Алина выросла в доме, где любовь сменилась на осколки посуды и ночные запои. Она научилась молчать, прятать любимые чашки в ящики и ненавидеть собственные шаги по лестнице. Но однажды ночью, отправленная за выпивкой, она спотыкается о чужую ногу в тёмной аллее — и ловит голос, от которого замирает всё внутри. Он груб, молчалив и явно хочет, чтобы она исчезла. Алина же хочет лишь одного: чтобы кто-то, наконец, заметил её не из-за нужды, а несмотря на неё. И она решает, что этот чужак — шанс, который она не отпустит, даже если придётся врезаться в него снова и снова, пока лёд не треснет.
Глава 1 Раньше я думала, что дом — это место силы. Приходить домой было лучшим, что могло случиться за день. Звуки маминого смеха на кухне, папины дурацкие шутки, запах чего-то вкусного... Это было моим личным раем все детство. Никогда в жизни не думала, что однажды я буду затыкать уши подушкой, потому что за стеной ор и грохот бьющейся посуды станут моей реальностью. Я вжимаю подушку в уши сильнее, когда очередная тарелка — кажется, из того самого сервиза, что покупали к маминому сорокалетию бабушка с дедушкой — разлетается вдребезги о стену. Я плачу. Каждый раз плачу, сколько бы это ни повторялось. И дело даже не в том, что мне страшно. Дело в том, что это всё из-за меня. Вся эта хрень — моя вина. Два года назад всё было по-другому. Два года назад я не ненавидела собственный дом. Шаги в коридоре. Тяжелые, пьяные, мамины. Я быстро вытираю лицо, шмыгаю носом и часто-часто моргаю, чтобы хоть немного снять красноту. Дверь открывается, и она вваливается внутрь, цепляясь за косяк. Я вскакиваю с кровати и подхватываю маму под руки. Моя комната — единственное место, которое они ещё не разнесли. Я не хочу, чтобы оно разделило судьбу кухни. Поэтому я держу здесь всё: свои тарелки, свои любимые чашки, свои книги. Всё, что можно разбить, я прячу в ящиках комода. Потому что на кухне ничего целого не остаётся. — Мам, держись, — тяну я её, пытаясь удержать этот пьяный кулёк. Она хватает меня за волосы, чтобы не упасть, и я закусываю губу, чтобы не заорать. Она не специально. Просто не контролирует себя. — Алина, — мычит она, едва ворочая языком. — У нас выпивка закончилась. Сердце падает в пятки. А я-то, дура, надеялась, что она просто пришла обнять меня. — Хорошо, мам, — шепчу я, усаживая её на край кровати. — Просто посиди тут. — Сгоняй в круглосуточный, — она пытается улыбнуться, но выходит криво и страшно. — Купи нам с отцом. Я поправляю спортивные штаны и убираю волосы с её лица. Ненавижу этот город. Ненавижу эти чёртовы круглосуточные магазины на каждом углу. Ненавижу, что купить бутылку можно в любое время дня и ночи, если доплатить сверху. Мои родители это обожают. — Мам, мне не пропадут, — напоминаю я тихо. — Уже за полночь. — Продадут! — рявкает отец из коридора, и я подпрыгиваю на месте. Он стоит в дверях, набычившись, и смотрит так, что хочется провалиться сквозь пол. — А если нет, пап? — мямлю я, нервно теребя край футболки. — Иди к Михалычу, — цедит он сквозь зубы. — Он продаст. Ему плевать. Я смотрю то на него, то на маму. — Я не знаю, где живёт этот Михалыч, — почти шепчу я. Папа со всей дури бьет кулаком по дверному косяку. Я вздрагиваю так, что, кажется, зубы лязгают. Он не монстр. Я это знаю. Когда он трезвый, это совсем другой человек. Но когда он пьяный — он превращается в монстра. — На Проспекте Ветеранов, за мясным магазином, — цедит он. — Ты знаешь. Иди. Я сижу, вжав голову в плечи, и молюсь, чтобы он просто отстал. — Или мне прийти с ремнем? — голос отца звучит так, что в горле пересыхает, а тело подчиняется раньше, чем мозг успевает осознать приказ. Я срываюсь с места, не глядя на него. Потому что знаю: если он встанет сам — будет хуже. Я не хочу проверять, что значит «хуже» сегодня. Но это же только когда он пьёт. Только когда он пьяный. Трезвый он бы никогда... Натягиваю толстовку, зашнуровываю кеды. Отец суёт мне хрустящую тысячную купюру в карман куртки. — Будь осторожна, доча, — доносится мамин голос из моей комнаты, когда я выхожу в коридор. Проверяю телефон. 22:38. Спускаюсь по лестнице, перешагиваю через осколки на кухне. Потом уберу. Когда вернусь. Беру ключи от маминой старой «Лады» — убитой, дребезжащей, но любимой. Выскальзываю на улицу. Сажусь за руль. Глубокий вдох. Выдох. Ритуал перед каждой поездкой. Я ненавижу водить. У меня от этого почти сердечный приступ каждый раз. Но пассажирское сиденье — хуже. С пассажирским сиденьем у меня связаны другие воспоминания. Я прикрываю глаза, мысленно переносясь в болезненные воспоминания. — Алинка, хочешь мороженого? — он поворачивает ко мне голову. Правая рука лениво лежит на руле. Я улыбаюсь ему в ответ. Он знает, как я люблю это дурацкое клубничное мороженое. — Глупый вопрос, — качаю головой и улыбаюсь ещё шире. Он сдвигает затемненные очки на нос и смотрит на меня поверх них. У него такие тёплые карие глаза. — Ты сумасшедшая. — Только не говори, что ты это только что понял. Трясу головой, прогоняя видение. Щипаю себя за руку, возвращаясь в реальность. Паркуюсь у торгового центра. Днём здесь жизнь кипит — люди ходят, улыбаются, таскают пакеты из «Ленты». Но ночью всё вымирает. Только редкие фонари горят тусклым светом, и вокруг слишком темно для моего спокойствия. Я никогда не любила темноту. Вылезаю из машины, обхватываю себя руками. Иду медленно — я всегда хожу медленно, с детства. Позади слышен смех. Громкий, пьяный, компанейский. У меня сердце уходит в пятки. Когда магазины закрываются, здесь начинается молодежный движ. Бары, клубы, всё такое. Из-за моей черепашьей скорости группа быстро меня нагоняет. Сердце почти успокаивается, когда они проходят мимо, даже не взглянув на меня. Спасибо и на этом. Их всего пятеро. Две девчонки, три парня. Идут себе, ржут. Я смотрю им вслед. Они явно друзья. Или просто очень хорошо нажрались, чтобы стать ими на эту ночь. Но мне нравится думать, что они друзья. Что они знают друг друга с детства, ходили в один садик, потом в школу, а теперь, когда им уже за двадцать, встретились, чтобы вспомнить былое. Я улыбаюсь, но стало как-то грустно. Потому что у меня друзей нет. Вообще. Мои друзья — это подушка, одеяло, любовные романы, которые я перечитывала по десять раз, и дядя Петя из букинистического кафе на Садовой. Ему под семьдесят, он глуховат на одно ухо, и это идеальный вариант, потому что он не слышит половины моей болтовни. Но он добрый. Он всегда был добрым ко мне. Даже когда родители ещё не пили. Конечно, я хочу нормальных друзей. Живых. Которые будут со мной тусоваться и переписываться в мессенджерах. Я пыталась. Но в школе — не вписалась. Во взрослой жизни — тем более. Я не знаю, где моё место. Такое чувство, что я стою на пороге, вот-вот сделаю шаг, и меня кто-то дёргает назад. Наверное, дело во мне. Я слишком много болтаю. Это с детства. Когда нервничаю — вообще молчать не могу. Но дядя Петя не жалуется. Он просто подставляет мне своё глухое ухо, и я тарахчу весь вечер рядом с ним за чашкой чая. Грохот банки об асфальт выбивает меня из мыслей. Та же компания стоит над чем-то впереди. Один выливает остатки пива на это «что-то». Другой пинает. У меня сердце сжимается. Я не вижу, что там, но это явно что-то живое. Или кто-то. Они заканчивают так же быстро, как начали, и уходят, гогоча, как ни в чём не бывало. Я ускоряю шаг. Подхожу ближе к тому месту — и зажимаю рот рукой. На обочине сидит старый бомж. Собирает свои пожитки, которые разлетелись по асфальту. Заметив меня, он вжимается спиной в стену, в глазах — животный страх. — Доченька, — трясутся его губы, — я ничего... я не хочу проблем... — Да что Вы! — говорю я как можно мягче. — Я Вам ничего плохого не сделаю! Но он всё равно боится. У меня сердце разрывается. Я медленно приседаю на корточки рядом с ним и начинаю собирать его пожитки — тряпки, какие-то пакеты, картонки. — Они Вас не сильно задели? — спрашиваю осторожно. — Я в порядке, спасибо, — старик улыбается беззубым ртом, и мне хочется плакать. — Вот... — я лезу в карман толстовки и достаю ту самую тысячу, что дал мне отец. — Возьмите. Купите себе еды. Или куртку потеплее. Он смотрит на деньги, потом на меня. — Ты чего это, дочка? — шепчет он. — Ты... зачем это? — Возьмите, — я сую купюру в его грязную руку. — Пожалуйста. Мне не жалко. — Спасибо, — он смотрит на деньги, потом на меня, и глаза у него становятся мокрыми. — Спасибо тебе, родная! Дай бог тебе здоровья!! — И Вам, — улыбаюсь я и встаю. — Берегите себя. Иду дальше. В кармане пусто, в голове пусто, а на душе — странное тепло. Да, мне влетит от родителей. Может, даже по-настоящему. Но этот старик сейчас согреется и поест, а мои родители и без этой тысячи найдут, как напиться. Иду по главной улице. Фонтан в центре площади светится одиноко. Дальше — самая стрёмная часть района. Бары. Клубы. Подозрительные типы с закладками. Днём тут кафешки, миленько так. Ночью — притон. Но другой дороги нет. Я глубоко вздыхаю и ныряю в эту темноту. Иду, стараясь не смотреть по сторонам, пока не замечаю фигуру на скамейке. Ещё один бездомный? Я подхожу ближе. И чем ближе, тем сильнее хочется развернуться. Аллея такая узкая. Темная. Безлюдная. И что самое ужасное — это единственный путь к машине. Нет. Это точно не очередной бездомный. Я вижу очертания челюсти. Широкие плечи, обтянутые кожаной курткой. Руки, которые явно знают, что такое спортзал. Идеальный профиль, подсвеченный отдаленным фонарем. Незнакомец вдруг резко поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Темно, не разглядеть его лица. Но я чувствую его взгляд. Кожей. И в животе что-то ёкает. Бабочки, что ли? Какие, к чёрту, бабочки, Алина? Ты вообще соображаешь?? — Простите, — выпаливаю я, пока мозг не успел меня остановить. — Я уже ухожу. Вы же не маньяк? Заткнись, Алина. Он молчит. — Не отвечайте, — быстро добавляю я, аккуратно проходя прямо перед ним. — Забудьте. Он молчит. Просто сидит и смотрит. Или даже не смотрит — уставился куда-то в пространство. Может, он глухой? Или просто игнорит? Или прикидывает, как меня прикончить? — Извините, — мямлю я и делаю шаг в сторону, пытаясь не задеть его длинные ноги, которые у него вытянуты. И как на зло, тут же спотыкаюсь о его ботинок. Ну конечно! Потому что иначе быть и не могло. Лечу на асфальт, выставив руки, но удар так и не наступает. Меня ловят. Сильные руки, стальная хватка. — Господи, простите! — тараторю я, выпрямляясь. — Я обычно не такая неуклюжая, честно! Просто тут очень темно, а Вы ногу выставили, ну, не специально, наверное... С Вашей рукой всё в порядке? Вы меня поймали, я, конечно, легкая, но мало ли... Он молчит. Коротко прочищает горло. Я убираю волосы за ухо и понимаю, что несу полную чушь. — Простите, я просто хотела сказать, что Вы не похожи на человека, который поставил бы мне подножку. — …Ты закончила? Его голос… Господи, какой у него голос! Низкий, хрипловатый, с лёгкой усмешкой. Я хочу увидеть его лицо. Очень хочу. — Да! — выдыхаю я. — Закончила. Он встаёт. Возвышается надо мной, как скала. Мне даже