Часть 1 Глава 1 День Х Луч солнца, словно лезвие скальпеля, пробрался сквозь узкую щель в плотных шторах, достиг сердца и сделал на поверхности миокарда еле заметный надрез. Вера Петровна открыла глаза, прислушиваясь к непривычному ощущению в груди, и даже положила ладонь поверх ночной сорочки. Боль была мимолетной, неявной, неострой и, скорее всего, неопасной. Вера Петровна улыбнулась, поднялась с постели, одним движением распахнула тяжелые портьеры и пустила вероломное майское солнце в сонную комнату. День обещал только приятные хлопоты. Она подошла к шкафу-купе с зеркальными створками и внимательно всмотрелась в свое отражение. Молодость, тяжелая, мучительная, когтистая, ее окончательно покинула, а старость – мягкая, плюшевая, улыбчивая дружелюбно распахнула двери: входи, не бойся! Да, именно так. Вера Петровна относилась к тому типу людей, для которых финальная часть жизни стала наградой за жестокие испытания в начале пути. Выглядела она чудесно. В свои шестьдесят оставалась тонкой, миниатюрной, легковесной. Личико детское, продолговатое, морщинки задорные, глаза серые, блестящие, реснички пушистые, бровки аккуратно выведены темно-коричневым перманентом. Губки пухлые от природы, хотя и посечены возрастными бороздками, будто художник наметал заточенным карандашом с десяток вертикальных штришков. Но когда улыбаешься – штришки разглаживаются. Поэтому Вера Петровна всегда улыбалась. Вот и сейчас она обнажила хорошо сделанные циркониевые зубки. Всякий раз, глядя на них в зеркало, представляла родное лицо Павлика, сына, который не скупился на мамину внешность и вообще опережал все ее желания. Не успел закончиться крем для лица – Павлик дарил ей корзину с люксовым уходом. Не успела сломаться машина – покупал новый, более дорогой автомобиль. Не успела заскучать – билеты в Большой театр на первый ряд. Не успел сойти загар – путевку на моря. Милый Павлик, могли ли мы с тобой подумать, что жизнь вернет нам все сполна? Отважный мой, честный, талантливый мальчик! Вера Петровна накинула пеньюар, умылась, вбила в щеки легкий крем и решила позавтракать в любимом кафе недалеко от Третьяковской галереи. Голод уже щекотал желудок, и она поспешно начала одеваться. Белье Вера Петровна любила мягкое, бесшовное, телесного цвета, чуть разношенное, чтобы нигде не натирало. И в этот раз, доставая с полки привычные трусишки, она зацепилась за какую-то тесемку и сдернула на пол целых ворох одежды. Поверх нее алым дерзким пятном возвышался кружевной бюстгальтер. Вера Петровна подняла его двумя пальцами и рассмеялась. К краю бретельки были прикреплены такие же красные трусы и огромная итальянская бирка. Где она все это купила? В каком-то аутлете, на какой-то распродаже. В порыве шопоголизма. Конечно, ни разу не надела! А зачем? Кружево колется, стринги натирают кожу, да и этот цвет! На что рассчитывала? Вера Петровна приложила комплект к голому телу (пеньюар уже соскользнул на лодыжки) и кокетливо повертела бедрами. Коктейль из морщинок с итальянским кружевом показался ей гротеском. Но вдруг в сердце опять что-то кольнуло. Не больно, будто кто-то дотронулся до утреннего солнечного надреза кусочком бинта. А что? А почему нет? А может, сегодня именно тот день, когда нужно надеть красное белье? А вдруг это знак? В конце концов, история знает примеры, когда мужчина и женщина встречались после шестидесяти. И у них вспыхивал роман. И была любовь. Поздняя, последняя, прекрасная… При этой мысли у Веры Петровны задрожал подбородок, а по щеке потекла крупная, полноводная слеза. Она утерла ее краешком кружевных трусов, но синтетическая ткань не впитала влагу, а размазала ее по коже. «Ну уж нет, – осекла себя Вера Петровна, – никакой гигроскопичности! А если я вспотею? А если будет везде колоться? А мне еще по делам весь день мотаться, закупить ткань, заехать в ателье, пересечься с подругой Натусей, заскочить к Павлику в мастерскую! В конце концов, если я и встречу сегодня свою любовь, то не лягу же сразу в постель! Сначала теплые слова, поцелуи, а завтра уже и надену эти прелестные бестолковые тряпки!» Вера Петровна решительно подняла с пола упавшую одежду, положила ее ворохом на полку, а сверху запихала красный комплект. После чего достала привычные нюдовые трусы из хлопка и бесшовный лифчик. Дорогие, бесспорно. Но немного потертые, с небольшими торчащими ниточками. Ну и что? Кто увидит? Зато весь день в нежности и уюте. Она быстро оделась, раздражаясь, что потеряла пятнадцать минут на какую-то ерунду, припудрила лицо, подмахнула бордовой тушью ресницы (бордо очень подчеркивал ее глубокие серые глаза), мазнула губы розовой помадой и выскочила во двор. Черный «Лексус» припылился после ночной грозы, но, как всегда, выглядел брутально, по-мужски. Хрупкая Вера Петровна водрузилась за руль, подложив под попу высокую подушку – машина была ей явно большевата. Опустила боковое стекло, чтобы наполнить салон упоительным майским воздухом, и тронулась в центр. Припарковалась где-то в переулках, недалеко от Третьяковки, перебежала по пешеходной зебре дорогу и села на открытую веранду любимого кафе. Через минуту к ней подскочил юный официант, и они тепло пожали друг другу руки. – Вера Петровна, как обычно? Омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом? – Да, Тимурчик, дорогой! Как учеба? Как жизнь? Как любовь? – Какая любовь? – засмеялся официант. – Разрываюсь между институтом и работой! – Ну ничего, ничего, – улыбнулась Вера Петровна, – у тебя все впереди! Она откинулась в кресле и с удовольствием начала наблюдать за парнем. Тимур, студент МАИ, подрабатывал здесь больше года. Они часто разговаривали, и Вера Петровна знала о нем многое. Например, что отец – татарин, а мама – русская, что запихали его в институт на инженера, а он всю жизнь мечтал иметь свое кафе, что нравится ему Анюта с соседнего факультета, но она из семьи олигарха и смотрит только на богатых. Тимур был мифологически красив. Татарская кровь в замесе с русской дала космические глаза, высокие острые скулы и волевые, чуть с синеватым оттенком губы. Казалось, так должен выглядеть Икар. Тот самый, что летал с Дедалом и коснулся перьями солнца. К тому же Тимур обладал главным, по мнению Веры Петровны, достоинством – немногословностью. Она ненавидела болтунов. Болтун тире предатель. Болтун тире влюбленный в себя нарцисс. Болтун тире подлец. Таким был ее бывший муж. Архип Мустакас. Ах-ах! Да забудь уже его! Тридцать лет, как он ушел, оставив ее без денег с больным Павликом на руках. С тех пор она презирала велеречивых мужчин. И всякий раз при мысли об Архипе вздрагивала, словно кукла вуду, пронзенная иглой. – Верочка Петровна, ваш завтрак, – Тимур выкладывал с подноса тарелки на белоснежную скатерть, – и! кофе с порохом! – он подмигнул карим космическим глазом. Это было их общим маленьким секретом. Кофе варили для Веры Петровны специально, добавляя в двойной капучино смесь тонко перемолотого черного перца, арахиса, риса, семян горчицы, зиры и гвоздики. Порошок серо-бежевого цвета Вера называла «порохом». Как-то, путешествуя по Индии, влюбилась в местные специи и начала экспериментировать на своей московской кухне, заодно раздавая советы бариста в любимых кафе. Вот и сейчас, отхлебывая терпкую, горьковато-пряную жидкость, она погрузилась в приятную негу и расслабленно наблюдала за жизнью вокруг. На соседнем ясене, чьи ветви доставали до края веранды, висела кормушка в виде небольшой клетки. Воробьи и всякая мелочь свободно пролезали внутрь и ловко клевали семечки. Голуби же тщетно толкались рядом, пытаясь просунуть сквозь прутья неуклюжие головы. Вере Петровне стало обидно за голубей. Она вообще болезненно воспринимала любое неравенство. Поэтому, размяв пальцами пухлую булочку, насыпала на асфальт рядом с верандой белые крошки. Голуби ломанулись на лакомство, сталкиваясь лбами, но шустрые воробьи их опередили и склевали добрую часть хлеба. Вера Петровна почувствовала себя голубем. Нерасторопным, наивным, туповатым. Не влезающим ни в одну кормушку, не поспевающим ни к одной трапезе. Ее же бывший муж Архип Мустакас явно был воробьем. Ловким, предприимчивым, самовлюбленным, умеющим отрезать от себя людей за ненадобностью. Опять вспомнила, будь он неладен! – Вера Петровна, вы это, – улыбнулся официант, – вы бы не прикармливали птиц. Они потом на скатерти гадят, в тарелки. Нас ругают. Вера Петровна подняла глаза и вновь залюбовалась Тимуром. До чего хорош! Как же идет к смуглой коже эта белая рубашка и черный фартук, какие же красивые руки, умные глаза. И эта синева губ невероятно изысканная, породистая. Вот бы сорок лет назад ей на пути повстречался не Архип Мустакас, а Тимурчик. Как бы она его любила, как бы ласкала. Внезапно солнечный надрез на миокарде заныл, в голове всплыло красное кружевное белье, невостребованное, неуместное, и Вера Петровна потупила взгляд, застыдившись своих фантазий. – Конечно, дорогой, прости! – она достала из кошелька щедрые чаевые. – Да и бежать мне уже пора! Заплутала я в своих мыслях… Она вскочила, коснулась пальчиками его крупной ладони и выпорхнула на улицу. Хотелось поскорее сесть в машину и рвануть в ателье, которым они с подругой Натусей владели последние десять лет. К одиннадцати на примерку обещала подъехать Елена Викторовна – жена министра сельского хозяйства и ее добрая приятельница. К двенадцати – любовница этого же министра – Елена Дмитриевна. Тоже милая дама, с шикарной талией и крутыми бедрами, что осложняло крой одежды, но вдохновляло мужчин на подвиги. Короче, дел невпроворот. До пешеходного перехода оставалось метров сто. Но Вере Петровне внезапно захотелось срезать путь, и она, взглянув направо-налево, не увидев машин, кинулась на четырехполосную проезжую часть. Вишневый «Лендровер» материализовался на дороге, словно полночный вурдалак. Из окна ревел хит 2010 года: Мне о-очень жаль, и на-а восхо-од Я улечу Москва – Владивосто-ок… [1] Музыка смешалась со скрежетом тормозов и жутким звуком удара. На него отреагировала вся улица. Прохожие завизжали, зажав рты руками, воробьи с голубями резко вспорхнули с деревьев, Тимур, убиравший посуду на веранде, опрокинул поднос и издал звериный вопль. Вера Петровна, раскинувшись на асфальте в неестественной позе, уперлась глазами в вишневый бампер с глубокой вмятиной, затмившей ей небо. «Черт, – подумала она, еще не ощутив волну чудовищной боли. – А белье-то надо было надеть красное. Нехорошо лежать в морге в стареньком. Стыдно». Глава 2 Поленька Карета «Скорой помощи», воя сиреной, подъехала к городской больнице. Двое крепких санитаров переложили Веру Петровну с носилок на каталку и повезли в приемный покой. В это время из другой белой машины с красными крестами выкатили женщину, прикрытую по пояс белой простыней. В районе ног материя была запачкана кровью. Перед дверью санитары столкнулись, притормозили обе каталки, выясняя какие-то нюансы. Вера Петровна, уже до краев переполненная болью, повернула голову и встретилась глазами с другой пострадавшей. – Авария? – спросила Вера одними губами. – Роды, кровотечение, умираю, – так же беззвучно ответила женщина. На лбу у нее дрожали гигантские капли пота, пространство от носа до подбородка было синим. Вера Петровна протянула руку, превозмогая боль, и дотронулась до живота роженицы. В ладонь ударилась крошечная нога ребенка, замурованного в полумертвом теле матери. – Родишь, – сказала она, чувствуя, как из уголка рта по шее течет липкая струя. – Выживешь. А я уж нет. Женщина не ответила. А может, и ответила, но Вера Петровна не слышала. Мозг ее помутился. Подоспел медперсонал, толкая каталку по бесконечным коридорам к лифтам и от лифтов – снова по бесконечным коридорам. – Долго еще этот ремонт будут делать? – где-то далеко, в параллельной галактике, прозвучал недовольный голос одного из санитаров. – Заколебали уже таскать рожениц в травматологию. Пять палат под роддом забрали. А наших уплотнили, как кильку в банке. Друг на друге лежат. – Да, кажись, финансирование отрубили, – ответил второй. – Теперь уже ремонт никогда не закончат. «К чему мне эти сведения перед смертью?» – успела подумать Вера Петровна, и сознание покинуло ее окончательно. * * * Павлик, стуча об пол тростью, сильно припадая на левую ногу, вбежал в травматологическое отделение и остановился у поста медсестры. – Вера Петровна Мустакас, пару часов назад к вам поступившая, в какой палате? – Он тяжело дышал, по вискам текли струйки пота. – Вы кто ей будете? – посмотрела поверх очков сестра. – Сын. Павел Архипович Мустакас. – Она в реанимации. Но вам туда нельзя. – Я вас умоляю! Елена! – прочитал Павлик имя на нагрудном шильдике и полез в коричневую борсетку через плечо. – Возьмите, прошу вас! – он протянул пару красных купюр. Елена сняла очки и рассмотрела посетителя с ног до головы. Несмотря на гримасу отчаянья, было в нем что-то чертовски притягательное. То ли глаза, влажные, зеленые, цвета морских водорослей, то ли черные с проседью кудри до плеч, то ли белесый шрам в виде змейки на лбу, то ли фигура, крепкая, но скособоченная, то ли белая свободная рубаха поверх льняных широких брюк, то ли богатая трость с ручкой в виде головы собаки, которую он судорожно сжимал в руках. На вид сыну потерпевшей было около сорока, и чувствовалась в нем какая-то нездешняя волнующая порода. – А какой вы национальности? – не смущаясь, спросила медсестра. – Мустакас – что за фамилия? – Где-то в далеких предках были греки, – Павлик поморщился, показывая неуместность темы. – А может, и не были. – Ладно! Для вас сделаю исключение. – Она положила купюры в карман халата. – Но вам нужно полностью переодеться. Заходите в ту дверь, раздевайтесь до трусов, я принесу вам операционный костюм и бахилы. Павлик вошел в сестринский кабинет, снял на кушетке рубаху и штаны, оставшись в одних сандалиях на босу ногу. Сестра внесла одноразовый голубой костюм и хирургические бахилы по колено. – Обувь тоже снимайте. И шапочку на голову не забудьте. А что у вас с позвоночником? – Она по-хозяйски провела рукой по искривленной линии спины, из-за которой мышцы превратились в бугры, а плечи были повернуты вокруг своей оси и располагались на разном уровне. – Врожденное заболевание. Все детство провел в корсете, – коротко ответил Павлик. – А что мама? Она будет жить? – Сейчас все узнаем у врачей. Пойдемте, – скомандовала сестра. – Нет-нет, трость с собой нельзя. Оставьте здесь. Люба, подмени меня! – крикнула она куда-то внутрь коридора. Павлик, прихрамывая, периодически держась за стены, поспешил за Еленой. Реанимация находилась этажом выше. У двери уже стояли другая медсестра и мужик, похожий на голубого снеговика, также с ног до головы облаченный в одноразовый костюм. – Че, Анфис? – кивнула Елена соратнице. – Да вот, роженица после кесарева поступила, – пояснила Анфиса. – А это муж ее, – указала она на снеговика. – Ну, идем вместе, – скомандовала Елена. – У вас ровно пять минут. К врачам не приставать, все вопросы зададим потом. Они зашли в просторный зал, где в ряд стояли порядка десяти кроватей. Пикали мониторы, жужжали приборы, пахло кровью и стерильными бинтами. Пациенты выглядели астронавтами, которых готовят к полету на другие планеты. Все, словно участники секретного эксперимента, были нашпигованы трубками и датчиками. Свою мать Павлик не узнал. Голову ее облегала плотная повязка, изо рта торчал шланг, из носа – тонкие канюли. – Господи, мамочка! – Павлик опустился перед ней на металлическую табуретку и накрыл ладонью загипсованную до кисти руку. – Что же ты наделала? Куда ты бежала? – слезы полились на белую простыню. – Мы ведь только зажили с тобой хорошо. Только оправились от всех бед… Очнись, умоляю! Я буду носить тебя на руках, как и ты меня в детстве, я буду кормить тебя с ложечки! Только очнись, только очнись… Ответом было зловещее пиканье кардиомонитора и булькающие звуки огромного кислородного концентратора. Павлик уперся лбом в гипсовую повязку на предплечье Веры Петровны и невольно услышал молитву мужика-снеговика, что склонился над соседней кроватью. – Ирочка, милая, все хорошо, – шептал снеговик. – Дочечка наша здорова, несколько дней полежит в инкубаторе – и будет с нами, цыпленочек наш! Поленька, да ведь? Назовем Поленькой, как и планировали. Только живи, родная! Только живи! Павлик поднял глаза. Окна реанимации оказались наглухо задраены белыми рулонными шторами. Воздух, озоновый, обеззараженный, циркулировал внутри зала, не обмениваясь потоками с внешним миром. Да и был ли внешний мир? Была ли весна? Цвела ли на земле сирень? Пели ли птицы? Плыли облака на небе? Ультрамариновая гладь с пастозными мазками белил… Грозди розово-фиолетового хинакридона в смеси с холодным оттенком краплака … На плечо Павлика легла тяжелая ладонь мужика-снеговика. – Пойдем, брат. Нас уже гонят. Прорвемся, старина, прорвемся. В коридоре они сняли с себя шапочки и обнялись. – Денис, – представился снеговик. – Павел, – пожал руку Павлик. С Денисом они теперь встречались каждый день. В пятнадцать ноль-ноль их вместе заводили в реанимацию и в пятнадцать десять выгоняли обратно. Снеговик оказался бойким мужичком, холеным, лысоватым, с пронзительными стальными глазками. У него было все схвачено, он извлекал выгоду из любой мелочи. Переписал телефонные номера всех медсестер, которым совал в карманы деньги, нашел лазейки во все кабинеты, включая главврача, со всеми завел неофициальные отношения. – Ты кто по профессии? – спросил он Павлика. – Художник, реставратор. – Дочку мою нарисуешь, как подрастет? – Денис мучительно соображал, чем ему может быть полезен этот человек. – Неет, – усмехнулся Павлик. – Я с натуры не пишу. Я копиист. Делаю копии великих картин. – О, это очень прибыльно! – сразу оживился Денис. – Давай свой телефон! – А ты кто? – из вежливости спросил Павлик, хотя ему было все равно. – Я в мэрии работаю, – подмигнул снеговик. – Звони по любому вопросу. – По какому, например? – По лю-бо-му во-о-бще! – отчеканил Денис. – Любые связи, любые, контакты, любые сделки. Да хоть раритетную трость из Европы заказать! Да хоть лично с мэром встретиться! – Да вроде бы нет такой необходимости, – пожал плечами Павлик. – Сегодня нет, а завтра будет, – хлопнул его по руке Денис, – ну, до завтра! На четвертый день жене Дениса – Ирине – стало намного лучше. Она пришла в сознание, хорошо ела, улыбалась. Завтра ее обещали перевести в обычную палату. Чего нельзя было сказать о Вере Петровне. Она оставалась в коме и не реагировала ни на какую терапию. – Понимаете, в чем дело, – объяснял Павлику реаниматолог, – мы полностью ее обследовали. У нее серьезных травм-то нет. Ну рука сломана. Ну гематомы по всему телу. КТ, МРТ мозга показали крошечное кровоизлияние, микроинсульт. С таким живут люди, и прекрасно себе живут. Поэтому сохраняем надежду на лучшее. К исходу недели, когда Денис уже ворковал с женой, а Павлик вел бессмысленный монолог с неподвижной мамой, дверь реанимации открылась, и вошла медсестра роддома Анфиса с туго перевязанным кульком на руках. – Ну что, мамочка, папочка! Принимайте свою красавицу и айда в отделение! Жизнь продолжается! Она подошла вплотную к воркующей парочке и приоткрыла край детского одеяльца. Маленькое личико похлопало заспанными глазами, пошмыгало носиком, разверзло обиженный рот и издало такой пронзительный крик, что стерильный воздух реанимации просто раскололся напополам. Центральное окно вдруг сорвалось со щеколды и открылось настежь, впуская поток живого воздуха. Волосок, который отделял постояльцев этого зала от смерти, был выдернут из черепа старухи с косой, растоптан и развеян по майскому ветру. Все, что отдавало мертвечиной – никелевые спинки кроватей, ванночки для инструментов, железные утки, катетеры, зажимы, – отразили внезапный солнечный свет и приобщились к празднику жизни. Кардиомониторы запищали как ненормальные, констатируя внезапную тахикардию даже у тех, кто не способен был слышать и видеть. Вера Петровна распахнула глаза и разглядела над собой белый потолок. – Рай, – подумала она. Но с раем пришлось повременить. * * * Веру Петровну вскоре перевели в палату номер восемь травматологического отделения. По соседству, в седьмой палате, отведенной временно роддому, уже лежала Ирина с малышкой Поленькой. Женщин отделяла лишь фанерная стена. Сквозь эту стену Ирина слышала, как тихонько стонет Вера Петровна. А та, в свою очередь, улавливала, когда мамочка кормила Поленьку, и малышка смачно чавкала мягкой грудью. В самой палате Веры Петровны находились еще пять разнообразно покалеченных соседок – кто упал с велосипеда, кто вывалился со второго этажа во время мытья окон, а одна и вовсе зацепилась ногой за собственную кошку и проломила затылок об косяк. Все они без умолку рассказывали свои истории и пытались вовлечь в разговор Веру Петровну. Но та равнодушно молчала. Павлик, ежедневно приходивший в больницу, находил мать в странном состоянии. Всегда живая, деятельная, дотошная, теперь она была тихой, безразличной, вычерпанной. Будто кто-то вынул из нее душу, оставив одну оболочку. Сына она вроде бы узнавала, но смотрела сквозь него так, будто он был сделан из стекла. Не спрашивала, как дела, покушал ли он, не болит ли спина. Глубокие серые глаза ее сделались водянистыми. Она бессмысленно улыбалась и на все кивала головой. И лишь когда в соседней палате раздавался крик Поленьки, кидалась на белую стену возле кровати и царапала ее ногтями. – Что? Что, мама? Что ты делаешь? – в ужасе хватал он ее за плечи. – Я там… я там… я там… – хрипела Вера Петровна и в бессилье падала на подушку. – Что ты там? Что ты хочешь сказать? – плакал, как в детстве, Павлик. Переломанные однопалатницы смотрели на него с сожалением. – Мужчина, не отчаивайтесь, – утешала подсеченная кошкой, – это просто шок от аварии, временное помутнение рассудка, все пройдет! Примерно то же самое, только пересыпанное медицинскими терминами, пытался сообщить и лечащий врач-невролог, которого специально пригласили в травматологию. – Но почему она так реагирует на крик ребенка, доктор? – не унимался Павлик. – Это какой-то триггер, шоковая точка. Она вышла из комы под этот крик, поэтому он ее и тревожит. – Вы уверены на сто процентов, что она придет в себя? – тряс врача Павлик. – Ста процентов, мой дорогой, не может дать и сам господь бог. Наш мозг – это тайна, которую не изучат и через тысячу лет. Были случаи, когда человек с ножом в черепе прекрасно соображал, а иногда и без видимых повреждений лишались рассудка… Через две недели Павлик забрал Веру Петровну к себе домой. Гипс с руки еще не сняли, но она уже спокойно ходила, без труда себя обслуживала, варила кофе, размалывала в порох любимые специи, наполняя квартиру сына индийскими ароматами. Да, она была отрешенной, но абсолютно безобидной. Павлик возвращался после работы и с нежностью наблюдал, как она смотрит телевизор или вышивает на пяльцах цветочные узоры. – О чем сериал? – спрашивал он ее, подсаживаясь на диван. – Какой сериал? – улыбалась Вера Петровна. – Который ты сейчас смотрела, – подсказывал сын. – Я ничего не смотрела… Это пугало. Но, в конце концов, надо было набраться терпения. Павлик пытался быть с матерью нежнее. Они часто рассматривали общие фотографии, читали стихи – она прекрасно их помнила, обсуждали репродукции в огромных глянцевых альбомах. Репин, Серов, Васнецов, Поленов… Правда, обсуждал все больше он, а она тихо смеялась и кивала. – Мам, а расскажи, какой ты была маленькой, – целовал ее теплый висок Павлик. – Маленькая? – переспрашивала она. – Ну да. Я всегда любил, когда ты говоришь о своем детстве. Вера Петровна качала головой, улыбалась и смотрела куда-то сквозь стену. – Ты расскажи, – наконец отвечала она. И он пускался в долгий, вдохновенный монолог. Глава 3 Архипелаг С рождения Вера обожала зиму. Небольшой поселок на границе Ленинградской области засыпа́ло снегом так, что невозможно было отыскать в заборе калитку. Дома, покрытые шапками сугробов, напоминали засахаренные терема Берендея. Наигравшись во дворе, накатавшись до одури на санках по застывшему озеру, они с сестрой приходили домой, ставили окоченевшие штаны рядом с печкой и смотрели, как те медленно оплывали, превращаясь из камня в тряпку. Мама сушила на морозе простыни. И, господи, каким же это было удовольствием – снимать с веревки заледеневший белый пласт и класть в рот самый его краешек. Вкус снега, ветра, далекого костра таял на языке, ткань хрустела и обмякала, мешаясь с горячей слюной. Эти белые простыни часто снились уже взрослой Вере, когда жизнь делалась беспросветной. Во сне они, как крылья, цеплялись за ее лопатки, врастали в них и тянули вверх, в небо, будто знали божью лазейку. Это были счастливые сны. После них из тупика находился выход. Потом наступала весна, полноводная, заливающая огороды. За ней шло знойное лето, когда ловили тень от крыши и передвигали под нее лавочку у окна, чтобы хоть как-то спастись от солнца. Затем осень с зябким дыханием небес и гнильцой увядающих огородов. А дальше – зима! Любимая зима! Перед семнадцатой Вериной зимой ее отправили в Ленинград, учиться на швею в техникуме легкой промышленности. Она была милая, простенькая девочка. С детским личиком, аккуратной фигуркой, большими серыми глазами и небрежным крошевом наплеванных солнцем веснушек. Мальчишки таких не замечали, да и в целом мальчишек в их техникуме не водилось. А потому, сгрудившись над столом в общежитии, такие же милые, незамысловатые, похожие друг на друга девчушки с помощью иголки и нитки гадали на судьбу, на суженого, на будущих детей, на бесконечное счастье. Самые смелые писали в газеты объявления: «Познакомлюсь с приятным парнем…», ходили на свидания, а потом всему курсу рассказывали подробности. Как и стоило ожидать, вместо приятных, умных, смелых, красивых на встречу приходили маленькие, прыщавые, кособокие, шепелявые. И девчонки хватались за животы, из уст в уста передавая свои похождения. Дотерпев до девятнадцати лет, Вера тоже решила дать объявление в газету «Вечерний Ленинград». Текст составляли всей общагой. «Познакомлюсь с образованным молодым человеком без вредных привычек, ростом не ниже 170 см, весом до 80 кг, желательно блондином. О себе: учусь в техникуме, рост 158 см, вес 48 кг, приятной наружности. Вера». Оставили телефон коменданта тети Вали, полногрудой, добродушной женщины, помогавшей своим студенткам обрести счастье. Несколько ночей Вера не спала, разыгрывала в ролях первую встречу. Ее любимая зима кончилась, за окном рыдал дождями апрель, в комнате пахло сыростью и подгоревшими сырниками. Родители купили Вере новенькое зимнее пальто из голубого драпа с рыжим кроликом по воротнику, она им очень гордилась. А вот демисезонное пальтишко было потрепанным, стареньким, в нем идти на встречу Вера стыдилась. Жаль, что зима не длится вечно. Прошла неделя, другая. Вера ежедневно спрашивала тетю Валю, не звонил ли кто по ее душу, но комендантша сочувственно качала головой. Вера поплакала-поплакала, да и выкинула из головы эту историю. В газете появлялись все новые объявления, жизнь текла, на улице теплело, и Вера решила, что повторит свою попытку в июне-июле, когда можно будет надеть платье из польского фатина, сшитое мамой на школьный выпускной. Но внезапно, возвращаясь вечером с практики, она столкнулась в коридоре с сияющей тетей Валей. – Верочка, тебя пригласили на свидание! Тетя Валя завела ее в свою каморку, порылась в кипе исписанных блокнотных листочков, подоткнутых под телефонный аппарат, и подняла один высоко над головой. – Что там? – задохнулась Вера. – Красивый мужской баритон сказал, что ждет Веру внутри дома-колодца завтра в семь вечера. Адрес – набережная реки Фонтанки, 92. – Что, прямо красивый голос? – захлопала ресницами студентка. – Ну очень, – кивнула пухлая комендантша, – сладкий такой, густой, как гоголь-моголь. В комнате Веры в ту ночь заседал штаб. Девчонки накидали на кровать все свои вещи, и Вера примеряла их перед мутным зеркалом внутри шкафа. Было решено, что наденет она собственное платье из голубого фатина, розовые туфли подружки Кати в тон ее же сумочке, пальто Женечки Петровой с соседнего факультета и тонкий шарф цвета пиона из гардероба тети Вали. Вере накрутили волосы на железные бигуди, и она всю ночь промучилась, будто спала на бильярдных шарах. С утра решила прогулять занятия, чтобы не растрепать прическу. Репетировала речь, придумывала эффектные фразы. Ехать пришлось далеко – с окраины в центр. Догоняя автобус, попала под дождь, ухнулась новыми туфлями в глубокую лужу, промочила ноги. Кудри ее предательски распрямились. Тушь на глазах размазалась. Платье кололось на спине. Духи, что позаимствовала у кого-то из девчонок, выдали кислый мускус и начали превращаться в запах тучного непромытого тела. Вера шла по набережной Фонтанки к заветному дому и мечтала о том, чтобы все быстрее закончилось. Она уже ненавидела любого, кто явится к ней на встречу. Нырнув под арку во двор-колодец, Вера взвизгнула – со свода ей за шиворот вылилась струйка дождевой воды. Она психанула, топнула ногой, разбрызгав в луже отражение своих аккуратных ножек и многослойной фатиновой юбки. Во дворе никого не было. Десятки окон, затворенных и приоткрытых, голооких или с ресницами неприхотливых занавесок, глазели на нее с праздным любопытством. В овале синего неба уместилось растрепанное облако. Вера, задрав голову, повернулась вокруг своей оси. Желтые стены колодца каруселью поплыли мимо. Она пошатнулась, потеряла равновесие и, борясь с головокружением, сфокусировала взгляд на арке, через которую вошла. Низкое закатное солнце впустило туда пучок своих лучей, поймав в контражуре фигуру человека. Со свода арки на него капала вода, подсвеченная золотом, а он ловил ее языком, двигаясь вперед-назад, как гимнаст, несущий на голове ассистентку. У Веры перехватило дыхание. Все, что раздражало ее вокруг – капли дождя, лужи, холодные стены, – этому человеку казалось величайшим удовольствием! Он топтался ботинками по хлюпающему асфальту, трогал ладонями влажные кирпичи, подставлял лицо стекающим струйкам и – блаженствовал. – Здравствуйте! – крикнула она, слыша раскаты своего приветствия в многократном эхе. – Я – Вера! «Вера… вера… вера… вера…», – усвоило урок эхо. – И это прекрасно! – ответил густой, как гоголь-моголь, голос. У Веры защекотало в районе солнечного сплетения, колени сделались ватными, глаза заволокло пеленой. Она влюбилась. Уже неважно было, какое чудище вынырнет сейчас из этой арки. Будет ли он беззубым, несимметричным, плешивым, дурно пахнущим. ГОЛОС! Этот голос она готова слушать всю жизнь, подчиняться ему, потакать его капризам, отдаваться, вовлекаться в непристойные истории, идти на смерть, в конце концов! – Она была в пальто цвета приглушенной берлинской лазури и кобальта, сверху развевался шарфик – киноварь с белилами, – голос приближался, – ах, как вы элегантны, Вера! Вера ничего не поняла, но игра слов ей жутко понравилась. Тот, кому принадлежал голос, подошел ближе и оказался очень эффектным молодым человеком с черными кудрями, зализанными в районе лба и свободно спадающими на плечи, глазами цвета морской капусты и крупными, резными, навек западающими в сердце губами. На нем была рыжая кожаная куртка, синяя в крапинку рубашка с отложным воротником и темные брюки-клеш. – Архип Мустакас, художник, – представился он церемонно. «Зачем ему знакомство через газету? – успела подумать Вера. – Он так хорош, что, вероятно, у него поклонниц пруд пруди!» Гораздо позже Архип открыл секрет этого трюка. Поспорил с однокурсниками, что сходит на свидание по объявлению и напишет фельетон в студенческую многотиражку. Но это было потом. А сейчас влюбленная по уши, одуревшая от счастья Вера шла под руку с Архипом и, открыв рот, слушала, слушала, слушала. За три часа первого свидания она ни разу не вспомнила о заготовленных фразах. Она вообще ничего не говорила, кроме междометий. Она забыла о своем существовании. Она потеряла чувство времени, пространства, страх, стыд, совесть и Катькину розовую сумочку. Оставила ее где-то на лапе каменного льва, сторожившего очередной мост. Через неделю Вера потеряла и девственность. Архип Мустакас учился в Ленинградской художественной академии. Он был честолюбив и видел себя большим мастером. «Я в Лувре буду повешен!» – сообщил он Вере в первый же вечер знакомства. Она и не сомневалась. Собственно, на эту святую любовь и веру в его гениальность, на этот приоткрытый от восторга рот и распахнутые возбужденные глаза, на тонкие пальцы с ноготками в форме детского совочка он и повелся. Верочка была так себе, по его меркам. Но красивые женщины, коих он жаждал, над ним посмеивались, обрывали его бравурные речи и все пытались вставить какую-то информацию о себе. О своих желаниях, своих предпочтениях, своем видении мира. Верочка же ничего подобного не стремилась ему сообщить. Она была как то зеркальце из сказки – отражала только ЕГО, в самом выгодном свете, в самом эффектном ракурсе, с самого высокого пьедестала. Иногда он брал ее лицо в свои руки, больно мял его, будто лепил статую, и говорил, обжигая дыханием: – Вижу твои глаза. Графит, очерченный сильным нажатием карандаша, и темные крапинки, будто грифель раскрошился при штриховке. У Веры кружилась голова. Кто бы еще мог так сказать об ее среднестатистических серых глазках? Кто бы мог так вкусно описывать мир сочетанием красок и техник, кто бы мог так глубоко рассуждать о роли творца во вселенной, о призвании, об уникальности? Да никто! Он зажимал ее в общежитских коридорах, на убогих квартирах друзей, в темных углах парков, благо лето стелило мягкие листья на теплую землю. Он катал ее на прогулочных катерах по Неве, жонглируя словами «разбеленный ультрамарин, королевский голубой, краплак, кармин, кобальт, серый Пейна…» – Сегодня я добавил белил в кость жженую, замешал с сажей, капнул марганцевый фиолетовый и пастозно нанес на небо, – говорил он, открывая над ней зонтик. – И что? – изумлялась Вера. – И пошел дождь. В том, что Архип управлял природой, рождал молнии, повелевал морями и реками, натирал до блеска солнце по утрам, Вера не сомневалась. Сам Всевышний подавал ему к ночи влажное полотенце, чтобы тот омыл свой лик от ежедневных забот. Хорошо, что Вера не видела фельетона, написанного по исходу их газетного свидания: «Неуверенная работница швейной промышленности в пальто не по размеру и вычурном платье не по случаю была безмолвна и безмозгла. Черная тушь с ее ресниц оплыла на взволнованные щеки, волосы от дождя прилипли к худой шее, в серых невыразительных глазах застыл испуг…» С друзьями художник Веру не знакомил, порой надолго пропадал, но всегда возвращался и снова выспренними речами вызывал в ней огнедышащую любовь. Встречались они года два. Оба уже оканчивали учебу, и незадолго до выпускных экзаменов он затащил ее в мастерскую старшего товарища Вени Чумакова. Полуподвальное помещение с небольшим окном было завалено набросками, этюдами, со стен на молодых людей смотрели репродукции великих художников, в углу лежал рулон новых заводских холстов, укрытый пыльным плюшевым пледом. Сдернутый на пол и сложенный пополам, этот плед и стал ложем для студентов. Накануне Вера отравилась пельменями из городской столовой, и сегодня не могла всецело отдаться чувствам, а потому, пытаясь не обидеть любимого, изображала страсть. Попутно она рассматривала картины, подвешенные к потолку на длинных цепях: неоконченные натюрморты с персиками, сцены охоты с гончими, пейзажи с полями и церквями. Ничего необычного. Но Вера ощущала на себе странный взгляд, сбоку, с левой стены, куда в силу неловкой позы не могла повернуть голову. Когда Архип, мокрый, рычащий, довольный, отпустил хватку и развалился рядом, она спросила, указывая на портрет бородатого мужчины с белым воротником и черным бантом: – Архипелаг, кто это? Архипу нравилось, когда она называла так величественно, и он жмурился от удовольствия. – Это Васнецов. Виктор Михайлович, автопортрет. Веня приволок репродукцию из какой-то школы. Списали как устаревшую. – А почему он так пронзительно на меня смотрит? – Это эффект Моны Лизы, следящих глаз. Оптическая иллюзия. Когда зрачки направлены строго прямо, они будут двигаться за зрителем. Вера поежилась. Мороз прошелся по всему телу, застыв в кишечнике. «Наверное, чертовы пельмени», – подумала она и начала одеваться. – Как-нибудь, когда у меня будет своя мастерская, напишу тебя голой, – промурчал сладким голосом Архип, разглядывая ее приятную линию бедер и грудь, похожую на половинку лимона с сильно вытянутым соском. – Будешь висеть в Русском музее. А? Как тебе? – Да не стоит, Архипушка, – Вера застегивала юбку, мучаясь бурлением в животе и буравящим взглядом Васнецова. – Мне как-то стыдно. Я же простая швея, зачем мне в музей? – Почти все модели художников были простыми женщинами. В том-то и величие мастера, что он в простом увидит вечное и заставит восхищаться многие поколения. – Архип накинул на себя плюшевый плед и разгуливал в нем, как Македонский перед воинами. – Это словно капля воды. Пока она в тени, никто не обратит на нее внимания, а как попадет под луч солнца, так и превратится в бриллиант. – Какой ты исключительный, Архипелаг, – восхищалась Вера, – как ты тонко обо всем рассуждаешь! – Вот, например, девушка по имени Вера Мамонтова. Четвертая дочь мецената Саввы Мамонтова. Прямо-таки не красавица. Прямо-таки ничего примечательного. Никто бы о ней не вспомнил, если бы однажды сначала друг семьи Серов не нарисовал бы с нее «Девочку с персиками», а потом еще друг семьи Васнецов, – Архип указал пальцем на всевидящую репродукцию, – не написал бы ряд ее портретов. Я уж молчу обо всяких крестьянках, казачках и прочих простолюдинках, которых запечатлела кисть великих. Так и остались в вечности… Вера кивнула, поспешно чмокнула его в смуглую щеку и скрылась за дверью – ей срочно нужно было в туалет. А через месяц с удивлением обнаружила, что беременна. Глава 4 Дом на Поварской В том, что Архип не захочет жениться, Вера почему-то не сомневалась. Слишком уж простеньким она была лоскуточком, чтобы вкраивать себя в дорогое парчовое платье. Сообщить Мустакасу о беременности – все равно что раздавить муху на блестящем самоваре: никто не оценит твоего поступка, а глянец будет замаран. Поэтому с печальным известием Вера вернулась в свой поселок, на границе Ленинградской области. Отец с матерью три дня кричали на нее, укоряли, называли шалавой, но потом сжалились и стали продумывать ходы. Мама вдруг вспомнила, что в Москве живет ее родная тетка, старая уже, за девяносто. Одинокая, еле двигается, помогать некому. И что давно уже просилась она к ним в поселок, доживать старость, дожидаться смерти. А тем временем владеет тетка двухкомнатной квартирой на последнем этаже в доме на Поварской да фрагментом чердака, что прямо над комнатами. Решено было тетку забрать к себе, а московскую жилплощадь отдать молодой паре. Может, на нее богоподобный художник, как описывала его Вера, и клюнет. Так и произошло. Узнав о беременности, Мустакас долго заламывал руки, извергал в воздух слова, полные боли и муки. А двумя часами позже, получив информацию о квартире и чердаке, обещал подумать. Потом я вспомню, что была жива, зима была, и падал снег, жара стесняла сердце, влюблена была — в кого? во что? Был дом на Поварской [2] . Думать было нечего. Архип, родом из-под Астрахани, за душой не имел ничего. Никаких теток с наследством у него не предвиделось. В академии он слыл не самым талантливым студентом, звезд с неба не хватал, продвигать его дальше преподаватели не собирались. Жениться на московской квартире с чердаком, где он устроит собственную мастерскую, – вот шанс, о котором мечтали все студенты. И Архип Мустакас жеманно, велеречиво, элегантно играя названиями красок и притчами из жизни художников, согласился. Они как-то скомканно сыграли свадьбу в ее поселке, друзей позвали немного, в основном Вериных родственников и подружек. Со стороны Архипа на торжестве присутствовал только Веня Чумаков. Веня казался полной противоположностью Мустакаса. Невзрачный, но обаятельный, покрытый беспорядочной бородой, с мягким взглядом и добрым, терпеливым сердцем. В академии его считали очень перспективным, но Архип этого не замечал, поскольку не способен был замечать никого, кроме себя. Чумаков очень тепло относился к Вере. Он считал ее лучшей партией для своего друга. И когда Архип то кривой улыбкой, то дерзкой бровью давал понять, что это он осчастливил Веру, Веня его деликатно осаживал. На свадьбе в скромного Чумакова влюбились как Верина подружка Катя, так и Женечка Петрова, владелица серого пальто. Обеих он обнимал за талии, шутил и пил за здоровье молодых. После торжества вся компания активно начала переселять Верину двоюродную бабку из Москвы под Ленинград. Бабка была уже не в себе, забывалась, поминутно спрашивая, кто эти люди, куда ее везут, и бесконечно бормоча под нос: «Господи, спаси!» Вера осознавала, что, по сути, они присвоили жилплощадь себе, воспользовавшись бабкиным безумием и отсутствием завещания. Но живот неумолимо рос, ребенок в нем уже активно пинался и требовал решительных действий. Тем более квартира оказалась в плачевном состоянии. С крыши через чердак она постоянно затапливалась, штукатурка на стенах размокла, паркет вспух, старая, раздутая от воды мебель дышала на ладан. Тараканы водили хороводы из туалета на кухню и обратно. Запах лекарств и старческой мочи сбивал с ног. Несколько месяцев молодожены драили, скребли, стругали, латали дыры и морили насекомых. Соседи были счастливы, что наконец расстались с вонючей бабкой, и даже подарили Мустакасам неплохой стол и вполне себе крепкий диван. Веня Чумаков умудрился завести с соседями дружбу и узнал, что в том же доме, парой подъездов левее, одна семья хочет переехать из Москвы в Северную столицу. Предприимчивый Веня, которому от родителей досталась ленинградская однушка на Васильевском острове с полуподвальным помещением, ловко провернул обмен и тоже стал обладателем московской прописки. Катю и Женечку, Вериных подружек, боровшихся за место в его сердце, Чумаков оставил в городе на Неве. Сам же, как и Мустакасы, стал хозяином небольшой квартирки и чудесного чердака с окнами на север – мечтой любого художника. За пару месяцев до родов, в ноябре, Вера сильно простудилась – решила помыть окна перед их утеплением. Пока Архип крутил жгуты из поролона и замачивал их в клее ПВА, чтобы заделать щели, Вера встала ногами на подоконник и начала тереть газетой внешнее стекло. Свитерок ее задрался, обнажив кожу, порыв ледяного ветра взялся ниоткуда и будто сковал круглый живот. Вере даже показалось, что это Снежная королева из сказки Андерсена пролетала мимо и приложила стылые ладони ниже ее пупка. Она будто почувствовала хруст – то ли треснул лед, то ли окно, то ли что-то внутри ее организма. Голова закружилась, и Вера, цепляясь за деревянные рамы, сползла на подоконник. Архип успел подхватить ее и положил на диван. Две недели она пролежала с высокой температурой и странными спазмами в животе. Врач из поликлиники сказал: ОРВИ. Уверил, что ребенку угрозы нет, плод уже сформирован. Перед родами Вера чувствовала себя прекрасно, была окрылена, влюблена в мужа и во весь мир. Архип обустроил свой чердак, а Веня – свой. В отличие от мастерской Чумакова, у Мустакаса окна выходили на восток, и в них с утра било солнце, мешавшее художнику. Поэтому Веня работал спозаранку до самого вечера, чтобы продавать картины и зарабатывать на хлеб, а Архип богемно просыпался к двенадцати дня и вальяжно шел «писать великие полотна», дабы быть «повешенным в Лувре». Веня был щедр и всегда одалживал денег Мустакасу. Больше, конечно, из-за нежности к Вере. Его с детства восхищали беременные женщины. Они излучали особый свет, будто носили в себе не человеческого зародыша, а эмбрион солнца. С позволения Архипа Веня сделал несколько портретов Веры с круглым животиком. Вот она ступает по облакам, словно Мадонна, в прозрачной тунике. Вот она лежит на циновке, полуобнаженная, свернувшись беременным калачиком. Вот она нюхает гардению, придерживая рукой живот. И везде вокруг Веры – тот самый свет, который видел только Веня Чумаков. Годом позже, в сентябре 1974-го, он привез эти картины на уличную выставку нонконформистов в Беляево, но художников разогнала милиция, топча бульдозерами и стегая струями поливочных машин. Беременная Вера в трех ипостасях была раздавлена и разорвана, но позже, склеенная и отреставрированная, продалась за баснословные деньги ценителям неофициального советского искусства. Деньги как-то сами шли в руки Вене. Он никому не лизал задниц, ни перед кем не заискивал, но все вышедшее из-под его кисти оказывалось благословенно и находило своих покупателей. Архип, глядя на Веру в исполнении Чумакова, пожимал плечами. – Я рад, что моя жена тебя вдохновляет, – говорил он другу, – ибо я не вижу в ней ровным счетом ничего. Ничего, чтобы даже заставило меня натянуть холст на подрамник. И действительно, Архип несколько раз делал попытки писать Веру, но в итоге срывался на нее, кричал, что она не может держать позу, не способна изящно повернуть голову и вообще не годится в модели. Лучше пусть идет и готовит гению ужин. После чего заново грунтовал холст и переключался на натюрморты. В отличие от Вени, деньги ему доставались трудно. Личные работы успеха не имели, и он подвизался расписывать панно для Домов культуры, воспроизводил сталеваров и молочниц, трактористов и космонавтов. Вера не обижалась. Находясь словно под гипнозом, она тоже не видела разницы между потенциалом Вени и Архипа. И благоговела перед мужем, что бы тот ни говорил. В середине января Вера на автобусе поехала в роддом Грауэрмана на проспекте Калинина. Архип где-то в Подмосковье воплощал на стене очередной панегирик советской власти, а потому проводить не смог. Стояла любимая зима, сугробы доходили до вязаной шапки, снежинки ложились на мамино голубое пальто и будто накрахмаленной марлей покрывали рыжий кроличий воротник. «Брызги белил в миксе краплака с охрой желтой», – подумала Вера и рассмеялась. Она начала мыслить, как ее великий Архипелаг. В переполненном автобусе, увидев расстегнутое на животе пальто, беззубый мужик уступил Вере место. Все вокруг было правильно, благостно, красиво. В роддоме ее приняли добрые медсестры и определили в палату, где лежало пять человек – такие же приятные, милые женщины, ждавшие исхода своих чад в справедливый внешний мир. Они уходили или уезжали на каталках в открытую дверь и больше не возвращались – родивших помещали уже в другие покои. На второй день у Веры отошли воды, и санитарка вывела ее под ручку в залитый зимним солнцем коридор. Осторожно ступая, боясь расплескать счастье, Вера двигалась в новую жизнь. Она никогда не молилась, но, вспоминая бормотание московской бабки, вдруг остановилась перед дверью родильного отделения и неожиданно громко для себя воскликнула: «Господи, спаси!» Глава 5 Павлик Вера рожала сутки, и в итоге ей сделали кесарево сечение. Она долго была без сознания и, очнувшись уже в палате, увидела над собой лицо врача. По выражению его глаз сразу поняла, что Господь не спас. Врач, немолодой, уставший, сообщил, что родился мальчик. И что у мальчика серьезные проблемы с позвоночником. Вера, болевшая за жизнь от силы пару раз, ничего не понимала в медицине. Поэтому в предложении «недоразвитие, изменение конфигурации и количества позвонков стало пусковым механизмом для деформации хребта» не поняла ни слова. – Доктор, – прошептала она, – мой ребенок что, инвалид? – Да, – ответил врач, присаживаясь на край кровати, – врожденная аномалия развития позвоночника может привести впоследствии к расстройствам неврологического характера. – Да говорите же вы по-русски! – взмолилась Вера. – У ребенка кривая спина, – наступил на горло собственной песне врач. – По крайней мере, первые годы ему потребуются особые условия жизни. – Какие? – Специальные корсеты, инвалидная коляска. Но были случаи, когда хребет с годами крепчал и человек начинал самостоятельно ходить. – У меня будет такой случай, – стиснула зубы Вера. – Вы можете подписать документы и отказаться от ребенка. Тогда заботу о нем возьмет государство. – Никогда, – сухо сказала Вера. – У меня грудь разрывается от молока. Принесите сына. Я хочу его покормить. Медсестра принесла туго спеленутого малыша, смешного, сероглазого, с темными волосиками. Он хищно набросился птенцовым ртом на распухший сосок, и Вера застонала от боли и нахлынувшей нежности. Слезы, горячие, безудержные, выплеснулись на маленькую головку, и она размазывала их ладонью по шелковому затылку ребенка. – Павлик, – всхлипывала она, – Павлуша, сыночек мой… В обед под окном палаты послышались крики. К стеклу прильнули несколько родивших женщин, но по одной вернулись на свои кровати. – Вера, это, кажется, тебя. Негнущимися ногами, поддерживая рукой грубый шов на животе, Вера подошла к окну и со своего третьего этажа увидела Архипа с Веней. Они махали руками, кричали и радостно улюлюкали. Вера тоже помахала им в ответ, нарисовав пальцем на стекле букву «М». – Мальчик? Мальчик? – по губам поняла она вопрос мужа и закивала. Мужчины, стоящие на земле, обнялись и подняли большие пальцы вверх. Вера отошла от окна и заревела. Как она скажет Архипу, что их сын инвалид? Как удержит рядом с собой? Теперь московской квартирой с чердаком не отделаешься. А больше ничего у нее и не было. Неужели проклятая ОРВИ покалечила ее сына? Или Снежная королева зацеловала мертвыми губами его нежную спинку? Когда медсестра впервые развернула пеленки и оставила Павлушу голенького, Вера сначала ничего и не поняла. Обычная новорожденная козявка с большой головой и маленьким тельцем. Ну да, как-то плечики несимметричны, немножко неровная линия позвонков, одна коленочка смотрит вовнутрь. В остальном – малыш как малыш. Голова одна, и ладно. Вон, рассказывали, в пятой палате мальчонка лежал шестипалый. Ужасно некрасиво. А здесь, подумаешь, позвоночник! Вылечим! На выписку Архип снова пришел с Веней. Передавая мужу кулек, перевязанный голубой лентой, медсестра предупредила: – Осторожнее, папа, мальчик хрупкий, особенный. И немедленно вставайте на учет в ЦИТО [3] . Ребенку уже нужно мастерить корсет. Архип метнул на Веру огненный взгляд, но она промолчала, потупив глаза. Таксист на желтой «Волге» остановился у подъезда. В квартире, где Архип поставил кроватку и развесил воздушные шарики, Веня открыл бутылку шампанского и разлил по чашкам – бокалами Мустакасы пока не обросли. Троица выпила. Вера набрала полную грудь воздуха и, как могла, простым языком рассказала о недуге сына. Архип во время ее монолога темнел лицом и покрывался испариной. – Это какая-то ошибка, Вера, – сказал он наконец, выдув из ноздрей горячий пар. – Это не мой сын. Мой ребенок не мог родиться больным. Вера зарыдала. Веня Чумаков налил себе еще полный бокал шампанского и выпил залпом. Пауза, мерзкая, тягостная, липкая, зависла минут на пять. Прервал ее Павлик сначала тихим кряхтением, а потом требовательным голодным плачем. – Так! – перекричал его будто проснувшийся Веня. – Ребенок наш. Мы его родили. Мы будем кормить, лечить и воспитывать. Мужайся, Архип. У великих людей всегда сложные судьбы! Архип уже не хотел быть великим. Он ненавидел себя за то, что польстился на московскую квартиру, он корил себя за глупую шутку со знакомством по объявлению, он рвал на себе волосы: вокруг столько женщин! Столько красавиц! Те же Женечка Петрова в сером пальто или Катя с розовыми туфлями! А он выбрал единственную, которая родила ему инвалида… * * * Шли месяцы, и утверждение Архипа о том, что Павлик – не его сын, теряло всякий смысл. В глазах мальчика сначала точечно, штришками проявлялась яркая зелень, а вскоре радужки приобрели цвет шевелюры Нептуна, или попросту морских водорослей. Волосы еще больше потемнели и закудрявились, как у отца. На щеках появились характерные ямочки, не круглые, как у всех нормальных людей, а будто надсеченные острым ножиком. Два года Павлик лежал в распорках, гипсовых корсетах, от которых потела и загнивала кожа, два года двигал только ручками и ножками, беспрестанно кричал, выматывая по ночам мать и ни в чем не повинного Веню Чумакова, который приходил к Мустакасам взамен сбежавшего в свою мастерскую Архипа. Неудивительно, что первым словом ребенка было «Веня», а не «мама» и «папа», как хотелось бы слышать родителям. Веня полюбил мальчишку всем сердцем. За глаза цвета советских консервов с морской капустой. За недетскую смышленость. За страдания, которые тот переносил покорно, не ведая другой жизни. За тягу к этой самой невыносимой жизни. Десятилетиями позже, когда Веня ударился в иконопись, он наделял этими глазами Христа на образах Спаса Вседержителя. И по оттенку очей божьих определяли ценители Венины иконы и верили этому нептуньему взгляду больше, чем какому другому художественному воплощению Всевышнего. Ну а пока Павлик рос, в комнате за диваном (тем самым, что подарили соседи) выстраивался ряд его «панцирей» – корсетов из гипса и отлитого листового полиэтилена, которые «росли» вслед за мальчиком. Корсеты заказывали на протезно-ортопедическом предприятии, и каждая поездка на «примерку» в Западное Дегунино становилась праздником для Павлика и адом для Веры. Праздником – потому что на улицу Павлушу вывозили крайне редко, а тут его сажали в такси, и по дороге он до нюансов впитывал в себя проносящуюся за окном жизнь. Адом – потому что лифта в доме не было, и с последнего шестого этажа Вера сначала сбегала сама к телефону-автомату, чтобы вызвать такси, – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек, потом возвращалась в квартиру и спускала инвалидную коляску – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек, а затем поднималась порожней, забирала ждущего на стуле сына и на руках несла его вниз – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек. После посещения завода история с двенадцатью пролетами, ста восемью ступеньками повторялась в движении наверх. Архип с Веней, конечно, помогали, но частенько оба были в отъезде, поэтому Вера справлялась сама. Пока ждали такси, во дворе к сидящему на коляске Павлику подходили дети. Они бесцеремонно трогали его, тыкали пальцем, смеялись. Он улыбался, хотел познакомиться, протягивал руку для пожатия. Но его били по ладони, отпускали щелбаны, плевали в лицо и называли Черепаном. – Мам, почему Черепан? Так обидно! – плакал Павлик. – Наверное, от слова «черепашка». Просто большая черепашка в белом панцире, – гладила его по волосам Вера. Когда Павлику исполнилось четыре года, Вера вышла на работу. Денег катастрофически не хватало. Веня уехал в долгую экспедицию куда-то в Сибирь, сначала присылал письма, а потом и вовсе пропал. Архипа перестали приглашать на большие проекты, и он месяцами торчал дома. Было решено – Вера устроится закройщицей на фабрику «Большевичка», Архип будет творить в своей мастерской и присматривать за Павликом. Поверх лестничных ступеней на чердак Мустакас-старший положил несколько листов толстой фанеры, чтобы каждый день закатывать туда коляску с сыном. Павлик попал в новый мир. Мир, где едко пахло красками и растворителями, где на стенах висели картины в разной степени готовности, на полу штабелями стояли полотна, натянутые на подрамники, в углу грудой лежали детали деревянных рам. Отец был для него небожителем. Сын, не шелохнувшись, часами мог смотреть, как белый загрунтованный холст покрывается имприматурой [4] , как под мастихином Архипа рождается небо, как из неоформленного пятна благодаря движению кисти проявляется трава, деревня, дорога, уходящая за горизонт. Первые месяцы Павлик только молчал, смотрел и слушал. Отец не пытался занять сына, не испытывал потребности вести с ним диалог. Он просто комментировал все, что делал. Взрослым, профессиональным языком. – Лессировочно или впротирку кладем тон по всему холсту… жи-и-иденькой такой красочкой… подмалевочек делаем… здесь смажем… здесь отобьем цветом… Павлик понимал, что не имеет права оторвать отца от работы. О том, чтобы попросить еду или воду, не было даже и речи. Он умолял помочь ему справить нужду, но Архип не всегда слышал или отмахивался – потерпи, ты же мужик! И Павлуша терпел до последнего. Иногда ходил под себя и просто плакал. Мустакас давал ему затрещину и пересаживал на горшок. – Что ты такое? – говорил он, вытирая попу сына жесткой газетой. – Зачем ты нужен? Что ты способен дать этому миру, если не можешь даже обслужить сам себя? Зачем тебя создала природа? Павлик не знал ответа на эти вопросы. Его большая голова на тонкой шее болталась, как воздушный шарик на ниточке, когда отец одной рукой держал сына поперек туловища, а другой пытался вылить в ведро переполненный горшок. Ближе к шести годам Павлик набрался храбрости и попросил отца дать ему кисть и холст. Несмотря на физическую убогость, Павлуша рано начал говорить, минуя стадию коверканья слов. Где-то в год и два месяца он четко называл предметы, спокойно выговаривая букву «р», а в два года виртуозно изъяснялся длинными предложениями с причастными и деепричастными оборотами. Вера не удивлялась. И в этом он тоже напоминал отца. – Папа, я хочу нарисовать закат, какой я видел вчера во сне. Я бы растянул цвета от звонкой берлинской лазури на востоке через небесно-голубую и кобальт светло-зеленый к оттенкам желтого и оранжевого кадмиев. Я бы слил их с полосой розового краплака и ударил ярким мазком белил в ореоле лимонно-желтой. Пусти меня к мольберту и дай мне краски. Архип опешил. Он, говорящий той же интонацией, мыслящий теми же терминами, мгновенно представил себе этот закат. Но, откашлявшись, медленно повернулся к сыну и с ухмылкой произнес: – Ишь ты! А кишка не тонка? Видишь репродукцию Васнецова на стене? – Васнецов перекочевал в мастерскую Архипа от Вени. – Вот тебе бумага и уголь. Копируй! Павлик был счастлив. Архип положил ему на колени подставку в виде листа фанеры, перевесил Васнецова на уровень глаз и подкатил коляску к стене. Дрожащей, не поставленной рукой Павлик нарисовал первую линию и от усердия порвал бумагу. – Вот видишь, – засмеялся Архип, – сначала научись держать уголь пальцами, а уж потом закат… Павлик корпел над Васнецовым три месяца. Его утро начиналось с того, что он стирал ластиком вчерашние попытки и наносил новые линии. Отец, радостный, что сын перестал даже проситься в туалет, оставлял его, бывало, часов на пять-восемь и уходил по своим делам. Вернувшись, смотрел на рисунок Павлика и хлестко, будто равному, бросал фразы: – Тупой? Совсем не реалистично, не видишь? Один глаз выше другого, не замечаешь? А форму ты здесь зачем вывернул? Если решил срисовывать, срисовывай точно! Архипа кидало из крайности в крайность. С одной стороны, он смастерил сыну маленький мольберт и сделал удобную палитру, готовя его к рисованию красками. С другой, особенно в подпитии, мог отвесить такую оплеуху, что казалось, голова Павлика сейчас оторвется от тонюсенькой шеи и закатится за рамы в углу. От удара у Архипа ныла ладонь, и он злился еще больше. Павлуша терпеливо сносил затрещины и только спрашивал: – За что, папа? Я ведь не учился в академии… – В академии? Да кто ты такой, чтобы учиться в академии? Знаешь, кем надо быть, чтобы поступить в академию! Да я уже ТАК рисовал, когда пришел в академию! В пьяном запале Архип забывал, что сам взял в руки карандаш лишь в десять лет, а сыну недавно исполнилось шесть. И что портреты ему не давались никогда, в отличие от того же Вени Чумакова. Но Мустакасу физически требовалось господствовать. Веры под рукой не было – она брала дополнительные вечерние смены, чтобы прокормить семью, и Архип владычествовал над маленьким больным Павликом. – Я выращу из тебя Карла Брюллова! – кричал он. – Отец-художник за каждую провинность давал ему пощечину! – Да, только Карлуша на всю жизнь остался глухим, – ответил как-то Павлик. – Если я еще и оглохну, тебе будет гораздо тяжелее со мной… – Кто это сказал? – вскинулся Архип. – Мать? Ты ей нажаловался, говнюк? Павлик промолчал. Синяки на его висках видела Вера. Она же и рассказала про глухого Карлушу Брюллова. Ночью они спали на одной кровати. Вера покрывала сына поцелуями: лицо, шейку, ручки, ножки… Чахлую грудь и спинку, увы, закрывал корсет. Кожа под ним потела, чесалась, неприятно пахла, но расстаться с панцирем было никак нельзя – он выполнял задачу внешнего скелета и позволял хотя бы сидеть в коляске. Мужу Вера перечить боялась. Архип и так стал крайне раздражительным, часто пил. Оставить Павлушу было не с кем. Будто понимая безвыходность ситуации, Павлик вытирал слезы с маминых щек и успокаивал: – Не плачь. Когда я вырасту, я буду художником. А художнику зачем позвоночник? Ему нужны только руки и голова. Да ведь, мам? Глава 6 Транс – Художнику нужны только голова и руки, да ведь, мам? – улыбался взрослый Павлик, усаживая Веру Петровну за стол. Мать сильно сдала за последний год после аварии. Врачи ставили ей прогрессирующую деменцию, вызванную ударом и последующим микроинсультом. Если раньше она была тихой и покладистой, то теперь ее периодически штормило, она становилась буйной, била кулаком по экрану телевизора или во время еды кидала вилку в деревянную дверцу кухонного гарнитура. Павлик по настоянию врача вел дневник ее поведения, чтобы отслеживать динамику болезни. Бывало, Вера Петровна часами сидела на диване и смотрела в одну точку. Внезапно могла разразиться детским плачем, требуя сама не зная чего. Иногда начинала гулить, схватив случайный сувенир-игрушку с полки Павлика и размахивая им в руке. Временами засовывала большой палец в рот и неистово сосала его до тех пор, пока не засыпала. Павлик записывал все это в смартфон, датируя каждую выходку, и раз в неделю показывал лечащему врачу. Антона Андреевича Барбакина, немолодого, увенчанного степенями и званиями психиатра, ему посоветовал Денис-снеговик из мэрии. Павлик вспомнил о всемогущем знакомом месяцев через восемь после встречи в больнице, когда состояние матери стало резко ухудшаться. Позвонил, несмело представился, напомнил о себе. – Павел! – радостно закричал Денис в трубке, будто они расстались только вчера. – Дружище, конечно, помогу! Подниму на уши всех своих! Найду лучшего врача! – Как Ирина? Как дочь? – ради приличия спросил Павлик. – Все отлично! Ирка – молодцом, Поленька – красавица! Гулит, палец сосет, начинает ползать на коленках, так забавно! С Антоном Андреевичем Павлик сразу нашел общий язык. Помимо пичканья успокоительными и транквилизаторами, врач продумывал стратегию взаимодействия с Верой Петровной. – Послушайте, – сказал он как-то, изучив дневник наблюдений