Старший лейтенант Соболев сидит в дрезденской пивной и ждёт информатора, не зная, что тот идёт не с документами, а с пистолетом за спиной. Но в эту ночь апреля семьдесят второго в теле молодого офицера оказывается чужая душа — семидесятилетний архивариус, который сорок семь лет изучал это дело и знает: через десять минут Соболева застрелят, а убийца выйдет спокойно, как выходил уже однажды. Теперь у молодого тела старая голова, у мёртвого дела — последний шанс. Вместо того чтобы ждать пулю, он идёт навстречу убийце, потому что единственная ниточка к ответам ведёт через человека, который должен был её оборвать.
Глава 1
СМС от сына я читаю пять долгих минут.
Не потому, что там много букв — букв всего ровно шесть слов и два предлога: «Пап, буду к семи. Взять чего к чаю?»
Просто потому, что мои глаза в последние годы решили — сорок лет напряжённой службы над секретными, особо секретными и прочими документами — достаточный стаж для них тоже.
— Ты вышел на пенсию, и нам пришла пора отдохнуть!
Так бы и сказали, если бы только могли говорить. Поэтому после окончания самой службы сразу перешли на сильно сокращённый график.
Я пока нашариваю на тумбочке одни очки, потом вешаю на них вторые, которые совсем для близи. Дальше отодвигаю телефон на вытянутую руку, словно наступательную гранату, только тогда серые буквы на экране собираются наконец в слова.
Смотрю на часы, сейчас половина пятого, значит, два с половиной часа имеется в запасе. Успею прибраться, хотя что у меня прибирать? Еще поставить чайник и достать варенье, которое Людмила закатывала ещё позапрошлым летом. Которое теперь я растягиваю, как сухой паёк в полном окружении, по одной банке на полгода, потому что новых банок больше не будет никогда.
Отвечаю ещё дольше, чем читаю, пальцы попадают мимо букв, телефон услужливо исправляет «себя» на «серая». Поэтому стираю и начинаю заново, всё подобное с большим напряжением проделывает человек, который когда-то шифровал донесения быстрее, чем нынешняя молодёжь набирает сообщения.
Смешно, конечно. Только рассказать некому, половина тех, кто поверил бы, лежит на Троекуровском, вторая не дожила и до него.
Набираю простую фразу и добавляю ещё одну:
«Себя привези. И Мишку, если отпустят».
Отправляю, перечитываю ещё раз — вроде нормально получилось. Сашка отвечает мгновенно, большим пальцем кверху.
«Вот оно поколение, сильно экономящее слова. Мы в его годы совсем другое экономили», — ворчу по стариковской привычке.
Мишке восемь, в прошлый приезд он спросил, кем я раньше работал. Я сказал, что инженером по технике безопасности, поэтому в каком-то смысле даже не соврал. Инженерный диплом, безопасность, техника, всё хорошо сходится. Электромонтёрский разряд у меня и вправду был, ещё юношеский, со школьной практики. Заочный энергетический я закончил уже на службе, между дежурствами и командировками.
Раньше наша контора любила, чтобы легенда умела держать в руках не только авторучку или пистолет.
Сашка при вопросе внука смотрел в окно и улыбался. Он у меня умный, Сашка, за всю жизнь ни разу ничего у меня не спросил. Спросил у Людмилы, наверняка, она умела всё правильно рассказать и объяснить сыну. Так правильно, что мне вопросов не задавали.
Квартира у меня двухкомнатная, тихая, на четвёртом этаже без лифта. Врачи говорят, лестница мне полезна, а я говорю, что врачи не носили по узкой лестнице гроб. Люды не стало год назад, в феврале, с тех пор я живу по распорядку. Потому что распорядок — единственное, что держит человека, когда его больше ничего не держит.
Подъём в шесть, зарядка, какая еще для меня осталась, дальше чай и новости, которые я смотрю без звука. По губам и по лицам всё равно понятно больше, чем по словам, подобному умению меня тоже когда-то хорошо и серьёзно учили. Потом прогулка до магазина, там общение со знакомыми продавщицами, скромный обед, час-другой с книгой, а вечером звонок сына или только одна тишина.
Любимую Людину чашку, синюю, с подклеенной ручкой, я мою каждое утро вместе со своей. Не потому, что из неё кто-то пил, а потому что есть вещи, которые нельзя переставать делать. Один раз перестанешь, и всё значимое, что за ними стоит, тоже осыплется следом. Награды её лежат в коробке из-под конфет «Ассорти» на антресолях, последний раз я открывал её на похоронах, когда военком спрашивал, что нести на подушечках.
Ровесник-сосед с третьего этажа, Палыч, твёрдо уверен, что я всю жизнь просидел незаметным чиновником в министерстве среднего машиностроения. Поэтому относится ко мне немного свысока, как токарь высшего разряда, да ещё награждённый орденом Трудового Красного Знамени.
«Ремез, ты в своём министерстве станка ни разу не нюхал», — обязательно начинает он всякий спор, даже если мы спорим о погоде всего-навсего.
И пусть говорит. Государство, которому я служил, умело говорить спасибо очень тихо, а я научился так же тихо это спасибо принимать.
Сегодня тишины не будет, сегодня приедет Сашка, привезёт внука. Мишка опять будет крутить в руках мою лупу и спрашивать, почему у деда на полке нет ни одной фотографии в форме.
Потому, Мишань. Потому что форма у деда была такая, что её не фотографируют.
Прохожу на кухню, ставлю чайник, смотрю на календарь и всё внутри, как каждый год в этот день, делает короткий холодный шаг в сторону.
Четырнадцатое апреля.
Есть у каждого старика своя заноза, оставшаяся из былых времён и напоминающая время от времени про себя. Тупой болью или тягостными воспоминаниями. У кого женщина, на которой почему-то не женился, а теперь жалеет, не переставая, у кого слово, которое не успел сказать отцу, которого больше не увидел.
Моя заноза называется казённо — дело оперативной разработки, Дрезден, апрель семьдесят второго года.
Сам я в том апреле был беззаботным пацаном пятнадцати лет, гонял мяч в подмосковном дворе, поэтому знать не знал ни про какой Дрезден.
С самим делом мы встретились позже, в семьдесят девятом, когда я, свежий лейтенант с немецким языком и большими надеждами, попал в архивное управление.
«Для начала посидишь с бумагами, послужишь Родине своими молодыми глазами!» — услышал сразу, когда прибыл по месту службы.
Мне выдали на подшивку стопку старых, закрытых, безнадёжных дел. Гиблых, как выразился мой первый начальник, просто подошьёшь, правильно пронумеруешь, потом сдашь обратно.
Одно из них я вместо подобного нехитрого набора действий выучил наизусть.
Наш сотрудник, работавший в ГДР под прикрытием — инженер союзного внешнеторгового объединения при народном предприятии, электрооборудование, командировки, допуски. Сам три года вёл ценного информатора из местных.
Линия у него получилась редкая — тонкая ниточка, протянувшаяся из Саксонии на запад, туда, где делалась большая политика Европы. И вот весной семьдесят второго его ниточка начала громко звенеть от напряжения, потому что в Бонне качался канцлер. Поэтому всё, что касалось Бонна, стоило в тот апрель гораздо-гораздо дороже золота.
Четырнадцатого апреля семьдесят второго года наш сотрудник и его информатор встретились в пивной на рабочей окраине Дрездена. Где информатор должен был передать материал, только вместо этого достал пистолет и выстрелил два раза нашему офицеру в грудь. Выстрелил в упор, прямо через стол. Свидетели, которых потом опрашивала народная полиция и чьи протоколы, переведённые казённой машинисткой, лежали в деле, показали одно и то же.
«Немец отлучился в туалет, вернулся, что-то коротко сказал нашему, выстрелил дважды и вышел через зал спокойно, даже не побежав. Наш умер до приезда полиции».
Осмотр места происшествия зафиксировал, лист сорок, я помню его наизусть — «в дворовом туалете, под фаянсовой крышкой бачка, нашли обрывки чёрной изоленты и стертый прямоугольник в пыли, след спрятанного там свёртка».
Оружие ждало будущего убийцу там заранее. Ствол редко приносят на подобную встречу, потому что всегда может случиться проверка. Ствол кладут загодя, подобному учат в одних и тех же школах по обе стороны любой границы. Материал для передачи тоже исчез, если он вообще был у информатора, про него в протоколах ничего нет.
Только через двое суток, шестнадцатого апреля, в одну ночь посыпалась вся линия на Западе, начались аресты, провалы, две семьи не успели вывести.
Дело закрыли в семьдесят четвёртом с формулировкой, от которой у меня и сейчас, через пятьдесят лет, сводит судорогой оставшиеся зубы: «в связи с невозможностью установления».
Пивная называлась «Цур Линде» и стояла в Пишене, прямо у трамвайного депо. К делу была подшита схема зала, вычерченная старательным полицейским рейсфедером. В ней есть шесть столов, стойка, кухня, туалет во дворе через тамбур, еще серый крестик в углу, у стены. Я столько раз смотрел на этот крестик, что могу теперь нарисовать схему с закрытыми глазами.
К служебному делу было подшито личное убитого сотрудника, тонкое, обычное командировочное. С фотографии три на четыре на меня смотрел парень лет тридцати: тёмные волосы, спокойные светлые глаза, твёрдый рот.
Старший лейтенант, в переписке «Инженер», без лишних затей, но хорошо толковый, судя по отчётам. Все же за три года собрал линию, до которой у Центра десять лет никак не доходили руки.
Его лицо я запомнил лучше, чем лица собственных однокурсников, так бывает иногда с лицами людей, которым ты задолжал. А я считал, что наша контора ему задолжала. Как минимум — правильный ответ на многие вопросы.
Я тогда, в семьдесят девятом, написал по данному, здорово заинтересовавшему меня делу, справку на четырёх листах, которой у меня никто, конечно, вообще не просил.
В справке было три вопроса.
— Почему опытный сотрудник остался за столом, когда источник вышел и вернулся с рукой в кармане?
— Почему информатор, работавший чисто три года, пошёл на убийство, которое безнадежно хоронило его самого?
Самый главный — откуда информатор знал, что стрелять можно без опаски, что прикрытия у встречи в тот день не будет. Судя по всему, как он открыто стрелял и спокойно вышел, даже не оставив на месте пистолет, подобное знание у него точно имелось.
Справку у меня забрал непосредственный начальник, прочитал при мне, снял очки и сказал фразу, которую я запомнил на всю дальнейшую службу:
— Вопросы у тебя правильные, лейтенант. Поэтому подшей их вот сюда подальше, в самый низ, и никогда никому больше не задавай. Потому что здесь собраны опасные вопросы, на которые никто из начальства не захочет ответить. Но тогда отвечать за чужие просчеты и излишнее к ним любопытство придется именно тебе.
Я долго спорил с ним, но потом все же подшил и вопросов больше не задавал. Сорок семь лет не задавал вслух.
Данная справка, к слову, обошлась мне довольно недешево, всего лишь в свою служебную биографию. Через пару лет моё представление на учёбу уехало в стол, а в академию поехал другой, звонче щёлкавший каблуками. Потом была ещё одна история, в восемьдесят третьем, когда я наотрез отказался визировать бумагу высокому начальнику. Которую нельзя было визировать, если ты собираешься по вечерам спокойно смотреть в глаза собственной жене. Начальники часто менялись, формулировка в аттестациях не менялась: «грамотен, исполнителен, инициативу проявляет избыточно».
Про то, что я упертый правдолюб и не иду на скользкие компромиссы, нигде и никогда не писалось, только передавалось негласно. От одного начальника к другому, на меня махнули рукой, в подобные темы уже больше никогда не привлекали.
Поэтому майора я получил только в тридцать четыре года и в майорах ушёл.
Люда говорила, зато ты спишь по ночам. Я и правда спал. Не все из тех, кто обгонял меня на поворотах службы и карьеры, могли сказать про себя то же самое.
Начальника того давно уже нет, и дела тоже, я проверял в девяностые, когда всё продавалось и всё открывалось. Уничтожено по акту, три подписи, все три были мне знакомы.
Теперь остался только я, ходячий носитель гиблого дела, почти семьдесят лет, зрение минус тринадцать, давление сто шестьдесят.
Архив на двух ногах.
Ритуал на четырнадцатое апреля у меня очень простой, чисто стариковский. Когда уже не можешь ничего изменить, но должен хоть что-то сделать. Не для него, уже только для себя самого.
В этот день я достаю с полки немецкий словарь — тот самый, с которым готовился к первой командировке. Сначала открываю его наугад, читаю колонку слов, как поминальный список, потом убираю обратно. Люда за сорок лет так и не спросила, что это за день такой. Она умела не спрашивать лучше, чем я умел молчать, на этом, наверно, мы и держались вместе — и в конторе, и в жизни.
А про себя я задаю те три вопроса каждое четырнадцатое апреля.
Чайник вскипел и громко щёлкает. Насыпаю побольше заварки, добавляю до самого верху кипятку, оставляю настояться на столе. Беру и несу чашку Люды в комнату, как на середине коридора понимаю, что до комнаты её не донесу.
Такое ощущение приходит, как приходило уже дважды, только теперь без предупреждения и всерьёз. Даже не боль, а тяжелый вес, точно кто-то очень спокойный и очень сильный кладёт ладонь мне на грудь изнутри. После чего мягко, без всякой злобы, начинает прижимать меня к полу.
Чашка первой уходит из пальцев, я еще слышу, как она разбивается, но уже далеко-далеко, в соседней жизни. Стена подставляет свое надежное плечо, я сползаю по ней, как учили сползать по стенам в совсем других обстоятельствах, мягко и без грохота. Потом сажусь на пол в коридоре собственной квартиры, напротив вешалки, на которой до сих пор висит Людин плащ.
«Телефон остался на кухне», — я отмечаю тем спокойным служебным голосом, который включается у нашего брата, когда паниковать уже поздно и вообще незачем.
До кухни всего четыре метра, что по нынешним меркам равняется примерно расстоянию до Дрездена.
«Сашка приедет к семи, позвонит в дверь, а потом откроет ее своими ключами».
Странно, о чём думает человек, когда сильная спокойная ладонь окончательно дожимает его к полу. Я не думаю ни о службе, ни о наградах в коробке из-под конфет, которые обязательно понесут за моим гробом, ни даже о Люде.
Потому что Люда не мысль, Люда — свет в коридоре, она сейчас просто стоит рядом, как стояла сорок лет.
Я думаю о том, шёл ли в Дрездене дождь четырнадцатого апреля семьдесят второго года.
В протоколах погоды не было. В протоколах никогда не бывает погоды.
Свет в коридоре становится белым, потом узким, потом сворачивается в точку.
Точка мигает.
Первым возвращается звук — и звук этот неправильный.
Я слышу гул голосов, много голосов, низких и мужских, вперемешку со звоном толстого стекла и лязгом посуды где-то за стеной. Еще слышу радио, из которого тянется бодрая глупая песенка с аккордеоном, но почему-то на немецком языке, сквозь неё слышен далёкий, знакомый перезвон трамвая. Вокруг пахнет разливным пивом, табаком, не каким-то сигаретным дымком из-под форточки, а плотным, слоями стоящим табачищем. Еще жареным луком, горчицей и мокрой шерстью, говорят все вокруг по-немецки, саксонским окраинным выговором, в котором половину слов глотают, а вторую медленно перекатывают во рту.
Я понимаю их сквозь гул автоматически, как понимал немецкую речь всю свою взрослую жизнь. И подобное знание самое первое, за что цепляется сознание — я понимаю немецкую речь даже на саксонском диалекте.
«Значит, я всё ещё я».
Во рту стоит вкус пива и крепкого табака, только я не курил тридцать лет и не пил, кажется, лет десять. Но это тело, судя по всему, за последние полчаса вволю успело попробовать и то, и другое.
Вторым возвращается тело, вот оно уже явно не моё.
Я сейчас сижу, под ладонями лежит липкая деревянная столешница, а сами ладони, я смотрю на них, наверное, всего полсекунды, точно не мои Но эти полсекунды растягивается, как растягивается кадр перед аварией, они молодые, крупные, сильные, с чистыми ногтями и чужим шрамом через костяшку, еще в правой дымится сигарета.
Сердце, к которому я прислушиваюсь первым делом, потому что последним моим воспоминанием о сердце была та спокойная ладонь, бьёт глубоко, мощно и молодо, как неутомимый насос, которому работать ещё лет пятьдесят.
И еще я отлично вижу, вот что оглушает меня едва ли не сильнее всего остального. Вижу четко, до рези, во всю глубину прокуренного зала трещину на дальней кафельной плитке, стрелки ходиков за стойкой, готический шрифт на эмалированной табличке у двери.
Час назад я пять минут разбирал семь слов на экране телефона, а теперь могу прочитать газету через весь зал.
«Если все подобное со мной случилось час назад, а не несколько дней или месяцев?» — надо бы задаться данным вопросов, но пока явно не до него.
Взгляд сам, без команды, делает то, что делал сорок лет, аккуратно снимает помещение — зал на шесть столов, входная дверь слева, с колокольчиком сверху. За стойкой проход на кухню, тамбур в дальнем углу ведет на двор, к туалету. Двадцать семь посетителей, все по виду со смены, руки рабочие, никому ни до кого нет дела, все жадно пьют пиво и закусывают. Еще считаю расстояния, углы, что можно опрокинуть и чем можно бить. Старая привычка обживает молодые глаза мгновенно, как возвращаются в свою родную квартиру.
Но потом взгляд доходит до угла, в котором я сижу, до стола у стены, теперь я узнаю это место раньше, чем успеваю испугаться.
Шесть столов. Стойка. Тамбур во двор. Стол в углу, тот самый, на который старательный полицейский рейсфедер поставил в семьдесят втором году маленький аккуратный серый крестик.
Я сейчас сижу на крестике.
На столе передо мной стоит высокая кружка с толстым дном, наполовину пустая, пена на стенках оседает кольцами, по которым можно счесть глотки. Пиво тёмно-золотое, горьковатое даже на запах — тот самый радебергер. Его сухую горечь я помню по давним командировкам, хотя настолько свежим его, пожалуй, не пил никогда.
Радеберг тут всего в получасе езды, но географическая близость мало что значит при социализме и плановой экономике. Лучший пильзнер ГДР почти весь целиком уходит на экспорт на Запад, поэтому в обычной рабочей пивной его чаще спрашивают, чем получают.
«Значит, Мюллер умеет доставать именно радебергер», — мелькает мысль.
Ещё одна мелочь, которой не было в протоколе. Рядом лежит картонная подставка, на её поле карандашом прочерчены две короткие чёрточки, так кельнер отмечает уже выпитое. Два пива.
«Соболев успел выпить два пива, нет, только полтора, выкурить полпачки и прожить последние полчаса своей жизни, пока я умирал в московском коридоре. Вообще, как-то многовато пива для служебной встречи с информатором, — замечаю я себе. — Похоже, он точно не ждал никаких проблем, просто радовался жизни, отлично получающейся работе и вечеру пятницы».
Рядом с кружкой ждёт тарелка, на ней лежит боквурст, толстая глянцевая сосиска, ещё дышащая паром, ломоть серого хлеба и жёлтая лужица горчицы с деревянной ложечки из общего горшочка. Горчица пахнет остро, с хреновым духом, самая настоящая баутценская, другой тут просто не держат.
И только теперь, поверх пива, горчицы и табака, до меня доходит главное, когда я поднимаю взгляд чуть выше тарелки. На соседнем стуле лежит свёрнутая газета, оставленная кем-то из прежних гостей, уголок первой полосы смотрит прямо на меня: Sächsische Zeitung, и знакомая дата — 14. April 1972.
Четырнадцатое апреля! Именно семьдесят второго года!
Моя душа попала туда, о чем я думал на пороге смерти!
Тут же мой взгляд мечется дальше, собирая подробности. Ходики за стойкой показывают без двадцати шесть. Протокол места осмотра, лист девять, я помню его дословно, четко фиксировал — выстрелы произведены около семнадцати часов пятидесяти минут.
Десять минут.
«У меня есть десять минут. До начала стрельбы. До встречи с Биндером еще меньше», — понимаю я.
Мне становится холодно, не страшно ещё, страх подходит позже, со второй волной, а именно холодно. Как холодеет солдат, поднятый по тревоге из глубокого сна, ведь его тело уже бежит, а душа еще только догоняет услышанные команды.