голову приходится задрать. Незнакомец начинает уходить. — До свидания! — кричу я максимально быстро. Он останавливается. Оборачивается. Я вижу только его силуэт, но сердце колотится, как если бы он был рядом. — Может, сходим как-нибудь... ну, не знаю... за кофе? — несу я, понимая, что это лютая наглость. Он молчит. Секунду смотрит на меня, потом разворачивается и уходит. Всё. Я снова одна. Что со мной не так? Почему я не могу просто заткнуться и быть нормальной? Да я даже в лицо его не видела! Я выдыхаю, тру лицо ладонями и плетусь к машине. В 23:15 нахожу маленькую кофейню в конце улицы. Захожу, сажусь за столик. В голове бардак. Вечер — полный провал. Я сижу и тупо смотрю в стол. Думаю о том парне. Красивый, наверное… С таким голосом просто не может быть уродом. — Что будете? — спрашивает уставшая официантка. — У меня нет денег, — говорю я честно. Она смотрит на меня как на дуру и уходит. Я сижу ещё пару минут, потом меня выставляют. Иду домой и думаю, что скажу отцу. Денег нет. Выпивки нет. Будет весело. Но в глубине души я всё ещё чувствую руки незнакомца на своей талии. И этот голос… Он сказал всего три слова. Но я готова была слушать их вечность. Завтра пойду к дяде Пети. Буду болтать без остановки. Он единственный, кто меня слушает. А этого парня я больше не увижу. Я даже лица его не разглядела. Только силуэт. Только голос. И руки. Господи, Алина, соберись! Но внутри всё равно щемило от пережитого. Я та ещё дура. Клинический случай. Глава 2 Я паркуюсь во дворе и еще секунду сижу в машине, тупо глядя на лобовуху. В «Ладе» холодно, двигатель тихо тикает, остывая, а у меня в ушах до сих пор стоит тот голос. Его. Вздыхаю, тру ладонями лицо и вылезаю из машины. Во дворах темно, фонарь под окнами давно разбили, и я на автомате обхожу стороной темный угол у помойки. Там вечно кто-то тусуется, а настроения объяснять алкашам, что у меня нет мелочи и сигарет, нет ни малейшего. Наш подъезд (назвать это «парадной» — уж слишком бредово) пахнет кошками и сыростью. Лифт не работает, конечно. Третий этаж я преодолеваю медленно, цепляясь за перила. Эта ночная встреча выбила меня из колеи сильнее, чем хотелось бы. В голове — полный шум. Я даже лица его не видела, а уже напридумывала себе черт знает что. Из-за недостатка любви и внимания?… Возможно. Останавливаюсь перед дверью квартиры. Изнутри доносится музыка — старый «Сектор Газа», отец его обожает под настроение. Значит, еще не спят. Или уже проснулись. Щелчок замка — и меня встречает запах перегара, дешевого пива и маминых духов, которыми она пыталась заглушить первый запах. На кухне горит свет, и я вижу их силуэты через новый витраж двери. Оба на ногах. Ждут меня. — Явилась, — отец не спрашивает, он констатирует с претензией. Я снимаю кеды и прохожу в коридор. В животе противно ноет, но я заставляю себя держать спину прямо. — Привет, — говорю максимально ровно. — Я передумала идти к Михалычу. — В смысле передумала? — мать выныривает из кухни, в руке недопитая банка. Она смотрит на меня мутным взглядом, и у меня сжимается сердце. Красивая же женщина. Была. — В прямом, — я вешаю ключи на крючок. — Денег нет. Я их отдала. Тишина в кухне повисает такая, что слышно, как за стеной у соседей работает телевизор. — Отдала? — отец выходит в коридор, и даже в полумраке видно, как наливаются кровью его глаза. — Кому ты их отдала, интересно? — Одному бездомному, — пожимаю плечами. — Сидел у магазина, совсем замерз. Я подумала, что куртка ему нужнее, чем очередная бутылка вам. Я знаю, что это звучит как жесткая провокация. Знаю, что надо было смолчать, придумать что-то про потерянные деньги или закрытый магазин. Но сил врать нет. И сил бояться их — тоже. Я устала. Папа делает шаг ко мне, и я чувствую, как воздух в коридоре становится холодным. — Ты охренела? — рычит он. — Мои деньги — бомжам? — Твои, — соглашаюсь я, глядя ему прямо в глаза, не моргая. — Ты прав. Твои. Ты их заработал. Имеешь право злиться. Просто я решила, что один раз могу распорядиться ими по-своему. Хочешь наказать — наказывай. Сама не знаю, откуда во мне взялась эта дерзость. Обычно я молчу, вжимаю голову в плечи и терплю все нападки. Но сегодня... Сегодня что-то щелкнуло внутри. Может, тот незнакомец с его голосом. Может, усталость. А может, просто накипело. Мама сзади что-то мычит, но я не разбираю слов. Папа смотрит на меня так, будто видит впервые. В его глазах полыхает ярость и что-то еще... растерянность? Мне почти становится его жаль. — Дура, — выдыхает он наконец и, развернувшись, уходит в комнату. Дверь хлопает так, что штукатурка сыплется с косяка. Я стою в коридоре и медленно выдыхаю. Руки сжаты в кулаки до боли, но внутри — странное облегчение. Я не ударила в ответ. Не убежала. Просто сказала правду. Мама смотрит на меня, открывает рот, закрывает и тоже уползает в спальню. Я прохожу на кухню. Осколки на полу, пустые банки на столе, пепел на подоконнике. Картина маслом. Вздыхаю, беру веник и начинаю убирать. Вчерашний вечер всё ещё отдавался тяжестью в теле, и каждое движение напоминало о том, как сильно я устала от всего этого, но я стараюсь не думать об этом. Думаю о другом. О том, что завтра пойду к дяде Пете. И о том, что, кажется, только что повзрослела еще на пару лет. Разом. ~ На следующий день ~ — Петр Сергеевич, Вы спите? В книжном на Садовой пахнет пылью, старыми книгами и еще чем-то неуловимо родным. Я захожу с черного хода, как привыкла за два года, и сразу ныряю в лабиринт стеллажей с книгами. Дядя Петя сидит в своем кресле в углу и дремлет над раскрытым томиком Есенина. У него смешные очки в толстой оправе, и одна дужка замотана синей изолентой. — …Алина? — он вздрагивает и просыпается. — Господь с тобой, чего кричишь? Не сплю, конечно. Я думаю. — Думаете Вы с открытым ртом? — хихикаю я, подходя и чмокая его в морщинистую щеку. — Как Вы тут? — Как сахар в чае — потихоньку таю, — отмахивается он и снимает очки. — А ты чего такая энергичная? Случилось что? Я замираю с книгой в руках. — С чего Вы взяли? — Я старый, конечно, но не слепой ещё, — он хитро щурится. — Глаза у тебя горят. Влюбилась, что ли? Я закатываю глаза и начинаю расставлять книги на полке, специально отворачиваясь, чтобы он не видел моего лица. Потому что щеки предательски розовеют. — Петр Сергеевич, Вы как всегда — фантазируете что-то. Ни в кого я не влюбилась. Просто вчера вечером встретила одного типа... странного. — О-о. Странного? Это хорошо, — кивает он, явно наслаждаясь нашим разговором. — Странные люди интереснее нормальных. Нормальные — они как пластиковые стаканчики: все на одно лицо. А странные — это винтаж. Рассказывай давай. Кто он? Я вздыхаю, сажусь на шаткий стул рядом с его креслом и начинаю короткий рассказ. Про темную аллею, про силуэт на скамейке, про то, как врезалась в него, про необыкновенный голос и про то, как он ушел, даже не обернувшись. Дядя Петя слушает, кивает, иногда покачивает головой. — И всё? — спрашивает, когда я замолкаю. — Даже лица не разглядела? — Не разглядела, — признаюсь я. — Но он высокий. И плечи — во! Я показываю руками, и дядя Петя смеется. — Ну, Алинка, ты даешь! Влюбиться в голос и плечи. Романтик ты наш. — Я не влюбилась! — возмущаюсь я, но беззлобно. — Просто... это зацепило. Понимаете? Вы же сами мне говорили — романтизировать свою жизнь, чтобы с ума не сойти. Бывает же такое — вроде ничего особенного, а внутри откликается? — Бывает, — соглашается он. — Только ты, дочка, смотри. Красивые голоса и широкие плечи — это хорошо. Но жизнь с ними не проживешь, пока человека внутри не познаешь. Ты в душу ему загляни сначала. Я молчу, переваривая его слова. Дядя Петя всегда говорит просто, но как-то очень правильно. — Ладно, — встаю и поправляю толстовку. — Все равно я того парня никогда больше не встречу. Чего говорить-то… Пойду я, Петр Сергеевич. Заболталась тут с Вами, а дел невпроворот. Вам булочек из Вольчека принести? — Не, не надо, — отмахивается он. — Иди уже. И помни: никогда не говори никогда. Если этот твой «голос и плечи» все-таки объявится — не теряйся. Подойди. Поговори. Хуже не будет. — А если будет? — Значит, не твой человек, — пожимает плечами дядя Петя. — Отсеется сразу. Я улыбаюсь ему на прощание и выскальзываю из магазина. На Садовой солнечно, несмотря на конец лета. Люди спешат по делам, кто-то тащит пакеты из «Пятерочки», кто-то ведет за руку ребенка. Я иду не спеша, наслаждаясь редким теплом, и думаю о словах дяди Пети. «Подойди. Поговори». Легко сказать. Я сворачиваю во двор-колодец, срезая путь к метро. Здесь тише, чем на проспекте, и я позволяю себе замедлиться. Мысли уносятся куда-то далеко, вчерашний вечер прокручивается в голове снова и снова. Я не сразу замечаю, что иду прямо на кого-то. — Смотри, куда прешь, — раздается надо мной мужской голос. Господи. Нет… Это же… Тот самый голос!! Я врезаюсь лбом во что-то твердое. Поднимаю голову — и замираю. Передо мной стоит ОН. При свете дня он выглядит еще более... пугающе. Высоченный, широченные плечи, черная куртка расстегнута, под ней простая серая футболка, обтягивающая рельефный торс. Темные волосы растрепаны, в одном ухе пирсинг. И глаза. Черные, глубокие, абсолютно злые. Смотрят так, будто я — пустое место. Он даже не останавливается. Просто обошел бы меня и пошел дальше, если бы я не встала столбом прямо на его пути. — Стой! — выпаливаю я, пытаясь перекрыть его траекторию. — Мы вчера виделись! Ну, не специально, но... Ты сидел на скамейке. В аллее. Помнишь? Я еще предлагала сходить на кофе. Но ты ничего не ответил. Я подумала, может, ты меня вчера не услышал тогда. Мы все-таки стояли далеко. Знаешь, разное бывает… Он смотрит на меня сверху вниз. Ноль эмоций. Ноль узнавания. — Ты очень много говоришь. — Не всегда, — выдыхаю я. — Просто ты говоришь мало. Вчера, кстати, ты ушел, даже не попрощавшись. А сегодня я снова в тебя врезалась. Совпадение? Не думаю. Он все молчит. Просто смотрит. Как на дуру. — Тебя как зовут? — не сдаюсь я. — А то неудобно как-то: врезаюсь неоднократно, а имени не знаю. — Тебе зачем? — Для общего развития, — пожимаю плечами. — Буду хоть знать, в кого врезаться в следующий раз. Пауза. Длинная. Неловкая. Он, кажется, даже не собирается отвечать. Просто обходит меня и идет дальше. Я на секунду зависаю, а потом бросаюсь за ним. Что там говорил дядя Петя? Подойди, поговори, — хуже не будет? Вызов принят. — Подожди! — я почти бегу, чтобы поравняться с ним. Шаг у него зверский. — Слушай, я понимаю, что ты, судя по всему, не любитель поболтать. Но может, заскочим куда-нибудь? В ближайшую кофейню, например? В знак примирения за то, что я сегодня в тебя врезалась. И за вчера. Он останавливается так резко, что я чуть снова не врезаюсь ему в спину. Медленно поворачивается. Смотрит на меня в упор. И в этом взгляде нет ни капли интереса — только холодное раздражение. — Слушай, — цедит он. — Если я выпью с тобой кофе, ты отстанешь? Вопрос звучит как пощечина. Ладно… Унижаться, так до последнего. Но я почему-то не обижаюсь на его грубое поведение. Потому что в этом вся