Павла. – А давайте сделаем вот что. Подвесьте у мамы над кроватью игрушки. Ну такие карусельки, как у младенцев. Посмотрим, как она будет на них реагировать. И вообще, купите ей прорезыватели для зубов, такие силиконовые, знаете? – Шутите, Антон Андреич? – опешил Павлик. – Понимаете, судя по вашему дневнику, она впала в детство. Даже в младенчество, – начал рассуждать врач. – У меня за сорок лет работы не было такого опыта, честно вам скажу. Но давайте подумаем вместе. Если в ее поведении присутствуют такие паттерны, то, может быть, характерные для этого возраста предметы будут ее успокаивать. Все лучше, чем угнетать психику таблетками. Павлик долго стоял в «Детском мире», выбирая надкроватную карусель. Он и представить себе не мог, что на карапузов работает целая индустрия. Изобилие форм и расцветок сбивало с толку. Мышки, рыбки, цыплята, цветочки, паровозики – ему захотелось скупить все! Он попытался вспомнить свои игрушки в квартире на Поварской. Но не смог. Их попросту не было. Краски, кисти, мастихины заменили ему привычный милый детский хлам. – Помочь вам с выбором? – обратилась к нему женщина-консультант. – Для девочки смотрите или для мальчика? – Д-для д-девочки, – заикаясь, ответил Павлик. – Вот эти лошадки пользуются спросом, – консультант вытянула красивую упаковку. – Перед вами только дедушка внучке такие купил. Разные цвета и позы животных развивают наблюдательность. Павлик пробил на кассе лошадок и пять прорезывателей для зубов в виде котиков, птичек, собачек – аж зажмурился от умиления. Закрепил карусель над маминым диваном, игрушки разложил на столе. Каково же было его удивление, когда мать, бьющаяся в истерике на полу, вдруг легла на диван и застыла, разглядывая коняшек. Под нехитрую музыку они плыли по кругу, а Вера Петровна, блаженно улыбаясь, дотрагивалась пальчиком до каждой. За этим занятием она могла теперь лежать часами. Павлик и сиделка, которую наняли присматривать за мамой, выдохнули и перекрестились. На следующий день сын нашел Веру Петровну грызущей в крошку силиконового петушка. Но тишина в доме царила недолго. Через неделю Вера Петровна поползла. На четвереньках она сначала неуверенно, а затем все шустрее и шустрее бегала по квартире, сшибая мебель. Приступы длились по часу-два в день, мать сбила в кровь ладони и колени, и Павлику пришлось застелить ламинат ковролином. Зрелище было ужасающим: насколько умилительно смотрелись большеголовые дети, перебирающие маленькими ручками и ножками по полу, настолько же нелепо, неорганично выглядела взрослая женщина, ползающая по ковру. Вера Петровна напоминала паука с маленькой головкой и длинными членистыми лапами. Сиделка вскрикивала, когда такой паук проносился мимо нее, жаловалась на невыносимую работу и грозилась уйти. Павлик еженедельно поднимал ей зарплату. Он очень устал за этот год. Почти не бывал в мастерской, доверил дяде Вене Чумакову потихоньку продавать свои картины. Ну как свои. Блестящие копии великих мастеров. В этом Павлу Мустакасу не было равных. Дядя Веня по-прежнему оставался его лучшим другом и наставником. – Тебе надо отдохнуть, – говорил Веня, ненадолго заезжая в гости, – сгоняй куда-нибудь на море, перезагрузись. Ты сойдешь с ума. А я посижу с Верой. – Не могу, – отвечал Павлик, – не имею права. Мама никогда не оставляла меня, пока я был болен. Не отдыхала ни разу за двадцать лет. И я тоже выдержу. Но напряжение в доме росло, мамино безумие крепчало, и Павлик уходил в перезагрузку своим проверенным способом… * * * Впервые это случилось в детстве. Лет в пять-шесть. Измученный ночными болями – «неправильный» позвоночник скручивал и корежил тело – Павлик просыпался поутру с единственным желанием – разорвать на себе корсет и полежать голым на холодном полу. Вера сажала его на коляску и подвозила к умывальнику. Перед ним низко, на уровне глаз, поперечным овалом висело зеркало. Павлик видел в нем свою крупную голову в черных кудрях, бледную кожу, зеленые в густых ресницах глаза, такие же зеленые тени под ними, тонкую недоразвитую шею и грязно-белые доспехи корсета, доходящие до вздутых яремных вен. Он автоматически брал алюминиевый тюбик «Поморина» [5] , открывал крышку, выдавливал небольшого червяка на щетку и начинал туда-сюда елозить по зубам. Изо дня в день повторяющееся действие и монотонное движение руки вправо-влево, видимо, возымело однажды гипнотический эффект. В какой-то момент в мозгу Павлика, раскачиваясь как маятник, засвербела мысль: «Почему я? Почему я? Почему именно я? Почему именно я чувствую этот мир? Вижу этот мир, слышу этот мир? Разве я здесь один? Разве нет других людей? Почему только я?» Вместе с этими вопросами его корсет будто раскрылся, за ним распахнулась грудина и выпустила наружу дух. Дух поднялся высоко над телом, над потолком, над домом, над Поварской, над Москвой, над материком, над земным шаром. Дух увидел одновременно миллионы копошащихся людей. Духу было все равно, чье тело выбрать. Он парил, свободный, обезболенный, не отягощенный оболочкой, не пронизанный дурацким скелетом, не пропитанный кровью, не наделенный рассудком. Вольный, ветреный, беспечный… – Павлуша, ну что ты застыл? Быстрее, сыночек, я опаздываю… По маминому голосу, будто по водосточной трубе, дух начинал опускаться в искаженное тело, тяжелея по пути, обрастая нервной системой, наполняясь болью и страданиями. Павлик вздрагивал и фокусировал свое отражение в зеркале. Опять он. Те же зеленые глаза. Те же вспухшие вены. Тот же грязный корсет. Тот же солоновато-противный вкус «Поморина». Он дома. Он снова в исходной оболочке. Как много бы отдал Павлик, чтобы не возвращаться. Но ему было жаль маму. За каждое опоздание ее страшно ругали на работе. Он набирал в рот воды из крана, бултыхал между щеками, сплевывал белесую жидкость в раковину, тер ладонями мокрое лицо, промакивал его вафельным полотенцем и ехал на кухню завтракать. – О чем задумался? – спрашивала Вера, накладывая ему перловую кашу. – Мам, а если я однажды не вернусь? – отвечал вопросом Павлик. – Тебе станет тяжело без меня? – Я этого не вынесу, – говорила мама, будто знала, что он имеет в виду. – Пожалуйста, возвращайся всякий раз. Мне без тебя не жить. Не покидай меня никогда. – Обещаю, мама. Я всегда буду с тобой рядом. * * * Павлик стоял перед огромным зеркалом в золотой раме-барокко и чистил зубы отбеливающим «Президентом». С возрастом «улетать» из тела становилось все сложнее. Оно будто покрылось коростой из условностей, правил, лишних знаний, обязанностей, ответственности. Как кожа китенка по мере его взросления обрастает рачками-паразитами. Сначала в голову лезли глупые мысли, что пора бы сдать показания счетчика, что надо забрать пришедшую посылку с голландскими красками, позвонить Денису-снеговику и попросить его найти хорошую сиделку. Потом перед глазами возникла мама, босая, слепая, уходящая по невидимой узкой тропинке незнамо куда. Павлик подумал, что Господь все же великий самодур. Одним он дает по жизни широкую взлетную полосу: гони по ней с размахом, пей, гуляй, ошибайся, делай сто шагов вправо и тысячу влево – ты все равно не собьешься с пути, не будешь наказан. А другим – тонкий призрачный волосок, по которому можно идти лишь на авось, нащупывая голой стопой место для следующего шага, и, если просчитаешься, мгновенно получишь хлесткую оплеуху или сорвешься в бездну, в смерть. Почти двадцать лет по этому волоску катил Павлик свою убогую коляску. А сейчас его фигуру на иллюзорном канате заменила мама. Сухонькая, невесомая, болтаемая всеми ветрами. Без навыков, без страховки, без балансира… Постепенно кожа-панцирь ослабила свое земное натяжение, ребра распахнулись, как двустворчатый шкаф, и выпустили дух наружу. Он пробил этажи, поднялся над домами, над Москвой, над материком, над земным шаром и с хитростью начал смотреть, в какую бы оболочку спланировать на этот раз… * * * Впервые Павлик рискнул «приземлиться» не «в себя» после третьего месяца корпения над автопортретом Васнецова. Получив очередную оплеуху отца, он ушел в транс (теперь для этого необязательно было чистить зубы), побродил над миром, над живыми и мертвыми (как недалеко они друг от друга, оказывается), увидел знакомое до боли лицо (которое срисовывал девяносто дней подряд) и плавно опустился в приятного бородатого парня, лет двадцати пяти, со впалыми щеками. Ощущение чужого тела напоминало глоток шипучей газировки (шампанского Павлик тогда еще не пробовал). Обжигающе, колко, волнующе-похмельно. Самым непривычным оказалось чувство спины – она не болела, не тянула, не давила. Ее как будто бы не существовало. В районе пальцев рук сосредоточилось восхитительное солнечно-медовое тепло. Парень стоял у прямоугольного зеркала на мощной чугунной подставке и, глядя в него, менял позы в поиске удачного ракурса. В этот момент реальный Павлик, сидевший в коляске со странно закатанными глазами, вдруг разорвал прикрепленный к самодельному мольберту лист бумаги, поставил на его место новый, схватил уголь и широкими движениями начал наносить на белую поверхность уверенные штрихи. Архип, что рылся в углу мастерской, обернулся и с удовлетворением подумал, как правильны его методы воспитания: сын был увлечен и, кажется, у него начало получаться. Помыслить о том, что руками мальчика творит сам Васнецов, Мустакас, конечно, не мог. Транс длился около получаса. Громкий звук – отец стучал молотком, а за окном на Поварской бульдозером чистили снег – вывел Павлика из этого состояния и буквально ткнул носом в реальность. Спина снова стала болезненно-чугунной, ручки слабыми, щека – ноющей от недавней затрещины. Но на мольберте стоял изумительно выполненный углем портрет, в точности копирующий картину на стене. – Спасибо, Виктор Михайлович, – бледными губами прошептал Павлик. Он посмотрел на свои руки, черные от угля, и добавил уже родному лицу с бородкой несколько светотеней. – Папа, я хочу пи`сать, – наконец сказал Павлуша. Мустакас, ворча, подошел и остолбенел, глядя на рисунок сына. Глаз его зашелся противным тиканьем, шею свело судорогой. – Это как? – тряс он головой, пытаясь освободиться от спазма. – Это ты? Это вот сейчас? Пока я сбивал раму? Что ж. Недурно. Совсем недурно. Ставлю тебе зачет. Можем переходить к копированию следующей картины. Вот, например, мой натюрморт с графином и рыбой… Он, лопоча уже что-то бессвязное, снял сына с коляски, спустил ему штаны и усадил на эмалированный горшок. Под мерное журчание Архип несколько раз подходил к рисунку, подносил линейку к глазам Васнецова на репродукции и на бумаге, цокал языком и мотал головой, будто пытался избавиться от клеща. – Мои гены, а? – воскликнул он наконец. – Да, сын? Гены-то мои! Никогда ранее Архип не называл его сыном. Хрупкий, большеголовый, закованный в корсет Павлик сидел на горшке и размазывал внезапные слезы. Голопопый, беззащитный – слегка толкни, и упадет вместе с горшком, и будет барахтаться в собственной моче, не в силах поднять бесполезное тельце. Он любил отца. Он боготворил отца. Он хотел быть частью его красоты, его породы, его величия… Шестилетний Павлуша впервые чувствовал себя счастливым. Глава 7 Ню Просветление Архипа длилось недолго. Ровно один вечер. Следующим утром (а утро Мустакаса начиналось в полдень) он вкатил коляску Павлика в мастерскую, повесил перед ним свой натюрморт с графином водки, лимоном и умирающей рыбой на разделочной доске и забыл о сыне насовсем. В 13:00 к Архипу должна была прийти одна хорошенькая натурщица, которая согласилась позировать ему голой. Мустакас решил отныне творить в жанре «ню». Как-то раз он написал обнаженное женское тело, правда, не с натуры, а по памяти, и недавно его картина успешно продалась. Выложив заранее сколоченный постамент белой атласной материей (Вера по блату принесла ткань с «Большевички»), Архип выставлял свет и страшно волновался. Ровно ко времени в дверь мастерской постучали. Приятная полноватая женщина лет тридцати с розовыми щеками вошла и грудным голосом поздоровалась. – Здравствуйте! – из своего угла ответил вежливый Павлик. – Что значит «здравствуйте», – вспыхнула натурщица, – это кто, Архип? – Это мой сын, – угодливо заблеял Мустакас, – не обращай внимания. Он инвалид, его некуда деть. Я учу его рисовать. Мы развернем коляску задом, и он ничего не увидит. Он даже не дернется со своего места, не переживай, Кира! Архип одновременно пытался снять с женщины пальто и разматывал синий мохеровый шарф. Кира застегивала пуговицы снова и трясла головой. – Ты хочешь, чтобы я села за растление малолетних? Ни за что! – Я умоляю тебя, Кира, – лебезил художник, – двойная цена! Натурщица посмотрела в угол, где сидел Павлик, и по безразличному лицу мальчика поняла, что, похоже, ей ничего не грозит. – Он что, слабоумный? – спросила Кира. – Типа того, – обрадовался подсказке Архип. – Раздевайся, хочешь чаю? Пока Кира снимала с себя жилетки и свитера – мороз за окном свирепствовал, – Архип выключал электроплитку под чайником и разламывал в блюдце серую с белыми прослойками халву. Натурщица сделала несколько глотков и отодвинула чашку. – Не, ща напьюсь, писать захочу, – засмеялась она, – а у тебя, поди, и негде. – Можно в мой горшок, – ответил из угла Павлик. Кира снова дернулась, как ошпаренная, а Архип подошел к сыну и, согнувшись коброй, прошипел: – Не лезь не в свои дела, понял? Я сейчас буду работать. Долго. Часа три-четыре. Тебя здесь нет. Ты смотришь только в свой рисунок. Уяснил? – он ухватил ухо сына и с силой промял его между двумя пальцами. Оскалившись от боли, Павлик закивал: – Я все понял, меня здесь нет. Архип развернул коляску спиной к подиуму, где уже устроилась Кира. Но поскольку мольберт, как и копируемая картина, остались левее, а произнести даже полслова Павлик боялся, он чуть качнул колесо коляски, чтобы подвинуться к своему рисунку. Архип о нем уже забыл, а Павлику краем глаза был виден красиво задрапированной постамент. К этому моменту он набросал углем контуры графина и лимона с серпантином обрезанной кожуры. Еще живая рыба, бьющаяся в предсмертной агонии, на картине выглядела слишком правдоподобно. За эту убедительность Павлик невзлюбил отцовский натюрморт. Он, знающий цену мукам, при виде чужой боли вибрировал всеми нервными волокнами. Рыбу было жалко. Павлик обозначил ее контуры и мысленно решил прекратить страдания – «погасил» изгиб тела, заштриховал глаза, будто прикрыл веками, «расслабил» рот, заглотивший последнюю порцию рокового воздуха. Он дал рыбе выйти из игры. Хотя его собственная игра только начиналась. Постамент сзади-слева поскрипывал от тяжелой женской фигуры. Ее, как мог видеть Павлик угловым зрением, Архип долго располагал на пьедестале, дотрагиваясь до абсолютного нагого тела дрожащими пальцами. Поначалу Кира Павлику не понравилась. Из женщин он видел голой только маму. Мама – стройная, сухонькая, теплая, с небольшими грудными мячиками, увенчанными розовыми ниппелями сосков. Мама пахла хлебом и молоком, шерстяным одеялом, выглаженными простынями – чем-то родным, безопасным, успокаивающим. Кира источала совершенно иной запах. Она была полноватой, со складками в подмышках, на животе, в районе паха. И эти складки, как губка, держали в себе влагу. Влага отдавала немного закисшей вишней, немного подвальной сыростью, немного приторным цветком примулы, которую мама выращивала в горшочке, немного ушной серой, немного той самой живой рыбой, издыхающей рядом с графином водки. Все это щекотало ноздри и мешало сосредоточиться. Кроме того, у Киры свисали дынеобразные груди и как-то неестественно торчали бордовые соски. Павлика это почему-то оскорбляло. Он очень хотел, чтобы она ушла. Три часа показались бесконечными. Его натюрморт уже обрел атмосферу, полутона и блики, а Кира все скрипела, жалуясь на жесткий пьедестал, на онемевшую руку и на пролежни, которые вот-вот возникнут, если Архип и дальше продолжит ее мучить. Наконец сеанс закончился. Кира оделась и допила из чашки остывший чай с глыбками графитовой халвы. – Малец, а ты что ж не ел, не пил, не просился в туалет все это время? – подошла она к нему с набитым ртом. – Спасибо, я не хотел, – ответил Павлик, хотя мочевой пузырь его готов был к извержению, а горло треснуло, как пересохшая земля. Кира, потрепав его по мягким черным кудрям, тепло улыбнулась. – Ты хороший мальчик, и рисунок у тебя восхитительный. Архип, посмотрев на работу Павлика из-за спины, крякнул: – А что с рыбой? Почему она у тебя неживая? Ты не видишь, какая она в оригинале? Ты так туп, что не замечаешь драмы на холсте? Ты обязан копировать предмет таким, какой есть, а не фантазировать своим слабым умишком. – Хорошо, папа, – покорно ответил Павлик. – Просто мне больно за рыбу. – Если ты хочешь быть великим художником, ты должен возвести земную боль в десятичную степень. – Отец тряс указательным пальцем у себя над головой. – Должен переключить тумблер этой боли на максимум! Чтобы у зрителя заломило челюсть, затряслись руки! А если ты не способен на это сам, тогда просто копируй гениев! – Архип, ты слишком много требуешь от ребенка, – вступилась Кира. – Он прекрасно рисует, поверь мне, я не просто голая тетка, я позировала и бездарям, и талантам. И я что-то в этом да смыслю. Мальчик явно одарен. И ты должен быть к нему благосклоннее. На следующий день Кира принесла калорийную булочку с изюмом и пористую шоколадку «Конек-Горбунок» в голубой обертке. Сама налила чашку чая и поставила перед Павликом на табуретку. – Спасибо, тетя Кира, – Павлик сглотнул ком в горле. Кроме мамы, к нему еще никто не был так добр. – А захочешь посикать, – она поднесла напомаженные губы к его уху, – не дергай отца, скажи: Кира, нужна твоя помощь! В груди Павлика потеплело. Будто на выжженную поверхность души нанесли животворящей мази. Он тут же простил Кире ее странный, волнующий ноздри запах, ее груди-дыни с бордовыми, торчащими, как наглый кукиш, сосками, ее излишние складки, говорящие о любви к калорийным булочкам и шоколаду. Он стер ластиком свою освобожденную от мук рыбу и начал детально копировать отцовскую, умирающую. Попытался абстрагироваться от эмоций и просто переносить пропорции, изгибы, светотени. Кира приходила примерно через день в течение месяца. За это время Павлик перепробовал все возможные конфеты, которые на тот момент производил советский пищепром, и набрал небольшой жирок в районе щек и животика. Он привязался к Кире. В ее присутствии даже отец становился более щедрым. На горшок сажал как минимум дважды за сеанс и ни разу не давал затрещин. Увидев на рисунке рыбу, хватающую ртом воздух, Архип, как и в случае с Васнецовым, на секунду перестал дышать. Карп, или елец, поди его разбери, с рваниной от крючка на нижней губе, буквально бился о бумагу, переливаясь чешуей. Черно-белый рисунок, выполненный углем, превосходил в нюансах цветной масляный оригинал. Архип хмыкнул и положил перед ним новенькую фанерную палитру, набор кистей и полтора десятка начатых красок в алюминиевых тюбиках. Павлик, чувствительный, гуттаперчевый душой, снова растер кулаками нахлынувшие слезы. Но счастливое событие сменилось потерей. Кира поссорилась с Архипом и ушла. То ли он ей недоплатил, то ли не уложился в сроки, но, когда она хлопнула дверью чердака, отец повернулся к Павлику и рявкнул в сердцах: «Забудь эту суку!» Изображение Киры, впрочем, было практически завершено. В нем, по мнению Павлика, чуть не хватало живости и, как говорил отец, «драмы», но все это можно было дофантазировать и без Киры. – Пап, давай я доведу Киру до совершенства, – осмелился предложить Павлик. – Вот эти складки ткани можно чуть оживить, ее щечки, ее улыбку сделать чуть лукавее, чуть шоколаднее, что ли. Ее пупочек утопить в животе послаще, как дырочку от изюма в булочке. Он еще хотел сказать, что можно задорнее передать ее наглые соски цвета перезревшей бордовой розы, но постеснялся. И без того отец озверел и накинулся на него со словами: «Извращенец, еще молоко на губах не обсохло! Яйца курицу не учат!» и тому подобное. Но все же кое-как Архип довел картину до финала, покрыл лаком, обрамил в золотое барокко и довольно недурно выручил за нее, продав знакомым Вени Чумакова. Следующей моделью была Маша. Мари, как называл ее на иностранный манер Архип. Мари являлась дочерью какого-то дипломата, имела в жизни абсолютно все, но ей было скучно. И от скуки она позировала художникам нагой. По задумке Архипа, материя, теперь красная, струилась с антикварного стула на пол, а на стуле, оседлав его, словно всадница, задом наперед сидела абсолютно голая натурщица. Срамную промежность прикрывала теперь поперечная перекладина, а вот грудь намеренно вываливалась меж продольных дуг венской спинки, на вершину которой Мари и положила свои гибкие руки в странных крупных перстнях. К Павлику Мари была холодна. Он ее не смущал, не удивлял, не вызывал жалости. Кажется, она даже не задала Архипу вопрос «кто это?». В отличие от Киры, Мари была тонкой, упругой, грациозной пантерой. От нее резко пахло неведомыми духами. В первую же встречу отец прижался носом к ямочке на ее шее, замычал и с видом эксперта произнес: – Ммммм… Шанель? – Герлен, – отрезала она. – «Шалимар». Два незнакомых слова воплотились для Павлика в сгусток чего-то терпкого, грязно-цветочного с оттенком потрепанного кожаного кресла, в котором его принимал старик-ортопед, перед тем как выписать направление на новый корсет. «Шалимаром» пахла не только Мари, но и ее вещи, небрежно кинутые на табуретку, где раньше Кира оставляла лакомства для Павлика. Синие джинсы (ах, вот они какие!), льняная зеленая рубаха, отороченная красным вышитым кантом, черные бисерные бусы в несколько рядов. На всю жизнь этот стиль, впоследствии называемый «бохо», ассоциировался у Павлика со странным словом «Шалимар» и запахом винтажной кожаной обивки. Кучу Машиной одежды венчало белье из хлопкового кружева, какое никогда не носила мама. Мари часто жевала жвачку, отчего ее лицо становилось безразличным. На время сеанса Архип просил сделать взгляд соблазняющим, а губы приоткрытыми. Чтобы жвачка при этом не вывалилась, Мари засовывала ее Павлику в рот. Павлик ликовал. Оставшийся вкус апельсина и мяты будоражил вкусовые рецепторы, пожеванную резину можно было выдуть в большой шар, лопнуть и отдирать от носа сначала языком, а потом и перепачканными в краске руками. Когда сеанс заканчивался, вежливый Павлик пытался отдать жвачку обратно Мари, но та делала жест ладонью – дарю! – Она очень щедрая, – говорил маме по вечерам Павлик, когда они прижимались друг к другу в постели. Он передавал уже изжеванную резинку маме, и та, положив в рот, блаженно закатывала глаза и мычала: «Мммм… Вкуснотища!» Во время Машиных приходов Павлик уже вовсю трудился над имитацией пейзажа Вени Чумакова, который отец отрыл в своих запасниках. Копировать Веню было чистым удовольствием. В отличие от статичных отцовских работ, на Вениных картинах все вибрировало, жило: травинки, васильки, небо, колокола в уходившей под облака часовне. Ухватить эту вибрацию для Павлика стало особым удовольствием. Он уже давно работал красками, поэтому все больше погружался в процесс и все меньше отвлекался на голую Мари, раздвинувшую ноги на стуле. Натура, несмотря на все плюшки и жвачки, вызывала у него чувство подташнивания и стыда, и он был рад, что отец не заставлял его писать жизнь такой, какая она есть. Вскоре ушла и Маша, подарив ему на прощанье пачку пластинок Wrigley’s Spearmint. Павлик как-то в отсутствие отца внимательно рассмотрел его работу, обрамленную в строгую металлическую рамку. В принципе, Мари была похожа на себя. Отец сделал ее кожу цвета стали, выделив вишневым губы, ореолы сосков и нечто между ног, загороженное перекладиной стула. Павлик понял задумку: холодное тело на фоне красного спадающего бархата. Это было неплохо. Но от Маши не веяло «Шалимаром», из ее рта не шел цитрусово-мятный холодок жвачки, ее тело не хранило отпечаток узора рубашки «бохо». В ней не было жизни, стиля, шика. Павлик знал, как это исправить. Он чувствовал, куда нужно поставить блик на ее зубах, как затемнить воздух вокруг, как повысить градус пульсирующей на шее вены. Дай ему десять минут, и он бы все исправил, подняв стоимость картины в разы. Но за это отец минимум отвесил бы ему затрещину, максимум – лишний раз не спустил на горшок. А потому Павлик развернулся к полотну дяди Вени и скрупулезно начал отрабатывать травинки возле припыленной дороги. Глава 8 Господь Бог и великая партия За год отца посетили еще несколько женщин, выше, ниже, толще, худее, рыхлее, плотнее. Блондинки и брюнетки, русые и рыжие. Пахнущие сардельками и газировкой, шкварками и мармеладом. Павлик подрос, окреп, ему исполнилось семь, и Мустакасы долго думали, как наладить его обучение. Архип предлагал отдать в интернат для детей с проблемами развития, но Павлик умом с лихвой опережал сверстников, и Вера считала это кощунством. Ходить в обычную школу тоже казалось невозможным – ежедневно сто восемь ступенек вверх и вниз, не считая школьных этажей. Тогда Веня Чумаков, вернувшийся на время из бесконечных командировок, договорился с кем-то из районной администрации, и к Павлику приставили преподавателя начальной школы на дом. Для мальчика Веня готов был на все. Ворвавшись по приезде в мастерскую Мустакаса, заросший, как шурале из татарского фольклора, он облапал отца и сына могучими ручищами, исколов обоих хворостом рыже-палевой щетины. Не успев спросить, как дела, Веня кинул взгляд на стопку рисунков, что валялись в Павликовом углу, схватил их, полистал вперед и назад, остановился на угольном Васнецове, потом на рыбе, потом на тройке своих цветных пейзажей, затем снова вперился в Васнецова. – Только не говорите мне, что это Павлик, – губы его задрожали в недрах могучей бороды. Архип хмыкнул, Павлик покраснел, будто его поймали с поличным, но оба промолчали. – Ты понимаешь, что он – гений? – обратился Веня наконец к отцу. – Понимаешь, что это нарисовал мальчик, не изучающий пропорций, геометрических фигур, анатомии человека! Я ведь знаю, ты ничему его не учил, просто сунул в руки уголь! – Я учил, – соврал Архип, – я несу свой крест, как ты велел. Веня, хоть и не поверил, обнял его еще раз и крепко прижал к груди. А потом сел перед коляской Павлика и взял в руки перепачканные масляной краской ладошки. – Ты – талантище, ребенок, – его борода расплылась вширь, обнаруживая улыбку, – запомни на всю жизнь: ты – талантище, как бы ни складывалась судьба. – Я просто копирую великих, – всхлипнул растроганный Павлик. – Это не просто, дружище, – поднялся во весь рост Чумаков, – поверь мне, ой как не просто! * * * Анна Викторовна, учительница Павлика, приходила по будням с девяти до полудня. Когда в окна мастерской как раз лупил солнечный свет. Ей очень нравился этот зеленоокий, кудрявый мальчик, жадный до знаний, неутомимо любопытный, остроумный, незаурядный. Анна Викторовна страдала шейной грыжей и держала голову чуть склоненной набок. Она считала себя бесконечной страдалицей, мучаясь от ночных болей и головокружений, но, видя Павлика, закованного в корсет и приросшего к коляске, ей становилось за себя стыдно. Она ничего не знала о боли. Учительница была тучной, потливой и всегда старалась снять кофту, оставаясь в узорчатой блузке, через которую просвечивала сорочка. Видя ее неловкость, Павлик как-то предложил раздеться до нижнего белья. – Я привык, папе часто позируют натурщицы, а вам будет комфортнее, – просто сказал мальчик. – Да ты что? – вскинулась Анна Викторовна, до сих пор водившая своего семилетнего сына в женскую баню. – Поклянись, что ты ничего такого не видел! – Клянусь, – кивнул Павлик. – Ничего такого, что не создал бы Господь Бог и наша великая партия. Учительница окончательно смутилась и застегнула блузку до самой верхней пуговки. Павлик пугал ее недетскими фразами, осмысленными и даже ироничными. Ее сыночек, чья макушка уже доходила до дамских пупков, а взгляд аккурат упирался в многообразие женских меховых треугольников, ничего подобного не изрекал. «Как по-разному созревают мальчики», – подумала Анна Викторовна, не подозревая, что ее отпрыск в любой дворовой компании в подробностях рассказывает пацанам «устройство женской письки». Но, разобрав с Павликом несколько математических примеров, она отвлеклась от этих мыслей и распрощалась до завтрашнего дня. Павлик попытался размять застывшую спину, потянув в разные стороны руки и ноги. Первый год обучения подходил к концу. На дворе стоял май, и он с удовольствием вспоминал вчерашний день. Они с мамой ездили по врачам – обязательный годовой осмотр. Пока мама вызывала такси, он сидел в коляске под огромным деревом цветущей черемухи и пил ноздрями упоительный воздух. Дети бегали вокруг, дразня его Черепаном, но Павлик на них уже не реагировал. Он так редко бывал на улице, что не променял бы это блаженство ни на что. – Мам, а потом зацветет чубушник, да? – терзал он Веру, которая, обливаясь потом, складывала коляску в багажник, а его самого, корявого, негнущегося, сажала на заднее сиденье такси. – А дальше распустятся вишни в больничном саду, раскроет свои пушистики медовая липа, да, мам? И еще одно прекрасное лето будет благоухать у нас под окном! Как жаль, что не все деревья дотягиваются до шестого этажа. Как жаль, что мы так редко ездим в больницу… Вера, наконец усевшись рядом с ним на сиденье, сказала таксисту: «Трогай». Она не слышала, что лепетал все это время Павлик, она только чувствовала, что он не жалуется, не ропщет, а, напротив, восхваляет эту жизнь, так жестоко его обделившую, так чудовищно над ним посмеявшуюся… – Да, сынок, – ответила она автоматически, уцепившись за последнее сказанное им слово. – В больницу, опять в больницу… В драном кожаном кресле, навеки теперь связанном в Павликовом мозгу со словом «Шалимар», сидел новый доктор. Старый профессор, который до этого выписывал им направления на очередной корсет, оказывается, умер. Об этом они узнали, ожидая очереди на прием. Вера очень волновалась, а вдруг новый врач будет умничать и привычное лечение пойдет наперекосяк. Или начнет выматывать никому не нужными анализами. Павлик же представлял старого профессора в виде карпа, лежащего с открытым ртом и закатанными глазами подле графина водки и срезанной серпантином кожуры лимона. В отличие от рыбы, на нем была накрахмаленная белая шапочка. – Я что-то не пойму, молодой человек, – сказал энергичный новый доктор, бросив на Павлика скользящий взгляд. – Вы что, всю жизнь намерены провести в панцире черепахи? Я не вижу у вас атрофии ног, вон как вы расчесываете сандаликом укус комара на правой икре. Атрофии рук и шейного отдела я тоже не замечаю. Ваш позвоночник уже сформировался. Кривой, косой, но он ваш! Теперь нужно тренировать мышцы, постепенно, год за годом, и учиться держать тело вертикально. Как пристало хомо сапиенс, а не отряду тестудинес [6] , которому вы подражаете. – Так вы не дадите нам направление на новый корсет? – пролепетала Вера. – Дам, разумеется, но корсет будет съемный. И спать вы должны без него. И лечебную гимнастику прямо с завтрашнего дня! Вера испугалась. Павлик испугался еще больше. Мысль о том, что его молочно-белое тело останется без наружного скелета, внушала ужас. Они съездили на протезно-ортопедическое предприятие в Западное Дегунино, где его освободили от старого панциря и обмазали гипсом, дабы сделать форму для новых доспехов с застежками по бокам. Затем снова намертво зашнуровали на животе прежний корсет и отправили дожидаться готового изделия. – Мам, давай попозже его заберем, не сразу, как сделают, – взмолился Павлик. Хотя очередь на изготовление и без того длилась больше двух месяцев. – Давай, – согласилась Вера. И на этом этапе они будто замерли… * * * Тем временем учебный год закончился, Павлик ежедневно копировал картины, которые подсовывал ему отец, а в мастерскую пришла новая натурщица. Привыкший ко всему и ко всем, увидев ее, младший Мустакас почувствовал нечто странное. Как будто с него содрали корсет, обожгли пролежни лимоном, накололи на вилку и, как устрицу, отправили в рот. Глава 9 Балерина Ее звали особенно – Магда. Белокожая, черноволосая, с высоким пучком на голове и струйками локонов вдоль щек. Щеки – впалые, скулы – выпирающие, высокие. Глаза – голубые. Рот – огромный, алый. Когда она говорила, был виден весь ряд моляров, вплоть до зубов мудрости. Когда смеялась – обнажала весь череп до затылка. Так, по крайней мере, казалось Павлику. Магда служила балериной в «Стасике» – театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Из того, что она рассказывала отцу, Павлик понял: танцует она не просто в «кордяке», а уже корифей, исполняет партии в двойках-тройках, почти солистка. – Мам, а что такое «кордяк»? – спрашивал Павлик ночью Веру. – У папы новая натурщица. Балерина. – Не знаю, – обнимала она еще окольцованного корсетом сына, массируя ему шейку и плечики. – Может, кордебалет? Когда много-много балерин сзади сцены скачут. – Как конница Александра Македонского? – попытался представить Павлик, одинаково не видевший наяву ни конницы, ни балета. – Типа того, – отвечала мать, проваливаясь в сон. Магду Павлик не смущал. Балерина сама могла смутить кого угодно. Когда она раздевалась, было чувство, что нагой из них двоих – он. Тело Магды состояло из кожи и спрятанных под ней сухожилий. Павлику хотелось подкачать танцовщицу насосом, чтобы добавить хоть какой-то плавности линий. Но Архип мнения сына не разделял. Он смотрел на Магду так, как ни на одну из своих натурщиц, куда более манких и сладких. Она позировала обнаженной в позе умирающего лебедя – в полушпагате, со склоненной к передней ноге грудью (что та грудь – самый мелкий урюк на рынке!) и костлявыми руками-крыльями, накрывающими голову. Павлик восхищался этой пластичностью. Его тело никогда не сложилось бы в столь замысловатый крендель. Часами пребывая в такой конфигурации, Магда могла спокойно разговаривать с отцом, и голос ее даже не дрожал. – Ты знаешь, – говорила она, – а я могу организовать поход твоего сына в театр. Договорюсь с бабушками, они освободят ложу от кресел, и можно будет вкатить коляску. – Да прекрати, это слишком хлопотно, – отвечал Архип. – Коляску еще нужно как-то втащить в эту ложу. Да и зачем ему балет? Слишком мал для таких впечатлений. Станцуй для него сама. И правда, как-то после сессии, набросив на себя белье и сорочку, она сделала несколько па из вариаций Одетты на мозолистых, стертых полупальцах. Павлик смотрел завороженно: ее тело не имело ограничений, она резала воздух, создавая в маленькой мастерской ветер, и этот ветер колыхал рисунки на полу, синий атлас на постаменте (Архип писал ее наготу утопленной в золоченом ультрамарине), картины, бряцающие на длинных цепях. Павлик блаженно улыбался, загадывая как-нибудь в порыве транса опуститься в тело артиста балета, или воздушного гимнаста, или пловца-синхрониста. Внезапно взгляд его остановился на глазах отца, и блаженное оцепенение враз отпустило мозг. Архип был хищным, мечущим огонь, предвкушающим крупную добычу. Павлик никогда не видел его таким. Он испугался, вжав большую голову в узкие плечи, и тут же Магда издала животный вопль. Она рухнула на пол, подняв стопу к лицу и засунув большой палец в алый рот. – Черт бы подрал ваши неотшлифованные доски! – она смачно сплюнула кровавую слюну на пол. – Заноза! Как я буду теперь танцевать? Архип молниеносно кинулся за перекисью водорода в угловой тумбочке, зубами оторвал от рулона кусок ваты и упал перед ней, целуя влажными губами покрытую мозолями ногу. Павлик рванул коляску к отцовскому мольберту и из стаканчика инструментов достал тонкий пинцет, которым порой снимали сухую краску. Отец извлек пинцетом занозу, густо залил перекисью ранку и продолжал покрывать поцелуями сильные икры, переходящие в мышечные бедра. Тому, что случилось потом, Павлик нашел объяснение только годы спустя. Архип резко развернул его коляску, уперев сына лицом к стене. Павлик услышал за собой треск рвущейся материи, бряцание железа об пол (так обычно срывалась отцовская бляха, когда тот перед сном расстегивал ремень), странное рычание и стоны, будто ненасытный волк пожирал безвольную овечку. С каждой секундой крики нарастали, волк хрипел, овечка издавала страшные звуки, задыхаясь, словно ей перегрызли трахею. Павлик задрожал, представив сцену гибели бедного животного, до нюансов почувствовал его боль, сжался в комок и закричал что есть силы. Озверевший отец подскочил, влепил Павлику пощечину, вцепился в ручки его коляски, открыл дверь мастерской, и, пнув ногой заднюю брезентовую стенку, спустил сына по фанерному самодельному пандусу. Удар был таким, что коляска, пролетев пандус, по инерции преодолела следующий пролет из девяти ступенек и врезалась в окно, встроенное между этажами. Задние ее колеса оторвались от земли и повисли в воздухе, а передние уперлись в раму, образовав в ней глубокие паукообразные трещины. Лоб Павлика и толстое грязное стекло встретились, обоюдно разбив друг друга. По немытой годами поверхности потекла ярко-красная струйка. «Киноварь, – подумал Павлик. – Нет, все же кармин». По обе стороны от кровавой струйки был виден мир. Мир, в котором царил июль, благоухающий, врывающийся всеми парами в кургузую открытую форточку. Этажа до третьего доставал огромный куст чубушника, облепленного цветами, как обвалянное в мучном кляре рыбное филе. Листья, словно вырезанные из вощеной бумаги, любовно окутывали пучок желтых тычинок. «Лимонный кадмий на фоне титановых белил», – прошептал Павлик. На тычинках активно работала лапками толстая полосатая пчела, наматывая на бедра перемешанный с пыльцой оранжевый нектар. То ли красота московского лета, то ли сотрясение мозга стали отправной точкой, но Павлик совершенно забыл увиденное в мастерской. Магда с отцом существовали на какой-то побочной, запасной, придаточной частоте. Тогда, как во всеобъемлющем эфире, господствовала благодать. И от этой благодати душа набухала и распирала стенки грудины, блеклую закисшую кожу и грязный провонявший корсет. Наконец кто-то вспорол эту оболочку, и, словно сгущенка из проколотой ножом банки, душа фонтаном хлынула наружу. Улетать за пределы Земли не было ни малейшего желания. Слишком прекрасен был экватор лета, слишком маняще, с божественным индольным оттенком, дурманил жасмин. Слишком сладко подпевали пушистые соцветия липы. Пчелой! Хотелось быть только пчелой! И Павлик спустился в маленькое шерстистое тело, и передними щетинками, перепачканными в желтом месиве, начал набивать тонкой пудрой пыльцевые корзинки на задних ножках. Тяжелые ножки тянули книзу, лететь было все сложнее и сложнее, но пчелиный Павлик работал не покладая лап. Огромные, несуразные дети играли прямо под ним. В потных майках, в расхлябанных стоптанных сандалиях они мучились от жары и искали тени в ветвях чубушника. Павлик, переполненный пыльцой, сел на веснушчатый нос главного задиры, что дразнил его Черепаном, и пощекотал лапками пористую кожу. Задира завизжал, замахал руками, дети захохотали, Павлик поскользнулся на сальном носу и с большим углом крена, как падающий истребитель вырвался из смертельных ладоней пацана, взяв курс к улью под крышей дома… В этот момент все оборвалось. Павлик очнулся в корсете собственного тела с непривычной болью в голове и желанием опустошить желудок. Соседка по квартире застала мальчика, впечатанного в окно между этажами, и пронзительно завопила. Она уравновесила опрокинутую коляску, попыталась взять Павлика на руки, но не смогла. Уловив звуки пролетом выше, она взбежала к мастерской Мустакаса и начала колотить кулаками в дверь. Открыл хозяин, странный, будто пьяный, раздетый по пояс. За ним спешно натягивала на себя юбку худая элегантная дама. – Ваш сын, – завопила соседка. – Он, похоже, не справился с управлением и разбился об окно! Архип отстранил женщину и прыжками спустился на площадку. Павлик лежал в коляске, запрокинув окровавленную голову. Изо рта у него шла пена. – Звоните в «Скорую», срочно! – скомандовал отец соседке, которая тут же, стуча ногами, как рассыпанный горох, покатилась по ступенькам вниз. Павлик смутно помнил происходящее. Его везли в какой-то машине. Какие-то люди в белых халатах что-то вводили шприцом ему в вену и непосредственно в лоб. Лоб при этом сделался каменным. Сосредоточенный доктор втыкал круглую иглу в этот бесчувственный камень и тащил за собой прозрачную леску, завязывая ее всякий раз смешными узелками. Позже, уже дома, растрепанная мама кричала на отца и била его туго скрученным полотенцем. Затем она мочила это же полотенце фурацилином и прикладывала к омертвевшему лбу. Архип извергал молнии из глаз, и Павлику эти молнии не нравились. В памяти тут же всплыли жуткие звуки, которые они издавали с Магдой, и что-то подсказывало, эта игра в жизни отца будет теперь главной. Так и случилось. Через две недели оглушительного молчания Архип заявил Вере и Павлику, что уходит из семьи. Навсегда. Что больше не в состоянии терпеть этот ужас в виде больного ребенка и потерявшей человеческий облик жены. – Ты посмотри на себя! – орал отец Вере. – В кого ты превратилась! Половая тряпка, изжеванная, бесцветная, безвкусная жвачка. Одно пальто на всю зиму, одно платье на все лето! Один пучок на непромытых волосах! Глаза цвета пыли! И этот выродок, от которого вечно воняет! – Просто его тело преет под корсетом, он не виноват, он очень чистоплотный! – Вера защищала Павлика, даже не пытаясь оправдаться сама. – Я ухожу, – заключил Архип. – Квартира остается тебе, треть выручки буду отдавать вам. Мастерская моя. Замок я поменяю. И чтобы этого… – он запнулся, – гения… там больше никогда не было. Глава 10 Казнь Изгнание из мастерской стало для Павлика настоящей трагедией. Он не мыслил себя вне холстов, палитр, рам, мастихинов, вне удушливого запаха краски и хвойно-скипидарного терпентина [7] . Он не умел находиться дома. Хотя мама показала, как включать газовую плиту и разогреть обед, приспособила несколько сменных уток-мочеприемников, дала много книжек и даже детскую раскраску с карандашами. Павлик рыдал дни напролет. Он не притрагивался к еде, забывал ходить в туалет, раскраску порвал на мелкие кусочки. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что все испортил. Что закричал не вовремя, как оглашенный. Зачем закричал? Что такого произошло? Ну взрослые играли в какие-то игры. Люди вообще играют в игры. Дети во дворе играют в игры. Весьма жестокие, как успел он ощутить на себе, пока ждал с мамой такси. Его кусали, щипали, могли даже пнуть. Он просто вне людей, он не знает их правил, их принципов. И мама ему досталась какая-то не людская, нежная, трепетная. Поэтому отец ее оставил. Павлику страшно не хватало отца. Его мужского слова, его интонаций, твердой, щетинистой атмосферы, которую можно было попробовать пальцами на ощупь. Ему не хватало затрещин, после которых мозг прояснялся, а руки сами рисовали, выйдя из-под контроля головы. Он хотел заслуженной казни. Он подкатывал коляску к овальному зеркалу возле раковины и бил себя по лицу. Но было не так больно, как после отца. Тогда он бил себя еще сильнее, еще, еще… Однажды после таких истязаний Вера, вернувшись с работы, нашла его без сознания в ванной комнате с распоротым швом на лбу… * * * Неизвестно, кто бы сошел с ума первый, Павлик или Вера, но, на счастье, из командировки вновь вернулся Веня Чумаков. Встретившись с Архипом и поняв, что тот абсолютно счастлив в новой жизни, он принял решение взять Павлика к себе. В свою квартиру, в свою мастерскую. Вере велел пока отдохнуть от сына и отправил ее на пару недель под Ленинград к родителям. Как раз лето катилось к закату, наливные яблочки, баклажаны, молодая картошечка, тернослив, звездопады и все прочее безрецептурное должно было подлатать матери оголенные нервы. Павлик, у которого на щеках уже образовались рытвины от слез, наконец пришел в себя. Они запекли с Веней в духовке целую утку (Чумаков мастерски добывал деликатесы) и ели ее три дня голыми руками, облизывая с запястий стекающий жир. Веня построил крепкий пандус в свою мастерскую. И в девять ноль-ноль, благо северная сторона дарила чердаку равномерный свет, оба были у своих мольбертов. Веня решил дать Павлику базовое художественное образование. А потому подсовывал ему геометрические предметы, кувшины, вазоны, человеческие черепа и бюсты кудрявых греко-римлян. Как ни странно, филигранно копирующий чужие полотна Павлик на натуре просто срывался. Фигуры получались посредственными, с нарушенными пропорциями и светотенью. – Дружище, так не пойдет! – возмущался Веня. – Рисунок должен быть поставлен. – Я не хочу рисовать натуру, дядь Вень! Она мне противна, – хныкал Павлик. – Отец говорил, что я – никто, чтобы самому рисовать жизнь. Я буду копиистом, буду подражать. Я же недочеловек, поэтому должен повторять людей полноценных. – Отец твой – дурак, хоть и мой близкий друг, – вскидывался Чумаков. – Но ладно, оставим философию. Даже копиист должен блестяще знать анатомию человека. Вот смотри, лоб равен по длине носу, – он водил линейкой по гипсовой голове очередного грека. – От носа до подбородка это расстояние повторяется опять. Между глазами помещается ровно один глаз. Глаз у нас – это какая форма, а? – Реснитчатая, – утверждал Павлик. – О, мой бог! – смеялся Веня. – Не реснитчатая, а круглая. А нос? – Сопливая. – Да, любой нос, даже сопливый – это конус или усеченная пирамида. Поэтому геометрические фигуры будем рисовать с тобой до потери пульса. Господи, – добавлял он, рассматривая копию Васнецова, что выудил у Мустакаса, – вот как ты, не зная азов, мог такое воспроизвести? Уму непостижимо! Веня оказался на редкость деятельным. Узнав от Веры, что на заводе их вот уже месяц дожидается новый, съемный корсет, тут же заграбастал Павлика под мышку и безо всякой коляски на такси приволок его на примерку. Корсет был пластиковый, с ремнями по бокам и клацающими фастексами – металлическими защелками. Впервые надев его поверх фланелевой футболки, а не прямо на голое тело, Павлик часто заморгал и со слезами посмотрел на Веню: он не привык к мягким прикосновениям в районе спины и груди. Кожа, освобожденная из-под панциря, по-прежнему дурно пахла, и Веня пообещал Павлику «настоящую головомойку» по приезде домой. Выйдя из главных ворот протезного предприятия, Чумаков поставил мальчика на ноги, поддерживая под мышки. – Стоять! Смирррно! – скомандовал он. Но Павлик тут уже осел в его объятьях, закричав и замахав руками, как раненая птица. – Почему до сих пор не занимаешься гимнастикой? – строго спросил Веня. – Почему с матерью проигнорировали назначения умного доктора? – продолжал он мытарить Павлика, будто бы тот принимал решения самостоятельно. Дома Чумаков включил газовую колонку, набрал в ржавую ванну горячую воду, выдавил туда алюминиевый тюбик яичного шампуня и взбил реденькую кружевную пену. – Отныне вонючка будет купаться каждую неделю! – громыхал Веня, опуская в ванну Павлика. От неожиданности потеряв опору, Павлик окунулся в воду с головой, нахлебался пены, расплакался, рассмеялся и вцепился ладонями в мокрые Венины руки. – Дядддддь Веннннь, – дрожал он, – не отппппускай ммммменя! Но Веня, прикрепил мальчишеские пальцы, как клеммы, к бортикам ванны, взял жесткую лыковую мочалку и начал энергично драть тщедушное тело, отслаивая пласты кожи. Павлик кричал от боли и удовольствия. Он впервые в жизни мылся целиком. Затем, растертый полотенцем, впервые в жизни лежал голым телом, без панциря, на простыне. Простыня у Вени была не первой свежести, с запахом терпкого мужского пота и сигарет, но для Павлика навеки этот душок остался ароматом свободы. Будучи взрослым, он всегда выбирал духи с нотами людской испарины, кожи и табака. Долго пользовался «Блэк Афгано» Насомато, ввергая в шок окружающих и чувствуя за этим шлейфом руки дяди Вени Чумакова. Его самый сильный в жизни корсет, самый мощный оберег, самый терпеливый ангел-хранитель. А пока Павлик лежал поверх Вениной разобранной кровати, как белая лысая гусеница на раскаленном асфальте, и жадно дышал. – Ниче, сынок, ниче, – бурчал Веня, больно массируя его грубыми пальцами, – встанешь у меня, пойдешь, полетишь. Ты – великий, сынок! Хоть и корявый чутка. Прорвемся, Павлуша, прорвемся. * * * Веня занимался Павликом с энтузиазмом. Помимо учителей, выбил в местной поликлинике врача ЛФК на дом, а потом и преподавателя физкультуры из школы. Потихоньку, через боль, через стоны, Павлик начал выполнять несложные упражнения. Кроме этого, Чумаков решил, что восьмилетнему Павлуше нужна социализация, и начал приглашать дворовых детей к себе домой. Жарил утку, покупал песочные корзиночки с жирным кремом, Вера, вернувшаяся в Москву, пекла грибной пирог. Дети приходили, улыбались Вене и Вере, сметали все угощения и уходили. Только за ними захлопывалась дверь, как Павлик слышал на лестничной площадке обидные слова в свой адрес. – Везет же Черепану-дураку, пирожными кормят. – Угу, а он, как идиот, сидит в своей коляске и молчит. У Павлика и правда перекрывало дыхание, когда приходила детвора. Он не знал, о чем с ними говорить. Ему нечего было рассказать о своей жизни, нечем похвастаться. Веня предлагал детям порисовать, называл зверушку и раздавал всем листочки с карандашами. В результате Павликовы рисунки отличались от общей массы, как сказочные иллюстрации Ивана Билибина от настенной живописи в школьном сортире. Детей это раздражало. – Ну Черепан как всегда лучше всех нарисует, зачем в эту игру играть? Давайте лучше в мяч или бадминтон. Айда, Черепан, на улицу! Дети ставили в тупик не только Павлика, но и Веню с Верой. – Откуда столько жестокости? – обсуждали они, когда Павлик не слышал. – Что ты хочешь? Будущие мажоры, выросшие в центре Москвы… Лишь одна девочка, тонкая, загорелая, вдумчивая, в белом платье, была к Павлику благосклонна. Она не смеялась над ним, хвалила его рисунки, смотрела на него сквозь боль и сожаление. – У тебя глаза восхитительного цвета. Я никогда таких не видела, – шепнула она как-то ему на ухо. Павлик покраснел и, хотя не сразу поверил в искренность, ответил: – У тебя тоже… Она выглядела постарше, и звали ее Люсей. Глаза у Люси были серыми. Просто серыми, небольшими, внешне не выдающимися. Но они излучали сострадание, милосердие. – Какого цвета милосердие? – спрашивал у Вени Павлик, когда они уединялись в мастерской. – У милосердия нет цвета, есть только полутона, – отвечал Веня. – Когда-нибудь я подберу оттенок милосердия… Люся забирала рисунки Павлика с собой и, как уверяла, вешала их на стену перед кроватью. Павлик не верил. Поди, рвет на кусочки и выбрасывает в урну под смех тех, кто называет его Черепаном. – Людям надо верить, – качала головой мама, когда он делился своими догадками. – Верить можно только тебе и дяде Вене Чумакову. А все остальное – так, игра. Копия веры… Глава 11 Девушка с кленовой веткой Тем временем Веня Чумаков приносил в свою мастерскую все больше художественных альбомов. Он доставал их, как всегда, по блату, сдав макулатуру (Веня выписывал «Правду» и «Известия») или подмазав директора книжного магазина. Павлик, затаив дыхание, рассматривал репродукции Рембрандта, Рафаэля, Шишкина, Коровина. Издания, порой иностранные, божественно пахли типографской краской и были невероятно гладкие на ощупь. Водя пальцами по глянцевым страницам, Павлик представлял шероховатость мазков, застывших то волнами от широкого флейца, то штилем от тонкой кисти. Любимым среди альбомов стало шикарное издание с картинами Васнецова. Поскольку контакт с художником был уже «налажен», Павлик особенно чувствовал изгиб каждой линии, бросок каждого штриха на его былинных полотнах. Помимо «Царевича на сером волке», «Богатырей» и «Витязя на распутье», Павлик бесконечно влюбился в один малоизвестный портрет. «Девушка с кленовой веткой. 1896 год. Абрамцево» – значилось внизу репродукции. Стеснительная, далеко не эффектная, не вот чтобы красивая, на него смотрела ВЕРА. В прямом и переносном смысле. Прообразом девушки была двадцатилетняя Вера Мамонтова, старшая дочь мецената Саввы Мамонтова. Та самая, что стала известна всему миру, позируя Валентину Серову на картине «Девочка с персиками». Но Вера с персиками – еще юная, непоседливая – больше напоминала Павлику детей из двора. А вот Вера с кленовой веткой, подросшая, набившая, возможно, шишек, была схожа с Люсей, мудрой, сдержанной, в белом ситцевом платье, с длинными голыми руками. Люся, кстати, быстро пропала с Поварской. Оказывается, она откуда-то из донских степей, недолго гостила у столичной бабушки. Павлику не хватало Люси, и он направил всю свою благодарность на абрамцевскую девушку с портрета. Он попросил Веню Чумакова рассказать о Вере Мамонтовой все, что тому известно. Но Веня, кроме общих фраз, ничего не знал, поэтому притащил в мастерскую стопку искусствоведческих журналов со статьями на заданную тему. Мелкий шрифт и скучный язык были непонятны Павлику. Он умолял маму читать ему на ночь и тут же давать разъяснения. Мама, почерпнувшая сама для себя нечто новое (монотонные будни на фабрике и бесконечная кухонная стряпня на двоих мужчин отрезала от нее остальной мир), вовлеклась в чтение, погрузилась в атмосферу Абрамцевской усадьбы и даже предложила игру в членов семьи Мамонтовых. Павлик выбрал роль Верушки – так ласково называли его любимицу с портрета и четвертого ребенка Саввы (Сергей, Андрей, Всеволод, Вера, Александра – детей величали по буквам отцовского имени), мама была то самим главой семейства, то его женой Елизаветой Григорьевной, деятельной особой, всецело посвятившей себя воспитанию чад. Каждый вечер, лежа в кровати (Павлик уже снимал на ночь корсет), Мустакасы-Мамонтовы принимали в усадьбе гостей – театралов, художников. Все трудились: Врубель в гончарной мастерской по проекту Саввы ваял майоликовые камины, Поленов и Васнецов создавали чертежи церкви Спаса Нерукотворного. Вера сама писала сценарии и ставила домашние спектакли, вместе с матерью шила одежду для девочек из бедных семей, училась ткать пояски и резать по дереву в Хотьковом монастыре, вместе с братьями ловила неводом рыбу. Павлик забыл о Москве, о дворе, об обидной кличке, о своем увечье. Он мысленно или в состоянии транса собирал с Верой «домашний музей» из крестьянских предметов быта – деревянные ложки, глиняные кувшины, пяльцы. Ездил с ее сестрами и братьями в Ростов и Ярославль, рассматривал Кремль и церковь Иоанна Богослова, копировал во всех подробностях рамку из алтаря, которую просил срисовать Василий Поленов для своих эскизов. – А что они делали еще? – каждый вечер пытал маму Павлик. – Ну прочитай, прочитай. – Путешествовали по Италии, лечились. – Лечились? – изумлялся Павлик. – От чего? – Ну второй сын Мамонтовых, Андрюша, страдал тяжелым заболеванием почек. И его возили в Италию «на починку», как говорил Савва Иванович. – Правда? – восхищался Павлик. – Значит, болею не только я? – Ну что ты, столько мучеников на Земле! – грустно усмехалась мама. – Андрей тоже был художником, мечтал стать архитектором, но умер в 22 года от отека легких. – Двадцать два минус восемь будет четырнадцать, – бормотал Павлик, загибая пальцы. – Значит, мне еще осталось жить четырнадцать лет, – заключал он. – Не говори ерунды! – вскипала мама. – У вас совсем разные судьбы! – А во сколько умерла Вера? – спрашивал Павлик. – Ей было всего тридцать два года. От пневмонии. – Ого! Тридцать два! Такая старая! Старше тебя, мам! – Павлик выдыхал и успокаивался. – Мне еще долго жить. Я умру, как Верушка, в тридцать два. Вера трепала его волосы своими худыми пальчиками и грустно вздыхала. От осеннего ветра, залетевшего с Поварской, качалась занавеска из серого тюля. Из кухни тянуло супом с куриными фрикадельками, который она наварила в десятилитровой кастрюле Павлику с Веней – на всю неделю. – Давай лучше с Верушкой откроем приют для маленьких детей, – она попыталась отвлечь сына. – Давай! А как? Где? – загорался Павлик. – Например, в деревне Мутовки, что по соседству от усадьбы Абрамцево. Между прочим, занимаясь благотворительностью, Вера и познакомилась со своим будущим мужем – Александром Самариным. Они сразу полюбили друг друга. Но отец Александра – московский дворянин – не одобрил брак с дочерью «эпатажного» купца, водившего дружбу со всякими актерами и художниками. Влюбленным пришлось ждать несколько лет, пока отец не умер, чтобы пожениться. – Так ему и надо, – сжал кулаки Павлик. – Он, видимо, вырос в нашем дворе, бессердечный. – А вот, кстати, венчались Верушка и Александр тут недалеко, в церкви Бориса и Глеба на Поварской – семейной церкви Самариных. – Мама, нам срочно нужно туда пойти! Срочно нужно съездить в Абрамцево! Умоляю! – Ну что ты, лапушка! Церковь снесли в тридцать шестом году. Сейчас на ее месте музыкальный институт имени Гнесиных! – А усадьбу Абрамцево тоже снесли? – ужаснулся Павлик. – Нет, стоит нетронутая. – И Верушка с кленовой веткой там висит? – Наверное, любимка, не знаю. Спроси дядю Веню. Он на все даст ответ… Дядя Веня пообещал, что свозит Павлика в Абрамцево. Но с условием – парень должен уже вставать с коляски. Павлик прикинул по своим «спортивным» достижениям, что это случится лет через пять-десять, выдохнул и втихаря, одновременно с Вениными шарами, пирамидами и параллелепипедами, играми света и тени, начал копировать портрет Веры Мамонтовой. Забегая вперед, проговоримся: за годы «колясочного заточения» Павлик сделал десятки копий этой картины. Углем, акварелью, маслом, карандашом. Мастихином, кистью, пальцем, шариковой ручкой. Он так любил васнецовскую Веру, что воплотил ее на вырванном тетрадном листе в клетку, на стене Вениной мастерской, на своем портфеле (к старшим классам он все-таки учился в интернате), на фанере выжигательным аппаратом, и – ближе к двадцатилетию – на раскачанном бицепсе правой руки – цветной татуировкой, эскиз которой выполнил, конечно, сам. О Вере он знал все. Как дружище его, Виктор Михалыч Васнецов, поставил девушку возле зеленой изгороди и, недолго мучая, за несколько дней создал портрет. Причем правдой в нем было только ее лицо и гладкие длинные руки. Все остальное – «зеленку» на заднем фоне в виде лаврового листа (отродясь не рос лавр в Абрамцево) и ветвь, названную кленовой, а по факту виноградную, вьющуюся, художник выдумал сам. Дабы подчеркнуть ее невинность. Ее отстраненность. Ее чистоту. Ее античность – словно мраморная статуя в саду. Платье с пояском выше талии. Василек рядом с ромашкой в пучке волос, нужные не столько для красоты, сколько для отделения фона от прически. Так, сорвал цветочки под ботинком и воткнул в волосы. – Дядь Вень, как думаешь, чем он выделил синий цветок? – Васнецов-то? Да кобальтом или ультрамарином, – мельком смотрел Чумаков на репродукцию, отвлекаясь от своего пейзажа. – Он, кстати, французские краски любил, знаешь? «Лефран и Буржуа» [8] . – А сейчас их можно достать? – спросил Павлик. – Ну сейчас сложновато. Железный занавес, знаешь, французы от нас далеко. Но наступит такое время, верь моим словам, когда в любую страну человек сможет поехать, как только захочет. Вот тогда сгоняем к буржуям и закупимся у них. Хорошие краски! Матисс, Пикассо, Сезанн, Гоген ими рисовали. Поди, не дураки. У меня, кстати, с отцом твоим был один набор напополам. Да только пару пигментов осталось – охра и умбра, кажется. Посмотри, на дне коробки где-то валяются. Маленькие такие тюбики. Павлик подкатил коляску к большой коробке из-под кинескопного телевизора и нырнул туда обеими руками. В картонном нутре чего только не было, «шара-бара», как любил говорить Веня. Перепачкавшись рассыпанной гуашью, обрезавшись старым мастихином, обчихавшись от какой-то серо-серебристой пыли, Павлик выудил-таки вожделенные алюминиевые тюбики с железными крышками-восьмигранниками на резьбе. Краска из них была выдавлена почти полностью, из-за чего хвосты тюбиков напоминали перекрученную ленту. – Эти, дядь Вень? – Да вроде. – Вень, а что за холсты ты припер вчера? – Павлик наткнулся на пыльный, покрытый паутиной полотняный рулон. – Да отец моего приятеля умер. Старик из Союза художников. Мастерскую его разбирали на Воздвиженке. А он, знаешь, потомственный живописец, еще прапрадеду эта мастерская принадлежала. – Веня отошел на два шага от своего этюда и, прищурив глаз, оценил работу. – Так вот, род прервался. Сын его спился, а дочь распродает остатки. Я и взял холсты. Конец девятнадцатого века, прикинь, а может, даже середина. Царские, добротно загрунтованные холсты. За копейки отдала. Ниче в этом не шарит. – Дядь Вень, – задохнулся от чувств Павлик, – так, может, и Васнецов свою Веру на таком холсте писал? – А че ж нет. На таком и писал. Они с Репиным бошки себе не ломали. Покупали заводские грунтованные и работали. – Можно я отрежу один? – взмолился Павлик. – Веру на него скопирую… – Да надоел ты с этой Верой, – засмеялся Чумаков. – На лбу себе ее нарисуй, чтобы шрам прикрыть. Бери, конечно! Гениям все позволено… На следующий день, пока Веня бегал по делам, Павлик хозяйничал у него в мастерской. Отделил кусок холста сантиметров сорок с гаком в ширину и около шестидесяти в длину, очистил широкой мягкой кистью пыль, смахнул паутину. Залез в дальний угол, где штабелями к стене были привалены картины – свои, чужие, непонятно чьи. Достал один безымянный пейзаж (Веня говорил, ему лет как сто пятьдесят точно есть) и, аккуратно щипчиками вынимая ржавые гвозди, освободил его от подрамника. Затем на подоконнике, который Чумаков использовал для столярных работ, молоточком вернул гвоздям исходную форму, отбив себе пару пальцев. И наконец натянул новый антикварный холст на тот же каркас, прибивая его теми же гвоздями в те же дырки. Провозился целый день. К закату Веня нашел Павлика за своим мольбертом лессировочно наносящим на холст слой полужидкой французской умбры из раздавленного тюбика «Лефран и Буржуа». – И для чего же это мы делаем имприматуру на старинном полотне и ворованном подрамнике? – поддел его Веня, трепля по кудрявой голове. – Для будущей Веры, – ответил Павлик, гордо выпятив нижнюю губу. – Дядь Вень, прости, я расчекрыжил твой старинный пейзаж. Но я натяну его на новый подрамник. А этот мне оказался нужнее… – А не пытаемся ли мы сделать копию, чтобы за баснословные бабки продать его на «Кристис» или «Сотбис»? – засмеялся Чумаков. Павлик не понял ни одного слова. Он не знал, что такое «Кристис» или «Сотбис». Он не был знаком с некими «баснословными бабками». Он свою-то родную бабку из-под Ленинграда видел всего один раз в жизни, когда она с солеными огурцами приезжала на Новый год. Однако именно эту Венину фразу ему пришлось вспомнить сорок лет спустя. И убедиться, что предсказания Чумакова сбываются.