«Я сижу в пивной „Цур Линде“, в Пишене, за столом с крестиком, в теле старшего лейтенанта, которого через десять минут должны застрелить. И единственное, чего у меня имеется в избытке — это знание будущего», — я знаю данную сцену наизусть.
Я знаю её уже сорок семь лет.
Знаю, что информатор уже идёт сюда. Знаю, что он закажет корн и пиво, немного посидит, немного поговорит, отлучится в туалет во двор через тамбур. Потом вернётся с левой рукой в кармане…
Знаю то, чего не знал в свою последнюю минуту Андрей Соболев. Что в бачке дворового туалета, под фаянсовой крышкой, полицейские осмотрщики найдут потом обрывки чёрной изоленты и смазанный по краям прямоугольник в пыли — след от свёртка, который там его терпеливо ждал.
Можно встать и выйти. Прямо сейчас встать, бросить на стол три марки, два поллитра пива по восемьдесят пфеннигов, боквюрст за марку двадцать, пивная здесь недорогая, толкнуть дверь с колокольчиком на выход.
И живи тогда, старший лейтенант, но живи только до следующей засады.
Я просчитываю подобный вариант за две секунды и отбрасываю, ведь уйти сейчас означает полностью ослепнуть. Я не знаю ни своей легенды, ни одного из своих связных, ни того, где в нашей цепочке сидит дыра. Зато напротив меня через десять минут сядет единственная ниточка, которая ведёт ко всем ответам сразу.
В прошлый раз эта ниточка убила нашего человека и ушла. Отпустить её второй раз я не имею права.
Ни как советский офицер. Ни просто, как старик, который сорок семь лет ждал данного разговора.
Поэтому беру вилку и придвигаю тарелку, накладываю на кусок сосиски горчицу. Не из какого-то особенного хладнокровия, просто из обычного расчёта. Человек, который ест, не выглядит человеком, который ждёт убийцу, а мне предстоит не выглядеть им ещё десять минут.
«Уже восемь!» — поправляю себя, мельком взглянув на часы.
Но первый же кусок ломает весь расчёт к чертям. Шкурка боквурста щёлкает под зубами, брызгая горячим, мясным с дымком вкусом, мое молодое нёбо взрывается так, что я на секунду закрываю глаза. Потом солирует уже горчица, очень злая, баутценская с хреном, она ударяет в переносицу до слёз и тут же отпускает, оставляя чистый жар. Дальше глоток радебергера — плотная холодная горечь, смывающая жар, как волна смывает след на песке.
Я семьдесят лет прожил на этом свете, последние двадцать из них ел таблетки с кашей, пресное с несолёным, поэтому успел забыть, что вкусная еда — это вообще-то настоящее счастье. Молодое тело радуется жизни, которой ему остаётся восемь минут, а я сейчас ем последний ужин Соболева за него самого.
Это одновременно прекрасно и все-таки как-то немного непристойно.
Толстый кельнер подходит сам, я узнаю его раньше, чем он открывает рот. Мюллер, свидетель Мюллер, листы двенадцать — четырнадцать, живьём, в фартуке, с полотенцем через плечо.
— Ещё пива, герр инженер? — спрашивает он так, как спрашивают знакомого завсегдатая.
Значит, «инженера» тут хорошо знают. Значит, встречи проводятся здесь не в первый раз, такое тоже было в деле, и в подобном тоже оказался определенный вопрос. Потому что конспиративные встречи обычно не назначают там, где тебя зовут по прозвищу.
— Воды, — говорю я, чужой голос, ниже моего и ровнее, звучит буднично. — И счёт держи открытым, Мюллер. Сегодня, чувствую, серьезно засидимся.
Он весело хохочет и уходит, а я остаюсь сидеть с вилкой в руке, слушая, как за стеной кухни шипит лук, как радио сменяет песенку на сводку. Теперь диктор бодро читает про встречные планы и про подготовку к весеннему севу в округе Дрезден.
И, как еще во мне, поверх пива и горчицы, медленно поднимается злость. Хорошая, рабочая, семидесятилетней выдержки. На тех, кто назначил встречу в засвеченном месте. На того, кто узнал про пустое окно в прикрытии. На человека, который сейчас войдёт в эту дверь.
Колокольчик звякает без шестнадцати шесть.
Я не поднимаю головы, я же ни о чем не беспокоюсь. Пока смотрю в тарелку и вижу его в никелированном боку салфетницы — худое лицо, залысины со лба, светлые глаза чуть навыкате, крупная родинка над левой бровью.
Фотография три на четыре, наклеенная казённым клеем на пожелтевший лист, входит в пивную «Цур Линде» вполне себе живая, в серой куртке с мокрыми плечами, снимает шляпу и сразу идёт к моему столу.
«На улице идет дождь. Все-таки дождь, мелкий и противный. Вот то, чего не было в протоколе», — с легким огорчением понимаю я.
В деле он проходил под псевдонимом «Ткач» — Клаус Биндер, тридцать один год, ровесник Соболева, технолог народного предприятия, информатор нашего офицера. Работавший чисто три года, выдававший аккуратные отчёты, имевший скромные запросы, не совершивший одной осечки, просто идеальный источник.
«Только идеальных вообще не бывает», — такое я тоже знаю из будущего.
— Андрей, — говорит он, не здороваясь, садясь напротив, спиной к залу. — Извини, трамвай долго стоял. На мосту опять затор.
— Дождь, — говорю я. — В дождь всегда затор.
Он кивает, стягивает перчатки, пока я внимательно смотрю, как он это делает. Снимает слишком аккуратно, палец за пальцем по очереди, как человек, который занимает руки, чтобы они его не выдали. Мюллеру он машет привычно, просит корн и пиво. Пока тот наливает и несёт, говорит про литьё, про мастера, который путает план с божьей волей, про новую линию, на которой опять непонятно плывут допуски.
Я слушаю, киваю в нужных местах и считаю. Высокий пульс у него написан на шее — явно частит. Корн он выпивает одним движением, не поморщившись, тут же запивает пивом до половины кружки. Так пьют не для вкуса, только для того, чтобы занять руки. Взгляд его дважды обходит зал, оценивая окружение, посетителей, потом разглядывает дверь, стойку, тамбур.
«Готовится стрелять, бросает последние взгляды по сторонам», — теперь очень хорошо понятно мне.
Но оба раза быстро возвращается ко мне с одним и тем же выражением, которое я потом сотни раз видел у людей, принимающих какое-то серьезное решение, то есть постепенно пустеющим.
Из него, как вода из ванны, уходит всё лишнее — вежливость, легенда, три года нашего знакомства. Сейчас на дне остаётся только то темное дело, которое он пришёл обязательно сделать.
— Материал принёс? — спрашиваю я, потому что Андрей Соболев обязан такое спросить.
Биндер загадочно смотрит на меня долгим взглядом, потом улыбается уголком рта.
— После, — говорит он. — Сначала выпью пиво. Имею я право выпить пива со старым другом?
«Имеешь», — думаю я.
У тебя вообще сегодня много прав, Клаус. Право на корн, право на пиво, право на два выстрела в упор, ведь всё уже оплачено. И я даже уверен, в каких именно марках пришла оплата, в западных, конечно.
«Но основная часть денег должна его ждать в ФРГ, куда Биндера, наверняка, пообещали обязательно вывезти. Поэтому Клаус уши и развесил, хотя ему сейчас и так деваться некуда», — спокойно и доброжелательно разглядываю я меняющееся на глазах выражение лица информатора.
Весной семьдесят второго года, когда в Бонне качается канцлер, поэтому любая ниточка, тянувшаяся из Саксонии к боннской арифметике, стоит дороже золота, в такие вёсны не стреляют по мелочи.
По мелочи сначала всегда вербуют. Стреляют уже потом, когда надо просто ослепить разведку вероятного противника.
— Пей, — говорю я. — Куда нам вообще торопиться, Клаус? Старый дружище!
Подпускаю ему небольшую шпильку против шерсти, вдруг как-то подействует на него упоминание про дружбу, немного приостановит его торопливые шаги до моей смерти.
Но нет, никакие слова уже не смогут поменять его решение.
Он допивает пиво одним глотком, ставит кружку, промокает губы тыльной стороной ладони и поднимается — легко, буднично, одёргивая пиджак.
— Отойду, — говорит он. — Пиво, сам понимаешь.
«Все же полностью допил кружку, ничего не оставил, — подобного тоже не было в протоколе. — Какой же ты аккуратный и педантичный человек, Клаус. Настоящий немец».
И вот он идёт через зал к тамбуру, во двор, где в холодном фаянсовом бачке, примотанный чёрной изолентой, его ждёт маленький тёмный пистолет.
Соболев в тот вечер остался сидеть за столом. Ждал, как ждут друга, просто вышедшего на минуту. Я сорок семь лет читал, чем его терпеливое ожидание закончилось.
Ждать его возвращения означает ждать пулю. Вот так сидя, лицом к тамбуру, с кружкой в руке, очень просто ее получить. Здесь за столом, разделяющим нас, от нее никуда не денешься, как не делся тогда Соболев. А вот там, в будке, в ближайшие полминуты у Клауса Биндера обе руки будут заняты изолентой. Поэтому ствол пока останется холодным и невзведённым, голова тоже будет занята молитвой, чтобы никто случайно не вошёл в туалет.
«Другого окна мне никто сегодня не предложит», — решаю я.
Кладу на стол приготовленные монеты, поднимаюсь спокойно, как поднимаются по нужде, и иду следом.
Глава 2
Темный двор пивной встречает меня той же мелкой моросью, лёгким запахом помоев и пивной кислятины. Из зала сквозь неплотно закрытую дверь тянет человеческим тёплом — пивом, табаком, чужим гомоном. Подобный гомон сейчас мой лучший союзник, пока там звенят кружками и азартно спорят про футбол, здесь можно спокойно работать. Хотя времени лишнего все же нет, пиво часто зовет посетителей пивной пройтись по такому же пути.
Дощатая будка стоит у дальней стены двора, к ней ведёт тропка из вдавленного в грязь жёлтого когда-то кирпича. В тонкой щели между досками подрагивает слабенький свет. Ведь здорово продуманный старина Клаус, идя на встречу к старому другу Андрею, весьма предусмотрительно взял с собой спички.
«Не ожидал даже, ведь достать пистолет можно в полной темноте. Но со спичками все же попроще будет», — резюмирую я на ходу.
Подхожу без звука по кирпичу, сквозь узкую щель вижу то, что до этого видел только в изложении машинописного перевода. Человек стоит на коленях перед открытым фаянсовым бачком, как перед алтарём, обеими руками отдирает от него чёрный свёрток. Изолента поддаётся с сухим треском, спичка в зубах дрожит и гаснет, сейчас весь он — спина, локти, затылок, как одна сплошная молитва, чтобы успеть выполнить задание.
«Которое нацелено на Соболева, значит, приказано кем-то Клаусу, теперь двойному агенту. Мне необходимо узнать первым делом, кем именно приказано? Значит, Биндер мне нужен живым и на свободе, пусть уже не очень здоровым, — подвожу я нужные условия для дальнейшего взаимодействия. — Задерживать и сдавать его здешним товарищам пока точно нельзя!»
Биндер выплевывает погасшую спичку в бачок, тут же зажигает вторую, теперь светит ей. Беру дверь на себя в тот самый момент, когда свёрток все-таки отрывается и оказывается в руках инженера. Задвижка, конечно, не выдерживает моего напора, тонко звякнув, отлетает в мокрую темноту, а я вваливаюсь в уборную.
Мы втроём, я, он и пистолет, не поместились бы в этой будке даже по частям. Такое положение мне на руку, ведь в тесноте не стреляют, как раньше, совсем безопасно с большого расстояния, в тесноте только ожесточенно возятся. Падаю на него сверху, старательно ловя обеими руками его правую кисть со свёртком. Он, после секунды потрясенного молчания, глухо взвывает, ударяется плечом о фаянс, спичка наконец-то гаснет. Потом в кромешной вони и темноте мы молча начинаем ломать друг друга очень зло, по-настоящему, как ломают не в кино. Приходится драться коротко, тесно, без всякого замаха. Он бьёт затылком, локтем, коленом, все вслепую бьет и мажет, но со звериной энергией отчаяния. Я плотно гашу удары, наваливаюсь на него, давлю весом и нужным углом, длится всё такое, наверно, секунд восемь. Только идут они, как все восемь полноценных раундов.
Я еще не вжился в новое тело, вообще не знаю его способностей, почти все делаю наугад. Теперь вот вижу, что Клаус ни в чем не уступает мне в тесноте нужника.
Он легче и гибче, зато я тяжелее и старше на одну прожитую жизнь. Изолента летит клочьями, свёрток становится стволом, ствол неуклонно идёт вверх, прямо к моему лицу. И вот теперь уже в упор, сдавленно и почти с мольбой, совсем не так высокомерно, как сохранено в протоколе, он сипит те самые два слова:
— Entschuldige, Andrej…
— Nicht heute, — шиплю я ему в ответ в лицо.
Точно не сегодня.
И сильно бью локтем в бровь, пытаясь немного оглушить Клауса.
Выстрел рвёт тесноту, как граната, потом второй. Доска над моим плечом брызгает щепой, левое плечо обжигает горячим. Но попало вскользь, только по мясу, работать можно, отмечает служебный голос сквозь звон в ушах. И на этом самом звоне я доворачиваю его кисть до опасного хруста. Пистолет падает мне в ладонь, тёплый от его рук.
А Клаус мотает головой назад, потом врезает мне затылком в скулу, ловко выворачивается из-под меня угрём, оказавшись уже ближе к двери. Теперь его тут, на месте преступления, больше ничего не держит, если нет оружия, если не выполнено задание. Остается спасать свою теперь никчемную, нужную только мне жизнь. Биндер сразу вылетает из будки во двор, с разбегу и с сильным грохотом снося железный мусорный бак.
Выскакиваю следом, потому что его нельзя сейчас никак потерять.
Он уже перемахивает через низкий штакетник в соседний двор отчаянным прыжком человека, которому страх выдал вторую молодость. Сразу иду за ним через штакетник, через двор с бельевыми верёвками, где мокрые простыни хлещут меня по лицу чужой стиркой, мимо взорвавшейся лаем собаки, через штабель ящиков у сарая. Где-то над нами уже стучит рама, звонкий старушечий голос обещает двору полицию и родителей, причем обоим хулиганам сразу.
Он отчаянно несется на максималках, поэтому Биндера заносит на поворотах, когда он почти пробуксовывает ботинками на промокшей земле. Я бегу экономно, режу углы, уклоняюсь от веревок и белья, от валящихся ящиков, неуклонно догоняю исчезающую время от времени в темноте фигуру. Он мог бы затаиться, попытаться ударить меня чем-то, чтобы стряхнуть погоню, но страх и горящие нервы не позволяют ему даже оглянуться.
«Тем более ствол уже у меня!»
На выходе из последнего двора я его почти достаю в сильно рискованном прыжке, пальцы захватывают мокрую ткань куртки, уверенно рвут к себе. Но он тут же крутится, выдёргивает руки из рукавов и выскальзывает, как выскальзывают из чужой жизни, оставляя куртку у меня в кулаке. Я же неуклюже растягиваюсь на мокрой земле после слишком большого усилия, не рассчитав свою скорость в чужом теле и его отчаянный маневр до смерти перепуганного беглеца. Еще ударяюсь о твердые камни начавшейся мостовой прямо раненым плечом, на несколько секунд почти теряю сознание от боли.
В моем размытом взгляде Клаус одним прыжком исчезает из вида, заскакивая за ближайший трамвай. Дальше идет депо, рельсы, мокрые спины спящих трамваев, работающий фонарь через три на четвёртый. Его смутная тень вдалеке ныряет под состав, теперь уже всё, он серьезно оторвался от меня.
«Ищи ветра между вагонами, теперь уже товарищ Соболев», — прихожу я в себя.
Поднимаюсь с мокрых, грязных камней, приваливаюсь к холодному железному трамвайному боку, слушая собственное сердце и далёкий, поднимающийся за домами крик. Это уже сейчас двор «Цур Линде» неудержимо просыпается после стрельбы.
«В семьдесят лет я умер бы на втором дворе подобной погони. В тридцать один всего лишь упускаю его, неудавшегося пока убийцу. Зато у меня остаётся его куртка», — признаю я свою текущую неудачу.
Отхожу в тень между вагонами и обыскиваю её на ощупь, быстро, по швам, как учили когда-то давно.
Мелочь и несколько банкнот. Мятая пачка «Каро» без фильтра, крепких сигарет, каких курит половина народной республики. Ключи на кольце, явно домашние, теперь уже бесполезные и ему, и мне.
«Домой он точно больше не вернется!»
Зато во внутреннем кармане меня ждет неожиданная находка — вокзальная книжечка-расписание. Как раз из тех, что продают в киосках за пятьдесят пфеннигов, сильно замусоленная, зато с загнутым уголком.
Что-то толкает меня в душу в предвкушении неожиданной удачи.
Я поскорее подскакиваю к фонарю, светящему ярче других, чтобы что-то найти в ней, какой-то путь или подсказку к будущему курсу беглеца. Если у него в данный момент при себе оказалась книжка с расписанием поездов, значит, его точно нигде не ждет машина для эвакуации. Значит, из города он должен выбираться сам по себе, очень экономя ресурсы заказчика и не светя его лишний раз.
«Да, машину могут остановить для проверки, она может сломаться или просто попасть в аварию. Явно не такой надежный вариант, как железная дорога!» — понимаю я.
На загнутой странице, поперёк колонки поездов, торопливым карандашом выведено: «N-St. 21.30».
Только теперь я слышу собственное дыхание — ровное, без хрипа, без навязчивого стука сердца в груди. Садят костяшки руки, ноет ушибленное колено, и на этом всё, молодое тело Соболева легко списывает ночную драку в мелкие расходы. Ноет раненое плечо, как и должно, тоже не смертельно. Семидесятилетний я после подобного испытания отлёживался бы неделю или две, если не целый месяц.
К чужой здоровой молодости и сильному телу привыкаешь постыдно быстро — гораздо быстрее, чем к чужому имени.
Стою с вокзальной книжечкой в руках между трамваями весь промокший и грязный, зато чувствую себя сейчас человеком, которому вдруг вернули выигрышный билет, уже выброшенный было в урну. Потому что моя старая самоуверенная голова уже успела назначить ему определенный вокзал для эвакуации Биндера из города — Хауптбанхоф.
Здесь самый главный, по вечной привычке мерить все дороги главными. Чтобы добраться до него, нужно миновать Эльбу, не слишком близкий и удобный путь из Пишена на самом деле.
Только вокзалов в этом городе больше одного.
«N-St.» — это именно Нойштадт, который находится на моей стороне реки. До него всего несколько трамвайных остановок, но зато можно без проблем дойти пешком.
«Очень удобное место для исчезновения именно из Пишена, — признаю я. — Разумная мера, чтобы меньше светиться и лишнего не ездить по большому городу. Данный маршрут ему придумал заказчик моего убийства, самому Биндеру собственную эвакуацию никто просто не доверил бы».
«Правда, Клаус без куртки и зонта при нем не было, явно промокнет весь за время ожидания поезда. Впрочем, может спокойно забиться под какую-то присмотренную уже давно крышу, чтобы дождаться трамвая в сторону Нойштадта. Или даже отсидеться в кнайпе. Времени у него с большим запасом осталось, почти три с половиной часа. Или все же побоится оказаться в освещенном месте, в том же трамвае, раз я все-таки остался жив. Ведь теперь его может искать та же народная полиция, если я сразу же дал им показания на неудавшегося убийцу? — размышляю я. — По большому счету Соболев не стал бы исчезать из пивной после стрельбы, ведь он еще не знает всего, что знаю я сейчас. Что Биндер только первое звено в серии постоянных провалов нашей агентуры и здесь, и на Западе?»
Да, тот печальный момент, что жертва выжила и сама отлично знает неудавшегося стрелка, заставит Биндера прятаться еще старательнее и дольше теперь.
«Ему и на вокзале довольно опасно показываться сейчас, только выхода другого все равно уже нет. Так быстро путь эвакуации точно не изменить!» — хорошо понимаю я возникшие из-за того, что Соболев все же выжил, проблемы у самого «Ткача».