суть. Он не притворяется. Он реально хочет, чтобы я исчезла. Но я этого не сделаю. Увы. Я, может, уже люблю, когда меня так прямо отшивают. — Отстану, — киваю я, невинно глядя ему в глаза. — Честно. Глава 3 Он изучает меня еще пару секунд. Потом коротко кивает в сторону маленькой кофейни через дорогу. — Пошли. И идет туда, даже не проверив, иду ли я следом. Кофейня маленькая, тесная, пахнет корицей и вкусным кофе. Он садится за столик у окна, закидывает ногу на ногу и утыкается в телефон. Я иду к стойке. — Ты что будешь? — спрашиваю, оборачиваясь. — Черный. — Сахар? — Без. — Молоко? — Сказал же — черный. Кассирша смотрит на меня с сочувствием. И тут я замечаю на стойке коробку с маркерами и стаканчики. Они тут, как в модных местах, пишут имена на заказах. И тут меня осеняет. — Как тебя зовут? — спрашиваю я, обернувшись к нему. — Для стаканчика надо. Он даже головы не поднимает от телефона. — Пусть пишут что угодно. Кассирша переводит взгляд с меня на него и обратно. Я нагибаюсь к ней поближе и шепчу, почти беззвучно: — Напишите «Красавчик». Девушка сдерживает ухмылку, но кивает. Маркером выводит на стаканчике: сначала мой — «Алина», потом его — жирными буквами «Красавчик». Я расплачиваюсь последней мелочью, что наскребла в кармане, и несу два стаканчика к столику. Ставлю перед ним его кофе. Он отрывает глаза от телефона, смотрит на стаканчик из-под бровей. Потом переводит взгляд на меня. — Я не буду из этого пить. — Почему? — я стараюсь, чтобы голос звучал невинно. — Тебе же черный, без сахара. Всё как просил. Он молча смотрит на стаканчик. Потом на меня. В этом взгляде — вселенная ледяного презрения. — Ладно, — вздыхаю я, забирая стаканчик. — Подожди секунду. Я сейчас. Иду обратно к стойке. Кассирша, увидев меня, уже не скрывает ухмылки. — Можно мне новый стаканчик? — прошу я. — Только без надписи. Она кивает, быстренько переливает кофе в новый, чистый стаканчик. Я возвращаюсь и ставлю перед ним. — Держи. Он берет стаканчик. Ни спасибо, ни кивка. Просто берет и отворачивается к окну. Я сажусь напротив. — Спасибо, — говорю я. — Что согласился. Он молчит. Листает что-то в интернете. Как же это унизительно. Сидеть тут, пытаться пробить стену, а в ответ — ноль. Но при этом... Аж еще хочется. Что за мазохизм? — Ты всегда такой разговорчивый? — не выдерживаю я. — Всегда. — И как тебе так живется? Он медленно переводит взгляд с телефона на меня. Смотрит в упор. — До тебя было прекрасно. Я делаю глоток кофе и смотрю на него без стеснения. Он красивый. Очень. Даже когда хамит и игнорирует. Особенно когда хамит и игнорирует. Да что со мной не так? — Что делаешь? В сетях сидишь? — не сдаюсь я. — Работаю. — Кем? — Никем. — Круто. А где учатся, чтобы стать никем? Он кривит губы. Не улыбка — так, тень раздражения. — Если скажу кем работаю, помолчишь хотя бы пять минут? — Да, — киваю я, и правда замолкаю. Интересно же. Он выдерживает паузу. Смотрит в окно. Потом цедит сквозь зубы: — В ночном клубе. Менеджером. — Круто! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю заткнуться. — Любишь ночную жизнь и клубы? — Ненавижу. — Тогда зачем работаешь там? Он выгибает бровь. Смотрит так, будто я спросила, зачем он дышит. — Хорошо платят. Логично. Мы сидим в тишине. Я пью свой латте с карамелью, он — свой горький черный. Телефон отложил, но смотрит в окно. На меня — ноль внимания. Смотрю на экран телефона. Пять минут уже прошло. Ура. — У тебя классная татуировка, — киваю на его руку с абстрактными линиями. То ли грозы, то ли ветки дерева. Фиг пойми. — Что она означает? — Ничего. — Просто так набил? — Просто так. Я вздыхаю. Разговор — как вырывание молочных зубов. Но почему-то меня это не бесит. Наоборот, заводит еще больше. — Ладно, — говорю я, допивая кофе. — Спасибо, что составил компанию. Ты сдержал свое слово, я — тоже сдержу. Отстану. Встаю, забираю пустые стаканчики, чтобы выбросить. Уже у двери оборачиваюсь. — Пока? Приятно было поболтать. До следующего... столкновения. И качайся поменьше, пожалуйста. Без обид, но ударяться реально как-то больно. Он снова пялится в телефон, но уголок его губ чуть дергается. Едва заметно. Я заметила. Выхожу на улицу и глубоко вдыхаю теплый летний воздух. Ну и тип. Ледяной. Непробиваемый. Грубый. Но внутри что-то трепещет. Потому что он согласился. Потому что он хотя бы ответил на пару моих вопросов. Иду к метро и улыбаюсь как дура. Настроение — космос! О родителях думать не хочется. Сегодня я думаю только о себе. Достаю телефон, набираю сообщение дяде Пете: «Он нашелся. Имя — красавчик. Но это пока. Кофе выпили. Грубиян еще тот. Спасибо за совет». Ответ приходит через минуту: «Я ж говорил! Держись своего счастья. Грубияны часто самыми верными бывают». Счастье?.. Громко сказано, конечно. Но что-то в этом есть. Вечерний Питер шумит вокруг, а я лечу домой на крыльях. И плевать, что там ждет в квартире. Плевать, что, возможно, снова придется убирать осколки и слушать пьяные крики. Потому что сегодня я пила кофе с парнем, у которого голос, от которого плавятся подошвы. И он хотя бы не послал меня сразу. А значит, жизнь уже налаживается. Глава 4 На следующий день я пришла к дяде Пете сразу после пар. В рюкзаке — недописанный конспект по истории театра, в голове — полный кавардак из воспоминаний о вчерашнем кофе, а в груди — дурацкое тепло, которое никак не хотело остывать. — Петр Сергеич, я хочу есть! — закричала я с порога, плюхаясь на его продавленный диван в углу магазина. — У Вас есть что-нибудь вкусное? Дядя Петя выглянул из-за стеллажа, где раскладывал какие-то древние книги. Очки съехали на нос, в руках — тряпка для пыли. — Здрасьте, я ваша тетя, — проворчал он. — В холодильнике пирожки с капустой. Сама будешь разогревать или мне еще и обслугу изображать? — Сама, сама! — я вскочила и через пару минут вернулась с тарелкой и чайником. Дядя Петя уже сидел в своем кресле, сложив руки на животе, и смотрел на меня поверх очков с таким видом, будто я шла по минному полю, а он это видел, но предупреждать не спешил. — Ну, — сказал он. — Рассказывай давай. А то вижу — распирает тебя. Я откусила пирожок и, жуя, начала рассказ о вчерашнем: — Я его встретила! Вчера! В центре, во дворе. Представляете, опять в него врезалась. Ну не специально, честно! Он такой стоит, а я — бац! Дядя Петя кивнул. — И что дальше? — А дальше я его затащила в кофейню. Чисто случайно рядом оказалась. Ну, то есть не случайно, я шла, а он там был. Короче, уговорила. — Уговорила? — уточнил дядя Петя. — Силой, что ли? — Да нет, он просто спросил: если выпьет со мной кофе, я отстану? Я сказала, что да. Ну и... мы выпили. Дядя Петя снял очки и начал их протирать. Это был плохой знак. Когда он был недоволен, он всегда их протирал. — И как прошло? — Странно, — призналась я, доедая пирожок. — Он почти не говорил. Сидел в телефоне, отвечал односложно. Я даже имя его не узнала нормально — пришлось хитрить. Написала на стаканчике «Красавчик», а он отказался из него пить. Дядя Петя крякнул. — А потом? — А потом я его спросила, кем он работает. Он сказал — в ночном клубе менеджером. И добавил, что ненавидит клубы. Я спросила зачем тогда работает, а он сказал, что хорошо платят. Дядя Петя водрузил очки обратно и посмотрел на меня долгим взглядом. — Алина, — сказал он с паузой. — А ты не думаешь, что он просто не хочет ни с кем общаться? Ну, бывают такие люди. Им комфортно одним. Им не нужны знакомства, разговоры, кофе с незнакомыми девушками. Я замерла с пирожком в руке. — Думаете? — Я не думаю, я предполагаю, — поправил он. — Ты же сама говоришь: сидел в телефоне, молчал, отвечал сквозь зубы. Это не стеснительность, дорогая. Это позиция. — Но он согласился пойти со мной! — возразила я. — Согласился, потому что ты достала его, — дядя Петя усмехнулся, но как-то грустно. — Он же прямо спросил: отстанешь, если выпьем? Значит, для него это был способ от тебя избавиться. Я смотрела на остатки пирожка и пыталась переварить услышанное. — Ну и что, — сказала я наконец. — Может, он просто не привык. Может, ему надо время. — Алина, — голос дяди Пети стал мягче. — Ты слышишь себя? Ты оправдываешь человека, который даже имя свое тебе не сказал. Который сидел в телефоне, пока ты пыталась с ним поговорить. Который даже не поблагодарил за кофе. — Он поблагодарил! — выпалила я. — То есть... ну, не словами, но он же пришел. Сел. Выпил. Это уже что-то. Дядя Петя покачал головой. — Эх, молодежь… Я старый человек. Я много чего в жизни повидал. И знаешь, что я заметил? — Что? — Некоторые люди путают хорошее отношение с возможностью завоевать кого-то. Чем хуже к ним относятся, тем больше им хочется доказать, что они достойны любви. Это как игра, в которой нельзя выиграть, но очень хочется продолжать. Я молчала. В груди защипало, но не от обиды — от того, что его слова попали куда-то глубоко и верно. Туда, куда я сама боялась заглядывать. — Если мы еще раз пересечемся, — упрямо сказала я, глядя в пол, — я опять его затащу на свидание. Я знаю, что он где-то там ходит. Питер большой, но почему-то мы сталкиваемся снова и снова. Может, это знак? — А может, просто совпадение, — мягко возразил дядя Петя. — Алина, послушай себя. Ты готова бегать за человеком, который даже не пытается сделать шаг навстречу. Тебе правда нравится, что к тебе так относятся? Я подняла глаза. Он смотрел на меня с такой теплотой и тревогой, что у меня сжалось сердце. — …Я уже не знаю. Дядя Петя вздохнул. Потом тяжело поднялся с кресла. — Пойду чайник поставлю. А ты посиди, подумай. Он ушел в подсобку, а я осталась одна. За окнами уже темнело. Вечерний Питер зажигал огни — где-то там, за окнами, гуляли люди, спешили по делам, влюблялись, ссорились, мирились. А я сидела в старом книжном магазине и смотрела, как за стеклом медленно тает серый августовский вечер. Рука сама потянулась к шее. Крестик с изумрудиками — мамин, старый, еще от бабушки — приятно холодил пальцы. Я теребила его, глядя в окно, и улыбалась. Почему-то внутри было светло. Назло всему. Назло дяде Пете с его правильными словами. Назло здравому смыслу. Колокольчик над дверью звякнул, и я оторвалась от пейзажа. Амир стоял на пороге. Конечно. Кто же еще. Он вошел с таким видом, будто это не книжная лавка на Садовой, а как минимум проход на красную дорожку. Пальто распахнуто, шарф небрежно намотан, волосы слегка влажные после питерского дождя. Красивый, зараза. Я мысленно закатила глаза. Опять будет играть в заботливого друга и утешать меня. Он уже заметил меня — куда он денется с его-то внимательностью — и направился прямо к моему дивану. Дядя Петя, сидевший в своем кресле с газетой, поднял на него взгляд поверх очков, хмыкнул и, кажется, даже не подумал отводить глаза. Я знала этот взгляд: дядя Петя не доверял Амиру. И, честно говоря, я его понимала. — Алинчик, — растянул он губы в улыбке, и ямочки на щеках появились как по расписанию. — Привет, Амир, — кивнула я, даже не пытаясь изобразить радость. — Какими судьбами здесь? Заблудился по дороге в спортзал? Он провел рукой по волосам — этот жест я знала