Часть 2 Глава 12 Океаны и материки Боже, как Архип в нее влюбился! С первой минуты, с первого контакта, который они установили, направив зрачки друг на друга. Никогда никого в своей жизни, ни одну женщину, ни одного ребенка Архип Георгиевич Мустакас так не любил. Он, дожив до шестидесяти лет, полагал, что любить не умеет в принципе. И придумал теорию особой расы, у которой напрочь отсутствуют чувства к себе подобным. Прадед Архипа, по семейной легенде, был потомственным греком, семья его жила на Крите, в Ираклионе. Да вот случись, на пороге двадцатого века потерял прадед разум от русской княжны, случаем в их краях оказавшейся. Женился, уехал в Россию, расположился в усадьбе под Астраханью, носил широкие штаны и сапоги с высокими голенищами, ловил с крестьянами рыбу, ухлестывал за дворовыми девками, многих, как гласит предание, обрюхатил. Княжну разлюбил. Она, правда, успела родить ему сына Азариаса, который подался в юристы, но души был тонкой и здорово рисовал на досуге. Заросшие камышом берега, кувшинки на подернутой ряской воде, утки с лоснящимся сине-зеленым горлом, рыба, хватающая ртом воздух в ведре пожилого удильщика. Картины деда Азариаса на стене Архип помнил с детства – с хрущевской двушки, в которой жил с мамой и младшим братом от отчима. Судьбу прадедовой усадьбы история закрасила широким мазком. Хозяев в революцию изгнали, в комнатах и гостиных расположился большевистский штаб. Дед примкнул к новой власти, женился на простой бабе из профсоюза ткачих. Вскоре ее бросил, но успел родить сына Георгия – тот тоже баловался красками, писал Волгу, рыбаков, лодки, сети с играющей в предсмертной агонии рыбой. Хотя и работал сталеваром. Жену Георгий по семейной традиции оставил вскоре после рождения сына Архипа. Мальчик, появившийся на свет среди картин на рыболовецкую тему, просто вынужден был унаследовать оба дара: бросать женщин и живописать картины. Но если отцы-деды рисовали для души, в свободное время, Архип решил, что своим талантом ни много ни мало покорит мир. «Я буду повешен в Лувре!» – говорил он направо и налево. Среди работ, которые он представил, поступая в Ленинградскую художественную академию, помимо прочего, был натюрморт с графином водки, обрезанным лимоном и бьющимся на разделочной доске астраханским карпом. Карп хватал воздух и извивался, как живой. Приемная комиссия сочла, что это весьма недурно, свежо, самобытно, и Архипа приняли. Среди студентов Архип распространил слух о своей редкой греческой родословной, где по мужской линии всякий был ловеласом и художником. Ему поверили в силу красивой черной гривы, глаз цвета зеленых водорослей и ямочек на щеке в виде насечек острым ножом. И вот надо же, у его любоньки, у его прехорошенькой внучки Поленьки были такие же ямочки-насечки! Он зацеловывал их, так же как и сладкий животик с веселым шариком-пупочком. Фыркал, делал козу, тряс своей поседевшей гривой и просто заходился счастьем, когда Поленька хохотала над его уловками. Не было на свете красивей девочки. Где-то к полугоду в придачу к хитренькому взгляду на ее густо-голубых радужках появились неровные пятнышки пронзительного цвета морских водорослей. Архип ликовал. Ни у кого не было таких глаз! Это просто океаны, разделенные материками. Он плавал в них, он погружался в их глубину с аквалангом, он тонул в них «Титаником», гибнул, умирал и снова рождался – обновленным, вдохновенным, наполненным. Это было наваждением. Да, Архип дважды был женат. Да, у него были дети. В первой семье – мальчик-инвалид, во второй – дочка. Про инвалида Архип не любил вспоминать. О дочке Ирочке думал спокойно, без придыхания. Выросла и выросла. Мать ее всю жизнь танцевала в кордебалете. Архип всю жизнь мотался по командировкам – разрисовывал здания по требованию партии, а потом – сменилось время – подался в иконопись, в реставрацию, вслед за другом Веней Чумаковым. А затем, получив еще одно высшее, стал искусствоведом, экспертом в области живописи. За большие гонорары определял нуворишам – оригинал они приобретают или копию. Снискал определенную славу. Иногда привлекался к экспертизе полотен в крупных музеях – Третьяковке, Пушкинском, Русском, Эрмитаже… Деньги полились рекой. Да только жизнь уже прошла, обе семьи распались. Слава богу, дочка Ирочка подпустила к внученьке – золотцу, булочке, любимушке! Ирина к отцу тоже была равнодушна. Сколько она помнила свое детство – всегда сидела дома одна. Мама Магда вечно танцевала в театре, папа Архип вечно пропадал. Где? Непонятно. Когда ей исполнилось пять, родители вообще развелись, и у Иры появился отчим, человек более добрый и разговорчивый, но тоже очень занятой. Поэтому Ирочку отдали в круглосуточный садик. Забирали по выходным и тут же оставляли соседям или друзьям. Потом пошла в школу. Разумеется, с продленкой до конца дня. Всю жизнь ее воспитывали чужие люди. За деньги, что платили родители, приходили какие-то женщины, разогревали дома ужин, стирали, мыли посуду. Ни к одной из них Ирочка не прикипела. Училась нормально, на четверки. Преподаватели не ругались, но особо не хвалили. Увлечений не было. Магда часто таскала ее на спектакли, и Ира, пялясь в бинокль, пыталась найти свою мать в кордебалете. В отличие от прогнозов, озвученных еще Павлику, Магда не вышла из корифеев в солисты, а наоборот, из номеров в двойках-тройках снова скатилась в «кордяк». Шестой в пятом ряду Ира находила маму и очень за нее переживала. Ради такой незаметной капельки в массовке, Магда годами сидела на жесткой диете, убивала себя на репетициях, приходила домой со стертыми в кровь ногами, измотанная и раздраженная. Повторять ее судьбу Ирочка категорически не хотела. И, хотя прозанималась пять лет в балетной студии, поставив себе осанку, как только вошла в подростковый возраст, немедленно все бросила. К художеству тоже склонности не имела. Пару раз, классе в первом-втором, отец возил ее в свою мастерскую на Поварской. Полчаса на автобусе или метро от Измайлово, где они жили уже с отчимом. Ирочка долго смотрела, как отец пушит хвост, как сыпет названиями пигментов и техник, как мажет что-то на холсте у мольберта. Девочка провела там часа два и просто взвыла: «Пап! Поедем домой!» Архип пытался дать ей в руки уголь, кисть, мастихин – твори чем хочешь! – но Ире было тоскливо. От скуки она рылась в каких-то пыльных рисунках и выудила альбомный лист с натюрмортом, написанным углем. Графин, лимон, рыба. Почему-то перед этой работой она замерла и долго водила пальцем по фигурам на бумаге. Палец стал черным, она прижала его к губам и облизнула. – Пап, а кто это рисовал? Архипа будто прожгло молнией. Щека его дернулась, челюсть свело неприятной судорогой. – Бог мой! – усмехнулся он. – Из всего, что здесь висит, из десятка моих работ и прекраснейших репродукций ты выбрала этот черно-белый натюрморт? Ирочка смотрела на него голубыми глазами. Такие же были у Магды. Она вообще была похожа на мать. Сухощава, с высокими скулами, большим ртом. Однако в Магде таилось что-то магическое, Ирочка же напоминала лягушонка. Она ничего не взяла от отца. Ни черточки. В этом Архип видел Магдины горделивость и презрение. Как бы Архип Мустакас ни угождал своей балерине, та только задирала подбородок. Семейная легенда мужчин-бабников внезапно дала трещину, а в расщелине Архипова черепа выросли рога. Он, вспомнив Магдины похождения, поморщился. – Так кто же это, папа? – прервала его мысли дочь. – Это нарисовал один мальчик, – встряхнулся Архип. – Ему было столько же лет, сколько тебе сейчас. Но ты тогда еще не родилась. – Я хочу дружить с этим мальчиком, – ни с того ни с сего заявила Ирочка. – Познакомь меня с ним! Архип снова дернулся, будто уронил руку на оголенный провод. «Надо же, какая родственная чуйка, – подумал он. – Словно легавая, вынюхала брата». – Что ты молчишь? – не унималась дочь. – Его уже нет в живых, – неожиданно для себя ляпнул Архип. По факту Павлика вот уже семь лет он не видел. Первые годы, как и обещал, давал Вере каждый месяц деньги. Но потом Магда забеременела и взбесилась. – Мы и так еле сводим концы с концами. Я временно не танцую. Ты вообще приносишь копейки. Сколько еще мы будем содержать этого пацана? Позвони своей Верке немедленно и сообщи, что прекращаешь финансирование! В конце концов, это она родила инвалида. Ты здесь ни при чем! Или я позвоню сама! Вопрос решился. Архип вычеркнул Павлика из своей жизни и, если бы не Ирочка, нашедшая гениальную копию незнакомого брата, наверное, не вспоминал бы о нем совсем. * * * Итак, Ирина не любила отца. Но ее муж относился к Архипу благосклонно. Денис был настолько богат и так широкомасштабно авторитетен, что Поленьке легко бы пригласили самую лучшую нянечку. Но Денис по старинке считал родных бабушек и дедушек самыми искренними воспитателями. К тому же тесть был ему полезен. Денис часто предлагал его услуги богатым друзьям и знакомым, что собирали живописные коллекции или баловали свои гостиные подлинным Коровиным, например. Поэтому, как только дед Архип выказал желание гулять с Поленькой, играть с Поленькой, кормить Поленьку, читать ей книжки и по-всякому развивать, Денис сразу же согласился. И Ирина ему не перечила. Мужа она любила. Не чаяла в нем души. Впрочем, взаимно. Дед Архип с умилением покупал внучке подарки. За час до того, как в «Детском мире» бродил Павлик и выбирал надкроватную карусельку для матери, Архип Георгиевич приобрел таких же лошадок для Поленьки. Ему понравились ярко раскрашенные коняшки с гривами, подобранными по принципу цветового круга Иттена [9] . Дед хотел привить внучке чувство гармонии и вообще погрузить в художественный мир как можно раньше. Пока еще она лежала в кроватке и гулила, он читал ей сказки Пушкина, братьев Гримм, Маршака, Чуковского, неизменно показывая иллюстрации великих – Бориса Дехтерева, Владимира Сутеева. Иногда подносил к личику и свои собственные работы, в основном пейзажи. Архипу казалось, что Поленька видит каждую детальку, каждый цветовой оттенок. Когда внучка самостоятельно стала ходить, они гуляли вместе по парку, кормили уток, покупая два батона в маленьком магазинчике на первом этаже дома. Продавщицы умилялись, видя такую колоритную пару: нестарого еще могучего деда и красавицу-девчушку с яркими глазками. – Какого цвета у нас озеро? – спрашивал детским голосом Архип, когда они отрывали мякиш и бросали на воду. – Озея, – повторяла Поленька последнее слово. – Озеро – сине-голубое, когда в нем отражается небо, – поучительно говорил дед. – А какого цвета уточки? – Утаси, – очаровательно коверкала язык внучка. – Уточки – рыже-серые, если это самочки, и зелено-серебристые, если это самцы. – Сацы, – подтверждала Поля, и дед зацеловывал у всех на виду ее сладкие щечки. За осенью шла зима, и они с дедом катались на надувных тюбингах с длинной ледяной горы в центре парка. Архип брал напрокат самые яркие «ватрушки» и все время спрашивал Полю: – Ну-с, какие здесь цвета? – Какие цвета, деда? – отвечала вопросом на вопрос уже уверенно говорившая Поленька. – Синий, красный и желтый! – смеялся дед. – Ультрамарин, краплак и охра. – Синий – ультламалин, класный – клаплак, желтый – охла, – повторяла внучка. – Умница! Ну какая же ты умница! Через край парка проходило продолговатое, извилистое озеро, в котором «моржи» сделали прорубь и купались в любые морозы. Поленька обожала смотреть на них и все время просила деда подойти поближе к спортивному комплексу, который был установлен на берегу. Раскрасневшиеся мускулистые мужики, окунувшись в прорубь, тут же подтягивались на турниках, крутили сальто, а потом прыгали в сугроб и растирались жестким колючим снегом. Один из «моржей» однажды нырнул в рубашке, а затем отжал ее и повесил на турник, переодевшись в теплую куртку. Рубашка висела минут пятнадцать, Поленька пока рыла лопаткой норку для вымышленной зверюшки. А потом, ни с того ни с сего, подошла к турнику, потянула за низ рубашки и засунула кусочек обледеневший материи себе в рот. При этом глаза ее блаженно закрылись, а лицо излучало глубокое удовлетворение. – Поля, что ты делаешь? Прекрати! Плюнь! – закричал Архип, и тут же схватился за лоб, будто в него воткнули раскаленную иглу. Вера. Молодая, неприхотливая Вера, его первая брошенная жена, любила положить краешек замерзшей на морозе простыни себе на язык. Смеялась, говорила, что это невероятное наслаждение. С чего вдруг он ее вспомнил? Не видел более тридцати лет и не видел бы еще столько же. Архип подбежал к внучке и вырвал у нее изо рта рубашку, чем вызвал оглушительный плач. Поленька не была капризной, но рыдала так, будто ударила коленку. Утешать ее кинулись все «моржи» и качки, что упражнялись на площадке. О странном случае Архип, наверное, и забыл бы. Но день за днем, год за годом его милая Поленька начала творить невообразимое. Глава 13 Дежавю Поля любила гаджеты. Всякой полезной книжке она предпочитала дедов телефон, в котором очень быстро начала ориентироваться, залезая в первые российские соцсети и рассматривая видео и картинки. Лучшие она показывала Архипу, и он смеялся вместе с ней, удивляясь детской смышлености. Однажды вечером, кемаря у него на коленях и дожидаясь родителей, она листала пальчиком ленту и остановилась на подборке ностальгических фото из СССР, сопровождаемых лирической музыкой. – Смотрррри, дед! – буква «р» четко вклинилась в ее речь, и она с удовольствием смаковала новое ощущение вибрирующего под нёбом языка. Архип, расслабленный, позволивший к исходу дня бутылочку пива, уставился в экран и мгновенно протрезвел. На фото было объявление из газеты «Вечерний Ленинград»: «Познакомлюсь с образованным молодым человеком без вредных привычек, желательно блондином». Картинку микшером сменила следующая зарисовка, а Архип Мустакас остался сидеть парализованным, со стеклянным взглядом, направленным в никуда. Именно такие слова были в газете, через которую он на спор с однокурсниками встретился с Верой. «Надо же, какое совпадение, – пробурчал под нос Архип. – Сделали снимок именно этой газеты. А может, таких объявлений было тысячи?» – Наберрррежная рррреки Фонтанки, девяносто два, – невинным голосом произнесла четырехлетняя Поленька. – Чтооо? – На Архипа будто накинули петлю и выбили из-под ног скамейку. – Что ты сказала? – Ррреки Фонтанки, – повторила Поля, потусторонне улыбаясь. – Где такая река, роднуля? – прошептал Архип. – В Ленингрррраде, – выговорила она название, которого уже не существовало в железнодорожных и авиа-справочниках. Деда прошиб липкий холодный пот, и он снял девочку с колен. Поля побежала на кухню, схватила «сникерс» и зашуршала фантиком. – Я – Вера!.. Вера… Вера… – эхом из памяти закричал питерский дом-колодец. Пальто цвета приглушенной берлинской лазури и кобальта, шарфик – киноварь с белилами, такие же розовые туфли и сумочка. Ах да, сумочку она потом потеряла. А ведь Вера ему очень понравилась сначала. Нежные щечки, сладкие губки, которые все время молчали, а потом просто отдались его страстному юношескому поцелую. Боже, какие упоительные ночи были в летних ленинградских парках и подвальной мастерской Вени Чумакова! У Архипа по продольной морщине на щеке потекла крупная слеза. Как давно он не плакал. А плакал ли он вообще когда-нибудь? Вера… А может, это и была любовь? Не хвастовство, не выигранный среди мальчишек спор на хлесткую статью, не победный счет девчонок, с которыми переспал… Параллельно ведь еще целовал Свету, Юлю, Жанну… На свадьбе закрутил сиюминутный роман с Женечкой Петровой, что была влюблена в Веню… Какая глупость… Стерты даже лица. А лик Веры стоит перед глазами, как живой. Милая, непосредственная, доверчивая… На следующий день Архип проснулся, приехал на такси к Поленьке – они жили на Ленинградском проспекте, – поболтал с ней, поиграл, погулял в парке – ничего подобного не повторялось. Архип Мустакас решил, что сходит с ума. Начальная стадия шизофрении или чего там еще? Может, попросить Дениса подобрать ему врача? А может, ничего страшного. Просто в жизнь ворвалось воспоминание? И Поленька ничего не говорила? И это трюк сознания? Игры разума? Прошел почти месяц, наступила весна, и Архип перестал было думать о произошедшем. Они по-прежнему гуляли с Поленькой, он водил ее в развивающие кружки – на английский, на танцы, убегал пораньше с работы, благо в Центре экспертизы имел свободный график. Правда, последние годы все меньше брал заказов как реставратор – не хотел упускать ни секунды из жизни растущей внучки. Как-то, возвращаясь ни с очередного занятия в балетной студии (мама Ира хоть сама и бросила танцы, но дочке решила предоставить шанс), они проходили сквозь арку в маленький дворик, каких много на Бульварном кольце. Со свода арки капала вода, западное солнце почти горизонтально земле пустило свои лучи внутрь двора, и Поленька, поднявшись на цыпочках, стала ловить языком капельки дождевой влаги. У Архипа подкосились ноги. – Что ты делаешь, лапонька? – тихо спросил он. – У тебя красивый голос, Архипелаг, – крикнула Поля, вызвав арочное эхо. – А у меня глаза цвета графита с темным ободком, очерченным сильным нажатием карандаша… – Нет, не смей! – подавился своим красивым голосом Архип. – Ты не Вера! У тебя океанские глаза с контурами зеленых материков! Ты Поленька! Моя внучка! – Я ношу от тебя ребенка! – прошептала Поленька. – Не сомневайся, именно от тебя. Других мужчин у меня никогда в жизни не было. Архип подскочил к Поле и дал ей легкую пощечину. Внучка вскинулась, схватилась обеими руками за лицо и заревела. – Деда! Ты с ума сошел? Ты никогда меня не бил!!! – рыдая, прокричала она. – Как тебя зовут? – тряс ее, как осеннюю яблоню, Архип. – Как твое имя? Говори! – Поля-а-а-а, – рот подковой изобразил редкое горе, ручьи из глаз тут же впитались в мягкий шарфик. – А я кто? – не унимался Мустакас. – Деда-а-а-а, – ревела Поленька, – деда-а-а-а, да что с тобой??? Дед кинулся ее обнимать, покрывая поцелуями мокрые глазки, щечки, шарфик, рукава курточки. – Родная моя, милая моя, любимая моя, – причитал он, – твой дед свихнулся. Твой дедушка постарел. Ему надо лечиться, иначе он умрет, – плакал Архип. – Не умирай, деда-а-а! Я так тебя люблю-у-у-у! Я больше всех тебя люблю-у-у-у! И когда Архип успокоился, вытирая слезы себе и внучке, и когда он взял ее за теплую руку и вывел наконец из чертова двора с аркой, и когда они пошли вдоль бульваров, наслаждаясь тающим в небе апрелем и запахом набухших почек, за шуршанием мелкого гравия под ногами, за гудками стоящих в пробке машин, за гулом весеннего ветра Мустакас услышал тихую фразу, выплывшую из уст Поленьки: – Я больше всех люблю тебя, Архипелаг. Глава 14 Оттенки и полутона Архип все же обратился к зятю и попросил найти ему грамотного психиатра. Он побоялся рассказывать Денису с Ириной о выходках малолетней Поленьки, в страхе быть отлученным от любимой внучки. – Только, Денис, умоляю тебя, – тихо сказал Архип за кружкой пива с крабами в дорогом кафе, – никаких имен-фамилий ему не называй. Пусть будет абсолютно инкогнито, все же у меня безупречная репутация. Просто некий Иван Пупкин хочет проконсультироваться, а может, и подлечиться. – Да, конечно, пап! – Денис, не имея своего отца, называл тестя максимально родственно. – Не волнуйся. Я полагаю, у тебя и проблемы-то нет. Хоть намекни, что стряслось? – Ну, считай, слышу голоса, которые рождают воспоминания, – сделал пенный глоток Архип. – Ну ок. Я тоже порой их слышу. В голове, – Денис разгрыз красную крабовую клешню и вытянул губами сок. – Тоже рождают воспоминания. Это нормально. Но врача подгоню. Нет проблем. Через неделю Архип уже встречался с прославленным Антоном Андреевичем Барбакиным. Представился ему Иваном Ивановичем Пупкиным, сталеваром. Психиатр сразу понял, что врет, прячется. Но платили ему не за личные данные пациентов. Поэтому первым вопросом стало «что вас беспокоит?». – Только не прячьте меня сразу в психушку, – попросил Пупкин-Мустакас. – Моя любимая внучка говорит фразами моей бывшей жены. – Это нормально, – улыбнулся врач. – Дети копируют выражения взрослых, даже если слышали их один раз. – Да поймите, они никогда в жизни не пересекались, не виделись! Они не знают друг друга! – взъерошил волосы руками Архип. – Жена от первого брака, а внучку родила дочь от второго. У них нет даже общей крови, если вы хотите мне втереть, что это передается через гены, по наследству. – Ну втирать, что фразы передаются по наследству, я не буду. Ужимки, мимика, жесты – да, передаются, – поправил очки Антон Андреевич. – А какие у вас ощущения возникают, когда вы слышите эти предложения? – Мистический ужас и глубокое чувство вины, – выдавил из себя псевдо-Пупкин. – Чувство вины, – утвердительно покачал головой врач. – Именно оно создает в вашей голове иллюзии. По идее, вам даже психиатр не нужен, достаточно поработать с психологом. – Умоляю вас, займитесь мною лично, не перекидывайте другому специалисту, – попросил Архип. – Да, конечно. Давайте подберем антидепрессанты и на этом фоне начнем терапию. С этого дня раз в неделю Архип наведывался к врачу и шаг за шагом рассказывал ему о жизни с Верой. Он не знал, что при этом творилось в голове Антона Андреевича, но в его собственном сознании произошел настоящий переворот. Архип возненавидел себя. Он мысленно бил себя плеткой. Он истязал себя пощечинами перед зеркалом. Он казнил себя самой жестокой казнью. Он думал о Вере. Он жалел Веру. Он хотел просить прощения у Веры. Он мечтал вернуться в Ленинград семидесятых, на Поварскую восьмидесятых и начать все сначала. С чистого, незагрунтованного холста… И даже «антидепры», прописанные Антоном Андреевичем, не могли погасить этого желания… * * * Тем временем Поленька росла и своей инаковостью начала удивлять не только деда, но и родителей. Первый раз Архип забил тревогу, когда ей было года три. Он предложил внучке собрать мозаику – аленький цветочек на фоне травы. Фрагменты мозаики были крупными, удобными для детской руки, схема, по которой требовалось выложить цветок, предельно простой. Но Поленька никак не могла взять в толк, по какому принципу составить цветочек. Она тыкала красные и зеленые «мозаины» как попало, безо всякого смысла. Архип поправлял ее, водил ее пальчиками, ярким фломастером обозначал контуры тюльпана на схеме и на мозаичной доске. Все было мимо. Поленька вела себя как умственно отсталая. Архип ненароком вспомнил Павлика, который сызмальства схватывал любой оттенок любого цвета в самом сложном смешении красок. На закатном небе какого-нибудь пейзажа, например. Или в болотной воде, отражающей камыши, где сливались десятки полутонов. Дед очень переживал за Поленьку. Во многих вещах она опережала своих сверстников, но элементарно собрать композицию из двух цветов не могла. Когда двумя годами позже они ехали на заднем сиденье отцовской «Тойоты», дед, не унимаясь, тестировал внучку: – Какой цвет на светофоре загорелся? – Верхний, – отвечала Поленька. – А как он называется? – спрашивал Архип. – Как он называется? – передразнивала деда Поля. – Красный, Поленька! – вскипал Мустакас. – На красный машины останавливаются. А если пешеходам горит красный, то стоят они. Ждут и пропускают автомобили. – Красный – краплак! – вспоминала заученную фразу Поля. – Верно? – Умница! – выдыхал дед, понимая, что не все потеряно и что он снова становится слишком мнительным. – А какой цвет внизу, под красным? – кокетничала внучка. – Под красным – желтый, – терпеливо объяснял дед. – Желтый – это охра! – угождала Архипу Поленька. – Молодец! Гениально! – светился от счастья дед. – А под желтым, в самом низу – зеленый, – вступал в веселую игру Денис за рулем. – На зеленый мы движемся, – отец нажимал педаль газа и медленно плыл в плотном потоке машин. – Зеленый – это какой? – уточняла Поля. – Если просто травянистый – это смесь синего и желтого. Можно добавить белый и получить салатовый. Можно добавить черный – и получить болотный. Можно коричневый – и будет серо-зеленый, – увлекался любимой темой Архип. – Стоп, стоп, – морщилась, как от лимона, Поля. – Верхний – красный, средний – желтый, нижний – зеленый, – повторяла она, мучительно напрягаясь. – А стрелка внизу какого цвета, пап? – обращалась она к Денису. – Так зеленая же тоже! – смеялся отец, поворачивая по стрелке налево. – Стрелка всегда зеленая, – повторяла, как заклинание Поля. Вечером того же дня, когда вся семья собралась дома, Архип спросил на ушко зятя: – Динь, тебе не кажется, что Поленька иногда сильно тупит, – он понизил голос, будто говорил что-то нецензурное. – Ну вот светофор не может выучить. Это же проще, чем дважды два. – Пап, у тебя паранойя, – махал рукой Денис. – Она двухзначные числа складывает в пять лет. Она читает уже про себя. Что ты к ней с этим светофором привязался! Однако в следующий раз, когда отвозил дочку с тестем на танцы, Денис все же проверил: – Какой цвет горит, доченька? – Ну мы же остановились, – рассудила Поля, – загорелся верхний цвет. Значит, красный! Или краплак. Или кармин. Или киноварь. Дед, расположившийся с Поленькой на заднем сиденье, просиял и расцеловал ее в обе щеки. Еще год он больше к этой теме не возвращался. Ну не любит девочка собирать мозаику, ну не любит разноцветные картинки выкладывать, ну пазлы склеить не получается. Значит, не дано. Зато танцует великолепно. Вон ее как училка-бальница хвалит! Значит, Магдины гены. Что ж, тоже неплохо. Может, удастся ей переплюнуть кордебалет и выйти в солистки, как мечтала бабка? Магда, кстати, тоже пыталась принять участие в Поленькином воспитании. Изредка, но приходила в гости, приносила дорогие игрушки, сладости. Водила в «Стасик» на балет, сама уже давно не танцевала. Поля была с ней вежлива и корректна. Но такой любви, как с дедом, не случилось. Да и Магда не питала к внучке столь бурных чувств. Может, ревновала к Архипу. А может, в принципе, кроме балета, ничего и никого в жизни не любила. С Архипом они давно уже развелись. Магда успела побывать замужем еще раз, но к моменту рождения Поленьки стала опять свободной. По-прежнему эффектная, тонкая, граненая мышцами, с высоко поднятым подбородком, резкими скулами и большим ртом, который после возрастной пластической операции стал еще крупнее. Приходила в гости густо накрашенной, с идеально зализанной прической и низким пучком. Поленька любила рыться в ее бездонной косметичке. Магда позволяла. – Какая помада мне больше к лицу? – спрашивала Магда, крася верхнюю накачанную губу бордовой помадой, а нижнюю – оранжевой. Поленька смотрела на нее хитро и отвечала: – Та, что в круглом футляре, с буковками наверху. – Ахах, – хитро подмигивала бабка-балерина. – У тебя хороший вкус! Главное – не оттенок, главное – бренд! Очень дальновидно любить косметику Ив Сен-Лоран! Не придав поначалу значения Поленькиным уловкам с футлярами, Магда все же была первой, кто заподозрил нечто аномальное. Как-то она пригласила семью дочери вместе с Архипом к себе на подмосковную дачу. От третьего мужа, высокопоставленного мента, ей достался прекрасный дом с шикарным садовым участком. Стоял жаркий июль, малина уже осыпалась, ремонтантная клубника была в разгаре, а кусты красной смородины ломились под тяжестью ягод, требуя немедленного исхода в варенье. Ирина, в лосинах по колено и топике, оголяющем пупок, взяла руководство дачным хозяйством на себя и скомандовала срочно собрать и переработать урожай. Вся семья уселась под кусты на низенькие скамейки. Магда с Поленькой погрузились в гущу клубничного поля. Эффектная бабка тонкими пальцами ловко собирала ягоды в тазик, а внучка гладила резные листья, будто котенка, и рассеянно улыбалась, видя, как наполняется посудина. – Что с тобой, детка? – строго спросила Магда. – Почему ты отлыниваешь от работы? Ну-ка быстренько срывай клубнику и клади ее в таз. Одну – в рот, две – в таз! Но Поля проигнорировала бабкины слова, снова бессмысленно гладя кусты. – Может, ты не любишь клубнику? – удивилась Магда. – Не люблю, – как-то фальшиво произнесла Поля и расплакалась. – Ну, ну, родная! – спохватилась Магда и прижала внучку к груди. – Не любишь клубнику, иди с дедом собирай малину. Поля подошла к Архипу, на шее которого висела емкость из обрезанной пластиковой бутылки. Поля попросила сделать ей такую же. Влюбленный дед тут же выпил остатки газированной воды, проделал в пластике дырочки и приладил шпагатную веревку. Поленька повесила самодельную корзинку поверх майки и снова начала гладить кусты. К моменту, когда увлеченный Архип собрал полную бутылку, на донышке у Поли были три недозрелые ягодки. – Поля, что с тобой? Ты не болеешь? – всполошился дед. – Температурки нет? Не трясет? Не знобит? Подошла Магда, вспотевшая от жары, в футболке, туго обтягивающей грудь (по-прежнему в виде мелкого урюка). Тазик ее клубники был полон. Денис, возившийся с красной смородиной, тоже собрал два больших ведра. Поля, осмотрев урожай родственников и сравнив его со своей пустой бутылкой, громко раскатисто зарыдала. Оторвавшись от плиты с кипящим вареньем, прибежала Ирина, Денис присел на корточки, заграбастав в свои объятья дочь, Архип бесполезно прыгал, причитая, вокруг. И лишь Магда осталась по-королевски неподвижна. – Ребята, вашу мать! – воскликнула она. – Да она же просто не видит! Она не видит ягоды на фоне кустов! Притом что прекрасно разбирает любой мелкий шрифт на белой странице! Она не различает цветов, придурки! Вы что, до сих пор этого не поняли??? Все замерли. Повисла тягостная пауза, прерываемая всхлипами Поли. Солнце шпарило по панамкам в попытке расплавить мозги. Из дома доносился запах подгорелого варенья. Собранные семьей чертовы ягоды млели в разнокалиберной посуде. – Любонька, ты правда не видишь малину? И клубнику? И смородину? – прошептал Архип. – Когда они в тарелке – вижуууу, а на кустах – неееет, – рыдала Поля. – И цвета светофора все одинаковыееееее, просто один становится блестящим, а другие – тусклыеееее… – Ну что же, – после долгого молчания проговорил Архип, похоронив свою надежду вырастить из Поленьки художника. – Ты ни в чем не виновата. Деда все равно тебя любит… Больше ягод… Больше солнца… Больше жизни… Больше всего на свете… А ты, Денис, – обратился он к зятю, – срочно ищи врача! Глава 15 Х-хромосома Сидоренко На следующий же день они были в ведущем НИИ глазных болезней Москвы. Старый светила-профессор показывал Поленьке десятки картинок – бумажных и компьютерных, на которых среди пикселей одного цвета выделялся предмет или цифра другого цвета. Поленька их не различала. Профессор заглядывал в ее глазки через массу приборов, что-то записывал, цокал языком. Денис сидел в том же кабинете и нервно постукивал одной ногой о другую. От его ботинок вибрация передавалась столу профессора. Потряхивало крупный монитор, широкую клавиатуру, беспроводную мышь и дорогой кожаный органайзер для карандашей-ручек. – Друг мой, дрожать не стоит, – посмотрел на него профессор. – Случай, конечно, редкий, не скрою. У девочки ахроматопсия – полная цветовая слепота. Весь мир она видит черно-белым, ну или в оттенках серого, если так понятнее. Дальтонизм гораздо чаще лишает человека какого-то одного или нескольких цветов. Выпадает, например, только зеленая часть спектра, или красная, или сине-фиолетовая. Здесь же, повторюсь, хроматического спектра нет вообще. – Но откуда такая болезнь? – ответ профессора спровоцировал у Дениса еще больший приступ дрожи. – Это не совсем болезнь, – врач попытался пальцем остановить дрожание компьютера. – У вашей дочери ничего не болит и не будет болеть никогда. Тьфу-тьфу-тьфу. Но это наследственная особенность, передающаяся по мужской линии через Х-хромосому. В ней и находится мутантный ген. – Но в моем роду не было дальтоников! – вспыхнул Денис. – Все когда-то с чего-то начинается, – философски заметил светила. – Как лечить? Я отдам все деньги! У меня большие связи! – напирал отец. – Да оставьте свои деньги при себе. И связи вам не понадобятся. Это не лечится. Это факт. – Как же теперь жить? – Живите как раньше! Ничего не изменилось! Девочка прекрасно приспособится к этому миру. Просто не будет называть вам цвета. А может, и будет, если запомнит последовательность, например, на светофоре. – Красный, желтый, зеленый, – влезла в разговор Поленька. – Вот видите! – улыбнулся врач. – Она замечает, что один из оттенков серого в данный момент становится ярче, приобретает свечение. И пожалуйста! Сейчас дальтоники спокойно сдают экзамены и водят машины. – Стрелка на поворот тоже зеленая, – вставила свои «пять копеек» Поля. – Умница! – поддержал ее профессор. – Будешь гонять, как Шумахер! – То есть никаких ограничений? – уточнил Денис. – Ну небольшие ограничения, конечно, будут, – доктор начал загибать пальцы. – Вряд ли она станет художником или графическим дизайнером. Вряд ли будет врачом. Все же нашему брату нужно отличать, сыпью какого цвета покрылся человек. Да и внутренние органы имеют оттенки, если мы говорим о хирургии. А вот, к примеру, специалистом УЗИ или рентгена – пожалуйста! Даже станет иметь преимущества перед нами, трихроматами [10] . Да, девочка? – Я не просто девочка. Я – Полина Сидоренко, – как-то по-Магдиному гордо ответила Поленька. – Прекрасно! – засмеялся врач. – Чувство собственного достоинства гораздо важнее цветного зрения. Запомните это, папа Полины Сидоренко! Обратный путь от клиники к машине, которую Денис припарковал на какой-то маленькой улочке в Хамовниках, пара преодолела совершенно в разном состоянии духа. Поленька бежала вприпрыжку, бодрая и радостная, ведь ее официально признали нормальной, и теперь не нужно хитрить, мучаясь с названиями этих дурацких цветов. Денис же шел с опущенной головой, сутулясь, будто на его плечи взвалили бетонную плиту. Сидоренко. Он терпеть не мог свою глупую фамилию. Хуже только Сидоров. Драть как сидорову козу. От этого выражения у него с малолетства бежали мурашки. Он вообще не любил свой род, свою семью. Отец-алкоголик их рано бросил, мать всю жизнь работала нянечкой в садике и ненавидела детей. В том числе и собственного Дениса. Невольно считала его виновником мужниного ухода. Часто била тряпкой – не больно, но унизительно. Денис считал себя сидоровой козой. Хотя прозвище у него было – Крыса. Недолюбленный, обиженный, с вечно злой матерью, получающей копейки, он хотел вырваться из нищеты и искал похвалы у сильных мира сего. Сначала воспитателей, потом учителей, преподавателей юридического факультета, чиновников, мэров, губернаторов, депутатов Госдумы, сотрудников администрации президента. И это у него получалось. Физической силой и природной красотой он не отличался – низкорослый, с мелкими чертами лица, а потому нашел другой способ ползти по ступенькам вверх. Денис стучал. На мальчиков из группы, что не спят в тихий час и показывают пиписьки девочкам. На парней из класса, что курят в туалете и матерятся. На больших дядечек, которые воровали народное добро, не делясь со старшими. Стучал он не быдлово, а изысканно, филигранно. Например, говорил детсадовской воспитательнице: – Наталья Петровна, я, конечно, могу быть неправ, и Коля Иванов очень хороший мальчик, но сегодня я видел, как он отнял конфеты у Насти Фадеевой. Мне кажется, нельзя обижать девочек, сделайте ему замечание. Или же с глазами долу подходил к классной руководительнице: – Ирина Самуиловна, я считаю, Володя Порошков должен возглавлять комсомольский комитет в школе. У него боевой характер, он умный, обаятельный. За ним пойдут десятки, а то и сотни учеников. Конечно, у него есть свои недостатки, он, например, пьет водку в раздевалке, но у кого их нет, правда? В восьмом классе, осенью 1984-го, напившись как-то с Володей Порошковым и его товарищами, они ходили ночью по улицам и вырывали красные флаги из флагштоков. Раздевались догола, обматывались алыми полотнищами и орали нечто сумбурное. Потом в беспамятстве разошлись по домам, рухнули на постели и уснули. Жили все в одной пятиэтажке, недалеко от школы. Флаги сгрузили на лестничной площадке, рядом с квартирой Порошкова. На следующий день к Володе пришли милиционеры и забрали в кутузку. А после – исключили из комсомола, из школы, выгнали из партии его отца, разжаловали из начальников мать. Несложно догадаться, что под утро протрезвевший Сидоренко вышел к автомату, набрал 02 и тихим голосом сообщил: – Вы знаете, хочу раскаяться, – всхлипывал он в трубку. – Пьяной компанией сдирали флаги СССР и обматывались ими голышом. – Кто предводитель? – спросил дежурный. – Володя Порошков, улица Бажова, дом 12, квартира 45. Флаги стоят у него на площадке… Денису все прощали. Он был осознанный, хотел как лучше и очень беспокоился о судьбах тех, кого закладывал. Поэтому властные структуры его любили. Хороший, надежный парень. Крепкий комсомолец. Вляпался – признался, сделал выводы. Молодец. После школы сразу поступить в юридический институт не удалось – провалил экзамены. И Денис Сидоренко устроился в районное почтовое отделение. Работал много, платили мало, вокруг одни потные, затюканные женщины. Но даже в этой ситуации он нашел свои плюсы. В детстве Денис увлекался марками. Не то чтобы серьезно коллекционировал, но так, собирал красивые экземпляры. То отпаривал с конвертов, которые часто присылала мамина сестра, то выменивал на булочки у товарищей, то покупал в киосках «Союзпечати» на сэкономленные от школьных обедов копейки. Теперь эти марки – маленькие, невзрачные и крупные, глянцевые – он продавал из окошечка небольшого почтового помещения. Чаще всего брали подростки и пенсионеры. Первые – как и он в младые годы для коллекции, вторые – для писем. Причем старики, ссылаясь на плохое зрение, просили Дениса самому приклеить марку на конверт. И это время навсегда запомнилось Сидоренко обильной слюной и привкусом декстрина с желатином, из которых делался марочный клей. В какой-то момент, когда очередной дедулечка подслеповато гладил пальцем конверт, Денису пришла в голову гениальная мысль. А что, если счищать с гашеных марок штемпели и продавать повторно, как новые? Кто будет отслеживать их оборот? Товарные и кассовые чеки за покупку не выдавались, сотрудники почтовых отделений, как правило, ставили штампы на самом краю марки, чтобы не портить изображение для коллекционеров. Поэтому аккуратно отскрести чернила не представляло никакого труда. Вооружившись пачками лезвий «Нева», Сидоренко рьяно приступил к делу. Отныне он задерживался на почте допоздна, вызывая удивление и уважение коллег. Отработанными движениями уголком лезвия он ловко зачищал марки, давая им новую жизнь, а себе – неучтенный дополнительный заработок. Как неудавшийся юрист Денис понимал, что ходит под статьей 159-й Уголовного кодекса РСФСР, карающей за подделку почтовой оплаты и проездных билетов. Однако был уверен, что быстро его не вычислят, а долго на почте задерживаться он не собирался – к следующему лету готовил новую попытку поступления в вуз. И правда, только спустя полтора года, как Сидоренко уволился, отчетность показала, что из данного отделения почты было отправлено на три с половиной тысячи маркированных конвертов больше, чем продано. Но Денис уже учился на юридическом факультете МГУ. Поступить туда удалось с помощью «почтовых» денег. Часть предложил районному комитету комсомола за блестящую рекомендацию к обучению, другую часть – экзаменаторам. Учился он хорошо, честно. Параллельно как юрист брался за любую работу. После окончания университета уже завел связи в районных и городских властных структурах. А дальше – понеслось. Годам к тридцати, к концу девяностых, Денис Сидоренко стал человеком, который в столичной администрации мог решить любой вопрос. Даже организовать личную встречу с мэром. Разумеется, не бесплатно. И люди этим активно пользовались. Его боялись. Перед ним лебезили. Это заменило любовь, в которой он так нуждался с детства. С Ирочкой познакомился случайно, в кафе. Декабрь, лютый мороз, она грелась за столиком, прижимая зябкие пальцы к горячему глинтвейну. Тонкая, смешная, большеротая, но какая-то невероятно родная. Шел 2005 год, Денису было уже тридцать шесть, а ей – всего двадцать три. И тут безоговорочная сидоренковская чуйка на полезных людей дала сбой. Он влюбился просто так. С Иры Мустакас нечего было взять. Разве что звучную фамилию, но раскрутить ее с нуля было гораздо сложнее, чем остаться Сидоренко. Больше козырей не оказалось. Мать Иры – стареющая балерина из кордебалета, отец – малопопулярный художник, эксперт, пока непонятно, как это использовать. Правда, отчим оказался неплох – занимал высокий пост в городском уголовном розыске. С ним-то Денис и подружился в первую очередь, так же, как и Архипа, назвав «папой». Поженились молодые моментально. На свадьбе гуляла вся мэрия, Госдума, Совет Федерации и половина администрации президента. Ирочка обалдела от чинов, званий и погон. Она не была избалована. Не поступив после школы в институт, который год работала консультантом в магазине женского белья. Правда, дорогого. После замужества Денис сразу пристроил ее на иняз в один из столичных вузов. Она с трудом окончила, все больше мечтая родить ребенка. Но с детьми у пары долго не получалось. Проверились – оба здоровы, фертильны, но – никак. И вот, наконец, спустя пять лет – долгожданная беременность. Носила Ира тяжело, то и дело ложилась на сохранение. А перед родами и вовсе случился коллапс. Денис с ужасом вспоминал тот день. Чуть ее не потерял. Чуть не потерял лапушку Поленьку. По закону подлости, в роддоме, лучшем роддоме, который он оплатил, как только тест показал две полоски, затеяли ремонт и объединили с травматологией… * * * – Это я виноват, – рыдал он вечером, после осмотра Поленьки офтальмологом, на коленях жены. – Это моя чертова сидоренковская Х-хромосома. Она лишила меня детства, она всю жизнь строит козни, она испортит судьбу моей дочери! Гребаные Сидоренки! Будь они прокляты! Ира целовала лысоватую макушку мужа, гладила его по плечам, водила пальчиком по неказистому носу и бесцветным бровям над маленькими стальными глазками. – Прекрати! – утешала она. – Ты самый лучший. Самый любимый. Ты все делаешь для нас! А Поленька, возможно, потеряла цветное зрение, когда «доходила» в кювезе. После дичайшей асфиксии. На искусственной вентиляции легких. На грани смерти. Чего ты хочешь? – Правда? – всхлипывал Денис. – Ты считаешь, я не виноват? – Нет, конечно! – Скажи, а может, Поленьке дать твою девичью фамилию Мустакас, пока она еще маленькая? Чтобы в будущем не мучилась позором. – Ни в коем случае, – ответила Ира. – Во-первых, она все равно выскочит замуж и сменит ее. А во-вторых, слишком уже эти Мустакасы невезучи, обделены счастьем. А она у нас будет удачливой, вот увидишь. Поленька в это время мирно спала в детской нарядной комнате, что отражалась на ее сетчатке всеми оттенками серого, и видела странные сны: в них мир становился красочным, другим, непохожим на реальный, она была тонкой молодой женщиной, а рядом в инвалидной коляске сидел красивый зеленоглазый мальчик. Сон повторялся из ночи в ночь. Но наутро, просыпаясь, она ничего не помнила – ни ярких цветов, ни женщины, ни ребенка. Жизнь по-прежнему была радостно черно-белой. К ней приходил любимый дед Архип, и они шли по судьбе за руку – неразлучные, не мыслящие себя друг без друга. Глава 16 Кофе с порохом В тот день лифт в доме на Ленинградском проспекте не работал. Архип, как всегда, держал Поленькину ладошку в своих руках и бестолково нажимал негорящую кнопку. Они опаздывали на подготовительные курсы к школе, которые Поля посещала с сентября. Дед нервничал, а лифт не ехал. – Любонька, придется идти пешком, – сказал он внучке и тронулся вниз по лестнице с двенадцатого этажа, увлекая ее за собой. Но Поля внезапно остановилась и сделал каменное лицо. – Я никуда не пойду! – Что ты, милая, мы опаздываем! Учительница будет ругаться! – Я никуда не пойду! – Поленька встала как вкопанная и сорвалась на фальцет. – Что все это значит? – изумился Архип. – А то и значит! – зарыдала она, кинувшись в истерике на плиточный пол. – Двенадцать пролетов, сто восемь ступенек с тяжеленной коляской! Потом наверх – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек порожней. Потом вниз – с негнущимся ребенком на руках еще двенадцать пролетов сто восемь ступенек! И всегда одна! Ты никогда не приходил на помощь! Ты всегда придумывал себе дела, когда нам надо было ехать в больницу! Архип остолбенел. Шестиэтажка на Поварской открыла настежь свои подъезды и всосала через них его память. Да, он планировал командировки, отлучки, отъезды на те дни, когда нужно было везти Павлика к врачу. Он не страшился тяжестей, его ужасала мысль, что соседи увидят художника Архипа Мустакаса с больным сыном. Он стыдился Павлика, он стыдился Веры, которая, напротив, гордо несла по жизни своего калеку-ребенка. Как-то один приятель сказал ему, что в Европе делают тест на отцовство. Берут кровь детей и родителей, определяя, есть ли родство. Архип ужасно страдал, что в СССР такого теста еще нет. И мечтал когда-нибудь сунуть Вере в лицо бумажку – Павлик не его сын! В то же время Павлик влюбленно смотрел на него глазами цвета морской капусты с черными пушистыми ресницами, в точности такими же, как у него самого. Надо быть слепцом, чтобы сомневаться! Глупцом! Кретином! Архип даже не пытался унять истерику Поли, стоял, стиснув пальцами виски. Виски жгло. Он чувствовал боль. Он видел себя заносящим руку над лицом сына и дающим хлесткую оплеуху. Такую хлесткую, что болела ладонь. Нежная мальчишечья щека краснела, вспухала, на краю лба проявлялась извилистая голубая венка. – Прости, – шептал Архип непонятно кому, сжимая свою голову так, что трещал череп. – Прости, Павлик… Прости меня… В такой же агонии он бился второй год дважды в неделю перед психиатром Антоном Андреевичем. Мог рассказывать один и тот же случай десятки раз, неизменно крича на весь кабинет: «Прости меня!!!» Врач, за сорокалетнюю практику видавший многое, отворачивался к окну и вытирал подолом халата слезы. Испытание не для слабонервных. Антон Андреевич не подозревал, что Павлик жив и можно просить прощения непосредственно у него. Пациент по фамилии Пупкин соврал, будто его сын умер. Пупкин-Мустакас боялся увидеть Павлика взрослым. Взрослого Павлика в большой инвалидной коляске. О жизни сына после того, как он спустил его вниз по лестнице, Архип ничего не знал. О жизни Веры – тоже. – Деда, что с тобой! Ты весь красный, у кого ты просишь прощения? – голос Поленьки, обыденный, звенящий, вывел его из оцепенения. Он посмотрел на часы и покачал головой. – Мы с тобой везде опоздали. – А давай прогуляем занятие и пойдем в кофейню, – хитренько предложил Поля, больше всех вкусняшек любящая кофе. – Давай все-таки попытаемся попасть на урок, извинимся, а после окончания пойдем в кофейню, – предложил Архип. – Ну ладно, – вздохнув, согласилась Поленька. – Только в ту, мою любимую, что рядом со школой. Чего стоишь? Побежали! Ведь лифт не работает! Поля затопала детскими туфельками по ступенькам, и Архип, ошарашенный переменой во внучке, поторопился за ней. После урока они пошли в кофейню, что была спрятана на перекрестке улочек рядом с Третьяковкой. Архип, конечно, по обычаю, потащил внучку в галерею, но Поля категорически отказалась. – Дед, меня уже тошнит от картин. Я там каждый зал выучила. Мустакас уступил, и они уселись на веранде, благо наступившее в октябре бабье лето позволило погреться на солнышке. К парочке подошел красивый официант, на его бейджике красовалось имя «Тимур». – Мне латте с шоколадными круассанами, ну а дама закажет сама, – улыбнулся Архип. Поленька как-то хитро прищурила глазки, не по-детски стрельнули ими в Тимура, погладила своей ладошкой его руку и дала знак, чтобы он наклонился поближе. Официант повиновался и поднес ухо к ее ротику. – Мне омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом, – произнесла она довольно громко, улыбаясь, будто перехитрила парня. Тимур вздрогнул, передернул мощными плечами в белой отглаженной сорочке и, уняв мурашки, тихо произнес: – Лишь одна дама в этом кафе заказывала кофе с порохом. К сожалению, ее уже нет в живых. Откуда вы знаете этот рецепт, леди? – Правда, откуда? – изумился Архип. Он не ведал о привычках Веры ПОСЛЕ их совместной жизни. – Я же рассказывала вам, Тимур, рецепт привезла из Индии. Забыли? Черный перец, арахис, рис, семена горчицы, зира и гвоздика, – пожимая плечами, ответила Поля. – Да-да, сейчас сделаем, – заторопился Тимур. – А как звали вашу бабушку? – внезапно спросил он. – Почему звали? – удивилась умненькая Поля. – Обе мои бабушки живы. Одна – Магда, мама мамы. А другая Валентина – мама папы. Правда, с бабушкой Валей мы виделись два раза в жизни. – Я понял, я понял. – Совершенно растерянный, Тимур ринулся внутрь кафе, собирая в кучу мозги. Произошедшее не укладывалось у него в голове. Эта девочка не просто говорила словами погибшей на его глазах Веры Петровны, она повторяла ее интонации, ее взгляд, дотрагивалась до его руки так же тихо и манко, будто извиняясь, что мечтает соблазнить. Отныне эта парочка – дед и внучка – бывали в его кафе частенько. И Тимур, как и раньше, заказывал бариста сварить двойной капучино с порохом. Потом этот рецепт перекочевал в меню, пользовался большим спросом и стал визитной карточкой заведения. Тимур поначалу думал, что сходит с ума, общаясь с Поленькой, которая то была обычной девочкой, то вдруг превращалась в Веру Петровну. Даже попросил знакомых найти ему психиатра. Но потом привык, смирился и находил удовольствие в том, что приобщен к тайне, в существовании которой он нисколько не сомневался. * * * Вере Петровне запретили кофе. Она, страстно любившая его всю жизнь, привыкшая выпивать по семь-десять чашек в день, дико страдала. Как только сиделка тайком, закрыв на кухне дверь, наливала себе стаканчик растворимого, Вера хищно втягивала ноздрями еле уловимый аромат и начинала тихо скулить, потом громко плакать и затем крушить все в квартире. Павлик позволял ей одну, сильно разбавленную кружечку в день. На двести миллилитров воды – одна чайная ложка «Нескафе», пол-ложки сахара и немного сливок. Мать блаженно глотала светло-коричневую жидкость, чмокала губами и показывала на подвесной кухонный шкаф, где у Павлика хранилась арабика в зернах и много пакетиков специй. – Нельзя, мамочка, – сочувственно смотрел на нее Павлик. – Врач не разрешает, у тебя давление поднимается, ты шуметь начинаешь. Вера Петровна понимающе кивала, но как только чашка опустошалась, начинала жалобно стонать. Однажды, гуляя с матерью по улице, Павлик увидел, как она подобрала возле урны выброшенный стаканчик из-под кофе и жадно выпила остаток на дне. Сорвался, накричал на нее, как на собаку: фу-фу! Позже рассказал об этом Антону Андреевичу, но тот остался неумолим. – К сожалению, она как ребенок. Ему не объяснить, что нельзя, например, шоколад. Только осознанный человек может контролировать свои желания. Павлик по-прежнему вел себя с мамой как с малышом. Но, что характерно, малышом растущим. Шли годы, и Вере Петровне уже неинтересны были надкроватные карусельки или прорезыватели для зубов. Она, несколько лет проведя в памперсах, начала проситься на горшок, отказывалась есть пюре, которые только и могла переваривать еще недавно, и просила жесткую пищу – мясо, картошку. Через три года на прогулке (с сыном они гуляли ежедневно) увидела сидячую детскую коляску, покинутую малышом, залезла в нее и уперла слишком длинные ноги в асфальт. Вера Петровна была нетяжелой, но коляска хрустнула, явно не рассчитанная на взрослого человека. Подбежала гневная мамаша, начала кричать, но Павлик тут же открыл портмоне и вынул три пятитысячные купюры. – Да бог с вами! – сразу пристыдилась мамаша. – Коляска стоит максимум три тыщи, – она вернула ему две красные бумажки и полезла в кошелек за сдачей. – Не волнуйтесь, пусть это покроет моральный ущерб от шока, – улыбнулся Павлик. – Это ваша мама? – потеплела женщина. – Альцгеймер? – Что-то в этом роде. Деменция. Какая-то странная форма, – кивнул Павлик. – Очень вам сочувствую, – вздохнула она. – Мы недавно отца похоронили с этой же болезнью. Что он творил! Бил сиделку, фекалиями мазал стены… Они распрощались, но, оказавшись соседями по подъезду, часто потом встречались в лифте. Павлик надеялся, что до таких страшных прогнозов не дойдет. Да и Антон Андреевич, видя, как «растет» его пациентка, выражал надежду, что мозг восстановится и «повзрослеет». Но по-прежнему советовал Павлику «воспитывать» мать сообразно «возрасту». Сын так и делал. Водил Веру Петровну в детские магазины, где она выбирала уже игрушки «постарше», просила купить карандаши и раскраски, рисуя дома разными цветами, пытаясь не выходить за контуры предметов. – Мам, а почему у тебя медведь зеленый? – со смехом спрашивал Павлик. – А ослик – красный? – Разве? – отвечала мама. – Они оба серые. – Ну а солнце какое? – удивлялся сын. – Светло-серое, блестящее, – как несмышленышу объясняла она. Павлик ничему не удивлялся. Его радовало, что она стала поспокойнее, читала детские книжки – сначала по слогам, потом бегло, с удовольствием рассматривала картинки. Чтобы быть подольше с матерью, он освободил одну комнату под временную мастерскую и работал дома. Вера Петровна подходила сзади, замирала и смотрела, как он наносит кистью тонкие мазки. – Ты так красиво рисуешь, деда, – говорила она. – Ты просто волшебник! – Почему «деда»? – изумлялся поначалу Павлик, но потом привык, что она называет его так странно, тем более Антон Андреевич объяснил: Вера – ребенок, и не воспринимает его как сына. В ту осень Павлик взял заказ на копию рублевской «Троицы». Перед ним стояла хорошо отпечатанная фотография иконы в полную величину – почти полуметр в высоту. Предоплата была огромной, и Павлик торопился сделать работу в срок. Многие дни Вера Петровна заходила к нему в комнату и молчаливо наблюдала. Но однажды веселым голосом с детской интонацией спросила. – А почему у тебя «Святая Троица» Андрея Рублева на холсте, если она написана на дереве? – Откуда такие познания, мам? – улыбнулся Павлик. – Ну как же! Она же висит в зале номер шестьдесят в Третьяковской галерее, – воскликнула Вера. – Ты же сам меня туда не раз водил. Павлик испытал очередной шок. Во-первых, он не водил ее в Третьяковку. Во-вторых, Вера Петровна – жена и мать художников – никогда особо не разбиралась в искусстве. Она, конечно, слушала «лекции» и молодого Архипа, и впоследствии Павлика, но ничего не запоминала и к живописи не испытывала страсти. Знала, может быть, семь-десять самых знаменитых картин. Но не более. Определить, что эта Троица именно Андрея Рублева и что она висит именно в шестидесятом зале галереи, куда он и сам не раз ходил, изучая подлинник, она явно не могла. Антон Андреевич от такой информации встал в тупик. Это не вписывалось в его теорию о «взрослении маленькой Веры». – Вы знаете, – почесал голову психиатр на очередном визите Павлика, – есть ощущение, что она не просто ребенок. Она – конкретный ребенок. – Что вы имеете в виду? – Да черт его знает, – с шумом выдохнул Антон Андреевич. – У меня вообще такого в практике не было. Наблюдаем дальше. Глава 17 Уколы по дереву Когда Поленька пошла в школу, Архип стал видеться с ней реже. Он очень страдал, ему не хватало «любимки и лапушки», но Поля, как все современные дети, была перегружена. После гимназии сразу бежала на танцы, после танцев на дополнительные занятия по английскому, потом на китайский – Денис решил, что с этим языком связано будущее. Вечером, измученная, уставшая, садилась за уроки. Ей наняли гувернантку с автомобилем, которая следила за расписанием и возила туда-обратно. Архип погрузился в работу, все чаще вовлекался в экспертизу, взял несколько заказов как реставратор. По выходным звал Полю к себе в мастерскую (ту, на Поварской, он давно продал и творил в государственных или частных), продолжал прививать художественный вкус. Когда внучке исполнилось девять, Архипа пригласили в старинный особняк, который занимали научно-реставрационные мастерские. В комнатках с видом на набережную Москвы-реки работали с большими заказами: восстанавливали монументальную живопись, снятую со стен великих храмов, обновляли иконостасы крупных монастырей. Архип занимался «Спасом Вседержителем» из провинциального храма. Икона была в упор расстреляна шрапнелью во время крестьянско-дезертирского бунта 1919 года. Затем кустарно поновлена, перешпаклевана и расписана заново. Ныне храм решил заказать научную реставрацию, восстановив прежний вид и показав фрагменты утрат. В воскресенье, когда в мастерских никого не было, Архип стеклянным шприцом с длинной иглой подводил под левкас [11] осетровый клей, разглаживал вздутый пузырь, накладывал кусочек папиросной бумаги, проглаживал утюжком, просушивал и помещал под груз. Поля, открыв рот, стояла рядом. Такие манипуляции ей нравились гораздо больше, чем написание картин красками, которых она все равно не различала. – Деда, ты делаешь дереву укол? – хитро спрашивала Поля. – Да, лапушка, именно укол, – объяснял Архип, – ведь я лечу икону. – Лечишь, как доктор? – Именно как доктор. Когда икона заболевает, у нее усыхает доска, и левкас, или грунтовочный слой, встает дыбом, домиком. И моя задача – укрепить, приклеить левкас. А потом я заменю задние поперечные шпонки, которые держат доски. – Дед любовно гладил ладонью изуродованную поверхность с крупными междревесными швами. – Когда доски коробит от времени, их ведет по дуге, и они между собой расходятся. А я их соединяю. – Доски коробит, как меня от китайского? – переспрашивала Поля. – Да, – смеялся дед, – как нас с тобой от китайского. – Он ненавидел эти уроки, потому что они отнимали у него внучку. – А что, следы от дробинок ты так и оставишь, не закрасишь? – А ты видишь эти дробинки? – удивлялся Архип. – Дед, ну я же не слепая, – обижалась Поля, – конечно, вижу. Они более светлые, чем вся остальная одежда дяди и его лицо. – Это – не дядя, а Господь Бог, и у него не лицо, а лик. А дробинки я подшпаклюю и, может быть, точечно затонирую акварелью. Эта техника называется «пуантель». – Пу-ан-тель, – повторила по слогам Поля, – будто Магда прошла на пуантах. – Да, – удивился Мустакас ее находчивости, – действительно, словно носочками пуантов пройдусь по дереву. – А может, просто все замазать, чтобы не было видно ран? – рассуждала Поленька. – Тогда мы не расскажем людям историю, жизнь иконы, – объяснял дед. – А научная реставрация должна частично удалить олифу, верхний слой, снять все новые записи поверх исходной и показать, как иконе было тяжело, как она мучилась. – Ты – великий, дед! – Поля от избытка чувств бросалась Архипу на шею, и тот глотал подкатившие слезы, ибо ничего прекраснее в его жизни не было. – Да, Поленька! – говорил он дрожащим голосом. – В молодости я всем обещал, что буду повешен в Лувре. Это крупнейший музей в Париже, я тебе о нем рассказывал. – Конечно, будешь, дед! Даже не сомневайся! * * * Рассматривая святых на иконах, что лежали, стояли, висели в мастерской тут и там, Поленька как-то достала из рюкзачка тетрадь с простым карандашом и, пока дед возился со Спасом Вседержителем, скопировала лик Тихвинской Богоматери XVII века под темным растрескавшимся лаком и частично утерянным левкасом. Оторвавшись от работы, Архип взглянул на внучкин труд и снова прослезился. Он не пытался учить Полю рисованию. Во-первых, не видел в этом смысла, поскольку она не различала цветов. Во-вторых, болезненные воспоминания о маленьком Павлике, которого он вынужденно приковал к мольберту, являлись по ночам который год. Но Богородица в Полиной тетрадке была «схвачена» идеально. С правильными пропорциями, с характерным выражением опущенных во внешних уголках глаз и скорбным маленьком ртом. Младенца Поленька набросала лишь контурно. – Давно ты так хорошо рисуешь людей? – спросил дед. – Давно! – бодро ответила Поля. – Я всех одноклассников в гимназии перерисовала. Хочешь, покажу? Она достала другую тетрадку, на страницах которой под разным углом были начертаны где грустные, где веселые, где хитрые, где возвышенные лица. Архипа поразило, что в каждом виделась индивидуальность, харизма – самое сложное, что может передать художник. – Ты – большой мастер! – расцеловал ее Архип. – Я горжусь тобой. Жаль, что у тебя нет цветного зрения, и непонятно, где можно применить твой талант. Но зато – в тебе мои гены. И это самое большое счастье. Впрочем, талант Поленьки блестяще рисовать портреты нашел однажды самое необычное применение. И, как ни странно, поспособствовал этому человек, которого Архип ненавидел. Человек, который исковеркал его жизнь, посмеялся над его страстью. Обнулил все то, ради чего был предан сын-инвалид с его беззащитной матерью. Глава 18 Мент Коля Антон Андреевич слышал эту историю десятки раз. Он уже хотел передать сталевара Пупкина какому-нибудь психологу, психотерапевту, у него сводило челюсть, но Денис – протеже лже-Пупкина – хорошо платил за сеансы, и портить отношения с юристом из мэрии врач не собирался. Вот и сейчас, стиснув зубы, он погружался в чужую жизнь, где уже ничего нельзя было исправить… Все началось в тот день, когда Архип не совладал со страстью к Магде и отправил своего сына-колясочника прямиком в окно. Магда тогда была замужем, но ранний брак трещал по швам и развалился бы даже без помощи Архипа. Валентин, супруг балерины, влюбленный в нее с первого класса, прощал многое – свободу взглядов, смену партнеров, ярое служение театру, что длилось порой до пяти утра (следуя ее объяснениям), но позирование обнаженной перед художником, который продаст ее лицо и интимные подробности совершенно незнакомым людям, стерпеть он не мог. И главное – зачем? Ради гонорара? Валентин работал в три смены, чтобы удовлетворить запросы Магды. Ради славы? Она и так танцевала в ведущем театре страны. Ради новых ощущений? – Да, Валя, ради новых ощущений, если тебе знакома эта потребность, – отвечала ему жена, уставшая от претензий. – Я хочу остаться в вечности. Кто знает, сколько поколений людей увидят меня на холсте. Думаю, гораздо больше, чем на сцене. Век балерины короток, знаешь ли. – Но почему ты должна сидеть на холсте в позе умирающего лебедя с голой грудью и без трусов? – трясся в исступлении Валя, которому Магда рассказывала всю правду, ибо тратиться на ложь ей было лень. – Почему бы не запечатлеть тебя в пачке, в сценическом костюме, на пуантах? – Какой ты узколобый, Валя, трусоватый, непрозорливый, – раздражалась Магда. – Миром движут смельчаки, новаторы, изобретатели. Ты не из их числа. Нам нечего делать вместе. Когда Магда вернулась домой после секса с Мустакасом, Валя уже стоял в двери с собранным чемоданом. – Неужели вся твоя жизнь уместилась в один чемодан? – съязвила она. – Причем то, что дала мне ты, занимает в нем не больше одного кармана, – подытожил муж. Он ушел, не претендуя на жилплощадь. Она осталась одна в измайловской двушке. Разлеглась на диване. Продекламировала на всю квартиру: – Магда Мустакас. Солистка Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко Магда Мустакас. Да что там. Прима-балерина Большого театра Магда Мустакас. Да что там. Легенда театра Ла Скала Магда Мустакас. Немудрено, что фантазия Магды разыгралась после слов Архипа о том, что он будет повешен в Лувре, и очень может быть – с ее «обнаженным умирающим лебедем». О согласии выйти за Мустакаса замуж она сообщила на следующий день, хотя ее пока никуда не звали. У Архипа были жена и ребенок-инвалид, которого он растил, как умел, семь с половиной лет. Но брошенная Магдой фраза «Я готова стать твоей» вывернула его мозги наизнанку. Жить в отдельной квартире с эффектной женщиной, без детей, предаваться любви без стеснения, творчеству без рамок, оказаться в нужных кругах, где каждый первый – танцовщик, каждый второй – поэт, каждый третий – режиссер. Это ли не путь к Лувру! Архип вылез из плотной кожи ежесекундных обязательств, как змея выползает из собственной высохшей чешуи. Осталось за малым – сообщить Вере о том, что он уходит. Сообщать Павлику не было необходимости. Мать все ему расскажет. Вера не спорила. Как может спорить человек, которого столкнули со скалы. Он просто летит, разбиваясь по пути о камни. Вера летела не одна – с коляской, с Павликом. Через месяц после того, как Архип покинул квартиру, они встретились в суде. Мустакас подал на развод, обосновал разными взглядами на жизнь. Вера пришла в сером платье, блеклая, сутулая, с ненакрашенными губами, как моль. Архипа это взбесило. Могла бы хотя бы на прощанье показать себя! Есть ли в женщине хоть капля самоуважения? У Веры дрожали губы. Перед судьей она покорно кивала, будто признавалась в тяжком преступлении. Да, некрасива. Да, не танцую в театре. Да, родила инвалида. Да, не заслуживаю внимания. Виновата, простите. Архип вернулся домой в Измайлово с букетом цветов. Вере он никогда не дарил цветы. Не было потребности. Магду же хотелось осыпать бутонами каждый день. Она замерла в бордовом атласном халате, эффектно поставив ногу на носок. Голову венчал пучок, густо отороченный пуховыми перьями. Просто ферзь на шахматной доске, подумалось Архипу, и он припал к ее вечно израненным стопам. – Все? – спросила шахматная королева. – Все! – ответил Архип. – Я свободен. * * * В абсолютном счастье они прожили год. Потом внезапно Магда забеременела. Архип был уверен, что она сделает аборт и продолжит карьеру. Но Магда решила оставить ребенка. – Лучше сейчас отстреляюсь и через год выйду на сцену, чем буду откладывать до старости, – заключила она. Архип не хотел кроваток и колясок, не хотел суеты, бессонных ночей, детского коверканья слов, но своей королеве перечить не мог. Магда, как и обещала, вернулась в театр через год. Ирочку не кормила, туго перевязывала свою урюкообразную грудь, чтобы, не дай бог, та не превратилась в спелый абрикос. Магда и дома, и с ребенком на руках оставалась домашней королевой. Царственно держала спину, кормилицам и нянькам отдавала приказы кивком головы. Все ее слушались беспрекословно, включая Архипа. Ему нравилось, что в квартире не было громких звуков. Тихо говорила жена, тихо плакала дочка, тихо сновали помощницы. Это совсем не было похоже на младенчество Павлика, когда орали все. Орал ребенок – от болезни, от боли, орала Вера – пытаясь песенками-побаюшками унять сына, орал Архип, чтобы его хоть кто-то услышал. Теперь же, рядом с шахматным ферзем Магдой, он и сам чувствовал себя королем в правильно налаженном несуетливом справедливом мире. Казалось, так будет всегда. Но то, что Архип считал Магдиной мудростью, оказалось тихой агрессией. Как только минул год, жена будто вырвалась с домашнего черно-белого клетчатого поля, захлопнула шахматную доску и сменила игроков. Помимо прежних друзей-мужчин, она окружила себя свежими поклонниками и с легкостью вступала в новые отношения. Архип, как и первый муж Валентин, устраивал истерики, когда она возвращалась за полночь или к утру, уговаривал, угрожал ей расставанием, но все тщетно. По-королевски она махала кистью – уйди, нужен будешь, позову. Среди череды непонятных мужчин – почитателей ли, друзей ли, любовников – Архип так и не понимал до конца, – однажды нарисовался ну очень необычный персонаж. Квартира в Измайлово находилась на первом этаже хрущевки, окна были низко над землей и смотрели на небольшой палисадник. Комната Магды, она же супружеская, выходила на южную сторону и сильно нагревалась в течение дня, поэтому створки держали распахнутыми настежь. Белая длинношерстная кошка Абба, подаренная еще Валентином, свободно прыгала через окно на улицу и обратно, принося иногда в подарок хозяевам придушенных мышей. Архип регулярно предлагал поставить на окно мелкую решетку, чтобы Абба не шлялась по двору и не носила в дом грязь. Но Магда отвечала: жить за решеткой по собственной воле она не будет. И как может художник, свободная личность, такое вообще предложить. Всякий раз на эту тему зрел конфликт, но всякий раз Архип душил его, давясь обидой и уступая жене. В комнате супругов, помимо большой кровати, стояло старое пианино, доставшееся Магде от бабушки. Оно использовалось в основном как подставка для горшков с цветами, тяжелых книг и эффектных статуэток, что дарили друзья. Абба свободно фланировала по пианино, периодически разбивая горшки и фигурки, чем бесила Архипа и восхищала Магду. Балерина вообще любила избавляться от вещей, ведь их место занимали новые. Бочком к инструменту располагался комод, тоже бабушкин, в котором Магда, помимо нижнего белья, хранила элементы сценических украшений, что были ей дороги. Ожерелья, диадемы, броши, ободки с перьями. Там же лежала массивная шкатулка из малахита, где покоились настоящие сокровища: крупные висячие серьги с изумрудами, пусеты с бриллиантами, золотые перстни, тонкие колечки и все прочее сплошь из драгоценных металлов и камней. Многое дарили поклонники, одни сережки с сине-зеленым лабрадором купил сам Архип. Шкатулка доставалась нечасто, Магда все больше носила крупную эффектную бижутерию. Но, лежа с Архипом в постели, они любили ставить на одеяло тяжелый малахит, вынимать из нутра украшения и, перебирая пальцами, ловить в бриллиантах или сапфирах солнечные лучи. Как-то летом, в жару, когда окна были нараспашку, Магда не нашла в комоде любимой шкатулки. Опросила всех домочадцев, но никто ничего не видел. Архип разглядел на подоконнике после грозы грязные разводы. То ли это Абба прыгала с газона, то ли… – Мне кажется, нас ограбили! – ахнула в догадке Магда. – Я же говорил, нужно ставить решетку! Рыдая и причитая, Магда пришла к соседке с просьбой позвонить в милицию. На другом конце трубки приняли ее вызов и сказали прийти, написать заявление. Архип в тот день уезжал в командировку на монументальную роспись санатория. Поцеловав Магду, он пожелал ей держаться. Хотя держаться следовало самому… * * * В Измайловское отделение милиции младший оперуполномоченный Коля Суханов шел с нехорошим предчувствием. Его труд в принципе был не из разряда радостных, но сегодняшнее утро выдалось особенно гнусным. После недели июльских гроз зарядили дожди, зонт у него сломался, рубашка промокла до майки, через потрепанные сандалии нахлебались грязных луж светлые носки. Его начальник, старший опер Петр Иваныч Рассомахин, сидел нахохлившийся, словно воробей, и шумно глотал чай из стакана в подстаканнике. – Дело для тебя, – сказал Петр Иваныч, – садись. Коля сел, пачкая мокрой рубашкой обивку стула. Сквозь отверстие сандалии выглядывал замаранный носок. Старший опер окинул младшего с ног до головы, но больше изъянов в его внешности не нашел. Коля был рослый, мощный в плечах, синеглазый, с красными, как у пупса, щеками. Хорош. Женщинам такие нравятся. – Дело для тебя, – повторил Рассомахин. – Только ты справишься. Больше никому не доверю. Петр Иваныч говорил так в случаях, когда нужно было немного разминуться с законом. – Поступила заява от одной балерины, из одного известного театра. Ее грабанули через окно. Вроде ночью. Взяли шкатулку с драгоценностями. Золото там, камни старинные. Нехорошо. – Так в чем подвох? – уточнил Коля. – Почему только я справлюсь? Рассомахин глотнул чаю, подстаканник зазвенел. Старший опер сунул палец в круг телефона и бессмысленно покрутил его туда-сюда. – Слушай, ну не хочу я регистрировать этот случай. У нас с квартирными кражами в текущем квартале швах, ну очень плохая раскрываемость. – А от меня что требуется? – напрягся Коля. – Балерина молодая, красивая, ножками цок-цок-цок, – Петр Иваныч сделал смешное движение толстыми пальцами, изображающее балетный танец. – Ну? – набычился Коля, чуя неладное. – Че ну? – взревел Рассомахин. – Лапти гну! Ты – тоже молодой, красивый, если надо будет – ножками цок-цок-цок! – И че? – Ниче, – взбесился Петр Иваныч, – тупой совсем? Соблазнишь ее, букетами завалишь, поцелуями там… ну и замнешь шкатулку… А может, и правда найдешь злоумышленника… – Какими букетами? – вскочил Коля. – На какие шиши? У меня старлей занял, второй месяц не отдает, мне жрать нечего! – Вот у балерины и пожрешь, – равнодушно ответил Рассомахин, – а цветов щас на каждой клумбе жопой жуй. Приказ понял? Иди выполняй. 