«Если маршрут эвакуации уже согласован с заказчиком, резко менять его вообще не положено. Без подобной договоренности ни одна разведка мира не отправит ликвидатора на работу. Он слишком много знает теперь, чтобы просто бросить его на произвол судьбы в руки местных контрразведчиков. Обычно путь эвакуации негласно контролируют обученные подобным вещам люди. Один ли он отправится куда-то прятаться или с сопровождением, его будут ждать именно в 21.30 на вокзале Нойштадта», — быстро рассуждаю я.
Если, конечно, здесь написан вокзал отправления, а не станция назначения. Если время относится именно к сегодняшнему вечеру, а не запасной вариант на вторник. Если писал он про себя, а не для кого-то ещё.
Есть еще и третий вокзал в Дрездене, но сейчас он работает в основном, как грузовая станция — Дрезден-Фридрихштадт. Хотя пассажирская платформа там все же есть, не стоит про нее забывать. Но в трофейной книжечке расписаний указано время и вокзал, лучшей подсказки мне теперь никак не получить.
Все подобное, конечно, пока просто мои гипотезы. Всё, что у меня теперь есть, называется именно данным казённым словом. Но наш стрелок тоже не профессионал-ликвидатор, не матерый, отлично обученный зубр западной разведки. Все же обычный инженер, прошедший легкое обучение у западников где-то прямо здесь, который от страха может забыть или перепутать время и место отправления. Поэтому записывает инструкцию самому себе карандашом в расписание, подобное очень похоже на правду. И еще очень похоже на самого педантичного Клауса, вот прямо деталь из его прошлой теперь жизни.
«Его хозяева очень ругались бы, узнав про подобную отметку в железнодорожном расписании поездов», — усмехаюсь я про себя.
Именно из прошлой жизни, в его настоящей сейчас все очень смутно, нельзя ничему и никому верить. Сейчас ему придется постоянно шарахаться от любой тени. Еще верить совсем незнакомым теперь людям, которые должны обеспечить эвакуацию.
Слишком щедрым подаркам меня учили не верить, за сорок лет я дважды видел подобные находки, оба раза их клали нарочно. Только приманку-обманку всегда готовят тому, кого ждут на известном месте.
«Меня в этом городе сегодняшним вечером не ждал вообще никто — даже я сам. Так что обманка исключается точно», — уверен сейчас я.
Куртку топлю в мусорном баке тремя дворами дальше. Пистолет разряжаю на ходу, не вынимая рук из карманов. Магазин уходит в ливневый сток у восточных ворот депо, сам ствол скидываю ещё через квартал, в глубокий дренажный колодец под чугунной решёткой. Оба места отмечаю по приметным вывескам, потому что носить отнятое оружие мне нельзя ни часа.
Ствол, найденный возле пивной — просто история о том, как стреляли в какого-то советского инженера. Только этот же ствол, найденный в кармане самого советского инженера — история про совсем другого инженера, а её мне писать еще слишком рано.
«Внешний вид у меня сейчас явно привлечет всеобщее внимание, нужно смыть грязь с лица, рук и одежды, — напоминаю я себе. — Впрочем, грязь на одежде прикроет плащ, который остался в пивной. Остается позаботиться о лице и руках».
К «Цур Линде» возвращаюсь с улицы, через пять минут и через два квартала, потому что в пивной остались мой плащ, моя шляпа и мой портфель. Зато в портфеле, судя по весу и по инженерной жизни Соболева, лежит то, без чего мне просто не получится здесь существовать, все очень теперь нужные бумаги.
У дверей пивной уже толпятся посетители, здешние работяги, кто-то прибежал на выстрелы из соседних домов. В проходе сам Мюллер в фартуке размахивает полотенцем, как флагом капитуляции. Меня видят, толпа сразу ахает и раздаётся передо мной.
— Господин! — Мюллер вцепляется мне в рукав обеими руками, полотенце падает на пол. — Вы живы! Этот сумасшедший — он стрелял в вас? Мы слышали выстрелы! Два выстрела! Хайке видела, как вы за ним побежали… Матерь божья, у вас кровь! Полиция уже едет, я сам звонил два раза! Вы должны остаться, вы свидетель, вы…
— Должен, — легко соглашаюсь я, снимая с крючка у нашего стола плащ и шляпу, поднимая с пола портфель.
Зал смотрит на меня тридцатью парами глаз, для всех этих глаз я раненый, за которым гнался убийца. Именно такое они и расскажут полиции. И я убегал от него, хотя Мюллер только что назвал меня смельчаком, бросившимся в погоню.
У прохода на кухню, прижав к груди полотенце, стоит девушка, светлые косы, огромные от испуга глаза.
«Хайке, стало быть», — догадываюсь я.
Она смотрит не на меня, а сквозь меня, смотрит во двор, именно туда, где темнеет будка. По ее настолько потрясенному взгляду я понимаю — что-то из случившегося во дворе она видела своими глазами.
«Видела и все же молчала, потому что ее показаний почему-то нет в старом деле», — вспоминаю я.
Отмечаю её лицо и откладываю на полку. Полка тяжелеет на глазах.
— Тот человек может вернуться к входу, Мюллер. Я выйду через кухню и подожду полицию во дворе, — спокойно говорю я ему, заглядывая в имеющееся здесь на входе зеркало в старинной раме.
«Да, лицо в густой грязи, нужно ее смыть», — быстро разглядываю себя.
Логика для свидетеля простая, раненый боится второго нападения, именно такие слова он запомнит. Мюллер кивает и машет рукой в сторону прохода за стойкой, а в спину мне кричит:
— Господин, вам к врачу надо!
«Надо, Мюллер. Только мой лечащий врач ещё не родился», — невольно улыбаюсь я.
Кухня встречает паром, руганью и жареным луком, повариха в косынке шарахается при виде меня к плите, прижимая полотенце. Я поднимаю ладонь:
— Спокойно, мамаша, уже ухожу, только умою лицо.
Сразу же ставлю портфель под раковину, открываю кран с холодной водой, тщательно умываюсь сам и мою руки от грязи, еще отряхиваю ее с колен. На ботинки уже нет времени, да они сейчас никому не нужны, на улице все равно грязно. Еще рукава пиджака от плеча до локтя хорошо испачканы, но под плащом мне до них не добраться, поэтому тоже пока не нужно.
— Вы за свое пиво заплатили? — вдруг вспоминает повариха, приняв меня за убегающего от расчета клиента.
— За мое пиво заплатит герр Мюллер, — говорю я ей, проходя мимо на выход.
Юмор из меня всю жизнь лезет в самые неподходящие моменты. Профессиональное, наверно.
Полицию во дворе я, разумеется, ждать не собираюсь. Ни я, ни «Ткач» не должны быть допрошены или задержаны сейчас. Мне подобное будет очень-очень некстати, тогда я потеряю источник или время, которого у меня сейчас лишнего просто нет.
Поэтому легко ухожу от пивной по уже немного знакомому пути, проложенному Биндером. Там так же приходится перелезать через штакетник, сталкиваться с мокрым бельем, слушать лай собаки, но теперь я просто спокойно иду, как уже приличный гражданин в плаще. Поэтому никто уже не кричит на меня сверху и не обещает вызвать полицию.
Глава 3
Через еще один квартал, в тёмной подворотне, но при свете соседнего качающегося фонаря позволяю себе пять минут потратить на свое здоровье. Первым делом занимаюсь тем, что следовало устроить еще тридцать минут назад, сразу после ранения. Теперь приходится только констатировать имеющиеся проблемы.
«Кровопотеря солидная вышла все же, да еще залил кровью всю одежду до пояса. Пиджак с рубашкой и так на выброс теперь с пулевыми отверстиями. Вообще для небогатого марками старшего лейтенанта получаются солидные финансовые потери. Придется проверить, что у него из одежды осталось в пансионате. Да, денежный вопрос все же стоит на повестке дня, пусть на ведение деятельности с информаторами из комитета выделяются какие-то небольшие деньги. Но они все строго под отчет идут, как та же встреча с 'Ткачем» сегодня в «Цур Линде», — подобное хорошо известно мне.
И КГБ, и «Штази» не балуют информаторов деньгами, больше упирают на идею и разные послабления по жизни. Или, в основном, используют прежние косяки, благодаря которым и произошла сама вербовка.
«Те же пятьдесят один доллар, найденные при обыске, вместо негласно разрешенных пятидесяти. Но подобное касается в основном валютных проституток, очень часто тоже информаторов спецслужб», — знаю я из прежней жизни.
Сейчас никакого смысла себя ругать нет, у меня еще не было ни одной свободной секунды с момента тех двух выстрелов в упор. Или я догонял стрелка, или разбирался с наследием Биндера, или забирал из «Цур Линде» жизненно необходимые вещи Соболева. Тянуть с ними было точно нельзя ни одной лишней минуты, народная полиция на вызов со стрельбой приедет максимально быстро. И меня потом ни за что не отпустит без серьезного опроса с обязательной доставкой в больницу.
«Ведь стрелял в меня не какой-то никому неизвестный гражданин, которого я могу все-таки не знать. А человек, с которым меня здесь видели уже не один раз, тем более сегодня мы уже сидели за одним столом. Пусть недолго, но все же сидели, да еще пришел он именно ко мне на встречу. Тот же Мюллер выдаст подобную информацию сотрудникам за одну секунду. Так что в оборот пусть даже иностранного гражданина возьмут вполне серьезно, ведь случилось тяжкое преступление. Или придется от них тоже как-то убегать. Что вообще сильно нежелательно именно, как советскому инженеру в загранкомандировке. Тогда моя легенда-прикрытие точно рухнет, еще отправят в Союз первым поездом. А у меня здесь теперь столько дел остается, раз уж повезло старшему лейтенанту выжить. Поэтому точно ни одной лишней секунды!» — признаю я, вспомнив последние минуты новой жизни.
Носовой платок Соболева, чистый и глаженый, который я достал из кармана плаща, складывается в тугую подушечку. Галстук, его я всё равно не собираюсь носить, прижимает её к борозде поверх рубашки, крест-накрест, прямо до онемения. Узел затягиваю уже зубами и второй рукой, раненую пока не поднять. Слишком больно выходит, ею теперь никак не дотянуться до одного из концов галстука.
Полевая классика, некрасивая, но надёжная, как всё полевое. Воспаление подобная перевязка не отменяет, только немного откладывает, зато кровотечение постепенно останавливает.
— Ну, так мне и не надо «навсегда». Мне надо только «до понедельника», — бормочу себе под нос все в той же подворотне.
Потом следует тщательный осмотр имущества, имеющегося сейчас на себе и с собой. То есть уже хорошо знакомая опись того, что есть при себе.
Внутренний карман: паспорт на имя Соболева Андрея Николаевича, сорок второго года рождения; командировочное удостоверение внешнеторгового объединения; пропуск народного предприятия «Заксенверк» с фотографией и печатью. В боковых карманах — бумажник со тонкой стопкой аккуратно разложенных восточногерманских марок. Ключ с деревянным номерком и даже адресом пансиона. Начатая пачка «f6» — свои дрезденские, фабрика прямо через реку. Простая расчёска.
Я помню данные строки по описи вещей, найденных при убитом, лист сорок два. Теперь опись вдруг неожиданно оживает, сейчас она надежно лежит по моим карманам.
На моем теперь запястье сидят часы, самые простые, стальные, на потёртом ремешке, со стеклом, поцарапанным работой. Часы человека, которому они нужны, чтобы успевать, а не чтобы производить впечатление. По часам о человеке можно прочесть больше, чем по анкете.
«Соболев Андрей Николаевич. Будем знакомы. Ремезов Виктор Степанович. Извини, что занял твое место. Тебе оно уже было бы ни к чему теперь, — говорю предшественнику. — Встречу с информатором, как оказалось, двойным агентом, ты уже не пережил».
«Без четверти семь, — гляжу еще раз удивленно на часы. — Почти час прошел, как „Ткач“ вышел из пивной! А мне показалось, что не больше тридцати минут пролетело!»
«Теперь — сам Клаус Биндер и что я знаю про него», — напоминаю себе.
Прислоняюсь к кирпичам подворотни, заставляю старую голову работать медленно, по порядку, одними только вероятными гипотезами, а не реальными приговорами.
«Что стало со стрелком в прошлый раз, моё архивное дело не знало. Не могло мне никак помочь в данном вопросе. Вышел скорым шагом, не оглядываясь, с пистолетом в руке» — вот и всё, дальше шла пустая строка.
«Пистолет не сбросил тут же. Явно хотел показать, что любая погоня будет сурово наказана. И ведь легко добился своего, никто из пораженных стрельбой посетителей „Цур Линде“ не бросился его догонять. Куда ушел тогда „Ткач“ со двора тоже никто не видел. Наверно, воспользовался сегодняшним маршрутом, уже хорошо присмотренным для отхода заранее. Не зря же сегодня рванул по нему сразу, как только выскочил из уборной», — теперь я лучше понимаю то, что случилось тогда.
Ни ареста, ни тела, ни следа, ни каких-то агентурных отголосков. Он не всплыл здесь в реке и не всплыл потом на Западе. Я сорок лет читал подобные дела, поэтому пустые строки в них выучил лучше заполненных. Там, где исполнитель подобного калибра исчезает совсем бесследно, такое почти всегда значит одно — его вскоре прибрали свои же, тихо и сразу, пока горячий. Прибрали, закопали или утопили с гарантией, обычно все именно так случается.
«Технологии избавления от тела давно изучены и проработаны, у ликвидаторов самого ликвидатора уже есть план. Речка, пруд, болото, заброшенная постройка, просто лес, вариантов вообще довольно много! Будущая могила может быть уже даже выкопана, если имеется подобная возможность», — размышляю я.
Почти всегда такое случается с исполнителями, когда они больше не нужны. Но все же не всегда. Разница между этими двумя фразами — как между приговором и гипотезой, сейчас я велю себе помнить её всю дорогу до вокзала.
Если гипотеза верна, то механика всего дальнейшего известна и довольно скучна, я сам сотни раз читал её в чужих делах. Исполнителю заранее собирают выход с места проведенной акции. Собранный чемодан терпеливо ждет его в камере хранения. Билет — на известный ему и хозяевам поезд или автобус. Адрес — тихая квартира где-нибудь в глуши, где можно пересидеть месяц-другой. Пока не появится возможность выехать на Запад, что обязательно обещают в подобных случаях.
Вроде бы бегство на Запад из ГДР всегда можно устроить, если есть большое желание вытащить агента. Просто нужно время и хорошая организация, так примерно говорят исполнителю или провалившемуся агенту.
И еще он получает обязательно твёрдое, уверенное обещание, что его на конспиративной квартире не найдут и не тронут. Хозяева в подобных случаях не любят никаких лишних импровизаций. Зато хозяева очень любят правильно составленное расписание. Поэтому провожают до предложенного укрытия не из какой-то особой заботы. Ведь обещанная тихое место — это то самое место, очень удобное для окончательного решения вопроса. Куда человек приходит сам, своими ногами с надеждой в груди, старательно держась подальше от любых случайных свидетелей.
Карандашная пометка в расписании ложится в данную схему, как патрон в патронник. «N-St. 21.30».
Вечерний поезд с Нойштадта. Если я прав, то Клауса ждет впереди тихий полустанок, которого пока нет в его планах. Если не прав — тогда потеряю ночь на чужом вокзале.
Ночь я готов проиграть. Клауса, мою единственную нитку к тому, кто заранее знал про пустое окно — точно нет.
До половины десятого остаётся два с лишним часа. Иду вдоль трамвайных путей, не быстро и не медленно, походкой человека, которому здесь все давно уже неинтересно. Город к вечеру притихает, витрины гаснут, из кнайп тянет пивом, вечерним табаком и веселым шумом. Редкий трамвай простукивает мимо, полный народа и освещённый в темноте, как аквариум.
«Нет, в трамвай Клаус не пойдет, тем более мокрый и без куртки, да еще с разбитым лицом. Доберется пешком до вокзала, — еще раз понимаю я. — В трамвае он окажется слишком заметен. Как раз многие кондуктора трамваев в ГДР работают осведомителями „Штази“, но в Дрездене недавно установили кассы самообслуживания, так что кондукторов здесь просто нет».
Дрезден доживает обычную пятницу и знать не знает, что в его пивной сегодня не состоялось убийство. Поэтому легко раненый инженер ушёл своим ходом в ночь, а человек, который должен был стать убийцей, сидит сейчас где-то в тёмной щели и ждёт поезда, не зная, что билет ему выписан в один конец.
«Второго билета уже не будет», — данная гипотеза кажется мне самой вероятной в данном случае.
Самой вероятной, но, опять же, далеко не единственной.
Дрезден-Нойштадт оказывается вокзалом-младшим братом Хауптбанхофа. Гораздо тише главного, провинциальнее, с гулким чугунным нутром начала века, когда каждый шаг отдаётся под сводами, как в бочке. Народу довольно немного, потому что вечер пятницы вытекает из центра города сейчас через другие двери.
Я довольно сильно озяб из-за ранения и мокрой одежды под мелким дождем, поэтому решаю немного согреться.
В буфете «Митропы» беру кофе, самый настоящий, поэтому дорогой, из большой кофемашины. Разговорчивая буфетчица, немолодая женщина с лицом, повидавшим все поезда этой страны, наливает мне с горкой и ласково приговаривает: на дорожку надо полную, герр, примета такая.
Первый настоящий кофе моей новой жизни оказывается горьким, обжигающим и незаслуженно прекрасным — как вообще всё теперь в новом теле.
«Теперь придется заслужить новую жизнь, если в старой не сделал много чего важного!» — понимаю я, но все равно радуюсь ощущению молодого здорового тела.
Вспорхнувшего на узкий высокий стул, как птица, даже с раненым плечом без всяких усилий.
«Раньше бы просто побоялся на него залезать», — усмехнулся про себя.
За кофе отдаю шестьдесят пфеннигов и остаюсь сидеть с ним у высокого столика, откуда просматриваются оба выхода на перрон. Понемногу осматриваюсь, пытаясь слишком заметно не бросаться в глаза.
Ночной вокзал живёт своей жизнью вполголоса: немецкий солдат-отпускник спит сидя, в обнимку с вещмешком, сменные рабочие пьют пиво без спешки людей, которым некуда опаздывать, дежурная в красной фуражке проходит вдоль перрона, как учительница мимо притихшего класса.
За мной в буфете внезапно появляется советский прапорщик. Он, постоянно оглядываясь в ожидании патруля или старших офицеров, заказывает у буфетчицы полную кружку пива, еще одну пустую кружку, какой-то бутерброд с селедкой и пять рюмок по двадцать миллилитров водки.
«Тогдашний и теперешний немецкий стандарт разлива крепких напитков», — вспоминаю я данную деталь из прошлой жизни.
Прапорщик тут же быстро расплатился за заказ, пошёл с целым подносом к свободному столику. Но именно в дальний угол буфета, чтобы контролировать вход на вокзал, а его самого от него было сразу не видно.
«Явно побаивается комендантского патруля! — понимаю я сразу. — Нашим военным из группы войск запрещено употреблять по форме. Все выпивают, конечно, но побаиваются делать такое открыто. Вот и прапор сейчас на свой страх и риск не дотерпел до дома».
Меня даже заинтересовало, что он будет делать со всем купленным набором. Но молодой парень меня вообще не разочаровал. Прапорщик быстро и ловко вылил содержимое рюмок в пустую кружку, не стал ждать ни одной лишней секунды, одним залпом выпил водку. Сразу же запил или, как можно теперь правильно сказать, отполировал ее пивком. Дальше, с уже изрядно расслабившимся видом, понюхал, не съел или надкусил, а именно понюхал бутерброд, положил его обратно на тарелку и пошёл своей дорогой на платформу…
«Водка без пива — деньги на ветер! Закуска — градус крадет! — почти умилился я увиденному эпизоду здешней жизни, не переставая снимать взглядами сам вокзал. — Здорово, что все такое я теперь могу видеть сам, своими новыми глазами!»
У нас на вокзалах часто ночуют целыми таборами, даже с детьми прямо на расстеленных газетах. Здесь только пересаживаются. Разница вроде небольшая, но страну по ней узнаёшь быстрее, чем по государственному гербу.
Устраиваюсь у расписания с газетой, взятой в киоске. Старейшая маскировка на свете, работающая ровно потому, что стара. Начинаю терпеливо ждать, снимая зал по секторам поверх газетного листа.