наизусть, он делал его всегда, когда готовил очередную комплиментарную атаку. — Соскучился, — сообщил он, усаживаясь рядом. Диван жалобно скрипнул. — По твоей улыбке. Я фыркнула с полуулыбкой. — Не сработало восемь лет назад, не сработает и сейчас. Амир театрально вздохнул и положил руку на спинку дивана с моей стороны. Ну да, классика. Если бы я была другой, может, и повелась бы. Но я слишком хорошо его знала. И слишком хорошо помнила, чьим лучшим другом он был когда-то. — Пойдем, поговорим, — он кивнул в сторону читательского уголка, подальше от дяди Пети. Я покосилась на старика. Тот уже подкатил свое кресло поближе к проходу, откуда открывался отличный обзор на нас. Я подавила улыбку. — Ладно, — вздохнула я и поднялась. Мы перешли в угол, где стоял тот самый диван, который дядя Петя купил прошлой весной на какой-то распродаже. Амир сел, я — рядом, стараясь не прислоняться спиной. — Расслабься, — усмехнулся Амир. — Ты как струна. — Я расслаблена. Просто не люблю, когда меня загоняют в угол для серьезных разговоров. Это обычно ничем хорошим не заканчивается. — Красивая и умная, — покачал головой Амир. — Смертельное сочетание. — Амир, — предупредила я, и он поднял руки в примирительном жесте. Какое-то время мы сидели молча. Я смотрела в окно, где серый вечер медленно опускался на крыши, а Амир смотрел на меня. — Как ты? — спросил он наконец. Тихо. Серьезно. Без обычной игривости. Я отвела глаза. Вопрос повис в воздухе. Как я? Хороший вопрос. Я и сама не знала. — Нормально, — тихо ответила я, глядя в свои ладони. — Алин… Ты была там. Ты сидела с ним в машине. Ты видела... — Я знаю, — резко перебила я. — Я помню. Амир замолчал. Я знала, что он не отстанет. Он всегда пытался. С того самого дня, как Глеба не стало, он почему-то чувствовал себя обязанным следить за мной. Как будто мог что-то исправить. — Ты можешь поговорить со мной, — сказал он. — Я не лезу, но если захочешь... — Не захочу. И не надо на меня так смотреть. Я правда в порядке. Лучше скажи, как ты сам? Он вздохнул, поняв, что на этот раз я опять не поддамся. И правильно. Никто не узнает. Никогда. Я слишком хорошо помнила тот вечер. Слишком хорошо помнила Глеба за рулем — уставшего, но улыбающегося. Мы ехали с его дня рождения, я держала в руках охапку пионов, которые он мне подарил «просто так», потому что знал, как я их люблю. А потом... Потом был удар. Скрип тормозов. Мои цветы, вылетевшие в разбитое окно, на мокрый асфальт. Я не рассказывала этого никому. Врачи пытали меня вопросами, полиция пытала, Амир пытал. Но я молчала. Потому что если бы я рассказала, как все было на самом деле, память о Глебе изменилась бы навсегда. А я не могла этого допустить. — Я скучаю по нему, — тихо сказал Амир, вырывая меня из воспоминаний. — Иногда захожу в универ и ловлю себя на мысли, что вот сейчас он выйдет из-за угла, затащит меня в столовку и скажет какую-нибудь херню. Я невольно улыбнулась. Глеб обожал подкалывать Амира, а тот всегда делал вид, что бесится, хотя на самом деле ему нравилось. — Помнишь, как он на тебя «лаял» в школе? — спросила я. Амир рассмеялся. — Боже, да. Он был единственным, кто мог меня заткнуть одним взглядом. — Не только тебя, — усмехнулась я. — Помню, в девятом классе ко мне привязались какие-то девицы, сказали, что я уродина. Я чуть не разревелась тогда, а Глеб подошел и посмотрел на них. И они ушли. Никогда больше ко мне не лезли. — Потому что они знали, что он за свою девушку, если что, в ответку впишется, — покачал головой Амир. — Его все боялись. И уважали. Я кивнула, глядя в окно. За стеклом моросил дождь — типичный питерский, противный, въедливый. Где-то там, за этими крышами, было то место, где разбилась машина Глеба. Я старалась не ходить туда. — Твои родители как? — спросил Амир, и я внутренне сжалась. Вот оно. Вопрос, которого я так боялась. Потому что правду я ему сказать не могла никак. Амир из богатой семьи, его отец — какой-то большой человек в администрации, мать — владелица сети салонов красоты. Если я расскажу им про пьянство отца, про то, как он срывается на мне, когда пьёт, про то, как мама выкидывает мои вещи в окно... Они раздуют скандал. Моего отца могут посадить. А я не хочу этого. Я же сама во всём виновата. — У них все хорошо, — ответила я, глядя прямо в глаза Амиру. — Работают, занимаются делами. Все нормально. Он смотрел на меня пару секунд. Я выдержала его взгляд. Научилась уже врать не моргая. — Ладно, — сказал он наконец. — Верю. — А зря, — улыбнулась я, пытаясь разрядить обстановку. — Я вообще-то секретный агент под прикрытием. Собираю компромат на богатеньких мажоров в книжных магазинах. Амир засмеялся своим богатым смехом. Я тоже улыбнулась. — Держи, — он полез во внутренний карман пальто и вытащил конверт. — Тут немного. Просто так. На книги или... ну, на что сама захочешь. Я взяла конверт, не глядя сунула в рюкзак. Амир всегда давал деньги. С тех пор как Глеба не стало, он считал себя обязанным помогать мне. Я не спорила. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, деньги и правда мне были нужны. — Спасибо, Амир. — Обращайся, — он встал, поправил пальто. — Я пойду, наверное. Вечером работа. — В театре? — Ага. Ненавижу это место, но платят хорошо. Я усмехнулась. Где-то я уже слышала такое. — Давай, — кивнула я. — Заходи ещё. — Зайду, — пообещал Амир и, чмокнув меня в макушку, направился к выходу. Колокольчик звякнул, и он исчез в вечерней мгле. Я еще посидела немного, глядя на дождь. Потом встала и пошла к дяде Пете. Он сидел в кресле с таким видом, будто никуда не отлучался, но я знала — он все слышал. — Ну что, — спросил он, — опять деньги давал? — Ага. — И что ты ему сказала про родителей? Я промолчала. Дядя Петя вздохнул. — Алина, дорогая моя. Ты сама-то понимаешь, что с тобой происходит? — Со мной все хорошо. — Да не хорошо. Ты врешь всем вокруг и себе в первую очередь. Про родителей врешь. Про Глеба молчишь. А теперь еще и за этим... как его... красавчиком бегаешь, который тебя игнорирует. Ну посмотри ты на ситуацию здраво. Ты вцепилась в этого парня, потому что боишься оставаться одна со своей болью. А он, судя по всему, не горит желанием становиться твоим спасательным кругом. — Я не вцепилась, — возразила я. — Просто... было интересно. Поиграть в назойливую даму. Дядя Петя покачал головой, вздохнув. — Ладно. Делай как знаешь. Но помни: за любовью бегать не надо. Любовь либо приходит сама, либо ее нет. Я теребила крестик на шее и смотрела в окно. Только дождь. Только вечер. Только мое отражение в темном стекле, которое смотрело на меня и, кажется, совсем меня не знало. Глава 5 — Думаете, я его ещё когда-нибудь увижу, Петр Сергеевич? — спрашиваю я, облокачиваясь на его стол и гипнотизируя взглядом чашку с остывшим чаем. Прошло полторы недели. Полторы недели, как я коллекционирую в голове его интонации. Полторы недели, как приказываю себе забыть этого хамоватого типа с его отвратительными манерами и голосом, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах. — Кого? — дядя Петя даже не отрывается от своей газеты. «Вечерний Петербург», криминальная хроника — его любимое чтиво. — Снежного человека, — говорю я бесцветным голосом. — Спросила, увижу ли я снежного человека. — А, этого, с широкими плечами? — он хмыкает в усы. — Так он, говорят, в Ленинградской области водится. Под Гатчиной. Тебе туда. — Забудьте, — я вздыхаю и откидываюсь на спинку скрипучего стула. — Кажется, я окончательно еду крышей. — Алина, — дядя Петя складывает газету пополам и снимает очки. — Ты с неё съехала примерно в тот момент, когда решила, что парень, который даже имени своего не сказал тебе, — твоя судьба. — Ура, на этой ноте я и ухожу, — хватаю со стола свою книгу «Психология абьюзивных отношений» — иронично, да?… и направляюсь к выходу. — Я тоже вообще-то домой собираюсь! — кричит он мне вслед. — Старика подождать не хочешь? Мы выходим вместе. Я жду, пока он запирает дверь — три оборота ключа, потом проверить ручку, потом ещё один оборот для надёжности, и мы расходимся в разные стороны. Дядя Петя — к метро «Садовая», я — пешком через дворы. — Где твоя машина? — доносится его голос уже издалека. — Я пешком! — машу рукой, не оборачиваясь. — Я же просил так не делать! — Пока-а-а! — кричу я и ускоряю шаг, представляя, как он качает головой и бормочет что-то про «современную молодёжь». Просто сегодня утром я проснулась с диким желанием двигаться. Ноги гудели, кровь требовала разгона, и я решила: к чёрту машину. Прогуляюсь. Тем более, Питер в августе — это отдельный вид наркотика. Солнце, блики в каналах, туристы с мороженым и запах кофе из каждой подворотни. В книжный я так не ходила пешком уже два года. С самой аварии. Только сегодня колено немного заныло. Напомнило о себе. Дом встречает меня запахом. Знаете, есть такой специфический аромат у квартир, где пьют по-чёрному? Это не просто перегар. Это смесь дешёвого алкоголя, застоявшегося дыма и какой-то безнадёжности. Он въедается в обои, в шторы, в подушку. Я захожу в гостиную, опустив голову. Краем глаза вижу на журнальном столике початую бутылку водки «Парламент» и гранёный стакан с остатками на дне. Зажимаю покрепче книгу и мысленно рисую картинку: здесь стоит ваза с пионами, на журнальном столике — стопка свежих журналов «Караван историй», в кресле сидит отец с чашкой чая и смотрит новости по НТВ. Не нужно было останавливаться. Не нужно было закрывать глаза. Но я замерла ровно на минуту, и этой минуты хватило. Отец резко разворачивает меня к себе. Я даже вскрикнуть не успеваю — только вижу его лицо, искажённое злостью. — Не надо, — выдавливаю я, пятясь назад. — Отпусти. Я натыкаюсь на журнальный столик, и бутылка с глухим стуком падает на пол. Разбивается. Страх — это когда сердце перестаёт биться и превращается в камень где-то в груди. Когда постоянно живешь с этим рваным ритмом внутри. — Посмотри на меня. На меня я сказал! Я поднимаю голову. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, и в этом взгляде нет ничего, кроме глухой, беспросветной злости. Я замираю, боясь пошевелиться. — Это ты отняла её у нас, — говорит папа. Тихо. Почти спокойно. Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Рыдание, рвущееся наружу, я давлю где-то в груди, и оно оседает там тяжёлым камнем. — Я знаю. Неужели он думает, что я сама не помню об этом каждую секунду? — Ты была последним лицом, которое она видела. — Он смотрит сквозь меня. — И как ты живешь с этим?