15-я Парковая, дом 10, квартира 3. * * * Присмотрев на будущее клумбу бордово-желтых бархатцев, Коля приехал на 15-ю Парковую. Дверь открыла полная женщина, явно не балерина, в переднике, забрызганном мясной подливой. Коля сглотнул слюну. – Милиция. По заявлению. У вас тут кража произошла? – У нас. Но я нянечка, с девочкой вожусь. А Магда Васильевна через час будет, у нее дневная репетиция. – Подожду, осмотрю пока место преступления. Коля вошел в коридор, нянечка предложила ему тапки, намекнув на грязные сандалии и маленького ребенка, что ползает по полу. Подвела к подоконнику, уже вытертому, показала, как было распахнуто окно. – А что же следы-то смыли? – расстроился Коля. – Совсем с ума сошли? Улики уничтожать? – Это я, это я, глупая, – затараторила нянечка, – уборка сегодня утром была влажная, по расписанию. – А может, это вы и умыкнули шкатулку-то, а? Сколько в доме работаете? Может, зависть взяла? – напирал Коля. Он готов был повесить кражу на кого угодно, чтобы не соблазнять балерину. – А может, покушаете пока? – нянечка попыталась перевести тему и замолить несуществующий грех. – Это следствию не помешает, – согласился Коля и, наспех помыв руки, прошел в кухню. За разговорами прошел час, девочка Ирочка беззвучно играла в соседней комнате, Коля утрамбовал в животе борщ из кислой капусты, бефстроганов с картошкой и подливой, а также два песочных кекса и два компота из свежих яблок. Он явно подобрел, осоловел, почувствовал себя детсадовцем после обеда и готов был даже вздремнуть на стуле. Но в дверь уже кто-то вставлял ключ и открывал замок. Магда появилась на пороге кухни, как монарх на церемонии коронации. Коля невольно отметил, что двухкомнатная хрущевка как-то маловата для персоны такого статуса. На ней было черное короткое платье без рукавов, красная сумочка и красная заколка вдоль пышного пучка волос. Но не это главное. Тысячи женщин в СССР носили черные платья и красные сумочки. Главное – стать: Магда несла свою голову так, будто на ней стоял круглый аквариум с золотой в буквальном смысле рыбкой. – Младший оперуполномоченный Суханов, – представился Коля и весь подобрался, как перед начальством. – Ну что, – спросила Магда, – вам удалось найти преступника? – К сожалению, единственные следы на подоконнике, которые могли бы на него указывать, стерты вашей помощницей. – Там был след от лап нашей кошки Аббы, – сказала Магда. – Абба действовала от чьего-то имени, похищая шкатулку? – гася улыбку, спросил Коля. – Разве вы не знаете всех преступников нашего района в лицо? – изумилась Магда. – Может, расспросите их? Вместо того чтобы задавать мне глупые вопросы. – Конечно, я знаю всех мошенников нашего района в лицо и по именам, – не стал спорить Коля, – более того, каждый вечер они мне приносят награбленное, чтобы я не мучился и не ловил их с поличным. А главное, они совершают кражи только в пределах одного района. Опять же, чтобы мне удобно было их вычислить. – Очень остроумно. – Давайте для начала составим список пропавших вещей, – Колин голос стал более официальным. – Покажите, откуда именно исчезла шкатулка. Они вошли в комнату, Магда выдвинула ящик комода, наполненный импортным нижним бельем, и показала на него рукой. – Вот здесь, среди интимных вещей, мы и хранили шкатулку. – Вещи были разбросаны? Кто-то рылся в них? – Да нет, я бы не сказала. – Другие ящики пострадали? Может, в них искали тоже? – Нет, все было как обычно. – Могли вы просто переставить шкатулку в другое место? – Вы что, с ума сошли? Я осмотрела каждый сантиметр в квартире, прежде чем беспокоить милицию. – Ну хорошо. – Коля сел за стол и достал блокнот с перьевой ручкой. – Давайте запротоколируем, что у вас пропало. Беседовали часа два. Магда не просто называла конкретные кулоны или кольца, она вспоминала историю любви, связанную с их дарителем. Как назло, лишь серьги с крупными изумрудами достались ей от бабушки. И о бабушке сказать было нечего, разве что родственница хорошо пела и имела прекрасную выворотность суставов, которая передалась Магде по наследству. На остальных украшениях стояла печать роковых встреч, измен, страстей, грехов и червоточин. Коля одурел от имен, названий гостиниц, городов, номеров поездов и самолетов, где случались порочные адюльтеры. Он уже начал клевать носом, но, взяв себя в руки и подчеркнув в списке последние серьги с лабрадором, что подарил муж (написавший ее обнаженной, на минуточку), хлопнул по столу крупной ладонью и резюмировал: – Итого в шкатулке было двадцать два наименования ценных изделий. – Он зевнул. – Значит, так, Маша. Встречаемся завтра в три часа дня в Измайловском парке. Уяснила? – В четыре, – поправила заинтригованная Магда, которую Машей называла только та самая бабушка, – в три у меня заканчивается репетиция. – В четыре, – кивнул Коля и, натянув еще влажные сандалии на уже сухие носки, не прощаясь, покинул дом. Глава 19 Семечки На следующий день они встретились возле памятника минометному полку «Катюша». У мента Коли в руках были содранные с клумбы бархатцы и газетный кулек абрикосов, который он купил у бабки на остановке. Магда пришла в дичайший восторг. Так за ней ухаживали во времена младшей школы. Коля сказал, что она прекрасно выглядит, и предложил посидеть на лавочке возле фонтана. Вручил цветы с короткими стеблями и веселыми рыжими кудряшками, протянул кулек – ешь! – Они же немытые! – усомнилась Магда. Коля кинулся к фонтану и под струей, что била ближе к краю, помыл абрикосы, нелепо перекладывая их сначала в могучую ладонь, а потом снова в кулек. На сочных боках фруктов отпечатались типографские буквы. – Ты что, ухлестываешь за мной? – прищурила глаз Магда. – А что, непонятно? – удивился Коля. – И целовать меня будешь? – Буду, – сказал Коля, схватил ее мокрой ладонью за богемный пучок волос и притянул огромные Магдины губы к своим. Что там произошло у Магды в голове, которая чуть не оторвалась после хватки за пучок, сказать сложно. Но после Колиного поцелуя она поняла, что жить с Архипом больше не станет. А станет с Колей. И переобует его из сандалий в изящные туфли, и переоденет из затертой рубашки в модный нейлон, и поведет его по карьерной лестнице – ножками цок-цок-цок. И станет он гораздо более перспективным и могучим, чем Архип, который то ли будет повешен в Лувре, то ли не будет, черт его знает. Освободившись от десятиминутного ментовского засоса, Магда обмахнулась бархатцами – так себе веер, конечно, – и накинулась на абрикосы с типографскими буковками на бочках. Ела жадно, смеялась, как пьяная, и не чувствовала земли под ногами. Тем более по аллеям славы он нес ее на руках, словно пушинку. Не так, как несут партнеры по сцене, проклиная за лишний килограмм, а прямо вот со всеми съеденными абрикосами и двумя кружками выпитого кваса. Напоследок – шиковать так шиковать – купил кулек семечек, и они грызли их по дороге домой, плюя кожуру прямо на асфальт. Для рафинированного мира Магды это было самым что ни на есть новаторством – тем, что вело ее по судьбе, что заставляло менять вокруг лица и интерьеры, что позволяло чувствовать вкус жизни. Сейчас это был вкус абрикосов с газетной бумагой, кваса, семян подсолнечника и солоноватой Колиной слюны. – Ну что, Маша, – подытожил он у остановки трамвая, – к тебе? И они поехали к ней, и наслаждались друг другом в супружеской постели, забыв о дочке, что спала с няней в соседней комнате, забыв о муже, что красил в цвета заката флаги на пансионате, забыв о шкатулке с двадцатью двумя наименованиями ценных изделий. * * * Магда Коле нравилась. Но любил он Юлю из швейного техникума (вот где Вера бы порадовалась). На Юле он хотел жениться и вести понятную ему жизнь. А что делать с экзальтированной Магдой, он не знал. Но пока балерина не забрала заявление о краже, продолжал баловать ее квасом и семечками. Уже прошло полгода, уже Ирочка начала называть Колю «папой», поскольку видела его чаще, чем Архипа, уже Мустакас вернулся в Москву и устраивал Магде сцены ревности, а Петр Иваныч Рассомахин не отзывал свой приказ обратно. Коля вяло волочился за Магдой, возобновив свои встречи с Юлей. Тут уже Магда почувствовала неладное и стала караулить Колю у входа в отделение милиции. Ее гордый пучок выучили все дежурные, докладывая младшему оперу, что, мол, сидит, ваша балерина на скамеечке, ждет. Коля выходил в окно, благо кабинет его располагался на первом этаже, манкировал встречами с Магдой, перестал покупать ей сласти и не дарил цветы – зима, бархатцы, спасавшие его до ноября, скукожились под снегом. В какой-то момент она пропала. То ли подавилась собственной гордостью, то ли всецело отдалась искусству – Коля не знал. Но как только настал апрель и земля подернулась первоцветами, Магда позвонила дежурному и попросила соединить с Николаем Сухановым. – А знаешь, у меня есть что-то такое, ради чего ты бросишь дела и прибежишь ко мне домой, – сказала она загадочным тоном. И он почему-то поверил. И приехал тот же час. Дверь открыла та же няня в фартуке, облитом сахарной глазурью. Он попытался было сначала пообедать, но Магда затащила его в свою комнату, где почему-то от стены было отодвинуто пианино. – Закрой глаза, – сказала Магда и кинула в него розовое боа из перьев. Голодный Коля обмотал боа вокруг глаз и дополнительно зажмурился, как в детстве, играя в прятки. – А теперь открой! Он сорвал повязку и уставился на Магду, которая в позе хозяйки Медной горы держала в руках малахитовую шкатулку. – Вуаля! – эффектно подняв подбородок, сказала она. – Мошенник влез в окно и вернул шкатулку на место? – уточнил Коля. – Нет! Видимо, я переставила ее на пианино, а моя Абба, шалунья, сбила шкатулку лапой, и та упала в щель между инструментом и стеной. – Ничего себе Абба-боксерша, свалить малахитовый ларчик! – восхитился счастливый Коля. – Она и вазы на пол кидает, и каменные статуэтки! Они сели голова к голове на супружескую постель и пересчитали все украшения. Ровно двадцать два. – Ну все? – обнял ее Коля. – Дело закрыто? Можешь забирать свое заявление! – А это значит, наш роман подошел к концу? – грустно улыбнулась Магда. – У меня есть девушка, Маш, – честно признался Коля. – И она беременна. – Вот и прекрасно, – ответила Магда. – Второго ребенка я уже не рожу, а дети тебе нужны. Поживи со своей Юлей года три и возвращайся ко мне. Насовсем. Я уж, в отличие от нее, сделаю из тебя генерала. – Откуда ты знаешь, что она Юля? – изумился младший опер. – Да я все о тебе знаю на многие годы вперед. Поверь, интереснее, чем со мной, тебе ни с кем не будет. И большего в жизни ты ни с кем не добьешься. Фамилию твою дурацкую я, конечно, не возьму, останусь Магдой Мустакас, но судьба нас ждет красивая. Так что иди. Скоро на клумбах будет много цветов. Я жду тебя. * * * Через три года они поженились. Он к тому времени стал старшим опером, вырос от прапорщика до младшего лейтенанта. А уж за ближайшие десять лет вместе со связями Магды дотянулся до полковника, получив три звезды на погоны, будучи лишь тридцатидевятилетним. Возглавил столичный уголовный розыск. Растил сразу двух детей – родную Арину и неродную Ирочку, которую, впрочем, по-своему любил. С Архипом, бывшим мужем Магды, изредка пересекался, считал его взбалмошным и ненадежным, как и всех художников, впрочем. Постепенно выдал замуж своих дочек. Сначала младшую Арину, потом, через восемь лет, старшую Ирочку. Арина быстро родила и уехала за рубеж, ее супруга Коля знал плохо, а вот с Денисом – мужем Иры – часто имел общие дела, находясь примерно на одной ступени власти и интересов. С Магдой они расстались, когда обоим было к шестидесяти. Ну как расстались – просто стали жить в разных домах. Каждому отошло по городской квартире и подмосковной даче. Ей, как всегда, захотелось новизны, и она увлеклась программистом. Коля в компьютерах ничего не шарил и отпустил ее с богом. Тем более из-за границы ему прислали внука Жору, Арининого сына, который не хотел учиться в Сорбонне, а насмотрелся русских сериалов и, как дед, мечтал ловить преступников в России. Коля направил его в колледж МВД, а потом пристроил опером в место, где сам начинал, – районное отделение полиции Измайлово. Пока Жора учился в колледже, приемная дочь Ирочка родила Полю – чудесную девочку, которая называла его «деда-два», ибо первый номер был присвоен любящему внучку до одури Архипу Мустакасу. Не то чтобы они часто встречались с Поленькой, но иногда «большой мент» приглашал их домой или на дачу вместе с родителями, вместе с Магдой и Архипом – Коля был широк душой. В это же время у него гостили бывшая жена Юля, внук Жора (Георгий) и нынешняя пассия Алевтина. Как ни странно, на момент обедов и ужинов вся эта компания мирно уживалась, и уже потом, разъехавшись по квартирам, рьяно мыла друг другу кости. Поля очень любила «молодого мента» Жору и часто забиралась к нему на колени поиграть в «поимку преступников». Жору ей представили как двоюродного брата, старшего на десять лет, хотя по факту никакой родственной крови в них не было. Когда Поленьке исполнилось двенадцать, Георгий уже работал, как дед, младшим опером в Измайлово. Он искренне и с азартом, в лицах и по голосам рассказывал ей реальные истории задержаний и видел в ее глазах такой восторг, что сам чувствовал себя героем. – …и вот по словам гражданки Фроловой составляем мы портрет преступника Габищева и делаем рассылку во все СМИ и соцсети, – говорил, захлебываясь, Георгий. – И тут звонит нам одна бабулька и говорит: знаю я эту рожу! То ж мой сосед по лестничной площадке! – Погоди, Жор, – перебивала Поленька. – А как вы составляете его портрет? – Ну это программа есть такая, компьютерная, вводишь в нее данные, форму лица, носа, глаз, губ, и она сама составляет. – А давай я буду этой программой, понарошку, – завелась Поля. – Ты мне говоришь данные, а я – рисую. Жора почесал затылок и принял игру. Описал Борю Ржавого, местного вора, которого они в прошлом году закрыли в тюрьме. Глаза узкие, нос распухший, губы пухлые, усики рваные, неухоженные, асимметрия лица, шрам от виска к щеке. Поля серьезно слушала, потом долго расспрашивала, уточняла, затем взяла карандаш и на альбомном листе штрихами набросала контуры. Жора вздрогнул. Уже сейчас Борю Ржавого смогли бы узнать даже те, кто видел его мельком, один раз. Поленька прорисовала черты, выделила светотени, вывела шрам, стягивающий половину лица, – и Боря Ржавый, как на фотографии в паспорт, явился миру во всей своей красе. – Потрясающе, – только и смог произнести Жора. – Как это у тебя вышло? У нас программа-то не с первого раза подбирает похожий вариант, и в результате очень условный портрет получается, а ты будто с живого человека рисовала! – Просто ты рассказал, а у меня этот человек прямо перед глазами прошел, прямо все я увидела на его лице, до каждого прыщика, до каждой оспинки. Сама удивилась. Обед близился к концу, Полю забирали домой, а Жора показывал рисунок всем подряд. – Это ж гениально, это ж Боря Ржавый, вор в законе! Каждый, занятый сам собой, только кивал и улыбался: надо же, умница-девочка! Архип, как всегда, постучал себя в грудь, мол, его гены! И только деда-два, «большой мент» Коля цокнул языком: – А что? Это редчайший дар! Почему бы не применить его у нас, в органах? Дай-ка ей, Жор, несколько заданий, – он толкнул внука в грудь, – пусть послужит российской полиции. А то, может, и наши гены найдутся! С той поры Поленька виделась с Жорой гораздо чаще. И не только у гостеприимного деда Коли. Младший оперуполномоченный Георгий Суханов (он взял себе фамилию деда) посещал дом Сидоренко несколько раз в месяц. После его визитов Поля откладывала уроки и принималась, высунув язык, корпеть над листом бумаги, рисуя простым карандашом совершенно неизвестного человека. И этот человек будто позировал ей в воздухе, поворачиваясь то вправо, то влево, давая себя внимательно разглядеть, демонстрируя особенности прищура, морщин на лбу или в уголках рта, ямочки на подбородке и других неназванных подробностей. А потом эти портреты появлялись в телепрограммах, газетах и соцсетях. Как уверяло Жорино начальство, такого эффекта узнаваемости не могла добиться ни одна компьютерная программа. Опережая события, уточним: с просьбами о помощи к Полине Денисовне обращались еще несколько десятилетий. Даже когда нейросети стали оживлять фотографии, картины и статуи, даже когда искусственный интеллект очеловечивал животных, превращал старых людей в младенцев и наоборот, интеллект Поли Сидоренко творил невообразимое: притягивал в пространстве незнакомцев, исследовал их и выдавал пронзительную по своей достоверности картинку, конкурирующую разве что с отражением в зеркале. Великие и непознанные способности хомо сапиенс пока еще держали оборону перед суррогатным разумом. Глава 20 Перу Вера Петровна по-прежнему требовала кофе, но со временем стала делать это на английском и китайском. Китайского Павлик не знал, поэтому загуглил русское произношение и понял, что речь о том же кофе с порохом. Состояние матери с годами становилось все хуже. С одной стороны, у нее самопроизвольно появлялись новые знания, с другой – она стремительно дряхлела. Как будто одна сторона мозга накачивалась через неведомый насос информацией, а другая – атрофировалась день за днем. В десять утра она могла сказать что-то на хорошем английском, а в одиннадцать – сидеть на диване, беспомощно уронив голову на грудь. Внешне Вера Петровна тоже сильно изменилась. Умирающая часть мозга стирала признаки интеллекта на лице. Глаза округлились, нос заострился, шея сильно похудела несмотря на то, что аппетит у Веры оставался хорошим, и Павлик не скупился на деликатесы. Волосы поседели, стали жесткими, росли клоками и напоминали собачью шерсть. Павлик с сиделкой пытались закрасить Вере седину, обмотав шею полотенцем и накинув водонепроницаемый фартук. Но мать вырвалась, разметав раствор краски с перекисью по стенам и испачкав полквартиры. Сделать ей хорошую стрижку тоже не получалось. Приглашенного парикмахера Вера Петровна хватала за руки, из-за чего тот поранил ее ножницами и наотрез отказался оказывать услугу, каких бы больших денег это ни стоило. Врач Антон Андреевич просил Павлика постоянно делать фотографии матери на телефон, чтобы визуально контролировать изменения. Поначалу Павлик слушался, но однажды увидел в галерее милую женщину, которая кадр за кадром превращалась в безумную старуху, и психанув, расплакавшись, как ребенок, удалил все снимки начисто. Как-то утром, выпив разрешенную чашку кофе, Вера Петровна попросила по-китайски лист бумаги и что-то черное. Она повторила просьбу несколько раз, и, записав в «Гугле» фрагмент речи, Павлик наконец расшифровал ее слова. Посадил маму за стол, выдал лист для акварели и простой карандаш. Вера привычными движениями (которых, к слову, никогда не имела) накидала абрис незнакомого мужского лица, затем прорисовала узкие глаза, нос, сломанный, как у боксера, помятые, опять же боксерские уши, тонкие губы, рассеченные трещиной у левого края, и полуулыбку, в которой можно было различить передний сколотый зуб. Павлик все это время смотрел не отрываясь. Мама никогда не умела рисовать. Даже лошадь или собаку она изображала в виде двух овалов – голова и туловище, из которых торчали уши и лапы соответственно. Здесь же Павлик увидел блестяще прорисованный, тонко схваченный портрет некрасивого мужчины с азиатскими корнями. Вера Петровна, не замечая сына, заштриховала тени у носа и на подбородке, а затем ластиком, что крепился к обратной стороне карандаша, стерла маленькие капельки в зрачке, сформировала отражение света – и глаза незнакомца ожили, вспыхнув агрессией. – Мама, это блестяще! – только и сказал Павлик. – Но как? Откуда? Кто водил твоей рукой, и кто этот человек на бумаге, наконец? Ответа не последовало. На следующий день Павлик принес портрет Антону Андреевичу. – У вас круто получаются лица, – констатировал психиатр. – Это не у меня, – ответил Павлик. – Это нарисовала мама, не умеющая рисовать. Антон Андреевич долго всматривался в лицо Павлика, будто пытался найти намек, в чем лукавство и почему его дурят на протяжении вот уже стольких лет. – Я понимаю, вы мне сейчас не верите, – продолжил Павлик, – но я был так поражен, что не догадался снять на камеру весь процесс. Я как будто смотрел ролик в соцсетях. – …в соцсетях, – эхом повторил психиатр. – Подождите… да я ведь видел уже это лицо сегодня. – Он кликнул в компьютере на сине-белую иконку «ВКонтакте» и что-то вбил в поисковик. – Смотрите! Подойдите сюда! Павлик обошел стол врача и вперился в монитор. На весь экран красовался черно-белый портрет того самого мужика, которого нарисовала мама. Внизу на темном фоне импульсом маячила надпись: «Внимание! Разыскивается опасный преступник! Назырбаев Агат Нюсупжанович, 1998 г. р.». – Какое отношение этот Агат Назырбаев имеет к моей матери? – прошептал Павлик. – Думаю, никакого, – закрыл картинку Антон Андреевич. – Но этого человека рисовал тот, чью жизнь частично проживает Вера Петровна. – Вы сейчас говорите как врач? У вас есть научные обоснования? – спросил обескураженный Павлик. – Павел, вашу мать! – взревел психиатр. – Да как врач я могу сказать вам лишь одно: того, что мы с вами наблюдаем, никогда не было, никогда не будет и не может быть в принципе! Но что-то же мы с вами наблюдаем, голубчик? Что же, на хрен, происходит с Верой Петровной??? И не задавайте мне вопросов, на которые нет научных ответов! Павлик свел брови к переносице, отчего шрам на его лбу стал ярче, и внимательно посмотрел на врача. Потом пожал ему руку гораздо крепче, чем делал это обычно, и вышел из кабинета. На дворе стоял июль, нежаркий, по-городскому комфортный. Цокая тростью, он подошел к лавочке на Петровском бульваре, спросил у целующейся на краю парочки разрешения и сел, широко расставив ноги. Он мучительно думал о смысле фразы, произнесенной психиатром. * * * Мощный дуб над головой шелестел листвой, вокруг ломаными линиями крестила пространство муха, напротив стояла толстая мороженщица перед небольшим передвижным лотком. От отсутствия клиентов она пристально смотрела на Павлика, и даже подмигнула ему, но тот не воспринял это на свой счет. Он оперся на спинку лавки и было запрокинул голову назад, как она крикнула: – Молодой человек! Мороженого не хотите? Я поднесу, вижу, вы устали. Павлик посмотрел на парочку, уверенный в том, что рядом с ним сидят гораздо более молодые люди, но те так отчаянно сосались, что не обращали внимания вообще ни на кого. – Это я вам, вам, – подтвердила продавщица. – Какое принести? – Со смородиной есть? – крикнул в ответ Павлик. – Есть! Эскимо и в стаканчиках, пломбир. – Мне смородиновый пломбир, – улыбнулся Павлик. Она обернула салфеткой вафельный стаканчик, закрыла лоток на ключ и подошла к Павлику. Он протянул ей карту, сославшись на отсутствие наличных. – Вы что, мне доверяете? – удивилась толстая тетка. – Доверяю, – сказал Павлик. – Можете за мой счет взять себе тоже. Какое вы любите? – Правда? Такое же, как вы, со смородиной. Они туда прям ягод напихали – не пожалели. Но я уже видеть его не могу. А вы такой красивый… – она просияла, в пухлых щеках образовались две круглые ямочки. – Если бы вы знали, каким уродом считали меня ребята в детстве. – Павлик смущенно улыбнулся, показывая в ответ ямочки-насечки. – Да быть не может, – ахнула мороженщица. – Я на красивых мужиков падкая. Со стороны их вижу… – А я был инвалидом-колясочником, бессильным, беспомощным… Да и сейчас, если видите, с палочкой хожу… – Это только усиливает ваш шарм… – она приложила свою круглую ладошку к его щеке, но тут же застеснялась и убрала руку под фартук. – А как же вы с коляски встали? – Да вот случилось одно чудо. – Павлик лизнул сливочную плоть пломбира, замычал от удовольствия и прикрыл глаза. – Можно я подремлю? – Да дремлите, конечно, не буду вам мешать! Продавщица сходила к лотку, приложила его карту к терминалу, а вернувшись, застала «красивого мужчину» беззвучно спящим с запрокинутой назад головой. Она опустила карту в нагрудный карман его рубашки и для гарантии застегнула пуговицу. Павлик был не здесь, не на Петровском бульваре, не в Москве, не в России, не на планете Земля. Он был на каком-то одном из миллионных перекрестков Вселенной, где каждый раз его поджидал Дилерма. Дату и место встречи Дилерма назначал сам. И Павлик, оказывавшийся, как правило, в гуще людей, на центральных улицах, иногда за рулем, немедленно парковался, искал ближайшую лавочку – свободную, занятую – без разницы – садился и запрокидывал голову назад. Секунда – и он был уже с чудотворцем, однажды вернувшим его к нормальной жизни. * * * С Дилермой Павлик познакомился, когда ему было девятнадцать. Он уже ненадолго вставал с коляски, мог сделать несколько шагов, но проходили пять минут – и Павлик терял сознание от резкой боли в спине. Под руководством Вени Чумакова Мустакас-младший годами делал лечебную гимнастику, «качал» руки и ноги в первых открывшихся тренажерных залах столицы, наработал отличные бицепсы и трицепсы, бедренные и икроножные мышцы, сидя в упоре поднимал свою коляску на вытянутых руках, но управлять позвоночником оказался не в силах. Конечно, он уже жил без корсета, но без чертова сиденья, что поддерживало его спину, и чертовых же колес справиться не мог. С пятого класса Павлика определили в специальный интернат для инвалидов-колясочников. К счастью, там были ребята с таким же высоким интеллектом, как у него, просто перенесшие травму, поэтому школьная программа велась на приличном уровне. Вера приезжала к нему каждый день после работы, благо ее пускали, привозила что-то вкусненькое, подолгу сидела на коленях перед коляской и целовала сыну руки. По выходным Веня забирал его в мастерскую, и Павлик, словно человек, которого десять минут топили в ведре, выныривал и не мог надышаться воздухом родного мира: раздувал ноздри, как бык, хищно втягивая запахи красок, терпентина, олифы и Вениного убойного пота. И конечно, писал, писал, писал. Как Веня ни уговаривал его работать с натурой, но писал Павлик копии великих мастеров, пригвожденный к этой идее словами отца Архипа: «Ты – недочеловек, поэтому твой удел – копировать других». Начались девяностые, потихоньку стали открываться границы. В Израиль, Америку, Германию рванулась из России четвертая волна эмиграции. Веня Чумаков уезжать не собирался, но моментально влился в первый заграничный туризм, побывав на Кипре, в Турции, Египте и Таиланде. Везде справлялся о местных способах лечения позвоночника. Возил с собой рентгеновские снимки Павлика, добивался встреч с местными светилами. В Турции один профессор сказал ему, что традиционная медицина пока не обладает ресурсами, чтобы вылечить парня, а вот ко всяким колдунам, ведунам, целителям поездить можно, чем черт не шутит. Оговорился, что сам возил племянника в перуанские джунгли, на какие-то шаманские обряды. У племянника была астма, прошла, как рукой сняло. Правда, началась шизофрения. Последний диагноз Веню Чумакова не испугал, и он дотошно начал расспрашивать, куда, на чем, как доехать. Профессор сказал, мол, есть тут местный товарищ, зовут Багатур, надежный, возит людей к шаманам, но вылет из Стамбула. Цена оказалась баснословной, однако Веня пообещал раздобыть денег и вернуться. Как только он приехал домой, забежал в гости к Вере и сообщил: – Повезешь Павлика на западное побережье Южной Америки, в джунгли на лечение. – Ополоумел, Вень? – вскинулась Вера, подливая ему борща после нерусских харчей. – Я дальше Ленинградской области не была. – А придется. – Веня хлюпал борщом, отпивая его прямо с края тарелки. – У Павлика жизнь впереди, мозги передовые, и мы должны использовать все шансы, чтобы поднять его на ноги. – Ты святой, – у Веры задрожали губы. – Я – святой, ты – святая… Давай не разбрасываться словами. Время покажет. Через полгода, к лету, Чумаков насобирал денег: снял с книжки, занял у друзей, продал почти все готовые картины. Купил два билета до Стамбула – далее турецкий связной Багатур должен был выстроить логистику сам. Хотел было полететь вместе с Павликом и Верой, но подвернулась удачная подработка, которая могла окупить хотя бы половину долгов. Багатуру дал сверху еще пять процентов за то, чтобы везде таскал коляску Павлика. Вера собрала небольшой чемодан. Вещей оказалось так мало, что в чемодан можно было уместить еще астраханский арбуз. Все, что она нажила за девятнадцать лет от рождения сына, – два летних платья и одни сандалии. Павлику, помимо брюк, в которых он поехал, взяла шорты и белую футболку с логотипом банка «Империал», подаренную во время рекламной акции в Манеже. Дорога осталась в памяти Павлика бесконечно долгой и крайне болезненной. В общей сложности в небе они с мамой провели около двух суток в одну сторону. Сидеть в кресле самолета было не просто неудобно – казалось, все нервные волокна вдоль позвоночника поддели штопором и выдернули-выкрутили по спирали. Павлик, взрослый, раскачанный парень, кусал губы в кровь и вытирал рукавом рубашки слезы со щек, чтобы не видела мама. Но Вере не надо было видеть, она чувствовала Павлика, как саму себя, целовала его и беззвучно молилась. Три часа в Шереметьево, задержка рейса еще на два часа, пять часов лету до Стамбула. Коляска летела в багажном отделении, и с момента, как провожающий Веня сдал ее в Москве, а встречающий Багатур снял с ленты в турецком аэропорту Ататюрк, Павлик чувствовал себя моллюском, лишенным ракушки, – голым, беззащитным, наступи на него ногой – и он превратится в склизкое месиво. Все это время – с трапа самолета до выхода в багажный зал – он просто висел на Вере, и она, худенькая, сухонькая, маленькая, тащила его на плече. Ноги заплетались у обоих, они несколько раз падали, поддерживаемые идущими рядом пассажирами. В какой-то момент группа футболистов, прилетевшая рейсом из Лондона, схватила Павлика, как бревно, и понесла по нескончаемым переходам отделанного гофрированным железом аэропорта. Вера семенила рядом и постоянно причитала: – Спасибо, ребятушки! Здоровья вам! Сил вам! Побед вам! Но парни из европейской сборной не понимали ни слова и только белозубо улыбались. Увидев процессию в багажном зале, Багатур замахал руками и знаками попросил опустить Павлика на пол. Ушлый турок, видимо, проплатил всем и вся, поскольку ошивался в зоне прилета, как родной. Сняв с ленты коляску, они с Верой наконец поместили Павлика в привычную ракушку. Лицо его было бледно-зеленым, губы превратились в кровавый поролон. Багатур оглядел парня с ног до макушки и покачал головой. – Что? Не вылечим? – всхлипывая, спросила Вера. Багатур только начинал разговаривать по-русски в связи с первым потоком клиентов из России (через десять лет он уже знал его безукоризненно), но, поняв оттенок настроения бедной женщины, утвердительно закивал. – Все есть карачо. Карачо мальчык будит. Здоров будит. Почему-то эти корявые слова успокоили Веру. Она набрала полную грудь воздуха и подняла выше подбородок. Багатур вывел их из аэропорта, посадил в старый «Мерседес»-«буханку» и довез до кафе, где они в теньке под пальмами очень вкусно пообедали. Как ни странно, у невзрачного придорожного кафе были пандусы, туалет для инвалидов и место для коляски за столиком. Официант обслуживал радушно, несколько раз похлопав Павлика по плечу и подарив ему шоколадку из собственного кармана. Павлик был растроган. Если бы он заехал в какую-нибудь столовую в Москве, на него бы все смотрели с брезгливостью. – Мама, давай больше никуда не полетим, – попросил Павлик, запивая круассан изумительным кофе. – Здесь так хорошо. Просто рай. – Давай, – улыбнулась Вера, тоже блаженствуя от турецкого напитка. – Ехать, лететь. Надо, – уловил суть их разговора Багатур. – Через два час самольёт. Лима. Перу. Мытарства вновь начались, когда они вернулись в аэропорт. Правда, на сей раз с ними был Багатур, который таскал Павлика на себе. Перелет до Лимы длился двадцать часов с пересадкой в Мадриде. Павлика рвало, он плакал, стонал, молил полежать на полу между креслами. Багатур ушел к бортпроводницам и как-то уладил вопрос – Мустакаса-младшего действительно, вопреки всем правилам, на время положили в проход. От Мадрида до Лимы турку удалось договориться и бесплатно перевести Павлика в бизнес-класс, благо там оставалось свободное место. На разложенном кресле Павлик ненадолго задремал, всхлипывая во сне и продолжая истекать слезами. От Лимы с двухчасовым перерывом они снова пересели на небольшой самолет и добрались до городка Икитоса. Тут уже ясность мысли окончательно покинула Павлика, он помнил лишь, что его погрузили на лодку и по реке с нереально красивыми берегами (прекрасная Амазонка снилась ему потом до конца жизни) привезли в совершенно глухие джунгли. Далее сознание как-то фрагментарно высвечивало разные картины. Вот расчищенная поляна. Вот палаточный лагерь. Точнее, палаток оказалось всего две. В одну из них подселили Веру с Павликом и турком. Рассчитанная мест на десять, палатка была уже полной. Рядом копошились люди, которые не выглядели счастливыми. Мальчик с кроваво-красной сыпью по всему телу. Женщина с черно-зелеными кругами под глазами, молодой человек с ДЦП – его коляска также стояла у входа. Павлик сразу почувствовал к ним особую симпатию. Наверное, им тоже нелегко было добраться до этой точки на земном шаре. Один из мужчин оказался сердечником, из Белоруссии. Он тут же обнял Павлика с Верой, представился Артемом и поделился всем, что удалось разузнать на данный момент. – Вон тот маленький домик, – показал он в окошко палатки, – называется малока – там проходят церемонии. Туда является шаман и проводит обряд. – Какой обряд? – Павлик с отвращением сбивал с себя палкой нечто похожее на пятисантиметрового таракана. – Ну туда приводят людей, человек шесть-семь, все располагаются на матрасах. Шаман поет свою песню и окуривает помещение какой-то дымящей палкой. Потом все пьют сок. – Какой сок? – Мустакас боролся уже с четырьмя тараканами и одной мерзкой многоножкой. – Его добывают из какого-то вида лианы. Им и лечатся. – Вкусный? – Мерзость ужасная, – скривился Артем. – Глюки с него начинаются, блевать тянет, понос жуткий. Но, говорят, даже тяжелые болезни излечиваются. Поэтому стоит потерпеть. Я уже одну церемонию прошел. Ночью была жесть – бэд-трип, панические атаки. Завтра будет вторая серия. Павлику тоже назначили поход в малоку на завтра. Он так устал и так был измучен, что откинулся на матрас, натянул на себя простыню и, не обращая внимания на ползающих по телу тварей, заснул глубоким, но странным сном. Глава 21 Дилерма Снился ему перекресток. Но не земных дорог, а каких-то струящихся световых потоков. Свет невыносимо бил в глаза, просто выжигал сетчатку, поэтому Павлик постоянно жмурился и закрывал веки ладонями. Вдруг на одном из потоков, вдали, показалась белая матовая точка. Она неспешно двигалась и по мере приближения обретала очертания человека. Смотреть на него было уже не больно, а, наоборот, необычайно приятно. Человек оказался одетым в белые широкие штаны и длинную свободную рубашку. Ее полы развевались словно бы от ветра, хотя никакого ветра Павлик не чувствовал. Но зато грудь и ниже, район солнечного сплетения, наполнились ощущением запредельного счастья. Павлик, сам того не ожидая, засмеялся. Смех получился заливистым, детским, даже младенческим – когда кроха захлебывается от вида маминой улыбки. Человек подошел настолько близко, что можно было различить черты лица: крупные, рубленые, но очень пропорциональные. Глубокие морщины, как трещины во льду, покрывали его лоб и щеки. Большие карие глаза смотрели зорко, насквозь, губы, тоже в лучиках морщин, улыбались тепло и как-то по-отцовски. Возраст незнакомца обескураживал. С одной стороны, судя по лицу, ему было глубоко за восемьдесят, но с другой – мощная, стройная фигура выдавала молодость и крепость здоровья. – Я – П-павлик, – не выдержал молчания Павлик. – Я знаю, – ответил человек. – Я – Дилерма. Я ждал тебя много лет, почти всю жизнь. – Зачем? – Затем, что такие люди, как ты, рождаются раз в столетие. – Что во мне особенного? – А ты знаешь, что никто из ныне живущих не смог бы встретиться со мной здесь, на световом перекрестке? Никто просто не способен попасть сюда в принципе. – А как здесь я? – Силой мысли. Силой духа. Ты умеешь выходить за грань тела, за грань времени, за грань пространства. Ты можешь опуститься в любого человека, который живет или жил на Земле. – Это правда. – Павлик смутился, никогда не считая свой дар чем-то особенным. – Но, куда бы я ни попал, я вновь возвращаюсь в свое уродливое тело. – Да, и за это нужно благодарить Создателя, – улыбнулся Дилерма. – У тебя есть свое тело, свой домик в огромном бестелесном хаосе. Это богатство дается совсем ненадолго, и потом можно тысячелетиями бродить неприкаянным. Павлик задумался. У него были руки, ноги, глаза, губы. Он мог видеть великое художественное наследие Земли. Полотна разных веков, разных художников. Он мог смотреть на маму. На ее усталое, покрытое нежным пушком лицо, такое родное, такое любимое. Он мог ладонями осязать ее кожу, ее первые морщинки, ее маленькую родинку на виске, ее тонкие пальцы с ноготками в виде детского совочка. Он мог дотрагиваться до нее губами, вдыхать ее запах – теплого супа и пирога с абрикосами. Прозрение случилось неожиданно и снова наполнило грудь счастьем. – Спасибо, Дилерма, – задохнулся от нахлынувших чувств Павлик. – Я теперь буду любить свое тело. Отныне я не буду роптать. Мне просто хотелось ходить, хотелось, чтобы позвоночник держал мою спину прямо. И я был бы как все. – О мой дорогой Павлик, – протянул к нему руки шаман и обнял, сомкнув их за лопатками. – К сожалению, тем, кто умеет летать, часто не дают чего-то значимого в жизни. Полет – сам по себе высочайшее дарование. Летающим необязательно ходить. Это мелочи, о которых Создатель забывает, наделяя мозг крыльями. – Я понял тебя, Дилерма, – обнял его в ответ Павлик, почувствовав могучие мышцы на спине под белой рубашкой. – Я люблю тебя. Я люблю Создателя. Я люблю маму. И больше мне ничего не надо. В этот момент ощущение сильного тела в объятиях растворилось, Дилерма исчез, оставив перекресток пустым. В глаза продолжал хлестать нестерпимо яркий свет, и Павлик застонал от того, как тот назойлив. От своего же голоса он невольно проснулся, приоткрыл глаза и увидел пронзительный луч, бьющий ему в лицо из окошка палатки. – Где он? – прошептал Павлик, встретив взглядом мамины глаза. – Дилерма. Куда он делся? – Здесь никого не было, – покачала головой Вера и расцеловала его в обе щеки. – Ты проспал пятнадцать часов кряду, я уже начала волноваться. – Мама, мне не надо ходить, – Павлик сел на матрасе и откинул простыню. – Я все понял. Мне не нужно ни от чего лечиться. Зови Багатура. Поедем обратно… * * * Вера всполошилась и кинулась к турку. Незнамо как, но он понял, что она ему говорила. – Мальчык не хотеть лечить. Мальчык спать и видеть сон, – резюмировал он поток ее слов. – Да, – выдохнула Вера. – Это гуд. Карачо. Он уже лечить. Днем им принесли зеленую похлебку в глиняных мисках. Запах был странным, будто крысиный яд смешали с розовым маслом. Но на вкус она оказалась похожей на протертый без соли кабачок. Небольшая порция дала полное насыщение. Мальчик с кроваво-красной сыпью не ел, он смотрел на всех безумными глазами и вздрагивал. – Что с ним? – спросил Павлик Артема. – Глюки, бэд-трип, – объяснил белорус. – Это что, норма? – Ну не то чтобы норма, но встречается часто. Павлика зазнобило и одновременно кинуло в жар, он не хотел идти на церемонию и молил Веру: – Мама, они тут все шизанутые. Это какой-то гипноз, бред, психологическая какофония. Бежим отсюда! Багатур смотрел на него и улыбался, кивая головой, словно врач, наблюдающий за тем, как действует таблетка. К шести вечера Павлика вместе с другими пациентами завели в круглую малоку и предложили лечь на матрасы, возле которых стояли небольшие тазики. – Это зачем? – спросил он соседа по несчастью. – Сюда блевать, – ответил тот по-английски. – А туалет там, направо, за шторой. Три часа просто лежали, «слушали» джунгли. Затем вошел какой-то мужик, затеплил в центре свечу, поджег пало санто [12] длиной с палец, несколько раз, как священник с кадилом, прошелся вокруг страждущих. От палочки исходил приятный дым, пахнущий мятным апельсином и какими-то травами. Когда дым заполнил все пространство, в молоке появился кто-то в белом. Вместе с ним в груди Павлика запрыгали солнечные зайчики, счастье под ребрами раздулось, как рыба-еж, и заполнило все – от паха до кадыка. Сквозь цитрусово-травянистое марево в свете свечи он увидел широкие штаны, длинную рубашку, рубленый нос, морщины, как треснутый лед, и карие кофейные глаза. – Дилерма! Ты? – радостно закричал Павлик, готовый вскочить и обнять нового друга. Шаман кивнул так, будто знал Павлика тысячу лет, и движением кисти показал ему оставаться на матрасе. В другой его руке был сосуд с оранжево-коричневой жидкостью, и он, запев какую-то песню, сделал круг и разлил сок-отвар пациентам в деревянные чашки. Павлик вспомнил слова Артема, что на каждом припеве со странным названием «икарос» нужно выпить три глотка. На первом же икаросе он приложил чашку к губам, но Дилерма снова кистью дал ему знак остановиться. – Тебе не нужно это пить, – сказал шаман. – Отвар предназначен простым смертным, чтобы хоть на сантиметр отделиться от своего тела. Ты это делаешь когда захочешь. Иди, погуляй. – Он показал кистью на выход. Павлик встал, прошел мимо людей, изрыгающих содержимое желудков в тазики, пригнулся у низкого выхода и направился куда глаза глядят. Он шагал легко и свободно, махал руками в такт движению ног, миновал прибитую пылью тропинку, огибающую палатку, и углубился в лес, который с каждым метром становился гуще и гуще. Но Павлику не мешало ничего. Крупные листья неведомых растений податливо приминались под сандалиями, корни деревьев раздвигались, скрученные лианы перед лицом плавно растворялись, пропуская вперед Идущего Человека. Павлику показалось странным, что Дилерма велел ему погулять, не прекращая петь своей занудной песни. То есть рот шамана и его голос исполняли икарос, в то время как Павлику он отчетливо сказал пойти погулять. Павлик засмеялся, понимая, что общались они совсем не в этом мире, а там, внутри световых туннелей, куда остальным вход воспрещен. Зато факт того, что он свободно шагает по земле, Павлику странным не показался. Раскованная спина держала тело уверенно. Сильные ноги презирали преграды, руки помогали раздирать заросли растений, которые еще не успели расступиться перед Атлантом… * * * Вера сходила с ума. После церемонии к полуночи в палатку вернулись все участники. Выглядели они, прямо скажем, не очень, но по крайней мере физически оставались целыми. Павлика среди них не было. Вера заглянула в соседнюю палатку, думая, что сын перепутал шатры, но там его тоже не оказалось. Возле входа в малоку стояла его коляска. Спросить было не у кого. По-русски никто не говорил, а никакого другого языка Вера не знала. Она истерично била в грудь Багатура, показывая на пустой матрас. Турок попытался не подать виду, но испугался не на шутку. Побежал в малоку, отыскал мужика по имени Вальтер, что зажигал пало санто, по-английски спросил у него, где черноволосый парень с зелеными глазами и искривленной спиной. Тот с минуту непонимающе всматривался в лицо Багатура, а потом вспомнил и с широкой улыбкой сказал. – А! Этот! Да он вышел в начале церемонии! – Куда вышел, идиот, – орал на неродном языке Багатур, – он не может ходить! – Вышел, говорю, – оправдывался Вальтер, – пошел в джунгли. – Может, он выпил этого вашего дерьма и умер? – допытывался турок, который на «этом дерьме», а точнее, на шаманском туризме, сколотил себе целое состояние. – Да нет, он вообще не пил. Ушел сам. Живым… – Я отвечаю за его жизнь, гнида! – Багатур тряс мужика за плечи. – Бери фонарь, идем в джунгли, искать. – Я в джунгли не пойду, – взмолился Вальтер, – я что – смертник? Сейчас найду шамана. И действительно, минут через десять к уже ополоумевшему Багатуру и обморочной Вере подвели Дилерму. Шаман сказал что-то на своем языке, Вальтер перевел на английский, Багатур, как смог, сформулировал по-русски: – Вера. Он жьив. Он верньётся. Дилерма взял в свои руки ледяную Верину ладошку. Кисть ее моментально стала горячей и будто закипела изнутри. Шаман улыбнулся, прищурив красивые кофейные глаза с веером мелких морщин. Они словно вобрали свет полной луны, которая висела ровно над их макушками. Веру сразу отпустило. У нее даже подкосились ноги от мгновенного расслабления. – Скоро тебе станет легко, – услышала она голос, хотя Дилерма просто молчал и улыбался. – Наступит хорошая жизнь. Но потом… потом душа твоя расщепится, частично уйдет в другое тело. Это редко случается, раз в столетие. Вы с сыном – уникальные явления в этом мире. Счастлив был познакомиться. Еще увидимся. Лет через тридцать пять… Голова Веры закружилась, и она рухнула наземь. Дилерма ее не поддерживал. Он повернулся и ушел восвояси, шагов через десять пропав в кромешной темноте. Багатур взял Веру на руки и занес в палатку, уложив на матрас. Она повернулась на бок, лицом к приоткрытой нейлоновой двери, и просто стала ждать. Горел тусклый свет. Рядом в странных позах корчились люди. Кто-то кричал, кто-то рвал простыню, кто-то ходил туда-сюда. Но Веру это не раздражало. Она обдумывала слова, которые «сказал» ей Дилерма. Сказал, не открывая рта, на ее родном языке. Она запомнила их наизусть, но ничего не поняла. И решила не думать дальше первой фразы. «Скоро тебе станет легко. Наступит хорошая жизнь». Хорошей жизни у Веры еще не было, поэтому она не пыталась разгадать продолжение его монолога. Расщепление, другое тело, встреча лет через тридцать пять… Какой-то бред. Вера сама не заметила, как задремала, провалившись в густую, счастливую негу. Багатур, глядя на нее, недоумевал. Она была будто под гипнозом. Сам он не находил себе места, не сомневаясь, что его подопечный колясочник погиб. Клялся себе и Аллаху никогда больше не привозить в этот ад ни одного туриста. Думал, как бы откупиться, смыть с себя чужую смерть. Вдруг полы палатки зашевелились, и вошел человек. Багатур, закемаривший минут на десять, распахнул глаза и ахнул. Перед ним стоял Павлик, окровавленный, исхлестанный ветками, с рваными сандалиями и сбитыми ногами. Павлик выглядел счастливым и каким-то хмельным, будто вернулся с богемной вечеринки. Он крепко пожал Багатуру руку и поцеловал в щеку спящую Веру. – Мам, я вернулся, – сказал он полушепотом. – Где ты был? – изумилась Вера, сонно подняв веки. – Я гулял, мама, – ответил Павлик. Я ГУЛЯЛ, МАМА. Самые простые слова, которые говорят дети матерям всей Земли по тысячу раз, Вера услышала впервые. Счастливее, желаннее, прекраснее слов в этой жизни просто не существовало… Глава 22 Кровь землян На следующий день Багатур вновь прицепился к Вальтеру, помощнику шамана, дабы узнать, что все это значило. – Дилерма лечит парня отдельно от всех. Это решение нашего владыки, – сказал Вальтер. – Такое было с кем-нибудь еще? – не унимался Багатур. – На моем веку, а я служу шаману последние сорок лет, – никогда, – заверил помощник. – И что делать дальше? – напирал Багатур. – Сколько у вас сеансов, пять? – уточнил Вальтер. – Вот и приходите на каждую церемонию, как полагается. Если что-то пойдет не так, Дилерма даст мне знать. В итоге Павлик с Верой прожили в кемпинге десять дней. Каждые вторые сутки Павлик приходил на церемонию, и всякий раз Дилерма отправлял его гулять по джунглям. Настроение улучшалось, обеденная похлебка с запахом крысиного яда стала казаться вкусной, бесформенные белые комочки, которые давали на завтрак – то ли слизни, то ли устрицы, то ли мокрицы, – вызвали радостный смех. Белорус Артем, у которого, напротив, в середине «лечения» прихватило сердце, не мог дождаться, когда наконец вернется на родину и ляжет в кардиоцентр. А Павлик с мамой даже не думали о Москве. Каждый раз, когда Вера спрашивала сына, где он гуляет по ночам, Павлик пожимал плечами. – Не помню, мам. Помню мокрую листву. Помню хлесткие ветки. Помню крики птиц, рык животных, скрипы, вздохи, хлюпанье, шепот, шорох. Помню кромешную тьму. Иногда краешек луны. Помню запахи – влажные, сладкие, горькие, прогорклые, кислые. Больше ничего не помню. Ни дорогу в лес. Ни путь домой. Ссадины и царапины на теле Павлика не оставляли живого места. Но они его будто не беспокоили. Багатур опять пристал к помощнику и раздобыл какую-то зеленую густую жидкость для обработки ран. Кожа затягивалась и регенерировала буквально за два дня, до следующей церемонии и «прогулки». Багатур тут же разработал в голове план, как добывать и поставлять на родину это средство в промышленных масштабах. В долю взял Вальтера и, кажется, самого шамана, который на земле вел себя вполне расчетливо. Последняя церемония и последняя прогулка в лесу были назначены на завтра. Павлик нестерпимо хотел попрощаться с Дилермой, сказать ему важные слова, но вне церемонии нигде шамана не встречал. А отвлекать его от песнопения и ритуала с отваром он бы не посмел. В назначенные шесть часов вечера Павлик снова пришел в малоку вместе с остальными людьми, и так же после воскурения пало санто и затягивания икароса шаман велел ему погулять. Павлик, немного раздосадованный, что прощального разговора не состоялось, пошел в кромешно темные джунгли, вновь прорываясь сквозь заросли, сдирая в кровь ладони и босые (сандалии давно порвались) ступни. В какой-то момент среди лиан, кустарников и деревьев показался просвет, будто кто-то издалека помигал фонариком. Павлик пошел на него и оказался на узкой, утоптанной тропинке, ведущей прямо к горизонту. На стыке джунглей и неба висел огромный лунный диск, освещающий путь. Павлик двинулся в направлении луны, но она не отдалялась, как это обычно бывает, а, наоборот, становилась все ближе, словно была не спутником Земли, а каким-то лежащим на горизонте предметом. Лунный блин разрастался до небывалых размеров, кратеры становились все более выпуклыми, шероховатыми, и спустя полчаса Павлик понял, что идет уже не по земле, а по поверхности Луны. Шагать было гораздо легче, чем в джунглях, ничто не цеплялось за ноги, змеи-лианы не стягивали грудь, руки освободились, плечи расправились, и даже линия позвоночника из S-образной превратилась в прямую, словно отрезок от точки А к точке В. Луна вскоре тоже «закончилась», и Павлик ступил в яркую световую трубу, по которой тело просто плыло, как по реке, влекомое течением. Справа и слева от трубы были ответвления, при желании можно было свернуть в любое из них, но Павлику казалось, что нужно плыть дальше. Впереди он увидел знакомый перекресток, как тот, где он впервые встретил Дилерму, и понял: пора остановиться и ждать. Свет, как и в первый раз, слепил глаза. Павлик подумал, как хорошо бы купить солнечные очки, что продавались в Москве прямо на улицах. Он, честно говоря, мечтал о таких очках давно, потому что они делали любого человека крутым, похожим на героев зарубежных боевиков, но боялся признаться в этом маме: очки стоили половину ее зарплаты. Наконец на горизонте светового потока показалось белое матовое пятно. Мысли об очках сразу оставили голову, ибо смотреть на это пятно было комфортно и радостно. – Дилерма! – закричал Павлик, не дожидаясь, пока фигура приобретет резкие очертания. – Я здесь! – и замахал рукой. Шаман приблизился, крепко обнял Павлика и засмеялся: – Привет, торопыжка! – Я завтра уезжаю, я хотел с тобой попрощаться! – смутился Павлик. – Нет никакой разницы, уезжаешь ты или остаешься, находишься ты в джунглях или в своей Москве. Как ты понял, мы общаемся с тобой не в физическом мире. А тебе до этого перекрестка – рукой подать. Просто задремать и выйти из тела. – Так мы будем видеться и впредь? – обрадовался Павлик. – Конечно, дружище, – прошелся пальцами по его ровным позвонкам Дилерма. – Только уж прости, поскольку хлопот в обоих мирах у меня гораздо больше, чем у тебя, я буду звать тебя на встречи сам. – Как скажешь… – И всякий раз буду ждать тебя здесь, на этом перекрестке. А теперь следуй за мной, я кое-что покажу. Они пошли, или даже поплыли, сначала неспешно, потом все быстрее, стремительнее, и, наконец, достигли такой скорости, что у Павлика заложило уши. Он подумал, что, если бы по краям светового потока росли деревья или стояли дома, они мелькали бы в глазах, как мушки. А если это планеты и звезды? А если это галактики? – Ты хочешь спросить меня, с какой скоростью мы движемся? – предвосхитил его вопрос Дилерма. – Да. – Ты мыслишь земными категориями, – продолжил шаман. – Скорость – это расстояние, поделенное на время. А мы с тобой вне времени и пространства. Мы просто нанизываем на себя свет и уходим вглубь него, чтобы перейти на следующий уровень потока. – Я не понимаю, – сказал Павлик. – Тебе, девятнадцатилетнему, и не надо, поживи с мое, и поймешь. – С твое – это сколько? – Мне тысяча триста восемьдесят шесть земных лет. – И ты не умер? Ты все эти годы провел в своем теле? – изумился Павлик. – Нет, конечно, – засмеялся Дилерма, – сейчас ты все увидишь. Они остановились, или, по крайней мере, Павлику так показалось. Дилерма сделал жест рукой, будто открывал невидимую завесу. И действительно, тонна света схлынула куда-то в сторону и обнажила невероятную по своему великолепию конструкцию. Если бы Павлик был в привычном мире, он сказал бы – от горизонта до горизонта, от земли до неба. Так вот, насколько можно было видеть вширь и в высоту, перед ним предстала система стеклянных трубок разной толщины и оттенков, которые входили одна в другую и соединялись еще с тысячами иных труб. Однажды Вера принесла Павлику с «Большевички» образцы разных тканей – штук двадцать квадратных лоскутков – и приложила к ним лупу. – Смотри, какое плетение нитей, – сказала она. – Везде разное. Где-то толще, где-то тоньше. Это и создает фактуру ткани, ее плотность, ее узор. Так вот, стеклянные трубки были похожи на переплетение нитей, которое создавало особый, неуловимый для взгляда рисунок. Каждая труба на всем своем протяжении имела множество утолщений, своеобразных капсул, которые перетекали в узкие перешейки, а те, в свою очередь, вновь расширялись, превращаясь в следующую капсулу. И по всей этой системе струилась, переливалась, просачивалась через соединения красная жидкость разных оттенков – от ярко-алой до багрово-коричневой. – Боже, какая палитра, – восхитился Павлик, – от киновари до ализарина малинового и красной охры. Что это такое? – Это кровь землян. Павлик поперхнулся. Он сразу вспомнил детскую поликлинику, куда его возила мама сдавать анализы. В коридоре фанерной стеной были отгорожены около десятка медсестер в белых халатах, чьи головы виднелись сквозь окошки в форме средневековых бойниц. К каждому окошку был приставлен стул, где сидел дрожащий ребенок. Павлика подвозили прямо на коляске. В бойницу он протягивал правую руку, которую сразу цепко хватала женщина в белом. Достав черный узкий скарификатор с жалом посередине (о боже, он выучил название этого инструмента инквизиции), медсестра остервенело протыкала им подушечку безымянного пальца и приставляла стеклянную трубочку, по которой кровь поднималась вверх. Он помнил колер этой жидкости – от насыщенно-красной, когда чувствовал себя неплохо, до бледно-розовой, водянистой, когда тяжело болел. – Эту кровь выкачали из людей? – отряхнулся от воспоминаний Павлик. – Нет, это аллюзия, схема, модель физического мира живых, – пояснил Дилерма. – Система контроля и управления, скажем так. Кровь, с одной стороны, гипотетическая, но с другой, если кому-то придет в голову взять ее пробы в данном участке трубки, то она окажется идентичной крови конкретного человека на Земле, который либо живет, либо умирает, либо в процессе перерождения. – Я ничего не понял, – признался Павлик. – Смотри, – Дилерма подвел его ближе, – возьмем вот этот отрезок трубы, – он показал на утолщение с темной, почти бурой кровью, в которой мерцали крошечные частицы. – Это я. Мерцающие частицы указывают на мои сверхчеловеческие способности. Темный оттенок говорит о том, что скоро моя физическая оболочка умрет. Лет через десять. Дальше, видишь, кровь перетекает в тонкий перешеек, у которого стоит заслонка. – Вижу, – завороженно сказал Мустакас. Действительно, дальнейшее течение этой дозы крови было перекрыто стеклянной дверцей. – Что это значит? – Это значит, – продолжил Дилерма, – что после смерти я какое-то время буду бестелесным. Может, век, а может, и тысячелетие. Пока заслонка не откроется, моя кровь не пройдет через фильтр (Павлик и правда увидел нечто похожее на многослойное мелкое сито) и не вольется в новую жизнь, новую оболочку. – То есть пока мы не можем сказать, когда эта заслонка сработает? – Совершенно верно. – А кто этим управляет? – спросил Павлик, еле дыша от восторга. – Этого даже я не могу сказать, – вздохнул Дилерма. – Полагаю, что Создатель. Хотя, судя по тому, что система трубок периодическим дает сбои… – Какие сбои? – Ну это бывает крайне редко, раз в столетие, например… – Не томи, Дилерма! – Видишь вот этот отрезок жизни, тьфу, трубы? – он показал на расширение в виде небольшой капсулы. – Это ты! Павлик замер, разглядывая ярко-красную кровь с примесью каких-то черных нитей. – Черные нити – это болезнь, верно? – сообразил Павлик. – Верно. Но это как раз нормальное явление, так было задумано. Когда ты вылечишься, нити растворятся. Поломка заключается не в том. – А в чем? Дилерма достал из кармана большую лупу на черной ручке, какая была у мамы, и приложил к капсуле жизни Павлика. – Видишь, стенки как будто запотели… Павлик пригляделся и вычленил на стеклянном сегменте выступившую красную росу – капелька больше, капелька меньше, но она покрывала всю капсулу. – Стекло, в котором заключена твоя кровь, имеет поры и пропускает влагу наружу, – пояснил шаман. – Это означает, что твоя земная оболочка не держит душу внутри. Поэтому ты можешь выходить за ее рамки. Поэтому ты здесь. Но так быть не должно! Категорически! Это поломка системы! – Поломка, ты уверен? – прищурился Павлик. – Не задумка Создателя? – А ты хитрый, – потрепал его по щеке Дилерма. – Нет, это сбой в работе. Как текущий кран или унитаз. Они долго ходили вдоль системы труб, трогая пальцем участки с нежно-розовой кровью – здесь недавно родился младенец; с буро-ржавой кровью – умирал старик; с гнойной кровью – кто-то мучился на больничной койке. Павлик внимательно рассматривал отрезки «межкровья» – тонюсенькие трубочки с заслонками и фильтрами, которыми управлял Бог. Надо же, думал Мустакас, какое великое множество жизней полагают, что они протекают сами по себе, а в реальности запланированы, заряжены здоровьем или болезнями, снабжены талантами – иная кровь просто переливалась, как перламутр, или избавлены от них – тусклая, мутная жидкость. – Итак, зачем я тебя сюда привел? – Дилерма обнял за плечи своего подопечного. – Чтобы познакомить с самой грандиозной лабораторией во Вселенной, – нашелся Павлик. – Да. И доказать, что ты уникум, прекрасная ошибка Бога. Или его задумка. А черных нитей в твоей капсуле со временем будет действительно меньше. Ты станешь ходить. Не так, как все, но тем не менее. Пойдем, я как раз допеваю последний икарос в малоке, а ты возвращаешься в палатку. Не прощаюсь, увидимся. – Даже через десять лет, когда ты покинешь свое тело? – Даже через двадцать. Запомни. На том самом перекрестке. Когда я позову. * * * Этой ночью Павлик вернулся в палатку позже обычного, окровавленный, окрыленный, рухнул на матрас и сразу же уснул, не успев натянуть на себя простыню. Утром собрали нехитрый чемодан. Багатур отдал Павлику запасные модные кроссовки, и вместе с Верой они пошли в центр кемпинга прощаться с помощником Вальтером. Тот пожал Павлику руку и вынес из малоки красивую трость – красно-коричневую, с разводами из местной породы дерева. – Это тебе от Дилермы, – сказал Вальтер на английском. – Честно говоря, владыка никому никогда не делал подарков. Багатур перевел, к Павлику подошли соседи по палатке и начали тепло обнимать его, даря какие-то мелкие сувениры. Вера даже не пыталась сдержать слез, у Павлика тоже застрял ком в горле. Его, кроме мамы, никто никогда не любил. Турок поохал и начал было складывать стоящую у входа малоки коляску. – Нет, – сказал Павлик. – Этот агрегат я оставляю здесь. Пусть вдохновляет каждого, кого судьба сведет с Дилермой. Багатур, уловив суть фразы, снова перевел ее на английский. Компания засвистела, зааплодировала, парень с красной сыпью, уже родной, расцеловал Мустакаса в обе щеки. Павлик похлопал приятеля по плечу. Где-то там, в лаборатории Вселенной, была и его капсулка крови с заложенной болезнью. Какие вкрапления плавали в красной жидкости, исчезнут ли они когда-нибудь? Павлик искренне хотел всем исцеления. Опираясь на трость (все же гипноз, под действием которого он гулял с прямой спиной пять ночей, прошел), Павлик под руку с мамой отправились к катеру, ожидающему у маленькой пристани на берегу Амазонки. Багатур, сделав около двадцати фото коляски, навсегда оставшейся в кемпинге, бежал за ними. Что он там обещал Аллаху? Больше не возить сюда людей? Ну это он погорячился, сорри. Фотографии с брошенной инвалидной коляской станут лучшей рекламой для тех, кому он еще не продал свой тур. Багатур предвкушал большие деньги. Павлик предвкушал поступление в Строгановку или Глазуновку. Вера предвкушала, что сын каждый вечер будет возвращаться домой и говорить ей: мама, я гулял… * * * Дорога домой не была простой. Павлика раздирала боль в спине, но теперь эта боль им не руководила. Она была, она грызла, она изматывала. Но не господствовала, как раньше, не царила, не верховодила. Он научился с ней жить, с ней справляться. Он обуздал и объездил ее, как объезжают строптивого, непокорного жеребца. Он мог управлять ею. В Шереметьево их встречал Веня Чумаков. Он по привычке искал в толпе женщину и парня на инвалидной коляске. Но Вера с Павликом вышли к нему налегке, с полупустым чемоданом. Мустакас-младший опирался на трость, но это лишь придавало шарм его мужественной, повзрослевшей фигуре. Веня закрыл лицо руками и зарыдал. Вера упала к нему в ноги и, слезными ресницами намочив пыльные ботинки, покрывала их поцелуями… – Венечка, спаситель, родной, бесценный… Веня поднимал ее с колен и целовал макушку, прижимая к себе, словно маленького котенка. Виновник столь разрывающих эмоций стоял в турецких кроссовках и во весь голос, не стесняясь пассажиров, плакал. Стоял на своих двоих. Как все. Как любой, не избранный Создателем, здоровый человек… Глава 23 Божья поломка К лотку мороженого внезапно нахлынула толпа школьников, и продавщица еле успевала раздавать эскимо и стаканчики. Дети загораживали ей «красивого мужчину», который уже минут десять сидел на лавке с запрокинутой головой. Она испугалась, не умер ли он, не потерял ли сознание, и решила подойти, как только обслужит галдящую команду. Павлик же в это время был далеко за пределами физического мира. Он дошел до знакомого перекрестка (хотя что тут может быть знакомым – на все четыре стороны свет) и ждал своего наставника, позвавшего, по обычаю, в самый неожиданный момент. Дилерма появился в широких штанах и белой рубашке, как привыкли его видеть при жизни (Павлик узнавал через Багатура, ровно десять лет назад шаман умер). Он тепло обнял Мустакаса, потрепав его по черным с проседью кудрям, и провел пальцами вдоль позвонков на спине. – Рад тебя видеть, дружище, – сказал Павлик. – Ты, как всегда, выдернул меня из суеты сует. – Мы не виделись несколько лет, – констатировал Дилерма. – Вере, как я понимаю, все хуже… – Да, мама увядает. Причем не просто увядает, а ведет себя очень странно… – Будто живет не свою жизнь… – продолжил шаман. – Верно, – ответил Павлик. – Причем это жизнь ребенка, который растет, развивается и даже наделен талантами. Они вновь на бешеной скорости преодолели несколько сотен световых слоев и оказались внутри Вселенской лаборатории. С момента первого «визита» прошло почти двадцать пять лет. Дилерма «захаживал» сюда часто, а вот Мустакас более никогда здесь не бывал. И вновь система ослепила его своей грандиозностью. На сей раз изгибы и переплетение труб, капсул и перешейков показались Павлику похожими на кишечник гигантского робота. Он замер от восторга и, наверное, стоял бы так вечность, но Дилерма взял его за локоть и повел куда-то влево. В массиве света, практически в невесомости парили две высоченные стремянки. Шаман предложил подняться по ним на последние ступени и уперся пальцем в отрезок трубы прямо перед глазами. – Посмотри на эти две капсулы, – сказал он. – Что ты здесь видишь? Павлик вгляделся. Две капсулы, как и все остальные, были соединены тонким перешейком. Кровь их наполняла одинаковая, бордово-коричневая с розовым отливом, цвета освежеванной печени, пленки которой бликуют на солнце. Но даже не оттенок крови удивил Мустакаса, ему показалось странным, что перешеек, в отличие от остальных отрезков, тоже полон. Он попросил у Дилермы лупу, приложил ее к самому тонкому месту перешейка и увидел фрагмент стеклянной заслонки, что лежала на дне трубки. Фильтр, который в других местах представлял собой многослойное сито, здесь зиял дырой, словно пробитое насквозь зеркало. – Дилерма! – заорал в догадке Павлик. – Между этими капсулами рухнула заслонка и сломался фильтр. А это означает, что одна и та же кровь беспрепятственно циркулирует между двумя отсеками. – Он запнулся. – Между двумя людьми… – Так и есть, – сказал Дилерма. – Вот тебе еще одна Божья поломка. Когда мы встречались с тобой в первый раз, здесь все работало идеально. Тринадцать лет назад твоя мать должна была погибнуть, попав под машину. Заслонка, по замыслу, обязана была остановить ее кровь на долгое время. И спустя века, когда бы подошел момент по Божьим часам, фильтр очистил бы ее кровь и она вошла бы вон в ту капсулу, что ответвляется книзу. Но случилось непредвиденное. Под напором клапан сорвало, так же, как и фильтр, и Вера «влилась» в только что родившегося ребенка. В результате душа ее распалась, частично оставшись в своем теле, а частично, неотфильтрованной, ушла в нового человека. Поэтому оба – и твоя мать, и ребенок, который сейчас растет, – это, по сути, расщепление одной Веры, принявшей форму двух разных людей. Причем один человек деградирует, а другой развивается. И поверь, оба страшно страдают. – Но если в замкнутой системе произошел такой сбой, то по цепочке должны нарушиться и последующие связи? – Ну на аварийный случай здесь предусмотрена система блокировки соседних капсул. Это, конечно, корежит судьбы многих людей, но зато сохраняет общий замысел Жизни, – пояснил Дилерма. – Так мама существует еще в каком-то человеке? – Да, копия Веры живет с вами на одном земном шаре. И чтобы восстановить свою нормальную работу, система (или Создатель, называй как хочешь) рано или поздно должна уничтожить одну из этих капсул. – То есть убить либо маму, либо того подростка? – догадался Павлик. – Да. Прости, – грустно ответил шаман. – Именно так. Если умрет один, жизнь другого станет полноценной. – По сути, я должен желать смерти какой-то девочке или какому-то мальчику, чтобы к маме вновь вернулся разум и деменция остановилась? – К счастью, от тебя это не зависит. Все решит Создатель, он же система. – Зачем же ты позвал меня на этот раз, Дилерма? – расстроился Павлик. – Что даст мне это знание? Если я не могу повлиять на ситуацию. – Попытайся найти копию Веры, – сказал шаман. – Каким бы ни был исход, ты будешь знать, в ком мамино продолжение. – Но ты, я уверен, знаешь, в ком именно. Ты знаешь, кому принадлежит каждая капсула в этой лаборатории! К чему же эта загадка? – К тому, что разгадать ее должен только ты сам. Все. Иди. Больше тебя не задерживаю. Они обнялись, и могучее тело Дилермы постепенно растаяло в руках Павлика. Он почувствовал давление в ушах, как бывает от гигантской скорости, световой коридор мелькал поворотами и ответвлениями, Павлик несся по нему, зажмурив глаза, и буквально с размаху рухнул в собственное тело, сидевшее на Петровском бульваре. Распахнув глаза, увидел над собой женское лицо, и только спустя несколько секунд, попривыкнув к ломоте в спине и размяв затекшую шею, вспомнил, что это продавщица мороженого. – Вам лучше? «Скорую» не вызвать? – Она выглядела сильно напуганной. – Нет, конечно, все хорошо, просто я спал, – улыбнулся Павлик. – Ваша карточка в правом нагрудном кармане, – сообщила продавщица. – Даже не сомневался в этом. А где мое мороженое? – вдруг вспомнил Мустакас. – Я взяла его у вас из рук и положила в морозилку. А то оно уже начало капать на брюки. Павлик увидел жирную каплю на белых широких штанах и поймал себя на мысли, что одевается как Дилерма. «Копировать великих – мой удел не только в живописи», – усмехнулся Павлик. Он размял стопы и подвинул к себе красно-коричневую трость с разводами. Это была та самая палка из перуанского дерева, которую когда-то подарил ему шаман. Она оказалась вечной. С тех пор он менял только набалдашники и ручки. Нынешнюю, латунную, с головой собаки, ему сделал знакомый оружейник из Тулы. Продавщица поднесла Павлику откусанный смородиновый стаканчик, и он, чмокнув ее в щеку, пошел вдоль бульвара. Она, приложив ладонь к месту поцелуя, словно пытаясь удержать его на коже, долго смотрела вслед. Что-то было в этом человеке магическое. С лицом короля и фигурой Квазимодо, он удалялся, стуча тростью, в сторону Сретенки, а она все стояла и вздыхала: вот бы мне такого. Глава 24 Глаша Как ни странно, Павлик, затравленный ребятами в детстве, быстро привык к тому, что нравится женщинам. После того как он поступил в Строгановку, почти все однокурсницы оказывали ему знаки внимания. Угощали свежеиспеченными пирожками, звали на дни рождения, приглашали на медленные танцы. Впрочем, других Павлик и не танцевал. Отставив трость, он держал девушек за талию, удерживая равновесие одновременно сам. За счет этого юным девам казалось, что он как-то особенно крепко обнимает, не чета другим. И об этом даже ходили легенды. С первой стипендии Павлик купил маме платье, а со второй – солнцезащитные очки в переходе метро, в которых выглядел как Джеймс Бонд. Носил их практически до зимы, так жаль было расставаться. – Без шапки, но в очках от солнца, – смеялась мама, когда он, подмороженный, приходил вечером домой. Вера не могла нарадоваться наступившей жизни. Распад страны, расцвет бандитизма, рэкет, разруха, приватизация заводов – все это было лишь негромким волнующим фоном, в то время как главное счастье – самостоятельность сына и учеба в университете – не могло затмить ничто. Вера каждый день спрашивала, с кем он общался, о чем беседовал, куда ходил, и оставалась довольна: Павлик перестал быть для общества «Черепаном». Совала денег и, пока он отнекивался, убеждала: – Это на девочек, сынок. Угощай их газировкой, води в кино, покупай йогу`рты. Вера смешно говорила это слово. И правда, первые импортные йогурты в разноцветных маленьких стаканчиках Ehrmann стоили четверть стипендии. Они продавались в стеклянном киоске возле Строгановки, и Павлик радовал ими своих подружек, когда только позволял кошелек. Спина продолжала его мучить, и Веня Чумаков, которого Вера уже причислила к лику святых, нашел ему коммерческую клинику, где делали хороший массаж. Павлик ходил туда дважды в неделю. Поначалу массажисты попадались разные – здоровые мужики, прыщавые парни, женщины с сильными руками и… Глаша. Глаша училась на лечебном факультете первого меда, мечтала стать фтизиатром и подрабатывала массажистом по вторникам. График посещения у Павлика был плавающим, поэтому с Глашей они совпадали раз в месяц. Затем дважды в месяц, затем трижды, затем – почти постоянно. Причем Павлик для этого ничего не делал. Делала Глаша. Она задвинула учебу, лекции, зачеты, коллоквиумы для того, чтобы видеть Павлика как можно чаще. Ей нравилось в нем все: как он стучал тростью по коридору, приближаясь к кабинету; как со словами «извините, можно?» заходил в дверь; как, потупив взор, раздевался на стуле до трусов (Глаша подглядывала в этот момент из-за ширмы); как обнажал красивую татуировку на бицепсе с лицом строгой девушки; как ложился на живот, морщась от боли, и предоставлял ее рукам свою мощную, искореженную спину. Что это была за спина! Перепаханная малороссийским плугом земля, вывернутая большими глыбами, застывшими рядом с доисторическим хребтом динозавра. Хребтом, найденным фрагментами, а потому схваченным толстой проволокой в местах соединений. Все это бугрилось, вспучивалось, волдырилось, как кипящий чан, как харкнувший лаву вулкан, уставший после извержения. Мышцы, перекачанные, перетруженные, незнамо как держали эту конструкцию и поэтому требовали расслабления. Требовали ее, Глашиных, заботливых рук. И руки сами тянулись к этой грубой пашне и мяли, мололи, измельчали каждый кусок застывшего чернозема. Павлик всякий раз постанывал от боли и наслаждения, прикусывал губу, вытирал о подушку капельки горячего пота со лба. Глаша же, в мокром от напряжения халате, по окончании сеанса откидывалась в кресло и глубоко дышала. – Знаешь, что, – как-то сказала она, – а это похлеще секса. – У меня не было секса, – признался Павлик. – Даже с этой? – она указала на тату. – Это Вера Мамонтова, она жила в девятнадцатом веке, портрет Васнецова, – улыбнулся он. – Тогда ладно, – успокоилась Глаша. – Вообще-то у меня тоже не было. Но на видеокассетах, которые у нас в меде передают из рук в руки, порно выглядит именно так. Павлик не знал, как реагировать, но понял, что в следующий раз должен купить массажистке стаканчик «Эрмигурта». Он не понимал, нравится ему Глаша или нет. Она походила на милую ухоженную домашнюю мышку. С карими глазами-бусинками, острым носиком, выступающими передними зубками и нежной белой шерсткой. Глашины волосы, гладко зачесанные назад и собранные в тощий хвостик, были абсолютно белыми от природы. Светлые бровки, прозрачные реснички, которые она густо красила черной тушью. Розовая помада на губах. Глаша оказалась целеустремленной мышкой. После третьего «Эрмигурта» она закрыла кабинет на замок, предварительно наклеив на дверь записку «Ушла на 10 минут», и начала раздевать Павлика, который, собственно, только оделся. Все остальное сделала сама. Это оказалось легче, чем мять пашню-спину. Они уложились в десять минут. После этого Павлик ушел с ощущением, что изменил васнецовской Вере. Он погладил себя по плечу, и Вера из-под рукава рубашки безмолвно сказала, что не обижена, но на Глаше теперь он обязан жениться, а как иначе. Глаша росла в огромной семье. Трехкомнатную квартиру занимали три бабушки, мама с папой и четверо детей, среди которых Глаша была средней. Павлик в двушке жил с мамой вдвоем. Выбор казался очевидным. – Мам, а если представить, что я приведу в дом женщину? – спросил однажды Павлик Веру. – Конечно, сынок! – не задумываясь, ответила та. – Если только она не цыганка с золотыми зубами и ей не сорок лет, я буду очень рада. – Нет, мам, она младше меня на два года, учится на врача. Она делает мне массаж. Вера подавила накатывающую слезу, сморщила щеки сына двумя ладонями и поцеловала его в нос. – Павлик, я мечтаю о большой семье. Я хочу знать, что ты останешься не один, когда я умру. Поэтому, даже если она писает мимо унитаза и моет потолок половой тряпкой, я согласна. Вера была недалека от истины. Глаша в быту оказалась ее полной противоположностью. Она включала конфорку и вспоминала о ней, только когда кастрюля подгорала, она пекла абрикосовый пирог фруктами вниз, она мыла пол и оставляла на паркете большие водяные разводы, из-за которых доски со временем прогнивали, она могла вытереть чашки полотенцем для ног, по ее же вине оказавшимся на кухне. Вера все это стоически выдерживала. Расписались молодые быстро. Свадьбу сыграли дома, пригласив трех Глашиных бабушек, родителей, сестер и братьев. Со стороны жениха были Вера и Веня Чумаков. Веня, съев оливье, селедку под кольцами лука и картофельный пирог, выпил водки, крикнул «горько» и тихо спросил Веру: – А что она умеет делать? Невеста? – Умеет сжечь суп, – скромно ответила Вера. – А еще? – А еще двухчасовой массаж спины. – Хрен с ним, с супом, – подытожил Веня. * * * Вера, чтобы не сойти с ума под одной крышей с Глашей, перебралась на время к своей подруге по «Большевичке» Натусе Пиратовой. Натуся как раз недавно развелась и жила в однушке на «Бабушкинской». Кроме того, месяц назад Пиратову уволили с фабрики за хищение имущества – вынесла отрез синего бархата, из которого хотела сшить платье заказчице частным образом. Раньше такие эксперименты сходили с рук, но, когда предприятие стало акционерным обществом, контроль ужесточился вдвое. Натуся по натуре была изобретательной, и как только осталась без мужа и без дела, дала волю фантазии. Она предложила Вере заняться коммерцией и влиться в ряды челноков, курсирующих между Россией и Турцией. – Нас же посодют! – киношно испугалась Вера. Они сидели вечером в панельной однушке на Чукотском проезде и пили пиво с вяленым карпом. – У нас свобода торговли, президент сказал! – объяснила слегка осоловевшая Натуся. – Таможенные пошлины отменены. Граждане могут ввозить в Россию из-за границы любые товары, закупать и продавать продукцию без специального разрешения, – она зачитала вырезку из какой-то газеты. Вера тут же вспомнила Багатура и через Веню Чумакова взяла его контакты. – Приезжай, – сказал Багатур, когда она позвонила ему с Центрального телеграфа. – Привози механические часы и водку. К большому удивлению Веры, «челночную экспедицию» одобрил и сам Веня Чумаков. – Езжайте, развейтесь, поработайте, – похлопал он ее по плечу. – Только смотрите, турки сладкоречивы, затащат в постель, не успеете глазом моргнуть. Хотя… – он осмотрел ее с головы до ног, – тебе это будет только на пользу. Поди, забыла, что красивая женщина… Веня дал ей в долг небольшую сумму, Натуся назанимала у своих знакомых. В складчину они купили двадцать мужских и десять женских часов «Слава», а также пятнадцать бутылок «Столичной». Таможенник, раскрыв сумки, язвительно посмотрел на обеих: – Что, девушки, продавать везем? – Нееет, – проблеяла Натуся, – на подарки. Дочь замуж за турка вышла, вот всей семье гостинцы. Багатур снова встретил подруг в багажном отделении Ататюрка. Вера узнала те же коридоры, обитые гофрированным железом, те же залы, те же крутящиеся ленты. Но вместо страха за жизнь, свою и Павлика, испытала невиданную эйфорию. Она свободная. Она рисковая. Она готова к приключениям. Багатур, увидев ее, покачал головой. – Ай, похорошеть, Вера! С этого момента началось самое счастливое Верино время. Два года они с Натусей возили в Турцию баулы с часами, сигаретами, детскими игрушками. С помощью Багатура оптом продавали все это на рынке Аксарая. Потом закупались трусами «неделька», плиссированными юбками, футболками, джинсами, бижутерией и перли неподъемные полосатые сумки в Москву. Реализовывали через вещевые рынки, киоски в метро и даже бабушек, что стояли на остановках с картонными коробками вместо лотков. Постепенно появилась прибыль, живые деньги. Вместе с ними, конечно, заработали геморрой и грыжи, но ощущение дивидендов от собственного ума вместо крошечной зарплаты от дяди кружило голову. Как-то Багатур привез их на швейную фабрику, где турки выпускали копии брендовых вещей. Распарывали Гуччи, Армани, Луи Виттон, Ив Сен-Лоран, дублировали лекала и внедряли в массовое производство. Вера с Натусей, набрав по сорок килограммов фейковых шмоток, заказали машину, приперлись в аэропорт и, ожидая, пока загрузится чартер, развалились на железных креслах. – Вер, а у меня кровь из попы течет, – выдохнула потная Натуся. – И у меня, – ответила вымотанная Вера. – А у меня в ногу из спины стреляет, – продолжила Натуся. – И у меня, – кивнула Вера. – Вер, а мы больше с тобой сюда не приедем. – Почему? – Потому что у нас есть мозги и бабло, – глаза Натуси загорелись. – И мы откроем ателье и будем делать то же самое, что наши друзья турки, – покупать в Европе бренды, воровать лекала и шить сами. А потом, бог даст, перейдем на индивидуальный пошив. А Багатур будет поставлять нам ткани. Не отрезами. Рулонами. Сказанная в аэропорту речь воплотилась в могучий бизнес-план, который за десять лет они выполнили на сто процентов. Ателье в районе Измайлово сначала было маленьким подвальным помещением, где за сто рублей подшивали джинсы, затем превратилось в «интересное местечко», где можно было недорого купить дизайнерские шмотки, и в итоге стало престижной студией, где обслуживались лишь те, кто мог себе позволить потратить на юбку от трехсот долларов. * * * Пока мама моталась по заграницам, Павлик с Глашей вели свою небыструю скромную жизнь. Глаша так и не стала фтизиатром, поняв, что на услугах профессионального массажа заработает гораздо больше. Павлик творил в мастерской Вени Чумакова и писал потрясающие копии, которые Веня удачно продавал. Дела шли неплохо, деньги не в огромном количестве, но имелись. Прогнившие от неправильного мытья полы заменили на плитку, проблему сгоревших супов решили, пригласив кухарку. И все бы хорошо, но Глаша хотела детей. Павлик отказался сразу и наотрез. – У меня плохая генетика. Если, не дай бог, младенец родится инвалидом с недоразвитыми позвонками, начнется ад. Ты не знаешь, что такое растить неходячего. Отец мой выдержал почти восемь лет, мама несла этот крест все девятнадцать. А я поднялся лишь чудом. Если бы его не случилось, мама положила бы на меня всю жизнь. Не говоря уже о том, какие муки переносит сам ребенок. Глаша вроде бы соглашалась, но страдала. Каждый раз, когда видела в песочнице карапуза, начинала плакать, закатывала истерику. Павлик предлагал ей сделать ЭКО, выбрав донора семени по схожим с ним параметрам, но она говорила, что не корова, чтобы ее искусственно осеменяли, задрав хвост. Вера, которая в это время налаживала с Натусей бизнес, узнав о позиции Павлика, горячо его поддержала. – Прости меня, сыночек, но еще одного мальчика в коляске я не подниму. Я только начала жить. – Понимаю, мам. Я тоже только начал. Но Глаша не унимается. Посоветовались с Натусей, посоветовались с Веней. Оба сказали – берите ребенка из детдома. Но Глаша и здесь разревелась, она была абсолютно фертильна, с прекрасным женским здоровьем, и менять генетическое материнство на приемное не желала. Психанув однажды, взяла подругу и поехала в Геленджик. Павлик выдохнул. Ему как раз поступил очень крупный заказ – картина неаполитанского художника Бернардо Каваллино «Изгнание Илиодора из храма». Полотно висело в Пушкинском музее, и по понедельникам студенты и маститые художники получали доступ в зал для копирования. Павлик взялся за работу с азартом. Картина была написана в 1650 году на листе меди размером шестьдесят на девяносто сантиметров и повествовала о сирийском сановнике Илиодоре, который по приказу царя Селевка Филопатра собирался ограбить казну Иерусалимского храма, однако Господь чудесным образом остановил злоумышленника. Павлик заказал в металлопрокате лист меди и притащил в мастерскую Вени Чумакова. Веня в это время тоже писал масштабную икону, и они еле уместились вдвоем на его чердаке. – Дружище, продашь картину, и дуй отсюда, – сказал Веня. – Ты уже взрослый мальчик, крепкий художник с частыми заказами, поэтому должен иметь свой угол. Павлик вздохнул. В этом закутке он провел пятнадцать лет своей жизни. Пятнадцать самых тяжелых лет на Вениных плечах. – Ты изгоняешь меня, как эти три ангела гонят Илиодора? – на репродукции, которая стояла перед глазами Павлика, три крылатых мужика топтали конем несчастного антигероя и стегали его плетьми. – Да, – подтвердил Веня. – Чтобы встал ты на дорогу истинную и сумел самостоятельно заработать деньги, даже если я умру. – Да что вы с мамой пугаете меня своими смертями? – нахохлился Павлик. – Ибо люди не вечны, сынок, а мальчики должны становиться мужчинами. Кстати, я никогда не писал на металле. Павлик тоже никогда не писал на металле. Он знал, что мастера изредка творили на цинке, свинце и олове. Медь использовали гораздо чаще. Она «гуляла» под кистью, но именно металлическая основа давала то изумительное свечение, которого не получалось добиться на холсте. Именно это свечение, свежесть красок и звеняще-синие оттенки ткани на бедрах героев, выполненные в оригинале дорогущим дробленым лазуритом, и нужно было воссоздать заказчику – известному чиновнику-коллекционеру. Конечно, вместо лазурита XVI века, который стоил дороже золота, Павлик использовал синтетический ультрамарин, но мечтал добиться поразительного сходства, чтобы всяк смотрящий ахал. Каждый понедельник он вешал через плечо килограммов десять – медный лист с крышкой-чехлом, треногу-мольберт, тюбики с красками – и приезжал на Волхонку в Пушкинский музей. Копировать приходилось стоя, по пять-семь часов. Спина вулканировала болью, разрывалась на тысячу иссеченных плетками кусков, ноги подкашивались, и Павлик старался хотя бы на полчаса уйти в транс и «отдохнуть» в чьем-нибудь здоровом теле. Конечно, оторвавшись от Земли, «искал» самого мастера – Бернардо Каваллино, но, в отличие от «почти современника» Васнецова, не нашел. Был один человек в средневековом Неаполе, умирающий от чумы, похожий на Каваллино, но разделять чужие муки Павлик точно не хотел. После дня, проведенного в музее, возвращался в квартиру на Поварской и падал замертво. Очень не хватало Глашиных рук, которые размяли бы пашню на его спине. Оставалось только ложиться на «колючки» – резиновые ленты с металлическими шипами – и, перекатываясь с одного бока на другой, разгонять застывшую кровь. Скучая по жене, ночью, в постели, он невольно вошел в транс и решил «приземлиться» в ее теплом теле. Попытка удалась, но то, что ощутил Мустакас, шокировало. Глаша билась в оргазмических судорогах с незнакомым мужиком прямо на кромке ночного моря, вдоль лунной дорожки. Вернувшись в себя, Павлик испытал небывалый стыд за то, что без спроса влез в чужую жизнь. Осуждать Глашу было не за что, она боролась за свое материнство. Павлик и сам предлагал ей переспать с кем-нибудь, кто ей не противен, чтобы забеременеть. А он бы растил ребенка как родного. В конце концов, вырастил же его самого Веня Чумаков, дав в тысячу раз больше, чем кровный отец. До приезда Глаши оставалось две недели. Павлик полностью ушел в картину, между понедельниками работая с фоторепродукцией. Медь гнулась, звенела под кистью, ходила волнами, и было ощущение, что мазки накладываются на живое тело. Веня с восторгом наблюдал за тем, как Павлик изумительно чувствует цвет, как красиво движется его рука, как горят зеленые глаза, делая его похожим на Нептуна, повелевающего подводным царством. Он думал о том, как ему повезло иметь такого «ребенка». И как много потерял Архип, уйдя из жизни сына. С Архипом Мустакасом Веня продолжал общаться, привел его в иконопись, в реставрацию, в экспертизу, но никогда не рассказывал о Павлике. Ни о том, что он начал ходить, ни о том, что женился, ни о том, что пишет, как бог. Будто бы в моменте пребывает в теле подлинного художника. Не говорил Чумаков и о Вере. Хотя гордился ею не меньше, чем Павликом, видя, как из раздавленной жизнью женщины она превращается в хваткую, успешную бизнесвумен. Веня без излишней скромности считал это своей заслугой и мученическим, рисковым, но самым успешным вложением капитала. Глаша вернулась из Геленджика загорелой, похудевшей, счастливой, заласканной мышкой с горящими карими «бусинками». Павлик встречал ее на Казанском вокзале. Чемодан помогал выносить из вагона тот самый мужик, которого Мустакас видел глазами жены. Представился Геной, инженером. Гену встречала довольно красивая женщина с двумя мальчиками. Павлик подумал, как это мудро со стороны Глаши – выбрать мужчину, у которого уже есть дети. Не будет претензий, не будет недомолвок. Глаша тарахтела всю дорогу, рассказывала, как они с подругой ездили по экскурсиям и ели шашлыки по вечерам. Какие на Черном море закаты, восходы, какая чурчхела и как они долго с нее поносили. – И лунная дорожка, – невольно произнес Павлик. – Что? – запнулась Глаша. Павлик ждал признаний, ждал долгий рассказ о том, как она его любит, но вынуждена была переспать с Геной, потому что лучше партии не найти. Он тоже черненький, с волнистыми волосами, крепкий, когда родится ребенок, никто ничего не заподозрит. Мустакас готов был ее расцеловать и ответить, что все понимает, что он сам толкнул ее на преступление, что она умница и он ею гордится. Но Глаша этого не говорила. Она еще два часа рассказывала особенности жизни дикарем на российском побережье, не проронив ни слова о Гене. – А ты чем занимался? – спросила наконец жена. – Я тремя могучими ангелами изгонял Илиодора из храма, – грустно ответил Павлик. Он ждал еще несколько месяцев. Наблюдал за ее животиком, но ничего не менялось. Иногда она долго задерживалась по вечерам, ссылаясь на поздних клиентов. Приходила выжатая и, когда он просил помассировать ему спину, отвечала, что очень устала, завтра. Назавтра все повторялось. – Послушай, почему я должна выполнять дома свои рабочие обязанности, а ты – нет? – спрашивала она мужа. – Почему ты не нарисовал меня ни разу? – Глаша, я не рисую с натуры, ты же знаешь, – оправдывался Павлик, – тем более женщин, у меня была детская травма. – Тогда и я не буду делать тебе массаж, – заключила она. – У меня профессиональное выгорание. На следующий день Павлик купил абонемент в другую клинику к массажисту-мужчине. Теплоты в отношениях это не добавило, наоборот. Глаша начала отстраняться, из пушистой нежной домашней мышки превращаясь в амбарную крысу, на которую ставят ловушки. Впрочем, ловушку она сотворила себе сама. В минуты уже редкой близости назвала его Геной. – Гена? – вскочил Павлик. – Ты спишь с ним? Признайся? Ты хочешь забеременеть, чтобы мы растили ребенка? – Нет, Гена не хочет детей, он говорит, что ему достаточно двоих. Так что мы будем жить с ним в свое удовольствие. – В каком смысле – жить с ним? – поперхнулся Павлик. – Если без детей, то почему не жить в свое удовольствие со мной? – Ну раз уж я проговорилась, скажу правду. – Глаша села на кровати и в лунном свете поправила белые волосы. – Я ухожу. Я люблю другого. Дети – не дети, неважно. * * * На следующий день Павлик с искусанными губами и заплаканными, как у ребенка, глазами сидел в мастерской и прописывал коня, который занес ногу над спиной Илиодора. Да, он чувствовал себя этим злым мучеником, на чей позвоночник сейчас с силой опустится подкованное копыто, коего отстегают и, опозоренного, выкинут из публичного места на улицу. Ибо грешен, ибо недостоин, ибо жалок. Павлик бичевал себя пуще крылатых ангелов Каваллино. Как он мог вообразить, что способен подарить счастье здоровой земной женщине, как он мог вообще разрешить себе быть чьим-то мужем? Урод, инвалид, калека. Павлик с размаху вонзил себе в запястье черенок тонкой кисти, которой только что ставил блик в глазу лошади. На линолеум закапала темная венозная кровь. Он опустил в нее беличий ворс, набрал цвета и нанес на рыжие волосы одного из ангелов. – Она этого не стоит, – спокойно сказал прозорливый Веня, подходя к Павлику с куском ваты и флаконом перекиси водорода. – А пигмент крови не смешивается с масляной краской. Поэтому лишних движений мы делать не будем. – Она бросила меня, потому что я костыльник, юродивый, Черепан, – зарыдал Павлик. – Я никто. Я даже не художник, так… копиист хренов… Чумаков приложил кусок ваты к пробитому запястью и крепко сжал пальцем вспухшую вену. – Ничего, сынок, ничего, – поглаживал он другой ладонью черную голову, – тебе всего лишь двадцать четыре года, жизнь покажет, кто сколько стоит. * * * Павлик отпустил Глашу. Официально они не разводились еще лет десять. Глаша жила сначала с Геной, потом с каким-то врачом из клиники, где работала, потом еще бог знает с кем, Павлик не отслеживал. Он продолжал давать ей деньги по первой просьбе; когда купил машину – часто отвозил-привозил ее с каких-то дач и корпоративов. Глаша так и не родила ребенка. Ни от кого. Почему – он не спрашивал. Отношения были дружелюбно-отстраненные. Спустя время, когда имя Павла Мустакаса в художественном мире стало брендом, когда он продал квартиру на Поварской и купил в центре две трешки – себе и маме, когда разъезжал на самых дорогих автомобилях, когда всякое сборище бомонда считало честью услышать стук его трости, Глаша попыталась вернуться. – Дядь Вень, я что-то не знаю, как на это реагировать, – позвонил Чумакову тридцатипятилетний Павлик. – Тебе что, никто, кроме нее, не может сделать массаж? – спросил мудрый Веня. – Мне делают массаж на дому четыре раза в неделю, – сказал Мустакас. – Вот ты и ответил на свой вопрос… Женщинам больше Павлик не доверял. Встречался с ними, целовал, раздевал, баловал и возвращал обратно, откуда взял. Единственной подлинной любовью на всю жизнь осталась «Девушка с кленовой веткой», что была выбита на его правой руке. И верная Вера, Вера Саввична Мамонтова, однажды отплатила ему за это сполна…