Раненое плечо тут же начинает ныть от позы с поднятыми руками, но делать нечего, так просто постоянно разглядывать людей мне явно не стоит. Ведь кто-то тоже ждет или должен ждать Биндера, постоянно высматривая слишком любопытных посетителей вокзала, именно таких, как я.
«Поэтому только полная маскировка и внешнее безразличие ко всему вокруг», — напоминаю я себе.
За четверть часа успеваю немного оскандалиться, перед самим собой, к счастью. Плотный человек с портфелем стоит у табло слишком удобно и слишком никуда не спешит, постоянно бросая нетерпеливые взгляды на вход. Я уже выстраиваю вокруг него половину схемы наблюдения, распределяю ему сектор и напарника, когда к нему подбегает женщина в мокром плаще. Он роняет портфель, обнимает её, потом поднимает свою ношу, они тут же уходят, переругиваясь о забытых на работе ключах.
«Обыкновенное семейное счастье, принятое мною за тайную операцию», — посмеиваюсь сам над собой.
Старость даёт опыт, но опыт часто даёт ложные срабатывания. Слишком много похожего видел, начинаешь видеть похожее там, где его вообще нет. Делаю себе отметку о служебном выговоре и смотрю дальше.
Биндер появляется без двадцати девять, даже слишком рано для времени отхода поезда.
«Отлично! Неудачная сначала погоня все же привела меня туда, куда нужно!» — искренне поздравляю я сам себя с большой удачей, пусть даже полностью заслуженной.
Прикрываю лицо газетой еще старательнее, пока рано нам встречаться глазами.
Чувствую его фигуру раньше, чем узнаю в лицо, причем чувствую именно по походке. Человек может остаться без куртки, может ссутулиться и спрятать подбородок в воротник мокрого пиджака, но кособокий бег подраненной птицы никуда не денешь, даже перейдя на шаг. Он пересекает зал по странной дуге, заметно продрогший, в одном пиджаке. Не глядя по сторонам именно так старательно, как не глядят люди, которым сейчас очень страшно, далее сразу ныряет к камерам хранения.
«Рановато светит камеру и свой будущий багаж, ведь у него еще сорок с лишним минут до отправления. Опытный агент встал бы на правильную позицию, сканируя всех посетителей и делая вид, что вообще не спешит на поезд. Просто выпьет кофе или корна в буфете, наверно, даже не поедет никуда сегодня! А в вагон заскочит между делом в последнюю секунду, чтобы отследить наблюдение, — наглядно вижу я действия обычного любителя, наивно взявшегося поиграть в шпионские игры для крепких профессионалов. — Пару рюмок корна явно не помешали бы крепко продрогшему ликвидатору „Ткачу“, он ведь сам бросил жадный взгляд в сторону буфета. Но тут же отвернулся, явно уже предупрежден, что спиртное ему строго запрещено до встречи с людьми, которые сами назовут правильный пароль».
Выходит оттуда через пять минут с чемоданчиком — фибровым, потёртым, уложенным явно не сегодня. Сегодня у него все время дрожали бы руки на сборы перед подготовкой к убийству.
«Всё сделано по инструкции, всё идет по строгому расписанию», — теперь наглядно вижу я.
И в ту же секунду в зале сдвигаются двое.
Сдвигаются не к нему, вообще не к нему. Один поднимается со скамьи у стены и неспешно идёт в сторону перронов. Второй, занявший удобную позицию у газетного киоска, складывает газету и перемещается ближе к выходу. Два незнакомых человека в разных концах зала, только движение у них одно, согласованное, как у гребцов в одной лодке. По отдельности каждый безупречен, идёт по своим делам, смотрит вообще мимо, живёт только своей жизнью.
«Их выдаёт только синхронность. Люди, незнакомые между собой, не ходят настолько правильно в такт, — хорошо вижу я. — Крепкие мужчины сорока-сорока пяти лет, самые опытные и умелые».
Довожу первого в стекле киоска, не поворачивая головы. У выхода на перрон он встаёт так, что держит в поле и Биндера, и двери, не глядя прямо ни на то, ни на другое. Второй пока оседает на дальнюю скамью, лицом к камерам хранения. Углы наблюдения они разбирают грамотно, без единого взгляда друг на друга, от подобной грамотности у меня прямо ноет под ложечкой.
«Любители так не умеют, так умеют только хорошие школы», — констатирую я про себя.
Третьего наблюдателя я пока не вижу. Это ещё не означает, что его нет совсем. Записываю оговорку туда же, на полку, если третьего не видно — смотри дальше еще внимательнее, старый.
«Самоуверенность сегодня уже чуть не отправила тебя на Хауптбанхоф, — напоминаю себе и тут же признаю очевидное. — Только на нашего Биндера за глаза хватит двоих опытных людей. Эти точно опытные, до сего момента никак в глаза даже мне не бросались. Если они западники, лишних агентов здесь у них просто нет».
Какое-то время размышляю, как сейчас забрать Биндера из-под наблюдения и увести с собой. Признаю, что шансов на такое сейчас нет, наблюдатели не выпустят нас просто так. Да еще сам Биндер может ломануться от меня с испуга, не сдастся покорно при виде недостреленного бывшего куратора.
«Бегает он хорошо, наверно, когда-то занимался спортом, — признаю я первые итоги погони. — Явно лучше меня сейчас. Гоняйся за ним вокруг вокзала потом в темноте вместе с ликвидаторами. Хоть какой-то незаметный контроль ситуации со стороны сменится на хаотичную панику с печальными итогами. Но мне нужно остаться с ним наедине минут на пять, хотя бы на пять. Донести постепенно, что не надо „Ткачу“ ехать туда, куда он сейчас собрался. Не ждет его там ничего хорошего, вообще не ждет. Только узкая щель в земле или груз на шею и ноги».
Поэтому просто сижу и наблюдаю, контролирую через стекло киоска самого Биндера и обоих наблюдателей. Еще не уверен, что они поедут вместе с ним, поэтому надеюсь, что только убедятся в его отъезде и сообщат тем, кто его принимает. Тогда у меня будет время переговорить с бывшим информатором, увести с курса теперь уже его смерти.
Поезд объявляют в двадцать один пятнадцать, идет до Цвиккау, зато со всеми остановками. Это тихий вечерний состав, из тех, где на четвёртом-пятом полустанке выходишь в полную темноту, где до ближайшего фонаря идти дольше, чем до ближайшего леса. Биндер тут же идёт на посадку, сильно ссутулившись, держа чемоданчик под мышкой, потому что перебинтованная правая кисть теперь не держит ручку.
«Опять слишком торопится. Успел купить бинт и пластырь где-то в аптеке. Все-таки я серьезно повредил ему руку. Это вообще довольно плохо, теперь спасти его будет немного труднее», — признаю сам.
Двое из прикрытия выжидают ровно столько, сколько нужно, расходятся по-рабочему красиво, один заходит в головной вагон, второй скрывается в хвостовой части. Меня в данной геометрии пока нет, только менять подобное соотношение следует быстро.
«Все-таки именно они беглеца ведут лично, — признаю я, что теперь моя задача здорово усложнилась. — Ситуация постепенно накаляется, мне придется сильно постараться, чтобы выдернуть Биндера с собой».
Билет беру в кассе до Цвиккау, хотя уверен, что туда ни мне, ни Клаусу не нужно. Сонная кассирша обслуживает меня, три марки пятьдесят пфеннигов, «поторопитесь, герр». Сам поднимаюсь в четвёртый вагон, смежный с третьим, куда садится Биндер, когда состав уже вздыхает тормозами.
«Кажется, третьего все же нет. Или я его все еще не вижу. За сами Биндером в третий вагон никто, хоть немного похожий на третьего наблюдателя, не поднялся. Две женщины и один старик едут с ним. Впрочем, сейчас сопровождающим может оказаться, кто угодно».
Поезд дёргается, лязгает сцепками и тянет из-под сводов вокзала в мокрую темноту. Мимо плывут огни семафоров, стрелки, чёрные спины пакгаузов. Дрезден отпускает нас нехотя, по одному фонарю за раз.
Вагон довольно старый, с жёсткими лавками, обитыми зелёным дерматином, с запахом, который не спутаешь ни с чем, здесь намешаны уголь, мокрая шерсть, чьи-то яблоки. Пассажиров в моем вагоне всего трое, солдат-отпускник уже спит в углу, приобняв чемодан, как невесту, тётка вяжет носок, не глядя на спицы, старик у окна смотрит в чёрное стекло на собственное отражение так внимательно, точно ждёт от него каких-то хороших новостей.
Проводник тут же появляется из третьего вагона, компостирует мой билет, даже не взглянув на лицо, да здравствует благословенное равнодушие железных дорог.
Сажусь у прохода, лицом по ходу, спиной к стенке, именно так, чтобы видеть тамбур, пока подвожу итог первого дня моей второй жизни.
Где-то впереди, практически через вагон, едет человек, который четыре часа назад пришёл убить Соболева и успел оставить мне борозду от пули на плече. Но он еще не знает, кто везёт в кармане чужого пиджака мою личную войну. Где-то в голове и в хвосте состава едут двое, у которых есть план на этот вечер, в их плане, надо полагать, всё конкретно уже продумано.
«Гарантий, что я угадал их план верно, у меня нет. Гарантий у меня вообще больше нет ни на что, ни в чём, до конца этой новой жизни», — напоминаю я себе.
Только я один в этом составе много раз уже читал, чем кончаются подобные поездки — подшитым, пронумерованным делом с пустой строкой вместо финала.
Пустые строки я хорошо умею заполнять. Таким знакомым делом сейчас и займёмся.
Глава 4
Поезд выбирается из-под сводов Нойштадта, минует мокрые стрелки и набирает ход. Колёса выстукивают ту вечную дорожную морзянку, под которую очень хорошо думается, но весьма плохо ждётся. За стеклом плывут чёрные стены пакгаузов, редкие фонари, дворы, разрезанные железнодорожными ветками.
Даю себе на решение всего один перегон. В моём возрасте большой опыт можно легко перепутать с опасной самоуверенностью.
«Поэтому сначала то, что я знаю наверняка», — решаю я.
Состав сейчас уже полупустой, время совсем позднее. Биндер едет в третьем вагоне, я — в четвёртом. Двое с вокзала разошлись по концам, один ушёл вперёд ещё до посадки в первый вагон, второй поднялся в хвост незадолго перед отправлением. И еще потом до самого отправления выглядывал с подножки, не покинет ли вдруг «Ткач» свой вагон.
«Если внезапно испугается поездки в никуда? Поймет, чем все неизбежно закончится для него. Такое тоже может быть, тогда ему остается один путь — идти сдаваться полиции. Или сразу „Штази“, ее расположение в Дрездене все отлично знают. Все же я остался жив после покушения — это раз, еще может сдать тех, кто с ним работал — это два! Скажет, что специально стрелял мимо, никто же не знает, что он все-таки убил в прошлой жизни Соболева. Очень много ему не дадут, если есть, о чем рассказать контрразведчикам. Но эти двое и приставлены к „Ткачу“, чтобы он никуда из поезда не ушел. Если попробует, сразу начнут ликвидацию», — размышляю я.
Никто их не может связать воедино, кроме меня сейчас. Оба сдвинулись с места, когда Биндер забрал чемодан, оба заняли позиции, с которых удобно держать выходы.
Они реально могут охранять его, пока он едет в убежище, что маловероятно вообще.
«Охрана требуется только для все еще в чем-то ценного агента. Биндер уже точно не он самый, теперь просто отстрелянный патрон, да еще вообще неудачно отстрелянный», — говорю себе я.
Они могут ждать, пока он довезёт их к кому-то ещё, если вдруг сами окажутся из «Штази». Если, конечно, давно вычислили и настолько плотно ведут Биндера. Но тогда они бы просто взяли его до или после покушения, не дали бы никуда убежать.
«Так что „Штази“ — вряд ли вообще», — в подобном я почти полностью уверен, но пока допускаю все возможности.
Могут везти туда, откуда не возвращаются, скорее всего. Тогда точно западники с приказом о ликвидации уже отработавшего агента. Который оказался ценным двойником, смог хорошо втереться в доверие к Соболеву, поэтому должен был его же лично казнить.
«Иначе настолько вызывающее убийство никак не получается назвать, кроме, как открытой казнью, — признаю я. — Грубой, но эффективной».
Хорошо ощутимый ответный щелчок за что-то подобное, случившееся на территории ФРГ, что уже проделала резидентура моего комитета или немецкой контрразведки. На самом деле все устроено именно так вызывающе, точно не ниточку режут, а отвечают за какое-то такое же оскорбление. Так пока кажется мне сейчас, поэтому «Ткач» становится просто необходим, чтобы хоть немного разобраться в здешних хитросплетениях.
Информация из пропавшего куда-то сознания Соболева никак не поступает в мое сознание, поэтому теперь на месте ведущего конкретную контригру разведчика оказался я, почти ничего не понимающий в его продуманной схеме.
Потом мои мысли возвращаются к наблюдателям за Биндером.
«Наверно, теперь пришло их время подчищать следы. Они еще могут быть не уверены в том, что казнь случилась или не случилась. Если у них не было еще одного наблюдателя в пивной или где-то рядом с ней», — но своих людей всегда не хватает, когда работаешь на чужой территории.
Вот три реальных сейчас варианта. Всё остальное пока называется гипотезой. Гипотезы спасают жизнь только до тех пор, пока не начинают воображать себя приговорами.
Женщина напротив убирает вязание в сумку и принимается устраиваться на ночь. Значит, не боится проспать свою остановку, потому что едет до самого конца, в Цвиккау. Солдат в углу уже спит, привалившись виском к стеклу, на каждом стыке голова его коротко подпрыгивает, но он не просыпается. Старик у окна достаёт из кармана яблоко, аккуратно разрезает перочинным ножом на две половины и одну протягивает мне.
— Берите. Всё равно до дому не довезу — помнётся.
Коротко благодарю за угощение. Яблоко оказывается кислым, твёрдым и пахнет погребом, самое то, что мне сейчас надо. Старик удовлетворённо кивает, точно именно такой вкус он мне и обещал, заворачивает остальное в платок и снова отворачивается к окну.
Плечо постоянно тянет и ноет в такт колёсам. Под самодельным бинтом тепло и липко. Мне хочется снять пиджак, осмотреть рану, потом хотя бы час просто посидеть, ни за кем не следя. Вместо этого поднимаюсь и иду к голове состава. Пришла пора провести разведку на местности, определиться с противниками в вагонах.
«В двоих я уверен, попробую высмотреть еще третьего», — решаю я сейчас — Если агент не слишком опытен, слишком резкий взгляд может его выдать. Надежда так себе, двое серьезных профи уже едут в поезде, но третий может быть из местных, чисто на подхвате, поэтому может засветить себя'.
Человек идёт в туалет, который расположен как раз в начале поезда. Самое такое законное движение в ночном поезде. В тамбурах пахнет угольной гарью и железом, между вагонами тянет мокрым ветром, переходные площадки ходят под ногами, сцепки глухо бьют одна о другую. Старательно придерживаю раненое плечо и не тороплюсь. На случайного пассажира я уже не очень похож, меня видели на вокзале, вот теперь увидят здесь.
Остаётся выглядеть именно тем, кем значусь в паспорте — сильно уставшим инженером после дурной командировки.
В третьем вагоне Биндер сидит у окна и неотрывно смотрит в него. Но свет в вагонах не яркий, он почти не высвечивает в отражении на стекле проходящих мимо людей. В подобном я уже убедился, тем более все стекло в каплях дождя, поэтому сейчас все у неудавшегося убийцы расплывается перед глазами.
Чемоданчик лежит на коленях, целой рукой он держит его за ручку, а перебинтованную зачем-то прячет под крышкой. На меня пока не смотрит, возможно не замечает. Возможно заметил раньше, чем я вошёл, поэтому теперь боится пошевелиться, но руку засунул все же в чемодан.
«Что там у него в руке под крышкой? Точно не новый пистолет, может быть нож? Или молоток? Или просто прячет бинт от чужих глаз?» — я тоже вообще не разглядываю его.
Вижу все краем глаза, как давно уже научен собирать информацию. Если не заметил меня, пусть еще немного проедет спокойно. Насколько можно сейчас в его положении вообще быть хоть немного спокойным.
«Пожалуй, просто невозможно. Он ждет одновременно ареста полицией и встречи с незнакомыми, вероятно опасными для него людьми в поезде. Еще мечтает о возможности оказаться в тихом месте, где его не придет проверять участковый. Меня здесь он только никак не ждет, поэтому будет здорово ошарашен и сбит с толку», — рассчитываю я.
Поэтому пока прохожу мимо, отвернув голову в другую сторону.
Во втором вагоне едут двое рабочих в одинаковых тёмных спецовках, заметно уставшие на работе и поэтому мирно спящие. Между ними все еще стоит пара пустых бутылок из-под пива, боковины их негромко стукаются друг о друга на поворотах. В первом вагоне, на второй лавке от переднего тамбура, сидит мужчина в коричневом плаще. Журнал он сложил вчетверо и держит на колене. Место выбрал правильное, лицом назад, сзади никого, весь проход перед глазами, дверь рядом.
«Только туалет позади него самого, что он сейчас сделает? Пересядет? — интересно сейчас мне. — Подпускать к своему беззащитному затылку сзади подозрительного человека точно не учат в серьезных школах!»
Он сразу узнаёт меня. Не вздрагивает, не задерживает дыхания, только взгляд на мгновение опускается к портфелю и возвращается к лицу.
Теперь я оказался в том же поезде. Второе явное совпадение профессионалы обычно замечают. На вокзале меня точно срисовали еще в буфете, когда я пил кофе, теперь пришло новое подтверждение. Что я еду вместе с ними, в чем вообще нет ничего невозможного. Мало ли кому нужно сегодняшним пятничным вечером оказаться в Цвиккау.
«Если они просто не видели мое фото перед покушением», — не слишком уверен в подобном я, однако играю свою роль до конца.
Туалет я быстро посетил еще перед вокзалом, просто на темной улице, заранее понимая, что дальше на вокзале и в возможном поезде может не оказаться подходящего времени. Поэтому в сам туалет заходить не очень хочу.
Останавливаюсь у двери туалета, дёргаю ручку. Но там заперто, к моему облегчению. Только так просто не ухожу. Стою, переминаясь с ноги на ногу, дёргаю ещё раз, сейчас уже именно для человека с журналом, не для двери. Изнутри доносится очень недовольное покашливание.
Делаю очень правдоподобный вид, что не имею никакого интереса к Коричневому Плащу, что я совсем случайный пассажир данного поезда.
Мужчина в плаще уже пересел лицом ко мне, теперь внимательно смотрит на меня поверх недавно сложенных, но уже расправленных страниц. Его я вижу краем глаза, но изменившаяся поза и новое место сразу напоминает мне про серьезную школу.
«К такому сзади не пойти, нечего и надеяться», — сам одобряю я его поведение.
— Долго там еще? — спрашиваю я по-немецки и стучу костяшками.
Мне отвечают так подробно, что мужчина в плаще отворачивается. Усмехаюсь, словно получаю ровно то, чего ожидал, потом вздыхаю и иду обратно.
По пути считаю не шаги, а возможности. Двери в тамбурах открываются вручную. Под окном — тяжёлая рукоять, ниже — две ступени. Межвагонные двери имеют узкие стёкла, поэтому из прохода видно, кто стоит на площадке. Спрятаться в поезде просто негде. Если сойти на станции, наблюдатели сразу увидят и отправятся в погоню. Если спрыгнуть между станциями, то обнаружат не сразу, но для этого поезд должен замедлиться настолько, чтобы человек с повреждённой рукой не убился на насыпи.
Пока это не какой-то план побега от расслабленного внешнего наблюдения, просто устройство местных вагонов.
«Если бы жестко пасли Биндера, кто-то сидел бы прямо в его вагоне. Но такой задачи пока не стоит, есть указание наблюдать до определенного места, поэтому лишнего рядом зря не светиться. Кто будет его предупреждать о месте высадки — пока непонятно. Или он сам знает нужную станцию, или эти мордовороты потом подойдут, или еще какая-то подставная фигура появится», — думаю я, подставляя разные вероятности.
Потом прихожу к давно напрашивающемуся выводу:
— «Штази» бы так не миндальничали с Биндером, это точно. Взяли бы жестко за шиворот, он бы сам все рассказал, что знает. И что не знает тоже. Вопрос в том, что он сам может сейчас ничего не знать про тихое место. Они такие расклады тоже могут учитывать, поэтому держатся в стороне, чтобы не спугнуть посредника. Так что «Штази» пока совсем не откладываем.
