вестибюле. Миновав двери в бальную залу, она с одобрением глянула на гобелены. Они действительно смотрелись лучше, чем она готова была признать: благодаря им бальная зала была самой красивой в Париже. Но ее что-то расстроило по пути из Довилля, и легче всего было успокоиться, сделав вид, что гобелены ей безразличны. Сейчас она пришла в себя и, глядя на список гостей, которых ожидала, сказала себе со вздохом удовлетворения: хорошо, что она надела рубины.

Впервые после свадьбы с Моффатом она готовилась принять у себя тех, кого сильнее всего желала видеть. Поначалу возникли определенные трудности; первая попытка в Нью-Йорке была неудачной, и Ундина, испугавшись, что им не простят скандальных подробностей их воссоединения, настояла, чтобы муж отвез ее в Париж. Но волновалась она зря. Достаточно было лишь дать людям возможность сделать вид, что они обо всем забыли; они и так прекрасно умели притворяться. Конечно, французы держались дольше других; некоторые крепости, наверное, не падут никогда. Однако перебежчики уже появились, и в этот вечер список ее гостей был украшен именами подлинного герцога и графини с не слишком подмоченной репутацией. В дополнение, конечно, будут Шэллумы, Эллинги, Мэй Беринджер, Дикки Боулз, Уолсингэм Поппл и прочие нью-йоркские завсегдатаи «Нуво-Люкса»; в последнюю минуту она даже весело добавила к их числу Питера Ван Дегена. Вечером будут испанские танцы и русские песни, а на следующий ужин Дикки Боулз обещал привести великого князя, если ей удастся заполучить нового тенора, который отказывался петь на частных приемах.

Впрочем, даже теперь она не всегда была счастлива. Она получила все, чего хотела, но временами чувствовала, что могла бы хотеть чего-то еще, если бы знала об этом. В последнее время она вынуждена была признать, что Моффат не очень вписывается в эту картину. Поначалу ее ослепил его успех и подчинил себе его авторитет. Он дал ей все, чего она когда-либо желала, и даже больше, компенсировал все ее провалы и неудачи, и порой она по-прежнему ощущала его власть и купалась в ней. Но в то же время она видела его недостатки, и они ее раздражали: его шумливость и краснота, неуместная веселость, фамильярность по отношению к слугам, развязность вперемешку с церемонностью при ее друзьях ранили сформировавшееся у нее помимо ее воли восприятие. То и дело она ловила себя на мысли: его предшественники – которые постепенно сливались в ее памяти в один образ – сказали или сделали бы иначе, в таком-то случае вели бы себя по-другому. И сравнение почти всегда было не в пользу Моффата.

Однако в этот вечер она думала о нем снисходительно. Ее обрадовало, как ловко он заполучил гобелены из Сан-Дезер, с которыми владелец был вынужден проститься из-за внезапного банкротства генерала Арлингтона и очередного скандала Юбера, связанного с азартными играми. Раймон де Шелль сказал торговцам, что продаст гобелены кому угодно, кроме мистера Элмера Моффата или его посредника, и ее веселило, что благодаря ловкости Элмера они все же оказались под ее крышей, о чем сейчас уже должно быть известно и Раймону, и всему его клану. Из-за этого она была более чем когда-либо расположена к мужу и, упиваясь благополучием, подошла – по неизменной привычке – к зеркалу над каминной полкой, чтобы полюбоваться своим отражением.

Она еще была поглощена приятным созерцанием, когда вошел муж. В вечернем наряде, сидевшем слишком туго, он казался еще более толстым и красным. Рубашка блестела, как и лысина, а в бутоньерке алела ленточка, которую ему вручили за то, что он уступил Лувру картину Веласкеса. В руке он держал газету. Моффат обвел комнату самодовольным взглядом и сказал:

– Что ж, думаю, сойдет.

Ундина коротко ответила:

– Не забудь проводить мадам де Фолльрив. И ради всего святого, не называй ее графиней.

– Почему? Она же графиня, разве нет? – весело сказал он.

– Ты бы убрал газету, – продолжала она; его привычка оставлять в гостиной старые газеты раздражала ее.

– О, между прочим… – Вместо того чтобы послушаться, он развернул газету. – Хотел тебе кое-что показать. Джима Дрисколла назначили послом в Англию.

– Джима Дрисколла!..

Она схватила газету и уставилась на абзац, который он ей указал. Джим Дрисколл – это жалкое ничтожество с толстой, недоверчивой простушкой-женой! Поразительно, что правительство выбрало столь незначительных людей. Ее тут же посетило видение ожидавшей их роскоши: банкеты, церемонии, приоритеты…

– Не думала, что она этого захочет, у нее ведь так мало драгоценностей… – Она бросила газету и повернулась к мужу. – Будь у тебя хоть искра амбиций, ты бы тоже попробовал. Тебе бы не составило труда этого добиться!

Он смеясь сунул большие пальцы в проймы жилета. Она терпеть не могла этот жест.

– Так уж вышло, что как раз этого я бы добиться не смог.

– Не смог бы? Почему же?

– Потому что ты в разводе. У посла не может быть разведенной жены.

– Нет? Хотелось бы знать почему!

– Ну, наверное, придворные дамы боятся, что посольства окажутся переполнены хорошенькими женщинами, – шутливо ответил он.

Она гневно рассмеялась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

– Никогда не слышала ничего более оскорбительного! – вскричала она, как будто это правило придумали специально, чтобы унизить ее.

Со двора донесся шум автомобилей, и на лестнице раздались первые голоса. В последний раз окинув себя взглядом в зеркале, она увидела, как пылают рубины, как искрятся ее волосы, и вспомнила блистательные имена в списке гостей.

Но весь этот лоск не разогнал крохотную черную тучку. Она узнала, что существует нечто недостижимое для нее, нечто, чего не купить ни красотой, ни влиянием, ни миллионами. Ей никогда не стать женой посла; и, принимая первых гостей, Ундина сказала себе: на самом деле она создана именно для этого.