Часть 3 Глава 25 Подлинник Собственно, мечта Павлика побывать в усадьбе Абрамцево и посмотреть васнецовский подлинник свершилась через пять лет после того, как он нанес имприматуру на старинный холст. Шел 1988 год, Вене Чумакову по великому блату привезли из Парижа три упаковки «Лефран и Буржуа». Бренд хранил традиции. Алюминиевые тюбики были точь-в-точь как двадцать лет назад, когда студенты Чумаков и Мустакас имели одну коробку на двоих. На пятнадцатый день рождения Павлика Веня подарил ему один деревянный ящичек с набором вожделенных красок, а также сдержал обещание и повез в Абрамцево. Чтобы разместить коляску, организовал рыжий маршрутный «рафик», на котором они проехали примерно 60 километров от Москвы по Ярославскому шоссе. Павлик, как и прежде, не ходил, но уже мог на пару минут привстать, не держась руками за колеса. Усадьба оказалась сказочной, какой-то игрушечно-пряничной, утопающей в зелени, желтых одуванчиках и мелких белых цветах. Экскурсия начиналась с подсобных помещений, но Павлик молил Веню, чтобы его быстрее пустили в главный усадебный дом. Вскоре на крыльце собралось человек пятнадцать, и экскурсовод пригласил внутрь. Чумаков катил коляску по комнатам, где писали Аксаков и Гоголь, где выставлялись фрагменты каминов Врубеля, где висели портреты членов семьи Мамонтовых, но Павлик то и дело дергал его за брючину: – Дядь Вень, где Вера? Когда будет Вера? Но комнаты менялись, а Веры все не было. Дважды пришлось подниматься и спускаться по узким крутым лестницам. Веня спешивал Павлика, нес его на руках на второй этаж, затем складывал и тащил вверх коляску – компания из пятнадцати человек терпеливо ждала. А Веры все не было. Перед глазами у Павлика мелькали коллекции бабочек за стеклом, тарелки с синими птицами, львиные морды из обожженной синей глины, майоликовые павлины, сидящие на яблонях, а Веры все не было. Отдушиной для глаз стал карандашный портрет Васнецова, написанный Репиным (вот спасибо, дружище), и ответный же портрет Репина руки Васнецова. Шел второй час экскурсии. Павлик хотел пи`сать и пить, а еще он испугался, что Веры не будет вообще. – Дядь Вень, а не могли ее куда-нибудь вывезти? – терзал Чумакова Павлик. – На реставрацию, например? – Да черт его знает, – Веня и сам уже начал волноваться. В какой-то момент поехали по парадной анфиладе. Слева за окном буйствовал май, справа за бархатными канатами на столбиках, отделяющими прошлое от настоящего, застыли во времени церемонные комнаты. В них ели, спали, плакали, спорили, вдохновлялись, творили… Павлик вспоминал игру в будни Мамонтовых, которую они на протяжении полутора лет вели с мамой. Сохранились ли шаги Веры на этих коврах, касалась ли ее рука этих кроватей, садилась ли она на эти кресла? Павлик рвался за красное ограждение, пытаясь дотянуться до мебели, но всякий раз его одергивал строгий голос: – Молодой человек! Экспонаты руками не трогать! Наконец, неутомимая горстка посетителей остановилась возле большого зала. – Мы находимся в Красной гостиной, одной из центральных комнат усадебного дома в Абрамцеве, – патетично сообщила дама-экскурсовод. – Здесь Мамонтовы устраивали литературные вечера, постановки живых картин… Здесь вы видите мебельный гарнитур в стиле «жакоб», семейные портреты, скатерть с автографами гостей… – Верааа! – заорал на весь дом Павлик, заставив вздрогнуть живых и разбудив призраков тех, кто оставлял автографы на скатерти. – Моя Вераааа! На левой стене гостиной, над роялем из красного дерева с двумя бронзовыми подсвечниками, висела его богиня. В массивной золоченой раме – хрупкая девушка-несмеяна с карими умными глазами и взглядом, направленным прямо на него. Павлик рванул колеса коляски и, сбив столбики с красным ограждением, вкатился внутрь комнаты. Экскурсовод истошно завопила, люди ахнули, но Веня взял руки дамы в свои ладони и встал перед ней на колени: – Умоляю, не гоните его. Он ничего не сломает. Он просто посмотрит на картину. Фронтально. Тет-а-тет. Он не преступник. Он художник. Очень талантливый. Оставьте его одного. Дама неожиданно прониклась, но сделала строгое лицо, свела брови к переносице и выдернула свои кисти из лапищ Чумакова. – Ровно пять минут. Под вашим присмотром. Ничего не трогать. Канат, как выйдете, поднять. Затем обратилась к горстке своих слушателей и увела в следующую комнату. Павлик еле дышал. Он хотел припасть губами к Вериным рукам, держащим кленовую ветку, но их разделял чертов рояль. Он впитывал глазами каждый мазок мастера, где впротирку, жиденький, где плотный, пастозный, каждый авторский пропуск, каждую букву размашистой, выполненной красной охрой подписи «Вик. Васнецов». Он вновь вырвался из своего тела и увидел себя молодым человеком со впалыми щеками и клиновидной бородкой, перед глазами которого стояла живая Вера. Чуть смущенная, чуть заигрывающая, чуть уставшая. – Вера, обещайте мне, что выйдете замуж за русского человека, – говорил бородач, набрасывая на холст жженой умброй Верино лицо. – А если нет? – дразнила его Вера. – А если нет, я не отдам вам этот портрет! Я же знаю, что среди претендентов на вашу руку сплошь иностранцы! – Обещаю… – А я вам посвятил стихи… – Вы еще и поэт, Виктор Михалыч? – смеялась она. – За неимением истинного поэта, знаете ли, пишу самодельно и домашним способом. – Васнецов перешел к подмалевку листвы. – Я сравниваю вас с образом России… Страны чужие прекрасные, Дивных там много чудес. Звезды и солнышко ясные Ярче там светят с небес. Прекрасны, но чужды, и веет Холодом блеск красоты, И сердце любовью не греет, Чужие будит мечты. Только одна мне родная, Руси я только одной Сердце, любовью сгорая, Руси отдам я святой [13] . Павлик вернулся в себя, в Красную гостиную, к оконченной и покрытой лаком Вере над роялем. Эти стихи читала ему мама, когда они играли в жизнь Мамонтовых. Он выучил их наизусть, влюбленный в каждое слово, которое произносил его кумир. Васнецов подарил-таки Вере картину, спустя семь лет, когда она вышла замуж за Александра Самарина. А в 32 Вера умерла. Павлик тоже наметил себе этот срок. Но у Бога были на него другие планы… – Павлуш, пошли, нас уже гонят в три шеи, – позвал Веня, на которого к тому времени нашикали все смотрители усадьбы. Павлик закрыл глаза, втянул носом воздух, впитывая запах припыленной рамы и лака (видимо, недавно была реставрация), задержал дыхание и покорно выехал из зала в анфиладу. – Молодой человек, в следующей комнате копия «Девочки с персиками» Серова, на которой та же Вера Мамонтова, только в более юном возрасте, – сообщила экскурсовод. – Нет, – машинально ответил Павлик, – это еще не та Вера. Это лишь ее предтеча… Веня Чумаков, поражаясь лексикону своего подопечного, вывез его из дома и предложил съездить по дорожке к пруду. – Я не могу, дядь Вень, – устало ответил Павлик, – я переполнен, поехали домой. В квартиру на Поварской Веня вновь тащил его на руках – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек вверх. Позвонил, сгрузил матери в коридоре, а та перенесла сына в кровать. Через пятнадцать минут Веня припер коляску. – Боже, я не представляю, как ты делала это сотни раз за свою жизнь, – сказал он, целуя Веру и проходя на кухню к ужину. – А кто, если не я? – ответила она. – У каждого своя ноша, своя коляска. Такая, какую способен нести, пока не надорвешься… Глава 26 Этюд Весь следующий день Веня Чумаков наблюдал за Павликом, не отрывая глаз. Потом, спустя годы, он рассказывал Вере и своим друзьям, что видел чудо. Сразу, как Мустакаса-младшего привезли в мастерскую, он начал молча кружить по чердаку, заглядывая во все углы. – Ты что-то потерял? – спросил Чумаков. – Дядь Вень, где холст, который я затонировал французской умброй лет пять назад? – Павлик разбирал картины, стоящие стопкой у стены. – Ты на нем что-то написал? – Нет, – помедлил Веня, – кажется, он на шкафу. Чумаков приставил табуретку к трехстворчатому шкафу и, чихая от пыли, вытаскивая то одно полотно, то другое, нашел, наконец, натянутый на подрамник холст болотно-коричневого цвета. Павлик поставил его на мольберт и впервые дрожащими пальцами открыл новый ящичек «Лефран и Буржуа». – Правда Васнецов писал ими? – уточнил он у Вени. – Правда, – ответил Веня, замечая, как глаза Павлика затягиваются пеленой, а сам он внутри своей коляски начинает двигаться как-то совершенно иначе, чем пятнадцатилетний подросток. Взяв палитру и выдавив на нее жженой умбры, Павлик тонкой кистью со щетинным ворсом накидал рисунок лица, затем умброй натуральной сделал подмалевок листвы. Остановился, подумал… и вновь вернулся к лицу, рисуя его циклично, накладывая первые цвета пастозно, постепенно объединяя их, выравнивая оттенки, отбивая сиеной тени и достигая фактуры мягкой девичьей кожи. Затем принялся за детали, с каждым разом прорабатывая их все тоньше и тоньше. Брови – мазки умбры с костью жженой, губы – киноварь со светлой охрой, щеки – примесь охры красной. Платье ниже пояска – охра с белилами – ушло в нижний край холста, не доставая краев. Веня понял, что Павлик пишет не копию, а будто бы предварительный этюд. Пишет по памяти или даже нет – с натуры! Но! Натуры перед ним не было, а собственные ресницы касались щек – глаза Павлика оказались закрытыми!!! Далее он что-то бурчал под нос, будто бы с кем-то разговаривал, смеялся и продолжал наносить один мазок за другим. Листву теперь прописывал подробно охрой желтой с костью жженой в ее темных участках и кадмием желтым с окисью хрома – в более светлых. Потом отъехал на коляске, посмотрел издалека и вновь вернулся к глазам. Отчеркнул темноту радужки, усилил свечение белка, поставил зрачок и – кончиком кисти – небольшой блик. Портрет ожил и начал смотреть. Павлик заулыбался. Поднял, наконец, свои ресницы и принялся уточнять детали: поправил уголок рта, усилил бличок на веке, смахнул касание лица к фону для ощущения живого объема. Перекинулся на платье – отбил легкой тенью кружевной воротник от ключиц. Вернулся к ушкам, подправил на них красный румянец, выдающий молодость, осмотрел все в сотый раз и последним штрихом – ударом белил – сделал блик на кончике носа. С начала работы прошло четыре часа. Веня забыл про обед, завернутый Верой для себя и Павлика, забыл о назначенной встрече, забыл обо всем на свете. Слева внизу, поверх листвы, Мустакас тонкой кистью начертал имя «Вик. Васнецов». Красная охра потянула за собой предыдущие слои краски и уперлась в спадающую с талии полосатую зеленую ленту. – Я завершил, – Павлик повернулся к Вене. – Голодный как зверь. Давай обедать. – Нон-финито… – произнес впечатленный Чумаков. – Незаконченность в этюде. Ты сделал это намеренно? – Я? – удивился Павлик. – Если честно, лично я только поставил бличок на нос. Все остальное сделал Васнецов. – Ты уверен, что он перед картиной писал этюд? – Не уверен, – пожал плечами Павлик. – Но что ему мешало сделать это спустя столетие моими руками? Так сказать, размяться, вспомнить прошлое? Веня ни слова не понял из того, что сказал Павлик. И почему-то не захотел уточнять. То, что он видел, было чудом. Человек писал портрет с закрытыми глазами, не своими жестами, не в своей технике, не своим почерком. На мольберте стояла живая, дышащая Вера, еще не застывшая, готовая сойти с холста и сесть к ним за стол третьей. На столе тем временем Чумаков расстелил газету, порезал черный хлеб, разбил два крутых яйца и выловил пальцами из трехлитровой банки четыре пупырчатых соленых огурчика. Развернул холщовую салфетку, в которой уже остыл, но все еще пах на всю мастерскую курник, что мама Вера испекла утром. Разлил сливовый компот в подбитые граненые стаканы. Они чокнулись, будто изящными рюмками, – это была ежедневная традиция. – За двух священных Вер – Веру Мамонтову и Веру-маму, – пафосно произнес Чумаков. – За то, чтобы никогда их не потерять. Они плотно поели, Павлик убрал со стола нехитрую посуду. – А знаешь что? – загадочно воскликнул Чумаков. – Давай покроем эту копию Веры старинным лаком. Чтобы она выглядела как будто и вправду написана в девятнадцатом веке. – А это возможно? – удивился Павлик. – По-моему, пришло время тебя кое с кем познакомить. * * * На следующий день Веня вновь договорился с маршруткой-«рафиком» и, долго петляя по городу, привез Павлика куда-то в Медведково, в мастерскую своего друга Пети Рыжего. Петя Рыжий оказался черноволос и кареглаз, и фамилия его сбивала с толку любого, кто впервые жал ему руку. Единственное, что было рыжим в его облике, – это ремень из грубой кожи, который он носил с синими джинсами и заправленным в них свитером. Петя, как выяснил Павлик много позже, принадлежал к касте маргинальных реставраторов, тех самых, которые брались за иконы XIX века, а затем, «починив» их, выдавали покупателям за XVII, а то и XV век. Отсюда и заграничные джинсы с шикарным рыжим ремнем, и модный тонкий свитер, который умещался в штаны. Петя заворожил Павлика в первую же минуту, а во вторую – Мустакас был влюблен в его мастерскую, которая совсем не походила на чумаковскую. В небольшой подвальной комнате с отдельным входом со стороны улицы пахло олифой и какой-то рыбой, на двух-трех столах, а также у стен стояли иконы совершенно разного калибра – от малышек со множеством святых до гигантских ликов на дереве. Петя и его помощник, парень лет восемнадцати, корпели над двумя небольшими иконами на красном фоне. – Фуфлишь на продажу? – поинтересовался Веня. – Неее, – засмеялся Петя, – батя один попросил, из сельских. Свеча обожгла краснушки, умолял поправить. – Батя – это его папа? – тихо спросил Павлик Веню, прячась за его спину. – Неее, – снова засмеялся Петя (смех у него был добрый, не осуждающий, бархатный), – батя – это настоятель храма. Да ты не прячься, паря, кати сюда свой велосипед, поближе. Павлик подъехал к столу и навис над иконой. Петя неспешно восстанавливал краской утраченный рисунок. – Дядь Петь, а что такое краснушки? – спросил он. – А ты вон к Володьке пристань, он тебе все расскажет, – Петя указал на молодого помощника. – А мы с Вениамином пойдем покурим. Володька был тощим, мосластым парнем с потемневшими от олифы пальцами и вечно шмыгающим носом. Восторженный Павлик ему понравился, и он добродушно начал объяснять: – Краснушка – примитивная икона на ярко-красном фоне. Посмотри на лица святых – никакой детализации, просто обозначили глаза, рот и пошли дальше. Так в деревнях писали, по-быстрому. И еще они дешевые, даже золото для нимбов не использовали – клали серебро, а на него желтый лак – и вроде как сойдет. – А вы только краснушки поправляете? – спросил Павлик. – Да нет, ты че, – усмехнулся Володька. – Они нечасто встречаются. А так мы сложные лики пишем, иногда заново, прямо поверх старых. – Что, даже в контуры не пытаетесь попасть? – изумился Павлик. – Хах, да иногда переворачиваем вверх ногами и пишем. Если доска подходящая – семнашка там, восемнашка, берем ее за основу, левкас поправим рыбой – и готово. А потом старым лаком, подсохла – и в холодильничек, чтоб растрескалась. И все, можно за пятнашку выдавать. – Пятнашка – это цена? – Павлик будто попал в страну чудес, где все говорили на своем языке. – Пятнашка – это век, – незлобно пояснил Володька. – А рыба – эт че? – Рыбой клей называется, – улыбнулся парень. – Осетровый, сомовий – для укрепления левкаса. Но это мы в Союзе его используем. А в Европе, например, на кролика клеят. Кроличья мездра высушивается, вываривается, получается коллаген. С осетрами-то у них плохо. Но кролик – фигня. Жесткий, не пластичный. А тебя зачем сюда привезли? Хочешь в подмастерья податься? – Да… я бы остался, – выдохнул Павлик, – но видишь я какой? Меня возить нужно каждый день… Мы просто с дядь Веней хотим одну картину старинным лаком покрыть. Он сказал, что здесь есть такой. – Аааа, понял! – оживился Володька. – Как подлинник толкнуть хотите? – Чего? – Ну продать копию как подлинник? – Да нет, что ты, – отмахнулся Павлик. – Это моя работа. Просто здорово получилось, и решили придать старинный вид. – Зубы-то мне не заговаривай, – вскочил Володька, – ну это ваши дела, я в них не полезу. Айда, подъезжай сюда. Они приблизились к столу, на котором лежала почти черная икона, залепленная кусочками набухшей байковой ткани. – Будто на картину горчичники налепили, – подметил Павлик. – Ага, – засмеялся Володька, – только не горчичники, а компрессы. Поди, не знаешь, откуда берется старый лак? – Понятия не имею, – признался Павлик. – Смотри, икона за столетия поновляется десятки раз. И каждый раз на нее кладут толстый слой олифы или лака. Чтобы этот лак собрать, мы кладем компрессы с растворителем, а потом, когда верхние слои размякнут, счищаем скальпелем. Или же собираем тампонами, а затем в баночку, заливаем нашатырем. Вон, видишь, на полке две такие банки? Павлик слушал, открыв рот. Ему хотелось остаться в этой мастерской навсегда. В мире суровых, неулыбающихся ликов, золотых нимбов, осетрового клея, почерневшей олифы и людей, которые мастерски всем этим манипулируют. – Нашатырь настоится, выдохнется, останется водная субстанция, – продолжил Володька. – Мы верхнюю часть сливаем, а внизу – чистая доисторическая олифа. – Феноменально! – только и смог сказать Павлик. – А почему нельзя покрыть икону свежим лаком? – Ну ты лох, ей-богу, любой эксперт увидит в ультрафиолете новодел. Старая олифа дает светло-зеленое характерное свечение, а современный лак – беловато-синее. Да и на глаз коллекционеры определят. Вон Петя Рыжий. Он в ночи тебе век назовет. – Давай дружить, – впервые в жизни вырвалось у Павлика. – Я тоже могу вам пригодиться. Я очень хорошо копирую. Ну так дядь Веня говорит… Володька крепко пожал ему руку и по-братски ударил по плечу. – Да твой Веня про тебя такое говорит, волосы дыбом. Будто ты в шкуру художника влезаешь, когда копируешь. – Ну, – смутился Павлик, – есть такое… На долгие годы этот подвальчик на окраине Москвы стал для Павлика местом силы. Сюда он приезжал опустошенный, после невзгод, подножек и предательств. Садился голова к голове с Володькой, брал фторопластовый шпатель, стеклянный шприц или брюшистый скальпель и лицом к лицу с Богородицей или каким великомучеником латал их бездонные глаза, их скорбно опущенные губы, их великие умные лбы. Но это – в недалеком будущем. А прямо сейчас Петя отлил из бутылки в лекарственный пузырек 25 миллилитров густой, как смола, олифы. И Павлик, возвращаясь домой вместе с Веней Чумаковым, прижимал эту скляночку к сердцу. На следующий день покрытый старинным лаком этюд Веня повесил на центральную стену мастерской. Через год, по мере разрастания их совместной с Павликом деятельности, картина перекочевала в угол, еще через год – на пол, вместе со штабелями других работ, потом – и вовсе на шкаф. А через девять лет Веня решил расстаться с маленькой мастерской на Поварской и перебраться в более просторную студию на Волхонке. Тогда он распродал почти всю свою коллекцию, а что не продал – отдал друзьям на временное хранение. Копия Веры попала на дачу к Пете Рыжему. Сначала висела в теплой гостиной перед камином, а потом, когда Петя эмигрировал, а дачу продал другу, переехала на неотапливаемый чердак. Ну подумаешь, какая-то не слишком красивая девушка в белом платье. Какого-то художника-инвалида. Но именно такая депортация картины потянула за собой цепочку неординарных событий, остановить которые было не по силам уже никому. Глава 27 Контурные карты Информация, полученная от Дилермы, не давала Павлику покоя. Он день за днем пристально смотрел на Веру Петровну, пытаясь разглядеть в ее лице того, второго молодого человека, в котором частично жила ее душа. Две соединенные капсулы с одной кровью снились ему в кошмарных снах. Одна из них непременно лопалась, орошая бордово-ржавыми брызгами близлежащие трубки. Кто же? Кто же уйдет первым во имя жизни другого? Как найти ее продолжение в этом мире? Павлик решил не рассказывать Антону Андреевичу, который так близко оказался к истине, о новом знании. И вообще старался больше не сообщать о чудачествах матери, связанных с расщеплением ее мозга и души. Просто докладывал, как мама все забывает, как теряет ключи, обвиняя в их краже сиделку, как наполняет ванну только горячей водой и может обвариться при попытке искупаться, как выходит на лестничную клетку абсолютно голой. – Да, да, это классические проявления деменции, – подтверждал психиатр. С какого-то момента Вера Петровна перестала узнавать себя в зеркале. Смотрела на свое отражение и кричала, что та страшная женщина, которую она видит, хочет ее убить. Павлику пришлось занавесить все зеркала в квартире. Однажды утром мать вдруг взглянула на часы и завопила: опаздываю на фабрику! – Проход на «Большевичку» закрывается в восемь ноль-ноль, – плакала она. – Принесите мне кримпленовое платье и бежевые туфли! Павлик помнил это кримпленовое платье. Мама носила его, не снимая, несколько лет, все его корсетно-колясочное детство. Он попытался купить нечто похожее, коричневого цвета, но Вера Петровна порезала его ножницами, рыдая, что «это не оно». На фабрику она «собиралась» каждое утро несколько месяцев подряд. Антон Андреевич кивал головой и назначал новые антидепрессанты с транквилизаторами. В то же время Верин мозг частенько переключался. Она продолжала разговаривать на английском и китайском, причем уровень языка постоянно совершенствовался. Она продолжала рисовать черно-белые портреты неизвестных ей людей. Она продолжала называть Павлика «дедом» и ластиться к нему, как кошка. * * * Павлик попытался провести эксперимент, «выйти» из себя и «опуститься» в тело мамы, дабы понять, что она чувствует. Первый раз сделал это в момент, когда Вера Петровна в ярости разрывала свои вещи. Павлик увидел ее глазами кучу разноцветных шмоток, которые взлетали в воздух и падали на пол. Мозг не отдавал отчет, зачем она рвет их на части, зачем хватает портновские ножницы и режет на куски. Павлик понял, что увядающая Вера себя не контролирует, а потому говорить с ней в эти минуты совершенно бесполезно. Нужно просто подавлять лекарствами сознание и прятать острые предметы. Другой раз Павлик «навестил» ее тело, когда она рисовала. В этом случае мозг был совершенно «свежим», четко понимающим последовательность действий, логичным, пытливым и немного ироничным. На листе для акварели ее рука быстрыми уверенными линиями набрасывала лицо человека, которое в этот момент четко представляла. Нет, она не видела его живьем, но он стоял перед глазами в виде стереокартинки и поворачивался влево-вправо велением ее мысли. Павлик отметил, что ему невероятно комфортно в этой вариации Веры Петровны, и он «засиживался» в ее теле подолгу, наблюдая за процессом «оживания» портрета. Единственно странным Павлику показалось мировосприятие мамы в этот момент. Она видела окружающие предметы черно-белыми, без намека на цвет. Объяснения этому Мустакас не нашел и списал на общую неординарность ситуации. И все же он пытался чаще «нырять» в тело мамы, когда она находилась на «светлой стороне», пробуя хоть что-то узнать о молодой копии Веры. Но, к сожалению, никакой толковой информации получить не мог. Они по-прежнему ходили по магазинам, и Павлик позволял маме выбирать себе подарки. В школьном отделе она положила в корзину рюкзак с отделениями для бутылок по бокам и контрастным принтом каких-то дев в космических латах. – Мама, ты уверена, что нам нужен именно такой рюкзак? – спросил ее сын. – Для внучки берете? – влезла милая девушка-консультант. – Не прогадаете! Самая востребованная расцветка у подростков на сегодняшний день. Также Вера Петровна приложила к себе две футболки – белую с надписью «Юность» и черную с буквами BTS [14] и семью корейскими мальчиками. Пока она возилась в примерочной (надо же, не боясь зеркал!), Павлик спросил ту же девушку: – Вот это все сейчас модно? – Самый шик, – подтвердила та. Пробираясь к кассе, Вера Петровна бормотала себе под нос невнятные слова: – Ким Намджун, Ким Сокджин, Мин Юнги, Чон Хосок, Пак Чимин, Ким Тэхён, Чон Чонгук… – Мама, ты опять перешла на китайский? – улыбнулся Павлик. – Да нет, это корейский, – засмеялась девушка-консультант. – Ваша мама очень крута, раз знает имена участников BTS. Честно говоря, я сама от них тащусь. – Ах да, это ее внучка научила, – соврал Павлик и густо покраснел. В отделе учебной литературы Вера Петровна выбрала книжку с мифами Древней Греции, пробежалась глазами по корочкам исторических томов и вдруг, повернувшись к стеллажу с атласами и географическими альбомами, схватила бело-голубые контурные карты и начала рвать их на мелкие кусочки. Павлик был настолько ошарашен, что даже не сразу ее остановил. – Ненавижу, ненавижу эти страны и континенты! – орала не своим голосом Вера Петровна. – Эти гребаные горы и равнины, эти океанские глубины в четырех оттенках вашего долбаного синего! Да, опять двойка! Подавись, сука, своей раскраской! Не вижу, не вижу, не вижу! * * * – Гребаные горы и равнины… Подавись, сука, своей раскраской! Поленька рвала на мелкие кусочки контурную карту, где училка оценила ее классную работу на жирную двойку. Урок географии был для Поли адом. Ни один день не проходил, чтобы на дом не задали заштриховать леса зеленым, возвышенности коричневым – да еще разной интенсивности, водоемы – синим (вашим долбаным синим!). Дома контурные карты разрисовывали мама с папой, дед Архип, дед Коля, Магда, Жорка – все, кто заходил в гости даже на часок. Но на уроке помощников не было. И Поля, которая не хотела, чтобы в гимназии знали о ее дальтонизме, брала наугад карандаш и чиркала им объекты. В результате ее работа приобретала вид картины на выставке современного искусства, когда художник прямо из ведра плескал краски друг на друга, образуя безумное психоделическое полотно. Оранжевые горы, розовые равнины, фиолетовый океан и красные извилины рек. Географичка была уверена, что Полина Сидоренко над ней издевается… После нервного срыва Поленька ложилась на диван, доставала из рюкзака с космическими девами наушники, вставляла их в смартфон и на полную громкость включала BTS. Ким Сокджин, Чон Хосок, Пак Чимин, Ким Тэхён пели ей о том, как важно любить, принимать себя таким, какой есть, и не терять смысла жизни. То ли от усталости, то ли от стресса, то ли от убойной силы звука Поленька вырубалась, и снился ей странный сон. Будто ходит она по улицам и собирает стаканчики из-под кофе. Руки ее сухие, морщинистые, пальцы скрючены. И поднимает она этими руками одноразовые стаканы, в которых на дне еще остался крепкий пахучий напиток, и выпивает, пытаясь языком вылизать дно и края. И стаканчиков этих с разными модными логотипами у нее целых два пакета. И смотрит на нее дед Архип безумными глазами. И боится ее. И совсем ее не любит. И от этой нелюбви на душе так плохо, так черно… – Дедааааа!!! – кричит она во сне. – Это же я! Твоя единственная! Твоя любимая! Крик прорывается наружу, за пределы комнаты, и зашедший в квартиру Архип, не снимая обуви, кидается к своей внученьке. – Я здесь, любонька, что с тобой? Ты заснула? Что у тебя орет так в наушнике? – Деда! – просыпается Поля и смотрит на него шальными глазами. – Ты же не откажешься от своей Веры? – От веры в Господа нашего никогда не откажусь, – шепчет обескураженный Архип. – От меня, от Верочки, от Верунечки своей не откажешься? – губы Поли бледны, зрачки расширены и излучают безумный блеск. – Опять, Поля… Боже, я схожу с ума… – сжимает виски ладонями Архип. – Пожалуйста, не мучь меня, стань снова девочкой… Глава 28 Побег К началу осени 2024 года Веру Петровну навестила подруга. Та самая, соосновательница ателье, с которой они вместе таскали баулы в Турцию и обратно. После того как ее партнерша попала под машину, Натуся Пиратова взяла руководство бизнесом в свои руки. Все эти годы она звонила Павлику и справлялась о здоровье мамы, но ничего утешительного в ответ не слышала. Натуся не раз пыталась увидеть Веру, но Павлик препятствовал, не хотел лишних слухов и пересудов. И наконец Пиратова поставила вопрос ребром: – Павлик, пойми, с твоей мамой у меня связаны лучшие годы жизни. Наше отважное предприятие, наши падения, взлеты, наработка клиентов. Мы начинали с того, что ездили в ателье на велосипедах. Влезали в долги, не могли оплатить аренду… А в итоге, после десяти лет пахоты, обе купили себе по «Мерседесу». Ну а с твоей подачи Вера и вовсе на «Лексусе» стала ездить. Я понимаю, что она тяжело больна. Но поверь, я должна ее увидеть. Решили встретиться где-то в городе, погулять. Павлик предупредил Натусю, что Вера может ее не узнать, и та была готова ко всему. Договорились увидеться недалеко от родного ателье, в Измайлово. Павлик привез маму в уютный парк и припарковал машину на платной стоянке. Вопреки прогнозам, Вера Петровна была спокойной, обняла подругу и даже выказала подобие радости. Натуся сглотнула ком в горле. – Как она изменилась, постарела… – Я же говорил… – с досадой ответил Павлик. – К чему была эта встреча? – Нет-нет, мне это очень важно! – спохватилась подруга. Они сели на лавочку, Натуся взяла в свои руки ладонь Веры и неспешно гладила ее, рассказывая, как идут дела в ателье. – Помнишь наших дам, Елену Викторовну и Елену Дмитриевну, жену и любовницу вице-премьера? – говорила как с равной Натуся. – Представляешь, кабмин уже сто раз сменился, а они все к нам ходят. Дмитриевна соблазнила нового министра, а Викторовна верна своему, хотя того перевели на менее приличную должность. Вера Петровна слушала и отстраненно улыбалась. Чувствовалось, что тасовка правительственной колоды ее мало волновала. – А знаешь, где мы теперь закупаем ткани? – продолжала монолог Натуся. – В Корее, в Узбекистане. Европа-то накрылась, а Турция немыслимо подорожала, да и Багатур купил отель и теперь обслуживает туристов. Вера округлила глаза, будто бы удивилась. Подруга подумала, что нащупала хорошую тему, и продолжила рассказывать о закупках, расходах, доходах, обновлении оборудования и штата. Павлику тоже понравилась реакция мамы, он даже решил свозить ее как-нибудь в ателье, чтобы пробудить добрые воспоминания. Надо будет посоветоваться с психиатром, похоже, здравая мысль. Вспомнив об Антоне Андреевиче, он решил позвонить ему, так как пропустил два последних «отчета» о мамином здоровье. – Теть Натусь, я отойду ненадолго, по телефону надо поговорить, – предупредил Павлик. – Буду минут через десять-пятнадцать. – Конечно, – ответила Натуся, – нам еще с Верой многое надо обсудить. Павлик скрылся за деревьями, и Натуся обняла подругу еще крепче, будто ранее стеснялась сына. – А помнишь, Вер, как мы с тобой челночили? Помнишь, как помахивали сумочками перед таможней, будто несли в руках пару килограммов вместо двадцати? Помнишь, как еле взлетали перегруженные самолеты? А? – Натуся взяла лицо Веры Петровны в свои ладони и попыталась поймать ее взгляд. – Да такие, как мы, обеспечивали треть российского импорта, Веруня! Веруня вроде как кивала, но зрачки ее были направлены куда-то левее, за спину подруги. Там, возле киоска с надписью: «Закуски. Горячие напитки» двое парней прихлебывали кофе с бутербродами. Вера Петровна задрожала, но Натуся этого не заметила, продолжая упиваться воспоминаниями. Глоток за глотком, что пили ребята, отзывались в мозгу Веры Петровны ударами набата. В теле ее началась настоящая ломка, мышцы разболелись, голова распухла, сердце колотилось, как свежая рыба в садке. В этот момент у Натуси зазвонил телефон, и она, выпустив Верину руку, сначала долго рылась в сумочке, а потом, выудив аппарат, начала разговаривать, откинувшись на спинку лавки. Говорила Пиратова не более пяти минут, но, завершив звонок, обнаружила, что Веры Петровны рядом нет. Натуся испугалась, заметалась, побежала направо-налево, покричала, что есть мочи «Вераааа! Вераааа!», но подруга не отозвалась. Подошел Павлик и застал Натусю в слезах. – Я только отвлеклась на звонок, она сидела рядом со мной, и вдруг ее нет, – всхлипывала Пиратова. – Я в эту сторону, а вы, теть Натусь, в ту! – скомандовал Павлик. Он кинулся в сторону киоска, обошел его со всех сторон, но мамы не увидел. Поспешил, стуча тростью, по аллее, заглядывая за каждые кусты, рассматривая людей на лавках, но тщетно. Спустился к озеру, вглядываясь в лица прохожих, – никакого результата. Наконец позвонила Натуся. Павлик с ликующим сердцем готов был услышать, что мама нашлась, но Натуся сообщила обратное. – Я хожу и расспрашиваю людей, не видели ли они пожилую женщину, седую, с безумным взглядом, но все отвечают «нет», – запыхавшимся голосом известила подруга. – Теть Натусь, через двадцать минут встречаемся у той же лавки, – выпалил Павлик. Он понял, что был полным идиотом. Конечно, нужно же спрашивать людей! Но слова «пожилая, безумная» не вязались у него с образом матери. С образом женщины, которая вырастила его, вытащила из всех бед, была самой трезвой и самой разумной во всех неоднозначных ситуациях. Павлик взял себя в руки и начал опрашивать гуляющих. Никто никого не видел. Он дошел до исходного киоска с едой и сунул голову в окошко: – Простите, у меня пропала мама. Она лет семидесяти пяти, седая, с короткой стрижкой, она немного неадекватна, безумна, понимаете? Вы ее не видели? Парень азиатской внешности в грязно-белом фартуке дружелюбно кивнул головой. – Видил, она подбирать пустые стаканчик из-под кофи. Я вышыл и предложить ей полный стакан, она его взял и ушел куда-то в лесопосадок. Павлик хлопнул себя по шрамированному лбу: какой же дурак, спроси он об этом полчаса назад, маму можно было бы найти. Подбежала Натуся, сказала, что женщины видели Веру Петровну идущей к пруду. – Но это же совсем в разных сторонах: лесополоса и пруд, – завис, как старый компьютер, Павлик. – Слушай, нужно срочно звонить в полицию и сообщать о пропаже! – задыхаясь от давления, сказала Пиратова. Павлик лихорадочно набрал в телефоне три цифры – 102. Дежурный принял у него информацию и сказал подойти в отделение, дать точные описания и фото. Павлик был в ужасе: он стер все мамины фотографии, кроме тех, где она была здорова. А на них, пятнадцатилетней давности, Вера Петровна выглядела совершенно другим человеком. Он позвонил Вене Чумакову и взмолился помочь. Веня пригнал на своем синем «Саабе» через полчаса с двумя товарищами. Начало смеркаться. Чумаков с друзьями вооружились фонариками и врассыпную пошли «по кустам». Очумевшую от страха Натусю отпустили домой. Павлик поехал в отделение полиции. В предбаннике, около окошка дежурного, толпилось несколько старух. Павлику пришла в голову мысль, что они «потеряшки», так же, как и его мама. В душе затеплилась надежда. Может, и Веру Петровну найдут сейчас и приведут сюда, в маленький коридорчик с жутким сквозняком. Но дежурный из-за стекла проорал Павлику, чтобы тот писал заявление с подробными деталями: кто пропал, где, при каких обстоятельствах, как выглядит. Пока Павлик старался, бабульки то и дело пробивались к стеклянному окошку, совали свои бумажки и ругались за место в очереди. Мустакас понял, что на потеряшек они не тянут. – Что у вас произошло? – спросил он у близстоящей старушки. – Да телефонные мошенники, – ответила та. – Объегорили меня, код им от «Госуслуг» сообщила. Теперь трясусь, кредит какой возьмут. Сын сказал, дуй быстрее, пиши заявление. – А эти женщины зачем пришли? – уточнил Павлик. – За этим же. Всех обманули по телефону. – Везет же… – В смысле – везет? – оскалилась бабулька. – Вы соображаете, что говорите? – Везет, что у всех есть мозги, все пользуются телефонами, могут сами сформулировать заявление, – пояснил Павлик. – А у моей мамы тяжелая деменция, и она потерялась. – О милок, прости. Не серчай. Эти, – она кивнула головой в сторону дежурного, – ни в жизнь не найдут. Даже искать не будут. Если сама не придет, считай, кранты. Павлик все же подробно изложил ситуацию на бумаге и опять продрался к окошку. – А кто будет рассматривать это заявление? – спросил он дежурного. – Участковый, – ответил тот. – Сегодня? – уточнил Павлик. – Вы в своем уме? – усмехнулся дежурный. – Сейчас время двадцать один нуль-нуль. Участковый работает до семи по будням. А он еще и в отпуске. Выйдет послезавтра. – Это вы в своем уме? – взревел Павлик. – У меня мама пропала, сумасшедшая, не сумеет ни дорогу найти, ничего. И вы предлагаете два дня ждать? – Это ты не ори, умник горбатый, – взвился мент, – в обезьянник захотел? Если мать ку-ку, так в психушке ее надо держать, в смирительной рубашке! – Он пробежался по заявлению Павлика глазами. – Пропала два часа назад! Охренел? Иди ищи сам, далеко не ушла! Следующие три ночи были самыми страшными в жизни Павлика. О Вере Петровне не поступало никаких известий. Они с Веней и его друзьями прочесали весь парк вдоль и поперек, опросили всех прохожих и сотрудников. Никто ничего не видел. Натуся напечатала две сотни объявлений «Потерялся человек!» и расклеила чуть ли на каждом столбе по району. Предупредила всех работников ателье, вдруг Вера Мустакас, бывший совладелец, зайдет в гости – срочно запереть. Никакие меры не помогали. Обезумевший, не спавший трое суток, Павлик приезжал в полицию и пытался прорваться к участковому. С двадцатой попытки его пустили в коридор к кабинету номер семь. Участковый, загоревший, упитанный, явно приехавший с моря, нашел в стопке на столе заявление Павлика и впервые его прочитал. – Фотографию прикрепите, – сказал он вяло. – Понимаете, фотографии последних лет нет, а старые совершенно неинформативны, – оправдывался Павлик. – Можете вы составить фоторобот по моему описанию? – Ну щас прям. Фотороботы у нас только на опасных преступников составляют. Обращайтесь в общественные организации по розыску людей. «Лиза Алерт» или еще куда. – Послушайте, – Павлик встал во весь рост и наклонился над участковым, – сколько я должен заплатить, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки? – Обалдели? – вскипел мент, показывая на камеру над дверью. – Дача взятки должностному лицу? Статья 291 Уголовного кодекса РФ! – Не валяйте дурака, – понизил голос Павлик. – Помогите мне, и я не останусь в долгу. – Ладно, сядьте, – участковый взял трубку служебного телефона и нажал какую-то кнопку. – Жора? Жор, помоги, лично тебя прошу. Портрет нужно составить сложный, по описанию. Фоторобот не справится. Привлеки своего человека. Некий Жора что-то ответил на том конце трубки, и участковый посмотрел на Павлика уже более благожелательно. – Третий этаж, тридцать пятый кабинет. Георгий Суханов. Скажите, от меня. Объясните ситуацию. Он поможет. О благодарности договоримся позже. Мент сунул ему визитку со своим мобильным телефоном и уткнулся в следующее заявление из неразобранной за отпуск кипы на столе. Павлик кинулся на третий этаж, постучался в кабинет, где сидели пять оперов. Жора оказался симпатичным умным парнем лет двадцати пяти. – Сделаем так: вопросов вы никаких не задаете, – сказал он, когда Павлик объяснил суть. – Работа будет сделана частным образом. Запишите голосовое сообщение с подробнейшим описанием вашей мамы. Я подчеркиваю – подробнейшим. Отправьте мне в мессенджер, а я, в свою очередь, отправлю специалисту. На следующий день я вам по электронке присылаю портрет. Дальше вы делаете с ним что хотите. Хотите – размещайте в соцсетях, хотите – клейте на столбы. Хотите – обращайтесь в частный розыск. – Постойте, – перебил Павлик, – не проще ли мне общаться со специалистом напрямую. Ведь портрет по описанию надо корректировать. Невозможно же нарисовать его с первого раза. – Нет, не проще, – отрубил Жора. – Вы помните, с чего мы начали? Вопросов вы никаких не задаете. Павлик поблагодарил Суханова и в полной растерянности вышел из отделения. Бессонные нервные ночи сделали свое дело. Павлик понял, что не способен анализировать и контролировать ситуацию. Более того, он не способен войти в транс и влиться в тело своей матери. Мустакас сел в машину, взял телефон и наговорил десять минут подробнейшего, как просил Жора, описания Веры Петровны. К его собственному ужасу, в сообщении звучали фразы «безумный смех», «волосы, похожие на собачью шерсть», «волчий взгляд». Мама, прости! После этого он нажал кнопку «отправить», завел мотор, приехал домой и рухнул в одежде на постель. Телефон упал рядом на пол и, вибрируя, двигаясь по паркету, начал беспрерывно трезвонить. Звонил Веня, звонила Натуся, звонила сиделка, звонили люди по объявлению, чтобы сообщить, что видели каких-то бомжих. Но Павлик ничего не слышал. Он провалился в бездонный, бесконечный, кромешный сон. Глава 29 Портрет Проснулся он через двадцать часов. Золотое сентябрьское солнце прорывалось сквозь щели в шторах-блэкаут. Телефон все еще ползал по паркету и давился «Грозой» Вивальди, которую Павлик поставил на звонок. Он нащупал рукой гладкий экран и нажал на зеленую трубку с громкой связью. – Павлииик! Мать твою! Павлииик! Что с тобой, почему ты сутки не отвечаешь??? – орал голос Вени Чумакова. – Какие новости? – Никаких, – глухо ответил Мустакас. – А у тебя? – Тоже никаких. Где ты был, засранец? – Я спал. Спал, как подонок, – сказал Павлик, садясь на кровати. – Ну слава богу, я думал, ты застрелился, – выдохнул Веня на том конце трубки. – Набери меня, как что-то прояснится. Павлик встал, сварил себе кофе, насыпал туда специй из шкафчика, что запирали от мамы. Ужаснулся оттого, что, по сути, из-за этого кофе Вера Петровна и сбежала. Что какой-то добрый таджик в киоске угостил ее дешевым варевом в одноразовом стаканчике, и она удрала, чтобы ее не поругали. Бедная, милая, маленькая мама! Павлик разрыдался. Словно в детстве, начал лупить себя по щекам. Да лучше бы он застрелился, как предполагал Веня. Убогий хромоножка, дурак, козел! На смену истерике пришло опустошение. Павлик наконец разделся и принял контрастный душ. Потом он выдавил на щетку толстую гусеницу пасты и начал перед зеркалом чистить зубы. Туда-сюда, туда-сюда. Этот прием работал безотказно. Павлик всегда отрывался от своего тела и мог «приземлиться» в кого угодно. Но сейчас, когда нужно было отыскать, погрузиться в маму и ее собственными глазами увидеть обстановку, ничего не получалось. «А может, она уже мертва? – подумал Павлик и чуть не задохнулся от ужаса. – С другой стороны, мне же и в мертвых удавалось попасть. Тех же художников, например…» Мустакас растерся докрасна полотенцем, пожарил яичницу на сале из четырех яиц и сварил еще одну чашку кофе. Мозг начал оживать. В очередной раз зазвонил телефон. Он поднял трубку и увидел светящееся имя Георгия Суханова. – Алло, – сказал Жора, не поздоровавшись. – Портрет готов. Срочно скидывайте мне имейл, отправлю вам по почте. * * * Тяжелые сны замучили Поленьку. Она кричала, вскакивала с кровати, бежала в комнату к родителям и с ледяными пятками ныряла в их постель. Но стоило ей пригреться и вновь провалиться в сон, как она брела по незнакомым улицам, голодная, замерзшая, заглядывая в каждый выброшенный стаканчик. И если в нем оказывались остатки кофе, жадно втягивала ноздрями аромат и выпивала, вылизывая языком все до капли. Мимо шли какие-то люди, глядя на нее то с отвращением, то с удивлением. Но никто не предлагал помощи, да и чем ей можно было помочь? Впереди маячили мусорные баки. Она добралась до них, открыла крышку контейнера и запустила вниз руку. Нащупала какой-то мешок, вытянула, оказался зазеленевший хлеб. Жадно вгрызлась в него, ощущая на языке горько-соленый привкус плесени… – Не хочу, не буду, невкусно! – кричала Поленька во сне, до смерти пугая маму и папу. – Что? Что тебе приснилось, милая? – Ира прижимала ее к груди, Денис гладил вновь похолодевшие ноги. Но Поленька не отвечала и только рыдала, захлебываясь на вдохе. Утром она попросила родителей пропустить школу. Ира подумала, что дочь заболевает, и разрешила. Поля осталась дома одна. Позавтракала овсяной кашей, оставленной на плите, заварила кипятком растворимый кофе (в зернах ей еще не разрешали), открыла пачку зефира. Зефир был ее любимым лакомством. Она знала все сорта, добавки, цвета, бренды, но больше всего млела с дешевого ванильного из магазина «Магнит». Родители ее ограничивали. Вроде бы ничего такого, но, задумавшись, Поля могла умять две-три пачки зараз. Так же и сейчас она сидела, смотрела в окно на рыжеющий клен и закидывала в рот одну половинку за другой. Позвонил Жора. Она обрадовалась, так как тайно была в него влюблена. – Поль, боевое задание, – сказал он серьезно. – Надо нарисовать портрет как можно быстрее. Скину голосовое. Как вернешься с занятий, приступай. – А я как раз прогуливаю гимназию, – обрадовалась Поленька. – Чмокаю в щечку. – И я тебя. Поля села за стол, взяла лист бумаги и простой карандаш с мягким грифелем. Включила на громкую связь присланное сообщение и положила очередную половинку зефира себе на язык. – Здравствуйте, очень прошу вас о помощи. У меня пропала мама. Любимая мама. Самая лучшая мама. Но последние четырнадцать лет она стала терять память, цепкость мышления, остроту восприятия жизни, понимаете? Ох, нет, совсем не то. Она стала сумасшедшей. Сейчас я попробую ее описать… Говорил мужчина взволнованно, сбивчиво, с паузами, с переводами дыхания. В голосе была такая пронзительная любовь и безысходность, что Поля заплакала, как плачут дети от несправедливой сказки, где положительный герой находит смерть. Она прослушала эту историю трижды, всякий раз находя для себя новые детали. Ей вспомнились ночные сны и подумалось, что у той женщины, точнее, ее самой, которая, мучимая голодом, ела плесневый хлеб с помойки, должно быть лицо потерянной мамы. А еще у нее должны быть такие руки с особым рисунком вен и формой ногтей, которые она также видела ночью. Старые, высохшие руки. Ее, Полины руки, из страшных снов. Поля выдохнула: в трехмерном пространстве, открывшемся перед глазами, парила чужая мама. С волосами, похожими на собачью шерсть, с грустными волчьими глазами, с морщинками, изрезавшими губы. Хотя последнего мужчина не говорил. Но она видела эти морщинки и прописывала их в мельчайших подробностях. Непонятно почему, но все три часа, пока она рисовала, слезы ручьем текли на бумагу, мешая ей наносить новые карандашные линии. Поля промакивала соленую воду ватным диском, и кожа на портрете будто обретала особую неровность, бугристость, свойственную немолодым людям. К концу работы Поленька отложила рисунок, подошла к антикварному трюмо и закрыла лицо руками. Ей показалось, что на самом деле она писала автопортрет и что сейчас в зеркале отразится та самая пожилая женщина. Поля уже занесла кулак, чтобы разбить стекло, но, к счастью, в отражении была зареванная четырнадцатилетняя девчушка. Она пошла в ванную, умылась холодной водой, отксерокопировала свою работу и послала Жоре на почту. «Спасибо, дорогая. Московский сыск тебе должен», – тут же пришло Жорино сообщение в мессенджер. «Сто пачек зефира из „Магнита”», – напечатала Поля и позвонила Архипу, как делала всегда, когда ей было плохо. – Деда, приезжай ко мне, – попросила она в трубку. – Мне кажется, я схожу с ума. – Лечу, моя любимка, через полчаса буду, – ответил преданный дед, и Поля легла на кровать в попытке дневным сном «перебить» ночные кошмары. * * * Павлик сидел перед ноутбуком и не верил глазам. С монитора в три четверти на него смотрела Вера Петровна. Такая, какую он видел четыре дня назад. Ровно с той же прической, с той же небольшой родинкой на виске (ближе к глазу), с тем же блуждающим взглядом, той же больной полуулыбкой, когда к центру губ сбегаются десятки морщин. Стоп. Он не говорил о морщинах. Он точно ничего не говорил о морщинах на губах. Он просто сказал, что губы с тяжелыми опущенными уголками. Лицо мама подперла кистью, как она делала, когда сидела, задумавшись. На руке – венки в виде галочки и ногти на худых пальцах в форме детского совочка для песочницы. Павлик начал дышать, как при взрыве газа – прерывисто, тяжело, чувствуя острую нехватку воздуха. Откуда художник знает мамины венки и мамины пальчики? В лучшие свои годы она делала наращенный маникюр, чтобы выглядеть презентабельно. И только когда перестала за собой ухаживать, ее ногти приобрели форму, какую он помнил с детства. На указательном пальце Павлик заметил небольшие заусенцы и следы сгрызенной кромки. Да! Да! Она грызла ногти и не давала удалить заусенцы. Но это еще не все. Стиль рисунка, характерные штрихи, точки, светотени – все было до боли знакомым. Так рисовала Вера Петровна в минуты своего «прогресса». Он схватил стопку маминых портретов и сравнил с тем, что видел сейчас на экране. Сомнений быть не могло. Это рука одного и того же человека. Павлик почти на грани инфаркта схватился за телефон и набрал номер опера Суханова. – Я вас просто умоляю, заклинаю вас, – хрипел Мустакас в трубку, – познакомьте меня с художником, который рисовал мамин портрет. Это вопрос жизни и смерти! – Даже и речи быть не может, – холодно отрезал Жора. – Вы нашли сходство с вашей мамой? – Не то слово, – почти кричал Павлик, – но так не могли написать просто с моих слов! Так мог сделать человек, только рисующий с натуры! – Я рад, что вы довольны исполнением, – так же безучастно ответил опер. – Больше мы ничем помочь вам не сможем. До свидания. – Постойте! Как мне вас отблагодарить? – Меня – никак. А художнику можно купить сто пачек ванильного зефира из «Магнита». И специи для кофе. «Порох» называются. Знаете, в модных кофейнях Москвы угощают. В трубке раздались короткие гудки, и Павлик, вывернутый наизнанку, откинулся на спинку дивана. Он нашел копию Веры. Рецепт пороха московским кофейням, а точнее, одной из них, передала его мать, Вера Петровна Мустакас, после того, как много лет назад вернулась из Индии. Он знал адрес этого кафе – недалеко от Третьяковки, в одном из переулков. Он понял, что искать нужно именно там. Но кого? Школьника, ненавидящего контурные карты? Художника, рисующего по словам? Девушку? Молодого человека? Павлик не имел представления. Единственное, он знал точно, – копия пьет кофе с порохом и любит чертов зефир из «Магнита». Павлик вернулся к ноутбуку, отправил мамин портрет Вене Чумакову, Натусе и всем, кто был вовлечен в поиски, затем включил принтер и, пока не кончились чернила, печатал воистину фотографическое изображение Веры Петровны бесчисленное количество раз. * * * Архип торопился к Поле, но Москва встала в пробках. Он долго не мог свернуть с Измайловского шоссе на дублер, чтобы уйти во дворы и хоть где-то припарковать машину. После часовых мытарств Архип наконец оставил автомобиль на платной стоянке возле «Магнита», заскочил в магазин, чтобы купить внучке зефира, и отправился к метро. Внезапно начался дождь, откуда ни возьмись образовались лужи, и какой-то драндулет с блондинкой за рулем проехался по ним, окатив светлые брюки и куртку Мустакаса жирными брызгами. Архип матюгнулся, попытался оттереть серые капли влажной салфеткой, но только еще больше размазал пятно. Теперь на одежде остались грязные разводы. Он свернул во дворы, чтобы не позориться перед благочестивыми москвичами, и решил пройти до метро более длинным, но безлюдным путем. Дама преклонных лет с собачкой, мальчик со школьным портфелем и бомжиха, роющаяся в мусорных баках, – это все, кто мог остановить взгляд на его испачканных штанах. Мусорные баки источали жуткую вонь, будто бы кто сгрузил в них тонну протухшей рыбы. Архип подумал, до чего же нечувствительны бездомные, раз без всякой брезгливости роются в этом смраде. И отчего они выбирают эту жизнь, если социальная помощь в столице достигла такого высокого уровня. Он зачем-то пригляделся. Худая женщина, опрятно одетая, в дорогих кроссовках от Гуччи (да брось, Архип, это Китай!) перегнулась почти пополам и утопила руки, голову, грудь в недрах зловонного контейнера. После этого она выудила оттуда какой-то мешок и, развязав его, начала есть содержимое. Архипа чуть не вырвало. Но вместо того, чтобы отвернуться, он продолжал смотреть на нее как завороженный. Бомжиха перехватила взгляд, будто бы застеснялась, бросила «еду» обратно в бак, схватила два пакета «Пятерочки», набитых пустыми стаканчиками, и двинулась прямо на него. Архип захотел убежать, но ноги словно примагнитились к асфальту. С каждым ее шагом навстречу он четче и четче видел лицо. В какой-то момент оно показалось знакомым, он даже прошептал «Вера?», но тут же осек себя – человек не может так измениться. Женщина же подошла почти вплотную, улыбнулась (Архип сказал бы: оскалилась) и тихо произнесла: – Деда, ну что ты не едешь, я тебя заждалась! В эту секунду зазвонил телефон, высветилась Поленька, и, как только Архип приложил трубку к уху, внучка закричала: – Деда, ну что ты не едешь, я тебя заждалась! Архип, как лошадь, которой трензеля вонзились в уголки рта, подскочил и дал деру от бомжихи с пакетами. Он бежал по дворам, забыв об испачканной одежде, спотыкался о бордюры, разбрызгивал лужи и с ужасом думал о том, что теперь уже окончательно сошел с ума. К Поленьке приехал через полчаса запыхавшийся, перемазанный, с бешеным взглядом. Она стояла перед ним такая же – взъерошенная, с белыми от зефира губами и круглыми, как у совы, глазами. – Что с тобой, деда? – А с тобой что? Но каждый решил не волновать другого подробностями своего безумия и ночных кошмаров. Они обнялись, умылись, дед переоделся в домашний халат, Поленька разогрела куриную лапшу, оба поели, говоря обо всем и ни о чем. Как же хорошо им было вместе, как спокойно, как все понятно и разложено по полочкам. Потом оба валялись на диване, прижавшись друг к другу, играли в дурацкие игры, в животных, в города, в «да и нет не говорите, черный-белый не берите, вы поедете на бал?». Смеялись, вспоминали, как Поленька коверкала слова, как обманывала всех с цветами светофора. Потом решили съесть по мороженому, дед пошел к холодильнику на кухню мимо Поленькиной комнаты. Зачем-то бросил взгляд на ее стол, увидел очередное черно-белое творение внучки и решил зайти полюбоваться. На столе «лежало» лицо бомжихи, которую он два часа назад видел у помойки. Во всех деталях, со всеми неровностями, родинками и морщинками. Подбородок женщина подпирала правой рукой. И, о боги, если лицо может исказиться до неузнаваемости, то рисунок вен и форму ногтей не изменит ни одно психическое расстройство. Это были до боли узнаваемые совочки для детской песочницы, которые когда-то, полвека назад, он впервые увидел, держал в своих ладонях, целовал… Это была его первая жена… – Архип, ты не забыл меня, свою Веру? – спросил ровный голос за спиной. Он обернулся и увидел Поленьку, как ни в чем не бывало жующую зефир. «Надо менять психиатра. Антон Андреевич уже не вывозит», – только успел подумать Мустакас, теряя пол под ногами и падая в глубокий обморок… Глава 30 Антон Андреевич Антон Андреевич Барбакин не любил двух своих пациентов: шизофреника Ивана Пупкина, или кто там прятался за этим именем, и красивого, но скрученного, как кривое дерево, Павла Мустакаса. Оба таили для врача скрытую опасность. Пупкина с его классическими галлюцинациями нужно было давно определить в психушку, а после рассказов Мустакаса психушка плакала по самому Антону Андреевичу. У матери Павла, по идее, была обыкновенная деменция, но сын преподносил это как нечто сверхъестественное. Похоже, психическое расстройство Веры Петровны потянуло за собой и сдвиг сознания самого Павла. Возможно, он спроецировал свое детство и взросление на поведение матери и вложил в ее уста и в ее действия формирование собственной личности, которое по тем или иным причинам не смог осознать в моменте. К примеру, он плакал младенцем и требовал к себе внимания, но мать не подходила. Или имел способности к портретированию, а мать не могла этого оценить. И сейчас, когда Вера Петровна стала беспомощной, как бы отыгрывал ту заботу, которую она ему недодала. Поменялся с ней ролями, с той лишь разницей, что теперь он был «хорошим» родителем и делал для своего «ребенка» все. Конечно, портреты рисовал он сам. Да и языки, видимо, учил в школе сам. Короче, имел место процесс интроспекции себя на беспомощную мать. Так размышлял Антон Андреевич в одиночестве, но, встречаясь с Мустакасом, всякий раз говорил совершенно иное: ваша мама – не та, за кого себя выдает. Эта игра была придумана с одной целью: не потерять во всех смыслах дорогого клиента. Во-первых, Павел Мустакас хорошо платил. Во-вторых, его покровитель (как, впрочем, и патрон Пупкина) – Денис Сидоренко – был крайне нужен Антону Андреевичу. Проблема, которая реально волновала Барбакина, касалась вовсе не Пупкиных с Мустакасами и иными пациентами. Вот уже много лет он вел борьбу с законом по поводу клочка земли в ближнем Подмосковье. Клочок представлял всего-то пятнадцать соток, но находился на запретной территории – внутри Энского заповедника. В середине девяностых с разрешения местного чиновника, которого лечил еще дед Барбакина, семья построила здесь элитный дом. Место шикарное, в глубине соснового леса. Запах хвои, янтарной смолы, шапочки грибов величиной с десертные тарелки, лоси и зубры, заглядывающие за забор и просящие мягкими губами яблоки с морковкой. У Барбакина здесь росли, набираясь здоровья, дети и внуки. Но вот незадача. Каждая смена чиновника в подмосковном департаменте природы и экологии (как только этот орган не назывался за последние десятилетия) начиналась с постановления – снести дом и освободить заповедную территорию. Сколько уже денег было потрачено на взятки и подношения – Барбакины не могли и пересчитать. Глав департаментов и комитетов возили на дорогие курорты, лечили их матерей и внуков, покупали элитные машины. И дом стоял, врастал фундаментом в местный грунт, роднился своим обликом с окружающей средой, поддерживал красной черепичной крышей заповедное небо. А уставший, измотанный бредовыми идеями Пупкиных и Мустакасов Антон Андреевич приезжал в конце недели в это гнездо, вдыхал смолистый аромат, пропитавший комнаты, укутывался в пледы, утопал в диване и потягивал виски под щебет подрастающей ребятни – будущих психиатров Барбакиных, которые так нужны людям. Ведь возьми любую семью – кто-нибудь на определенном этапе да чокнется. И тут уж хорошего специалиста пойди найди. А лучше Барбакиных за последние полвека в столичной психиатрии и не было. Но очередному периоду расслабления пришел конец. На должность начальника подмосковного экологического департамента взошел некто Виктор Честных. Видимо, фамилия стала в его судьбе определяющей, потому что, как уверяли знатоки, взяток он не брал, на курорты не ездил, машины в дар не принимал, умалишенных в семье не имел. И его распоряжение о сносе дома висело над Антоном Андреевичем дамокловым мечом. Познакомиться и поговорить с Честных лично Барбакин боялся, будучи наслышан о непреклонности чиновника. Тогда психиатр решил кинуться в ноги ко всемогущему Денису Сидоренко, посулив крупный гонорар за решение проблемы. Денис не отказал, но, провернув полтора десятка разных вариантов, развел руками. – Антон Андреич, ну ничего поделать не могу, – выпивая вдвоем в ресторане, признавался психиатру Сидоренко. – Уж на него и московские начальники давили, и криминальный мир подтянули, слабые места его искали – дети, внуки, – пытались звонить, угрожать. Непробиваемый мужик. Честно говоря, я аж сам оробел. Надо нам как-то иначе к этому вопросу подойти. Надо не кнутом его заставить отречься от постановления, а пряником. Чтоб он сам к вам пришел и предложил дом оставить. – Да как же так сделать-то? – пыхтел подвыпивший Барбакин. – Если ж ему ничего, кроме принципов его гребаных, в жизни не нужно? Он и знать-то меня не знает. Так, подмахнул постановление о сносе какого-то дома и забыл… – Тоньше надо мыслить, Антон Андреич, – поднял запотевшую рюмку Сидоренко. – Еще тоньше… – Куда уж тоньше? – икал психиатр. – Предела-то нет человеческому уму, – говорил Сидоренко. – Предела нет безумию, мой дорогой, – подливал Барбакин, – а ум-то человеческий конечен. Это я вам как доктор говорю! Мужчины взяли паузу. Антон Андреевич тихо рвал на себе волосы, а Сидоренко продумывал очередную (уже какую по счету) стратегию. Прежде всего он искал случая познакомиться с Честных лично, попасть к нему в дом. Но так, не топорно, непринужденно, изящно. И случай представился. Его приятеля Степку из бухгалтерии московской мэрии, близкого друга Честных, пригласили на дружеский обед в ближайшие выходные. Денис, узнав об этом (поговаривали, у Сидоренко уши вмонтированы в каждую стену столичного правительства), сводил Степку в дорогой ресторан и попросил разыграть небольшую сцену. Мол, едет он к Виктору Честных на машине из Владимирской области и попадает в аварию на дороге. Ситуация долго проясняется, Степка на обед опаздывает, постоянно звонит, извиняется и, наконец, сообщает, что все нюансы улажены, но в машине у него старый школьный приятель, и Степка должен закинуть его домой. Ну еще часа полтора-два, не больше. Что сделает радушный хозяин? Правильно! Пригласит в гости вместе с другом. Так Честных и сделал. – Алло, дружище, – кричал он Степке, уже слегка подвыпивший, – ну неужели я буду ждать тебя еще два часа? Чеши ко мне вместе с другом! Давай, жду! И вот Денис Сидоренко, смущенный, робкий, глаза долу, оказался-таки в пенатах неподкупного чиновника. Честных жил в районе Мытищ, в двухэтажном коттедже на краю леса. Дом его, добротный, но без излишеств, был увит виноградом, на сентябрьском газоне полыхали огнем влюбленные в себя гладиолусы и глазели во все стороны желтыми серединками веселые садовые ромашки. Серая в полоску кошка, из тех, что рыщут по помойкам, сидела на крыльце и намывала лапой гостей. В самодельной конуре виднелась морда крупной дворняги – помесь Бобика с Тобиком. «Мужик простой, от сохи. Изыски не любит, – пометил себе в голове Сидоренко, – дорогими подарками действительно не подкупишь». Зашли на первый этаж, в просторную гостиную деревенского стиля, сели к резному дубовому столу, за которым осталось человек пять гостей. Жена Татьяна, некрасивая худощавая женщина с короткими седыми волосами, без маникюра, принесла полный тазик оливье – видимо, уже не первый – и разложила по тарелкам. На блюдах еще оставалась простая закуска – соленые огурчики, селедка, лук, свежая зелень. Несколько пустых бутылок водки уже стояли на полу, а друзья наливали себе из запотевшего графина дорогую «Белугу». Никакого другого спиртного – ни в стеклянном серванте, ни на столе у Честных не было. Хозяин, тучный, с оплывшим лицом, свиными глазками и бородавкой на левой щеке, смотрел на жену нежно и каждый раз, как она проходила мимо, незаметно гладил ей руку или целовал плечо. «Студенческая любовь, до гроба, – продолжал свой списочек наблюдений Денис, – значит, на красивую бабу не клюнет и любовницу не заведет. Да и кроме водки ничего не пьет. Кремень, а не мужик». Разговор шел о Степкиной аварии: как, да с кем, да кто кого, да на сколько попал. Степка врал неуклюже, а потому подключился Сидоренко, объяснив, что, мол, виноваты, задели чужой «Мерседес», у самих только краска содралась, а заднее крыло «мерса» – всмятку. Пострадавший водила начал выжимать деньги, Степка – дурак, не дождался ментов, ну да ничего, расплатимся, главное, что все живы, да еще через эту аварию посчастливилось с таким мировым мужиком познакомиться. И тут же поднял тост: – Виктор Иваныч, Татьяна Петровна, я впервые в вашем доме, но хочу поделиться своим впечатлением. Не ругайте меня, я человек несложный, как и Степка, бухгалтер, с цифрами дружу, со словами – нет. Но вот зашел я к вам и будто попал в настоящий русский дом. Где все просто, неподдельно, искренне. Если кошка – то полосатая, если собака – то дворняга, если цветы – то ромашки, если выпивка – то водочка, если закуска – то наша, родная селедка с огурчиками. Все неизбывно и как-то подлинно. И так на душе от этого хорошо. А от вашей взаимной любви, дорогие хозяева, прямо мурашки по коже бегут, ей-богу. Давно я в таких домах не бывал. Спасибо вам за тепло, и давайте выпьем! Он поднял хрустальную рюмку советских времен и чокнулся с загудевшими от одобрения гостями и грузным, поднявшимся со стула хозяином дома. Лицо Честных расплылось в улыбке, в глазах засверкали слезы умиления. По