Рассматриваю площадку с тамбуром перед вагоном Биндера, здесь все такое же, двери из вагона на платформу так же само открываются.
«Да, пока яснее не стало — западники или все же „Штази“? По идее — западники должны провожать своего ликвидатора, но все может быть. Поэтому не делаю ошибок в любом случае. Только мне для себя нужен Биндер тоже без лишних помощников. Как же его вывести отсюда?» — ломаю я сейчас голову.
Прохожу мимо все так же отвернувшегося к стеклу Биндера в свой вагон, вернувшись на своё место, сажусь боком к окну и разворачиваю газету. Строки расплываются, читать я всё равно не могу. Зато в стекле отражается проход и дверь хвостового тамбура.
Через пару минут она открывается.
В мой вагон входит второй, тот, что пил у буфета. Без стакана и кепки он оказывается моложе, чем показался в зале, лет сорок, коротко стриженный, лицо простое, вообще не за что зацепиться. Идёт неторопливо, придерживаясь за спинки на поворотах, но смотрит вокруг именно так, как смотрят пассажиры, разыскивающие свободное место в переполненном вагоне. Только свободных мест вокруг достаточно, а его взгляд все равно успевает снять каждую пустую лавку.
Увидев меня, он не подаёт вида, просто скользит взглядом мимо. Я тоже совсем равнодушно читаю газету.
Он проходит к голове вагона, через минуту хлопает следующая дверь, потом ещё одна.
«Значит, хвостовой делает контрольный проход по вагонам, сейчас идёт к напарнику. Сколько времени они проговорят в первом тамбуре, минуту, две, пять, и что решат после этого, я не знаю. Но до его возвращения третий вагон остаётся без наблюдения», — понимаю я.
Значит, пора что-то решать. Складываю газету и иду следом за Кепкой.
Биндер сидит в прежней позе. Когда опускаюсь напротив, пальцы его нервно стискивают ручку чемодана.
«Значит, все же пытается наблюдать через окно. Заранее боится любого попутчика, но меня все еще не узнал», — догадываюсь я теперь.
Слишком неяркая реакция на меня, должна все же оказаться более заметной.
— Смотри в окно, — говорю тихо. — На меня не надо.
Он, только потрясенно взглянув на меня, тут же послушно поворачивает обратно голову. В чёрном стекле отражается его лицо — белое, с тёмной полосой разбитой губы. Теперь узнаёт меня сразу. Несколько секунд только смотрит на отражение, проверяет, не исчезну ли я прямо сейчас с места напротив него.
— Андрей… — выдыхает он.
— Не называй меня. Смотри в окно. Мы все еще незнакомы.
Он подчиняется, хотя в стекле всё равно видит меня, то есть только размытое изображение.
— У депо я думал, что оторвался, — вдруг как-то доверительно говорит Клаус мне, как прежнему приятелю.
Явно авторитет советского разведчика теперь заметно приподнялся в его глазах. Раз я не умер и даже нашел его, чего он вообще не ожидал, значит, реально серьезный профессионал попался ему в жизни.
— Думал плохо, — отвечаю я.
Нет смысла его жалеть. Он меня не пожалел, а эти двое его тоже не помилуют.
— Как ты нашёл поезд? — вот что больше всего сейчас интересует нашего беглеца.
— Ты подарил мне свою куртку. В кармане лежало расписание: Нойштадт, двадцать один тридцать. И не я один догадался, каким поездом ты уедешь, — приходится объяснить непонятный Клаусу факт.
Нужно его сейчас немного успокоить своими дружелюбными ответами, чтобы не впал в панику и не натворил дел. Раз я не вызвал на вокзал своих или народную полицию, значит, у меня есть интерес к своему несостоявшемуся убийце. Устроить засаду с задержанием у меня точно хватало времени, но теперь мы едем уже вдвоем в поезде.
Он втягивает воздух, чемоданчик вздрагивает у него на коленях, руку оттуда он достал.
— Что тебе нужно?
— Чтобы ты не сошёл там, где собирался, — немного загадочно говорю я.
Не знаю вообще ничего про его возможное будущее, но кое-что уже понимаю.
Теперь он всё-таки смотрит прямо. В глазах появляется не только страх, теперь там есть расчёт.
Вернулся тот самый Клаус, с которым Соболев три года сидел за одним столом, ругал заводские допуски и обменивал неприметные конверты, он никуда не делся. Несколько часов назад этот Клаус выбрал себя из нас двоих и выстрелил в старого друга. Теперь пытается понять, зачем старый друг пришёл за ним вместо полиции.
В моих интересах объяснить ему все правильно, чтобы он снова задумался обо мне, как о старом друге.
— В первом вагоне сидит мужчина в коричневом плаще, — продолжаю я. — В хвосте — второй, сейчас без кепки. На вокзале они работали парой. Один дождался твоего чемодана, другой заранее занял платформу. Ты их знаешь?
Биндер молчит какое-то время.
— Мне сказали, что за мной присмотрят.
— Кто присмотрит — они? Ты видел их раньше? Знак, пароль, лицо?
Ответа нет.
— Значит, ты не знаешь, кто они, — говорю я. — Ты только надеешься на обещанное.
— Три года, Андрей, — он почти не разжимает губ. — Три года ты говорил, если что-то пошло не так, сначала приходи ко мне. Теперь у тебя в плече моя пуля, а ты опять предлагаешь тебе поверить?
«Да, „Ткач“ хочет сейчас к кому-нибудь прислониться! Ему очень страшно! — доходит до меня. — Раз подобные разговоры про доверие пошли!»
— Нет, Клаус, все не так сейчас. Я просто предлагаю не верить людям, которые заранее собрали тебе чемодан, но не назвали ни станции, ни адреса. Это совсем разные вещи. Я не могу доказать, что эти двое собираются тебя убить. Но могу показать другое, они закрыли оба конца состава и оттуда следят именно за тобой. Следят не за теми, кто может к тебе подойти, чтобы как-то защитить. На Нойштадте один двинулся, когда ты вынул чемодан. Второй остался смотреть. Это никакая не охрана, это контроль за уже ненужным свидетелем. Который даже не справился с заданием. Ты думаешь, тебя похвалят, а потом наградят? Когда вывезут на Запад? Если только ударом ножа или пулей в затылок. И только где-то здесь, ты уже ничего для них не стоишь, раз пошел на настолько громкое преступление. Теперь слишком много знаешь, вот и весь к тебе интерес, — весьма убедительно я обрабатываю источник очень нужной мне информации.
Сам его не простил и ничего не забыл, но для Соболева, которого теперь замещаю я — «Ткач» очень нужный человек.
Биндер облизывает разбитую губу.
— Мне обещали месяц. Пока всё не уляжется.
— Кто знает адрес квартиры?
— Я получу его на месте.
— Кто встретит?
— Мне не сказали.
— Кто знает, каким поездом ты поедешь?
Он снова замолкает.
— Значит, ты ничего не знаешь сейчас наверняка? Теперь ты только веришь? — задаю я правильные вопросы.
Мне не требуется прижимать его сильнее, Клаус и сам все поймет. Все нужные вопросы он уже слышал, просто раньше задавал их себе ночью наедине и поэтому просто не отвечал.
— Они могли приставить двоих для надёжности, — говорит он наконец. — После того, что случилось.
— Могли.
Он ждёт, что я стану спорить. Только я не спорю, моя сила сейчас не в явных доказательствах, у меня их нет. Она в правильном понимании того, что ждет теперь явно лишнего исполнителя, который слишком много знает.
— Они могли получить совсем другой приказ, — добавляю я. — Этого не знаешь ни ты, ни я. Разница между нами в том, что ты собираешься проверить их намерения собственной жизнью. Я предлагаю им изначально не доверять.
Поезд качает. На соседней лавке женщина смеётся во сне и сразу затихает. За окном проходит россыпь огней, потом становится темнее.
— Зачем тебе я живой? — спрашивает Биндер.
Первый разумный вопрос, наконец-то, я слышу от него.
— Потому что приказ отдал не ты сам себе. Мне нужен человек, который вложил тебе в руку пистолет.
— Ты сдашь меня своим?
— Если бы хотел сдать, остался бы в пивной и дождался полиции.
— А потом?
— Потом у нас будет то, чего сегодня не оставили тебе, настоящий выбор.
Биндер прижимает подбородок к груди. В стекле я вижу, как у него ходят желваки на скулах. Он очень хочет верить обещанной квартире. Не людям, которые её обещали, к ним он не испытывает никакого доверия и еще боится их. Только самой квартире, закрытой двери, хорошему врачу, чистой постели, целому месяцу, в котором не надо дрожать от каждого стука и ждать полиции. Отказаться от неё означало бы прямо сейчас признать, что никакого выхода ему не готовили.
Из головного тамбура доносится лязг. Возвращается хвостовой наблюдатель, тот самый Кепка.
— Сейчас он пройдёт мимо, — говорю я Биндеру. — Сиди спокойно. Смотри в окно, ничего не говори.
— Если он видел тебя со мной… — поздно начинает переживать Клаус.
— Увидит обязательно. Поздно пересаживаться. Просто поделился со мной газетой.
Откидываюсь на спинку, раскрываю газету и опускаю её так, чтобы лицо оставалось в тени от верхней полки. Притворяться спящим нет смысла, на вокзале они видели меня бодрым, несколько минут назад этот человек прошёл мимо в четвёртом вагоне. Выбираю другое прикрытие — усталого попутчика, который подсел просто поболтать от скуки, зато теперь читает чужую газету.
Дверь открывается. Он входит в вагон и сразу видит нас, потому что первым высматривает именно Биндера.
Шаг не меняется. Только правая рука, до этого лежавшая на спинках лавок, опускается вдоль тела. В карман или ближе к карману — с моего места пока такое не разобрать. Он идёт по проходу, а я смотрю в газетную полосу и чувствую его приближение по тому, как Биндер перестаёт дышать.
У нашей лавки мужчина вдруг задерживается.
— Закурить не найдётся? — спрашивает он меня.
Голос обычный, чуть хриплый, но в нем есть немного местного диалекта.
Складываю газету и равнодушно встречаю его взгляд.
— Бросил недавно, — отвечаю вполне доброжелательно.
— Правильно сделали, — поддерживает меня он.
Он внимательно смотрит на мою немного видимую перевязь под плащом.
— Производственная травма? — спрашивает с явным юмором.
— Женщина с характером, — с таким же юмором отвечаю я.
Уголок его рта шевелится. Он переводит взгляд на Биндера, на его перевязанную неумело ладонь.
— А у вас?
— Станок закусило, — отвечает Биндер слишком быстро.
Мужчина удовлетворенно кивает, словно собирает две совершенно неинтересные истории, потом идёт дальше. Дверь за ним закрывается не сразу, он придерживает её рукой, на секунду оглядывается через стекло на нас.
— Они не местные, не из Саксонии, — вдруг заявляет Биндер. — Пытаются говорить так же, но больше одной фразы подражания не хватает. «Производственная травма» он сказал на хохдойче.
«Надо же, какой талант лингвиста вдруг открылся у Биндера? — удивляюсь я. — Если не местные, значит, точно с запада, никакие не „Штази“. Вряд ли следить за Биндером прислали бы оперативников из Берлина с правильным немецким языком, обошлись бы только здешними сотрудниками».
— Думаю, ты полностью прав, — соглашаюсь я с ним.
Теперь времени почти не осталось.
Кепка узнаёт меня, видит рядом с Биндером и проверяет разговором. Не обязательно понимает всё, что сейчас случилось, просто заметно насторожился, даже так, что полез в карман. Мы можем быть старыми знакомыми, можем познакомиться прямо сейчас, теперь у них появился один лишний свидетель. Но через несколько минут он доберётся до хвоста, где его никто не услышит и выйдет на связь с напарником по рации из тамбура. Наверняка, небольшие, но мощные рации у них есть при себе. Там они решат, что делать с лишним свидетелем. После этого из вагонов нас уже обоих не выпустят без вопроса.
— Вставай, — говорю я.
— Куда? — тут же пугается Биндер.
— Пока в тот тамбур, — киваю я головой. — По одному. Возьмёшь чемодан, как человек, который боится его оставить. Это как раз правда.
— И что потом? — недоверчиво смотрит на меня Биндер.
— Если поезд даст возможность, сойдём до станции.
Он смотрит на меня, как на сумасшедшего.
— На полном ходу?
— Если будет слишком быстро — тогда не сойдём. Тогда придумаем что-нибудь еще, но уже хуже, — равнодушно отвечаю я. — Лучше вариантов уже не будет.
— У меня рука, — немного спорит Биндер.
— У меня плечо. Будем считать, что нас двое все равно почти целых мужчин, — улыбаюсь я.
Биндер не улыбается, но чемодан перестаёт дрожать.
— Почему я должен тебе верить? — удивленно спрашивает он.
— Не должен. Но я уже мог оставить тебя тем двоим и не оставил. Поэтому теперь рискую своей жизнью вместе с тобой. Это серьезный поступок, — нахожу я, что ему ответить. — Особенно от меня для тебя.
— А позже? — пытается что-то узнать сейчас Биндер.
— До «позже» ещё надо дожить, — отрезаю я ему.
Он закрывает глаза, коротко, как перед нырком. Потом все же решается и поднимается.
Я остаюсь сидеть. Биндер идёт к заднему тамбуру третьего вагона, неловко прижимая чемодан к боку. Никто его не останавливает. Женщина через две лавки освобождает ему проход, не отрываясь от книги. Дверь за его сутулой спиной закрывается.
Досчитываю до сорока. Газету оставляю на сиденье и двигаюсь следом.
Глава 5
Биндер ждёт меня в тамбуре. В тесном месте стук колёс становится громче, лампа за решёткой мигает на каждом толчке. Он стоит бледный, уже с большими каплями пота у висков.
«Все-таки быстро дошел до правильного осознания своего будущего, — нервно усмехаюсь я. — Но, как он быстро вспотел, реально очень боится прыгать!»
Сам тоже не радуюсь такой возможности, только выбора больше нет. Мое спокойное наблюдение со стороны завело нас с «Ткачом» в тупик, так что выбирать уже не приходится.
«Зато я смог поговорить с ним восемь минут и очень быстро убедить идти со мной, что дорогого стоит», — признаю я основную часть моего плана выполненной.
Теперь бы его правильно отправить в полет. За себя я не боюсь, ведь когда-то давно меня учили прыгать с поезда и из машины. Тогда я был молодой и гибкий, с отличной координацией, как примерно сейчас снова стал, еще начинали обучение с небольшой скорости и только потом дошли до сорока километров в час. Главное было технику освоить, поэтому основные условия для прыжка без серьезных травм помню до сих пор. Но тут все выходит без гарантий, всегда может что-то серьезное случиться. Если Клаус ничего себе не сломает и не вывихнет — нам здорово повезет.
— Что дальше? — судорожно спрашивает он.
— Пока ждём, — неопределенно отвечаю я.
За дверным стеклом тянется ночь. Временами рядом возникает второй путь, блестит под колёсами и снова уходит в сторону.
«Поезд идёт слишком быстро, километров шестьдесят. Открывать дверь сейчас означает бросить Биндера под собственный состав или разбить о путевую опору», — понимаю я.
Опускаю окно на ладонь. Внутрь ударяет сырой воздух, пахнущий угольным дымом и рекой. Впереди, за поворотом, показываются огни Дрезден-Плауэна. Состав начинает понемногу тормозить.
— Здесь? — спрашивает Биндер.
— Нет. На станции они очень внимательно смотрят двери. Нам с тобой оказаться против них на безлюдной станции совсем ни к чему, — я уверен, что присматривающие за агентом вооружены, как минимум, одним стволом.
«Наверняка, они реальные оперативники, хорошо умеющие в боевку, то мы с „Ткачем“ их никак не потянем. А они явно такие. Я сам не настолько хорош в схватке, потому что работал с бумагами всю свою службу. Про Соболева и его боевые умения я ничего не знаю, в командировочном деле никаких лишних подробностей просто не было. Он тоже больше работал головой и работал хорошо, как я уже знаю. Поэтому схватка — последнее, что нам с Клаусом нужно, — понимаю я. — Тем более мы сейчас оба ранены. Значит, остается только бегство».
Тормоза громко скрипят, под полом идёт дрожь, мы дружно отступаем от окна. Поезд втягивается к платформе и останавливается. С правой стороны хлопают двери, слышатся голоса, чей-то смех, свисток. Я смотрю через узкое стекло в межвагонной двери.
На платформе, далеко впереди, появляется мужчина в коричневом плаще. Он не выходит целиком, только ставит ногу на ступеньку и осматривает освещённую сторону состава. Хвостовой должен делать то же самое с другой стороны вагонов. Если бы мы попытались затеряться среди пассажиров, один увидел бы наш выход, второй потом принял на себя. Если спрыгнем в другую сторону от платформы, они тут же последуют за нами.
Я гляжу на второй путь около вагона с другой стороны, незамеченными нам никак не уйти. Свет из вагонов неплохо подсвечивает эту сторону тоже и на противоположной платформе есть редкие фонари. За ней видны кусты и полная темнота, мы успеем нырнуть в нее, проскочив под платформой. Только шансов на успешный побег у нас не больше половины, я пока не готов играть по настолько жестким правилам. Там нам уже никто не поможет.
— Охрана, — выдыхает тоже самое заметивший Биндер. — Видишь? Проверяет.
— Вижу. Но твоя ли охрана они, мы по-прежнему не знаем. Когда они подойдут к тебе с предложением выйти, будет уже поздно дергаться. Ликвидировать нас могут просто в вагоне, если их сильно припрет, — уже откровенно пугаю его я. — Но постараются все же устроить незаметно, не на глазах у здешней общественности.
Он беспомощно смотрит мне в лицо, теперь уже полностью доверившись офицеру КГБ самому выбирать путь спасения.
— Если скорость поезда будет слишком высокой, а они пойдут к нам, просто вернемся в вагон и сядем на прежние места, — успокаиваю его я. — Пусть пройдут еще раз с проверкой, посмотрят, как мы спокойно сидим и не общаемся. Если, конечно, не пришла пора выйти, тогда я бью первым. Ты не лезь.
В портфеле Соболева я еще на вокзале нащупал увесистый гаечный ключ, наверно, для самообороны туда спрятанный. Еще и поэтому портфель кажется такой тяжелый.
«Надеюсь, пускать его в ход не придется, против пистолета в умелых руках шансов почти нет», — признаю я.
Двери захлопываются, поезд трогается, мужчина в плаще поднимается обратно. Через несколько минут он пойдёт по вагонам или отправит напарника. Мы стоим между ними, в третьем.
За Плауэном линия поворачивает на юг и входит в тёмную теснину. Слева подступает склон, справа внизу мелькают редкие заводские огни. Поезд снова набирает ход. Я уже начинаю прикидывать, как запереть одну из межвагонных дверей и сколько продержится старый квадратный ключ, когда впереди протяжно свистит локомотив.
Состав качает и заметно ведёт на тормозах.
Сначала решаю, что приближается следующая станция, но платформенных огней не видно. За окном тянутся грузовые пути, стрелочные фонари, тёмные вагоны на соседней ветке. Наверно, сейчас где-то впереди маневровый тепловоз пересекает горловину. Наш поезд сбрасывает скорость ступенями, быстро, медленнее, ещё медленнее. Колёса перестают отбивать сплошную дробь, отдельные стыки становятся различимы.
Появляется еще не план, но уже возможность, теперь состав идет не быстрее тридцати пяти километров в час.
Опускаю окно еще ниже и высовываюсь, насколько позволяет плечо. С этой стороны соседнего пути нет, только узкая щебёночная обочина, за ней пологий откос и кусты. Столбы проходят редко. Скорость остаётся все еще опасной, но уже не смертельной, если прыгать по ходу и не пытаться устоять.
«Пока начинать инструктаж. Времени почти нет», — говорю себе.
— Слушай внимательно, — говорю я и показываю движение рукой. — Чемодан бросаешь первым. Не под колёса — вперёд и в сторону от вагона. Потом садишься на нижнюю ступеньку. Не прыгаешь поперёк, прыгаешь по ходу поезда. Отталкиваешься от нее по ходу, ноги вместе, колени мягкие. Как коснёшься земли — не беги. Падай на бок и катись от состава. Руку прижми к груди.