… Темнота внутри меня разрастается. Каждое его слово — кирпичом по голове. Тьма уже заполнила лёгкие, желудок, сейчас полезет в горло. — Поднимайся. Он хватает меня за руку и тащит в коридор. Но мы проходим мимо моей комнаты. Мимо… Паника накрывает с головой, когда я понимаю, куда мы идём. — Пожалуйста, пап, — шепчу я. Рыдаю. Молю. — Пожалуйста, не надо. Он открывает дверь в дальнюю комнату, куда я не заходила два года. Комната моей сестры. — Ты виновата, что её здесь нет, — его шёпот обжигает ухо перегаром. — Пожалуйста, пап, выпусти меня. — Я бьюсь в его руках, как птица. — Пожалуйста! — Думай о том, что ты наделала. Он отступает к двери. Слышу щелчок замка. Я вскакиваю, бросаюсь к двери. Дёргаю ручку. Раз. Два. Три. Заперто. Чувство вины накрывает бетонной плитой. Я сползаю по двери на пол и вою. Вою, уткнувшись лицом в колени, пока голос не садится, а слёзы не кончаются. Я сижу в комнате сестры. Впервые за два года. Здесь всё так же, как в тот день. На стенах — её рисунки. Акварельные домики, котики, принцессы в розовых платьях. На полке — детские книжки с закладками. «Волшебник Изумрудного города», «Приключения Незнайки». На комоде — её любимая игрушка, плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она ни за что не хотела выбрасывать. Я сама пришивала это ухо за неделю до того, как всё случилось. Кристина. Моя маленькая сестренка. Ей было всего семь. Она собиралась пойти в школу, училась читать по слогам, каждое утро бежала ко мне в кровать, чтобы я рассказывала ей сказки перед садиком. А я уничтожила это. Сама. Своими же руками. Боже, почему Ты забрал её, а не меня? Я до сих пор жду ответа. *** Утром меня будит звук возящегося в замке ключа. Я вздрагиваю и сажусь. В комнате серо, вчерашний вечер кажется страшным сном, пока я не вижу, где нахожусь. Дверь открывается. Мама. В рабочей форме, с пакетом продуктов. Трезвая. — Алина... — её глаза округляются. — Господи, милая! Она бросает пакет на пол, падает на колени рядом со мной и прижимает к себе. Я рыдаю в её плечо, как маленькая. Она гладит меня по спине, шепчет что-то успокаивающее. — Что случилось? — она отстраняется, убирает волосы с моего мокрого лица. — Он запер меня здесь. На всю ночь. — Что вы тут делаете? — раздается трезвый голос отца из коридора. — Мы же договорились не заходить сюда. Я вжимаюсь в маму. Сердце снова колотится от страха. — Саш, какого чёрта? — мама встаёт и идёт к двери. — Ты запер её здесь?! Я смотрю на них. Отец переводит взгляд с неё на меня. В его глазах — пустота. — Я не помню этого. — Потому что был пьян, — говорю я. Тишина повисает в комнате. Отец прищуривается. — Алина, у тебя галлюцинации. Я этого не делал. Я смотрю на него. Потом на маму. Она подходит ко мне, кладёт руку на плечо. — Хорошо, — говорит она мягко. — Я думаю, уход Кристины сейчас просто тяжело на тебя влияет. Ты, наверное, сама вчера пришла сюда и уснула. Я тоже так делаю иногда. Это нормально. Скучать по ней. Я встаю. Прохожу мимо них. Выхожу в коридор. Иду в свою комнату. Папа не помнит. Мама оправдывает его. Никто не хочет признавать своей алкогольной деградации. Под душем я рассматриваю себя в зеркало. Следы аварии до сих пор напоминают о себе — шрамы, которые уже стали частью меня. Врачи говорили, что я чудом выжила. Иногда я думаю, что зря. Авария отобрала у меня любимого парня и подарила металл внутри. А через три месяца не стало моей крошечной копии. Кристины. Я не помнила первые две недели после её ухода. А когда вспомнила — это был самый страшный день в моей жизни. Хуже, чем сегодня. Хуже, чем когда-либо. Я надеваю лёгкое бордовое платье. Свитер брать не буду, хотя знаю, что у дяди Пети в магазине стабильные восемнадцать градусов. Он специально держит прохладу, чтобы книги сохранялись, а я мерзла и ныла об этом. К дяде Пете я заявилась только к обеду. Всю дорогу пинала камешки и думала. О том, что семья — это не место силы. О том, что я устала. И о том, что единственное место, где мне сейчас хорошо — этот дурацкий холодный книжный на Садовой. — Явилась, — бурчит дядя Петя из-за газеты. — А я уж думал, ты решила сменить место дислокации. — Я польщена, что Вы заметили моё отсутствие, — улыбаюсь ему, проходя внутрь. Он откладывает газету и внимательно смотрит на меня поверх очков. Я знаю этот взгляд. Сейчас начнутся расспросы. — Ты сегодня рассеянная какая-то, — замечает он. — Я вообще необычная, Петр Сергеевич. — Я плюхаюсь в своё кресло. — Такая необычная, что, если хотите знать моё мнение, совершенно неисправимая. Старик фыркает и снова утыкается в газету. Я мысленно даю себе пять — пронесло. Достаю книгу, вставляю один наушник. Дядя Петя постоянно раздражается на меня за это, что нельзя читать и слушать музыку одновременно. Говорит, мозгов не хватит. Он просто не знает, что я — чемпионка по многозадачности. Я читаю час. Потом мне становится скучно. Встаю, подхожу к его письменному столу. — Вам что-нибудь нужно? Дядя Петя отмахивается, даже не поднимая головы. Я сдерживаю желание показать ему язык. Вместо этого врубаю в наушниках Old Time Rock & Roll на полную и направляюсь вглубь магазина. Здесь, в дальнем конце, между стеллажами с философией и психологией, есть небольшое свободное пространство. Идеально для танцев. А я, между прочим, обожаю придумывать движения. Платье совсем не мешает. Наоборот. Я закрываю глаза и даю волю телу. Пусть колено ноет, пусть мышцы скованы. Начинаю кружиться на месте, останавливаюсь, трясу головой. В ход идут пластичные движения и покачивания бедрами. Начинаю опять кружиться, чуть не теряя равновесие от такого мощного вращения на уставшую голову. Врезаюсь плечом в стеллаж. Проклинаю его от всей души сквозь зубы. И когда открываю глаза... Он стоит в конце ряда. Тот самый парень, что запал мне в голову. Его тёмные глаза смотрят прямо на меня. Я замираю. Наушник выпадает из уха, музыка стихает. Надеюсь, он не видел этот мой коронный номер прямиком из дурки. Хотя, судя по выражению его лица — видел. Всё видел. Щёки заливаются краской. Я смотрю на свои кеды, потом снова на него. Мне кажется, это галлюцинация. Но нет. Он стоит здесь, высокий, нереально красивый, в своей чёрной куртке, и смотрит на меня. Взгляд скользит по платью, останавливается на моей ноге. Я машинально прячу покалеченную ногу за здоровую, принимая довольно странную позу. Будто в туалет резко приспичило. — Привет, — выдыхаю я. Его глаза тут же встречаются с моими. И в этом взгляде — всё та же ледяная бездна. Каждый раз, когда он смотрит на меня, мне кажется, он читает все мои секреты. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, готовясь к тому, что он сейчас развернётся и уйдёт. Но нет. Стоит. — Что у тебя на руке? — его низкий голос заставляет сердце пропустить удар. — На руке? — тупо переспрашиваю я. На руке у меня чистая кожа, мечты о питерском солнце и, возможно, остатки шоколадки, что я съела сегодня утром. Он хватает меня за предплечье. От его прикосновения по коже бегут сумасшедшие мурашки. Я почти задыхаюсь. Почему я так реагирую? У меня что, разгон подростковых гормонов в двадцать два года? Он слегка приподнимает мою руку и рассматривает синяк чуть выше локтя. Там, где вчера меня держал отец, пока тащил в комнату сестры. Дневной свет из окна подсвечивает его безжалостно. — Ударилась, — говорю я легко. Он отпускает мою руку и смотрит на меня сверху вниз. — Занимаясь чем? — Сексом, — выпаливает мой рот, прежде чем мозг успевает его остановить. Господи. Я девственница. Да, до этого я только целовалась и ходила за ручку с Глебом. Я вообще не знаю, что такое… секс. Откуда это вообще взялось в моей голове? Одна его бровь медленно ползёт вверх. Взгляд опускается на мою ключицу. Мне хочется провалиться сквозь пол этого книжного прямо в метро. — Сексом, — повторяет он, и от того, как он произносит это слово, у меня внутри всё переворачивается. — А почему тогда синяк на руке, а не... — он делает паузу. — В другом месте? Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Я — человек, который никогда не теряет дар речи, — стою и хлопаю глазами, как выброшенная на берег рыба. — Что ты здесь делаешь? — наконец выдавливаю я, меняя тему с катастрофической скоростью. — Мне нужна книга, — он прислоняется к стеллажу. — Какая книга? Он молчит. Просто смотрит. Я начинаю нервно теребить подол платья. Он замечает это движение, и его взгляд снова прожигает меня. — Как ты меня нашёл? — Я не искал. — Тогда как? — Твоя заставка на телефоне, — кивает он на мою руку. — В прошлый раз, когда ты тыкала мне в лицо этим стаканчиком, я увидел твой экран с этим книжным. Решил зайти, когда понадобилось. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то теплеет. Неужели он запомнил? Специально? Или просто мимо проходил? Чёрт его разбери. — Хорошо. — Я разворачиваюсь и иду вдоль стеллажей. — Какую книгу Вы хотели бы, уважаемый читатель? Он идёт за мной. Молчит. Я останавливаюсь, оборачиваюсь. — Вы вообще понимаете, что для того, чтобы получить книгу, нужно хотя бы сказать, какая Вам нужна? Или Вы надеетесь, что она сама в руки прыгнет? — Ты всегда так много болтаешь? — цедит он. — Только когда нервничаю. А Вы действуете мне на нервы. Я отворачиваюсь и начинаю шарить взглядом по полкам. Научпоп, психология, мотивационная литература. Что ему может быть нужно? «Как перестать быть мудаком за 30 дней»? Есть такая? — О, я знаю для Вас идеальную книгу, — я снимаю с полки тонкую брошюру и протягиваю ему. — «Как быть хорошим человеком. Для чайников». Его глаза ядовито сужаются. — Думаешь, ты смешная? — Да. А ты слишком серьёзный. Тебе бы расслабиться. Я ставлю брошюру на место и иду дальше. Чувствую его присутствие за спиной. Он идёт следом, и от этого у меня перехватывает дыхание. Мы доходим до раздела с биографиями. Я останавливаюсь, делаю вид, что изучаю корешки. На самом деле я пытаюсь унять сердцебиение. Его запах окутывает меня раньше, чем я понимаю, что он подошёл вплотную. Никакого резкого парфюма. Просто его собственный запах. Чистота, кожа, табак и что-то тёплое, почти сладкое. Я замираю. Его рука ложится на полку прямо рядом с моим плечом. Я чувствую тепло его тела, даже не касаясь его. — Знаешь, — говорит он низко, почти в самое мое ухо, — думаю, ты врёшь. — Вру? — мой голос срывается на писк. Позор. — Про синяк. — Его пальцы касаются моего локтя. — Какому парню хватит терпения остаться с тобой надолго, чтобы успеть тебя... — он делает паузу, и я чувствую, как горят мои щёки, — трахнуть. С твоим-то языком без костей. Я резко поворачиваюсь к нему. Мы стоим так близко, что я вижу свое отражение в его зрачках. Чёрных, глубоких, бесконечных. — Жесть, — говорю я, стараясь, чтобы голос больше не пищал, — ты такой грубый. Он кривит губы в усмешке и отстраняется. Идёт дальше по ряду. А я стою, приросшая к полу, и пытаюсь отдышаться. — Но не всегда, — говорю я ему в спину. — Я знаю, в тебе есть доброта, Красавчик. Ты просто её прячешь. Он оборачивается. Взгляд — убийственный. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежала на полу среди книг по психологии. — Ты ни черта не знаешь. — О, я тогда узнаю, — улыбаюсь я. — Узнаю обязательно! Я подхожу к нему, обхожу кругом, рассматривая. И снова утыкаюсь взглядом в его спину. Широкие плечи, напряжённые мышцы шеи. Мне безумно хочется до них дотронуться. Просто провести пальцами. Я отворачиваюсь и делаю вид, что ищу книгу. Нахожу потрёпанный томик «Искусство папье-маше». Идиотизм. С ним наперевес я поворачиваюсь, чтобы показать ему. И врезаюсь лицом в его грудь. Он стоит прямо за мной. Моё лицо на уровне его ключиц. Я смотрю на татуировку, выглядывающую из-под ворота его футболки, и забываю, как дышать. Его рука ложится на полку с другой стороны от меня. Я в ловушке. Между ним и стеллажом. Книга с папье-маше зажата в моих руках, как щит. — Что ты делаешь? — шепчу я, не в силах поднять глаза. — Хочу кое-что проверить, — его голос звучит где-то надо мной. Он берёт книгу из моих рук и кладёт на полку. Я сглатываю. Смотрю на его руки. Татуированные, сильные. Пальцы, которые могли бы... Он проводит кончиками пальцев по моей руке, от локтя до запястья. Очень медленно. Очень легко. Мурашки бегут табуном. — Ты дрожишь, — замечает он. — Холодно, — выдыхаю я. — Врёшь. — Нет. Здесь вообще-то всего восемнадцать градусов. Такая температура очень комфортная для… книг. И я… — Замолчи. Он поднимает моё лицо за подбородок. Смотрит в глаза. Долго. Так долго, что я начинаю тонуть в этой черноте. — Не надо, — почему-то шепчу я. — Думаешь, я тебя поцелую? Он наклоняется. Медленно. Медленнее, чем можно выдержать. Я закрываю глаза. — Я не целуюсь с теми, кого не выношу, — слышу я его голос прямо у своих губ. Открываю глаза. Он стоит вплотную, но не касается. Смотрит с лёгкой усмешкой. — Ты меня даже не знаешь, чтобы делать такие выводы, — выдыхаю я. — Я Алина, кстати. И узнав меня поближе, ты поймешь, что «не выносить» меня просто невозможно. Я душка по природе. А тебя, кстати, как зовут? Это уже смешно не знать имен друг друга. Он молчит. Разглядывает моё лицо. Я не отвожу взгляда. — Алексей, — говорит он наконец. Алексей. Имя, которое ему безусловно идёт. Твёрдое, мужское, с холодной ноткой. — Очень приятно, Алексей. — Я протягиваю руку, как для рукопожатия. — Будем знакомы. Он смотрит на мою руку, потом на меня. — Ты всегда такая? — Какая? — Наглая в край. Я опускаю руку с неизменной улыбкой. — Только когда мне что-то очень нужно. — И что тебе нужно конкретно от меня? — Пока не знаю, — честно отвечаю я. — Но с тобой интересно. Он усмехается. Настоящей усмешкой, которая меняет всё его лицо. Делает его почти мальчишеским. — Ну и бред. — Тебе же тоже со мной интересно. Не отрицай это. Он кривится. — Нет. — Тогда зачем ты пришёл? Он молчит. Отстраняется, подходит к полке и снимает с неё тонкую книгу в чёрной обложке. — За этим, — говорит он, показывая мне. «Анна Каренина». — Читаешь Толстого на досуге? — Не люблю читать. Это для работы. — И как тебе понадобится «Анна Каренина» в ночном клубе? — Там готовят вечеринку по мотивам. Нужно знать контекст. Я смотрю на него и чувствую небольшую досаду. Он правда здесь только из-за книги? — Спасибо, — неожиданно говорит он. — За что? — За книгу, конечно. — Обращайся. — Я улыбаюсь. — Всегда готова помочь красивым парням. — Красивым? — он выгибает бровь. — Ага. И не говори, что не считаешь себя красивым. Я не поверю. Он качает головой, но в его глазах — усмешка. — Я ухожу. — Надеюсь, скоро увидимся? Теперь ты знаешь где меня найти. Он идёт к выходу. Я смотрю ему вслед. Красивая походка. Уверенная. Хищная. Мой внутренний голос кричит: «Дура, он же ледышка!» Но внутренний голос пусть идёт лесом. Потому что лед это замерзшая вода. А любую воду можно разморозить теплом. В дверях он замирает. Оборачивается. — Твой телефон. — Что? — Дай свой телефон. Я подбегаю к нему и протягиваю свой разблокированный айфон. Он быстро что-то набирает. Экран загорается новым контактом в записной книжке: «Алексей». — Не пиши мне. Я сам напишу, когда время будет, — говорит он. И выходит. Я смотрю на экран. Потом на дверь. Потом снова на экран. — Алина, — доносится голос дяди Пети из его кресла, — ты чего там застыла? Опять в облаках витаешь? Я подхожу к нему на ватных ногах, сажусь на подлокотник и показываю телефон в ступоре. — Это был он. Пришёл сам. Спросил мой номер. Дядя Петя снимает очки и близоруко щурится на экран. — Ну надо же, — говорит он. — Вот это поворот событий. Я улыбаюсь и смотрю в окно. За ним вечер, моросящий дождь и бесконечные крыши. А у меня в груди — щенячий восторг и предчувствие чего-то большого. — Алексей, — шепчу я. — Будешь моим, Алексей. Я растоплю твой лед. До последней льдинки. Глава 6 Питер в августе прекрасен. Я люблю гулять по этому городу. Всегда любила. С детства могла бродить часами, задрав голову, разглядывая карнизы, лепнину, балкончики с чугунными решетками. Но после аварии всё изменилось. Правая нога напоминает о себе каждые полчаса. Врачи говорили: гулять можно, но с умом. Километр, может, два. Потом начинается боль, и ты вспоминаешь, что после аварии твоё тело уже не то, что раньше. Сегодня я переоценила свои силы. Сознательно. Потому что иногда хочется плюнуть на запреты и просто дышать городом, даже если потом придётся расплачиваться. Забрела на Петроградскую сторону, разглядывая доходные дома. Эти здания с эркерами, башенками и майоликовыми вставками — моя слабость. Я могу стоять перед ними вечность, представляя, кто жил тут сто лет назад, какие тайны хранят эти стены. Останавливаюсь у дома с совой на фасаде. Сова смотрит на меня круглыми глазами, и я улыбаюсь ей, как старой знакомой. — Привет, — шепчу. — Я тоже не высыпаюсь. Достаю телефон. 22:15. Черт. Домой ехать минимум сорок минут. А если добираться на общественном транспорте с моей ногой — все пятьдесят пять. Родители уже точно на взводе. Я знаю этот сценарий: чем дольше меня нет, тем тяжелее будет возвращаться домой. Мысленно прокручиваю ситуацию. К тому моменту, как я доберусь до дома, все алкомаркеты в нашем районе будут закрыты. Один магазинчик работает до одиннадцати, но мне ещё до него топать. А отец ждёт свою бутылку. Если приду домой с пустыми руками... Лучше не думать об этом. Но думать приходится. Оглядываюсь. Петроградка — место дорогое, но алкомаркеты есть везде. Замечаю вывеску «Винный погребок» через дорогу. Хромая, перехожу улицу. Внутри пахнет деревом и дорогим алкоголем. Бутылки стоят ровными рядами, ценники кусаются. Я подхожу к прилавку, за которым скучает девушка в идеально белой блузке. — Добрый вечер, мне бы... — начинаю я, но она перебивает профессиональной улыбкой. — Паспорт покажите. Я замираю. — Простите? — Паспорт, пожалуйста. Без него не могу продать. Я лезу в карман джинсовой юбки, прекрасно зная, что там пусто. — Блин. Кажется, оставила его дома. Честно, мне двадцать два, просто я забыла... Девушка качает головой, но в её взгляде появляется что-то похожее на сочувствие. — Понимаю Вас, но у нас правила. Штрафы огромные, сами понимаете. Я стою, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от обиды — от отчаяния. Но я же мудрая, да? Я же сильная. Просто день не задался. — Эй, — раздается сбоку. Поворачиваюсь. У стеллажа с недорогим виски стоит мужик лет сорока, в потертой джинсовке и с усталым, но добрым лицом. Типичный питерский работяга. — Чего, паспорт забыла? — Ага. Он усмехается в усы. — Бывает. Тут на Петроградке с этим строго. Но я знаю одно место. Я настораживаюсь. — Какое? Он подходит ближе, понижает голос: — Бар есть тут недалеко, на Гатчинской улице. «Раскольников» называется. Там бармен нормальный мужик, если попросишь по-человечески — войдёт в положение. Только не светись особо. Скажешь, от Виктора. Он поймёт. Я смотрю на него с сомнением. — А Вы чего туда не ходите? — А мне и тут хорошо, — он подмигивает и берёт с полки бутылку. — А тебе, красавица, советую поторопиться. Через час там народу будет — яблоку негде упасть. Я киваю, бормочу «спасибо» и вылетаю из магазина. Гатчинская улица. Бар «Раскольников». Интересное название. А главное — какой мотив так называть бар? Нога ноет, пока я плетусь по вечернему городу. Тупая боль пульсирует в колене, напоминая, что гулять без оглядки на последствия я больше никогда не смогу. Глупая, наивная я. Думала, прогулка вылечит душу? А вылечивать придётся ногу от таких гуляний. Нахожу этот бар минут через пятнадцать. Вывеска неоновая, тусклая, «Раскольников» горит красным. Вход тёмный, изнутри доносится гул голосов и музыка. Открываю дверь — в уши бьёт басами. Народу полно, танцпол мельтешит в полумраке, кто-то уже в хлам. Чувствую себя героиней фильма, которая зашла не в тот кадр. Протискиваюсь к барной стойке. В голове пусто, паспорта нет, выгляжу я лет на семнадцать. Просто отлично. — Принимаем заказы! — кричит бармен, мелькая передо мной. Светлые волосы падают на глаза, руки двигаются с бешеной скоростью, но он успевает мне улыбнуться. — Молчишь, красавица, что будешь? Сердце колотится сильно-сильно. — Водку, — говорю я максимально уверенно. Бармен приподнимает бровь. — Крепковато для такой малышки. — Не крепковато, — стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я вообще-то взрослая малышка уже. Он усмехается, продолжая смешивать коктейли. — Паспорт есть? — На работе в сейфе остался. Он фыркает. — Оригинально. А на вид тебе сколько? — Сколько? — Ну, дай угадаю... Восемнадцать с хвостиком? — Мне тридцать один, — говорю я с каменным лицом. Он заливисто смеётся, запрокидывая голову. — Ладно, уговорила. Только если тебя накроют — ты меня не видела, договорились? — Договорились. Он ловко наливает мутноватую жидкость в стакан, протягивает мне. — Держи. Я лезу в карман за тысячной купюрой, параллельно спрашивая: — А можно мне всю бутылку? — Чего? — Ну, всю бутылку. Бармен замирает на секунду, потом снова смеётся. — Серьёзно? — А что такого? — Да ничего, просто впервые вижу, чтоб алкоголь навынос просили, — он роется под стойкой. — Держи. — Спасибо, — я сую ему тысячу, забираю бутылку. И в этот момент сзади раздаётся голос, от которого у меня внутри всё переворачивается. — Какого чёрта тут происходит? Замираю от знакомого голоса. Медленно поворачиваюсь. Алексей. Стоит, сложив руки на груди, прислонившись плечом к колонне. Чёрная футболка, тёмные джинсы, этот его вечный взгляд исподлобья. Он смотрит на бутылку в моих руках, потом на меня. — Привет, — выдыхаю я. Он молча подходит, забирает у меня бутылку, открывает крышку и выливает содержимое в раковину за барной стойкой. Я смотрю на это с ужасом. — Ты совсем больной? Я заплатила за нее! — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он спокойно, но в голосе — презрение. — Покупаю себе выпить. — Водку. Которую тебе, судя по лицу, даже нюхать рано. Бармен переводит взгляд с меня на него и обратно. — Леш, это твоя знакомая? — Работай, — бросает он, даже не глядя в его сторону. Бармен пожимает плечами и отходит к другим посетителям. Я смотрю на Лешу снизу вверх. — Мне можно. Мне двадцать два. — Выглядишь на пятнадцать. — Спасибо. — Это не комплимент. — Тогда почему он мне нравится? Он медленно наклоняется ко мне, опираясь руками о стойку. — Кто знает, какая хрень тебе может нравиться? — Фу. Некрасиво. — Как ты вообще сюда попала? — Виктор посоветовал. — Кто? — Мужик из винного магазина. Сказал, тут понимающие люди работают. Продадут без паспорта. Леша кривит губы. —С кем ты общаешься. Хотя чему я удивляюсь? — Ну и что? Я же купила. — Купила она, — он качает головой. — Сейчас поедешь домой. Без этого. — Мне нельзя без этого, — вырывается у меня. Он смотрит внимательнее. Взгляд темнеет. — Это ещё почему? Я