всему было видно, что речь нового гостя его тронула. Что и сам он так считал, и сам так мыслил, а когда кто-то в точности формулирует твои мысли, он невольно становится товарищем. И Честных с этого момента подсел к Сидоренко, и завязалась у них душевная беседа, постепенно перерастающая в глубокую взаимную привязанность. – Пойдем-ка что покажу, – сказал Виктор Иванович Денису, когда все уже засобирались домой. – Никому никогда не показывал, но тебе сам бог велел. Они поднялись по деревянной винтовой лестнице на второй этаж и прошли в одну из небольших комнат, служившую, судя по всему, кабинетом чиновника. Обстановка здесь была такая же бесхитростная, но добротная. Все в матово отшлифованном дереве – от письменного стола до шкафа со множеством выдвижных ящичков. Голубые занавески, на стенах – фотографии жены, детей, внуков, полосатой кошки и Бобика-Тобика в деревянных же, неполированных рамках. Честных вытянул на себя один из увесистых ящиков и достал какую-то папку – дорого отделанную кожей и золотыми позументами. Руки его тряслись, но вовсе не от водки, а от какого-то священного трепета, исходящего прямо из грудины. – Глянь сюда, – с придыханием сказал он, доставая пожелтевший листочек с мелким почерком, помещенный в плотный прозрачный файл. – Что это? – Денис наклонился и увидел красивые взмывающие вверх загогулины над буквой «д» и витиеватую Ѣ в тексте. – Это утерянная страничка из письма Гоголя к своей матери, – голос Виктора Ивановича вибрировал, срывался, в глазах стояли слезы, которые он вытирал тыльной стороной неуклюжей мужицкой ладони. – Тысяча восемьсот двадцать девятый год. Нет ни в одних официальных источниках, из частной коллекции, ори-ги-нал… Последнее слово он произнес так, будто в бреду открывал внукам пароль от личного кабинета Сбербанка или шифр сейфа с золотыми слитками. Неудивительно, что письмо хранилось под толстым слоем прозрачного пластика, потому что Честных, читая его строки, реально плакал, заливая слезами драгоценный экспонат. – Молитесь обо мне, добрейшая матушка! Мне так всегда бывает сладко в те минуты, когда вы обо мне молитесь! – что-то типа этого декламировал Виктор Иванович, но Денис его уже не слышал. В голове Сидоренко, в его виртуальной записной книжке возник пункт, обведенный жирным красным маркером: «Коллекционирует подлинники!!!» – Это потрясающе, это просто чудо какое-то! – наполнив свои глаза актерской влагой, восклицал Денис. – Где же вы его раздобыли? Честных горячо рассказывал какую-то историю о петербургских родственниках и об их предках, которые знавали Гоголя, Белинского, Жуковского и еще бог знает кого. О каких-то старых квартирах, потерянных и найденных после революции документах… Денис его не слушал, он нетерпеливо ждал паузы, чтобы вставить волнующий его вопрос: – Виктор Иванович, дорогой, а у вас уникальные экспонаты только в области литературы? – Нет, что ты, – хлопнул его по плечу Честных. – У меня подлинник чертежа станка Андрея Нартова – личного токаря Петра Первого, тысяча семьсот пятнадцатый год!!! – Что вы говорите? – Да, у меня холст Айвазовского «Судакский вид». Оригинал находится в Симферопольском художественном музее, но ты же знаешь, что Айвазовский сам писал копии на свои картины. И вот одна из них, кисти самого мастера, находится у меня! Честных провел Дениса во вторую комнату, что была спальней. Над дубовой супружеской кроватью висело полотно в простой раме со спокойным пейзажем: фрагмент Судакского залива, дальние горы в дымке и нехитрые фигурки отдыхающих татар под развесистыми деревьями. – Вторая половина девятнадцатого столетия, ты только подумай! На ней дыхание самого гения! – Немыслимо, грандиозно, великолепно! – поддакивал Денис, радуясь, как ребенок, предвкушению решенной задачки. Снизу его уже настойчиво звал Степка. Сидоренко обнял чиновника и тихо произнес: – Вы – уникальный человек, Виктор Иванович! На фоне внешней простоты и даже аскетизма вы так тонки душой, так чувствительны к искусству! Коллекционировать подлинники – это так достойно! Я в восхищении! Почту за честь еще раз побывать в вашем доме. Если не откажете. Честных сгреб его в охапку и по-отцовски постучал могучей ладонью между лопатками. – Ну что ты, дружище! Всяк коллекционер счастлив, когда может похвастаться своими экспонатами. Любой коллекции нужны глаза, понимаешь? Я рад, что ты оценил мои скромные потуги. Не каждому другу я могу так полно раскрыться. Ты – просто находка, Денис. Жду тебя в любое время! Обоюдосчастливые, они расцеловались у крыльца дома, спотыкаясь о кошку полосато-шпротного окраса. Тобик-Бобик что-то буркнул на прощанье из конуры, некрасивая, но любимая Татьяна подарила Денису банку собственноручно закатанных соленых огурцов. Серый «Опель» Степки фыркнул и укатил по мытищинским буеракам в благословенную Москву. Где вершились судьбы. Где позвякивали бокалы грядущего триумфа. Где витал в воздухе грандиозный проект Сидоренко, чьи хромосомы, возможно, оставляли желать лучшего, но не здесь и не сейчас. А здесь и сейчас, в бессонной ночи, Антон Андреевич Барбакин, сходивший с ума по неминуемой потере семейного гнезда, взял трубку и услышал заветные слова: – Ну что, глубокоуважаемый светило отечественной психиатрии! – звенел злой и одновременно радостный голос Сидоренко. – Ваш вопрос решаем! – Да что вы говорите? – не поверил Барбакин. – Готовьте деньги. Много денег. Очень много денег. Они могут понадобиться в любую минуту. Впервые за многие месяцы психиатр смог унять непрерывный тик правого глазного яблока. Он спокойно опустил веки и почувствовал, как бойкотирующая его дремота наконец соизволила спуститься в старое измученное тело. Еще дед говорил: если проблема может решиться с помощью денег – это не проблема. А значит, его внуки и правнуки будут кормить с рук молодых оленят сладкой морковкой и собирать грибные шляпки величиной с десертную тарелку… Никто не выдворит Барбакиных из заповедных мест. Ведь сами они, Барбакины, священны, неприкосновенны и должны быть хранимы государством. Жаль, что последнее берет за это слишком высокую плату. Глава 31 Старый чердак Петя Рыжий евреем не был. Но в девяностые, когда толпа его друзей эмигрировала в разные страны, начал готовить себе почву для законного переселения в Израиль. Почему-то ему казалось, что именно там он сможет найти себе клиентуру согласно осуществляемой деятельности. А именно маргинальной реставрации икон. И судьба немедленно откликнулась на Петин запрос. В ночном клубе «Титаник» на Беговой, где Рыжий периодически растлевал подопечного Володьку, он познакомился с Адой – веселой, красивой девушкой, попавшей сюда случайно: ее подруга отмечала день рождения и пригласила в свою компанию. У Ады были потрясающие глаза в черных пушистых ресницах и не менее потрясающие ноги в черных сетчатых колготках. Между ногами и глазами имелась грудь с черной нательной иконкой. На всю эту комбинацию – глаза, ноги, грудь, иконка – и среагировал не совсем трезвый Петя. Вначале он танцевал с Адой под убойный металл, потом сосался на медляках под Юру Шатунова, потом целовал ее грудь под визг ментовской сирены, потом нашел себя с Адой рядом с лавочкой возле ипподрома. Стоял август, активно падали звезды. Или это были фары проезжающих мимо машин, ибо лежали полуночники на асфальте и смотрели в сторону горизонта. – Как красиво, – Ада еле двигала губами. – Иконка у тебя – фуфло, – не внял ее восторгам Петя. – Хочешь, нарисую тебе классную? Или вообще обрамлю небольшой кусок старинной иконы, и будешь носить на груди? Восемнашку, семнашку? – Ты о чем? – Ну восемнадцатого века образочек могу вырезать из старой иконы и перенести тебе в медальон. – А че, круто, – ответила Ада. – Знаешь, я в этом мало шарю, а тебя с отцом моим надо свести. Он очень иконописью интересуется. И антиквариатом. – А какая у него фамилия? – оживился Петя. – Шлессельман, – заплетаясь языком, ответила Ада, – как и у меня. – А хочешь, я женюсь на тебе? – вдруг вскочил Петя. – На хрена? – изумилась Ада. – А че мы как не люди, – рассудил Петя. – Целуемся, обнимаемся под лавкой. Пусть уж у нас дети будут, внуки. Я твою фамилию возьму. Уедем в Израиль, на Землю обетованную. – Вообще-то мы и так собираемся уезжать, – окончательно протрезвела Ада. – Тогда айда в ЗАГС, – Петя поднял руку с крупным циферблатом. – Через шесть часов он откроется… * * * Проспав до восьми на ступеньках ЗАГСа и подав в то же утро заявление, Петя остался с Адой навсегда. И хотя был старше ее на пятнадцать лет, красиво взрослел, покрываясь породистой сединой, не изменял, любил общих детей (их родилось пятеро), уважал тестя с тещей. В общем, оказался образцовым евреем. Спустя несколько лет жизни в Израиле Петр Шлессельман вместе с чадами и домочадцами переехал в Англию, где в лондонских художественных кругах снискал славу исключительного мастера по реставрации икон, искусствоведа, знатока русской живописи XVIII–XX веков. Его фамилия на экспертизе в частных сделках и даже на крупных аукционных торгах «Кристис» и «Сотбис» означала полнейшую гарантию подлинности, как если бы картину продавал сам автор, воскреси его в наше время. Ввиду высоких моральных и материальных обязательств перед поставленной подписью он уже не мог заниматься маргинальной реставрацией. Но душа ныла по прежнему делу, и когда было совсем невмоготу – звонил в Россию старому приятелю Володьке и наслаждался рассказами друга об удачных находках и выгодных продажах. Раз в пять лет Петя вырывался в Москву, несся в свою бывшую мастерскую в Медведково и, растирая по щекам слезы вперемешку со старой олифой и рыбьим клеем, корпел с Володькой над какой-нибудь милой краснушкой или выжженным свечой ликом Богородицы. Последний раз Петя Шлессельман навестил столицу в 2023-м. Поработал над Вседержителем XIX века, помотался с Володькой по всем ночным клубам Москвы (эх, где ты, наш «Титаник»), убедился, что красивее молодой Адки, которую он снял в девяностых, до сих пор никого не появилось, и поехал к другу Валере, которому перед эмиграцией продал дачу. Давно уже не отапливаемый домик из белого кирпича, построенный тридцать лет назад, сильно обветшал. Валера с семьей появлялся здесь редко. В основном летом, собирая друзей на шашлыки. Огород затянулся высокой травой, плодовые деревья разрослись и требовали ухода, дом, пропахший изнутри плесенью, скорее отталкивал, чем привечал. Петя, опять же смахивая скупые слезы, ходил по полупустым комнатам, в которых раньше кипела жизнь, и трогал профессиональной ладонью реставратора отсыревшие обои, подсвечники на облезлом комоде, старые, заскучавшие зеркала. Со второго этажа на деревянный чердак вела приставная лестница со сломанными ступенями. Петя проверил на прочность две-три оставшиеся перекладины, поднялся до уровня потолка, открыл трухлявый люк и, подтянувшись на локтях, влез на захламленный чердак. Запах сгнивших тряпок и изъеденного жуками дерева ударил в нос и затмил аромат шашлыка, что Валера готовил в огороде. Груды старых шмоток, бывших модными в девяностые, растянутые свитера, Адкины железные бигуди, которые надо было варить в кастрюле, проржавевшая клетка, где жила пара японских амадинчиков. Тёма и Эдик. Петя вспомнил их невесомые перышки и закрыл влажные глаза руками. Они так любили друг друга, спали, прижавшись серенькими телами на жердочке, целовались, бесконечно ворковали. Потом Тёма внезапно погибла, а через месяц, не сумев пережить потерю, умер и Эдик. Милые, нежные птички. Капельки Петькиной молодости, свободы, куража. Всего самого прекрасного в жизни, когда он был еще Рыжим. Рыжим, модным, наглым, незаконным, счастливым. Израиль и Европа дали деньги, почет, стабильность, но забрали хмельную волю. И, держась за прутья истлевшей клетки, Петя поймал себя на том, что рыдает в голос. Как мальчишка, у которого отняли удочку. Как подросток, которым пренебрегла любимая девчонка. – Петька, шашлыки готовы, водочка стынет! – кричал снизу Валерка, и запах жареного мяса действительно начал глушить тоску воспоминаний. – Айда, быстрее! Петька растер испачканными руками воспаленные глаза, выдохнул и уже собрался было спускаться вниз по колченогой лестнице, как вдруг его внимание привлек фрагмент какого-то прямоугольника, торчавшего из-под тряпок в углу. Петя сделал четыре широких шага, споткнулся обо что-то, упал, распорол джинсы на коленке, матюгнулся, но добрался-таки до странного предмета. Достал из кармана телефон, подсветил фонариком и увидел кусок подрамника с натянутым на него холстом. Потащив за угол, Петя выудил картину, небольшую, примерно сорок на шестьдесят сантиметров, полностью покрытую пылью. Рассмотреть что-либо в темноте было невозможно, и Рыжий-Шлессельман, смахнув первой попавшейся тряпкой слой пыли, сунул полотно себе под мышку. Чертыхаясь, расстраиваясь из-за порванных джинсов Кавалли, он кое-как спустился с чердака. Сквозь грязные окна в комнату попадал тусклый свет. Петя попытался разглядеть картину, но ничего не вышло. В прихожую уже ввалилась толпа Валериных друзей и буквально впихнула в его свободную руку шкварчащий, дурманящий запахом шампур со свининой. Петя впился в мясо зубами, закатил от блаженства глаза и вывалился вместе с народом в огород к мангалу. Манкая девчушка, то ли племянница, то ли любовница Валеры, тут же набулькала водки в пластиковый стаканчик и влила Пете в рот. – Да что ты вцепился в эту хрень, брось ее, возьми уже нормально пойло в руку! – засмеялась она. Петя, поддакивая и кивая, вытащил из-под мышки картину и, придерживая на сгибе руки, наконец взглянул на нее при дневном свете. Лицо его изменилось, надбровные дуги изогнулись подковой, между глаз прорезалась глубокая впадина, как от удара острым камнем. Шашлык из левой руки упал в пыль, но Петя, казалось, этого даже не заметил. – Твою ж мать, что это? – только и вымолвил он. – Что? Что случилось? Петька, тебе плохо? – вокруг него забегали люди, замелькали озабоченные лица. Племянница-любовница кинулась спасать испачканный шашлык. – От-ку-да это на тво-ем чер-да-ке? – по слогам, как парализованный, произнес Петя. Валера навис над картиной и сквозь пыль увидел серьезное лицо девушки в белом платье. – Дык как, – начал заикаться Валера, – эта баба тут всегда была. Вместе с другим хламом, с которым я у тебя дачу купил. Петя отошел к садовому столу, уставленному салатами и закусками, размашистой рукой отодвинул тарелки с шампурами, положил картину на столешницу, достал чистый носовой платок и аккуратно начал снимать с поверхности пыль. На него через мощный кракелюр [15] старинного лака (уж в лаке-то Петя разбирался как никто), через трещины в толще краски и грунта смотрела Вера Саввична Мамонтова. Долгие зимовки и перепады температур добавили холсту лишнее столетие, и портрет известной всему миру девушки, этюд к портрету, блестяще написанный, затертый по углам, пошедший волнами, приобрел вид поистине старинного полотна. Увидев безупречную подпись «Вик. Васнецов», увязшую в краске, потянувшую за собой слои зелено-листового фона, Петя вытер липкий пот со лба. – Я не знаю, какой говногений это делал, черт побери, но, похоже, я продам это как подлинник, – прошептал Петя и, обняв картину, словно хрустальное панно, отнес в дом и завернул в несколько слоев чистых полотенец, привезенных хозяевами к пикнику. Затем он вышел к гостям, к Валере, к его вечно разливающей племяннице-любовнице, и с демоническим огнем в глазах поднял пластиковый стаканчик. – За сделку века! – гаркнул Петя и, ни с кем не чокаясь, опрокинул стакан в рот. Друзья непонимающе переглянулись, но не стали придавать значения чужому безумию и тоже выпили. Дальше день шел по плану. Петя больше не ронял шашлык в пыль, но каждые пять минут бегал в дом, разворачивал полотенца и через бумажную салфетку целовал в уста девушку-несмеяну. А еще он созвонился со всеми коллегами из крупных музеев и частными знатоками творчества Васнецова, которых знал в России. И со следующего дня в течение полумесяца устроил тур-экспертизу уникальной находке. Каждый, кто брал в руки «Веру», каждый, кто укладывал полотно под ультрафиолет и рентген, испытывали священный трепет. – Господи Иисусе, это же техника Васнецова, это же его краски – «Лефран и Буржуа», это же его рука, его подпись, это же, судя по состоянию холста и подрамника, конец девятнадцатого века. А писал ли Васнецов этюд к своей «Девушке с кленовой веткой»? А кто теперь это узнает? Документов не сохранилось… А где нашли? Ах, в частной коллекции потомков Мамонтовых, живущих в Лондоне… Похоже, это находка века… Где будет продаваться? На «Кристис»? Как же повезет покупателю! – жужжали возбужденные эксперты. – Только тссс, это должно остаться между нами до начала торгов, – говорил каждому специалисту Петя и совал в конверте нешуточный валютный гонорар. К концу 2023 года он, виртуозно обойдя таможню, вывез Веру в родной уже Лондон, а осенью 24-го мировая пресса захлебнулась заголовками и статьями: «В частной коллекции найден неизвестный доселе этюд Виктора Васнецова к картине «Девушка с кленовой веткой». Экспертиза признала подлинность. Это вторая за последние тринадцать лет находка кисти великого русского художника. 28 ноября 2011 года «Богатырь» Васнецова был продан на «Кристис» за 1 миллион 700 тысяч долларов (1,1 млн фунтов)». * * * – Два ляма зеленых. Вот примерно столько, дорогой Антон Андреевич, вы и должны отдать моему агенту, который поедет в Лондон, на аукцион «Кристис», ориентировочно через месяц, – сказал Сидоренко на очередной встрече с психиатром, протягивая ему статью на английском в «Файнэншл таймс». – Вы с ума сошли, Денис! – простонал Барбакин. – Это же квартира в триста квадратных метров, в двух шагах от Кремля! Нельзя ли было найти подлинник попроще? Может, письмецо какого-нибудь поэта Серебряного века, тетрадочку какого-нибудь известного хирурга или какую-нибудь бредятину Белинского? – Так купите себе квартиру в двух шагах от Кремля! И расстаньтесь с вашей чертовой заповедной дачей! – заорал Денис. – И не морочьте мне голову! Он ходил малиновый от гнева в кабинете Антона Андреевича, предварительно закрытом на три ключа от посетителей. – Я днем с огнем искал подходящий экспонат, который бы выстрелил на все сто, понимаете? Я через десятые руки благодаря своим связям узнал задолго до «Файнэншл таймс», что на Кристис будет выставляться подлинник Васнецова! – продолжал он, брызгая слюной. – Васнецова, понимаете? Великого Васнецова! Не поэтика, не докторишки, не гребаного вашего Белинского! Вы что, не понимаете, какого уровня этот подлинник! Да вам за такой подлинник долбаный Честных домишко ваш признает частью заповедной зоны, узаконит на столетия вперед, и ни один чиновник больше не перешибет этот закон. Уж я-то его подготовлю! – Вы правы, вы правы, Денис! – уже раскаивался Антон Андреевич. – Конечно, конечно. Квартира в центре Москвы у меня и так есть. А вот дом семейный, дедом еще построенный, – это наше достояние! И я перед детьми своими, перед внуками все должен сделать, чтобы его спасти! – Вот именно! – смягчился Денис и сел за стол напротив психиатра. – И потом, я вам называю максимальную цену. Я навел справки, картина «Богатырь» за лям семьсот, размеров была огромных – 158 на 211 сантиметров. Полтора на два метра, понимаете? А этот этюдик – всего сорок на шестьдесят. Значит, и стоить должен меньше. Но мы ведь инфляцию закладываем, верно? И непредвиденные расходы, верно? Или мы хотим все просрать? – Верно, верно, Денис, голубчик мой! Какой вы все-таки мудрый, как я вам доверяю, – залебезил психиатр. – Я найду деньги, найду. Главное, чтобы все было без обмана. – Обижаете, Антон Андреич! – хмыкнул Денис. – Разве я способен на обман? Да и потом, знаете, для меня такое крупное дело – тоже азарт. Все рассчитать, нигде не ошибиться. И конечно, я должен заручиться вашим безграничным доверием. Они встали, пожали друг другу руки и обнялись, как родные братья. – Вы небось клиентов важных отменили ради меня? – тепло спросил Денис, накидывая богатую кожаную куртку. – Да что там важных. Сплошные шизофреники. Один глюки видит на месте собственной внучки. Второй мать свою с другим человеком путает. Тьфу! Кстати, оба – ваши протеже, – засмеялся Антон Андреевич. – Да что ж, – улыбнулся в ответ Сидоренко, – я половине Москвы протекцию составляю. Кого только среди них нет. И шизофреники, и гении. Ну, бывайте. Готовьте деньги и ни о чем не думайте. Денис хлопнул дверью, а Барбакин долго смотрел в окно, как тот идет по осенней, подернутой оттенками охры, Москве. Малорослый, невзрачный, лысоватый. Но с такой устойчивой психикой, которой позавидовал бы любой заласканный славой красавец. «Не мой пациент, – подумал Антон Андреевич. – Слава богу, кто-то еще в этом мире не мой пациент…» Глава 32 Возвращение Тем временем истинным пациентам Барбакина было не до мировых новостей. Мустакас-старший сходил с ума от видений и голосов в своей голове (принять, что слышит слова бывшей жены от любимой внучки, он просто не мог). А Мустакас-младший вторую неделю искал свою мать. Портрет, переданный ему опером Сухановым, работал железно – Павлику по нескольку раз в день звонили люди и сообщали, что видели точь-в-точь такую женщину. То она рылась в помойке, то попрошайничала за столиками возле какой-то шаурмичной, то грелась в предбанниках магазинов, откуда ее сейчас же выгоняли. Павлик вместе с Веней, как две гончие, срывались с места и ехали по названным адресам. Но застать Веру Петровну нигде не могли. Она растворялась, как мираж, исчезала в переулках и подворотнях города, будто бы рыскала не в реальной Москве, а в параллельном мире, изредка материализуясь перед случайными прохожими. И вот на десятые сутки поисков случилось чудо. Павлик взял трубку в ответ на очередной звонок и услышал сдавленный шепот с ярким нерусским акцентом. – Павил, эта ви? – Да, слушаю вас, – ответил Мустакас. – Срочна приезжать в моя кафи, в Измайлава, – коверкал слова голос. – Твой мама у миня. Она голодный. Я вынес ей два бургер и три стакан кофи. Гони, брат. Я ее задержать. Павлик, минуя лифт, маневрируя тростью, неуклюже, как сдутый мячик, скатился по ступенькам с восьмого этажа, спустился на подземную парковку, сел в свою «бэху» и включил зажигание. Надежный немец неожиданно зафыркал, забулькал и отказался заводить мотор. Чертыхаясь и матерясь, Павлик выбрался из машины, бестолково обошел ее со всех сторон, сел в салон и повторил попытку. «Бэха» не завелась и на этот раз. Он плюнул, буквально собрав всю слюну во рту, и поковылял к маминому «Лексусу», стоящему на этом же паркинге. Павлик давно хотел его продать, но в эпоху засилья китайских машин жалел расставаться с истинным японцем. Раз в несколько месяцев он мыл черный «Лексус», ежегодно покупал на него страховку, по старинке вписывая в нее себя и маму, иногда ездил сам, но в остальное время машина простаивала без дела. Ключи от обоих автомобилей висели у Павлика на одной связке. Черный мамин богатырь завелся без капризов. Мустакас вырулил из тонкого кишечника парковки наружу и рванул в Измайлово, подсекая другие машины, несясь по выделенке и нарушая все правила. За последние десять дней ему на телефон пришло штрафов на десятки тысяч рублей. Подкатив к парку, въехав с боковой дороги прямо на его территорию (что тоже запрещено), Павлик остановился буквально в ста метрах от кафе-киоска. Он вышел из машины и украдкой, стараясь не стучать тростью, приблизился к будке с вывеской «Закуски. Горячие напитки» со стороны лавки, где они десять дней назад сидели с Натусей. Все тот же таджик в несвежем фартуке, убиравший грязную посуду, увидел его и кивнул головой в сторону дальнего столика. Там, худая, дрожащая, грязная, в стоптанных кроссовках Гуччи, стояла его мама и допивала из пластикового стаканчика кофе. Кадык Павлика задрожал, тело затряслось в нахлынувших рыданиях, но таджик помотал головой и приложил палец к губам. Павлик послушался, совладал с собой, осторожно, не опираясь на трость, подошел к Вере Петровне и легко коснулся ее плеча. Мама подскочила, выстрелила всем телом, будто пружина, и хотела было бежать, не оборачиваясь, но сын уже больно сжал ее руки. Она закричала, как подстреленная птица, попыталась вырваться, но тут же подбежал таджик и ухватил огромными лапищами ее за талию. – Мама, мамочка, родная, тихо, тихо, это я, Павлик, – бормотал Павлик, сжимая ее руки все сильнее и продавливая на них синяки. – Поедем домой. Я покормлю тебя, я дам тебе кофе. Сколько хочешь! С любимыми специями. С порохом! На слове «порох» Вера Петровна как-то смягчилась, перестала вырываться и заглянула в лицо Павлика почерневшими, впавшими глазами. – Деда, – из раскрытого ее рта шел отвратительный тухлый запах. – Почему ты так долго не приходил? Я соскучилась. Купишь мне зефира? Павлик, потрясениям которого за последние дни не было конца, даже не удивился подобной просьбе. Буквально позавчера он отправил курьером оперу Суханову сто упаковок зефира из «Магнита» для неведомого портретиста. Как минимум две коробки с шуршащим целлофаном остались у него на кухне. Конечно, если копия Веры любила это лакомство, то рано или поздно мать должна была его попросить. – Обязательно, деточка, – подыграл вдруг Павлик. – Зефир ждет тебя дома, поедем скорей. Вера Петровна обмякла и окончательно перестала сопротивляться. Единственное, она вырвала из рук сына свою ладонь и вцепилась в огромный пакет из «Пятерочки», откуда высовывалась груда пустых стаканчиков. – Не волнуйся, маленькая, это мы возьмем с собой, – успокаивал Павлик и, воспользовавшись моментом, сунул таджику несколько свернутых пятитысячных купюр. – Что ты! – возмутился таджик. – Я не нищий! Мать – это святой. За это деньги не брать! – и затолкал упругий сверточек обратно Павлику в карман. Мустакас похлопал его по плечу и сквозь слезы произнес: – Спасибо, дружище! Дай бог тебе здоровья! – Маме твой здоровье! – ответил на прощанье тот. – Такой горе. Мать больной… Таджик еще что-то причитал, вытирая грязной тряпкой столы, пока Павлик аккуратно вел Веру Петровну к машине. Он держал ее нежно, но в каждую секунду готов был тисками сжать грязные худые запястья, чувствуя, насколько покорность матери нестабильна. Внезапно, увидев свой «Лексус», Вера Петровна остановилась и засмеялась. – Это твоя машина, мама. Помнишь? – ласково спросил Павлик, гладя ее по вонючим слипшимся волосам. – Моя машина, – повторила она, улыбаясь. – Я хочу на ней поездить. – Конечно, мама, – обрадовался Павлик хоть какому-то диалогу. – Обязательно поездишь. Ты и в страховку вписана, и ключи – вот они, висят у меня на брелоке. Он осторожно открыл пассажирскую дверь и усадил мать на переднее сиденье, водрузив ей на колени дурацкий пакет со стаканчиками. Затем торопливо обошел машину и быстрее сел за руль в страхе, что мама сорвется и убежит. Но Вера Петровна сидела с блаженным лицом и гладила липкими пальцами полированную деревянную панель и кремово-белую кожу кресел. До дома доехали без эксцессов. Павлик завел маму в квартиру, закрыл дверь на три замка и цепочку, посадил ее, грязную, на диван и только тогда позвонил Вене, сообщив, что мать нашлась. – Дядь Вень, обзвони всех, расскажи эту новость. В первую очередь Натусе. Я уже не в состоянии. Сейчас вызываю сиделку, и будем маму купать. Все подробности потом. * * * Первая вода, которую слили из-под Веры Петровны, была рыже-болотной. Волосы ее, испачканные в чем-то липком, сиделка промывала десять раз. Обнаружив наметанным взглядом личинки вшей, она метнулась в ближайший хозяйственный и купила керосин. Чтобы постричь коричневые, обгрызенные ногти, Павлик мертвой хваткой держал мамины руки, а сиделка, невзирая на сатанинские вопли Веры Петровны, делала свое дело. По той же схеме изобразили простейший педикюр на ногах. Всю одежду – дорогие когда-то вещи, достигшие за десять дней состояния ветоши, – Павлик спустил в мусоропровод. Последними в открытый люк полетели кроссовки Гуччи, которые Мустакас покупал маме в Италии в бутике бренда. Вот только рваный пакет из «Пятерочки», набитый пустыми стаканчиками из-под кофе, Павлик не решился отправить на помойку. Он оставил его в коридоре, попросил сиделку заменить пакет на новый, перемыть все стаканчики и ежедневно наливать в них по несколько капель разных сортов напитка. Наверняка Антон Андреевич одобрил бы этот шаг, но Мустакас-младший перестал ему звонить, решив больше не ломать мозги научному светилу. Вера Петровна, которая отныне и без того получала кофе в безграничном количестве, часто подходила к своим стаканчикам и вытягивала из них остатки жидкости. В целом мама стала спокойнее, много рисовала, ела зефир, но теперь ее навязчивой идеей стала машина. Она почти ежедневно просила Павлика катать ее на любимом «Лексусе», и они, во избежание пробок, ездили по ночной осенней Москве привычными для нее маршрутами: в ателье в Измайлово, к дому Натуси (та всегда ждала с кофе и горячим брусничным пирогом), к кафе на «Третьяковской». Темное пустое кафе очень волновало Веру Петровну. Они садились за столики, благо летняя веранда еще не была разобрана, и смотрели на украшенные огнями витрины бутиков, мокрую от дождя брусчатку и одиноких ночных прохожих. Павлик все собирался сходить в это кафе сам, в дневное время, и порасспрашивать работников о копии Веры. Но каждый раз, когда такая мысль приходила в голову, он осознавал бредовость этой затеи. Что он спросит у официантов? Какой вопрос задаст бариста? Кто из их посетителей пьет кофе с порохом? Да все! Ведь оно значится в карте напитков. Не видели ли вы странных клиентов? А почему копия Веры должна/должен быть странной? И почему ему об этом должны сообщать? Он кто, работник прокуратуры? Опер? Следователь? Павлик изводил себя подобными рассуждениями. Что-то нужно было предпринимать. Но что? Мустакас чувствовал необходимость подсказки, благословения. Но Дилерма не звал на заветный перекресток, а больше спросить было не у кого. Павлик вновь стоял у зеркала в ванной (единственное не закрытое тряпкой из-за причуд матери), вновь чистил зубы, вновь выходил из своего и опускался в ее тело, но ответа не получал. Затем раздевался, принимал контрастный душ и докрасна вытирался пушистым полотенцем. Думая о своем и растирая могучую вулканическую спину, зацепился взглядом за татуировку на правом бицепсе, поразмышлял о том, что надо бы сходить к мастеру и обновить Веру, цвета уже потускнели, взгляд померк… и вдруг хлопнул себя по лбу: «Вера! Дорогая моя Вера Саввична Мамонтова. А давно ль я не видел тебя вживую, моя икона, моя святыня, моя девочка, которую я пережил уже почти на двадцать лет!» Павлик отчетливо понял, что должен вновь поехать в Абрамцево, где не был почти полтора десятилетия с момента маминой аварии и болезни. Глава 33 Святыни На следующий же день Павлик сел в отремонтированную «бэху» и отправился в Абрамцево. За пятнадцать лет усадьба мало изменилась. Те же пряничные деревянные домики на фоне осеннего леса, та же церковь Спаса Нерукотворного, построенная по эскизу Васнецова. Те же росписи Поленова, Репина, Врубеля. В главный усадебный дом, где висела Вера, так же не пускали без экскурсии. Павлик, сверяя свои ощущения с детскими, стоял на крыльце и, теребя в руках входной билетик, ждал сбора группы. К его великому изумлению, по усыпанной мелким гравием дорожке к дому прошуршала инвалидная коляска. В ней сидел мальчик, везомый своим папой. Глаза мальчика были скошены к носу, ладони и стопы неестественно вывернуты. «Бедняга, – подумал Павлик. – Интересно, справился бы с ним Дилерма?» Когда группа собралась, экскурсовод, пожилая дама (уж не та ли, которая встречала еще колясочника Павлика?), повела людей по комнатам и анфиладам. Павлик, зная экспонаты наизусть, больше наблюдал за мальчиком-инвалидом. Тот явно воспринимал все, что ему говорили, улыбался и хмурился впопад и даже задавал неглупые вопросы, но дурацкая земная скорлупа корежила его мозг чудовищным несовершенством. Павлик представил одну из капсул в огромной Вселенской лаборатории с кровью, нашпигованной черными нитями – болезнью. Очистится ли эта кровь со временем? Сработают ли заслонка и фильтр, когда жизнь бедняги подойдет к концу? Вольется ли через столетия уже новая кровь в здоровый отсек? Пока Павлик размышлял, невольно страхуя колясочника по ходу движения и помогая его отцу поднять и спустить сына с крутой узкой лестницы, дошли до Красной гостиной. Все те же экспонаты, те же картины, та же скатерть с росписями гостей дома Мамонтовых. Тот же рояль из красного дерева и бордовые столбики с бархатной лентой, мешающие подойти к Вере вплотную. На этот раз Павлик не пытался крушить заграждения и просто встал максимально близко к боковой стене, где в массивной золоченой раме висела Вера. Они посмотрели друг другу в глаза. Это было легко, ибо Васнецов повернул зрачки своей любимицы вправо. Вера слегка улыбнулась. Она подросла, стала более женственной, и ее линия губ явно затмевала улыбку Джоконды. – Ты как? – не открывая рта, спросила она. – Кручусь потихоньку, – мысленно ответил Павлик. – Прости, не заглядывал к тебе давно. Мама болеет, знаешь? – Знаю, – просто сказала Вера. – Дилерма рассказывал мне об этом. – О! Ты тоже с ним встречаешься? – воскликнул Павлик. – Ну да, на том перекрестке, где и ты. – Передавай ему привет. Мне очень не хватает его совета. – Ищешь копию Веры? – лукаво прищурив глаз, спросила Мамонтова. – Да, – кивнул Павлик и подавился подкатившими слезами. – Ты и об этом знаешь? Она рассмеялась. Легкий кракелюр отреставрированного лака на миг разошелся, подвинув краски на холсте. – Копия Веры вскоре будет продана с аукциона как оригинал почти за два миллиона долларов. – Ты о чем, Вера? – О твоем этюде, что ты написал в юношестве. – Что за бред? Павлик потряс головой и растер кулаками глаза. Журчание экскурсовода продолжалось, люди вокруг глазели по сторонам, мальчика-колясочника привлек подсвечник, что стоял на рояле, и он тянулся к нему непослушными кривыми ладонями. – Экспонаты руками не трогать, – предупредила экскурсовод. Павлик снова посмотрел на Веру в надежде увидеть ее классическое, застывшее в полотне выражение, но она снова улыбалась джокондовской улыбкой. – Вера, не дури меня, – серьезно сказал Павлик, и на него неожиданно обернулись все участники группы. – Я говорю о своей матери. Где мне найти ее копию? На этих словах на Мустакаса уставился даже мальчик с ДЦП, в его скошенных глазах промелькнуло неподдельное удивление. Павлик тряхнул головой и пробормотал «извините». – Ты на правильном пути, – ответила Вера, возвращаясь к привычному выражению несмеяны. – Только не оставляй маме ключи. Павлик выдохнул и так сильно прижался к заградительной ленте, что экскурсовод посмотрела на него как на вандала. – Вы что-то хотели спросить, мужчина? – окликнула она его. Чтобы не выглядеть умалишенным, Павлик кивнул головой и с видом знатока произнес: – Есть ли у вас данные, Виктор Михайлович Васнецов писал эту картину с первого раза или к ней имелись предварительные этюды? Экскурсовод сразу оживилась и посмотрела на Павлика с бо́льшим уважением. – Прекрасный вопрос, – воодушевленно начала она. – Вы знаете, мы были уверены, что картина художника существует в единственном экземпляре. Но недавно иностранные газеты написали о будто бы найденном этюде к этому полотну. Но пока доказательств никаких нет, и мы, абрамцевцы, с нетерпением следим за развитием этой новости. Павлик поблагодарил приятную седую даму, незаметно послал Вере воздушный поцелуй, поймав в ответ такой же, и, прошагав мимо последней залы в экспозиции, направился на выход. Сумбур в его мозгах только крепчал. Возвращаясь за рулем по Ярославке домой, он прокручивал в голове полученную информацию – достоверную и вымышленную. Итак, достоверно: экскурсовод сказала о якобы найденном этюде к картине «Девушка с кленовой веткой». Ну что ж, почему бы и нет. Кто бы запретил Васнецову набросать этюд к картине? Вера упомянула что-то о его, Павлика, юношеской копии. Стоп, а это уже фантазии. Конечно же, Вера ничего не говорила. Это его воспаленный, измученный поиском мамы и бессонными ночами мозг выдал несуществующий диалог. Просто слово «этюд», произнесенное работницей музея, спроецировалось у него на реальный этюд, который он написал в детстве. Все. Точка. На этом закончим. Но там были еще слова о правильной дороге и каких-то ключах. Павлик настежь открыл окно и закурил, выпуская дым наружу. «Ну что ж, зачем-то же я ездил к Вере? Видимо, для того, чтобы нащупать нужную мысль, – ходил уже по второму кругу Павлик. – И вот она, мысль: я на правильном пути, и у меня есть ключ к отгадке. Стоп, какой, на хрен, ключ, какой путь???» Павлик хотел было набрать телефон Вени и поделиться с ним впечатлениями о поездке, но пожалел бедного старика, перегруженного чужими проблемами. Однако потребность поговорить оказалась настолько мучительной, что он ткнул на экране автопанели телефон Володьки и, услышав в ответ «алло», прокричал ему: – Я еду к тебе, слышишь? – Слышу, не ори, едь, – спокойно сказал Володька. – Приготовь мне какой-нибудь фронт работ! – орал Мустакас. – Немедленно! – Какой еще фронт? – лениво спросил Володька. – Да хоть клей перемешать, хоть мастерскую подмести! – не снижал децибел Павлик. – Мне надо поработать руками и выключить голову. Иначе я свихнусь. – Да ты всегда был с прибабахом, – констатировал Володька. – Ну ладно, приезжай, жду. Я как раз над Владимирской работаю… * * * Павлик остановился у маленькой двери в стене многоэтажного дома и нажал на грязную кнопку звонка. Звонок со временем осип, превратившись из журчащей трели в кашель вороны. Но Володьку это мало волновало. Он, шаркая резиновыми китайскими шлепанцами, подошел к двери и заглянул в глазок. Даже сквозь крошечное око было видно, как Павлик взволнован. – Заходи, – Володька распахнул дверь и подставил другу плечо, чтобы тот не упал – так шатко выглядел его товарищ. – Селедку будешь? – А черный хлеб есть? – уточнил Павлик. – Есть. И горчица. И банка забродивших огурцов, соседка на помойку выбросила прямо закупоренной, я подобрал. Она, правда, взорвалась при вскрытии, но продукт ядреный, против запоров самое оно. – Неси, – не побрезговал Павлик. Они зашли в смежную с мастерской комнатушку, служившую кухней и подсобкой. Володька расстелил рекламную газету, что ежедневно совали в почтовый ящик, вскрыл ножом толстую упаковку селедки «Матиас», нарезал большими ломтями бородинский хлеб, положил на куски по целому пласту жирной рыбьей спины и, ловя языком капли масла, стекающие вдоль запястья, покрыл все это густым слоем горчицы. Затем выудил из трехлитровой банки забродившие огурцы и выложил их прямо на тефлоновую скатерть. Павлик впился в бутерброд с селедкой зубами и зажмурил глаза от удовольствия – накатило детское чувство защищенности, когда они после работы обедали на газетке с Веней Чумаковым. – Ну че? – спросил Володька. – Дык, жопа, – ответил с набитым ртом Павлик. – Дык, жопа – это образ жизни, – заметил Володька, хрустя прокисшим огурцом. – Всегда в ней были и умрем в ней же. В принципе, Павлику больше слов и не требовалось. Он мычал, пережевывая мягкий кисловатый хлеб с толстой селедочной плотью, занюхивал зверским огурцом цвета желтой олифы и запивал газировкой в зеленой пластиковой бутылке прямо из горла. Потом уткнулся лбом в Володькин висок, благо кухонный столик был крошечным, и долго сидел, чувствуя тепло человеческой души. Не осуждающей его, не назидающей, как жить дальше, а просто принимающей Павлика, в состоянии любой «жопы», какая бы с ним ни случилась. Душа Володькина пульсировала в височной вене, была нетребовательной, но благодарной всякой земной милости, даже выброшенным огурцам. Наученный Петей Рыжим тонким уловкам старить иконы, добавляя им пару-тройку веков и обеспечивая тем самым себе безбедную жизнь, Володька не умел пользоваться деньгами. Он, в отличие от Пети, не знал, куда их тратить, носил китайские треники с растянутыми футболками из магазина «Смешные цены», питался шаурмой из киосков, шел домой пешком через всю Москву, если засиживался допоздна и пропускал последний вагон метро. Вызвать такси считал непозволительным барством, хотя на его банковских счетах чахли миллионы. Даже тратиться на замену дверного звонка не хотел. Зачем? Каркает же себе как-то… Да и гости к нему приходили редко. С заказчиками встречался на их территории, имея для этого один «приличный» костюм, который не менял лет тридцать, и старомодные узконосые туфли. Помимо маргинальной реставрации, помогал еще и местным храмам. Как и во времена Петьки, батюшки из разных приходов несли ему свои постаревшие, обгоревшие иконы и просили «подкрасить» за бутылочку яблочной самогонки и корзинку пирожков, что напекла матушка. Володька не отказывал. И видимо, поэтому Господь Бог прощал ему криминальные шуры-муры и питал благодатью: за восстановленные лики Николаев Чудотворцев, Пантелеймонов, Архангелов Михаилов с Гавриилами и Богородиц разных школ и направлений. Сейчас Володька восстанавливал Владимирскую Богоматерь из подмосковного храма, чей лик и одежду обожгла нечаянная свеча. Досталось и нежному тельцу маленького Христа, через плечо и ножку которого пролегло пламя. Помыв после селедки руки ржавой водой из крана и насухо вытерев мягкой впитывающей тряпкой, они приступили к работе. Деревянную основу где-то полтора на два метра Володька уже привел в порядок, подправил левкас и начал восстанавливать утраченную темперу на фигуре Богородицы. Для нимба накануне заготовил «творёнку» – раствор из сусального листового золота, которое залил пищевым гуммиарабиком [16] и два часа после растирал пальцами. Жир с пальцев – обязательный компонент этой смеси – был у Володьки каким-то особенным, качественным, будто смола, истекавшая с мироточащих икон. Затем он слил остатки жидкости, отжал через капроновый чулок, просушил и тонкой кистью начал наносить золотую краску на подложенную под нимб профильтрованную охру и лак. – А ты, чтоб не толкаться лбами, возьмись за малыша, – кивнул он Павлику. Павлик замер от предвкушения блаженства. Владимирская Богоматерь вызывала в нем особый трепет. В отличие от своих «подруг», она была предельно человечной, неформальной. Ее любовь сочилась сквозь тонкую кожу, грустные глаза, знающие о будущих муках сына, а потому ее прикосновение к младенцу казалось особенно нежным. Она держала его на правой руке, а он обнимал ладошками ее шею и прижимался к щеке. Ни на одной другой иконе они не были так близки. А еще пяточка. Эта пяточка маленького Господа, которая смотрела прямо в душу. Пяточка, трогающая до слез, ведь больше нигде ее нельзя было увидеть. Говорят, икону писал сам апостол Лука, но стопа младенца, развернутая к прихожанам, появилась гораздо позже, во время реставрации пятнадцатого века. Так или иначе, пяточка умиляла Павлика, и он, надев маску, склонившись над полотном, принялся восстанавливать утраченный слой темперы именно с нее. Лик Богородицы уже был подправлен Володькой, и она смотрела на Павлика с благодарностью. Она была похожа на Веру-маму, на Веру-картину, на веру, которую с детства хранил Мустакас в своем сердце. Веру в чудо, в милосердие вокруг живущих. Вот и сейчас его грудной метроном стал урежать ритм, успокоился, впустил в себя свет божественной пяточки и бездонных глаз Богородицы. По ходу работы Павлик все-таки столкнулся лбом с Володькиной головой и через пульсацию венки на его виске понял, что благодать спустилась и на друга. Так они сидели часами. Точные движения кисти, никому не понятный, но такой умиротворяющий диалог. – Вот тут грязечкой прибей, – говорил Володька. – Ща. Вот здесь подфуфлю, – отвечал Павлик. – Смотри, как сгриблился [17] мафорион [18] внизу… – Лишка содрал с хитона, зафузить надо… – Шикарная творёнка, у меня бы хрен такая получилась… – А я б Айвазовского не скопировал… Каждому свое… – тихонько бубнил Володька. – Кстати, Петя Рыжий приезжал, видел его? – Нет, озверел тут со своими проблемами, – вздыхал Павлик. – Соскучился. Какой он? – Плотный, дорогой, седой. Настоящий Шлессельман. – Володька выводил кистью обод золотого нимба. – Сходили пару раз в ночные клубы, напились. А потом его и след простыл. Говорят, нашел маслуху [19] редкую и носился с ней, как ужаленный, по всем экспертам. – Икону? – переспросил Павлик. – Нет, живопись какую-то, – Володька сделал ударение на последнем слове. – Явно выгоду немалую учуял. Я-то его взгляд знаю, когда он на нечто стоящее натыкается. Как вурдалак становится. Глаза красные, горят, из носа пар идет… – Эх, Петька, – улыбнулся Павлик, представив вурдалачьи глаза друга, – люблю его, подонка… После нескольких часов корпения над иконой хитон младенца заиграл тонкими золотыми линиями на красной подложке, а пяточка засветилась всеми оттенками нежности. Павлик, отражая излучение божественной ножки, тоже засиял, просветлел и окончательно решил пойти в кафе, за какого бы идиота его там ни приняли. Быть Черепаном в этой жизни он уже привык. Глава 34 Кафе на Третьяковке Приближался ноябрь. Внутренний зверь Павлика выл от безысходности наступающей зимы и ухудшения маминого здоровья. Она обессилела настолько, что большую часть времени лежала в постели и монотонно повторяла какую-то словесную абракадабру. От частого употребления кофе у нее скакало давление, но лишить мать любимого лакомства и пережить еще один побег Павлик был не готов. Более того, ее привычный пакет со стаканчиками лежал рядом с диваном, ежедневно наполнялся сиделкой и был в постоянном пользовании у Веры Петровны. Она машинально опускала руку в пакет, долго шуршала полиэтиленом, доставала стакан и выливала себе в рот кофе, попутно проливая жижу на чистую постель. Раз в неделю в ней появлялась какая-то сила, она вскакивала, начинала рыться в своих вещах и в ящиках коридорной тумбы. – Что ты ищешь, мама? – спрашивал Павлик. – Деда, ну когда мне начнут давать ключи от машины! – своенравно вопрошала она. – Я уже давно выросла, а папа уже с год как научил меня водить! * * * – Деда, ну когда мне папа начнет оставлять ключи от машины? Я уже давно выросла… – капризничала Поленька, когда Архип собирался везти ее в музей на метро. – Любонька, во-первых, тебе и пятнадцати нет, и ты еще не получила права. Во-вторых, Москва парализована пробками, а парковка в центре стоит бешеных денег. Прекрасно доедем на подземке. Дед смешно называл метро подземкой. Он сильно постарел, волосы его поседели добела, морщинки покрыли все лицо, утопив в себе легендарные ямочки-насечки на щеках, зелень глаз потускнела, подернулась мутной тиной. Зато Поленька становилась все краше. Географические глаза с вкраплением ярко-зеленых островов на фоне синего океана, нежная кожа без подростковых прыщей и пятен, насечки в центре щек, пухлые губки оранжевого цвета – все это делало ее выдающейся на фоне сверстников. – В кого ты такая хорошка? – целовал ее щечки Архип. – Ирка – серая мышка, Денис вообще лишен какой-либо внешности! – В тебя, деда, – слышал он греющий душу ответ. – Ты самый красивый, самый лучший! Они по-прежнему любили проводить время вдвоем. Валялись на диване, шушукались, хохотали до колик. Архип наблюдал, как наливается ее грудь под обтягивающей майкой, как становятся округлыми бедра, как пахнут недозрелым яблоком уже бритые подмышки. Это его и радовало, и расстраивало. Он боялся, что она повзрослеет и больше не будет к нему тянуться. Что он больше не будет держать в руках ее теплую ладошку, не будет надевать на нее туфельки (даже сейчас Архип в шутку натягивал на нее чулки и обувь, будто она была малышкой), не будет массировать пальчики на ее стопе – когда-то крошечные, похожие на стертые фасолинки (балетная школа деформировала стопу), а сейчас уже длинные, изящные, покрытые розовым гель-лаком. Балет Поленька бросила, занималась языками, рисовала, училась ездить на машине. Иногда ее сажал за руль отец, и они выезжали за пределы МКАД на малооживленные трассы. Иногда – дед, разрешая покрутить баранку поздним вечером по московским улочкам, но больше всех свободы давал Жора. Он уступал ей водительское сиденье своего «Форда Мустанга», поднимал крышу, и они выезжали ночью на Садовое кольцо. Поленька захлебывалась от счастья. Во-первых, над ними неслись звезды и шпили сталинских высоток, во-вторых, ее куртка парусила от скорости и трепетала, как крылья на ветру, в-третьих, вместе с курткой билось о борта машины ее сердце – она была бесконечно влюблена в Жорку. Тем более недавно выяснилось, что у них нет общей крови, и Жора – просто внук неродного деда. Жорка кичился своими погонами и был готов отмазаться от стражей ГИБДД, что бы Поленька ни натворила. Он, конечно, боялся разбить машину, подаренную дедом, но запах молодой, взрослеющей Поли, ее набирающая обороты красота сводили его с ума, и он с трудом сдерживал себя, когда она по детской привычке взбиралась к нему на колени и обнимала за шею. Жора поклялся не целовать ее до совершеннолетия и сдержал свое обещание, хотя было нелегко: Поленька смотрела на него с поволокой и чмокала губами воздух. – Не хулигань, – сжав волю в кулак, строго говорил он Поле. – А ты любишь меня? – провоцировала она. – Люблю как сестренку. – Но я не твоя сестренка. Женишься на мне через четыре года? – Ну, Полька, не говори глупостей. – Ты все равно никого лучше не найдешь! – задиралась девчонка. И он чувствовал, что Поля права. «Форд Мустанг» разгонялся до двухсот километров в час, маневрируя между ночными такси, музыка из динамиков глушила пол-Москвы, Жорка въеживался в сиденье и думал, что неплохо было бы установить параллельную педаль тормоза, потому что тормозить эта девочка не могла ни в чем. И только когда под утро она ловко парковалась в своем дворе, Жора делал глубокий выдох и благодарил Господа, что живой. Денис с Ириной доверяли Жоре. Они не волновались, когда дочь куролесила с ним до рассвета. Но Сидоренко, наклонившись как-то к уху опера, произнес: – Жора, ты – член нашей семьи, ты уже практически мой зять. Но я тебя умоляю: будь бдительным! Дай ей, дурочке, окончить школу и хотя бы поступить в институт. – Так точно, – отвечал Суханов, страдая от непомерной тяжести задачи. Жора водил ее по ресторанам, по кальянным, по караоке и как-то раз в январе завел к себе в отдел, заехав за важными бумагами. Она села на засаленный стул, опустила глаза в пол, и начала натягивать на колени слишком короткую юбку. Четверо прожженных оперов не отрывали от нее глаз. Румянец залил стыдливые Поленькины щеки, она закусила губы цвета оранжевых кораллов и старалась не смотреть на ментов. Ямочки-насечки подрагивали в такт круглым нежным коленкам, на шее дрожала бриллиантовая капелька-кулон, носком бежевого сапожка в тон норковой шубке она нервно постукивала по полу. Радужки – океаны с материками – вспыхивали сквозь темные ресницы и вновь скрывались за их плотной завесой. – Смотри-ка ты, наш Жорик, – произнес, наконец, один из оперов, – какую Лолиту отхватил! – Заткнись, Юрас, – осадил его Суханов. – Я как раз и охраняю ее от всяких идиотов. Выйдя из отделения и сев в машину, Поля подняла на возлюбленного глаза, полные слез: – Жор, почему они на меня так смотрели? Мне страшно… Жора прижал ее к себе и погладил по волосам. – Просто ты сильно хорошенькая, нежная, особенная. – Но я же не достанусь никому, кроме тебя? – всхлипывала Поля. – Никому, – свел до боли скулы и бедра Суханов. – Обещаю. Поленька вновь позвала Жору в любимое кафе на Третьяковке, где они раньше сидели с дедом. Здесь уже сменились бариста, в меню официально значился кофе с порохом, и молодые люди в черных фартуках шустро сновали между столиками. Поленька поймала за руку одного из них и вдруг спросила, куда подевался официант, который обслуживал ее четырнадцать лет назад. Такой темненький, красивый. – Четырнадцать лет назад ты только родилась, – удивился Полиному чудачеству Жора. – Это что, шутка такая? Она вздрогнула, передернула зябкими плечами и посмотрела сквозь него, как сквозь хорошо отстроенный объектив. – У меня уже было престижное ателье, а ты в это время еще учился в Сорбонне. Я сидела на веранде и смотрела на кормушку для птиц. Воробьи пролезали через прутики, а голуби не умещались. Такая вот несправедливость. – Что ты несешь, Поля, не пугай меня, – недоуменно посмотрел на нее Суханов. – Какое ателье, какие воробьи, какая веранда, при чем здесь Сорбонна? – Веранду закрывают в октябре. А сейчас январь. Я уже давно мертва. Она загадочно улыбнулась официанту и заказала омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом. На стилизованных под старину часах пробило полдень, народу в зале почти не было, лишь за дальним столиком сидел мужчина и рассматривал молодую парочку с подозрительным пристрастием. К венскому стулу посетителя прислонилась красивая трость. Поленька, в отличие от Жоры, сидела лицом к незнакомцу и тоже остановила на нем взгляд. – Смотри, какой стал, – не слушая словесную тираду Суханова, сказала Поля. – Красивый, седина в кудрях, глаза цвета морской капусты. И трость добавляет ему шарма. Как же я его люблю… – Поль, ты с кем разговариваешь? – психанул Жора. – Это что, игра какая-то? Ты бредишь уже полчаса. Прекрати! Меня это пугает! Она сморгнула и посмотрела на опера привычным влюбленным взглядом. – Жор, ты чего? Ты на меня обиделся? – Просто ты несла какую-то дичь! – воскликнул опер. – Жор, прости, я хочу открыть тебе секрет, только никому не скажешь? – Да нет же, какой еще секрет? – Дедушка говорит мне, что я часто превращаюсь в другого человека, начинаю выдавать какие-то не свои фразы, называю незнакомые мне имена. Но я не сумасшедшая, честно! – глаза ее наполнились слезами. – Клянусь, Жорочка, я не чокнутая! Суханов посмотрел на трясущийся подбородок, на родные, залитые слезами щечки с насечками, на мокрые ресницы, на беззащитные коленки под резными колготками, на дрожащую в ямочке под шеей бриллиантовую каплю и понял, что у него сейчас разорвется сердце. Он взял в руки ее холодные ладошки и начал покрывать поцелуями. – Поля, девочка моя, только не плачь! Ты просто очень впечатлительная, очень талантливая! Не зря же ты рисуешь такие портреты. Через тебя, как через портал, проходят другие люди. Проходят, оставляют обрывки своих мыслей и исчезают навеки, поэтому ты иногда выдаешь подобную хрень. – Жора сам удивился, каким образом оправдал поведение девушки. – Правда? – вытерла кулаком слезы Поля. – Ты правда так считаешь? В этом нет ничего страшного? – Конечно же, нет, любимая, ты уникальная, а все уникальные люди немножко того, – улыбнулся Жора. – Кстати, на кого ты там смотрела? Он обернулся, но увидел лишь уходящего из зала мужчину с тростью в руке. «Что-то знакомое», – мелькнуло в голове у Суханова, но он тут же переключился на похорошевшую Поленьку, которая млела от впервые произнесенного Жорой слова «любимая». * * * Наблюдая за молодой парочкой, Павлик понял, что, кажется, напал на след. В кафе на Третьяковке он пришел два месяца назад, сел за столик, заказал бефстроганов с картошкой, кофе с порохом и малиновый рулет. Девочка-официантка, тоненькая, прыщавая, совершенно не годившаяся на эту роль, постоянно что-то забывала, путала, к тому же сильно заикалась. Пообедав, Павлик оставил ей щедрые чаевые, от которых ее детские глаза загорелись, как угольки. – Скажи-ка, милая, – Павлик взял ее за тощее запястье, – кто из сотрудников кафе работает тут много лет? – Н-не з-з-знаю, – испугалась официантка. – Я з-з-здесь в-вторую н-неделю. – А если ты подумаешь? – Мустакас развернул перед ней еще одну пятитысячную купюру. Девочка сцапала бумажку, зажала в кулак и зажмурилась, как будто бы сильно о чем-то думала. – Т-тимур Аб-бжанов-вич, н-наш в-владелец, – выдавила она. – Н-но т-только ег-го щас нет. – А когда он бывает? – П-по ут-трам, к-когда зав-возят п-продук-кты, он конт-тролирует. Павлик погладил ее по худой руке и ушел, вернувшись на следующее утро. Бариста подсказал, что владелец в подсобке, и обещал его позвать. Павлик сел за столик, заказав завтрак и, разумеется, кофе с порохом. Хозяин вышел нескоро. Он оказался красивым татарином, волосы с проседью, высокие скулы, изящно вырезанные губы с синевой. – Вы меня искали? – спросил он сухо. – Простите, у меня к вам не совсем обычный вопрос, – заметался Павлик, чувствуя себя идиотом. – Как давно вы владеете этим кафе? – Владею пять лет, – ответил хозяин, – а до этого более десяти работал официантом. Тимур, – он протянул Павлику руку. – Павел, – ответил Мустакас на крепкое рукопожатие. – Видите ли, у меня около пятнадцати лет назад сюда часто ходила мама. Ее звали… зовут… Вера Петровна. Она еще придумала рецепт кофе с порохом… Павлик хотел еще что-то добавить, но Тимур изменился в лице и тихо произнес: – Я ее хорошо помню. Она у меня на глазах попала под машину… Но вы сказали «ее зовут», она еще жива? – Да, она жива, – выдохнул Павлик, почувствовав огромное облегчение. – Но крайне больна и не вполне в уме… – Сожалею… Я был тогда молод, – задумчиво улыбнулся хозяин, – мы много разговаривали с ней, она поддерживала меня, в том числе хорошими чаевыми. Для молодежи, особенно которая подрабатывает и учится одновременно, это очень важно, понимаете? Павлик подумал о том, что Тимур – мировой мужик, вспомнив прыщавую девочку-заику, которую, вероятно, добрый хозяин взял на работу. – Да-да, мама очень любила молодежь, всегда отмечала для себя неординарных личностей… – Павлик впал в ступор и тоже начал заикаться. – Я с-сейчас не с-совсем об этом. – Я вас слушаю, – с каким-то неожиданным пониманием ответил Тимур и присел за столик. – Оля, – крикнул он официантке, – два капучино, пожалуйста! – За годы, которые вы провели в этом кафе, – наконец собрался с мыслями Павлик, – не попадался ли вам человек, который чем-то напоминал мою маму? Простите, это звучит глупо… – Продолжайте! – Ну, возможно, был похож на нее внешне. Или говорил ее фразами… Я даже не знаю, кто это может быть: парень, девушка, ну кто-то довольно молодой, кто еще учится в школе или колледже… Господи, я знаю, что выгляжу кретином… – Не оправдывайтесь. – Тимур отхлебнул кофе, что принесла Оля, и затянулся сигаретой. Сизый дым красиво оттенял синеву его губ. – Я знаю, о чем вы говорите. Лет семь назад, впервые увидев эту девочку, я испытал шок, думал, что сошел с ума. – ДЕВОЧКУ? – подскочил Павлик. – Да, девочку, – продолжил Тимур. За барной стойкой кто-то уронил поднос с бокалами, стекло брызгами рассыпалось по полу и двумя небольшими кусочками докатилось до ботинка Тимура. Он отреагировал странно. Наступил толстой подошвой на осколки и размял их в крошево. – Поосторожней там, малолетки! – беззлобно крикнул он. – Вычту из зарплаты… – Тимур снова затянулся, будто хотел наполнить дымом всего себя без остатка. – Так вот, девочка. Это была хорошенькая девочка лет семи. Совсем не похожая внешне на вашу маму. С ней был пожилой мужчина. Тоже не похожий на вашу маму. Я полагаю, дедушка. Ахах, знаете, он даже чем-то похож на вас. Так вот. Они болтали, смеялись, выглядели большими друзьями. На них приятно было смотреть. Тимур замолчал. «Малолетки» за стойкой активно подметали стекла, собирая остатки шумным пылесосом. Несмотря на рев агрегата, Павлик слышал каждое слово. – Оля! Пойди сюда, пропылесось у меня под ногами, – перекрикивая гул, рявкнул Тимур. Оля кинулась к их столу, волоча за гофрированный хобот тяжелый желтый «Керхер». Тимур все это время курил, а Павлик нервно постукивал костяшками пальцев по белой кофейной чашке. Наконец официантка выключила пылесос и ушла. – Умоляю, продолжайте! – На лбу у Павлика выступил липкий пот. – Я обслуживал их столик, – хлебнул капучино Тимур. – Сначала все было как обычно, а потом она попросила у меня классический завтрак, какой всегда заказывала Вера Петровна. Казалось бы, ну и что? Но она заказала кофе с порохом, понимаете? А тогда еще его не было в нашем меню. Меня слегка передернуло, и тут она назвала его ингредиенты: черный перец, арахис, рис, семена горчицы, зира и гвоздика. Ровно в той последовательности, какую называла всегда ваша мама. И с той интонацией, понимаете? И еще она положила свою ладонь на мою, так, будто хотела меня соблазнить. Вы простите, но Вера Петровна часто так делала. Не подумайте, дальше этого у нас с ней не заходило. Я спросил, как зовут бабушку этой девочки – ведь если бы она оказалась родной внучкой, это все бы объяснило. Но она назвала совершенно другие имена. И ее дед… – Что ее д-дед? – Он тоже был обескуражен поведением внучки. У него глаза вылезли на лоб, примерно так же, как и у меня. – И что дальше? – А дальше они частенько заходили сюда со своим дедом, пока я работал официантом. Потом я выкупил кафе у старого хозяина, переоформил на себя и почти перестал бывать в зале. Но пару раз за последний год я все же видел эту девочку, уже девушку, крайне похорошевшую, с каким-то парнем, старше ее. Может, брат, может, жених, кто их разберет. Больше я ничего не знаю. Наступила вязкая пауза. Павлик барабанил пальцами по столу, по чашке, по небольшой вазочке с сухоцветами. Тимур доставал из пачки очередную сигарету. – Я был откровенен, – сказал он. – Рассчитываю на откровенность с вашей стороны. Что все это значит? – Вы не сдадите меня в психушку? – натужно засмеялся Павлик. – В этом случае мне придется лечь с вами в одну палату. – У мамы после аварии появился двойник. Я долго не мог этого понять. Она страдала деменцией, лечилась у психиатра. Но потом стало очевидно, что Вера Петровна проживает еще какую-то жизнь. Не спрашивайте, как я это понял. Так же по странным нехарактерным действиям, словам. И мне нужно найти этого двойника, познакомиться с ним. Может, это облегчит ее состояние. Теперь я знаю, что это девушка. И буду приходить сюда время от времени, чтобы ее застать… – Оставьте мне свой телефон, если я ее замечу, я передам записку, чтобы она вам позвонила. – Тимур с силой затушил очередной окурок в керамической пепельнице. – Но вот только под каким предлогом? – Скажите ей, что я художник, что заприметил ее в кафе и мечтаю написать ее портрет, – Павлик ляпнул первое, что пришло в голову. – Я и вправду художник. Хотите, что-нибудь вам оформлю бесплатно? Или подарю качественную копию любой картины? – Не стоит. Буду вам благодарен, если расскажете, чем закончилась ваша встреча. Вера в меня вашей мамы многое дала мне в молодости. И я хочу быть хоть чем-то ей полезен. А теперь я должен работать, пока эти мормышки не разбили мне все кафе. Он встал, пожал руку Павлику и скрылся в двери за стойкой бара. С тех пор Мустакас стал бывать в кофейне почти ежедневно. И только два месяца спустя наткнулся на персону, похожую на копию Веры. Что было в ней особенного? Во-первых, ее сопровождал опер, который помог Павлику с розыском матери и заказал у неведомого художника портрет Веры Петровны. Слава богу, товарищ Суханов сидел спиной к Мустакасу и его не видел. Во-вторых, и в-главных, девушка в какой-то момент посмотрела на Павлика очень странно, так, как иногда вглядывалась в него мама: задумчиво, с любовью, с бесконечной нежностью. Павлик не слышал, что она при этом говорила. Он сидел слишком далеко, чтобы подробно разглядеть черты ее лица. Но этот взгляд был нематериален. Он струился энергетической змейкой по пространству кафе и пробил Павлика насквозь. Испугавшись, не допив чай, не доев котлеты, Мустакас вскочил, положил на стол несколько купюр и поспешно покинул зал. Что делать дальше? Как встретиться с ней снова? Какими словами начать беседу? Ответов на эти вопросы Павлик пока не знал. Малоснежная серая Москва смыла дворниками сухую ольховую ветку с лобового стекла, брызнула январской грязью из-под колес «бэхи» и полетела огнями в раскрытом боковом окне. Павлику не хватало воздуха, он задыхался. Жизнь состояла из призраков и копий. Они сжимали шею, давили на кадык, сковывали пальцы. Кстати, о пальцах. Павлик вспомнил, что не нащупал чего-то важного, заводя машину. Он посмотрел на брелоки, висевшие на одном кольце в скважине под рулем. Ключа от маминого «Лексуса» там не было…