— А если я… — сомневается Биндер.
— Тогда останешься здесь. Решай сейчас.
Из-за соседнего вагона где-то далеко хлопает дверь, кто-то уже идёт к нам.
«Быстро сговорились», — зло понимаю я.
Берусь за рукоять наружной двери, но она не поддаётся. Приходится надавить плечом на саму дверь, боль прошивает до локтя, в глазах темнеет. Металл сдвигается с ржавым скрежетом, дверь приоткрывается, ветер рвёт её у меня из рук и прижимает к стене тамбура.
Ночь врывается в тамбур, лампа под потолком качается, подножка дрожит над серым щебнем.
Новый хлопок двери приближается к нам, Биндер вопросительно смотрит на меня.
— Чемодан.
Биндер выталкивает его целой рукой. Чемодан кувыркается в темноте, ударяется о насыпь и исчезает.
— Садись.
Он опускается на ступеньку и застывает, вцепившись в поручень.
— Не могу, — слышу я его голос.
Я вижу его испуганное лицо, не лицо убийцы, не агента, не инженера. Просто человека, перед которым земля бежит слишком быстро.
— Клаус, — говорю я. — Сейчас дверь откроется. Тогда за тебя все решат. Уже не спросят.
Он разжимает пальцы.
Прыгает плохо, выставляет вперед ногу, его разворачивает, бросает на колени. Он ударяется плечом и катится по откосу, но от рельсов уходит. Этого уже достаточно.
Межвагонная дверь за моей спиной вздрагивает, кто-то в вагоне открыл ее соседку через сам вагон. Тут же шагаю на подножку, дожидаюсь, когда минует столб, и отталкиваюсь по ходу движения.
Земля очень сильно бьёт в подошвы. Успеваю сделать два чужих, слишком длинных шага, потом ноги неудержимо уходят. Щебень обдирает ладонь, простреленное плечо вспыхивает так, что ночь на мгновение становится белой. Меня переворачивает через спину, протаскивает по мокрой траве и оставляет лицом вниз у канавы.
Пока не двигаюсь, нужно немного выждать.
Мимо идут вагоны, тёмное железо, жёлтые окна, лица, которых не успеваю разглядеть. В одном тамбуре стоит человек. Он держится за поручень и смотрит внутрь состава. Хвостовой это или просто обычный пассажир, я не понимаю.
Пятый вагон. Шестой. Два красных огня плывут вдоль путей и постепенно уменьшаются. Поезд ещё не набирает скорость, впереди остаётся стрелочная горловина. Потом он ее проходит, стук колёс становится чаще и уходит к Фрайталю.
Приподнимаюсь на локте, осматриваюсь в темноте.
— Клаус!
Ответа нет.
В нескольких десятках метрах темнеет чемодан на откосе. Ниже по откосу шевелятся кусты, слышится сиплое ругательство.
— Здесь, — отзывается Биндер. — Нога… чёрт…
— Этого только не хватало, — ругаюсь я, но быстро сползаю к нему.
Он сидит в мокрой траве, прижимая перебинтованную руку к груди. Брюки на колене разорваны, на щеке земля. Ощупываю голень и лодыжку. Кость цела. Он шипит, когда я поворачиваю стопу, но ногой двигает.
— Всего-то ушиб. Тебе повезло сегодня. Встанешь?
— Не знаю, — раздраженно бормочет он.
— Узнавай быстрее! — так же раздраженно командую я. — Время не ждет!
Он встаёт с моей помощью, переносит вес на ногу и неожиданно смеётся. Смех тихий, рваный. Биндер зажимает рот ладонью, но остановиться не может.
— Я выпрыгнул, — выговаривает он. — Выпрыгнул из катящегося поезда… Господи…
— Тише.
— Они поехали дальше.
— Пока да.
Смех кончается так же внезапно. Биндер смотрит на красные точки, почти растворившиеся за поворотом.
— Когда они обнаружат?
— Может через пять минут. Может на следующей станции. Мы не знаем, как часто они проверяют вагон и успел ли человек у двери увидеть открытую площадку. Дверь должна сама захлопнуться, когда ее не держишь.
— Ты говорил, мы выиграем время, — напоминает мне Клаус.
— Мы его сейчас и выиграли. Просто не знаем сколько., но все же оторвались от них. Чтобы они не собирались, теперь ничего такого с тобой не сделают.
Мое мнение действует лучше любого успокоения. Он подбирает чемодан, вытирает ручку о полу куртки и оглядывается.
Мы оказались у южной окраины города, между главной линией и грузовыми ветками. Внизу за кустами идёт служебная дорога, дальше чернеют корпуса и редкие фонари. Оставаться возле полотна нельзя, если наблюдатели поднимут железнодорожную охрану, искать начнут от места замедления.
«Хотя вообще не должны. Кто они такие для железнодорожников? Вряд ли рискнут представиться полицией? — надеюсь я. — Если все-таки не Штази?»
Теперь веду Биндера вниз, к канаве. Первые шаги он хромает, потом нога все же разрабатывается. Моё плечо после падения словно наливается горячим свинцом, рука слушается, но уже хуже. Мы перебираемся через воду по бетонной трубе и укрываемся за штабелем старых шпал.
— Теперь куда? — спрашивает Биндер.
— Нужна крыша до утра. Место, о котором не знают те, кто готовил тебе квартиру. Не дом, не родственники, не гостиница. Есть такое?
— Откуда мне знать, что ты не сдашь меня потом?
— Ниоткуда, — пожимаю я плечами.
Он ждёт продолжения, но я молчу.
— Ты всегда так разговариваешь? — злится Биндер.
— Когда сильно устал — да! — вырывается у меня правдивый ответ.
Биндер опускает чемодан на шпалы, в темноте он выглядит старше своих тридцати одного. Бинт на кисти снова темнеет.
— На заводе есть старый техблок, — говорит он. — У ветки, за литейным. Трансформаторную отключили лет пять назад. Теперь там склад запасных частей, но по описи он ещё числится за мной. Ключи у меня с собой.
Вот ключами Биндер сейчас меня здорово удивил. Уходит на ликвидацию своего куратора, но ненужные ключи берет с собой. Значит, все-таки рассчитывал на это место, если что-то пойдет не так.
— Зачем взял? — делаю вид, что не понимаю я.
— На всякий случай, — слышу ответ.
— Как часто туда ходят?
— По будням почти никогда. В выходные — только вахтёр обходит двор.
— Кто знает, что ключи у тебя?
— Мастер, кладовщик. Половина цеха, если спросить. Но никто не знает, что я туда хожу. Я и не ходил даже.
Место весьма плохое. Оно связывает Биндера с собственным заводом одной прямой линией, которую рано или поздно проведёт любой следователь. Но сейчас нам требуется не убежище на месяц. Нужны несколько часов без домовой книги, дежурного администратора и телефонного звонка в полицию. Мне они очень нужны, чтобы многое узнать.
— Далеко?
— До Нидерзедлица… пешком часа два. Если через окраины.
— Поведёшь.
— А потом?
— Потом будешь говорить.
Он поднимает чемодан.
Мы уходим от железной дороги, пока над путями ещё дрожит далёкий шум состава. Биндер ведёт сперва неуверенно, останавливается у развилок, вспоминает, затем шаг его становится ровнее. Он знает промышленные окраины не по карте, где кончается забор, в каком дворе не держат собак, какой мост под шоссе ночью остаётся сухим. Несколько раз мы переходим освещённые улицы по одному. Я иду первым, Биндер ждёт в тени, потом он пересекает дорогу, уже я принимаю у него чемодан.
Через полчаса он сам отдаёт его мне и не просит обратно.
«Значит, тоже реально устал, адреналин вышел из организма», — вижу я.
Город здесь совсем другой, без дворцов, без восстановленных фасадов. Низкие дома, склады, огороды у самых путей, тёмные строительные площадки. В одном окне горит синяя точка телевизора, чья-то семья сидит перед ним неподвижно, видны только головы. Из подвальной пекарни пахнет хлебом. Там работает ночная смена, за запотевшим стеклом двигаются люди в белых колпаках, кто-то выносит противень к открытому окну, тёплый воздух на несколько секунд доходит до улицы.
Биндер невольно замедляет шаг при виде людей.
— Есть хочешь? — спрашиваю я.
— Нет.
Живот у него в ту же секунду громко сводит.
— Понятно, — усмехаюсь я.
— В чемодане есть галеты.
— Все на месте.
У перекрёстка показываются фары. Мы успеваем сойти за деревянный сарай. По булыжнику медленно проходит патрульный «Вартбург» народной полиции. Водитель говорит что-то напарнику, тот смеётся, на нас они не смотрят. Когда красные огни скрываются, Биндер ещё долго стоит, прижавшись к доскам.
— Они уже ищут? — спрашивает он.
— Кого-нибудь в этом городе всегда ищут, — невозмутимо отвечаю я.
Он косится на меня, не понимает, шучу ли я или нет, потом идёт дальше. За оградой нас громко облаивает собака. Биндер тихо говорит ей по имени:
— Труди, заткнись. Это я.
Собака перестаёт лаять, теперь тоненько скулит у калитки.
— Знакомая?
— Здесь жил наш наладчик. Если пропускал последний трамвай, шёл через эти дворы. Восемь лет.
Он говорит «восемь лет», впервые за эту ночь звучит не как загнанный человек. Просто заводской инженер, знающий собаку у чужого забора.
К «Заксенверку» мы выходим со стороны подъездной ветки. За сетчатой оградой стоят тёмные корпуса, только над проходной и у котельной горят лампы. Даже в выходной завод не совершенно мёртв, где-то работает насос, из высокой трубы идёт редкий пар, в глубине территории звякает металл.
Биндер приводит меня к пролому за штабелем шпал. Две секции сетки отогнуты и возвращаются на место проволочной петлёй.
— Половина цеха знает? — спрашиваю я.
— Вторая половина думает, что знает другую дыру.
Осторожно со своими ранами пролезаем внутрь.
У литейного корпуса Биндер останавливается. В высоких окнах нет света, но он всё равно смотрит туда, точно видит людей у печей.
— Мой цех, — говорит он. — Там сейчас новая линия стоит. Я её два года запускал.
Я не отвечаю, потому что мне нечего сказать, еще я здорово устал. Он тоже больше ничего не говорит.
Трансформаторная прячется у самой железнодорожной ветки, низкое кирпичное здание с большими воротами и узкой дверью сбоку. Биндер долго перебирает ключи, роняя их из-за повреждённой руки. Наконец замок поворачивается, дверь открывается с сухим скрипом.
Внутри пахнет пылью, старым маслом и мышами. Луч карманного фонаря выхватывает стеллажи, деревянные ящики, бухты провода, свёрнутый брезент. Окна находятся под потолком и забелены до половины. В дальней стене — широкие ворота, запертые изнутри на поперечный брус.
Обхожу помещение, но следов недавних посетителей нет. Под воротами тянет воздухом, при нужде их можно открыть, хотя шум услышит весь двор. За стеллажами находится закуток, не видный от двери. Вода — колонка снаружи, метрах в тридцати.
— До утра сойдёт, — говорю я. — Потом наберем воды.
Биндер садится на ящик. Теперь, когда идти больше не требуется, его начинает заметно трясти. Он пытается расстегнуть чемодан одной рукой и не попадает язычком в замок. Ставлю фонарь на пол и берусь за второй замок.
По двору скользит свет, мы тут же оба замираем. Свет проходит по забелённым окнам, возвращается и задерживается на двери. Явно ручной фонарь. Шаги приближаются медленно, с заметным шарканьем. Биндер вскакивает с ящика, крышка чемодана остаётся полуоткрытой. Гашу свой фонарь и увожу его за стеллажи.
Шаги останавливаются у самой двери. Кто-то кашляет, дёргает ручку — раз, потом второй. Замок, который Биндер успел повернуть изнутри, выдерживает. Свет белой полосой ложится под дверью.
Держу ладонь на плече Биндера, чувствую, как под пальцами ходит мелкая дрожь. Снаружи стоят ещё немного.
— Порядок, — говорит старческий голос.
Шаги удаляются. Луч поднимается по стене соседнего корпуса, исчезает, появляется снова. Потом вахтёр начинает петь себе под нос.
Мелодию узнаю раньше слов.
«Расцветали яблони и груши…»
Русские слова у него выходят тяжело, окончания путаются, но «Катюшу» он доводит до берега почти без потерь. Голос становится тише и наконец растворяется между корпусами.
Биндер облегченно выдыхает:
— Опиц. Он каждую ночь один и тот же круг делает. В плену был под Курском. Русских любит — говорит, они его лечили и кормили, когда свои уже вычеркнули. Всех зовёт «зынок». Даже нашего директора.
Отпускаю его плечо и снова зажигаю фонарь, прикрыв жестянкой. Слабый свет ложится на пол небольшим жёлтым кругом.
В чемодане находятся галеты в большом количестве, две банки качественной тушёнки, запасная рубашка, бритва, фляжка со шнапсом и пачка перевязочного материала. Под рубашкой лежит плотный пакет документов, стянутый тонкой бечёвкой.
— То, что ты нёс мне в «Цур Линде»? — спрашиваю я, потому что Соболев должен спросить.
— Да. На вокзале переложил из-за пазухи в чемодан.
Он накрывает пакет здоровой рукой, только я не тянусь за ним. Человек, которого просят выдать всё сразу, начинает защищать последнее. Человек со своей личной страховкой под ладонью иногда всё-таки говорит. Приходится быстро выбирать, как сейчас общаться с Биндером, чтобы он начал откровенно говорить.
Собирали чемодан явно не на одну ночь. Биндер смотрит на аккуратно уложенные вещи и отворачивается.
Даю ему галеты и сам съедаю две. Сухие крошки застревают во рту, но запить нечем. Потом меняю свою повязку на раненом плече. Кровь почти остановилась, но края борозды распухли, ткань рубашки присохла. Биндер наблюдает молча.
— Пуля? — спрашивает он.
— Твоя.
Он опускает глаза на собственную кисть.
— Я целился выше, — признается Клаус.
— Я заметил.
Некоторое время слышно только, как он жуёт.
— Если бы те двое были охраной… — начинает он.
— Тогда они сейчас очень сердиты, — заканчиваю я его фразу.
— А если нет?
— Тоже сердиты.
Биндер кивает. Простые ответы он почему-то принимает лучше любых утешений.
Мы устраиваемся в дальнем закутке. Брезент идёт под нас, ящик становится столом. Ставлю фонарь между нами. Биндер сидит напротив, уже серый от усталости, с перебинтованной рукой на колене. Чемоданчик стоит рядом открытым, приготовленная для него теперь чужая жизнь лежит внутри аккуратными рядами.
— Теперь говори, Клаус, — произношу я. — С самого начала. Кто отдал тебе приказ, как с тобой связывались, кто знал про пятницу. Ничего не украшай и не угадывай. Если не помнишь — так и говори, что не помнишь.
Он долго смотрит на прикрытый жестянкой огонь.
— Я его никогда не видел, — произносит наконец. — Но один раз слышал.
Глава 6
— Слышал, — повторяю я. — Тогда начни не с голоса. Начни с того, как тебя к нему привели.
Биндер трёт перебинтованную кисть. Бинт потемнел у основания большого пальца, но кровь уже больше не проступает. Последствия неправильного прыжка с подножки, явно не мой залом его кисти.
Он серьезно смотрит на меня, потом на закрытую дверь, потом снова на меня. Явно что-то прикидывает для себя, решает, стоит ли ему вообще сейчас откровенничать с человеком, которого он сам все же решился убить.
«Поэтому пришло время мне с ним откровенно поговорить. Показать хоть какую-то перспективу в новой жизни, а то все для Биндера выглядит совсем беспросветно сейчас, — сразу доходит до меня. — Мне крайне нужна его откровенность, благо все в уборной случилось только между нами. Тем более та же Хайке все равно промолчала в тот раз, единственный реальный свидетель, значит, может промолчать и сейчас. Особенно, если я ее попрошу ради Клауса».
— Я бы всё рассказал полиции, если бы хотел, — говорю я и подпускаю в свои слова немного убеждения. — У меня даже остался твой пистолет с отпечатками пальцев. Тогда мы бы уже сидели не здесь и от нас с тобой, наших показаний, уже мало что зависело, ведь сговориться у нас бы не получилось. Ты бы шел убийцей, я бы остался пострадавшим. Но пока сами можем решить, что там именно, в уборной при пивной, случилось и кто почему-то выстрелил. Без пистолета не будет никакого дела, никто ни в кого не стрелял, покушения просто не было. Со своей стороны, обещаю тебе, что не дам на тебя показаний. Скажу в крайнем случае — сам баловался и случайно подстрелил себя. Пока мы можем договориться между собой, а ты потом можешь сдаться Штази. Лучше все же сдаться, потому что эти тебя точно не отпустят теперь живым. Да еще полиция тебя уже ищет, если дело до Штази не дошло, так что дальше других вариантов больше нет. Покушение на советского инженера — это уже работа для контрразведки.
Это настоящая манипуляция с моей стороны и даже откровенный шантаж, но сейчас пока нужно действовать только так.
Клаус думает недолго, в его совсем вроде пропащей жизни появляются какие-то внешне неплохие перспективы. Если я сдержу свое обещание, ему будет гораздо проще оформить явку с повинной. Тогда у него появляются совсем другие варианты в жизни, посидеть придется, конечно, но с его инженерными знаниями он будет нужен везде, даже в том же лагере.
— Тогда я согласен, — быстро отвечает он, не ожидая настолько щедрого подарка от человека, которого шел убивать.
Мы быстро заключаем сделку, я просто киваю головой. Руки не пожимаем, потому что данный жест уже сильно обесценился в нашем случае.
— Говори только то, что видел и слышал сам. Не знаешь — не додумывай. Начинай с пистолета и заказа на мою жизнь, — еще раз предупреждаю я его.
— Ты сам всё время додумываешь, — недовольно ворчит Биндер.
Ему явно не нравится воспоминание о потерянном пистолете, когда он сам не смог решить вопрос при всех имевшихся изначально шансах. Тут я с ним не спорю, ведь Соболев не знал ничего, чтобы хоть как-то помешать Биндеру убить себя. Зато я в его теле смог переиграть хорошо продуманного «Ткача».
«Смог не на все сто процентов, конечно, ведь приобрел отметку на своем плече. Лучше было бы обойтись без нее, но теперь попытка предумышленного убийства уже явно нависает над Биндером. И рана в наличии, и пистолет тоже у меня, правда, еще могут пулю выковырять из стенки уборной. Если она не улетела далеко. Задержать стрелка сразу тоже не удалось, бегает инженер гораздо быстрее меня даже в новом теле, возможностей которого я еще вообще не знал в тот момент. Все-таки из старой развалины мгновенно очутиться в молодом теле не самое простое дело, а на постепенное привыкание снова не было ни одной лишней секунды. Потом еще пришлось вытаскивать Биндера из поезда, реально рискуя жизнью и здоровьем. Но по итогу я пока все равно оказываюсь победителем. Ведь снимаю допрос наедине, в тихом месте, что сейчас можно признать максимально возможным результатом», — признаю я про себя и сразу отвечаю:
— Поэтому мне обязательно нужно знать, где именно заканчивается твоя память.
Он хмыкает и берёт ещё одну галету. Есть ему хочется больше, чем спорить со мной.
Записку он нашёл в конце марта, в среду. Обычный тайник находится на кладбище Толькевиц, за низкой каменной оградой, в основании старого водостока. Биндер ходит туда раз в две недели, проходит по аллее походкой человека, навещающего могилу, кладет дешевенькие цветы у чужого памятника, на обратном пути задерживается завязать шнурок около водостока.
В тот раз вместо денег и плёнки лежал сложенный вчетверо листок.
— Бумага какая?
— Обычная.
— Обычной бумаги не бывает. Тонкая, плотная, белая, серая? — задаю я вопросы, потому что хорошо знаю отличия.
Биндер раздражённо вздыхает.
— Белая. Гладкая. Тонкая, как для машинки, но написано от руки.
— Чернила?
— Синие. Буквы печатные. Почерк не Инге и не Аптекаря — их я видел. Но сверху стоял мой проверочный знак.
— Который знаешь только ты и ведущий? — уточняю я.