открываю рот, чтобы ответить, но сзади раздаётся пьяный голос: — Девушка, а девушка, угостите сигареткой? Чья-то рука ложится мне на плечо. Я вздрагиваю. Леша молниеносно выпрямляется, его рука перехватывает чужое запястье. — Руки чешутся — иди к шлюхам, — цедит он сквозь зубы. У мужика глаза становятся по пять копеек. Думаю, у меня тоже. Мужик отшатывается, натыкается на его взгляд и быстро исчезает в толпе. — …А ты здесь работаешь? — спрашиваю я, когда он поворачивается ко мне. — Работаю. Бармен вставляет вскользь: — Он владелец. Я стараюсь не округлять глаза. Блин, какой же он крутой… — Классное место. — я оглядываюсь, делая комплимент заведению, но он никак не реагирует на это. Стараюсь больше: — Красивое название для бара. «Раскольников». Как в книжке? — Не читаю книжек, — бросает Леша. — Зря. Так почему такое название? — Не я выбирал. — А ты говорил, что ты менеджер в ночном клубе. Получается, это и бар, и клуб в одном флаконе? Он раздражённо смотрит на меня. — Много болтаешь, как обычно. — Только когда нервничаю. — И часто ты нервничаешь? — Последние две недели — постоянно. В его глазах мелькает что-то похожее на усмешку. Я кусаю щёку изнутри. Он не понимает. Никогда не поймет. — Мне всё ещё нужна водка, — твёрдо говорю я. Решаю не скрещивать руки на груди, чтобы не выглядеть по-дурацки. — Не получишь. — Я перелезу через барную стойку и сама возьму, если не дашь, — предупреждаю я. На его лице появляется подобие усмешки. Он наклоняется ко мне, и я чуть не падаю в обморок, но держусь. — Попробуй. Я просто кладу голову на руки и прячу от него лицо, пытаясь придумать адекватный план. Лёгкий толчок в спину привлекает моё внимание. Поднимаю голову, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, и тут же получаю локтем в лицо от какого-то огромного мужика, который вписался в драку с другим. Моя голова откидывается назад с такой силой, что я могла бы запросто получить сотрясение мозга. Боль взрывается в переносице. Я вскрикиваю, хватаюсь за нос. Руки мгновенно становятся влажными от крови. — Твою ж... — слышу я над собой. Господи, как же больно, мать его! Беру все хорошие слова об этом месте обратно. Большие руки хватают меня под мышки и стаскивают вниз. Чувствую, как задница скользит по стойке, и вот я уже по другую сторону. Ну и силища у него. Вкус крови во рту. Морщусь. Нос и верхняя губа онемели. Пока не чувствую губ, но к утру я точно все прочувствую. К сожалению, я даже не чувствую одеколона Леши из-за крови, забившей нос. Вот облом. Он поворачивает меня к себе. Я быстро моргаю, стараясь не разреветься. Мысли путаются. Он реально добрый или мне кажется? — Черт, она там как? — доносится взволнованный голос бармена. — Нормально, — бросает Леша. — Позови охрану. Пусть вышвыривают этих нахрен отсюда! Леша стоит между моих ног. Хорошо, что я закрыла лицо салфетками, потому что я краснею, как рак. — Вот что бывает, когда не даёшь мне водку. — щурюсь я, чуть отодвигая салфетку от лица. Он закатывает свои тёмные глаза, берёт мою руку и снова прижимает к носу. Снимает меня со стойки. Я смотрю вниз, на все эти бутылки. Вижу водку. Тянусь. Хватаю первую попавшуюся. Не успеваю сунуть её под куртку и сделать ноги, как Леша прижимается ко мне со спины. Его руки обхватывают меня и грубо забирают бутылку. — Я же сказал нет, — тихо говорит он сверху. Ставит бутылку на стойку и тащит меня в подсобку, подальше от чужих глаз. Мы проходим мимо ящиков с бутылками, заходим в туалет для персонала. Щелчок замка. — Садись, — кивает на раковину. Я забираюсь на холодный кафель. Леша протягивает мне пачку салфеток, сам прислоняется к стене, скрестив руки. Я прижимаю очередную салфетку к носу. Боль пульсирует, в глазах темнеет. — Дыши ровно, — говорит он. — Голову назад не запрокидывай. Намочи салфетку холодной водой. — Знаю я. Не первый раз кровь из носа. Боль накатывает. Вздыхаю. Включаю холодную воду, убираю волосы, чтобы не намочить. Я и так побитая, не хватало ещё мокрой собакой выглядеть. Он просто стоит молча и смотрит. Ну и помощь. — И часто тебе прилетает? — спрашивает он. Я поднимаю глаза. — Что? — Часто ты в такие переделки попадаешь? Я отворачиваюсь к зеркалу. Отражение ужасное: распухающий нос, испуганные глаза. — Это случайность. — Я не про это. Я замолкаю. В груди неприятно сжимается что-то. — Напомни, как тебя зовут? — вдруг спрашивает он. Я резко поворачиваюсь. — Ты сейчас серьёзно? Мы уже столько раз виделись, ты мой номер записывал, и ты не помнишь моё имя? — Специально не запоминал, — пожимает плечами. — Думал, больше не встретимся. — Мы обменялись контактами! — У меня телефон новый. Старый гости бара разбили в угаре. Я выдыхаю. Ну ладно, это похоже на правду. Или нет. — Алина, — говорю я. — Алина Рябинина. Запомни уже, пожалуйста. А то неудобно как-то: врезаюсь в тебя регулярно, а ты даже имени не можешь запомнить. — Алина, — повторяет он, и от того, как это звучит в его исполнении, у меня мурашки по коже. — Запомнил. Вздыхаю и откидываюсь обратно на раковину. Потрясающий запах Леши заполняет ноздри, но сейчас это как-то не помогает. Я пялюсь на его татуированную руку, больше никуда не смотрю. Вблизи его татухи просто офигенные. Вся рука, насколько видно, забита чернилами. Прямо под низом рукава футболки — мрачные, жуткие знаки. Типа буддисткий символизм, наверное. Тёмные и зловещие рисунки. Мурашки по коже. Фон весь в тенях, которые подчёркивают знаки. Блин. Татуировщику надо медаль дать. Дым идёт от одного знака и обвивает все остальные татуировки на руке. Дерево тянется вверх, мёртвые ветви расползаются по руке, и по спине, наверное, хотя я не вижу, но хотелось бы. Корни уходят в запястье, и ни травинки, ни кустика. Всё мёртвое. На фоне дерева какие-то слова покрывают остальную кожу. Кроме какого-то символа рядом с деревом. Пытаюсь прочитать дату и слова, что там написаны, но его рука двигается за мою спину. Это возвращает меня в реальность. Его руки по обе стороны от меня, сердце неистово ускоряется. — Скажи, зачем оно тебе, — низко говорит он, стоя так близко. — Ты же не пьешь. Я сглатываю. Почему именно сейчас мозг отключился? В любой другой момент я бы хоть что-то придумала. — …Хочу сбежать от всего, — шепчу я. Я никогда не стану такой, как мои родители. Ни за что не притронусь к алкоголю, после того, что видела. Я, конечно, хочу сбежать от них. Хочу сбежать от вечного напоминания о том, что я виновата в смерти Глеба. Но я бы никогда не стала делать это с помощью алкоголя. — Хочу забыться, — добавляю я, не вдаваясь в подробности. — Поэтому и покупаю иногда. Смотрю на него — он уставился в пол. Всего на пару секунд, потом снова смотрит на меня. Его тёмные глаза будоражат бабочек в животе ещё сильнее. — Тебе не надо пить эту дрянь, — бурчит он, сдвинув брови. — Она не помогает забыться. Только хуже потом. — Знаю, — тихо отвечаю я. Его большой палец описывает круг на моей талии, и он отстраняется. — Леш, а какая у тебя фамилия? — спрашиваю я, сглатывая мерзкий кровавый сгусток во рту. Я почти ничего о нём не знаю, и пора бы узнать. — Сафонов, — доносится его низкий голос, пока он роется в шкафчиках у двери в поисках чего-то. — А я Рябинина, — сообщаю я. Он замирает, поворачивается ко мне. — И зачем мне эта информация? — …Для общего развития? — А ты, как я понял, спец по обучению. — Типа того. Он снова отворачивается к стене. Проводит рукой по лицу. Я вижу, как ходят желваки на его скулах. — И сколько тебе лет, Алина Рябинина? — Двадцать два. Говорила же. — А чувствуешь себя на сколько? — На все сто. Он усмехается. Криво, но это первая усмешка за вечер. — На все сто по тысячной шкале? — По десятибалльной. Он хмыкает, разминая шею. Решаю использовать эту дружелюбную паузу, чтобы расспросить его ещё. — А ты из Питера? — Из Москвы. — Круто. А давно здесь живёшь? — Какая разница? — его голос становится ниже, я поднимаю глаза — он мрачно смотрит на меня. — Просто хочу знать, — пожимаю плечами. — Хочу знать о тебе больше. — Думаешь, мне есть дело до того, чего ты хочешь? Я сдерживаю самый громкий вздох в мире. Почему он так резко меняется? Только что был почти милым со мной. — А ты думаешь, мне есть дело до того, что ты думаешь? — огрызаюсь я, во мне закипает злость. — Боже... И ты ещё удивляешься, почему я хочу выпить? — Хватит уже мозги мне выносить своим жужжанием, — его голос становится ледяным. Я жалею о своих последних словах. Мне никто так раньше не говорил, и мне это не нравится. — Это всё, на что ты способен? — выдавливаю я. Если он думает, что пробьёт меня этим, его ждёт большой сюрприз. Леша делает шаг ко мне. Я смотрю на него снизу вверх. Он берёт меня за подбородок, крепко, но не больно, приподнимает мою голову, заставляя смотреть прямо на него. — Почему ты это делаешь? — его челюсть сжата. — Что делаю? — Заводишь меня, — хватка ослабевает, и черты лица смягчаются. — …Чего? — я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. Его взгляд падает на них. — Не делай так, — он смотрит на мои губы с недовольством. — Почему? — Я же сказал, что меня это заводит. Прекрати это делать. Я отпускаю губу и чувствую, как горят щёки. Ну, хоть что-то. Я его завожу?… Завожу. Черт. — Уходи, — бурчит он, отстраняясь от меня. Смотрю в маленькое окошко уборной — на улице ливень. Отлично. Машины нет. До метро фиг знает сколько. Так оно ещё и, наверное, закрыто уже. Как весело. — Эм, — начинаю я, не зная, что сказать дальше. — У тебя есть куртка или что-то типа зонтика одолжить? Он бросает на меня взгляд. — Нет, — и слегка выталкивает меня из уборной обратно в зал. Я глубоко вздыхаю и иду к выходу. Полный отстой. Ни выпивки, ни зонтика. Выхожу на улицу. Ледяной дождь хлещет по лицу, я чуть не впадаю в шок. Я получу переохлаждение. И во всём обвиню Алексея Сафонова. И при следующей встрече он всё услышит. Если я не заболею. Плетусь по улице. Прохожу магазинов пять от бара «Раскольников», когда чувствую, как кто-то хватает меня за локоть. На секунду мне кажется, что на меня нападают, но потом понимаю — всё гораздо круче. Леша накидывает на меня свою кожаную куртку, пахнущую точно как он. Я млею. Он натягивает капюшон мне на голову и прижимает полы куртки так, чтобы прикрыть максимально все от дождя. Смотрю вверх — рядом собственной персоной Леша Сафонов. Чёрт, как же этот дождь ему идёт. — Ты что?