Часть 4 Глава 35 Аукцион Денис Сидоренко обожал аукционы. Не только официальные, но и вымышленные, которые устраивал в своей голове. Ему нравилась игра по ставкам на повышение. Она обнуляла понятие «совесть», которое он недолюбливал. Первые эмоции от аукциона Денис испытал еще в школе, когда отнес на Тишинскую барахолку латунную статуэтку в виде лежащей на постаменте полуголой женщины со спадающей с бедер материей. Эту фигурку, величиной с буханку хлеба, сдавал в пункт приема цветмета его одноклассник. Денис принес в этот же пункт кусок провода и, увидев добычу товарища, укравшего нимфу со стола отца, предложил ему гораздо большую сумму, чем приемщики. Природное чутье Сидоренко будто ставило на вещи (или впоследствии сделки) электронный маячок с горящей ценой. Поэтому слово «продешевил» никогда не фигурировало в мыслях молодого предпринимателя. На барахолке, растянувшейся между «Белорусской» и «Маяковской», Денис за небольшую мзду прибился к столику одного продавца и поставил на статуэтку немалую цену – 5 рублей. Через десять минут к нему подошел лысый мужчина средних лет с пухлыми влажными губами и начал доставать деньги из кошелька. Пока он это делал, обнаженную нимфу взял в руки еще один мужик – высокий, с орлиным носом и густой шевелюрой. – Даю пять пятьдесят, – сказал он Денису, оттирая первого покупателя. – Шесть! – спохватился влажногубый и вырвал из лапищ волосатого латунную женщину. – Минуточку, – не уступал длинный. – Семь рублей. И нимфа моя. – Ну уже нет, – капал слюной лысый, – я первый начал ее покупать. Молодой человек, имейте совесть, скажите этому жердяю, что отдаете товар мне. Денис смотрел на схватку двух совершенно разных по типажу людей и млел от удовольствия. – Ничего личного, – ухмылялся он, – возьмет тот, кто предложит большую сумму. В результате незатейливого аукциона цена полуголой женщины возросла до девяти рублей, а соперники вцепились друг в друга лапищами. Лысый сжимал в кулаках шевелюру длинного, а длинный скреб желтыми ногтями по черепу лысого. Денис, испытывающий кайф, близкий к оргазму, наблюдал за происходящим и потирал потные руки. В итоге в заварушку вмешалась немолодая женщина, похожая формами на саму нимфу, и купила статуэтку за пятнадцать рублей. – Вы – лихоимец, молодой человек, стяжатель и корыстолюбец, – кричал влажногубый. – Как вам не стыдно? Но Денису не было стыдно. Правила аукциона придумали задолго до его рождения. Ему лишь понадобилось немного терпения и наблюдательности. Он наслаждался своей властью – кукловода, дергающего за ниточки безвольных марионеток, и впредь решил играть в жизни именно эту роль. Пока все получалось. Этюд Васнецова выставлялся на торги «Кристис» 25 января 2025 года. К этому времени на онлайн-платформе аукционного дома в качестве потенциального покупателя зарегистрировался некто Никита Анберг, израильский предприниматель. На иностранные счета Анберга, проверенного годами агента, Денис перечислил два с половиной миллиона долларов – столько Сидоренко в итоге содрал с Антона Андреевича, обещая ему в случае чего вернуть «сдачу». Барбакин, сняв все деньги со своих счетов, продав по ходу лишние машины и брошенную дачу в Саратове (давно хотел избавиться от ненужной недвижимости), а главное – набрав кредитов, ходил белее савана. Даже пациенты – сплошь шизоиды и параноики – заметили, что психиатру самому нужна помощь. Настолько по-крупному Антон Андреевич никогда не играл. Порой он даже подумывал, а не легче было бы расстаться с заповедной дачей, но, посоветовавшись с женой, решил стоять до победного конца. Каждое зимнее утро Барбакин разглядывал себя в зеркале: седые, уложенные назад волосы, ухоженная кожа, крупный нос, держащий на себе непомерно дорогие очки – все вроде бы неплохо. Все внушает доверие, а это самое главное для человека его профессии. Но вот то, что скрывалось за линзами очков, вызывало у Антона Андреевича тревогу. А за ними прятались измученные бессонницей, голубовато-водянистые, бегающие, трусливые глаза. Никогда в жизни они не выглядели так по-кроличьи беспомощно. Барбакин даже заказал еще одну оправу с затемненными стеклами, чтобы обмануть пациентов и самого себя. – Мариша, случись что не так, мы останемся нищими, – плакал он по вечерам на коленях жены. – Сумма моих кредитов равна стоимости нашей квартиры. И никакого жирка, никакого запасного парашюта, никаких подушек безопасности для детей. Не сошел ли я с ума? А вдруг этих денег не хватит, чтобы выиграть аукцион? А вдруг Честных не захочет принять в дар эту картину? И что? Мы будем на улице, возле помойки прикрывать причинные места каким-то этюдом Васнецова? Сорок на шестьдесят сантиметров? – Не нагнетай, Антоша, – гладила его по волосам супруга. – В конце концов, если эта картина не достанется нам, мы сэкономим деньги, но потеряем лосиный дом. А если достанется, но Честных не захочет ее забрать, мы продадим картину и вновь вернем свои деньги. Да, опять потеряем дом. Но, в конце концов, значит, так тому и быть. Главное – мы вместе. Вспомни нашу молодость! Вспомни студенчество, первый мед [20] , пирожки за десять копеек, рваные сандалии! Сколько мы пережили! Переживем и это. Он глубже тонул в домашнем платье на ее коленях, напитывая шелк слезами, и постепенно тяжелая каменная плита, давящая сердце, сползала, дыхание выравнивалось, мозг прояснялся. Барбакин успокаивался и понимал, что главный в жизни аукцион – свою бесценную жену – он уже давно выиграл. * * * С конца лета, почти за полгода до начала аукциона, Денис стал бывать в доме Виктора Честных все чаще. Они много выпивали (водочку-селедочку), много общались, Денис открыл чиновнику свою истинную должность, признался, что работает юристом в московской мэрии. Как будто случайно, невзначай, помог Честных выкрутиться из нескольких сложных ситуаций, касаемых как службы в департаменте, так и личных дел: внуку Виктора Ивановича шили уголовное дело за якобы изнасилование несовершеннолетней, а парень, как выяснилось, просто находился в соседней комнате. Денис все уладил, да еще и уговорил Честных взять негласную опеку над дурехой и пристроить ее после школы в хороший институт с последующей работой в администрации области. – Дружище, прямо камень с души, – обнимал Дениса во время очередной попойки Честных. – Вот просто Бог мне тебя послал. Как я могу отблагодарить? – Ты че, Виктор Иваныч, мы ж друзья? Друзья! Никаких благодарностей. Тепло твоего дома – вот все, что мне надо! Наступая на горло собственной песне, Денис раз десять съездил с Честных на рыбалку. Радостно улыбаясь и уверяя чиновника, что с детства обожал с отцом ловить рыбу, поднимался в четыре утра и, матеря все вокруг, ехал на своей «Тойоте» (уже новой, последней модели) на какую-то засранную речку, где изображал рядом с чиновником полную безмятежность. Подарил Честных самые навороченные спиннинги, стоимостью с моторную лодку, и сидел без движения на рассвете, ожидая, когда на поверхности воды пойдут вожделенные круги. При всей ненависти к ранним подъемам и к рыбалке как таковой, Денису попадалось на крючок гораздо больше добычи, чем заядлому рыбаку Честных. Виктор Иванович кряхтел и называл нового друга «фартовым». «Не без этого», – думал про себя Сидоренко и не мог дождаться развязки истории, ради которой он шел на такие жертвы. Слава богу, осенью наступили ранние холода, и от рыбалки «пришлось» отказаться, заменив ее катанием на квадроцикле по дорогам в местных лесах. Рулил, конечно же, Честных, а Денис трясся за спиной, отбивая привыкшую к комфортной «Тойоте» задницу. Сидоренко ненавидел и это дебильное занятие, но не мог отказать Честных, который приглашал «погонять» каждые выходные. * * * – Если бы вы знали, Антон Андреевич, как я рву жопу, чтобы спасти ваш чертов заповедный дом, вы бы не сидели при мне с такой кислой рожей, – говорил Денис психиатру во время очередной встречи. – Мы с вашим Честных разве что не живем вместе, а так уже целуемся, как родные, при встрече. Вот как я работаю! Потому что ставки высоки! Ставки слишком высоки! Кстати о ставках. В случае покупки картины и удачного дарения ее чиновнику, Денису Сидоренко полагалось ни много ни мало – тридцать процентов от стоимости Васнецова. Ради этого куша стоило поудить гребаную рыбу и потелепаться на заднем сиденье долбаного квадроцикла в качестве бесполезного балласта. * * * 25 января ровно в полдень Денис закрылся в своем кабинете с видом на Тверскую и Столешников переулок. Раньше он часто шарил здесь по бутикам, покупая после работы жене и дочке что-нибудь эдакое – дорогую сумочку, платочек, часики, подвесочку на шею. Ирина относилась к подобным штучкам спокойно, без придыхания, и потому, когда большинство брендов позакрывали свои магазины, не очень-то расстроилась. А вот Поленька любила папины подарки и, пользуясь равнодушием матери к моде, утаскивала в свой гардероб и сумочку Шанель, и курточку Брунелло Кучинелли (обе носили сорок четвертый размер), и бриллиантовые капельки, дрожащие на золотой цепочке. Денис готовился баловать дочку до самой старости. Такую красоту, высвеченную не пойми какими генами, нужно было обрамлять в достойную оправу. Для этого требовались деньги. Требовались рисковые сделки. Тем более Полин жених, Жора Суханов, хоть и имел хваткого деда, но сам зарабатывал не столь много, чтобы украшать Поленьку, как она того заслуживает. Все эти мысли фоном шли в мозгу Дениса, пока он напряженно всматривался в окно и ждал звонка от Никиты Анберга. По лондонскому времени сейчас было десять утра, и на «Кристис» начались судьбоносные офлайн-торги по живописи девятнадцатого века, где Никита присутствовал лично. Он обещал информировать Сидоренко каждые четверть часа и, как блестящий исполнитель, позвонил ровно в 12:15 по Москве. Под оживленный гул английской речи голос Никиты звучал сдавленно и скрипуче. – Шеф, пока разыгрывают полотно какого-то голландца, – доложил он Денису. – Давай, дружище, держи руку на пульсе. Судя по информации на их сайте, Васнецов будет одним из самых крупных лотов и, скорее всего, появится во второй половине торгов. Эстимейт [21] от пятисот тысяч до полутора миллионов баксов. В фунтах меньше. Мы, как ты помнишь, торгуемся до двух лямов. Никита сбросил звонок, а Денис продолжал смотреть в окно, куря одну сигарету за другой. Он попросил секретаршу не беспокоить ни по каким вопросам, только каждые полчаса приносить крепко заваренный кофе. В итоге на его подоконнике выстроились шесть пустых чашек из-под американо, а пепельница уже не вмещала окурки. Прошло четыре часа. Никита звонил, как робот, сообщая, что сейчас продается французский натюрморт, или немецкий пейзаж, или портрет какого-то итальянца. Денис представил, как парень в черном костюме и белой рубашке с интеллигентным, но волевым лицом (Никита был агентом безупречной внешности) обливается потом, вытирает платком лоб и до боли сжимает пальцами колени. Слава богу, прошли времена ковида, когда почти все аукционы в «Кристис» и «Сотбис» проводились онлайн. Вот где была путаница! Дельцы, уверенные, что выиграли торги, обнаруживали своих конкурентов, долей секунды позже поднявших ставку. А сколько сбоев в системе, сколько истерик, сколько судов! К счастью, этот аукцион проводился по старинке, на одной главной площадке, с табличками и ударом молотка. Под кадыком у Дениса вспухла синяя извилистая вена, он повесил на спинку кресла галстук и расстегнул рубашку чуть ли не до живота. В очередной раз тихо постучалась секретарша с седьмой чашкой американо. – Люся, налей молока, у меня уже изжога, – попросил бордовый, как свекла, Сидоренко. – Да у вас давление шарашит, Денис Михайлович, – заблеяла она. – Так и до инсульта недалеко. Может, «Скорую»? – Ни в коем случае. Пошла вон, – грубо осек ее шеф. Люся покорно скрылась за дверью, Денис хлебнул из чашки и от неожиданного, не по графику звонка внезапно пролил кофе на себя. – Шеф, Васнецов! – заклокотал в срывающейся связи Никита. – Ну ё-моё, такая хрень, я-то думал! Девица, недорисованная по краям. Потускневшая, в трещинах вся… – Не пропусти, дурак, – только и прохрипел Денис. Он рухнул в кресло, скинул ботинки и водрузил вспотевшие ноги в синих носках на дубовую столешницу. Виски, будто обручем, сдавило невыносимой болью, на грудь лег булыжник, мешающий сделать вдох. Волосы, мокрые, разметавшиеся, прилипли ко лбу, красный нос блестел, перед глазами плыли черные круги. «Кажется, щас сдохну, – мелькнуло в голове у Дениса. – Ирка с Поленькой будут рыдать у меня на похоронах. А оно того стоило?» Он не помнил, сколько времени просидел в такой позе. Приходила Люся, совала ему под язык таблетку от давления, капала корвалол на кусочек сахара, вливала в рот воды. Он не противодействовал. Телефон лежал на столе экраном вниз. На карниз за окном капала мутная жижа – январи уже пошли не те, плюс три на градуснике, хлюпающий снег под ногами. Вот бы вернуться в детство – поваляться в сугробах, облизать снежинки с варежки, прилипнуть языком к полозьям санок… Нет, на хрен детство, нищета и вечно убитая горем мать. Поди, лучше сидеть в красивейшем здании мэрии восемнадцатого века, в самом центре Москвы, управлять людьми и знать, что вечером тебя дома ждут жена и дочь. Любушки, кровинушки, красавицы. Денис прикрыл глаза и почувствовал, что хочет лишь одного – еще раз увидеть родные лица, еще раз побаловать их подарками, еще раз расцеловать нежные щечки. Он попытался глубоко вдохнуть и прокашляться. С третьей попытки удалось. Боль в висках начала растворяться, булыжник опустился на уровень желудка, передав эстафету паяльнику, выжигающему место будущей язвы. Видимо, начала действовать Люсина таблетка. «Да пошло все к черту! – подумал Сидоренко. – Ну просрем мы картину, ну и что? Ну останется этот псих без дачи, а я без гонорара. Всего-то-навсего! Главное – вернуться домой живым. Сколько еще будет этих аукционов!» Ему окончательно полегчало, осталось только выдернуть из розетки паяльник, что орудовал в желудке. Денис залпом выпил чашечку молока, принесенную заботливой Люсей, и опустил ноги в ботинки. Внезапно (как же внезапно, если спустя пять часов!) телефон запрыгал по полированному дереву стола и разразился бестолковой мелодией BTS, что год назад поставила ему Поленька. Только сейчас Денис осознал, насколько не вяжется эта попса с его чиновничьим обликом. «Надо сменить на Моцарта», – решил Сидоренко. Телефон орал, казалось, на всю мэрию, прорывался сквозь приоткрытое окно на Тверскую, долетал до звездных шпилей Кремля. Денис медленно протянул к нему руку, подержал несколько секунд в ладони и неохотно приложил к уху. – Твою ж мать, шеф, ты че не берешь трубку??? – Солидный Никита на аватарке – в костюме и галстуке – в реальности матерился как конченый прапор. – Васнецов наш! Слышь! Да скажи хоть слово! Наша картинка! Наша! – Почем? – только и смог вымолвить Сидоренко. – Лям восемьсот, – орал по-русски Анберг, перекрикивая английскую речь. – С пятисот тыщ начали. Переплюнули эстимейт! – Ну это было предсказуемо, – спокойно ответил Денис, будто еще пять минут назад не прощался с жизнью. – Еще не забудь про комиссию «Кристис» – тыщ четыреста баксов точно будет. Слава богу, не надо платить проценты автору, ибо он помер сто лет назад. На том конце трубки раздалось обиженное сопение. – Вы, кажется, недовольны, шеф? – пробубнил Анберг. – У меня, если че, аж трусы вспотели. – Никита – ты гигант! – рассмеялся наконец Сидоренко. – Получишь свое, как вернешься в Россию. Нисколько в тебе не сомневался. Спасибо, дружище! В кабинет заглянула взволнованная Люся с раздобытым где-то тонометром и пилюлями в дрожащей ладони. Денис сграбастал ее в объятия, поднял на руки и закружил по кабинету. Люся от неожиданности потеряла очки и подслеповато-влюбленно смотрела на шефа. – Плюс двадцать процентов тебе к зарплате! – заявил счастливый Сидоренко и расцеловал ее в обе щеки. – Умница, спасла начальника от смерти! – Д-денис М-михайлович, д-давайте давление померяем, – не унималась Люся и, усадив шефа в кресло, натянула манжету тонометра выше локтя поверх рубашки. – Д-двести на сто десять, – констатировала она. – Боюсь представить, какое было до этого… Глава 36 Игра Денис решил не торопиться с посвящением психиатра в таинства аукциона. Он знал, что расчет с «Кристис» займет у Анберга не меньше недели, затем перевоз картины в Москву (опять же, нужно подстелить соломки на таможне), оформление всех документов, отечественная экспертиза – это могло затянуться на несколько месяцев. Главное дело было сделано – Васнецов принадлежал Барбакину, остался второй этап, где все зависело исключительно от самого Дениса, – договориться с Честных. Перед этим непростым шагом Сидоренко решил сделать паузу, взял недельный отпуск и увез Ирину с Поленькой на Мальдивы. Периодически на белом пляже с гигантскими пальмами у Дениса разрывался телефон от звонков Антона Андреевича, но Сидоренко тянул время в предвкушении победной фразы, которой он готовился осчастливить партнера. – Пап, да возьми уже трубку, задолбал твой Моцарт, – капризничала Поленька, подставляя округлые бока для солнечных поцелуев. – Или я сама отвечу. Кто такой Барбакин? – глядела она на светящийся контакт в айфоне. – Барбакин – человек, который должен мне по гроб жизни, – отвечал счастливый отец, наблюдая, как все ярче становится разница между загаром на груди дочки и ее белой кожей под купальником. Наконец, после двадцатого звонка, Денис не выдержал. – Да-да, – произнес он томно, лежа в шезлонге и потягивая манговый фреш из высокого стакана. – В смысле, да-да, Денис? – орала обсыпанная белым песком трубка. – В чем дело? Почему ты не отвечаешь? Меня сейчас инфаркт трахнет! Пресса пишет, что обладателем картины стал какой-то бизнесмен из Израиля! Как это понимать, мать твою? – Барбакин в истерике перешел на «ты». – А вы хотели, – прищурил глаза Денис, – чтобы пресса написала, что Васнецов достался психиатру Барбакину, который хочет посредством этого творения вернуть себе загородный дом? – Ну дык как же так? – спотыкался о междометья Антон Андреевич. – Я требую объяснений! – Бизнесмен из Израиля – это мой агент, имеющий двойное гражданство. Мы выиграли аукцион, милый мой Антон Андреич. Картина – ваша собственность, и вскоре вы сможете ее лицезреть! Поздравляю! – Фуууу, – выдохнула трубка. – Ну вы меня и напугали, Денис. Дайте отдышаться… – Дышите, Антон Андреич, – растянул рот в улыбке Сидоренко. – Дышите как можно глубже. И лучше где-нибудь на морском курорте, как делаю это я. Нам предстоит еще вторая часть Марлезонского балета. – Морском курорте, – обиженно повторил Барбакин. – Я потратил все деньги, скоро буду стоять перед вами в рваных носках. Какие мне щас курорты? – Ну, не прибедняйтесь, голубчик, – Денис глядел поверх барашков на лазурной поверхности Индийского океана. – У вас такая обширная практика. За год-другой заработаете себе на новую пару носков и еще пару автомобилей. Благо умалишенных, маньяков и иных тревожных идиотов в России туева хуча. – Вы совершенно не разбираетесь в классификации психопатологий, – пробурчал Антон Андреевич. – А это и вовсе не мое дело, – осек его Денис. – Зато я знаю толк в человеческой алчности, трусости и иных пороках. И умею использовать их, как ни один другой игрок… * * * Игроком Денис был виртуозным. Когда в голове Сидоренко рождались сложные схемы, стальные глаза его наливались синевой, белесые брови темнели, блеклые губы делались влажно-алыми, бесцветные щеки загорались румянцем. «Ниочемный», как говорили о его внешности, юрист из мэрии превращался в красавца. Его движения становились изящными, сутуловатая неуклюжая фигура приобретала стать, короткие пальцы с нелепыми поперечными ногтями изысканно держали сигарету. Голос менялся со сдавленного фальцета на низкий баритон. Ирка, жена, любовалась им в эти минуты. – Что-то задумал мой Остап, – ласково говорила она. А он ловил ее руку на своей щеке и покрывал поцелуями. О, наслажденье – ходить по краю. Замрите, ангелы, смотрите: я играю! Разбор грехов моих оставьте до поры, Вы оцените красоту игры! [22] Эту мелодию он фальшиво свистел в моменты азарта. И вот сейчас, вернувшись с Мальдив и снова восседая в кожаном кресле своего кабинета, Денис чувствовал себя Андреем Мироновым, танцующим на фиктивной свадьбе в полосатом пиджаке и бело-черной фуражке. Ангелы смотрели в его окно снаружи, со стороны Столешникова переулка с закрытыми бутиками, и тихо аплодировали. По стеклу текли слезы их восторженного умиления. Или это были капли очередной, уже февральской оттепели. Звонок мобильного прервал шелест ангельских крыльев, бившихся в овациях. Ах, это всего лишь шуршание шин по Тверской? Ну да неважно. Звонка от Виктора Честных Денис ждал уже пару недель. Чиновник должен был набрать его сам, по своему желанию. Он должен был соскучиться, затосковать по умному собеседнику и безропотному пассажиру на заднем сиденье квадроцикла. Впрочем, с начала зимы Честных пересел на снегоход и резал на нем не по-зимнему мокрый, хлюпающий наст. – Дружище, ну как же так? – кричал он в трубку. – Я не видел тебя месяц! Куда ты пропал? – Дела, Виктор Иваныч, белка уже сдохла, а колесо все крутится, – скромно ответил Денис. – Значит так, жду тебя в эти выходные в своем доме, – тоном, не терпящим возражений, заявил Честных. – Танюша приготовит утку с яблоками. Вильфанд обещал, что подморозит, погоняем на моем «Буране»! Меньше всего на свете Денис хотел погонять на «Буране», отбивая причинные места и покрывая синяками бедра и икры. Но в ответ на вдохновенные слова Честных он смущенно произнес: – Ох, это сейчас моя самая большая мечта. Но работы по горло, боюсь, что уик-энд придется провести в мэрии. – Даже ничего не хочу слышать! Один день ты можешь посвятить себе. В конце концов, это приказ лепшего кореша. Понял? Все, обнимаю, жду! В воскресенье действительно подморозило, и Сидоренко покорно отбивал задницу на снегоходе Честных. Когда экзекуция закончилась, они пили водку в деревянной гостиной и заедали нежнейшей уткой с яблоками, которую приготовила жена. Она, как и прежде, ухаживала за гостями (иметь прислугу Честных считал излишней роскошью), влюбленно смотрела на мужа и с большим уважением – на Сидоренко. Оба разомлели после свежего воздуха, оба пылали обветренными щеками в такт пламени, полыхающему в камине. Честных подбрасывал туда еловых веточек, и дом пропитывался упоительным запахом смолы. – Ну, какие новости в Первопрестольной? – спросил, наконец, Честных, разламывая руками кусок жирной утки и хватая языком выпадающие ломтики яблок. – У меня – ровно никаких, – ответил Денис, макая черный хлебушек в домашнюю аджику. – А загорел где? – Да вот, возил на недельку жену с дочкой на юга, поддерживал уровень витамина Д, – без энтузиазма ответил Сидоренко. – Брал отпуск за свой счет, поэтому и дел столько скопилось. Беседа была неспешной, заурядной и даже скучной, если бы некрасивая Таня периодически не приносила свои заготовки и мужчины не хвалили бы их с особым усердием. Водку выпили, хрустящие огурцы съели, выкурили по паре сигар, которые подарил хозяину гость. – Да уже развлеки меня чем-нибудь, Денис, – крякнул осоловевший Честных. – Ты ж мастер по этим вопросам! – Да что ж тебе рассказать, – Сидоренко ковырялся зубочисткой во рту и периодически икал. – Ах, вспомнил, есть кое-что, возможно, для тебя любопытное. Мой друг купил на «Кристис» недавно всплывший подлинник Васнецова – затерявшийся этюд к картине «Девушка с кленовой веткой». – Да что ты говоришь, как интересно, – вышел из оцепенения Честных. – Разве же что-то еще осталось непознанное у таких мастеров? – Я не специалист, но, похоже, всплывают иногда подобные вещи. Торгуют же чем-то именитые аукционы. – И вправду любопытно. А что, друг – большой коллекционер? – поинтересовался чиновник. – Вовсе нет, я бы даже сказал – профан. Никаких подлинников у него и в помине не было. Но с какой-то работой Васнецова связана его семейная легенда, вроде как кто-то из родственников был знаком с художником и получил в подарок картину, а потом она исчезла. И он решил вернуть в семью реликвию. Хотя и сам не уверен, тот ли это подарок или нет. – Грандиозно, – Честных напоминал легавую, напавшую на след кабана. – И почем нынче Васнецов? – Не помню точно, но вроде бы вместе со всеми комиссиями больше двух лямов. – Рублей? – обрадовался Честных. – Шутишь, Виктор Иваныч, – пыхнул Денис, – долларов. Чиновник присвистнул, лоб его загорелся, и в отблесках пламени камина, казалось, просвечивали мозги, производящие калькуляцию. – Ох, я бы не потянул, – спустя несколько минут вымолвил он. – Где ж столько бабла-то взять? Денис пространно улыбнулся и пожал плечами. Таня принесла сливового варенья с апельсиновыми корочками. Честных впервые в жизни смотрел сквозь нее. Сидоренко лизнул лакомство и замычал от удовольствия. – Мммм… – он поймал руку Татьяны и поцеловал тыльную сторону ее ладони. – Ничего вкуснее не пробовал. – Могу дать рецепт, ваша жена приготовит, – вспыхнула от удовольствия Таня. – Или знаете что, а приезжайте к нам в следующий раз со своей супругой. Да ведь, Витя? Витя, нахохлившись, как больной голубь у метро, не реагировал. Он нервно подбрасывал еловых веток в камин, отчего комната наполнилась плотным дымом. Сквозь белесую завесу его узкие глаза в складках толстокожего лица пылали демоническим светом. Денис закашлялся от елового кумара. Таня кинулась открывать окна. – Да что с тобой, Витя? – крикнула она, стоя у подоконника. Денис посмотрел на часы, сказал несколько дежурных фраз, что, мол засиделся, вызвал «трезвого» водителя для своей «Тойоты» и пошел в туалет. Вернувшись, он застал Честных в той же позе с глазами, смотрящими в одну точку на стене. «Игра идет по плану», – подумал Сидоренко. Он с полчаса поболтал ни о чем с Татьяной, обнял чиновника и, получив уведомление о прибытии водителя, распрощался с хозяевами. Прошло еще две недели. На душе Дениса было спокойно. Картина уже приехала в Россию и лежала у Сидоренко дома в черном бархатном кофре, который подсуетился купить Никита Анберг. Денис пару раз открыл кофр и попытался понять, за что люди готовы отдать такие деньги, но так же, как и Никита, впечатлен не был. Старый холст, натянутый на подрамник, небрежно набросанный темно-зеленый фон, недорисованный до краев полотна, девушка в белом платье, с ромашкой и васильком в волосах. Никакой кленовой ветки в ее руках не было. Да и руки, тоже недописанные до краев, обрывались чуть ниже локтя, на уровне зеленовато-полосатого пояса вдоль талии. Далее виднелся пустой холст, закрашенный какой-то бурой краской. Кажется, прототипом художника была Вера Мамонтова. Ну не красавица. Но взгляд цепкий. Живой взгляд. И рот упрямо-упругий. Обиженный рот, презирающий Сидоренко за то, что ни черта не понимает в живописи. Денис закрывал кофр и ловил себя на том, что чувствует этот взгляд, даже когда не видит картину. «Наверное, в этом и есть гений художника, – рассуждал он. – Наверное, за это коллекционеры и расстаются с баблом». Антон Андреевич чуть ли не ежедневно терзал Дениса звонками и требовал развития истории. – Почему вы не поговорите с Честных еще раз? – гундосил психиатр в трубку. – Почему не напомните о картине? Почему мы теряем время? – неистовствовал он. – Заткнитесь, Антон Андреич, – раздраженно отвечал Сидоренко. – Это тот случай, когда время работает на нас. Клиент зреет. Он сам должен позвонить и проявить интерес. – Да он и думать перестал об этом Васнецове! – истерил Барбакин. – Мало ли какие картины покупаются и продаются в этом мире! Что, все они должны заботить чертова Честных? – Узбагойтесь, драгоценный. – Денис еле удерживался, чтобы не послать его матом. – Все под контролем. Он позвонит, я вам обещаю. И Честных позвонил. Позвонил через месяц, когда наступил март. Откашлялся, пожаловался на то, что Денис его забыл, в то время как обещал Тане приехать с супругой. Заявил, что отремонтировал свой квадроцикл (помнишь, заедало что-то осенью), что скоро сойдет чахлый снег (эх, и зима в этом году, вот раньше были зимы!) и снова можно будет погонять с ветерком. Да, Михалыч? – Конечно, Виктор Иваныч, дико соскучился по твоему квадроциклу, по рыбалке и по утке с яблоками! (Про утку – правда.) – Так надо встречаться! Когда заедешь? – Да как-нибудь, дел невпроворот. – Слушай, Денис, – Честных понизил голос, и Сидоренко понял, что вот оно! – началось! – Хотел с тобой поговорить по поводу той картины. – Какой картины? – на голубом глазу спросил Сидоренко. – Ну Васнецова, что друг твой купил. Воцарилась пауза. Денис поднял голову к небесам (а точнее, к потолку своего кабинета) и сделал нисходящий жест согнутой в локте рукой: ййеееесссс! Он покраснел, похорошел, глаза заискрились, щеки подернулись румянцем, спина выпрямилась, живот втянулся, грудь выгнулась колесом. Не хватало только полосатого пиджака и белой фуражки с черным козырьком. Замрите, ангелы, смотрите: я – играю! – А, Васнецов! – якобы припомнил он. – А что о нем говорить? – Слушай, приезжай, это не по телефону. Нужен твой совет… * * * В ближайшие выходные Денис снова сидел в дубовой гостиной и наворачивал специально для него приготовленную утку с яблоками. Благо после мартовского потепления лес тонул в воде, Честных не пригласил его покататься на своих безумных агрегатах. Некрасивая Таня на этот раз завила волосы и набросала на сухонькое личико неяркий макияж. «Для меня, что ли?» – удивился Сидоренко и отвесил ей столько комплиментов, будто бы она выиграла конкурс «Мисс Мира». Честных долго развлекал Дениса пустыми разговорами, разливал по рюмкам водку, и, наконец, попросил свою жену исчезнуть на полчасика. Когда Таня поставила перед мужчинами то самое сливовое варенье с апельсиновыми корочками и удалилась на кухню, хозяин подсел ближе к гостю и тихим голосом произнес: – Денис, а можно посмотреть на эту картину живьем? Ну, на Васнецова. – В принципе, можно, – почесал затылок Денис, – а зачем? Она выложена на сайте «Кристис» в хорошем разрешении. – На сайте я ее уже посмотрел. – Честных выдержал долгую паузу. – Хочу своими глазами. Увидеть. Потрогать… – Уж не купить ли ты ее хочешь? – засмеялся Денис. – Да нет, купить ее у меня портки коротки… Но может… как-то… иными способами удастся договориться с твоим другом? – Честных скручивал в тугую трубочку засаленную после утки салфетку. – Я хоть и чиновник небольшого полета. Но какой-то административный ресурс у меня имеется… На эту тему я и хотел с тобой посоветоваться… – Ну, дружище! – выдохнул Денис, покрываясь испариной. – Какой я тебе тут советчик? Я, конечно, могу спросить своего друга, за какие коврижки он бы расстался с картиной, но боюсь выглядеть глупым в его глазах. – Я понимаю, – разорвал в клочья салфетку Честных. – Но ты ведь все можешь! У тебя такое неординарное мышление! Запала мне эта картина в душу, понимаешь? Все время о ней думаю. Небольшая… Не очень известная… Но оригинал… Сам Васнецов дышал на нее… – Ну, положа руку на сердце, – опустошая вторую розетку с вареньем, сказал Денис, – такая вещь действительно должна храниться у человека горящего, разбирающегося, знающего цену подлинному искусству. Мой друг что? Так, имел бабки – купил картину. Вот ты – другое дело… Честных задрожал всем телом и закивал головой. Сидоренко обещал поговорить с владельцем Васнецова и как минимум устроить им очную встречу. Игра подходила к кульминации. Денис мысленно танцевал танго в штиблетах апельсинового цвета и, как Остап Бендер, уже видел себя в Рио-де-Жанейро в белых штанах. Глава 37 Заповедный дом Антон Андреевич суетился как ужаленный. Постоянно дергал Дениса, звонил ему даже ночью. Где встретиться с Честных? В кафе? В московской квартире? В заповедном доме? Что сделать с картиной? Повесить на стену? Обрамить в багет? Оставить в кофре? Денис отбивался от него короткими фразами, как метелкой от комара: – Не психуйте, психиатр, дайте подумать. И придумал вот что. Решил все-таки пригласить Честных в городскую квартиру Барбакина, предварительно замаскировав в ней излишнюю роскошь: вывезти пару мраморных скульптур, дорогие штучки в стеклянных витринах – духи, шкатулки, хрустальные шедевры Баккара – заменить на книги. Убрать с полов пушистые иранские ковры с витиеватым узором, а супружескую кровать в спальне покрыть более простым пледом, спешно купленным на «Вайлдберриз». Квартира Антона Андреевича сразу поблекла, погрустнела, приблизилась к среднестатистической. Жену Барбакина Сидоренко попросил собственноручно приготовить обед, а не заказывать по привычке блюда из ресторана. – Денис, да я уже двадцать лет ничего не готовила, – возмутилась Мариша. – Ничего, вспомните, – Денис был непреклонен. – На кухне должно пахнуть домашней едой. В комнатах должно быть сдержанно-аскетично. Вы должны ходить в скромном платье и тряпочных тапочках. Никаких дорогих украшений. Крошечные серебряные сережки и обручальное колечко на пальце – все! Честных должен почувствовать в вас родную душу. – Но я не ношу серебра, – разводила руками Мариша. – Надену вот эти платиновые гвоздики, никто не отличит. – Добро, – кивал Денис, расхаживая по квартире и рассматривая, какую бы еще красоту задрапировать ветошью. Картину решили оставить в кофре, на полке шкафа в кабинете Барбакина, предварительно очистив шкаф от дорогих бутылок коньяка, подаренных благодарными пациентами. Для пущей таинственности в комнате опустили темные шторы и занесли пару светильников. В завершение пятнистую кошку породы ашера, с длинными ногами, шерстью ягуара и рыжими глазами, в которых светился ценник в десять тысяч долларов, отправили к соседям. Взамен Денис взял на «Авито» подслеповатого бело-серого котенка и водрузил его на кровать, к обморочному ужасу хозяев. – Ну, с богом! – перекрестился Сидоренко и взглянул на бледного Барбакина. – Завтра к девятнадцати ноль-ноль мы будем. Денис заехал за Честных и привез его к дому психиатра, когда уже стемнело. Юрист был расслаблен, болтлив и, казалось, не придавал никакого значения будущему знакомству. Честных же застыл на пассажирском сиденье каменным идолом и даже не моргал. – Что-то ты слишком напряжен, Виктор Иваныч, – толкнул его легонько Сидоренко. – Да как-то нелепо все выглядит, – признался чиновник. – Еду в чужой дом, смотреть на чужую картину. Как чурбан какой-то. Может, ну его на хрен, развернемся и поедем в кабак? – Ну ты даешь! – рассмеялся Денис. – Какие проблемы? Я просто с одним своим другом приехал в гости к другому своему другу. Ведь таким же образом я и к тебе попал в дом, не помнишь? – Ну да, вроде ничего особенного, – согласился чиновник. – О картине я ему даже не заикался, – продолжил Денис. – А зачем? Посмотрим ее спонтанно. Я как бы случайно заведу разговор. Он, радушный хозяин, должен показать. А дальше – как пойдет… Честных вытер испарину со лба, расправил в области паха взмокшие костюмные брюки, и они вошли в подъезд старинного дома во дворах за Садовой-Кудринской. Денис нажал кнопку винтажного, отороченного бронзой звонка («Вот черт, – подумал Сидоренко, – не заметил, надо было замазать белой краской»), но чиновник на эту деталь не обратил внимания. Как только открылась дверь, навстречу гостям выкатился маленький плешивый кот и начал тереться гнойными глазами о брюки Честных. – Ох, боже мой, простите, – засуетилась Мариша, хватая котенка на руки. – Недавно к нам прибился, не успели вылечить. – Да-да, – подметил Денис. – Ребята всю жизнь подбирают бездомных животных, спасают, пристраивают… – Ох, как это похвально, – обрадовался Честных. – Мы нашу кошку Маняшку тоже на помойке нашли, выходили, обласкали, теперь любимица! – Знакомьтесь, это Мариша и Антон. А это мой дружище Виктор Иванович! – хлопотал Денис, раздеваясь в просторном холле, откуда накануне убрали дубовые резные вешалки. – Просто Виктор. – Честных пожал руки хозяевам. – Как у вас вкусно пахнет! – Да вот решила приготовить шурпу и эчпочмаки, – подхватила Мариша. – Знаете, у меня в детстве нянечка была – татарка, она меня многому научила. Чиновник вновь радостно закивал, не подозревая, что с самого утра на кухне Барбакиных стряпал приглашенный повар из узбекского ресторана. – У меня тоже жена сама варит, сама печет, сама консервирует, – признался Честных, – я считаю, что женщина в семье должна создавать уют. Уселись за стол, Мариша в мягких тапочках, купленных утром в «Пятерочке», разливала шурпу по простым тарелкам (немецкий винтаж Денис заблаговременно спрятал у соседей вместе с орущей кошкой из саванны), раскладывала на блюде дымящиеся эчпочмаки (разогрела в микроволновке), разливала недорогую, но качественную водку. Беседа лилась непринужденно, говорили обо всем и ни о чем. Выяснилось, что Барбакин тоже не любит роскошь, никогда не берет подарки от пациентов («Я же деньги получаю за свою работу!»), обожает рыбалку (ни разу там не был), мечтает купить квадроцикл, да кататься негде. Единственную дачу вынужден продать по не зависящим от него обстоятельствам (эту фразу они репетировали с Сидоренко целый вечер накануне). – Да что вы? – удивился уже подвыпивший Честных. – Что же за обстоятельства? – Да видите ли, дачу дед еще строил, все поколения в ней выросли, а выяснилось, что стоит она посреди заповедной зоны. Велено снести. Я волосы рву. Решил вот продать, пока не снесли. Хоть какие-то деньги вернуть, новую себе построить. Покупатель, как ни странно, нашелся, хотя знает, что домик стоит незаконно. Видимо, какие-то связи у него с властью. Может, и договорится. – А о каком заповеднике речь? – покосился на него чиновник. – Энский, считай, ближнее Подмосковье, места райские. Кстати, пока не снесли, приглашаю туда на чай. Шашлыки не обещаю, места заповедные, костры жечь нельзя, но чай Мариша заваривает отменный, сама травы собирает. Мариша, в жизни не собиравшая трав, рьяно закивала. Честных поперхнулся куском эчпочмака и глухо закашлял. Денис вскочил и услужливо похлопал его по спине. – Это не тот ли двухэтажный дом, с красной черепичной крышей и резным крыльцом? – выдавил багровый от кашля Виктор Иванович. – Тот… – Антон Андреевич смотрел на Честных растерянно, хлопая ресницами, – а вы откуда знаете? – Так я сам и распорядился его убрать с заповедной территории, не пойму, как он вообще там стоял все это время до моего правления! Повисла пауза. Мариша тихо звенела половником, наливая в стаканы абрикосовый компот. Веселый блохастый котенок играл широкой штаниной Сидоренко и неокрепшими зубами кусал его за лодыжку. Из-за стены раздавалось дикое «мао» – так орал у соседей депортированный кот-ашера. – Вот это поворот… – тихо сказал Денис, отбрыкиваясь от котенка. – Так это вы на меня давили через московских чиновников и угрожали кражей моих внуков, чтобы я оставил дом в покое? – взревел Честных. – Боже упаси, Виктор! – ужаснулся психиатр. – Я простой врач. У меня и связей-то никаких нет в чиновничьих кругах. Только Денис в мэрии работает, но я с ним это даже не обсуждал… Я вот единственно грешен, – оправдывался Барбакин, – решил продать дом, хотя, наверное, права уже не имею… А его судьбу уж будет новый владелец решать… – Я думаю, этот новый владелец на тебя и давил, Виктор Иваныч, – предположил Денис. – Раз он покупает дачу под санкциями, значит, имеет возможность их обойти. – Похоже, что так, – начал понемногу успокаиваться Честных. – Надо же, какая история… А что, дачу-то вы уже окончательно продали? – Нет еще, но все документы риелторы готовят… а что, уже нельзя? – робко, потупив взор, ответил Барбакин. – Да вообще-то уже нельзя… – пробормотал Честных. – Некрасиво получается… Не знал я, что дом таким хорошим людям принадлежит. Но ведь закон есть закон? – спросил он, отведя глаза на стену с приятным натюрмортом. – Закон есть закон, – поддержал его Денис. – И давайте выпьем за тех, кто в наше непростое время его еще соблюдает! Они чокнулись и с тяжелыми сердцами выпили. Закон стоял у всех поперек горла. Чтобы как-то перевести тему, Честных снова взглянул на картину. – Какие чудные грибочки! – тупо сказал он. – Это мой дед рисовал, – виновато улыбнулся психиатр. – Да что грибочки! – спохватился Денис. – А знаешь ли ты, Виктор Иваныч, что Антон Андреич недавно подлинник Васнецова на аукционе купил! Я не проболтался, а, Антон Андреич? И тут вторая часть Марлезонского балета развернулась во всем своем великолепии. Под фанфары вылетели танцовщики в костюмах охотников на дроздов, перья растерзанных птиц парили по всему театру, Людовик Тринадцатый, аплодируя своей постановке, чуть не вывалился из королевской ложи [23] . Так, по крайней мере, видел сие действо Денис Сидоренко в собственных фантазиях. По факту события разворачивались с изяществом, свойственным задумке незабвенного юриста мэрии. После сытного ужина друзья отправились смотреть картину Васнецова. Барбакин зажег тусклые торшеры, напоминавшие фигуры оплавленных свечей, достал из шкафа черный кофр и с придыханием распахнул створку. На пьяненького Честных строго посмотрела Вера Саввична Мамонтова, состаренная, покрытая кракелюром и темными пятнами. Взгляд ее, пронзающий насквозь, будто упрекал чиновника за отжатую у врача дачу. Рука мастера чувствовалась в каждом мазке, в каждом изгибе девичьего лица, в каждой букве выведенного имени «Вик. Васнецов». – Грандиозно, – только и смог вымолвить Честных. – Где ж ты столько бабла-то взял, Антоша? – Да, Вить, я ведь деньги-то тратить не умею, дорогие вещи мне не нужны, – икая, начал объяснять Барбакин, – а врач-то я выдающийся, и зарплата у меня нехеровая. И прадед мой был гениальным психиатром, и дед, и отец. Скопилось наследство. Куда его девать? А тут семейная легенда. Картина-то раньше моим прапрадедам была подарена, а потом затерялась. Захотелось вернуть, приобщиться к чему-то великому, вечному, понимаешь? Какое-нибудь вложение сделать. Чтобы внуки, правнуки оценили… – Понимаю, друг, ох как понимаю, – похлопал его по плечу Честных. – Я бы, знаешь, тоже многое отдал, чтобы заиметь такой подлинник… На этом, по правилам игры Сидоренко, обе стороны взяли паузу. Поохали, помечтали, поцокали языками, обнялись по-дружески и разъехались. – Ну что? – спросил Честных у Дениса, как только они сели на заднее сиденье машины, заказав, как полагается, трезвого водителя. – Что? – изображая непонимание, переспросил Сидоренко. – Что делать-то? – напирал чиновник. – Картину хочу, мочи нет. – Дык предложи ему дачу оставить взамен, – просто сказал Денис, – раз уж судьба такой шанс дала! – А как же закон? – застопорился Виктор Иванович. – А что закон? – удивился Денис. – Я так понял из твоих слов, эта дача стояла там пятьдесят лет и еще столько же простоит. – А ты бывал на ней? – спросил Честных. – Да я ваще о ней первый раз услышал, – соврал Сидоренко. – Антон скрытный, знаешь. Я о купленной им картине-то случайно узнал. И то тебе разболтал. – А совесть? Как жить-то потом с этим? – Честных, словно ребенок, жевал кончик своего бордового в крапинку галстука. «Как Саакашвили в 2008-м», – подумал Денис и решил, что пришло время бомбить крупными снарядами. – Как жить, Витя? – он позволил себе фамильярность и перешел на короткое имя. – А как ты живешь с тем, что мы отмазали твоего внука от криминальной истории? А? Ведь мы не знаем, как было на самом деле! Факты говорят, что он был в той комнате. Если ты понимаешь, о чем я. Но мы же исправили факты, правда? И ты как-то с этим живешь? – Зачем ты об этом? – обиделся Честных. – Мы же друзья! – Вить, да я не хочу тебя ранить, – обнял его за плечи Денис, – просто я юрист, и такого насмотрелся за годы своей практики… Люди имеют закон и так, и эдак. А потом строят из себя невинных барашков, вспоминая о совести. Тьфу! Ненавижу лицемерие. Ты ведь не такой, не притворщик, не ханжа. Ты же видишь, сидит перед тобой простой врач, заслуженный, но не зарвавшийся. Кошек бездомных лечит. Не ворует. Все деньги вбухал в настоящую ценность, сокровище. Ну че его гнать-то со своей дачи? Ну че, он в этом заповеднике больше насрал, чем твои лоси? Одна-единственная дача у мужика. Он даже постеснялся на тебя выйти, попросить о помощи! Безропотно прощается с родимым домом. А ты ему даже продать его не разрешаешь! Да и ваще, о чем мы говорим? Может, он никогда не согласится обменять картину на дачу? Дач-то этих в России пруд пруди, а подлинник Васнецова один. Что в итоге ценнее? – Ты прав, ты прав. – Честных прослезился, вытирая кончиком галстука красные глаза. – Он ни на что свою картину не променяет, ни на какую дачу. Какой я наивный идиот… Ты друг, Денис! Ты мне всегда говори правду. Я на правду никогда не обижусь. – Ладно, не ссы. – Они уже подъехали к дому Дениса и собирались прощаться. Честных пересаживался на такси и держал путь до Мытищ. – Попытка не пытка, верно? Будет оказия, спрошу у Антона. Сидоренко вышел, мысленно отбивая степ апельсиновыми штиблетами по апрельскому асфальту. Он практически уже сидел в белых штанах на курорте Рио-де-Жанейро, а бесконечный Марлезонский балет подходил к своему грандиозному по красоте и замыслу финалу. Осталось дождаться заслуженных оваций и бесстыжих, дерзких гонораров. Глава 38 Экспертиза Апрель и май прошли под флагом бесконечных переговоров. Сидоренко разрывался между Честных и Барбакиным, якобы уговаривая того и другого совершить выгодную сделку, хотя оба о ней только и мечтали. Но психиатр отрепетированно заламывал руки и стонал, что, мол, дача-то таких денег не стоит и картина со временем будет иметь гораздо большую цену, чем домишко в лесу. Тем более он присмотрел другой домишко, чуть подальше от Москвы, на берегу Волги. Места шикарные, рядом деревня, парное молочко, а главное – все законно. Честных обещал, что и эту дачу узаконит на века, сделает ее частью заповедника, а кого-нибудь из семьи Барбакиных назначит на должность лесничего, ветеринара или еще какого полезного штатного сотрудника национального парка. – Да, Вить, вот ты уйдешь с поста, и снова начнется катавасия, – зудел Антон Андреевич, – проверки пойдут, опять меня начнут дергать. И останусь я без дачи, без картины… – Да я так все оформлю, – убеждал Честных, – что комар носа не подточит. Праправнуки твои будут там жить, зубров-лосей кормить, ни о чем не думая… И Денис мне в этом поможет. Он же гений, да, Денис? – Не знаю, ребята, – отвечал Сидоренко, изображая усталость от нерешительности сторон. – Как вы скажете, так и будет. Попросите помочь, помогу, нет – так и просто выпью с вами водки. В принципе, Антон прав – картина дороже дачи. Но и дача для него – место святое. А для Вити важен принцип, закон, совесть. Дороже их тоже ничего не придумаешь. Так что думайте, друзья, без меня. Я – человек маленький, мизинцев ваших не стою. По расчетам Сидоренко, оба были уже готовенькими, как яичница на тлеющих углях. Он с чистой душой взял паузу и дал возможность своим марионеткам канителиться без его участия. А пока больше проводил времени с семьей, катался с дочкой на машине, сажая ее за руль, водил жену в театры и даже решил собрать всех родственников, включая Архипа, Магду, Колю с последней женой и Жорку Суханова на пятнадцатый день рождения Поли. Май выдался холодным, листва куталась в почках, боясь простудиться от ночных заморозков, лужи по утрам еще хрустели тонким льдом, но солнце все дольше засиживалось по вечерам на верандах ресторанов, предвосхищая долгожданное лето. На одной из таких веранд, укрывшись пушистыми пледами, и собралась семья Сидоренко-Мустакасов-Сухановых. Вино лилось рекой, все говорили одновременно, делились новостями, хохотали над свежими анекдотами и косо посматривали на Жорку с Полей, которые как-то не по-братски шептались на краю стола. Денис был пьян и совершенно счастлив. Он любил всех этих людей, чокнутых, переменчивых, со своими насекомыми в извилинах, со своими претензиями друг к другу и все же умеющих забыть обиды и мирно выпивать за одним столом. Денису нравилось думать, что делали они это благодаря ему, некогда замухрышке и неудачнику, безотцовщине и нищеброду, а ныне – большому человеку из мэрии, способному разрулить любые проблемы. Он с удовольствием смотрел на красивую, розовощекую Поленьку, на влюбленного в нее Жорку, на сухую, ярко накрашенную Магду с идеальной балетной осанкой, на ее бывших мужей – уверенного мента Колю и мятущегося художника Архипа. Архип, кстати, последнее время вызывал у Дениса некую тревогу. Тесть похудел, осунулся, побелел шевелюрой и покрылся глубокими морщинами. Вот и сейчас он, сидя рядом с Поленькой, мало пил и напряженно всматривался в Жоркино лицо – не обидишь, не предашь, не бросишь мою внученьку? Сидоренко почувствовал прилив нежности к Архипу, так трепетно любившему его дочь. Он подсел к нему, обнял за плечи и сердечно спросил: – Пап, че грустишь? – Да не грущу, Динь, – слабо улыбнулся Архип, – просто чувствую, как проходит время. Вот и Поленька выросла, – голос его дрогнул, – скоро совсем я стану ей не нужен… – Да, пап, Полька выросла, – подтвердил Денис. – Скоро мы все станем ей не так нужны, как в детстве: ни я, ни Ирка, ни ты… Это закон жизни. Архип положил руку на ладонь зятя и крепко сжал пальцы: – Какое счастье, Динь, что вы мне ее подарили, – сказал Мустакас. – Она – лучшее, что было в моей жизни… – Ну, пап, что-то ты совсем захандрил, – попытался взбодрить его Денис. – Почему было? Что за прошедшее время? Мы все еще живы и проживем ого-го сколько! – У Дениса в голове вдруг сверкнула молния. – Слушай, а не подкинуть ли тебе работенку, пока ты совсем не закис? От внезапно пришедшей гениальной идеи Сидоренко бросило в приятную дрожь. Он был безумно благодарен тестю и захотел его по-настоящему вознаградить. В отработанный финал Марлезонского балета Денис решил добавить изящную импровизацию, которая внесла бы в это занудное помпезное действо немного радужной пыльцы. – Па, а подтверди подлинность одной картины, – уже совершенно бодрым голосом сказал Сидоренко. – За большие бабки, 180 тыщ долларов! – Ты че, ополоумел, Динь? – изумился Архип. – Эт за какую картину такой гонорар дают? – Один этюдик Васнецова, купленный моим другом на «Кристис». – Твой друг что, купил Васнецова, сомневаясь в его подлинности? – Да в том-то и дело, что нет. – Денис раскраснелся и выглядел как распаренный помидор. – Там все чисто, все документы имеются. Просто ему нужна наша, российская экспертиза. Ну такой у него пунктик. Тебе ж не сложно? – Да нет, не сложно, – пожал плечами Архип. – Это моя работа вообще-то. – Вот и я говорю, – Денис понизил голос, чтобы не услышали соседи по столу. – Сгоняешь на эти бабки с Полькой в кругосветное путешествие, повозишь ее по миру, музеи покажешь. Денис задел самую чувствительную струну в душе Архипа. Побыть со взрослеющей внучкой наедине, поездить по разным странам, показать мировые шедевры, подержать в своей руке ее теплую ладошку, ее ускользающие нежные пальчики… Морщины на лице деда разбежались в разные стороны, он счастливо улыбнулся и смахнул слезу со щеки. – Я готов! * * * Убедить Честных с Барбакиным в необходимости российской экспертизы не составило труда. Оба были профанами в искусстве, и оба уже били копытами, чтобы поскорее совершить сделку. Экспертизу полагалось совершить за счет владельца полотна. – Это десять процентов от стоимости картины, – объяснил психиатру Денис. – Еще 180 тысяч долларов? – завопил Антон Андреевич. – Да где ж я их возьму, помилуйте? И зачем это вообще надо? Честных готов был принять картину и с имеющимися документами! – Увы, нет, – сочувствующе вздохнул Сидоренко. – Честных проконсультировался со специалистами, и те сказали, что на зарубежных аукционах возможны ошибки, – вдохновенно врал Денис. – Ну что вы канючите! Мы провернули такое дело! Остался последний шаг! Примерно эти же аргументы Денис привел и чиновнику. – Понимаешь, Барбакин настолько порядочный человек, – сообщил он Честных, – что не может подарить картину, не получив бумагу от российских экспертов. – А где же он возьмет этих экспертов? – спросил Виктор Иванович. – В Третьяковской галерее? – Ну что ты, конечно, нет. Зачем нам лишний шум? Третьяковка может захотеть выкупить у тебя этот подлинник. Все же Васнецов – достояние России. И ты просто останешься без картины. Есть независимое бюро экспертизы, находится в центре Москвы. Это проверенное место с безупречной репутацией. Туда Антон и отнесет Васнецова. Антон Андреевич подзатянул пояс и взял еще один кредит. От нервного напряжения последних месяцев он плохо ел, а спать перестал совсем. Квартира стояла в полуразобранном состоянии, потому что Честных заезжал к ним в гости чуть ли не через день. Мариша, с глубокими синяками под глазами, поминутно спрашивала мужа, когда они вернут своего кота-ашера, денно и нощно орущего у соседей. Барбакин, который без согласия Сидоренко уже не делал и шага, звонил ему каждые полчаса. – Денис, мы соскучились по своему коту, что делать? И куда девать того ошметка, которого вы приперли к нам с «Авито»? – Ошметка? – негодовал Сидоренко. – Да это ваш талисман! Если бы не он, не видать вам дружбы с Честных. Куда девать? Лечить, холить и лелеять. Свою рысь из саванны можете вернуть, скажете Виктору, что вам ее подарили пациенты. Единственной радостью в жизни психиатра стало возвращение пятнистого любимца. Барбакин надеялся, что породистый зверь загрызет больного котенка, но ашера проникся к подобрышу неземной любовью, усыновил его, играл и вылизывал ежесекундно. – Похоже, единственный, кто выиграл в данной истории, – вот это серо-белое чмо, – устало говорил жене Антон Андреевич, показывая на подслеповатого кроху, – поскольку я уже ненавижу все: дачу, картину, себя, тупого мужиковатого Честных… – Потерпи, Антоша, – утешала его Марина. – И вправду, осталась одна вонючая экспертиза… * * * В назначенный день Денис заехал за Барбакиным, и они погрузили кофр с картиной на заднее сиденье «Тойоты». Пока Сидоренко разбирался с рабочими звонками, психиатр тупо смотрел на распустившийся куст сирени у обочины. Ранее вдохновленный любым проявлением весны, отныне врач ловил себя на том, что безразличен к самым прекрасным вещам. Он открыл дверь машины, подошел к кусту и, зажмурившись, сорвал маленький цветок с пушистой кисти. «Если на нем будет четыре лепестка, – подумал Антон Андреевич, – то все закончится хорошо». Он специально облегчал себе задачу, ведь девяносто процентов цветков сирени в его детстве были четырехлопастные. И лишь редкие пятилистники сулили счастье. – Итак, если на нем будут обычные четыре… Психиатр разжал пальцы и обомлел. На его ладони лежал пятилепестковый, не до конца раскрывшийся бутон… Барбакин взвыл и кинулся к кусту. Все цветы на нем оказались с пятью лепестками. Особый сорт, твою мать… Он вернулся к машине и равнодушно плюхнулся на кресло. Бодрый Сидоренко закончил телефонный разговор и повернул голову к врачу: – Чем недовольны? – А кто хотя бы будет экспертами? – вяло спросил Барбакин. – Им можно доверять? – Обижаете, Антон Андреич, это группа высококлассных специалистов во главе с Архипом Мустакасом. – Мустакасом? – удивился психиатр. – Знакомая фамилия. У одного моего пациента такая. – Ну да, это мой тесть. Он, кстати, ходит к вам на приемы, если я не ошибаюсь. – Ваш тесть? – округлил глаза врач. – Но он слишком молодой для вашего тестя. И имя у него другое. У него больная мать, он является ее представителем. – Возможно, однофамилец, – предположил Денис. – Однофамилец? – хмыкнул Барбакин. – Ну не об Ивановых идет же речь! – А что, у нас на работе в одном отделе два Штольца. И никакого родства между ними нет. – Подождите, – будто очнулся Антон Андреевич, – ваш тесть, да, конечно, я его помню, он намеренно скрывает фамилию и представляется Иваном Пупкиным… – Иваном Пупкиным… Ахах! – гоготнул Сидоренко. – Вот выдумщик! Ну да, он слишком известный человек в своих кругах, не захотел светить настоящее имя… – Извините, Денис, этот человек не может быть экспертом, он серьезно болен, у него шизофрения! И вообще, что за кумовство! Я думал, мы сдаем картину профессионалам, а не вашему тестю! Сидоренко, уже вывернувший из двора на дублер Садового кольца, резко затормозил и поставил машину на аварийку. – Что вы несете? – заорал он не своим голосом. – Какая шизофрения? Это известный искусствовед, реставратор икон, знаток русской живописи, его привлекают для экспертизы лучшие музеи страны! Наберите в «Гугле» его фамилию! Его подпись стоит под подлинниками, которыми восторгается вся Россия! – Позвольте, может, я что-то путаю? – испугался Барбакин. – Этот человек мне заменил отца, он вырастил мою дочь! Я ему благодарен по гроб жизни! О какой шизофрении речь? Вы сами-то в своем уме? Или уже рехнулись со своим заповедным домом? Барбакин пробурчал под нос какие-то извинения и ушел в себя. Пока Денис толкался в пробках, психиатр пытался свести в мозгу все данные о своих пациентах, которые он не имел права разглашать. Итак, первое: пожилой Иван Пупкин, который, как выяснилось пять минут назад, является Архипом Мустакасом. (Барбакин незаметно достал телефон, залез в «Гугл» и действительно прочитал об Архипе Мустакасе все то, о чем говорил Сидоренко.) Страдает навязчивыми мыслями о том, что его внучка периодически превращается в его бывшую жену, которую он бросил с больным ребенком. Чувство вины перед женой и ребенком-инвалидом гипертрофировано и рождает в воспаленном мозгу слуховые галлюцинации. Второе: мужчина средних лет Павел Мустакас (вот черт, не помню отчества, нужно заглянуть в документы) с матерью, страдающей деменцией, полагает, что его мать периодически превращается в неизвестного человека, развиваясь от младенца до подростка и далее. Давнее чувство обиды на мать, которая игнорировала его в детстве. Попытка увидеть в поведении беспомощной матери свои поступки и поменяться ролями, дабы взять заботу о ней и компенсировать ее былое равнодушие к нему-ребенку. Как следствие – слуховые галлюцинации, желание приписать больной женщине собственные действия (рисование портретов, изучение языков). Что общего между этими двумя пациентами, кроме редкой фамилии? Убеждение, что их родственники (внучка, мать) живут не своей жизнью. Какой интересный случай! Это повод для эффектной научной статьи в международном журнале! Барбакин впервые за долгое время забыл о картине, о даче, о Честных и вернулся к любимому делу своей жизни – психиатрии. Мысли вращались, как шестеренки в хорошо отлаженном часовом механизме. Павел Мустакас по возрасту вполне может быть сыном Архипа Мустакаса. Антон Андреевич покраснел и подавился слюной от осознания деталей, которых он раньше не замечал. У Павла перекореженная спина, в детстве он мог сидеть в коляске. И сходство. Определенно в их лицах есть некое сходство. Оттенок глаз – в более мутном исполнении у Архипа и в более ясном – у Павла. Кудрявая шевелюра – седая у Архипа и черная с проседью у Павла. Ямочки-насечки. Да, сглаженные морщинами у Архипа и ярко выраженные у Павла – будто кто-то с размаху воткнул нож в кору дерева и оставил там продольный след. О боже, какой я дурак! Как я этого не видел раньше? Получается, что пожилая женщина якобы проживает жизнь девочки, а девочка якобы внедряется в шкуру пожилой женщины. Так полагают двое мужчин, раненные в детстве друг другом. Да это же синхронное расстройство отца и сына! Независимое друг от друга, но явно генетически обусловленное! Господи, да это докторская! Это же Нобелевская премия! Барбакин ерзал на сиденье в предвкушении профессиональной славы. Глаза его горели безумным светом, рот приоткрылся, золотые очки сползли на вспотевший нос. И последнее – неслись мысли-шестеренки, будто смазанные отличным маслом – внучка Архипа является дочерью Дениса! – Невероятно, – проблеял Барбакин, потирая потные ладони. – Что вы там бурчите, Антон Андреевич? – поддел его Денис. – Скажите, а ваша дочь рисует? – Да, она блестящий портретист, – подтвердил Сидоренко. – А китайский учит? – Учит. Это вам дед рассказал? – Да, Иван Пупкин, – запнулся психиатр, – точнее, Архип Мустакас без ума от вашей дочери, то бишь своей внучки. Барбакин соврал. Пупкин-Мустакас не рассказывал ему об увлечениях девочки, он только из раза в раз твердил, как любит ее и как не представляет без нее своей жизни. А о портретах и китайском врач узнал именно от Мустакаса-младшего. Пока Барбакин в мечтах получал международную премию за описание нового синхронного генетически сцепленного расстройства, Денис подрулил к зданию на набережной Москвы-реки. Они прошли через арку, позвонили в железную дверь и показали паспорта на пункте охраны. – Все прилично, – подумал про себя психиатр, – вроде не шарашкина контора. Далее охранник указал путь до кабинета, где их ждал Архип Мустакас. Увидев вместе с Денисом Антона Андреевича, он дернулся и окаменел, будто хотел сбежать, но был облит жидким азотом и тут же замерз. – Архип Георгиевич, здравствуйте, – радостно произнес Денис, – вот привел вам важного клиента с не менее важной картиной. Психиатр протянул Архипу руку и улыбнулся самой широкой улыбкой, на какую был способен. – Не ожидал вас увидеть, Антон Андреич, – тихо сказал Мустакас, – стало быть, вы меня рассекретили. – Да, благодаря Денису выяснилось, что ваше имя не Иван Иваныч Пупкин, – продолжал улыбаться Барбакин. – Ну, надеюсь, это не навредит моей репутации. Мои визиты к вам останутся в тайне? – Конечно! Врачебная тайна – это святое! Под пытками не смею рассказывать ничего о моих пациентах. – Тогда перейдем к делу. Посмотрим вашу картину. Психиатр огляделся. Обычный кабинет. Чистый, светлый, стены с голубыми обоями под покраску, стол, кресло и компьютер. Никаких полотен, никаких статуй, никаких предметов искусства в ней не было. Денис достал из большого крафтового пакета кофр, упакованный в пупырку, долго разворачивал, шурша пузырями. Затем открыл створку, вынул картину и положил на стол. Архип склонился над ней, как коршун, и замер. Антон Андреевич внимательно смотрел за его лицом. В этот момент эксперт показался ему замечательно красивым. Умный, глубокий взгляд зеленых глаз, прядь волос, упавшая на благородные морщины, изогнутые элегантной дугой брови, сжатые волевые губы. Это был не Иван Пупкин с щенячьими глазками, который приносил в кабинет к психиатру свои проблемы. Это был тонкий ценитель, искусствовед, знаток, профессионал. Мустакас взял в руки полотно, держа торец подрамника в раскрытых ладонях, не касаясь пальцами холста. Повертел, всмотрелся в старое дерево, в плетение ткани, хмыкнул и снова вернул на стол. – Хорошо, – изрек он после этого, – принимаю в работу. В соседнем кабинете нужно будет оформить все документы и произвести оплату. – Ну а что вы можете сказать по первому осмотру? – засуетился Барбакин. – Я – эксперт, и пока не проведены определенные этапы экспертизы, я не разбрасываюсь словами, – с достоинством произнес Мустакас. Барбакин зауважал его еще больше. Денис вызвался заняться бумагами и оплатой, а тестя попросил провести для клиента небольшую экскурсию по заведению. Мустакас нехотя повиновался. Завел Барбакина в пару мастерских, где реставраторы корпели над полотнами, провел в комнату, где стоял рентген-аппарат, показал дорогущий газовый хроматограф. Психиатр подобострастно кивал, когда Архип озвучивал название приборов. – А какой из этих агрегатов является ведущим в определении подлинности? – поинтересовался Барбакин. Архип постучал указательным пальцем по своему лбу. – Вот этот, – сказал он. – Наш мозг, наша насмотренность, наша способность оценивать детали, наши искусствоведческие знания, наша чуйка, наконец. Антон Андреевич закивал и изобразил крайнее понимание. В коридоре его подхватил Денис, они распрощались с Мустакасом и вышли на улицу, предварительно пройдя процедуру с паспортами и личный досмотр охранников. Сидоренко передал Барбакину подписанные документы. Тот взглянул на квитанцию и ахнул: – Да здесь же всего тридцать тысяч! Шестая часть оговоренной суммы! – Официально – да. Остальное – в конверте главному эксперту, – с железом в голосе ответил Денис. – И только не говорите, что вам пациенты платят по-другому. Барбакин осекся. В любом случае ему это было уже неважно. Остался последний штрих перед обменом картины на дачу. И по тому, с каким трепетом Мустакас смотрел на полотно, психиатр наметанным взглядом определил: эксперт взволнован и потрясен. Как это бывает у ценителей перед настоящим шедевром. А значит, вскоре он подпишет свою бумажонку о подлинности, кошмар последних месяцев закончится, и Барбакин начнет обрамлять кристалл своего озарения в убедительную научную оправу. Глава 39 Нон-финито Архип Мустакас действительно был взволнован и потрясен. Хотя полагал, что никто не заметил его священного трепета перед этюдом Васнецова. И трепет этот определялся не тем, что он увидел неизвестный доселе подлинник, а каким-то странным ощущением, что к нему в виде девушки-несмеяны пришла Божья весть. О чем, зачем – Архип пока не понимал. Он сидел над картиной, рассматривая каждый штрих. Однозначно, рука Васнецова. Характерный для Васнецова авторский пропуск, непрокрашенный задний план, когда мазок закончился и остался пробел, который автор использует как игру фона. Присущая художнику нон-финито – неоконченность в этюдах, брошенный фрагмент руки, недописанная листва. Типичная для Васнецова подпись красной охрой – буквы вязнут в краске, а значит, подпись была нанесена в момент написания картины, а не позже. Архип, глядя в микроскоп, увеличил первую «В». Без сомнения, васнецовская «В» с двумя выступающими хвостиками сверху и снизу. Причем, очень специфично для конца XIX века, мастер подписывал свои работы «Вик. Васнецов». Позже сказочные предреволюционные полотна он уже подмахивал как «В. Васнецов» или «Виктор Васнецов». Другое дело, зачем он вообще подписал этюд? Наброски, как правило, не подписываются… Но, может, он изначально планировал кому-то подарить «пробник» Веры? Архип навел объектив на красный слезник в глазу Мамонтовой. Черт, какая правдоподобная прорисовка. И бличок на носу по-васнецовски филигранен, не придерешься. И все же что-то Архипу не давало покоя. Он отправил Веру на рентген, и снимок не показал ничего непредсказуемого – отсутствие рисунка в нижних слоях (да кто делает рисунок на этюде?), холст второй половины XIX века, древесина подрамника того же периода, лак люминесцирует светло-зеленым оттенком, что говорит о его приличном столетнем возрасте. Равномерный кракелюр во всех слоях краски и грунта. Можно, конечно, отколупать фрагмент мазка и исследовать на газовом хроматографе – вдруг выявится нехарактерный для того времени пигмент или растворитель, – но этот вандальный способ разрушит и без того поврежденный красочный слой. Нет, Архип этого делать не будет. Тем более, если злоумышленник настолько владеет техникой Васнецова, он точно использует краски «Лефран и Буржуа», а бренд до сих пор выпускает их по технологиям полуторавековой давности. Мустакас лично писал запрос производителю и получил ответ: бережем традиции, делаем по старинным рецептам. Конечно, возможно, французы поменяли растворитель у двух-трех пигментов, но чтобы это понять, нужно расковырять всю картину и, по сути, ее уничтожить. Архип третий день ходил сам не свой. Казалось бы, угомонись, подпиши экспертизу, получи деньги и гуляй с Полей по земному шару. Перед тобой истинный Васнецов. Но череп буравил раскаленный штопор, будто пытался расковырять костный покров и, как сквозь горло бутылки игристого, кометой выпустить наружу мозги. В этой Вере Мамонтовой был какой-то секрет. И в этом Васнецове был какой-то секрет. Ну же, эксперт, не души свою чуйку, она единственное, что ты развил за свою жизнь! Мустакас лежал ночью в постели с закрытыми глазами и представлял полотна художника: «Три богатыря», «Аленушка», «Бой Добрыни Никитича со Змеем Горынычем», «Воины Апокалипсиса», портрет Архипа Куинджи, автопортрет… В мгновение молния ударила Мустакаса в сердце, и он подскочил на кровати, схватившись за грудь. Автопортрет! На потолке, освещенном полной луной из окна, он буквально наяву увидел, как ложатся на бумагу штрихи углем. Как детская рука уверенно покрывает белый лист светотенями, как рождается под этой рукой портрет молодого художника, до одури похожий на оригинал. Техникой, линиями, дыханием… – Господи, Павлик! – вскрикнул Архип и задохнулся. – Павлик! Только ты мог нарисовать такую картину! Не дожидаясь утра, Архип вскочил, дрожащими пальцами схватил телефон и набрал номер Вени Чумакова. Они не общались больше десяти лет. Не виделись, не созванивались. Сонный недовольный голос на том конце трубки произнес несколько матерных слов и, наконец, выдавил: «Але». – Веня, Веня, это Архип… – Мустакас всхлипывал и тяжело дышал. – Архип? – удивился голос. – Мустакас? Да я твой номер давно удалил из книжки. Ты что, умираешь? – Почти, Веня, – вибрировал Мустакас. – Ты мне очень нужен! Можешь приехать в центр экспертизы на Болотной набережной? – Прямо сейчас? Ты ополоумел, два часа ночи. Я никуда не поеду. – Ну давай с утра, пораньше, как только сможешь. – Ну к девяти буду, – буркнул недовольный Веня. – Сладких снов. Снов, ни сладких, ни горьких, Архипу сегодня уже не снилось. Он еле дожил до утра, ворочаясь с боку на бок. В семь часов принял холодный душ, пшикнул в глаза спрей от покраснения и отеков, наспех оделся и прыгнул в машину. В своем кабинете был уже за час до назначенного срока. Выпил кофе на голодный желудок, накапал под язык сердечных капель. Веня не опоздал. Ровно в девять дверь кабинета открылась, он вошел и, не здороваясь, сел на стул. – От тебя дико несет корвалолом, – сказал он Архипу. – Ты тоже сильно постарел, – огрызнулся Мустакас. Они сидели так друг напротив друга, два институтских товарища, некогда борзых и куражных, а сейчас абсолютно седых, покрытых кракелюром морщин и возрастными пятнами цвета затонированных умброй холстов. – Ну, здравствуй, – наконец, встал со своего кресла Архип и обнял друга. Веня на минуту поддался нахлынувшему чувству, прильнул, похлопал товарища по спине, троекратно приложился губами к щеке, но затем осекся, отстранился и принял официальный вид. – Давай без соплей, – сказал он. – Чего звал? Архип молча открыл кофр, лежащий у него на столе, и развернул картину лицом к Чумакову. – Что скажешь? Лицо Вени преобразилось. Он закрыл рот правой рукой, а левой судорожно пытался достать очки из нагрудного кармана. Когда оправа была водружена на нос, Чумаков приблизился к Вере и провел пальцами по ее лицу, так нежно, как трогают любимую женщину после разлуки. – Невероятно, – прошептал он. – Мой мальчик, мой сынок, мой маленький бог, как же ты талантлив! Архип, содрогаясь от слов «мой сынок», перестал дышать, но через минуту взял себя в руки и тихо спросил: – Это Павлик? – Это Павлик, – кивнул Чумаков. – Ты уверен? Не может быть ошибки? – Без сомнения, – улыбнулся Веня, опрокидываясь в воспоминания, – ему исполнилось пятнадцать лет, он писал Веру у меня на глазах. Я стал свидетелем этого чуда. Я наблюдал за этим несколько часов… – У него были закрыты веки? – спросил Архип, вспоминая, как Павлик периодически впадал в транс. – У него были закрыты веки… А где ты взял эту картину? – спохватился Чумаков. – Долгие годы она лежала у меня в мастерской, потом, когда я переезжал, временно отдал кому-то на хранение. И все, она потерялась. Смотри-ка, валялась где-то на холоде, постарела, растрескалась, бедняжка. Веня продолжал гладить Веру по щекам, шее, рукам, белому платью на груди. Девушка, казалось, вздрагивала от его прикосновения и тихонько рдела кожей. Мустакас почувствовал, что присутствует при какой-то очень интимной сцене. – Отдай ее мне, Архип, – Веня поднял глаза на друга. – На хрена она тебе? Ну хочешь, я ее выкуплю. – Выкупи. За два миллиона долларов, – съязвил Мустакас. – Это ты сейчас так пошутил? – обиделся Веня. – Это цена, которую заплатил за нее мой клиент на аукционе «Кристис», где картина была продана как подлинный этюд Васнецова. Лицо Вени за минуту поменяло выражение от внезапного испуга до полного удовлетворения. Через гнев, отрицание, принятие и смирение. – Браво, – наконец, вымолвил он. – Браво, Павлик. А кто продавец? – Какой-то английский бизнесмен. Говорят, об этом писали в прессе. И на сайте аукциона есть. – Я не слежу за прессой, – откинулся на спинку стула Веня, – мне последнее время не до этого. Вера тяжело болеет… Павлик сбился с ног… Но, впрочем, тебе до этого нет дела… – Ты сказал, сбился с ног? – оторопел Архип. – Это образное выражение? – Вполне себе прямое. Павлик тридцать пять лет назад встал с коляски. Красавец, умница, был женат. Странно, что ты об этом не слышал. Он очень популярен в наших кругах. Как копиист, конечно… – А Вера? – сглатывая комок, спросил Мустакас. – Серьезно? – недобро рассмеялся Веня. – Ты сейчас спросил о Вере? Его величество решило поинтересоваться судьбой бывшей жены, которую он бросил с больным ребенком? – Не глумись надо мной, прошу. Я только и думаю об этом на закате жизни. – Вере очень плохо, – смилостивился Чумаков. – Пятнадцать лет назад она попала в аварию, и у нее помутился рассудок… – Я недавно видел женщину, похожую на Веру. Она рылась в помойных баках и собирала пустые стаканчики… – Это была наша Верочка… – Боже, как я виноват перед ними… – Мустакас отвернулся к окну, чтобы Веня не видел его слез. – Все в твоих руках, – сухо ответил Чумаков. – Ты можешь увидеться с Павликом и поговорить. – Нет. Нет! – замахал ладонями Архип. – Я не могу. Я не смогу. Иди, Вень. И прошу, не говори о нашей встрече. Пусть считает меня подонком. – Ты и есть подонок, – беззлобно ответил Чумаков и ушел, хлопнув дверью. Архип вновь склонился над картиной и, как Чумаков, потрогал Веру пальцами. Нащупал трещины лака, его шершавость, его истончения и проплешины в некоторых местах. Ну да, художники, как правило, не покрывали этюды толстым слоем лака, а зачем? Так, подмахивали слегка поверх высохшей краски. Гениальная подделка. Учтено все, до мельчайших деталей. И ведь ненамеренно! Без жажды наживы! Просто следуя врожденному чутью, тончайшей вибрации, на которую были настроены антенны его мозга. Сынок. Мой сынок. Архип вспомнил эти слова в исполнении Вени Чумакова и грустно улыбнулся. Павлик по-прежнему оставался в надежных любящих руках… Вечером Мустакас-старший пришел к Поленьке, но она задерживалась в школе. Дома уже были Денис с Ириной. Они легко поужинали суши из японского ресторана и выпили белого вина. Пока Ира готовила сладкий стол на кухне, Сидоренко взял под локоток тестя и отвел его в комнату. – Пап, ну че? – Денис поигрывал полупустым бокалом в руке. – Прошла неделя, а ты молчишь, как партизан? – Ты о чем? – хитро прищурился Архип. – Ой, какие мы непонимающие! – покачал головой Денис. – Архип Георгиевич, не канифольте мне мозги! Где экспертиза на картину? – На какую картину? – Ах, ну да, давайте поиграем в игру перед чайной церемонией. Мой ход: на подлинник Виктора Васнецова «Девушка с кленовой веткой». Теперь ваш ход! – Это подделка, – просто ответил Архип. Денис дернулся, будто его подрезали лассо, вскинулся руками и выронил бокал на пол. Осколки со звоном разлетелись во все стороны, у ног задрожала лужица «Шато Лафит». – Пап, ты совсем охренел? Так и до инфаркта недалеко. Что за идиотская шутка? – Это подделка, Динь, – пытаясь не попасть тапком в стеклянные брызги на полу, повторил Мустакас. – Блестящая, филигранная подделка. – Да как же так? «Кристис» же все документы приложил. Там до фига всяких экспертов, там даже некий Петр Шлессельман, известный знаток, его фамилия под кучей подлинников стоит! – Петя Шлессельман! – внезапно захохотал Архип. – Ты серьезно? Да если бы я знал, что экспертиза подписана Петей, я бы с закрытыми глазами сказал, что это паль! Это же Петька Рыжий, наш маргинальный реставратор, он стольким свои фейки втюхал! Денис, покрытый бисеринками пота, осел в ближайшее кресло и сделался малиново-красным. – Динь, ты че? Е-мое! – испугался Архип. – Что случилось? «Скорую»? Сидоренко слабо помахал ладонью, давая понять, что «Скорая» не нужна. Архип побежал на кухню за Иркой, та принесла таблетки от давления и впихнула мужу в рот. – Ирк, уйди, родная, – отослал ее Денис, – мы с папой тут проблемы решаем. Архип обмахивал зятя рекламным журналом и беспрестанно прикладывал ладонь к его лбу, будто бы это имело какой-то целебный эффект. – Динь, ну ты че? Так расстроился, да? – суетился тесть. – Ну эка невидаль, кому-то продали подделку. Первый раз, что ль? Денис, из ярко-малинового сделавшийся клубнично-розовым, схватил Архипа за ворот рубашки и грубо притянул к себе. – Папа, – тяжело дыша ему в ухо, отчеканил Сидоренко. – Неважно, что там с картиной на самом деле, ты должен заверить ее как оригинал. – Я не могу этого сделать, Денис, – отпрянул Мустакас. – Я рискую своей безупречной репутацией, своей работой, своим именем, наконец! – Папа. А я рискую жизнью. Ирка рискует жизнью. Поля рискует жизнью, – соврал Сидоренко. – Ты многого не знаешь. Это я виноват, я впутал тебя в это дело, – он смягчился и погладил тестя по руке. – Но картина будет подарена одним частным лицом другому частному лицу. Оба – абсолютные дилетанты в искусстве. Уверяю тебя, она нигде не всплывет, и имя твое никогда не будет засвечено. И потом – все же за нее дают немалый гонорар. – Но я не продаюсь! – оскорбился Архип. – Все мы продаемся, папа, – вздохнул Денис. – Одни дешевле, другие – дороже. Ты же умный. Ты же мудрый. Ты же любящий отец, дед. Сделай это ради нас всех… * * * Ночью Архипа мучили кошмары. Ему снилось, что он мчится, прикованный к коляске, по бесконечной подъездной лестнице. Пролеты летят за пролетами, площадки за площадками, по бокам свистят двери квартир, из которых высовываются головы соседей и кричат ему: «Урод! Черепан! Сдохни!» Он пытается вырваться, барахтает руками и ногами, но позвоночник не гнется, словно спаянный со спинкой инвалидной коляски. Впереди окно – грязное немытое окно, за которым бушует июль. Он хочет вырваться в этот июль, хватает ртом спертый подъездный воздух и несется прямо на свет, сулящий освобождение. Свет становится все ярче, все невыносимее, он зажмуривает глаза и… врубается в мутное стекло. Боль, кровь, отчаянье, отлетевшая спица колеса протыкает трахею. Он кричит: мама! Ма-маааа! Маааа-мааааа! Но крик получается беззвучным и тонет в крашеных стенах, как в затхлой, плесневой вате. Шесть этажей, двенадцать пролетов, сто восемь ступенек… Архип вскакивает с постели, разрывает на себе пижаму, идет к холодильнику, и, зачерпывая полной ладонью лед для коктейлей, прикладывает ко лбу. Мозг остывает медленно, хлеща по щекам всполохами чудовищных воспоминаний. Архип трясет непослушными руками пузырек валокордина, наливает в стакан лошадиную дозу и выпивает залпом. Садится за стол, всматривается в ночь за окном. Одинокий фонарь с улицы лупит в его кухню прямым ярким лучом. Архип склоняет голову вправо, навстречу лучу, и будто пропускает его через воспаленный разум. – Господи, какой я дурак! Все же предельно просто! * * * Божественный, как показалось Архипу, свет фонаря словно бы вытер копоть с его глаз и явил пронзительную ясность ума. Мустакас подтвердит подлинность этой картины. Но не потому, что на него давит Денис. Не потому, что ему обещают большие деньги. Не потому, что у него нет профессиональной совести. А потому, что он признает гениальность своего сына. Его абсолютный талант. Его мистический неземной дар. Он, Архип Георгиевич Мустакас, семидесяти пяти лет от рождения, признает, что любит своего сына. Любит горько, отчаянно, безумно. Без надежды на прощение. Без права на встречу… – Ты – велик, Павлик! – прошептал Архип и счастливо, свободно рассмеялся. – А вырученные со сделки средства я переведу Вере на лечение. Наутро в центре экспертизы на Болотной набережной Денису Сидоренко и Антону Барбакину вернули картину с красивой, пронизанной водяными знаками и проштампованной тремя печатями, бумагой. На двух страницах мелким шрифтом было написано много непонятных вещей, а внизу, жирным курсивом выделен главный абзац: Заключение: проведенная физико-химическая, стилистическая и искусствоведческая экспертиза показывает, что картина ложится в ряд произведений художника В.