— Который должны знать только мы, — слишком угрюмо отвечает Клаус, уже хорошо понимая, что все обстоит совсем не так.
Когда только вербуют, всегда клятвенно обещают, что будешь иметь дело только с одним привычным куратором. Только, если уже заметно втянулся в деятельность против своей страны и обратно точно не сдашь, не побежишь писать явку с повинной, потом тебя начинают передавать всем по кругу, кому ты оказываешься нужен.
«Самое обычное дело в работе с информаторами, — знаю я. — Никогда обещания не сдерживаются, если что-то серьезно требуется».
В записке ему велели прийти к девять вечера к южному входу кладбища. Без ответа подтверждения, потому что приказ с правильным знаком означал — никакого выбора больше нет.
Он пришёл раньше, минут десять ходил между остановкой и воротами. Вечер был тёплый, но земля после дневного дождя ещё блестела. У ограды стоял тёмный «Вартбург». Цвет Биндер не запомнил — то ли синий, то ли серый. Номер был не дрезденский. Первые две буквы он удержал до утра, потом забыл, поэтому теперь называет мне три разных варианта.
— Не выбирай тот, который кажется правильнее, — останавливаю я. — Забыл — значит, уже забыл.
— Я и говорю, что забыл, — немного даже обиделся Биндер на мое напоминание.
Переднее боковое стекло было опущено на ширину ладони. Из машины негромким голосом ему приказали сесть назад. Биндер открыл заднюю дверцу и с трудом устроился за пассажирским сиденьем со своими длинными ногами. Человек сидел за рулём, развернувшись вполоборота. Двигатель был заглушён. Клаус запомнил поднятый воротник, край шляпы и тонкие кожаные перчатки на коленях. В салоне не горел свет, на улице совсем стемнело, видны были только очертания лица и шляпы.
— Он назвал тебя по имени? — стало интересно мне.
— Нет. Сказал: «Господин Ткач, времени очень мало».
— По-немецки? Начал именно с нашей клички? — удивляюсь я.
Хотя, чего удивляться, кураторы Биндера, конечно, знают от него же, под каким псевдонимом проходит он у нас. Но у них есть своя кличка для него, поэтому немного странно, что его назвали именно «Ткачом».
— У них ты проходишь тоже «Ткачом»? — не удержался я от вопроса.
— Тоже, она и им понравилась, — хмыкает Биндер.
Вообще такое странно, ладно мы привязываем его к фабрике, где он работает, здесь все же наша территория. Но западники не должны настолько откровенно светить агента. Если только давно не хотели его использовать, как использовали сейчас.
— Как он говорил с тобой? На каком диалекте?
Биндер перестаёт активно жевать.
— По-немецки. Хорошо говорил. Даже слишком хорошо, — замечает он.
— Это как?
— Как вещает диктор на нашем телевидении. Все окончания правильно стоят на своих местах. Так в жизни никто не говорит, кроме иностранца, который боится ошибиться, — и здесь Биндер довольно настойчиво высказывает свое мнение, как специалист по лингвистике.
— Акцент какой? — мне кажется, сейчас я точно узнаю что-то важное.
Он вдруг смотрит на меня со странным вызовом, словно ответ может причинить мне какую-то боль, а он хочет это видеть.
— Русский.
Я не отвожу глаз, делаю совсем равнодушное лицо. Мне все равно, кто работает против Соболева, он просто враг в любом случае.
— Почему не польский? Не чешский? — задаю понятный вопрос.
— Потому что я восемь лет работаю с вашими инженерами. Один говорит хуже, другой лучше, но согласные у всех одинаково твёрдые. И ещё это ваше «х». Я сразу узнаю такое, — уверенно заявляет Клаус.
Узнаёт ли он действительно или теперь достраивает голос после всего случившегося, теперь проверить невозможно. Но в архивном деле источник утечки обозначался словом «изнутри», а неизвестный у кладбища уже знал, когда Соболев останется без прикрытия.
«Русский выговор пока ничего не доказывает. И всё-таки отложить его в сторону я уже не могу», — напоминаю снова себе не спешить с выводами.
— Что именно он приказал?
Биндер начинает перечислять, глядя в пол и явно вспоминая, но память у него очень хорошая, как я уже знаю:
— Четырнадцатого числа встреча в «Цур Линде» пройдёт как обычно. Соболева нужно в любом случае убрать. Лучше дождаться, пока тот выйдет во двор в туалет. Оружие Биндер должен спрятать сам, не сообщая места никому. После выстрела, если он случится не во дворе, спокойно уйти через зал, не бежать. Если во дворе, то стрелять лучше прямо в туалете. Приготовить простой путь отхода, где нет злых собак, случайных полицейских и лишних свидетелей.
Он перестает говорить, вздыхает, продолжает дальше:
— Если всё пройдёт тихо во дворе, вообще без свидетелей, утром явиться на завод и жить как обычно. Если Соболев останется жив, появится полиция или Биндера кто-нибудь увидит с оружием, тогда перейти на запасной маршрут — камера хранения на Нойштадте, чемодан, поезд в двадцать один тридцать. На станции назначения к нему должны подойти, назвать пароль и дать адрес квартиры.
— Про отсутствие страховки у меня он сказал тогда же? — вот что сейчас очень интересует меня.
— Нет. Тогда сказал, что условия подтвердят перед встречей. В четверг, тринадцатого, в тайнике лежала вторая записка. Одна строка: «14.IV. 17.40–18.00. Страховки нет. Обычный порядок». Сверху тот же проверочный знак, — снова уверенно рассказывает Биндер.
«Дыра» у нас точно уже знала время, когда прикрытия не будет. Это очень сужает круг подозреваемых', — вздыхаю я с облегчением.
— Когда ты её забрал?
— После смены. Около шести часов.
— А пистолет?
— Лежал там же ещё со среды, я его тогда увидел. В хорошо промасленной бумаге, рядом моток качественной чёрной изоленты, явно не нашей. После записки я зашёл в «Цур Линде», как заходил десятки раз, дождался, когда двор опустеет, примотал свёрток под крышкой бачка.
— Такое место тебе указали? — удивляюсь я.
— Нет. Велели выбрать самому и никому не говорить, — повторяет Биндер. — Я и выбрал в туалете, самое удобное, чтобы никто не видел.
Значит, приказ на убийство существовал с конца марта. Точное окно для убийства появилось только накануне. После того, как утвержденный маршрут Соболева, замена одной машины на другую и двадцать минут между выездом и контрольным докладом прошли по служебным столам. Две разные утечки или один человек, получавший сведения по мере готовности.
«Пока — остаются оба варианта», — признаю я.
— Кто положил чемодан? — как я и думал, чемодан собрали без Биндера.
— Ключ от камеры дала Инге в среду. Сказала, что внутри всё нужное. Я не открывал до сегодня.
— Значит, те двое в поезде знали твой аварийный маршрут? — спрашиваю еще раз я.
— Если это были они.
Он ловко возвращает мне мои же слова. Я согласно киваю:
— Если это были они.
— Незнакомец сказал ещё, что канал через Запад слишком медленный, а ждать нельзя, — продолжает Биндер. — И назвал тебя…
Сейчас он сначала медлит, но все же произносит:
— «Unser Ingenieur». Наш инженер, но с определенным сарказмом почему-то такое сказал.
— Точно «наш»? — переспрашиваю я.
— Точно. Не «русский инженер», не «объект». Я переспросил, потому что не понял. Он ответил: «Вы поняли достаточно».
«Наш инженер?»
Так мог сказать сослуживец Соболева. Так мог сказать немец, работавший с советской группой. Так мог сказать западник, желавший подчеркнуть, что речь идёт о человеке из советской системы. Фраза сужает круг, но не настолько, как хотелось бы.
— Лицо видел? — продолжаю я опрос.
— Нет.
— Рост?
— Он сидел.
— Возраст?
— По голосу… сорок, пятьдесят. Может больше, — сейчас Клаус не так уверен.
— Особые слова? Кашель, привычка, запах?
Биндер прикрывает глаза. Я его не тороплю, пусть хорошенько сосредоточится и вспомнит.
— Табак, — говорит он. — Хороший. Не наши сигареты и не ваши магазинные. Тяжёлый запах, сладковатый. В старых квартирах так пахнет, где мебель тёмная и окна редко открывают.
Да, как курильщик, он сразу почувствовал отличие западного табака от нашего, тут я совсем не удивлен.
Описание получается расплывчатое, но здесь он хотя бы вспоминает, а не строит догадки.
— Курил при тебе?
— Один раз, перед тем, как я вышел. Прикурил от зажигалки. Рукав поднялся, я еще увидел часы.
— На какой руке?
— На левой.
— Ремешок?
— Тёмный. Кожаный, кажется.
— Циферблат?
— Тоже тёмный. Стрелки светились зелёным. И головка большая, ребристая. У ваших военпредов есть похожие. Вроде называются «Командирские»?
Похожие часы носят тысячи советских офицеров и специалистов. Их дарят, достают по знакомству, выменивают. Для опознания — данный факт почти ничто не значит. Но человек в перчатках следил за отпечатками, прятал лицо и не подумал о вещи, которую привык видеть на собственном запястье. Если это вообще были его часы, а не чужая деталь, надетая специально для Клауса.
«Хотя, зачем ему давать Клаусу ложную информацию с часами. Слишком уж продуманно получается и вообще не для чего, — решаю я. — Не могли же они настолько заранее привести через Клауса наших людей к теперь хорошо понятной мысли, что внутри организации есть „дыра“. Клауса никто подобным образом расспрашивать не должен был, вот что заказчик знал тогда с определенной уверенностью».
— Больше ничего приметного не случилось?
— Когда я уже открыл дверцу… Он сказал два слова. Не мне, именно себе и очень тихо. Я сначала решил, что он почему-то выругался.
— Повтори.
Биндер старательно сводит губы и произносит:
— «Ну, з бо́гам».
— Ещё раз, — не понимаю сразу я.
Он повторяет. Ударение ставит не туда, последний согласный проглатывает, но теперь фраза мне ясна.
«Ну, с Богом!»
Я знал людей, которые не верили ни в рай, ни в ад, ни в собственную удачу, но перед трудным делом всё равно говорили подобные слова. Привычка явно старше убеждений. Незнакомец мог слышать её от русских, мог выучить нарочно. Только сказал он их тогда, когда, по словам Биндера, уже не должен был оказаться услышан.
— Это ругательство? — спрашивает Клаус.
— Нет. Просто пожелание.
— Хорошее? — наивно спрашивает он.
— Когда посылают убивать — уже не очень, — хмуро отвечаю я.
Он вытирает пальцы от галетных крошек и прячет целую руку под мышку, точно замёрз.
Я повторяю услышанное про себя — русский выговор, «наш инженер», военные часы, два слова на прощание. Четыре признака. Нет, еще пятый есть — качественный западный табак, не говоря про сам то ли серый, то ли синий «Вартбург». Значит, человек в «Вартбурге» тоже явно волновался, поэтому засветил заграничные, а не обычные здешние сигареты и заодно к ним часы на темном ремешке. Ни один признак не даёт фамилии, но вместе со всеми остальными вопросами от круга людей, близких к Соболеву, отмахнуться уже не получается.
— Теперь расскажи про связь, — говорю я. — Не людей. Только порядок.
На такой рассказ уходит больше времени. Клаус путает плановую встречу с аварийной, перескакивает с газет на телефон, сердится, когда я возвращаю его к одной и той же дате. Я заставляю его закрыть глаза и представить дорогу от заводской проходной до главпочтамта. Только тогда он исправляется.
Основной канал идёт через частные объявления в субботней «Зэксише цайтунг».
«Продаётся аквариум, шестьдесят литров, с рыбками» означает вызов на плановую встречу. «Аквариум без рыбок» — тревогу, не приходить, прекратить связь и ждать.
Ответ сам Биндер подаёт объявлением о фотоувеличителе «Крокус». Слово без добавлений — сообщение принято, «торг уместен» — нужна срочная помощь. Тогда в тот же день в одиннадцать его ждут у газетного киоска на Постплац. У Биндера субботняя газета в левой руке, следует вопрос о свежем номере, от него ответ про вчерашний.
— И сколько раз ты вызывал связного? — становится интересно мне.
— За три года «торг» я подавал трижды. Дважды приходила Инге, один раз — незнакомый мужчина лет тридцати, в очках.
Я запоминаю все его слова об объявлениях и прошу рассказать по связь по телефону.
Экстренный телефон работает по вторникам и пятницам. В девятнадцать десять — крайняя будка у главпочтамта, три длинных гудка, тогда отбой, через несколько минут аппарат звонит сам. Нет ответного звонка до девятнадцати двадцати — уходи и не возвращайся.
— Номер помнишь?
Он называет.
Я заставляю повторить в обратном порядке, потом снова обычно, все совпадает.
— Ты хочешь вызвать их, — говорит Биндер.
Эти слова не звучат вопросом, он хочет знать о моих будущих действиях.
— Я хочу знать, чем вообще располагаю, — говорю я.
— Они поймут. Инге поймёт сразу.
— Возможно.
— Ты её не знаешь, — серьезно говорит Клаус.
— Поэтому рассказывай, — предлагаю я.
Инге работает в отделе перчаток и сумок магазина «Эксквизит» на Прагерштрассе. Светлые волосы, серые глаза, около тридцати лет, довольно красивая, но очень холодная. Покупателя обслуживает долго, не суетится, помнит размеры постоянных клиенток. Для постороннего — просто образцовая продавщица дорогого магазина.
Связь выглядит просто. Биндер приходит ближе к закрытию и просит подобрать перчатки к пальто. Инге выносит две коробки. В одной лежит товар, в другой под папиросной бумагой — инструкция или деньги. Возврат он приносит через неделю: коробка, чек, вежливое недовольство качеством. Всё проходит у прилавка, прямо среди людей, поэтому очень хорошо продумано для срочной связи.
— Она когда-нибудь угрожала тебе прямо? — я чувствую, что к самой красавице Инге у Клауса есть отрицательные эмоции.
— Прямо — нет. Однажды я опоздал на десять минут на встречу. Она как раз заворачивала покупательнице перчатки и спросила, люблю ли я аккуратные свёртки. Я сказал, что да, очень люблю. Она равнодушно улыбнулась: «Тогда не вынуждайте заворачивать вас». И так подчеркнуто аккуратно завязала бантик.
Биндер рассказывает это без прежней театральности. Страшно ему не от самой фразы, страшно стало только от того, что Инге произнесла её при покупательнице, никак не изменив голоса.
— В среду она передала ключ от камеры хранения, — продолжает он. — Я спросил, надолго ли всё это. Она сказала: «Потерпите, герр Биндер. После воскресенья всё станет значительно проще».
— Именно «всё»? Не «вам станет проще»? — я только что услышал важные слова, которые много чего могут объяснить.
Он задумывается.
— Всё. Да. «Всё станет значительно проще».
— Каким тоном?
— Обычным. Она в этот момент проверяла строчку на чеке.
Фраза могла означать отъезд Биндера. Могла — зачистку нескольких людей из ниточки сразу. В архивной истории воскресный тайник погубил связного и потянул за собой на дно всю сеть на Западе. Теперь эти события впервые для меня складываются в один план.
«Ведь Инге о чем-то подобном уже знала».
Договорить мы не успеваем.
Издалека, со стороны литейного, снова плывёт «Катюша». Второй круг обхода, Опиц идёт своим маршрутом, по его мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Биндер заметно расслабляет напряженные плечи. За одну ночь чужая песня успевает стать для него тем, чем для солдата становится храп соседа по окопу, Тем самым знаком, что мир пока остается на прежнем месте.
Пока старина Опиц поет ее по ночам. Песня вдруг обрывается на полуслове. Не затихает за корпусом, не растворяется, именно обрывается, как обрывается плёнка.
«Выходила на берег Катю…» — и всё.
Я накрываю фонарь ладонью. Биндер открывает рот, я сжимаю его здоровое запястье, он сразу понимает, что шевелиться пока не надо.
Тишина стоит длинная, рабочая. В такой тишине не отдыхают, в такой тишине только слушают. Потом по двору идут шаги. Совсем не опицевские, те сильно шаркают и никуда не спешат. Эти ставятся с носка, очень ровно, с одинаковыми промежутками. Просто походка человека, который считает собственные шаги и знает, сколько их до угла.
Шаги останавливаются у малой двери.
Ручка подаётся вниз очень мягко, на пробу, без единого звука сверх необходимого. Чтобы не предупредить и не спугнуть. Раз, пауза, длинная, как вдох, второй раз уже до упора. Замок, который Клаус с вечера повернул изнутри, выдерживает все подобные попытки.
Света под дверью тоже нет. Опиц ходит с фонарём и светит себе под ноги. Этот работает в темноте, а в темноте по чужим дворам ходят люди, которым важно не что-то увидеть, чтобы не увидели их.
Теперь шаги уходят вдоль стены. У ворот задерживаются, я скорее чувствую это, чем слышу, потом двор их все-таки отпускает. Незнакомец решил не шуметь, потому что не уверен, что Биндер сейчас здесь. Но он может вернуться, уже более настойчивый.
«Катюша» возвращается минуты через три. С того же места, с того же слова, точно старику вернули отобранную вещь. Голос прежний, домашний. Только я теперь слушаю не мелодию, именно паузы в ней.
— Опиц? — одними губами спрашивает Биндер.
— Нет.
Больше он вопросов не задаёт. Кем был человек, считавший шаги — из тех, кто готовил Клаусу квартиру, из полиции или вовсе по другую сторону всех наших дел, я пока не знаю и гадать вслух не собираюсь. Дальше мы говорим шёпотом, фонарь я больше не открываю целиком.
— С Аптекарем сколько раз встречался лично?
— Два.
Первую встречу Клаус помнит лучше всего, хотя прошло три года.
В шестьдесят девятом его пригласили за город якобы от имени брата. Машина ждала на стоянке у автобана. Внутри сидел немолодой человек, говорил тихо, заставляя Клауса наклоняться к себе. Он разложил на сиденье фотографии: Хорст выходит из мюнхенского дома, Хорст с женщиной у магазина, Хорст садится в автомобиль. Потом спросил, хочет ли Клаус передать брату деньги и письмо.
— Ты согласился?
— А что я должен был сделать? Я почти десять лет его не видел, — недоумевает Клаус.
— Это не ответ, — напоминаю ему я.
Биндер сжимает губы.
— Согласился.
Вторая личная встреча состоялась этой зимой, уже как проверка перед большим заданием. Тот же тихий голос, тот же платок. Аптекарь доставал его, тщательно протирал пальцы и убирал, через несколько минут повторял всё сначала. Лицо Клаус видел, но сейчас описывает его плохо — за пятьдесят, худой или просто узкий в плечах, волосы с проседью, глаза светлые. Никакой хорошей приметы, кроме рук и платка.
— Почему Аптекарь?
— Я сам так его назвал. Из-за рук. И запаха, от него все время пахло мылом или спиртом. Настоящего имени я не слышал.
— Он немец?
— Думаю, да.
— Это ты слышал или решил?
Биндер устало трёт лицо.
— Решил. Говорил, как немец. Без акцента.
Я отмечаю про себя: немец — не факт, а только впечатление Биндера.
— Тот русский у кладбища действовал через Аптекаря?
— Я не знаю. У него был правильный знак. Он сказал, что обычный канал не успевает.
— Аптекаря он упоминал? — вот еще хороший вопрос, на который мне требуется ответ.
Клаус перестаёт тереть лицо.
— Я спросил, почему приказ отдаёт не он. Русский ответил: «Аптекарь обеспечивает связь. Решение не его». Я тогда впервые подумал, что Аптекарь тоже кому-то подчиняется.
«Все-таки в голове у самого Клауса твердо отложилось, что человек в машине именно русский», — понимаю я после его слов.
Это очень важно, как он сам считает и называет того в нашем разговоре.
— Или человек в машине хотел, чтобы ты так подумал? — сомневаюсь я.
— С тобой невозможно рассказать хоть что-нибудь до конца, — недовольно бурчит Клаус.
— Наоборот. Я как раз пытаюсь оставить конец открытым, — объясняю ему я. — Значит, мы не знаем, кто кому у них подчиняется.
— А это важно? — не понимает Биндер.
— Иногда важнее фамилий.
Я прошу его ещё раз вспомнить прямую встречу.
— Зачем человек, имевший газеты, тайники, телефоны и опасную красавицу Инге, сам сел в машину у кладбища?
Биндер пожимает плечами, но все же отвечает:
— Торопился.
— Да. Что ещё?
— Не доверял Аптекарю?
— Возможно.
Теперь Клаус замолкает, придется спросить мне:
— Боялся доверить дело бумаге?
— Откуда мне знать? — удивляется Биндер.
— Неоткуда. Я спрашиваю о том, что думал ты сам, — настаиваю я. — Ты же что-то подумал?
Клаус смотрит на свои сильно грязные ботинки.
— Я подумал потом, уже после встречи, что он хочет лично увидеть, соглашусь ли я. Не по донесению узнать, а сам посмотреть.
Это лучше моих аккуратных схем. Если Биндер угадал, человек приехал не только передать приказ. Он хотел сам посмотреть на исполнителя и решить, выдержит ли тот последние метры до выстрела. Многие не выдерживают, но Биндер справился с собой.
— Он считал меня мёртвым ещё до выстрела, — вдруг откровенно говорит Биндер.
— Почему?
— Не знаю. Так смотрел… вернее, даже не смотрел на меня. Говорил при мне вещи, которые живому человеку знать обычно не дают.
Интересное предчувствие сработало у Биндера. Значит, он уже тогда понял, что его могут списать совсем.
Глава 7
Я запоминаю данное объяснение. Не как какой-то строго определенный факт — как личное ощущение человека, сидевшего в той машине.
Фонарь под жестянкой начинает понемногу садиться. Я шевелю батарейку, свет на секунду становится ярче, высвечивает лицо Биндера. В вагоне он был белым от страха, теперь уже стал серый от усталости.
— Расскажи, с чего всё началось, — говорю я.
— Я рассказал. С братом.
— Нет. С того места, где ты впервые сделал для них что-то сам, — настаиваю я, понимаю, почему Клаус не хочет отвечать.
Сам он неглупый человек и точно знает, когда начал говорить лишнее. Его вербовщики хорошо понимают в таком вопросе, как создать особо доверительную атмосферу общения, чтобы жертва начала рассказывать хоть что-то. За это хоть что-то можно уже привязать измену родине и социалистическому образу мыслей. Поэтому нужно всего чуть-чуть лишней откровенности, потом правильная подсечка и рыбка на крючке.
Биндер долго не отвечает, но потом все же начинает вспоминать:
— Хорст уехал на Запад в пятьдесят девятом, за два года до Стены. Не бежал ночью, не перелезал через проволоку, просто с билетом сел в поезд к невесте и не вернулся. Первое время писал часто, рассказывал о своей новой, непростой поначалу жизни. Потом письма стали приходить реже, некоторые вскрытыми, некоторые не приходили вовсе.
— Второй брат, Вернер, остался в Дрездене. У него были жена Эльза и две дочери, сам он как раз уехал на несколько недель в Карл-Маркс-Штадт запускать оборудование. По воскресеньям я приходил к девочкам с карамелью и чинил в квартире всё, до чего Вернер не успевал добраться. делать мне было все равно нечего, — заметно угрюмо вспоминает Клаус.
«Но в ту сторону его никто не тянул, конечно, обычная семья рядом плохо годилась для тайного крючка. Крючком сделали Хорста — далёкого, уже совсем недоступного и потому особенно дорогого», — понимаю я начало вербовки.
— В шестьдесят девятом меня остановили у трамвайной остановки двое. Назвали имя брата и передали короткую записку его рукой, там было написано, что Хорст жив, помнит, просит не бояться. Внизу другим почерком были проставлены день и место встречи. Можно было пойти, можно не пойти, но я все же пошел. Так я попал в ту машину на стоянке у автобана и впервые увидел Аптекаря.
Да, вот тут уже была откровенная, хорошо понятная ловушка, Клаус должен был сразу отправиться к местным контрразведчикам, спросить в той же полиции про них. То, что он так не сделал, даже просто не разорвал связь, уже закономерно привело Биндера туда, где он оказался в итоге.
— Сначала речь шла только о брате. Можно передавать письма, иногда деньги, получать фотографии. Ничего опасного. Взамен попросили один пустяк, совсем ерунду — назвать, кто из советских специалистов на заводе отвечает за приёмку новой линии, — медленно рассказывает мне Клаус.
— Ты назвал? — почему-то я совсем не удивлен, с подобных мелочей обычно все и начинается.
— Это не было никаким секретом. Его фамилия висела в графике у мастера, ее все могли увидеть, — начинает он сразу спорить, тоже все правильно уже понимая.
— Но спросили все-таки не мастера? — срезаю я все его возражения одной фразой.
Клаус отворачивается, потому что сказать ему нечего.
В следующей закладке лежало письмо Хорста и сто западных марок. За что они вообще непонятно, вроде, как плата за помощь, хотя Клаус не просил платить. Деньги он всё-таки взял, потому что половина обычной зарплаты инженера. Десять марок потратил почти сразу, купил Хайке французские духи у человека на вокзале, а ей соврал, что достал через знакомого шофёра.
— Мне хотелось один раз подарить ей что-то настоящее, — говорит он сейчас.
«Так, уже в рассказе появляется Хайке, да еще с приличным подарком. Значит, она не просто так промолчала. Тут у нашего Клауса все серьезно. Как же он тогда согласился на убийство?» — не понимаю все еще я.
Был ли в курсе сердечной симпатии Биндера сам Соболев, мне теперь не узнать, а для себя я снова кладу данное знание на полку.
— Остальные деньги спрятал. Но через месяц в тайнике появилась фотография, как я получаю первый конверт у машины. Никакой угрозы не было, только приписка, что теперь связь должна быть особенно аккуратной. Потом их заинтересовала всякая мелочевка, кто на работе пьёт, кто конфликтует с начальством, кто берёт домой дефицитный припой.
Я слушаю откровенный рассказ Клауса и все больше узнаю работу спецслужб.
Задания росли незаметно. Сначала фамилии и привычки. Потом графики смен. Потом номера плавок, брак на новых узлах, приезды советских инженеров. Каждый отдельный вопрос казался меньше предыдущего страха. Когда Клаус попытался отказаться, перед ним положили целую стопку фотографий и черновик заявления в МГБ. Там были валютные операции, разглашение, связь с Западом за финансовую поддержку. Брата обещали оставить в покое, если Клаус не станет усложнять сотрудничество.
Здесь я сам заметно удивляюсь:
— Ты верил, что они могут добраться до Хорста в Мюнхене? Испортить ему жизнь?
— Нет. — Он ненадолго замолкает. — Да. Когда боишься, веришь сразу в противоположные вещи.
С тех пор он не спал по пятницам. По пятницам приходили указания или надо было звонить. В четверг вечером начинало сводить желудок, к утру субботы отпускало, если неделя проходила без встречи.
— А деньги? — спрашиваю я про основную приманку.
— Почти все целы, — даже с какой-то гордостью отвечает Клаус.
— Зачем брал дальше? — теперь опять не понимаю я.
— Сначала потому, что уже взял. Потом… — он сжимает здоровую руку. — Не знаю. Если не брать, выходило бы, что я делаю это только от страха. Так можно было говорить себе, что я хотя бы не бесплатно…
Вот такое признание даётся ему заметно тяжелее, чем русский голос и часы. Там виноваты были именно люди в машинах. Здесь — только он сам.
— Где тогда деньги? — хранить валюту в ГДР можно только под половиком.
— Дома. Под половицей у окна, в жестянке из-под леденцов, — не разочаровывает меня Клаус.
— Кто ещё знает про них?
— Никто.
— А Хайке? — продолжаю я допрос.
Он протестующе вскидывает голову.
— Она ничего не знает, — сказано слишком категорично, как по мне.
— Я спросил, знает ли она про деньги оттуда? — приходится еще раз уточнять.
— Ничего. Вообще ничего, — сокрушенно отвечает Клаус.
Хайке видела погоню и окровавленного Соболева, но потом все равно молчала, пока Мюллер звал полицию. Я не говорю об этом Биндеру, не стоит ему сейчас еще на что-то отвлекаться.
«Скажу потом, чтобы у него появилась какая-то надежда, что он не безразличен ей», — решаю я.
— Почему встречи назначали именно там? — спрашиваю я. — Тебя знает весь зал. Для тайной связи место очень плохое.
— Я же сам попросил тебя, — удивляется моей забывчивости Биндер.
Он произносит это почти неслышно, а я слушаю дальше, ничего не говоря.
По пятницам Хайке поет в «Цур Линде». Вообще не для публики — только для своих, уже после девяти часов, когда посетителей оставалось немного. Биндер садился за привычный стол, заказывал корн и пиво, зато мог смотреть на неё, не вызывая вопросов. Аптекарь тоже разрешил, ведь постоянная привычка иногда служит прикрытием лучше новой осторожности.
Такую подробность он добавляет сам, даже без моего дополнительного вопроса.
«Похоже, Клаусу хочется выговориться. Хоть кому-то за долгие и одинокие годы молчания», — говорю себе я.
— Мы собирались пожениться, — говорит Клаус, опять удивляя меня. — То есть я собирался. Ей не говорил ещё. Хотел накопить денег и отвезти ее в Берлин, чтобы показать в кабаре. У неё настоящий голос, не для нашей пивной. Думал, если возьмут, тогда уже скажу.
«Что он мог сказать Хайке? — не слишком понимаю я его логику. — Что они смогут бежать на запад теперь? Когда ее возьмут на хорошее место в столице? Зачем талантливой девушке, у которой все впереди, предатель родины очень невысокого уровня? Однако тут все сильно закручено, его личное отношение и все такое прочее, но ведь он работает на враждебную первому немецкому социалистическому государству организацию».
— На что накопить? — опять не понимаю я мысль Биндера.
— На первое время. На платье. На комнату, если придётся ждать. Я почти не тратил их деньги.
Он усмехается и сразу морщится — разбитая губа снова открывается.
— Смешно, да? Копил на честную жизнь тем, что получал за эту подпольную? — пытается иронизировать Клаус, но подучается у него плохо.
Я не отвечаю, потому что говорить нечего, он и сам все правильно понимает.
— Если со мной что-нибудь… — начинает он и замолкает.
— Говори.
— Забери жестянку, отдай ей. Только не объясняй. Скажи, что от одного дурака, — решается Клаус.
— Я не обещаю того, чего могу не выполнить, — вряд ли я буду изымать его клад, для подобных дел здесь есть другие уполномоченные организации.
— Но постараешься? — все же спрашивает Клаус.
— Если доберусь раньше других, — решаю я не разочаровывать своего прошлого и снова нового информатора.
Клаус согласно кивает. Ему хватает даже такого моего обещания.
Некоторое время мы просто сидим молча. За стеной проходит дрезина, сперва далёкий металлический перестук, потом он становится ближе, потом снова уходит в ночь. На верхней полке скребётся мышь. Севший фонарь освещает только наши колени и край открытого чемодана.
— Я не хотел стрелять, — вдруг говорит Биндер.
— Но выстрелил, — мне обидно не за себя.
Я уже был полностью готов к его предательству, тем более живу уже вторую жизнь. Вот за классного парня Соболева мне реально обидно. Выстрелы отняли у него всю жизнь впереди, жену и ребенка, а его самого забрали у них.
— Три ночи не спал. Думал, если откажусь, они возьмут другого. Если пойду в полицию — посадят меня, Хорста тоже достанут, Хайке всё узнает. Тебя я знал три года, Андрей, — он произносит имя с усилием, словно оно весит больше всего рассказанного за ночь. — Знал, как ты пьёшь кофе, как ругаешь мои отчёты, как молчишь, когда сердишься. Они потому тебя и выбрали, ведь знали, что ты подпустишь меня близко. Я это тоже понимал. И всё равно выбрал себя.
— Многие выбрали бы, — говорю я. — А потом всю жизнь называли бы это отсутствием выбора. Я понимаю, как тебя подвели к той уборной. Но палец на спуск положил ты сам. Оба этих факта придётся оставить рядом.
Биндер отворачивается, плечи его несколько раз дёргаются. Он закрывает лицо здоровой рукой и плачет — тихо, без голоса. Я не трогаю его, утешать нечем, а прощать его меня никто не просил.
Когда он успокаивается, свет под жестянкой уже заметно бледнеет. Не фонарь тускнеет, ночь снаружи начинает сдавать.
— Теперь ты, — говорит Биндер, вытирая лицо рукавом.
— Что я? — сначала даже не догадываюсь я, о чем меня спрашивает Клаус.
— Откуда ты понял? Там, в пивной. Все случилось так, как будто ты ждал от меня чего-то такого? Сразу вышел следом и напал в уборной, как будто знал?
Я пока молчу, нет смысла что-то говорить из случившегося со мной, все равно никто не поверит.
— Место выбрал я сам, — продолжает он. — За день до встречи. Не говорил Инге, не писал, никто не видел. Ты вошёл именно тогда, когда я отрывал свёрток. Не минутой раньше. Таких совпадений просто не бывает.
Ладно, раз Клаус настаивает, придется ему что-то объяснить, хуже уже не будет.
— Я не знал про бачок и про пистолет. Я знаю тебя достаточно, чтобы увидеть — ты пришёл на обычную встречу, но ведёшь себя, как человек на собственных похоронах. Дважды проверил тамбур взглядом. Корн выпил одним глотком, а обычно за три раза выпиваешь. Спросил, имеешь ли право выпить со старым другом, и тут же попрощался так, словно уже получил ответ. Когда ты пошёл во двор, я просто пошёл следом. Остальное показал ты сам, — подробно я объясняю Клаусу его не явные, но все же промашки.
Правда в моём ответе неполная. Про бачок я знаю из дела, о котором не могу рассказать, ведь три года личного знакомства принадлежали Соболеву, никак не мне. Но сегодня Клаус и вправду выдал себя всем, чем только мог — руками, взглядом, слишком поспешным корном.
«Хватило бы такого Соболеву? Чтобы о чем-то догадаться и сработать на опережение? Значит, все же не хватило, вторая кружка пива была лишней, да и первая тоже. Правда, сам Клаус никак не похож на киллера. Но все же выстрелили два раза и оба попал».
— Раньше ты за мной не ходил, — не верит или делает такой вид Биндер.
— Раньше ты не приходил меня убивать, — усмехаюсь я и поднимаю ставки, напуская туману. — Нас хорошо учат, Клаус. Гораздо лучше, чем ты можешь себе только представить.
— Но дверь… Ты открыл её ровно тогда, когда я снял свёрток, — все равно не понимает он.
— Изолента в дощатой будке звучит громко. Особенно если по другую сторону двери стоит человек, который ждёт чего-то подобного, заподозрив тебя по странному поведению.
Биндер молчит, перебирая услышанное от меня. Простое объяснение оказывается для него хуже непонятного чуда. Ведь тогда выходит, что ещё за столом он сам показал Соболеву дорогу к пистолету.
— А Нойштадт?
— Ты оставил мне куртку. Во внутреннем кармане лежало расписание с пометкой «N-St. 21.30». Спасибо за аккуратность, Клаус, — любезно подсказываю я его явную промашку.
Он опускает взгляд на чемодан. Ответ оказывается проще чуда и унизительнее, теперь его подвёл собственный карандаш. Зато раньше странное поведение, которое обученный и натренированный сотрудник КГБ срисовал за несколько секунд.
— Почему ты не позвал полицию? — спрашивает он. — После двора. Мог дождаться их и всё закончить.
— Ты опять ошибаешься. Клаус. Сегодня закончился бы только ты. Приказ все равно остался бы. Люди, знавшие о встрече без прикрытия, остались бы на своих местах. И то, что должно случиться в воскресенье, все равно произошло бы в другой раз, — безжалостно объясняю неудавшемуся киллеру.
— Значит, я для тебя только приманка, — обижается Биндер, ведь больше ему не на кого обижаться.
— Сначала был единственной живой ниткой. Теперь ты человек, которому те же хозяева выписали приговор. Не путай такое обстоятельство с моим прощением.
Он понимающе кивает. Мой ответ жесток, зато в нём можно не искать второй цены.
Он хочет спросить ещё, однако я поднимаюсь. Плечо отзывается тупой болью, рука слушается хуже, чем час назад.
— До темноты не выходишь. Свет только за стеллажами и очень ненадолго. Опиц проверяет дверь — мы это уже знаем. К колонке пойдёшь после его следующего обхода, если двор будет все еще пуст. Ворота не трогай. Услышишь несколько голосов, просто прячься и не геройствуй.
— А если они придут за мной? — вспоминает он недавнего визитера.
Да, заказчики как-то очень быстро просчитали Клауса и даже смогли выяснить, что это здание числится за ним. Мне остается только успокоить его:
— Те, кто придёт за тобой, сначала тихо проверят замок. Поэтому на любой замок отвечаешь тишиной.
Я показываю ему еще один пролом в заборе и направление на юг. Если не вернусь до вечера воскресенья — уйти отсюда, не заходя домой, не искать Хайке, не пользоваться вокзалами. Куда именно уйти, Биндер не знает. Я тоже не знаю пока. Но даже плохой шанс лучше просто ожидания у запертой двери.
— Ты вернёшься? — спрашивает он.
— Да.
— Откуда мне знать?
— Неоткуда. Мы это уже обсуждали.
Он слабо улыбается. Впервые — без судороги на своем лице.
Я оставляю ему фонарь, еду и фляжку, но велю не лечить страх шнапсом. Дверь еще раз запираем изнутри. Через маленькое окно у пола я выбираюсь в соседний пустой отсек, а оттуда — через служебную створку во двор, чтобы снаружи замок остался нетронутым.
Над корпусами сереет. Лампы ещё горят, но свет их уже не нужен. За заводской оградой звенит первый трамвай, еще почти пустой, с двумя рабочими на задней площадке. У пекарни возле переезда грузят молочные ящики, один грузчик ругает другого за разбитую бутылку. Но другой отвечает, что эта бутылка была треснута ещё при нацистах. Оба говорят вполголоса, чтобы не разбудить жильцов.
Из открытой двери пекарни пахнет горячим хлебом. Молодой желудок сводит так сильно, что приходится остановиться. Я не ел почти сутки, если не считать двух галет и кислой яблочной половинки. Тело не интересует, сколько служб искало его хозяина и в каком году тот родился. Оно хочет настоящий завтрак.
Я выхожу через дыру за шпалами и иду к пансиону. На ходу, по привычке всей жизни, подшиваю ночь в дело, в то самое, которое сорок семь лет лежало у меня в голове с пустой строкой вместо финала. Теперь у дела появляются новые листы, зато теперь нумерую их только я сам.
Лист первый. У убийства есть понятный заказчик — русский выговор, часы военного образца, «ну, с Богом» на прощание, дорогой табак. Он знал про пустое окно в прикрытии, значит, читал наши бумаги или слушал наших людей.
Лист второй. Инге из «Эксквизита» — почтовый ящик сети, аквариум и «Крокус» — именно её язык. В среду она обещала Клаусу, что после воскресенья всё станет значительно проще. В старом деле сразу после этого воскресенья начались аресты.
Лист третий. Этой ночью кто-то беззвучно проверил нашу дверь и самым странным образом оборвал старику песню. Кто — неизвестно, как подобное проделал — непонятно. Неизвестное я подшиваю отдельно, такие листы имеют свойство оказываться первыми.
Ни один лист сам по себе не доказательство. Но впервые вместо старой архивной пустоты у меня появляется живая цепочка, один её конец уходит к западной сети, другой — к людям Соболева.
До рассвета воскресенья остаются одни сутки. За них предстоит проверить Инге и каналы связи, осмотреть участок Ц, где все начнется, понять, кого там ждут. Еще не попасться ни народной полиции, ни собственным сотрудникам, ни Штази.
Плечо настоятельно требует врача, только на врача времени по-прежнему нет.
Для возвращения в пансион нужна самая простая история. Ночные испытания на объекте. Плохая лестница. Низкая балка. Инженер устал, сильно выпил после работы, поэтому заблудился на окраине. Я повторяю её дважды по-немецки, убираю из фраз всё интересное и оставляю только то, что человек забудет сразу после разговора.
«Ам Линденплац», мой пансион, показывается за мокрыми деревьями. Улица вымыта ночным дождём, ранний дворник соскребает воду к решётке, в открытом окне второго этажа кто-то вытряхивает половик.
У входа в пансион, аккуратно прислонённый к стене, стоит служебный велосипед народной полиции.
Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Не время умирать. Назад в ГДР