М. Васнецова и является подлинником. Глава 40 Просветление Вера Петровна открыла глаза и посмотрела на луч солнца, протянувшийся от щели в задернутой портьере до одеяла, накинутого поверх ее слабого тела. Странный вязкий кисель в голове, из которого она многие годы безуспешно пыталась прорваться в реальность, вдруг растворился, мерзкий липкий туман рассеялся, сознание стало светлым, как лежащий на постели луч. Она подумала, что однажды этот луч уже будил ее майским утром и сулил хороший день. Память совершила резкий кульбит, но удержалась на ногах и перекинула ее на пятнадцать лет назад, в свою квартиру, в свою кровать, в свое вполне еще сносное тело. Вера Петровна отчетливо вспомнила, как поднялась, умылась, подошла к шкафу и вытянула оттуда красный комплект белья. Сейчас перед ней была другая комната, другая портьера, другой шкаф. Но она зачем-то подошла к его лакированным дверям, открыла створки, порылась в своих старых шмотках (Павлик перевез все мамины вещи к себе домой) и нашла-таки кружевной бюстгальтер с прикрепленными к нему трусами и нарядной итальянской биркой. Она сорвала бирку зубами и надела лифчик, долго путаясь в застежке на спине. Потом натянула трусы и рассмотрела себя в зеркале. За полтора десятилетия она сильно постарела и похудела. Белье висело на ней как седло взрослой кобылы на новорожденном жеребенке. Тем не менее Вера Петровна, покопавшись еще раз на полках, выудила нежно-розовый мятый пеньюар, накинула его на плечи и вышла в ванную. Сиделка, встретив ее в коридоре, как обычно, пожала плечами – чудачества у подопечной были нормой жизни. – Доброе утро, Дарья, – с достоинством произнесла Вера Петровна, закрывая за собой дверь. – Сделайте мне кофе и яичницу, пожалуйста. Сиделка оторопела и кинулась к телефону. Чокнутая бабка, которую порой приходилось кормить насильно, никогда не называла ее по имени и не заказывала завтрак. Набрав номер Павлика, уехавшего по делам, Дарья тут же доложила о поведении и внешнем виде матери. – Так сделайте ей кофе и яичницу, в чем проблема? – раздраженно ответил Павлик. – Она же не крушит зеркала и не бьет посуду! – Вот это и странно, – пробурчала сиделка и поторопилась на кухню. Вера Петровна вышла из ванной посвежевшей, пахнущей зубной пастой. Аккуратно села за стол, положив ногу на ногу, отделила ножом и вилкой кусочек яичницы, отхлебнула кофе. – Где я была? – спросила она сиделку. – Сколько прошло времени? Я же собиралась заехать за рулонами ткани и поболтать с Натусей! – Не знаю, Вера Петровна, – смутилась сиделка, – за последние пять лет, пока я у вас работаю, вы не ездили ни за какими рулонами. А с Натусей встречались, да. В тот день, когда сбежали из дома. Вера Петровна посмотрела на Дарью как на сумасшедшую, но промолчала. Она поела, сложила посуду в раковину и подошла к окну. Май близился к концу, распахивая двери в грядущее лето. Птицы щебетали на ветках, голуби гурлили, собираясь кучками на откосах окон. Вера Петровна отчетливо вспомнила кормушку возле кафе на Третьяковке, в которой была попрана даже надежда на социальную справедливость. Воробьи пролезали сквозь прутья к корму, а голуби – нет. В голове возник образ молодого официанта Тимура, их нехитрый диалог. Потом она встала и направилась к своей машине. А что было дальше? Вот здесь память расставила ржавых капканов, преодолеть которые Вера Петровна уже не смогла. – Хотите чего-нибудь сладкого? – спросила, стуча кастрюлями, сиделка. – Я буду готовить вишневый штрудель сегодня. – Спасибо, пока не хочу, – ответила Вера Петровна. – Вы очень вкусно готовите, Дарья. А я что-то устала, пойду отдохну. И погладьте мне, пожалуйста, пеньюар, я оставлю его на стуле. «Господи, нормальная баба, вежливая, добрая, – подумала сиделка, глядя ей вослед. – Неужели все это время притворялась, издевалась над нами?» Вера Петровна же действительно сняла с себя пеньюар, оставив его в коридоре, и вернулась в спальню. Закрыла за собой дверь, легла на пол, залезла рукой глубоко под диван и нашарила ключи от своего «Лексуса». Как они там оказались, она не помнила, просто знала наверняка – ключи здесь. Совершенно точно нужно было сесть в машину и поехать. Куда? Куда-нибудь. На склад, за тканью, в ателье к Натусе. Надо было прорваться сквозь капканы памяти и выйти на свет. Барахтаться в мутном киселе сознания она больше не хотела. Вера Петровна достала из шкафа первое попавшееся платье, надела его, поверх набросила пиджак, сунула ноги в балетки и решительно двинулась к двери. Напоследок стянула с зеркала какую-то темную тряпку, взглянула на себя и отпрянула от неожиданности. В глубине стекла стоял человек в белом – широкие штаны, длинная рубашка, седые до плеч развевающиеся волосы. Вера Петровна хотела закричать, но подавилась звуком, который издало ее горло. – Вера, не паникуй, это я – Дилерма. Куда собралась? Зачем взяла ключи? – З-здравствуйте, – трясясь от страха, пролепетала Вера Петровна. – Х-хочу на ма-машине по-покататься. С-съездить п-по делам. – Да брось, еще не время, – улыбнулся Дилерма. – Положи ключи обратно, и айда, погуляем. Вера Петровна покорно легла на живот и затолкала брелок с логотипом «Лексуса» к дальней ножке дивана. Затем встала, отряхнулась от пыли и вплотную подошла к зеркалу. Человек в белом протянул ей руку, она послушно вложила свою ладонь в его огромную кисть и шагнула вперед. На удивление, никакой твердой поверхности, отделяющей реальный мир от зазеркалья, не было, и Вера Петровна удивилась, почему она раньше не гуляла по ту сторону своего отражения. – Ты не узнала меня, Вера? – тепло спросил белый человек. Вере Петровне стыдно было сказать, мол, нет, не узнала, но она уже любила этого могучего старика и испытывала невероятное счастье, шагая с ним рядом в пространстве цвета белых морозных простыней, что висели во дворе у мамы. – Ты привозила ко мне своего сына, я поднял его с коляски, – напомнил он. – Господи, Дилерма, шаман! – подпрыгнула от радости Вера Петровна. – Это ты? Мы же виделись всего десять минут. Ты многое мне сказал, но я ничего не поняла. Уяснила только, что судьба моя изменится к лучшему, а через тридцать пять лет мы встретимся. – Так вот мы и встретились, – шаман обнял ее за плечи, пока они шагали по бесконечному световому коридору, не имеющему пространственных границ. – Надо же, – засмеялась Вера Петровна, – встретились под конец жизни! – После конца жизни, – поправил ее Дилерма. Вера Петровна подняла на шамана глаза, как маленькая собачка, не понимающая, о чем говорит хозяин, но верящая в него безоговорочно. – Мы встретились с тобой, Вера, ПОСЛЕ конца жизни, – продолжил как ни в чем не бывало Дилерма. – Я давно умер, ты тоже. – А как же? Но я же? А почему я тогда в квартире Павлика? – заметалась она. – Чтобы ответить на этот вопрос, я и решил с тобой прогуляться. – Долго нам еще? – уточнила Вера Петровна. – Мне натерли балетки, новые, неразношенные. – Сними и выбрось, они тебе больше не нужны, – посоветовал шаман. Вера Петровна с облегчением стянула балетки, которые тут же унеслись назад, будто их выкинули из последнего вагона поезда. Вера вдруг осознала, что они движутся с Дилермой на невидимом траволаторе и что их шаги не имеют значения по сравнению с гигантской скоростью самой реактивной дорожки. Из растертых пяток сочилась темно-бордовая кровь, которая впитывалась в пространство, как в шматок медицинской ваты, оставляя мутные следы в абсолютно белом безмолвии. Наконец они остановились. Никакого указателя, никакой двери перед ними не было. Но Дилерма будто смахнул рукой невидимую занавеску, и тонна света схлынула куда-то вправо, обнажая гигантскую лабораторию из трубок, капсул и перешейков. – Будто плетение твидовой ткани под микроскопом! – ахнула бывшая швея Вера Петровна. Дилерма улыбнулся и прочитал попутчице лекцию о крови землян и принципе работы стеклянной системы, которую когда-то изложил Павлику. Затем они поднялись по одной из парящих стремянок и уперлись в две капсулы с одинаковым цветом крови, похожей на ту, что сочилась у Веры Петровны из растертых пяток. – Видишь, между этими капсулами лопнула заслонка, и кровь свободно циркулирует из одной в другую? – спросил Дилерма. – Вижу, – подтвердила Вера Петровна. – Ты должна была умереть пятнадцать лет назад, но произошла ошибка, и твоя душа, твоя метафизическая кровь расщепилась между двумя телами, – пояснил шаман. – Ты влилась в родившегося ребенка, который никаким образом с тобой не связан. И теперь ты одновременно угасаешь и растешь вместе с ним. Вера осунулась. Взгляд ее стал острым, ум сосредоточенным, память кристально прозрачной. Она вспомнила все: удар машины, больницу, странный кисель, наполнивший сознание, из которого она выныривала то в собственную раненую оболочку, то в маленькое тельце, требующее материнского молока. Она увидела себя с одной стороны красивой девушкой, рисующей портреты и флиртующей с молодым ментом, а с другой – безумной бабкой, мытарящей сына и подбирающей кофейные стаканчики. Но главное – она увидела лицо своего мужа, которого ненавидела, будучи старухой, и которого до дрожи обожала, оказываясь девочкой. – Ах вот, значит, как, Архипелаг, – тихо сказала Вера, – и ты научился любить… Это откровение было для нее главным. Непонятно, что хотел сказать Создатель, допустив такую оплошность, но ей, Вере Петровне Мустакас, нужно было почувствовать любовь Архипа каждой клеточкой своего тела. И она смогла это сделать, ошибочно примерив на себя тело чужого ребенка. Дилерма не мешал ее мыслям. Он, прикрыв глаза, покачивался взад-вперед, мыча под нос какую-то мелодию. Наконец, прожив в полном сознании последние свои пятнадцать лет, обдумав каждый шаг и поступок, Вера Петровна тронула его рукой. – Что еще я должна знать о жизни после своей смерти? – спросила она. – Приглядись к этим капсулам внимательнее, – попросил Дилерма, – что их отличает от остальных? Вера наклонилась к трубкам так близко, что они запотели от ее дыхания. Обе капсулы обволакивала еще одна стеклянная оболочка, настолько тонкая, что она заметила ее только сейчас. Скорее даже эта оболочка походила на прозрачную паутину, а капсулы выглядели в ней как мухи, укутанные в кокон пауком. – Они словно обособлены от остальной структуры, – пробурчала себе под нос Вера Петровна. – Совершенно верно, – подхватил Дилерма, – система обнаружила ошибку и заблокировала ее, окутав умным стекловолокном. Теперь одна из капсул подлежит уничтожению, а другая будет соединена со следующим отсеком по всем правилам – с помощью фильтра, заслонки и так далее. – То есть либо я, либо эта девушка умрем, – догадалась Вера Петровна, – и ни в кого больше не превратимся? – Это так. Просто кто-то из вас исчезнет без права воплотиться в другом теле даже через века, – кивнул Дилерма. – Но логичнее, если умру я, ведь мой век уже давно подошел к концу, а она так молода… – Необязательно. У системы своя логика. У нее нет приоритетов: она не жалеет пожилых и не дает дорогу молодым. Это лишь наше земное очеловечивание справедливости. А здесь все решает только ей одной ведомый математический расчет. Разве ты не знаешь случаев, когда из сгоревшего дома спасают стариков, а грудные дети оказываются погребенными под пеплом? Когда столетний слепоглухой дед продолжает ежедневно просыпаться в своей кровати, а его внук-подросток разбивается на мотоцикле? – Система жестока, – поджала губы Вера Петровна. – Вовсе нет. Она просто функционирует по своим законам, основанным отнюдь не на привычной морали. Осуждать ее так же бессмысленно, как жаловаться на молнию, попавшую в детскую коляску. – И что мне теперь делать? – Вера Петровна подняла на Дилерму воспаленные глаза. – Иди обратно домой. И жди финала. – Ты меня проводишь? – Нет, – обнял ее на прощание Дилерма. – Следуй по кровавым следам, которые ты оставила, пока мы шли сюда. Не потеряешься… Мутно-бурые пятна, расплывшиеся, словно по волокнам промокашки, вереницей уходили вдаль и не обещали конца дороги. Вера Петровна шла, перебирая ногами и одновременно проносясь сквозь световой коридор на скоростном траволаторе. По мере продвижения ее ясный ум затуманивался, голова наполнялась вязким киселем, и она уже не помнила, как и зачем попала в это пронзительно-яркое пространство. Она периодически поднимала руки к глазам и видела то морщинистые, побитые пигментными пятнами пальцы с ногтями, напоминающими детский совочек, то напитанные влагой, ухоженные молодые кисти с красивым нежно-розовым маникюром. Кто она, чьи это ладони и что за следы, по которым ноги сами неслись незнамо куда, Вера Петровна не имела ни малейшего представления. * * * Павлик вернулся после обеда с тяжелыми пакетами из «Перекрестка» и рулоном загрунтованного холста для будущих заказов. Свалил все это в коридоре, вымыл руки и пошел на запах вишневого штруделя, наполнившего квартиру. Эпицентром аромата был огромный противень, который Дарья вынимала из духовки. – Фух, – пыхнула она, вытирая фартуком руки. – На радостях испекла на семерых. Если не против, заберу домой половину. – На каких радостях? – уточнил Павлик. – Дык, Вера Петровна пришла в себя! Павлик покачал головой, но слабый фонарик надежды зажегся где-то глубоко в желудке. Они прошли с сиделкой в комнату Веры Петровны, открыли дверь и нашли мать спящей на диване в пиджаке и платье, из-под задранного подола которого виднелись красные кружевные трусы. Рядом на полу стояли стоптанные балетки, вчера еще совершенно новые, а сегодня выглядящие так, будто в них прошли пол-Земли. Пятки Веры Петровны были стерты до крови, край белого пододеяльника впитал в себя темно-бурую жидкость. – Мама куда-то выходила? – удивился Павлик. – Что вы! Да я ж запираю дверь на три замка! – замахала руками Дарья. – Она позавтракала и ушла в свою комнату отдохнуть. С тех пор не выглядывала. Павлик поднял балетки и посмотрел на подошву. Она пахла заводской краской и не имела следов уличной грязи. Краем глаза Мустакас увидел зеркало с сорванной тряпкой-завесой. – П-простите, – потупила взор сиделка, – ну мне правда показалось, что она стала нормальной… Павлик вернулся на кухню, налил себе большую кружку чая и засунул в рот огромный шмат вишневого пирога. Он машинально жевал, не чувствуя вкуса, и тупо смотрел в стену. Если бы стена сейчас разверзлась и пошла вприсядку плясать гопак, Павлик бы не повел бровью. В этом мире удивить его уже не могло ничто… * * * Вечер выдался теплым, и Павлик решил съездить в кафе у Третьяковки. Он ни на что не надеялся, готовясь просто вкусно поужинать. Однако, присев за столик и заказав бифштекс, Мустакас заметил знакомую девушку с каким-то мужчиной. Копия Веры сидела на другом конце веранды, и Павлик вновь не видел детально черты ее лица. А вот мужчина был явно не опером Сухановым. Ребенок, живший внутри Павлика, тут же зажмурил глаза и захотел сбежать, но взрослый Павел Мустакас взял себя в руки и попросил официанта немедленно отнести «вон той паре» две порции зефирного мороженого и кувшин свежеприготовленного лимонада. Получив комплимент, девушка помахала ему рукой, а мужчина, сидевший спиной, развернулся и жестом пригласил присоединиться. Спутник девушки показался Павлику знакомым, и когда он подошел к их столу, то узнал в нем Дениса-снеговика, с которым давным-давно познакомился в больнице. Мгновенно у Мустакаса созрел план, и он кинулся к Денису с рукопожатием. – Дружище! – нарочито радостно воскликнул Павлик. – А я думаю, ты или не ты? Решил рискнуть и подойти! Помнишь меня? – Конечно! – взаимно обрадовался Денис. – Как не помнить, мы стояли у двери одной реанимации. У тебя погибала мать, а у меня родилась Полька! – Боже, сколько лет назад это было? – закатил глаза Мустакас. – Я тебе точно скажу сколько, – Денис захохотал. – Видишь эту красавицу? Это моя дочь! Ей как раз пятнадцать лет. У Павлика волной побежали мурашки по спине. Он отчетливо вспомнил, как мама лежала в палате и стонала «я – там, я – там», указывая на стену, за которой сосала грудь новорожденная Поленька. Так вот какая связь между Верой Петровной и этой девочкой. Одна родилась, когда другая умирала. И все это происходило в одной больнице за фанерной перегородкой! – А как твоя мама? – Денис прервал внезапное озарение Павлика. – Да садись же ты, чего стоишь! Официант, несите сюда его заказ! – Мама жива, но чувствует себя очень плохо. У нее тяжелая деменция. – Ах да, прости, помню, ты же обращался ко мне по этому вопросу, и я посоветовал тебе врача. Кстати, как он тебе? – Денис разливал лимонад по стаканам. – Очень крепкий специалист, – ответил Павлик. – Но, понимаешь, болезнь не победить. – Сочувствую, друг, сочувствую… – У тебя замечательная дочь, – перевел разговор Мустакас. – И знаешь, я ведь давно ее заприметил. Я часто хожу в это кафе и даже попросил официанта передать Полине мой телефон. – Зачем? – изумился Сидоренко. – Я же художник, помнишь? Увидел редкой красоты лицо и мечтал его написать. – Вот оно как! – опять рассмеялся Денис, забыв, что полтора десятилетия назад Павел признал себя лишь копиистом. – Я всеми руками за. А? Согласна, Поленька? Поля, все это время смотревшая на Мустакаса с нескрываемым восхищением, запихала в рот шарик мороженого и радостно закивала. – Я шоглашна… – она наконец проглотила огромный ледяной кусок и выдохнула. – Я согласна. А знаете, мне передавали ваш телефон, но я побоялась звонить незнакомому человеку… – И правильно сделала, – одобрил отец. – Зато теперь есть повод познакомиться! – Павел Мустакас, художник, – Павлик встал и протянул Поле руку. – В смысле Мустакас? – в один голос, округлив глаза от изумления, вскрикнули Денис и Поленька. – У моего любимого деда фамилия Мустакас! – пояснила девушка, пожимая Павлику ладонь. – Возможно, однофамильцы, – предположил тот, покраснев от неожиданности. – Архип Георгиевич Мустакас – мой тесть, – продолжил Денис. – Вы с ним не знакомы? Наступила напряженная пауза. Официант принес бифштекс из рубленой говядины на гриле, наполняя веранду изумительным запахом жареного мяса. В качестве гарнира на тарелке лежали спаржа и запеченные овощи. – Это мой отец, – тихо сказал Павлик. – Но мы расстались очень давно, больше сорока лет назад. – Не может быть! – воскликнул Сидоренко. – Я знал, что когда-то у него была еще одна семья, но он ничего о вас не рассказывал! – Это неудивительно, – вздохнул Павлик. – Я был нежеланным сыном, ошибкой молодости. – Значит, настало время все исправить! – Денис выглядел неутомимым оптимистом. – Приглашаю тебя в наш дом, будем частью одной семьи. Архип обрадуется, уверен! – Нет, Денис, – отрезал Павлик. – Отец не обрадуется. Да и я этого не хочу. И могу я вас попросить, ребята, чтобы вы не рассказывали ему о нашем знакомстве? – Ну хозяин барин, – растерялся Сидоренко. – Да, Поль? Деду – ни-ни. Оба мужчины перевели взгляд на Поленьку. Она сидела, не шелохнувшись, будто под гипнозом, и смотрела на Павлика как-то рассеянно-странно. Руки ее машинально постукивали вилкой по столу и под этот стук, как под удары поломанных часов, казалось, время пошло не взад и не вперед, а куда-то в сторону. – Ты постарел, сынок, – внезапно сказала она не своей интонацией, – седина в волосах, уставший взгляд. Мой мальчик… Как же я люблю тебя… Денис заметался, задергал скатерть, опрокинул от неожиданности вазочку с мороженым, переводя испуганный взгляд с дочери на мужчину. – Поля, что с тобой? Ты с кем разговариваешь? Павлик щелкнул пальцами перед лицом девочки, резко хлопнул ее по щеке и бодро обернулся к Денису. – «Ты постарел, сынок, как же я тебя люблю» – фраза из культового молодежного фильма, – весело пояснил Павлик. – Это такая игра. Говоришь фразу, и друг должен ее закончить. Верно, Поля? – Верно, – эхом отозвалась Поленька, сдавливая лоб руками, будто пытаясь остановить головную боль. – Ну что, меняемся телефонами? Поля, все еще не отошедшая от метаморфозы, продиктовала ему свой номер, и Павлик набрал его в ответ. Затем он встал, пожал руку Денису, поклонился Поленьке и выразил надежду на скорую встречу. – Паш, а бифштекс? – Сидоренко недоуменно показал на нетронутое блюдо. – Да опаздываю уже, попробуй сам, здесь его делают отменно! – крикнул Павлик, спешно покидая веранду. Он шагал к машине, не чувствуя ног. Копия Веры оказалась прекрасной: своими глазами цвета земного шара, снятого на камеру из космоса, своими ямочками-насечками, своими оранжевыми губами. А главное – бесконечно родной маминой интонацией, с которой она призналась ему в любви. И еще – она была внучкой его отца. Видимо, по линии той тощей балерины, ради которой Архип столкнул сына с лестницы. Что ж, тогда все обретало смысл. Не покинь тогда отец их семью, не родилась бы во втором поколении такая прелесть, как Поленька. Не попади Вера Петровна в ее молодое упругое тело, никогда бы не узнала, каким Архип может быть преданным. «У моего любимого деда фамилия Мустакас», – звучала в ушах фраза Поли. Хоть кого-то ты любил, папа. Хоть кого-то, кроме себя. Павлик шел по улице и ронял слезы. Они падали прямо на асфальт, крупные, как капли майского дождя. Он чувствовал себя счастливым. Но что делать с этим счастьем – не имел понятия. Дома в красном нелепом белье лежала на диване его больная мать. Или она, неземной красоты, сидела сейчас в кафе и доедала мороженое? Павлик вернулся в свою «бэху», бухнулся на водительское кресло и долго сидел, не решаясь завести мотор. Смотрел в окно, теребил связку ключей. В реальность его вернуло чувство голода, по-хозяйски скрутившее живот. Он вспомнил, что так и не нашел потерянные ключи от маминого «Лексуса». «Где-то ведь был второй экземпляр, – подумал он, – надо порыться в шкафах дома. И да, неплохо бы все же поесть». С этой мыслью Павлик, шурша шинами по асфальту, тронулся к ближайшей хинкальной. Перед глазами стояло лицо Поленьки. Теперь он мог позвонить ей и назначить встречу. Встречу где? Встречу зачем? Встречу наедине или вместе с мамой? Дилерма, я нашел копию Веры, что дальше? Незаданный вопрос повис у него на кончике языка, когда в мареве огней Садового кольца появилась фигура шамана. Павлик вздрогнул и зачем-то включил дворники на лобовом стекле. На волне радио неожиданно заиграла мелодия икароса, которую учитель мурчал в перуанских джунглях почти тридцать пять лет назад. Дилерма парил в воздухе, пропуская через белую бестелесность поток машин. – Расслабься, сынок, – сказал он, не открывая рта. – Система уже все рассчитала. Встречу они назначат друг другу сами. Глава 41 Достояние нации Прошло счастливое лето. Почему счастливое? Да потому, что все получили желаемое. Честных стал обладателем прекрасной картины. Барбакин вернул себе дом, заручившись такими документами, которые закрепили его права окончательно и бесповоротно. Сидоренко заработал приличный гонорар. Архипу Мустакасу поднесли конверт с немалыми долларами за экспертизу. Все выдохнули, дело было сделано. У Антона Андреевича наконец перестал дергаться глаз, он взял отпуск и, просыпаясь каждый день в родном заповедном доме, видя за окном сосны и облака, думал о том, какой же он все-таки молодец. Риск оправдал себя. Он выходил в запахнутом халате на крыльцо, прижимал к себе жену, наблюдал за тем, как внуки кормят морковкой зубров через забор, как кот-ашера играет во дворе с подросшим и уже глазастым серо-белым котенком, и тихонько, по-детски смеялся. Мариша знала: такой смех мужа случался только в минуты счастья. Они так долго прожили вместе и так преданно друг друга любили, что заслужили это счастье вопреки всему. На кухне ждали блинчики с шоколадом и тыквенная каша с абрикосами. Да, заказанные в ресторане, ну и что? Разве бесконечной домашней стряпней измеряется любовь? Держась за руки, как и в студенчестве, они сели за длинный семейный стол – сколько поколений Барбакиных видел этот гигант! – и с аппетитом позавтракали. Жизнь ничего уже не могло испортить… После еды Антон Андреевич погрузился в кресло-качалку и блаженно прикрыл глаза. Хвойный ветерок доносился из окна, колыхая белую занавеску и обдувая лицо. Барбакин думал, что все те люди, которых он ненавидел столько тяжелых месяцев – хитрожопый жук Сидоренко, недалекий тяжеловес Честных, полоумный эксперт Мустакас, – оказались не такими уж и плохими. Все сдержали свое слово, все сделали свое дело профессионально. В конце концов, каждый был искренним в своих порывах: Денис любил деньги, Виктор Иванович любил подлинные вещи, Архип Мустакас любил деньги, подлинные вещи, да еще и зятя с внучкой. После того как все документы были подписаны, а картина передана, они больше не встречались и не созванивались. Да и зачем? Взрослые люди. Каждый понимал, что игра окончена и проигравших в ней нет. Правда, психиатр не оставлял надежды поплотнее поработать с обоими Мустакасами, но те почему-то прекратили свои визиты к нему. Ну ничего, Антону Андреевичу и самому требовался покой. Отдохнет, позвонит им сам, предложит бесплатное лечение в рамках научного эксперимента. В это же время в недалеких Мытищах наслаждался жизнью и Виктор Иванович Честных. Он тоже взял отпуск, каждый день ездил на рыбалку, зазывая к себе Дениса, но тот почему-то не приезжал. Ну что ж, понятно, дела, работа. Вот починит Честных свой квадроцикл – и Сидоренко точно прискачет к нему на радостях! Жена Татьяна без устали стояла у плиты и готовила блинчики с шоколадом, тыквенную кашу с абрикосами и многое другое – ведь любовь к мужу измеряется домашней стряпней, в которую вкладываешь всю душу! Полосатая кошка приносила в зубах мышей, внуки играли в саду с Тобиком-Бобиком. Честных сидел в кресле-качалке с блаженно прикрытыми глазами – вот оно, счастье! По вечерам он доставал из шкафа кофр, открывал и любовался Верой Саввичной Мамонтовой, строго смотревшей на него из-под кракелюра. Чиновник уже заказал для картины дорогую раму с растительным узором, который вручную выпиливали из ореха. Ложась ночью в супружескую постель, они с Татьяной подолгу обсуждали, как здорово будет смотреться Васнецов на стене, противоположной Айвазовскому. Вот стучится в окно первый луч солнца – и ложится прямиком на картину. «Достояние России» – частенько вспоминал Честных слова Сидоренко. «Надо же, гордость нации будет висеть у нас в спальне напротив кровати, да, Тань?» – Честных млел, закрывал глаза, обнимал любимую Таню и засыпал счастливым. Рама была готова уже через месяц. Честных вызвал мастера на дом, чтобы Васнецов не покидал пределов его комнаты. Мастер – седой мужичок с крепкими руками, надев мягкие перчатки, укрепил картину и посмотрел на нее издалека, оценивающе. – Ну что скажете, – спросил Честных, распираемый гордостью. – Дык, хозяин, по мне, рама дороже полотна смотрится, – сказал мужик. – Больно картина твоя старая, темная, в трещинах вся. Ты бы, хозяин, может, ее отреставрировал? Мастер ушел, а его слова засели в сердце Честных жирной занозой. Легко сказать, реставрировать такого уровня картину! Кому же это доверить? А вдруг испортят, достояние нации, как-никак! Отдашь в официальную реставрацию – заберут картину в какой-нибудь государственный музей (так Денис сказал, а он в этом деле шарит), отнесешь частникам – уничтожат шедевр! С этого момента стал Виктор Иванович сам не свой. По ночам он долго ворочался, блинчики с шоколадом ел без аппетита, все чаще в одиночестве пил водку, закусывая божественными Таниными огурцами, и мрачнел, мрачнел, мрачнел. И вот к октябрю подозвал он к себе любимую жену, посадил за стол напротив, налил «Белугу» и заставил опрокинуть рюмочку. – Я ж не пью, Витюш, – удивилась Татьяна. – А сейчас надо, – приказал Честных, и она, зажмурив глаза, выпила водку по-женски, маленькими глотками. Потом всплеснула руками, поежилась плечами, пропустила поток мурашек вдоль позвоночника и спешно заела все кислой помидориной и бутербродом с домашней кабачковой икрой. – Вот к какому решению я пришел, Танюша. – Честных тяжело дышал и смотрел ей в глаза. – Васнецова надо вернуть государству. – Эт как же? – изумилась жена. – Зачем? – Негоже народному достоянию висеть в нашей спальне, где мы с тобой, извини, храпим, пердим, а иногда и любовью занимаемся… – Так давай повесим в кабинет, какие проблемы? – недоумевала Татьяна. – Не в этом дело, – перебил ее муж. – Нечестно это – в одиночку обладать тем, что должно принадлежать людям. Нашим, российским гражданам. Понимаешь? Ее, картину эту, и отреставрируют достойно, и в зал повесят, и освещение сделают правильное. И будут ходить к ней ценители, и любоваться на нее, и гордиться ею! Татьяна, подперев подбородок двумя руками, неожиданно для себя почувствовала облегчение. Она уже давно ловила себя на мысли, что ревнует мужа к Вере Саввичне Мамонтовой. Ну правда, носится с ней, как с любимой женщиной, каждую свободную минуту только о ней и говорит. Такого с подлинной страничкой Гоголя и какими-то там чертежами петровских времен и в помине не было. Не говоря об Айвазовском. Таня посмотрела на Честных, на его медвежью фигуру, заплывшее тяжелое лицо, детские глаза и от прилива нежности чуть не прослезилась. – Витюш, какой же ты у меня справедливый. Как же я тебя люблю! Честных просиял. Верная подруга жизни не подвела и на сей раз. Он окончательно убедился в правильности своего решения и задумал провести акцию великодушия с грандиозным размахом. Через неделю Честных обзвонил все информационные агентства, объявил о передаче государству подлинника Васнецова и созвал небывалую по масштабу пресс-конференцию. Его помощники связались с Третьяковской галереей и заручились поддержкой с одним лишь условием: Третьяковка предварительно проведет собственную экспертизу. Пока картину передавали специалистам, Честных мелькал на всех телеканалах – больших и малых, рассказывая о том, как получил в дар недавно обнаруженный этюд великого художника и посчитал своим долгом передать его в федеральный музей. * * * В середине октября вечером Денис со своим тестем Архипом Мустакасом сидели у монотонно бубнящего телевизора, пили пиво с фисташками и разговаривали по душам. Возле дивана стояло восемь початых бутылок, на журнальном столике поверх брошенной рекламной газетки возвышалась гора пустой скорлупы. Внезапно на экране возникло знакомое лицо, и Денис, нащупывая жирными руками пульт, сделал звук погромче. – Кто это? – спросил Архип. – Да тот мужик, которому «твоего» Васнецова подарили, – икнул Сидоренко. По второму каналу выступал Виктор Честных, делая сенсационное заявление перед огромным количеством камер. – …и поскольку прадед мой, и дед, и отец верно служили нашему Отечеству, то и я считаю своим долгом подлинное творение великого Виктора Васнецова передать в один из лучших музеев страны – Третьяковскую галерею… – говорило крупное, отекшее лицо Честных. Денис поперхнулся и вытаращился на тестя, будто увидел живого динозавра. Архип медленно поставил недопитую бутылку на пол и с силой выпустил сквозь губы воздух. – Кретин, гребаный идиот, – сказали они почти одновременно. – Пап, че теперь будет? – Сидоренко машинально вытирал жирные руки о белый пушистый плед. – Хана нам всем будет, – выдавил Архип. – Хотя… копия великолепна… но и в Третьяковке не дураки… * * * Неделю газетные полосы пестрели заголовками о грандиозном подарке честного подмосковного чиновника. Новость дошла до Вени Чумакова, и он поспешно поделился ею с ничего не ведающим Павликом. Тот, внимательно рассмотрев этюд на фото одного из журналов, только усмехнулся и вымолвил: – Привет, Вера! Давно не виделись. А ты живешь своей жизнью… – Прикинь, она будет висеть в Третьяковке. Или в Абрамцево, если так посчитают логичным… – гоготнул Чумаков. – Даже не знаю, как на это реагировать, дядь Вень, – безучастно ответил Павлик. – А так, что ты – великий копиист! – с гордостью произнес Чумаков. – Да знаешь, это в принципе и не копия. Моими руками рисовал сам Васнецов. Только не смотри на меня как на душевнобольного, – хмыкнул Павлик. – Так что, если ее признают оригиналом, я скромно промолчу. А если нет – свистни, и я выкуплю свою Веру. Что-то сильно по ней соскучился. Веня прижал Павлика к своей груди и погладил по седеющей голове. Как в детстве, руки Чумакова пахли терпентином, а рубашка – конским потом. Павлик с удовольствием вдохнул этот несносный аромат и поцеловал старика в щеку. – Наша Вера сама решит, где ей оставаться, – сказал он тихо. – Мы, смертные, можем за ней только наблюдать… Глава 42 Гвоздик Никогда Виктор Иванович Честных не чувствовал себя таким значимым. Всю жизнь он был на вторых ролях, начиная со школы и заканчивая работой в областной администрации. Всегда чей-то заместитель – замкомсорга в классе, замстаросты в институте, замначальника отдела, замруководителя департамента. И нечаянно, после внезапной смерти главы экологического депа, его поставили на первую ступень. Но и здесь пахоты было больше, чем славы. Честных первые месяцы только и делал, что исправлял косяки умершего начальника. Все хотелось сделать по-честному, разгрести авгиевы конюшни, решить спорные ситуации, пролить свет на черные дыры. Это требовало времени, а глава области, которому он уже подчинялся напрямую, все гнал и гнал – тому нужны были результаты, а не патологическая дотошность нового чиновника. И вот, наконец, Честных стал национальным героем. О нем писали в газетах, его показывали по телевизору, ему жали руки в коридорах администрации, на него с интересом стали смотреть красивые секретарши. Нет, конечно, кроме Тани, ему никто не был нужен, но приятно же, черт побери. Теперь, ложась спать в супружескую постель, он живо представлял себе кадры будущих выпусков новостей: стоит такой красивый Честных, в новом костюме и галстуке, и вручает директору Третьяковки черный кофр. Ларчик открывается – а там! национальное достояние! И все аплодируют, все ликуют, все пьют шампанское! Только бы камера снимала с правого боку, а то на левой щеке у него бородавка. Ничего страшного, но не очень красиво. А он все-таки в храме искусства. Татьяна начала замечать, что ее муж стал улыбаться во сне, купил себе новые модные часы и даже записался к косметологу на удаление бородавки. Будущее казалось радостным и бравурным. Хмурой была лишь погода – осень заливала Москву меланхоличными дождями. И вот однажды таким хмурым снаружи, но солнечным в душе утром Виктору Ивановичу позвонили. В телефоне значился контакт специалиста из Третьяковки, и Честных, хитро подмигивая жене, взял трубку. – Виктор Иванович, вынужден вас расстроить, – сухим голосом сообщил специалист, – мы не можем принять в дар вашу картину. Наша экспертиза показала, что это… копия. Черные тучи, полные не воды, но горьких слез, обрушились на Честных с небес и лишили возможности дышать. Делая обрывочные вдохи, чиновник рухнул на диван в костюме и галстуке (он вот-вот выезжал на работу) и ударился головой о деревянный подлокотник. – Что вы такое говорите, – захлебываясь, будто в толще воды, выдавил из себя Честных. – Картина куплена на аукционе как подлинник, российские спецы тоже подтвердили ее оригинальность! – Это правда, – ответил товарищ из Третьяковки, – но такое бывает часто. Зарубежные эксперты по ряду русских художников не обладают таким уровнем насмотренности, как мы. Ведь у нас перед глазами почти полная коллекция работ Васнецова, и нам есть с чем сравнивать. А наш отечественный эксперт просто ошибся. Подобное тоже случается. – Как же вы определили подделку? – прохрипел Честных. – По какому признаку? – Приезжайте, Виктор Иванович, – предложил эксперт. – Мы вам все покажем. Спустя час Честных был уже на Лаврушинском переулке перед фасадом музея, выполненным по проекту до боли родного Виктора Васнецова. Его встретил приятный мужчина средних лет в накинутой на белую рубашку куртке и провел через боковую дверь в отдельный кабинет. – Александр, эксперт по русской живописи восемнадцатого – двадцатого веков, – представился он, пока они шли по коридорам. В кабинете у Александра на столе лежал раскрытый кофр, в котором невозмутимо покоилась Вера. Честных рухнул в кресло и ослабил давящий галстук. – Вы можете забирать свою картину, вот заключение экспертизы, – Александр протянул чиновнику несколько скрепленных между собой листов. – Объясните же, что здесь не так! – взмолился Виктор Иванович. – Видите ли, копия действительно высочайшего качества, мы исследовали ее две недели. У нас не было претензий ни к стилю, ни к краскам, ни к лаку, который покрывает полотно. Все они соответствовали заявленному времени. Мы даже возили картину к нашим коллегам в Абрамцево, где висит подлинник «Девушки с кленовой веткой», к которой якобы был написан этот этюд. Техника художника передана блестяще, копиист даже нашел холст того времени, а вот манера обработки подрамника в сравнении с оригиналом вызвала у нас сомнения. – Я ничего не понимаю, какого подрамника? – Мы заметили, что гвозди, которыми холст крепился к дереву, отличаются от гвоздей большой картины. Логично предположить, что этюд был набросан за несколько дней, максимум недель до главного полотна, но тогда и материалы художник должен использовать аналогичные. Гвозди принципиально отличаются от исходных. Как, впрочем, и порода древесины для подрамника. – Но неужели нельзя допустить, что Васнецов сколотил подрамник другими гвоздями или взял где-то уже готовый? – возмутился Честных. – Мы тоже так думали, – кивнул Александр, – но, отогнув холст и исследовав под микроскопом каждый сантиметр, мы увидели, что в некоторых местах дырка от гвоздика не совпадает с самим гвоздиком. И в этих отверстиях, куда не попали гвозди, содержится ржавчина. А это верный знак того, что старый подрамник был использован повторно – с него сняли прежний холст, удалив при этом гвозди, а затем натянули новый, постаравшись попасть этими же гвоздями в старые дырки. Но, увы, попали не везде. – Твою ж мать… – только и сумел пролепетать Честных. Александр аккуратно отогнул полотно и кончиком зачехленного узкого скальпеля указал на какие-то дырки, которые невооруженным глазом чиновник просто не увидел. – Мы пошли дальше, – продолжил эксперт. – Подозрение, основанное на изучении подрамника, дало нам право использовать инвазивный метод и отделить кусочек цинковых белил от платья девушки. Вот здесь, посмотрите, в самом низу, на стыке платья с загрунтованным холстом. – Александр продолжал тыкать куда-то скальпелем, но у Честных уже все плыло перед глазами. – Использовав газовый хроматограф и прогрев на нем этот кусочек краски, мы по температуре испарения определили связующее вещество, которое стали добавлять в цинковые белила гораздо позже – четверть века спустя. Хотя да, мастер использовал палитру фирмы «Лефран и Буржуа», не изменяющую своим вековым традициям. Но везде есть свои нюансы. Просто их нужно знать. – Твою ж мать, – как заведенная игрушка, повторял Честных. – И вы назвали этого ублюдка мастером? – Да, представьте себе, мастерски сделанная копия тоже стоит больших денег. – Но не двух миллионов долларов? – взревел чиновник. – Не двух, – беспристрастно ответил Александр. – Послушайте, я вас умоляю, – Честных практически лег грудью на стол эксперта, – можете не говорить об этом прессе? На кону моя репутация, мое честное имя. Давайте просто замнем это дело. Скажем, например, что картина поехала гастролировать по стране, а потом потерялась. Александр откинулся в кресле, и в лице его появилось смятение. – Знаете, дорогой Виктор Иванович, не вовлекайте нас в чужие игры. Мы, конечно, благодарны вашему порыву подарить нам картину, но Третьяковская галерея – серьезное учреждение. Мы громких заявлений в прессе не делали и теперь вынуждены на все запросы СМИ сказать правду: картина является копией. Всего доброго. Виктор Иванович шел по Лаврушинскому переулку к своей машине, высоко подняв воротник куртки и держа под мышкой черный кофр с копией Веры. Ему было физически плохо: от боли разрывалась голова, тошнило, болел желудок, жгло в области горла. Мерзкий дождик накрапывал на редеющие волосы, левая щека ныла от удаленной накануне бородавки. Он горел ненавистью. Он готов был своими руками придушить художника, который обвел всех вокруг пальца, как лохов. Он представлял себе прожженного хитроумного мужика, ехидно орудующего кистью и гвоздодером. Кто бы мог подумать, что, отбивая себе молотком нежные пальцы, десятилетний мальчишка-колясочник вколачивал эти чертовы гвозди в старинную древесину? Просто потому, что был любопытен. Просто потому, что любил Васнецова. Просто потому, что хотел нарисовать Веру – верящую в него, в отличие от всего остального мира. Честных было этого не понять. Но он отчетливо осознавал: над ним посмеялись. Впарили подделку взамен на разрешение оставить в заповеднике дом. Выставили посмешищем перед всей страной. Он сел в машину, со злостью бросил кофр на заднее сиденье и приказал водителю трогаться. Сам же набрал телефон Барбакина и, услышав в трубке его голос, прошипел, как разъяренная кобра: – Я тебя уничтожу, подонок… Я подам на тебя в суд… Этот дом больше никогда не будет тебе принадлежать… Затем Честных примчался в мэрию к Сидоренко и устроил истерику прямо в приемной перед секретаршей. Он молотил кулаками в закрытую дверь кабинета и изрыгал проклятья. Наконец дверь открылась, Денис выпустил посетителя и холодным тоном пригласил чиновника войти. Честных вылил на него ушат помоев, обвинив в особо крупном мошенничестве и сговоре с Барбакиным. – Ты думаешь, падла, – кричал он, – я не понимаю, что это вы сначала пытались давить на меня через мэрию, вы угрожали жизни моим внукам, а потом решили пойти другим путем! Обменять дом на подделку! – Сильно ты меня обидел, Виктор Иваныч, – скорбно вздохнул Денис, вклинившись в паузу между ругательствами. – Я думал, мы – друзья, а ты решил все с больной головы на здоровую перевалить. А не хочешь вспомнить хронологию событий? Это ты влюбился в картину и решил заполучить ее на халяву. Ты умолял меня организовать обмен Васнецова на твою вонючую подпись под документом. Вспомни! Барбакин вообще не хотел ее отдавать. Сколько ты его уговаривал! Кто же знал, что картина – фейк? Ты документы «Кристис» видел? Ты независимую российскую экспертизу видел? Ты видел стоимость этюда на сайте аукциона? Вот кто действительно попал в этой ситуации, так это наш Антон Андреич. Столько бабла отвалил. А ты-то че? Ты чем рисковал? – Именем своим честным! – Честных дал петуха, переходя на писк, и потряс пальцем над головой. – Нет у тебя никакого имени, – язвительно прошептал Сидоренко. – Ты всегда был шавкой и шавкой останешься. Славы захотел? Решил подарить картину Третьяковке? Похвально. А че ж ты не сделал это по-тихому, благородно. Кто поднял всю прессу, а? Кто светил своей жирной рожей на всех каналах, а? Куда ни ткни – везде Виктор Честных дарит музею картину! Каков красавец! Заварил кашу – вот и расхлебывай теперь сам! Но знай, ты мне больше не друг и помогать я тебе не буду! Честных вышел из мэрии оплеванным. Поняв, что с Сидоренко как с гуся вода, и здесь прав, и здесь прав, он решил-таки еще раз выместить свой гнев на Барбакине. Ворвавшись в его приемный кабинет и вышвырнув за шкирку очередного несчастного шизофреника, Честных бросил кофр с картиной на кресло и заплевал ядовитой слюной стол и лицо врача. Чиновник буквально харкал на глаза и щеки Антона Андреевича давнишнюю недолеченную мокроту и убеждал, что если не отнимет дом законом, то просто его сожжет. Обладая не столь устойчивой психикой, как Сидоренко, Барбакин схватился за сердце и упал в обморок. Удовлетворенный Честных вышел из кабинета, хлопнув дверью, и буркнул секретарше, что «ее босс, кажется, сдох». Но босс не сдох. Через минуту он поднялся и позвонил Денису. – Как же так, голубчик? – дрожащим голосом спросил психиатр. – Дом я потерял. Кто же мне вернет деньги? Вы хотя бы отдайте долю, которую я вам выплатил в качестве гонорара? – Дорогой Антон Андреич, – голос Сидоренко был чист и светел. – Я вам очень сочувствую, правда. Но я выполнил свою нелегкую работу. Разве вы возвращали деньги пациентам, которые умерли или которых вы так и не избавили от паранойи? Разве вы вернули деньги моему протеже Павлу Мустакасу, матери которого хуже день ото дня? Нет. Потому что вы сделали свою работу. Так же и я. Я не виноват, что мой тесть, высочайший эксперт, ошибся. А до этого ошиблась целая плеяда экспертов «Кристис». А вот на «Кристис», кстати, вы и подавайте в международный суд. Я вам в этом помогу. Осознав, что Денис юридически неуязвим, а стребовать денег с «Кристис» абсолютно нереально, Барбакин опустился в кресло и размешал в стакане с водой пачку нейролептиков. Он понимал, что мучиться будет недолго – от двадцати таблеток быстро остановится сердце. Но все-таки мысль о том, что в этой ситуации он оказался крайним – беззубым терпилой, безвольной овечкой, – выворачивала наизнанку. Он хотел, чтоб кому-то было еще хуже. Он жаждал кого-то уничтожить, над кем-то надругаться. И он понял, кто станет его жертвой. К этому времени подоспела «Скорая», которую вызвала секретарша. Барбакину померили давление, вкололи дибазол и посоветовали не утруждать себя мыслями. Как только врачи погрузились в машину с красными крестами, Антон Андреевич встал и шаткой походкой направился к своему автомобилю. Был вечер, Москву сковали пробки. Барбакин выставил навигатор до центра экспертизы на Болотной набережной. Ехал неспешно, прокручивая в голове каждое едкое слово, которое скажет обманщику Архипу Мустакасу. Вероятность того, что его пациент окажется на рабочем месте, была невелика. Но, к своему горю, Архип оказался в мастерской. Антон Андреевич попросил охранника провести его к главному эксперту. Архип как ни в чем не бывало пожал руку психиатру и пригласил его в тот же кабинет, где еще недавно принимал картину. – Ну, что скажете, мошенник, взяточник и лгун Иван Иваныч Пупкин, он же Архип Георгиевич Мустакас? – прищурив глаз, выдавил Барбакин. – Настало время расплаты? – Какой расплаты, вы о чем? – притворился несведущим Архип, хотя несколько часов назад по телефону имел разговор с зятем. – Да ладно, не хитрите, я как профессиональный психиатр вижу вас насквозь. Итак, первое – вы мне отдадите свой незаконный гонорар, полученный в конверте. – Барбакин сделал длинную театральную паузу. – Второе – я сообщу прессе и всему художественному миру, что вы продажный эксперт, не разбирающийся в живописи, да и к тому же имеющий диагноз «шизофрения». Вашей карьере пришел конец. И наконец, третье – я расскажу вашей любимой внучке, какой вы садист и как вы издевались над своим покалеченным маленьким сыном. В тех подробностях, которые излагали мне вы. И я вам обещаю, ваша девочка никогда, слышите, НИКОГДА не будет вам верить и вас любить. Потому что вы – страшное, омерзительное, больное чудовище. И не должны жить на этой земле. – Нет, – закричал Архип, закрывая рот руками. – Вы не имеете права рассказывать ничего Поленьке. Это врачебная тайна. Вы дискредитируете себя как профессионал! – А вы? – мстительно улыбнулся Барбакин. – Вы имеете право давать заведомо ложную экспертизу? – Это была ошибка! Все ошибаются, и врачи тоже! – Значит, на сей раз ошибка обойдется вам максимально дорого. Антон Андреевич вышел из центра экспертизы с поднятой головой. Он был удовлетворен. Он подумал, что зря перевел в никуда пачку дорогих нейролептиков. Подумал, что сейчас приедет домой, обнимет Маришу и съест отличный кусок свинины. Подумал, что реально будет судиться как с «Кристис», так и с Честных. Подумал, что хватит быть терпилой и слюнтяем. Белое, как саван, лицо Архипа, оставшегося в кабинете, тешило его самолюбие. Как я его! Раздавил, словно таракана, всмятку. Пускай теперь дед помучается! Он это заслужил! Глава 43 Крыло Ришелье, зал 818 Звонок от Архипа Мустакаса, как и в прошлый раз, раздался в середине ночи. Веня, только прикорнувший после нескольких часов бессонницы, сбросил вызов и выключил звук, но телефон светился и плясал джигу на прикроватной тумбочке. Окончательно разбуженный Чумаков не выдержал, схватил трубку и заорал на всю квартиру: – Архип, ты охренел звонить по ночам! Кто ты такой, чтобы вообще мне наяривать? Исчезни из моей жизни! Чумаков с силой бросил телефон на пол, но пушистый ковер смягчил удар. Экран по-прежнему продолжал гореть и вибрировать, будто бы черт из преисподней пытался достать Веню своим фонариком. Веня спустил голые ноги на ковер, стиснул кулаки и вновь поднес трубку к уху. – Я к тебе приеду через пятнадцать минут, – послышался сдавленный голос Архипа. – Только попробуй мне не открыть. Чумаков матюгнулся, набросил на себя засаленный холостяцкий халат и пошел на кухню выпить кефира. О продолжении сна можно было забыть. Архип позвонил в дверь ровно через четверть часа. Веня, босой, всклокоченный, с кефирным полумесяцем над верхней губой, открыл и тут же отпрянул от неожиданности. Архип стоял перед ним в черном смокинге, белой рубашке и розовой бабочке. Чернильные лаковые ботинки на его ногах блестели ярче Вениной коридорной лампочки. Чумаков жестом предложил войти, но Мустакас сделал всего пару шагов и замер. – Извини, что прервал твой сон. Я ненадолго, – сказал он без приветствия. – Ты похож на дирижера симфонического оркестра, – заметил Веня. Архип не улыбнулся. Его глаза были воспалены, губы покусаны, седая кудрявая шевелюра разметалась, как на знаменитом портрете Бетховена. Он достал из внутреннего кармана смокинга голубой запечатанный конверт и протянул Вене. – Вот, – пересохшим горлом сказал Архип. – Здесь сто пятьдесят тысяч долларов. Отдай эти деньги Павлику, пусть потратит на лечение Веры. – Но ты… – Не перебивай, – осек он Веню. – И еще скажи моему сыну, что я им очень горжусь. Что я прошу у него прощения, и что он гораздо талантливее меня как художник. Это все. – Но ты мог бы передать эти деньги, а главное, эти слова сам! – воскликнул Веня. – Павлику важно их услышать от тебя! – Нет, – отрезал Архип. – Он меня не простит. – Павлик? – нервно хохотнул Веня, вытирая ладонью кефирные усы. – Да он прощает всех! Он даже комара отпускает с руки, когда тот напьется крови. – Я не имею права быть прощенным, Веня. Иди спать. Я потревожил тебя, дружище. Спасибо, что вырастил моего сына. Мустакас открыл дверь и вышел. Лифт по ночам не работал, и он долго стучал лаковыми штиблетами по лестничным ступенькам. – Архип! – окликнул его Веня, упершись в перила и глядя вниз пролетов. – Мы еще увидимся? – Как знать, – крикнул тот, и подъездное эхо троекратно повторило его слова. Веня поежился. Архип в черном смокинге выглядел демонически, потусторонне. Чумаков отметил, что он по-прежнему красив и величественен. Нехорошая мысль пробежала ледяной змейкой по спине. «Да нет, – отмел ее Веня, снова укладываясь в постель, – этот никогда ничего не сделает себе во вред». Он попытался заснуть, но образ Архипа-дирижера навязчиво кружился в голове, и Чумаков, терзаемый думами, провозился на мятых простынях до самого рассвета. Утром же он отправился к Павлику с голубым конвертом и твердым намерением помирить отца и сына. Ведь этому, по мнению наивного Вени, не было уже никаких препятствий. * * * Архип шел по ночной Москве с букетом сиреневых роз. Он купил их в круглосуточном цветочном киоске недалеко от дома Вени Чумакова. «Редкая порода, прямо из Кении», – заверила его заспанная продавщица. Октябрьский воздух подмораживал щеки, мелкий дождь морщил безупречную гладь атласного воротника смокинга. Но Архип шел вперед, без пальто и зонта. «Надо же, – думал он, как в юности, глядя на розы, – оттенки хинакридона и кобальта фиолетового на фоне неразбавленной ночной сажи». По шоссе неслись вездесущие такси, изредка воздух разрывал рев одиночных мотоциклов. В небе, белесом от туч, виднелся зеленый огонек пассажирского самолета. Билет на такой же самолет лежал у Архипа во внутреннем кармане, возле сердца. После разговора с Барбакиным он за неделю оформил визу через посольских знакомых и вылетал в Европу сегодня в полдень. Пересадка в Ереване делала путь длиннее, но Мустакаса это мало волновало. К шести утра он спешил увидеть Поленьку, у которой перед школой стоял урок китайского. Репетитор появлялся ровно в семь, и нужно было успеть заглянуть в квартиру Сидоренко до его прихода. Прошагав пешком пол-Москвы до середины Ленинградского проспекта и проигнорировав лифт, он поднялся на двенадцатый этаж. Хотел было отпереть замок своим ключом, но, подумав, позвонил. Дверь открыла Ирина в мягком халате с помятым от сна лицом. – Пап, ты чего? – отшатнулась она. – В такую рань и в таком виде? Ты весь промок! В коридор вышел Денис в трусах и майке. Он обнял тестя, колясь об розы, и задал ему тот же вопрос. – Ребятушки, ничего страшного, – попытался выглядеть веселым Архип. – Просто у меня самолет, лечу в командировку ненадолго. Хочу увидеться с Поленькой. – Проходи, она в ванной. Архип, вытерев ботинки о половик, прошел внутрь квартиры. Дверь в ванную оказалась открытой. Через проем была видна Поленька, чистящая зубы перед зеркалом. Она стояла спиной, изящную фигуру ее прикрывал шелковый пеньюар с перьями, изъятый из гардероба матери. Волнистые волосы до плеч, хрупкие лодыжки, нежные розовые пятки, которыми она приплясывала на утепленном полу. Как же Архип любил эти пятки. Он целовал их, когда Поленька была младенцем, он чесал их, когда малышка уже бегала по паркету, массировал, когда подростком возвращалась из балетной школы, щекотал, когда вместе с красивой девушкой Полей они валялись на диване и хохотали. Поленькина пятка была для него святее, чем пяточка Христа на иконе Владимирской Богоматери. Внезапная боль колючей проволокой сдавила шею. Архип сморщился и сухо зарыдал, гася горлом всхлипы. Смотреть на Поленьку было невыносимо. Его птичка, его крошечка, выращенная им ромашка. Только она наполняла жизнь смыслом… Умывшись и вытерев пушистым полотенцем лицо, Поля наконец увидела Архипа в зеркальном отражении. Точнее, увидела огромный букет роз и ахнула, резко повернувшись. – Деда, родной! – вскрикнула она. – Ты меня напугал! Почему так рано? Откуда цветы? – Это тебе, – Архип протянул букет внучке. – Они редкого сиреневого цвета. – Да хоть какого, – засмеялась Поля, – я же все равно не вижу! Что случилось, почему ты в смокинге? Архип взял ее за плечи, отвел в девичью комнату. Положил цветы на стол, посадил Полю на разобранную еще кровать напротив себя. Долго любовался ее личиком, ямочками-насечками, географическими глазами. Погладил ладонью по волосам, потрепал щечку. – Дед, ты сегодня какой-то загадочный, – Поля на ходу покрывала поцелуями его руку. – Я уезжаю, Поленька, – наконец собрался с силами Архип. – Меня пригласили в один крупный музей, провести экспертизу. Это ненадолго. Может, месяц, может, два… – он перевел дыхание. – Ты просто запомни на всю жизнь то, что я тебе сейчас скажу. Поля сидела неподвижно, заложив ногу под себя, теребя большой палец стопы и тревожно разглядывая лицо деда. Любимое до боли лицо, на котором она знала каждую морщинку. – Я не всегда поступал хорошо в этой жизни, – продолжил Архип. – За многие вещи мне невыносимо стыдно. – Деда, да ты… – Не перебивай, – он положил палец на ее губы. – И возможно, кто-то когда-то придет и расскажет тебе про меня гадости. Не верь ему. Не верь ни одному его слову. Когда у меня появилась ты, все остальное перестало быть важным. Ты – лучшее, что создал Бог, ты – лучшее, что могло отщепиться от моей крови, ты – просто лучшая… Я люблю тебя, моя девочка. Я так сильно тебя люблю… С тобой никогда не приключится ничего плохого, потому что моя любовь будет твоим вечным щитом… Архип заплакал. Поленька заплакала тоже. Они кинулись друг к другу в объятия и долго сидели, всхлипывая, прижавшись щеками и впитывая кожей обоюдные слезы. – Что-то случилось, деда? – тихо спросила Поленька. – Я чувствую, что-то случилось. Ты бы не пришел ко мне во фраке с розами в шесть утра. – Нет, милая, ничего. Просто решил перед отъездом еще раз тебя увидеть. Ведь никто не запретит мне сказать, как я тебя люблю, в любой день и час? – Никто… Ты вернешься, Архипелаг? Архип вздрогнул, почувствовав резкую перемену в интонации и голосе. Черты Полиного лица застыли в горькой улыбке, между бровями появились нехарактерные складки. На сей раз Мустакас не стал отрицать очевидного. Он посмотрел внучке в глаза, поднял ее подбородок и, выделяя каждое слово, произнес. – Я вернусь, Вера. Я вернусь к тебе. Обещаю. Поленька захлопала мокрыми ресницами и словно бы очнулась от кратковременного перевоплощения. – Не уезжай дед, – взмолилась она. – Я тоже тебя люблю! Больше всех на свете! Больше мамы и папы. Больше Жорки Суханова. – Ну, не горячись, – рассмеялся дед, вытирая свое и Поленькино лицо кончиком белой простыни. – Готовься к китайскому. Через полчаса придет репетитор. А я побежал. Архип резко встал и, не оборачиваясь, направился к двери. В коридоре расцеловал Иру с Денисом и ушел, оставив запах терпких духов и мокрых волос. * * * Двумя часами позже Веня приехал к Павлику домой, передал конверт и слова Архипа. – Я сделаю все, чтобы он тебе позвонил, – сказал Чумаков. – Он недалек от этого. Просто ерепенится. Знаешь же своего отца! Но ты, пожалуйста, ему ответь. Прости его. Впусти его снова в свою жизнь. Так надо, мой мальчик. Так правильно… – Я давно простил его, – не задумываясь, ответил Павлик. – Пусть звонит… * * * Веня начал звонить Архипу немедленно. Друг не брал трубку. Веня писал ему сообщения, извинялся, что обматерил в ту ночь, предлагал встретиться и все обсудить. Мустакас не отвечал. Чумаков съездил к нему на работу, в центр экспертизы на Болотной набережной, но ему сказали, что Архип Георгиевич недавно уволился. «Ничего, перебесится, нарисуется», – успокаивал себя Веня, хотя чувство тревоги и еженощные видения Архипа в черном смокинге выжигали Чумакову душу. Прошел месяц. От Мустакаса не было вестей. Забеспокоился не только Веня, но и семейство Сидоренко, так же ежедневно пробивающее телефон Архипа. Через свои связи в ФСБ Денис установил, что зять обращался в посольство и получил французскую визу. А затем взял билет с пересадкой до Парижа. Эта информация успокаивала. Имеет же право человек отдохнуть от всех и уехать в другую страну? Настораживало только поведение Поленьки. Она осунулась, заболела какой-то странной болезнью, забравшей все ее силы, лежала в постели с желтым сухим лицом и воспаленными губами. Иногда у нее случался бред, и, прикрыв глаза, она говорила непонятно кому: – Не делай этого, Архипелаг, остановись… * * * В это же время на другой кровати, в другом конце Москвы пожелтевшая от неведомой хвори Вера Петровна Мустакас металась из стороны в сторону. – Не делай этого, Архипелаг, остановись… Она часто вскакивала, подходила к зеркалу, всматривалась в свое отражение и видела красивую залюбленную девочку. Вера Петровна тянула к ней руку, и та вроде бы тоже протягивала ладонь в ответ, но прикосновения не случалось. В плотном вязком киселе сознания билась неоформленная мысль: надо дотянуться, дотянуться, дотянуться… Павлик, наблюдая за матерью, вновь попросил сиделку занавесить зеркала во избежание погрома. Так прошел месяц. Ноябрь припорошил Москву манной крупой, покрыл дороги тонкой слюдой льда. Поля продолжала болеть, без температуры, без каких-либо других симптомов. Она почти не ела, исхудала, черные круги очертили глаза траурной каймой. Денис определил дочь на неделю в больницу, ей сделали все, что только можно: анализ крови, УЗИ, рентген, МРТ – результат показал абсолютное здоровье. – Возможно, последствия какого-нибудь нового штамма ковида, перенесенного бессимптомно, – предположила врач. – Пусть лежит дома, много пьет и восстанавливается. Поля снова лежала дома. Ирина временно переселилась к ней в комнату и спала рядом на диване, чтобы вовремя поднести воды или покормить с ложечки. Однажды ночью Ира услышала, как дочь бредит. Это не было новостью, Поля часто говорила по ночам, но на сей раз ее голос стал резким, каркающим и каким-то старческим. Испуганная мать, накинув халат поверх сорочки, подошла к постели Поленьки и нагнулась над ее головой. – Крыло Ришелье. Зал 818, – хрипела Поля. – Крыло Ришелье, зал 818. Ян ван Эйк… Ян ван Эйк… Мышцы стянуло мистическим ужасом, будто бинтами, плотно намотанными на тело мумии. Ира кинулась будить Дениса, но в последний момент передумала, пощадив его сон. Поля еще несколько раз повторила эти непонятные слова и, наконец, утихла. Ира попыталась выбросить услышанное из головы, но фраза до утра колоколом звучала в ее мозгу. * * * – Крыло Ришелье. Зал 818, – кричала юным голосом Вера Петровна, разметавшись по кровати и сжимая в кулаках края пододеяльника. – Крыло Ришелье. Зал 818! Ян ван Эйк! Сиделка разбудила Павлика, оба вошли в ее спальню, ступая на цыпочках и подсвечивая воздух телефонным фонариком. Глаза Веры Петровны были закрыты, щеки горели ярким румянцем, лицо ее будто подтянулось, помолодело, волосы разметались по подушке. Тело билось в мелкой дрожи, голова перекатывалась справа налево и обратно. – Деда, остановись! Миленький, любимый, остановись! – Господи, ну будто бес вселился, – пробурчала сиделка. – Разбудить, Павел Архипович? – Не надо, – ответил Павлик, сам не понимая, как на это реагировать. – Видимо, снятся кошмары. У кого не бывает… * * * Утром за завтраком Павлику позвонил Денис. Всегда уверенный голос на сей раз звучал дребезжаще, излишне взволнованно для всемогущего демона из мэрии. – Паш, не посчитай, что я сошел с ума, но у меня к тебе странный вопрос, как живописцу. Кто такой Янванэйк? – Ну… – задумался Павлик, с ужасом вспоминая ночные выкрики мамы, – нидерландский художник тринадцатого века. – А что? – Да моя дочь приболела и бредила сегодня, повторяя ночью это имя. Утром я спросил ее, что сие значит, но она не смогла ответить. А еще, по словам Иры, она упоминала какое-то крыло Ришелье… – …зал 818, – перебил его Павлик. – Да, – задохнулся Денис, – откуда ты знаешь? – Не спрашивай меня откуда, – мертвецким голосом отозвался Павлик. – Думаю, надо тупо погуглить… Одновременно в разных московских квартирах двое мужчин пятидесяти с лишним лет припали к ноутбукам и вбили в поисковик «крыло Ришелье, зал 818». Услужливый интернет ответил, что это один из залов Лувра, находящийся на втором этаже, знаменитый в том числе тем, что там выставлена картина Яна ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена». Вроде бы ничего экстраординарного в этой информации не было. Павлик закрыл крышку ноута и продолжил пить кофе. Запах специй разбудил Веру Петровну, и она, слегка шатаясь, в сорочке и тапочках, зашла на кухню. – Тяжелая ночь была, мама? – спросил ее Павлик. Вера Петровна не ответила, глаза ее были мутными, взгляд не фокусировался. Сиделка положила перед ней на стол тарелку с сырниками и налила кофе. * * * Денис Сидоренко не удовлетворился предоставленными Сетью данными и начал набирать искомую комбинацию слов на разных языках. Международные суды, в которых он участвовал, требовали приличных лингвистических навыков. Поэкспериментировав на английском и немецком и не получив никакого результата, Денис буркнул про себя «вот я дурак, Лувр же во Франции» и перевел запрос на французский язык. Как и в предыдущих случаях, первые двадцать ссылок показали общие сведения о Лувре и об искомом художнике. Но вдруг, прокручивая страницу ниже, Денис наткнулся на сайт городского парижского издания 20minutes.fr, где была высвечена небольшая заметка: «Сегодня ночью в Лувре, в крыле Ришелье, на втором этаже, в зале 818, где в настоящее время проводится ремонт, был найден повешенным человек в смокинге. Бедняга умудрился сделать петлю на деревянных строительных лесах, которые как раз в эти дни возведены в зале. В его кармане нашли паспорт гражданина Российской Федерации Архипа Мустакаса, 1950 года рождения. Лицо несчастного было обращено к шедевру Яна ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена». * * * Этой ночью Вене снился странный сон. Архип, в том же самом смокинге и блестящих ботинках, пришел к нему в дом без звонка, сел на краешек кровати и ласково улыбнулся. – На сей раз я не буду тебя будить, – сказал он. – Но поделюсь кое-чем важным. Как художнику, иконописцу, тебе это будет интересно. Помнишь картину Яна ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена»? Ну наверняка живьем ты ее не видел, она висит в Лувре, а я как раз напротив нее. И знаешь что? В прошлом году полотно реставрировали. Так вот, инфракрасные рефлектограммы показали, что у герцога Ролена, ну, реального бургундского чувака, который заказал эту картину ван Эйку, в первоначальном наброске на поясе болтался тугой кошелек с деньгами. А после, когда перед ним появилась Мадонна с Христом, ван Эйк этот кошелек убрал, закрасил. Типа, негоже перед Богоматерью бабками своими трясти. Согласен? – Согласен, – проблеял Веня, вспоминая седого старика на картине в коричневом меховом пальто, напротив которого, укрытая красным плащом, сидит простоволосая Мадонна с младенцем. – Так вот и я о том, – продолжил Архип. – Я предстал перед ней, Мадонной, совершенно пустым – без копейки в кошельке, без самого кошелька, без капли еды в желудке – я не ел десять дней, без воды, без дурных мыслей. И я спросил ее: «Плохой ли я эксперт в живописи, матушка?» А она сказала: «Хороший». «Плохой ли я дед, матушка?» А она: «Хороший». «Плохой ли я отец, матушка?» А она: «Плохой, Архип, очень плохой». И я кинулся в ноги к ней и целовал до тех пор, пока не подняла она меня и повела за собой – в белую, бесконечно белую, залитую светом даль… Веня очнулся в холодном поту и начал судорожно искать телефон возле кровати. Он был уверен, что вот сейчас дозвонится другу и подробно расспросит, что значил весь этот спектакль и что у этого черта на уме. И он таки нашарил на полу трубку, тыча в экран старческим узловатым пальцем. Но абонента уже не существовало: ни в сети «МегаФона», ни в паутине их долгой преданно-ненавистной дружбы, ни в созвездии человеческих капсул мало кому известной Вселенской лаборатории… Глава 44 Метель Денис с Ириной решили утаить от Поленьки, что ее любимого деда больше нет. Они как могли скрывали заплаканные лица, натянуто улыбались и бодро интересовались ее делами каждое новое утро. Но никаких дел у Поли не было. Она неподвижно лежала в кровати и ни о чем ни у кого не спрашивала. Павлик узнал о смерти Архипа от Дениса. Веня – от Павлика. – Ну что ж, его предсказание сбылось, – вздохнул Чумаков, когда они с Павликом с горя глушили водку. – Он таки был повешен в Лувре. – Бедный папа, – всхлипывал Павлик, как ребенок, размазывая слезы кулаком. – Как же он страдал… * * * Приближалась зима. Слякотный ноябрь распускал нюни, сопливил деревья и асфальт, приумножая очереди в травмпунктах от поскользнувшихся и переломавших себе конечности. Автомобилисты сменили резину на шипы и цеплялись ими за склизкую дорожную пленку, дабы продвинуться еще хотя бы на метр к цели. Павлик тоже загнал в шиномонтаж свою «бэху», а мамин «Лексус» решил не переобувать, дождавшись весны. Ездить на нем он не собирался. Тополя за окном оголились, листья на них заменили вороны, облепившие ветки черными хлопьями и предрекающие нелегкую зиму. Поля, не встающая с постели, вслушивалась в это карканье внимательно, будто искала на старом радиоприемнике нужную волну. Денис каждый день приводил к ее кровати новых докторов, традиционных и крайне экстравагантных, Поленьке ставили витаминные капельницы, присасывали пиявок, раскладывали по телу бумажки с молитвами, «вытягивали» из нее «иных сущностей», но состояние дочери не менялось. В один момент родители решили признаться в смерти Архипа, полагая, что, может, такой удар выведет ее из состояния прострации, и даже начали фразу: – Поленька, знаешь, дедушка… На что она, не мигая, тут же ответила: – Знаю. Деда больше нет. Выбившись из сил, не понимая, к кому уже обратиться, Денис пригласил в их дом психиатра Антона Андреевича, но Поленька, впервые в жизни увидев его лицо – приятное, доброжелательное, в золотых очочках, – подняла глаза и страшным голосом произнесла: – Пошел вон, убийца. Барбакин, лебезя и спешно прихватывая свой портфель, опрометью кинулся к двери, даже не поделившись с Денисом соображениями о состоянии дочери. Лишь спустя неделю, как-то вечером, долго слушая карканье ворон, Поля будто уловила из их речи нужную информацию, встала и прошла на кухню, впервые попросив поесть. Денис с Ирой настолько обрадовались, что накрыли перед ней стол, способный утолить голод четверых взрослых мужиков. Поля, кутаясь в халат и зябко подтягивая под себя ноги, отщипнула кусочек жареной курицы, съела половинку зефира и запила двумя глотками компота. Затем спросила у родителей, как дела, что там нового в школе, много ли она пропустила. Мать с отцом были на седьмом небе от счастья. Впервые за последний месяц они легли спать безмятежными. Ира, посчитав, что кризис прошел, покинула комнату Поли и юркнула под бочок мужа в супружескую кровать. Наступила полночь. Дождавшись равномерного храпа родителей, Поленька натянула летние джинсы и легкую белую куртку, нашарила на коридорной тумбочке отцовские ключи от «Тойоты», нырнула в балетки и вышла на лестничную площадку, бесшумно прикрыв дверь. Она знала, что папа оставляет машину во дворе под окнами, между соседями за ним было закреплено одно и то же место. На улице подморозило, «Тойота» изрядно остыла, покрылась наледью, и Поля, крупно дрожа, завела мотор и вывернула печку на максимум. Вороны на тополе, негласные компаньоны, дико заорали, камуфлируя своим карканьем звук работающего двигателя и скрежет шипованных шин об асфальт. Аккуратно лавируя между плотно стоящими машинами, «Тойота» медленно покинула двор… * * * В этот же вечер Вера Петровна была на радость тиха и покладиста. Она хорошо поужинала, посмотрела телевизор, делая замечания по ходу программы, посидела на диване с Павликом и даже погладила его по руке. – Мамочка… – как котенок, только и ждущий ласки, прильнул к ней Павлик. Она поцеловала сына в макушку и вплела свои пальцы в его шевелюру. Сиделка, отгремев на кухне посудой, дремала в соседней комнате. За окном как оглашенные драли глотки вороны, будто справляли свадьбу или юбилей начальника. Пора было отходить ко сну. Павлик дождался, пока Вера Петровна совершит вечерний туалет, и сам встал под горячий душ, пытаясь выгнать из костей и мышц зябкий неуютный ноябрь. Когда он, позже, проходя мимо маминой спальни, заглянул через щелочку внутрь, свет там уже погас. Однако Вера Петровна не спала. Она слушала крик ворон за окном и мысленно отсчитывала минуты. Ровно в полночь поднялась, зажгла ночник, подошла к шкафу и на ощупь вытянула с полки красное кружевное белье. Надела его, хотела покрутиться перед зеркалом, но вредная сиделка опять занавесила стекло темной тряпкой. Вслед за бельем из шкафа выпало платье. В другом отсеке на перекладине Вера Петровна взяла пиджак. Одевшись и натянув на подживающие стопы балетки, она нырнула под диван, пошарила там вытянутой рукой и достала ключи от «Лексуса», предварительно ею самой же спрятанные. На коридорной тумбочке Вера Петровна нашла портмоне Павлика и достала оттуда пятисотрублевую купюру. Главной задачей теперь было открыть входную дверь. Сиделка закрывала ее три замка, один из которых не имел рычажка и отпирался ключом, который она прятала у себя в фартуке. Вера Петровна вновь сняла балетки, прошла на цыпочках в комнату сиделки, нащупала на стуле возле кровати фартук и – о счастье! – в его кармане оказался ключ. У ворон за окном, похоже, началась свадебная драка, и они орали так, будто хотели взаимно истребить кланы брачующихся. Возможно, поэтому никто в доме не проснулся, пока Вера Петровна побеждала замки. Наконец она вышла в подъезд и бегом, как девочка, спустилась по лестнице во двор. Неожиданный для нее морозец тут же сковал щеки и икры. Вера Петровна метнулась к торцу дома, где стоял круглосуточный киоск с закусками. Протянула в окошко пятьсот рублей и попросила американо покрепче. Пока продавец готовил напиток, она молотила зубами, обнимала себя за плечи и пристукивала почти босыми, в летних балетках ногами друг об друга. Потом долго сгребала в ладонь железную мелочь, не понимая, куда ее теперь положить. Карманов ни у платья, ни у пиджака не оказалось. Привычной тропой Вера Петровна спешно добралась до входа в подземный паркинг и сбежала на минус второй этаж. Здесь было чуть теплее, пахло бензином, плесенью и канализацией. В тусклом освещении она увидела пыльный бампер своего «Лексуса», открыла дверь, повернула ключ зажигания и врубила печку. Привычной подушки на сиденье, приподнимающей хозяйку над панелью, она не нашла – видимо, Павлик закинул ее в багажник или перенес домой. За счет этого обзор в лобовом стекле у Веры Петровны был неполным, приходилось то и дело подпрыгивать, опираясь на руль. Выданную мелочь она высыпала на пассажирское сиденье, не найдя более подходящего места. Бумажный стаканчик с кофе поставила в круглый отсек для бутылок. Когда машина нагрелась, она осторожно нажала педаль газа и поехала по узкому коридору парковки из-под земли наверх. Железные ворота выпустили ее наружу. Только коснувшись скользкого асфальта, машина пошла юзом, на экране, свирепо сигналя, загорелась лампа отказа ABS – антиблокировочной системы тормозов. Летняя резина не была готова к ноябрьской наледи. Но Веру Петровну это не остановило. Она кое-как справилась с управлением и вывела «Лексус» через дворы на дорогу. Четкий маршрут в голове не прослеживался. Что-то звало Веру Петровну в центр. И она поехала по проспектам к Садовому кольцу. Даже сквозь ночную мглу было заметно, как небо меняет свой оттенок. Сначала шел мелкий дождь, покрывающий окна крошечным бисером. Затем капли начали расти, широкими мазками расплываясь по холсту лобового стекла, а спустя минут десять вода преобразовалась в рыхлые хлопья, плотным слоем покрывающие все вокруг. Хлопья метались, неслись, бесновались, набивались в углубления, заполняли собою пространство. Казалось, будто на небесах арестовали незаконный цех по производству перин, и несчастные мигранты уничтожали свой товар, вспарывая брюхо одеялам и подушкам. Плотные белые перья вырывались из ситцевого заточения и фонтаном пробивали атмосферу. Мокрый пух превращался в пластилин и замазывал глаза случайным прохожим; дворники на стеклах машин застывали, как парализованные, не в силах справиться с тяжестью снежной рванины. Вера Петровна, подпрыгивая за рулем, пыталась разглядеть дорогу сквозь залепленное стекло, но ничего, кроме адских белых ошметков в свете фонарей, увидеть не могла. Следуя интуиции и долгому опыту вождения, она понимала, что несется по Комсомольскому проспекту, еще немного – и будет съезд на Садовое. Машину вертело по кругу, она шарахалась от обочины к металлическому барьерному ограждению и обратно. Из-под колес, словно из брандспойта, извергалось месиво воды и снега. Со стороны Ленинградки к Садовому кольцу летела Поленька. Еще до начала метели она остановилась у киоска и купила двойную порцию американо. Сейчас ее стакан, вставленный в отсек у правой руки, подпрыгивал, обдавая куртку горячими брызгами. Папина «Тойота», хоть и была подкована шипами, на скользкой дороге вертелась, словно шайба между клюшками соперников. Дворники застопорились, выпотрошенная мигрантами перина застыла мокрым сугробом на лобовом стекле. Сбоку иногда появлялись автомобили, которые она обгоняла, подрезала и которые отчаянно сигналили, но Поля на полную мощь включила музыку, чтобы ничего вокруг не слышать. При съезде на Садовое машину развернуло на сто восемьдесят градусов, благодаря чему сугроб с капота упал, и Поля хоть как-то увидела дорогу. Она дважды крутанула руль, выехав на кольцо, и понеслась по центральной полосе на юго-запад. По этой дороге они часто ездили с Жоркой, откинув крышу машины. Они видели небо, видели шпили высоток, видели фасады домов и горящие витрины магазинов. Сейчас не было видно ни зги. Только плотная белая завеса, застилающая глаза, забивающая уши, затыкающая ноздри. Поля жала педаль газа, доводя стрелку скорости до двухсот двадцати километров в час. Если бы удалось оторваться от земли и взлететь, как реактивный самолет, она бы не удивилась. Но шипованные шины из последних сил держали сцепление с трассой и несли ее строго по поверхности земного шара. Вера Петровна, тоже по плечо обрызганная бурым американо, кружила вокруг крупной развязки. Снег залепил окна, и она не могла понять, какой съезд в какую сторону унесет ее машину. «Лексус» колошматило так, что боковые двери были давно разбиты о соседние автомобили, а на лобовом стекле появилась трещина, напоминающая разряд молнии. Наверное, Вере сигналили. Наверное, за Верой гнались. Но на фоне абсолютного белого вакуума это казалось несущественным. Вера Петровна пылала щеками, давление подскочило, тело сводило судорогой. Монетки на сиденье рядом то и дело подпрыгивали, доставая до потолка, и разлетались по всему салону. Она была весела. Она была свободна и светла мыслями. Вперед!!! На Садовое!!! Она в очередной раз вдарила по газам, машина разорвала бампером сначала один металлический барьер, затем другой, третий и достигла, наконец, главного кольца Москвы: «Лексус» с силой выбросило на встречку, покрутило вокруг своей оси и толкнуло по центральной полосе. Вера Петровна зажмурила глаза от радости. К чему ей зрение, когда душа достигла нирваны? Стрелка скорости зашкаливала. Она не ехала, она резала ножом перьевую плоть атмосферы. Она разрывала пространство мощной грудью черного «Лексуса». Не машина – зверь! Навстречу ей на другом грозном хищнике – синей «Тойоте» – летела пятнадцатилетняя девочка. С выжатой до отказа педалью газа, с зажмуренными глазами, с ощущением полной свободы в груди. * * * Удар произошел у Новинского пассажа. Видеорегистратор «Тойоты» зафиксировал лобовое столкновение. Автомобили, словно подстегнутые кнутом жеребцы, встали на дыбы. «Лексус» перевернулся на крышу. «Тойоту» отнесло к заградительному барьеру. Бампера машин были раздавлены всмятку, лобовые стекла разбиты в крошево, двери оторваны. Оба водителя – старуха и девушка – помимо крови оказались облиты какой-то коричневой жидкостью схожего оттенка. У обеих отсутствовали права и какие-либо другие документы. Лицо старухи было смято подушкой безопасности. Лицо девушки, посеченное осколками стекла, выражало помешательство. – Кровь и кофе разного цвета… – прошептала она подоспевшему врачу «Скорой помощи». – Черепно-мозговая травма! – крикнул врач подъехавшим спасателям. – Срочно вырезайте обеих из кабин – и в реанимацию! Пока мужчины в спецовках болгаркой резали кузова машин, в небе над Новинском пассажем возникло два человеческих контура. Никто не счел это аномальным просто потому, что никому не пришло в голову оторвать свой взгляд от чудовищной аварии и посмотреть наверх. Лишь вороны, сидящие на крышах торгового центра, стали свидетелями того, как две женщины – пожилая и юная – протянули друг другу руки – сцепились сначала пальцами, потом крепко обнялись, прижавшись щеками, и долго стояли, будто встретились после бесконечной разлуки. Пух из вспоротой перины бережно обтекал их фигуры, становясь все более редким, неназойливым, а затем и вовсе сошел на нет, будто мигранты вытрясли все свои запасы. Метель, внезапно начавшаяся, так же резко прекратилась. Тучи рассредоточились, обнажив плешь оглушительно черного неба. Две женские фигуры, меняя свои очертания, слились в одну и окончательно растворились в морозном воздухе. Глава 45 Портрет Возле реанимации, как и пятнадцать лет назад, стояли Павлик и Денис. Оба в наглухо застегнутых одноразовых голубых халатах, бахилах и шапочках. Денис вновь был похож на снеговика, обтекаемый, с воспаленными глазами и красным влажным носом. Павлик напоминал высеченную изо льда корявую глыбу. Халат в районе лопаток неравномерно вспучился, на лбу ярко выделялся белый шрам, губы потрескались, как пересохшая земля. Они молчали и всматривались в никелевую ручку двери, гипнотизируя ее каждый своими молитвами. Наконец ручка повернулась, и в коридор вышел врач, также укутанный в голубую материю с головы до ног. Он снял маску, окинул взглядом ожидающих вердикта мужчин и сухо произнес: – Сидоренко! – Я! – с ужасом выпалил Денис и вытянулся в струнку. – Девушка в удовлетворительном состоянии. Как ни странно, серьезных переломов и травм не обнаружено. Сотрясение мозга и множественные поверхностные ранения мелкими стеклами. – Он сделал паузу. – Мустакас! – Я, – с дрожью в голосе ответил Павлик. – Вы – сын Веры Петровны? – уточнил врач. – Сын, – кивнул Павлик. – Ваша мама скончалась. К сожалению, мы ничего не могли сделать. Если вам будет легче, то она умерла от инфаркта, переломы черепа и грудной клетки уже ни на что не повлияли. Колени Павлика подкосились. Денис подхватил его за пояс и, удерживая, прижал к себе. – Крепись, Паша… Крепись… Я все возьму на себя, похороны, полицию… Ты ведь теперь нам родной, ты член нашей семьи… Мы тебя не оставим… Павлик странно, без эмоций посмотрел сквозь Дениса-снеговика, держась за стену, добрел до ближайшей кушетки, сел и запрокинул голову назад. На сей раз скоростной поток сбил его с ног, он рухнул на колени, затем на четвереньки и в таком положении донесся по световому коридору до заветного перекрестка. Дилерма поднял его и обнял могучими руками. – Как-то так, сынок, – похлопал шаман по спине. – Как-то так. Павлик зарыдал, но слезы его моментально впитывались в белую вату пространства, как если бы их промакивала со щеки аккуратная медсестра. Дилерма отвел безвольного Павлика в гигантскую лабораторию, подставил стремянку и показал на место, где еще недавно две капсулы перетекали друг в друга. Сейчас здесь было все идеально, будто рваную ткань заштопал искусный портной. Система исправила свою ошибку. На существование «неправильного» отсека Веры Петровны не было даже намека. Капсула Поленьки соединялась с помощью фильтра и заслонки со следующим звеном. – Пусть живет девочка, правда? – улыбнулся Дилерма. – В конце концов, это справедливо даже с вашей, человеческой точки зрения. Павлик, всхлипывая, кивнул. – И хватит уже копий, сынок. Даже гениальных, даже очень правдоподобных… * * * Прошло полгода. Поленька абсолютно выздоровела, разве что красивое лицо ее покрывала сеть небольших шрамов, как если бы она попала под игольчатый дождь. Поля смотрела на себя в зеркало и с восторгом повторяла: – Вот этот шрам ярко-красный, этот бордовый, а этот совсем розовый, да, пап? – Да, – кряхтел встревоженный Денис, для которого горечь от уродующих отметин затмевала радость появления у Поли цветного зрения. Дочь же не могла насытиться новым миром, который открылся для нее в момент лобового столкновения. Всплеск цветных огней, фонтан алой крови на стекле, смешанный с коричневой жижей кофе, побежавшая всеми оттенками радуги электронная панель «Тойоты». Поля не знала, как это описать, но восторг от переворота восприятия был выше болевого шока и до сих пор оставался главным событием ее жизни. Она заново изучала названия цветов, заодно вспоминая все то, что говорил ей Архип. Каждый раз, ложась спать перед сном, она утыкала лицо в засушенные бутоны последних подаренных им роз и шептала: – Деда, это сиреневые лепестки. Я вижу, деда! Я все вижу! Тем временем Павлик, которого Денис безуспешно пытался затащить к себе в гости, отыскал контакты старика Багатура и попросил прислать ему чудотворный заживляющий крем из перуанских джунглей. Вскоре две баночки с зеленой, мерзко воняющей субстанцией были отправлены курьером в квартиру Сидоренко. – Это для Поленьки, – сказал Павлик по телефону. – Пусть мажет дважды в день. Через месяц счастливый отец сообщил Мустакасу, что лицо его дочери «совершенно преобразилось», шрамы зажили, затянулись новой кожей и «это надо отметить, давай уже встретимся, наконец!». Пару раз Павлик встречался с Денисом в кафе. Он был благодарен Сидоренко за то, что этот жук уладил вопросы с законом, что виноватой в аварии признали Веру Петровну, Поленька же, а точнее Денис, отец несовершеннолетней, понес какое-то совсем легкое наказание. Конечно, снеговик из мэрии откупился. Но Мустакасу было все равно. Однажды, упомянув о захоронении праха Архипа, Денис рассказал Павлику историю картины Васнецова, не подозревая об истинном авторстве полотна. – А где сейчас находится этот этюд? – уточнил Павлик. – У Барбакина, вашего психиатра, – радостно доложил Денис. На следующий же день Павлик позвонил Антону Андреевичу и предложил выкупить у него копию Веры. – Сколько вы готовы за нее предложить? – поинтересовался врач. – Сто тысяч рублей, – ответил Павлик. – Сто пятьдесят тысяч долларов, – отозвался Барбакин. – Ровно столько ваш отец взял с меня наличными за неверную экспертизу. Спустя сутки Мустакас был в кабинете у психиатра. Он достал из сумки голубой запечатанный конверт и положил на стол. Антон Андреевич в изумлении поднял брови и повертел конверт в руках. Затем недоверчиво вскрыл его и, послюнявив пальцы, пересчитал знакомые купюры. – Надо же! Откуда у вас этот конверт? – ехидно произнес он. – Я же не спрашиваю, откуда у вас эта картина? – огрызнулся Павлик. – А знаете, я хотел бы подробнее заняться вашим общим с отцом расстройством личности. Работая с вами параллельно, я обнаружил массу интересного и неизученного. Я бы мог лечить вас совершенно бесплатно. – Барбакин потер ладони и вкрадчиво посмотрел на Павлика. – Лечите себя, – предложил Мустакас. – До нас с отцом вы еще не доросли. Поджав губы, Антон Андреевич достал с полки шкафа кофр и швырнул его на стол. Павлик распахнул створку, в волнении зажав рот ладонью. Вера, родная его Вера, постаревшая внешне, но нисколько не сломленная внутри, смотрела на него лукаво-приветливо. Мустакас прижал полотно к груди, и от его сердцебиения запульсировало платье девушки. Барбакин, ставший тому свидетелем, подумал, что действительно, чур его от этой чокнутой семьи, над которой не властны законы физики, медицины и науки в целом. Павлик закрыл кофр и спешно попрощался. Впоследствии психиатр каждый раз вздрагивал, вспоминая эту картину не-Васнецова. Она раздела своих владельцев догола. В Честных обнажила тщеславного дурака, в Барбакине выявила авантюрного труса-убийцу. И только расставшись с Верой, оба попытались залатать прорехи в собственных масках. Психиатр не стал рассказывать Поле о молодости ее деда. Чиновник не стал отнимать у психиатра заповедный дом. Все вроде бы подстраховали себя копией порядочности. Не столь дорогой и не столь виртуозной, как этюд неизвестного художника. Но достаточной, чтобы утешить себя и спокойно спать по ночам. * * * Шумел пыльной листвой июль. В маленьких кормушках за жменю проса воробьи дрались с голубями. Мальчики и девочки в белых рубашках и черных фартуках сновали по веранде, обслуживая посетителей. Павлик сидел за чашкой кофе, сваренного по рецепту мамы, и неспешно курил. Кто-то подошел сзади, нежно коснувшись его плеча. Мустакас вздрогнул и обернулся. – Здравствуйте, Павел Архипович. Я – Поля, помните меня? Она стала на год взрослее и еще красивее. Манкая, слепящая женственность, округлость форм, завершенность линий. Дрожь ресниц и полуулыбка выдавали смущение и любопытство. – Привет, Поля! – обрадовался Павлик, беря ее за хрупкие пальцы с тонким, играющим на солнце колечком. – Выпьешь кофе с порохом? Она села рядом, с волнением поправляя шифоновую юбку на обнаженных коленках. Чуть покраснела щеками, выдавая на коже остаточные следы маленьких шрамов. – Я искала вас, – прошептала она. – Я специально прихожу в это кафе каждый день. – У тебя же есть мой телефон, девочка? – нежность накрыла Павлика с головой, он просто захлебнулся ею, как чистейшим потоком воды. – Нет, мы должны были встретиться просто так. Вы обещали написать мой портрет. – Но… знаешь ли, я тебя обманул, я не пишу с натуры. Я – копиист. – Пишете, – сказала она голосом, не требующим возражений. – Я приду к вам завтра. Диктуйте адрес. На следующий день в девять утра Павлик приехал в мастерскую. Он давно здесь не работал, после смерти Веры Петровны стараясь выполнять заказы дома. Поверхности висящих и стоящих на полу холстов покрылись толстым слоем пыли. На столе лежала газетка 2010 года, стояла пустая банка из-под огурцов и засохшие шпротные консервы. Павлик сгреб все это в мусорное ведро, настежь открыл окна, вынул из сумки кофр с васнецовской Верой и повесил ее сбоку от мольберта, в самом центре стены. Затем соорудил из ящиков постамент, воздвиг на него громадную копию знаменитого пейзажа, еще не переданного заказчику, и поверх картины набросил специально купленный отрез сиренево-лилового бархата. В верхнем углу заколол булавками нисходящие лучи складок. Подрамник с натянутым загрунтованным холстом и подсохшей имприматурой лежал у Павлика в сумке – он удачно подготовил его для другого заказа. Мустакас долго ходил туда-сюда, не решаясь водрузить холст на мольберт. Со стены на него внимательно смотрела Вера, не торопя и не осуждая. – Дурацкий фон, – пробурчал Павлик, оценивая струящийся бархат. – Как считаешь? Все же хреновый я художник… Безмозглый подражала, повторюшка… Надо было обговорить с Полей одежду… Раскладывая на столике краски и кисти, он несколько раз ронял то тюбики, то мастихины на пол, ругаясь и покрываясь потом. В какой-то момент страх настолько возобладал над остальными чувствами, что он бросился к телефону, дабы отменить Полин визит. Но в этот момент она позвонила в дверь. Павлик, взмокший от волнения, долго возился с замком и наконец открыл. Поля стояла перед ним в нежно-розовом платье с обнаженными плечами, идеально подходящем под сиренево-лиловую материю. – Я принесла вам зефир, – улыбнулась она. – А я – соленые огурцы и буханку бородинского. Поля опустилась на простой деревянный стул возле фона-материи, отметила, что бархат точь-в-точь такого же цвета, как лепестки дедушкиных роз, и… стушевалась. Павлик кожей ощутил, как она нервничает. Он натянуто улыбнулся и протянул ей стопку черно-белых портретов на акварельной бумаге. Поленька, листая один за другим, изумленно подняла глаза: – Откуда у вас мои рисунки? – Это рисунки моей мамы, – признался Павлик. – Помнишь ее? – Я жила с ней одну жизнь? – прошептала Поля. – Да. Расскажи мне об этом… – Но я ничего не помню, – зажмурилась Поленька, будто пыталась выцепить из памяти хоть кроху реальности. – Помню только, что мой мир был черно-белым, а ее – цветным. Что я собирала кофейные стаканчики… А может, это была не я, может, мне это только снилось… Поля ушла в себя, рассматривая портреты, нарисованные своей-чужой рукой. Павлик залюбовался ею, ухватил ракурс, в котором она была особенно трогательна, машинально поставил холст на мольберт, поправил световые приборы и набрал на тонкую кисть жженой умбры, делая подмалевок удивительно родного лица. А дальше – как в детстве – он стремительно вышел из тела, покружил над миром и впервые в жизни по собственному желанию вернулся в свою же оболочку. Потому что в этот момент счастливее человека на Земле не было. То отпуская корешок кисти до самого края, то упираясь мизинцем в холст для прорисовки деталей, он мазок за мазком ваял сладкие щечки с ямочками-насечками и тонкими полосками подживающих шрамов, пушистые брови, глаза – океаны с глыбами материков, оранжевые губы, тонкие ключицы, горящий в шейной ямочке бриллиант, складки розового платья – как бы сказал отец, замес краплака с белилами. Поля смеялась, хотя Павлик строго-настрого наказал ей быть серьезной. Она вертелась, вскакивала, подбегала к холсту и смотрела, что получается. Мустакас рычал на нее, но так, как могучие львы рычат на детенышей в любви – нестрашно, неопасно. И Поленька, ничего не боясь, кружила по мастерской, оставляя следы на пыльном полу, подлетала к «дяде Павлику», целовала его в аналогичные ямочки-насечки на щеках. А потом, сжав эти щеки в своих ладошках, кричала: – Знаешь, какого цвета твои глаза? – забыв, что еще два часа назад обращалась к нему на «вы». – Ну? – играя в недовольство, огрызался Павлик. – Зеленые, как горящий сигнал светофора! – Вот егоза! Сядь на место! Чуть правее. Голову набок, взгляд на меня. На меня, говорю! Замри, чертовка! – Замерла! Ты подаришь мне этот портрет? – Подарю. С условием, что ты выйдешь замуж за русского человека. – За Жорку Суханова? – Почему бы и нет. – А с чего эта девушка в белом платье улыбается? – С того, что художник, писавший ее сто тридцать лет назад, говорил ровно те же слова. Вера и вправду светилась блаженством. Пробивая кракелюр, ее свет оживил всю мастерскую, каждую картину, каждый неоконченный этюд. Сквозь пыль на полотнах благоухали цветы. Волновались поля, горели золотом купола церквей. Ржали кони, нетерпеливо перестукивая копытами; жмурились старики в париках, заигрывали глазами средневековые девы. Вера, Вера Саввична Мамонтова, царевна-несмеяна, не могла скрыть ликования. Вместе с другими талантливыми, филигранно исполненными копиями она вдруг стала вторичной и нисколько не тяготилась этим. Ее мальчик, ее повзрослевший, поломанный судьбой мальчик писал свой первый в жизни подлинник. Он выстрадал это право. Посланная ему натура – девчушка на лиловом фоне, с глазами цвета географических карт – была изумительно хороша. С полотна, полвека спустя ставшего национальным достоянием, она глядела по-юному дерзко, по-взрослому мудро. Даруя мастеру истинную ВЕРУ в его бессмертное искусство… Май – декабрь 2025 г. Катя Качур

Благодарности

Выражаю искреннюю благодарность консультантам романа:

Анастасии С. Тессиной , художнику-живописцу, копиисту;

Варваре Викторовне Сергиеня , художнику-реставратору монументальной живописи;

Андрею Петровичу Замковому , художнику-реставратору Третьяковской галереи;

Татьяне Евгеньевне Ефремовой , художнику-реставратору монументальной живописи;

руководствуГосударственного историко-художественного и литературного музея-заповедника «Абрамцево» : в романе использованы данные из статьи «Абрамцевская богиня» заместителя директора по наукеЕлены Николаевны Митрофановой (журнал «Русское искусство», январь 2023 года).

А также бесконечно благодарна моим прекрасным друзьям и рассказчикам за потрясающие истории и помощь в подготовке романа:

Елене Валерьевне Павловой иДмитрию Михайловичу Павлову;

Людмиле Александровне Кобурнеевой , экс-редактору Самарского (Куйбышевского) книжного издательства;

Валерию Лукьяновичу Щетинскому , полковнику милиции в отставке (2003), начальнику Управления уголовного розыска Самарской области (1998–2002);

Михаилу Юрьевичу Куницыну , журналисту;

Анне Леонидовне Качур , моей троюродной сестренке.