… — Не говори ничего, — кривится он, и я замолкаю. Он ведёт меня на парковку, к пассажирской стороне огромного блестящего чёрного джипа. Открывает передо мной дверь. Я замираю. Ноги будто приклеиваются к асфальту. Смотрю на эту махину, и внутри всё сжимается. Чёрный, блестящий, большой — точно такой же, как в тот вечер. Тот вечер, когда мир раскололся на «до» и «после». Я не могу двинуться с места. Паралич. Сердце колотится где-то в животе, перед глазами вспышка — фары, скрежет металла, Глеб, заваливающийся на руль... — Садись, — приказывает Леша. Я сглатываю. Смотрю на него, на дождь, стекающий по его лицу, на его тёмные глаза, в которых сейчас нет и тени насмешки. — Я... — голос срывается. — Садись уже. Я делаю над собой усилие, перебарывая дрожь в коленях, и забираюсь в салон. Сердце пропускает удар, когда дверь захлопывается, отрезая меня от улицы. Пока он обходит машину, я вдыхаю его запах, въевшийся в куртку — шикарнейшая вещь на свете — и замечаю, как чисто в его машине. Это просто машина. Другая. Просто похожая. Никаких напоминаний об аварии. Он открывает свою дверь, и мой взгляд падает на футболку, так божественно облегающую его торс. Господи. Это очень красиво. Это просто... офигенно. — Леш, — тихо говорю я. Он смотрит на меня, весь мокрый, вода стекает по его красивой физиономии. — Спасибо, — улыбаюсь ему. Он молчит, как и следовало ожидать. Заводит машину. Меня накрывает паника. Закрываю глаза, пытаясь успокоиться, чувствуя, как машина трогается. Пытаюсь отогнать воспоминания о той аварии, но некоторые прорываются. — Эй. Ты чего? Его голос возвращает меня в реальность. Распахиваю глаза, смотрю на него. Он смотрит почти с беспокойством. С беспокойством? Нет, наверное, показалось. — А? — Чего это с тобой? — спрашивает он, хмурясь. Я просто качаю головой. — Ничего, — отмахиваюсь, хотя внутри всё ещё колотится. — Просто устала. — Окей. Говори, куда ехать. Я выполняю его приказ как можно спокойнее. Глава 7 Я смотрю в зеркало на свою разбитую нижнюю губу и кривлюсь от отвращения. Вчера, когда я вернулась из бара, отец был уже в отключке. Рухнул на диван, даже не раздевшись, и вырубился. Мама сидела рядом и смотрела телевизор, сделав вид, что ничего не происходит. Бутылку я так и не принесла — Леша её вылил, а вторую даже не дал взять. Но отцу было уже всё равно. Он даже не пошевелился, когда я проходила мимо. Так что в этот раз обошлось. Но губа всё равно была разбита — спасибо тому мужику в баре, который въехал локтем. Хотя бы нового ничего не добавилось. И даже тоналкой не замажешь — припухлость слишком заметна. Мало того, что на верхней губе осталась маленькая царапина после вчерашнего приключения в баре, так ещё и нижняя разбита. Причём серьёзно. Тихо вздыхаю. Надеваю свою любимую чёрную юбку-карандаш и свободную футболку. Хватаю телефон и ключи от машины. Выхожу из комнаты и на цыпочках пробираюсь к лестнице. Отец всё ещё спит на диване, мама на кухне гремит посудой. Проскальзываю незамеченной. Лечу вниз по лестнице и вырываюсь на улицу. Прислоняюсь к своей старенькой Ладе, сгибаюсь, чтобы растереть ноющее колено — оно всегда болит после стресса, а вчерашняя потасовка в баре дала о себе знать. Завожу машину и еду в книжный к дяде Пете. Всего на два часа позже обычного. В магазине пахнет пылью и старыми книгами. Дядя Петя сидит в своём кресле с газетой. — Ты приболела, Алина? — спрашивает он, едва я захожу. — Нет, — бросаю я. — А что? Похоже? Можешь сразу сказать, страшная я или нет, не обязательно быть милым. — Если бы ты была страшной, я бы не позволял тебе торчать в моём магазине сутками, — он прикладывает свою худую ладонь к моему лбу. — Ты бы распугала всех покупателей. — Как мило с твоей стороны, — я обнимаю его, наслаждаясь этим дедушкиным теплом. Он осторожно берёт меня за подбородок и приподнимает, чтобы рассмотреть через очки. — Господи помилуй, — он смотрит на мои разбитые губы. — Мои тренировки по экзотическим танцам идут не очень, — усмехаюсь я. — Ударилась о пилон. Дядя Петя качает головой, решая промолчать насчет моего выдуманного хобби. — Тебе нужно чаще отдыхать дома, — он снимает очки. — Я думала, тебе нравится моя компания! — Конечно, нравится. Просто думаю, может, тебе не помешал бы спокойный денёк дома, — пожимает он плечами. От одной только мысли о том, чтобы провести день дома, меня бросает в дрожь. — Нет, спасибо, — тихо говорю я и иду к своему законному креслу в углу. Плюхаюсь и откидываю голову на спинку. Звенит дверной колокольчик, и я подскакиваю. Заходит девушка, примерно моего возраста. Даю ей время осмотреться. — Вам помочь что-нибудь найти? — спрашиваю я, стараясь не быть навязчивой. Она смотрит на меня и качает головой. Очень красивая. Я печально улыбаюсь её затылку и иду к столу дяди Пети. — Скажи честно, — говорю я, приближаясь. — Я выгляжу нормально? Дружелюбно? — Конечно, — отвечает он, но это из серии «он обязан сказать да, потому что знает меня». Девушка подходит к нам с двумя книгами. Дядя Петя встаёт и пробивает их. Я смотрю в пол, на свою юбку. Колокольчик звякает снова. Поднимаю глаза — и заходит… Леша. Сердце болезненно ёкает. Чёрная футболка, джинсы, этот его вечный взгляд исподлобья. Прядь волос падает на лоб — я никогда так сильно не хотела запустить руки в чьи-то волосы. — Хорошего дня, — говорит дядя Петя девушке, и та уходит. Я дарю девушке улыбку, но она её не видит. Моя улыбка гаснет, когда она проходит мимо Леши, откровенно его разглядывая. На неё он не смотрит. Отворачиваюсь к кассе, перебирая скидочные карточки. Мои русые волосы падают на лицо, закрывая обзор. Чувствую его присутствие рядом и поворачиваюсь к дяде Пете. — Дядь Петь, это Алексей. Леша — это дядя Петя, — бормочу тихо. — Это тот, о ком ты рассказ... — Дядь Петь! — выпаливаю я. — Вам не пора доделывать свой кроссворд? — Ну, наверное, я мог бы... — Отлично, — хватаю его сборник кроссвордов и сую в руки. Он одаривает меня своей хитрой улыбочкой, забирает кроссворд и садится за свой стол. Ну хоть иногда он меня слушает. — Ты за книгой, которую забыл? — спрашиваю, поднимая взгляд на Лешу. Он смотрит на меня исподлобья. На мои губы. — Нет. Я просто вздыхаю. Осторожно слезаю со стула и отхожу от него вглубь магазина. Незачем на меня злиться. Подхожу к ряду с книгами, которые надо расставить. Беру одну. Леша хватает меня сзади за футболку и разворачивает к себе. Его рука ложится мне на подбородок, приподнимает моё лицо. Он смотрит на разбитую губу, и в его глазах возникает что-то опасное. — Этого вчера не было, — голос низкий, напряжённый. — Было. Ты просто не заметил. Было темно. — Врёшь. Я опускаю руки, стараясь не смотреть на него. — Тебе подобрать ещё одну книгу для тематического вечера? — нервно спрашиваю я. — Не нужна мне никакая книга, — цедит он сквозь зубы. — Тогда зачем ты здесь? — Хотел посмотреть на тебя с похмелья. — …Вчера мне пришлось соврать. Я не пью. — Вижу, — его голос становится ещё ниже. Повисает пауза. — Прости, что пришлось подвозить меня вчера, — говорю я. — У меня нет твоей куртки с собой, но завтра принесу. — В следующий раз поедешь на такси. Мне было не по пути, — бурчит он. — Ну, мог бы и не подвозить. Знала бы, что будешь себя так вести — ни за что бы не согласилась, — отворачиваюсь и ставлю книгу на место. — Не хотел потом слушать твое нытьё, — говорит он сзади. Я закрываю глаза, не позволяя его словам задеть меня. — Я от тебя только это и слышу, — огрызаюсь в ответ. Разворачиваюсь и утыкаюсь лицом ему в грудь. Так и хочется сдаться, прижаться лбом и уснуть на нем, хоть и не доверяю ему. Но я вымотана. — Больше нечего сказать? — Леша отстраняется. — Это всё, на что ты способна? — он повторяет мой же вчерашний вопрос. — Леш, хватит, — шепчу я, чувствуя, что силы спорить на исходе. — Уже не такая дерзкая, да? — он наклоняется ко мне, так близко, что я вижу едва заметный шрам на его брови. Его рука тянется ко мне и убирает прядь волос за ухо. Сердце ускоряется, когда его пальцы задерживаются на моей коже, спускаясь к подбородку. Стоп. Он же злой. Он же полный придурок. И красивый. Но опасный. Что я вообще делаю? Я его почти не знаю, но позволяю ему быть так близко и лапать мое лицо уже в очередной раз! Почему я не отталкиваю его? Он так близко, его рука приподнимает мой подбородок, и я вижу его губы совсем рядом. Мне нужна помощь. Нужна подруга, которая подскажет, что делать, потому что я понятия не имею что. Он меня поцелует? Мы поцелуемся? Он же меня ненавидит. Я никогда в жизни не была так сбита с толку. — Леш, — шепчу я, приподнимая руку к его груди в попытке то ли оттолкнуть, то ли просто прикоснуться. Я отстраняюсь первой. Он позволяет. Теперь у меня нет смелости посмотреть на него. Боюсь снова увидеть его глаза, полные этой странной смеси злости и чего-то ещё. Делаю шаг назад и спотыкаюсь о тяжёлый деревянный ящик, что мы используем для верхних полок. Лечу вниз. Полный кошмар. Приземляюсь прямо на бедро, и колено простреливает дикая боль. Ну вот, опять! Боль становится острее, когда я пытаюсь пошевелить ногой. — Ты как? — слышу его голос. Поднимаю голову. Леша уже рядом. На лице — не раздражение, а что-то похожее на тревогу. Он протягивает руку. Я берусь за неё, но как только пытаюсь встать, стон срывается с моих губ — колено простреливает так, что темнеет в глазах. — Блин… Не могу, — выдыхаю я. Он нагибается, его рука скользит от моей кисти вверх, к локтю. Подхватывает меня под спину и колени и поднимает, как пушинку. — Что болит? — спрашивает он, оглядывая меня. — Колено. Он смотрит на мою ногу, потом на меня. — К врачу надо. — Нет, просто отвези меня домой. — Не вижу в этом смысла, — отвечает он, и я замолкаю. Он несёт меня к выходу. Дядя Петя провожает нас ошеломленным взглядом, но ничего не говорит. На улице Леша аккуратно усаживает меня в свой джип. Я внутренне сжимаюсь, но стараюсь не подавать виду. — Ты не обязан... — Не тебе решать, — беззлобно бросает он, садясь за руль. Мы едем минут двадцать. Я смотрю в окно, пытаясь унять боль. Леша сворачивает к красивому дому в современном стиле на Крестовском острове. — Это твой? — спрашиваю я. — Друга. — У тебя есть друзья? — вырывается у меня. Он бросает на меня уничтожающий взгляд, выходит и открывает мою дверь. Снова подхватывает на руки и несёт к крыльцу. — Где мы? — Кирилл — мой друг, иногда делает одолжения, — объясняет он. — Он медик. — Извини, если я тяжёлая... — Очень. Я обиженно замолкаю. Дверь открывает симпатичный парень лет тридцати. — Леша? — удивляется он, глядя на него, а затем на меня. — Кирилл, — перебивает Леша, переступая порог со мной на руках. — Посмотри её колено. Что-то серьезное. — Я Алина. Очень приятно, — улыбаюсь я Кириллу, чувствуя на себе взгляд Леши. — У Вас очень красивый дом. Кирилл отмирает и улыбается в ответ. — Спасибо. Проходите, конечно. Леша заносит меня в гостиную и аккуратно опускает на тёмно-серый диван. Садится рядом. — Как ушиблась? — Кирилл придвигает стул и садится напротив. — О ящик споткнулась на ровном месте, — отвечает за меня Леша. — И сильно грохнулась. Кирилл смотрит на моё колено, которое уже заметно опухло. — Раньше травмировала это колено? Я вздыхаю. Он осторожно берёт мою ногу, кладёт себе на колени. — Да. — Расскажи подробнее, пожалуйста... — У меня надколенник раздроблен и ПКС порвана, — заканчиваю я, изо всех сил стараясь смотреть лишь на Кирилла. Повисает тишина. Замечаю краем глаза, как Леша сжимает пальцами переносицу, приподнимая брови. — Давно это у тебя? — спрашивает Кирилл. — …Два года. — Ну, тебя знатно отделала жизнь, — заключает Кирилл, констатируя факт. — Вроде того. — Часто ПКС травмируют повторно в течение нескольких лет после операции, — объясняет он. — Возможно, ты снова его потянула, особенно при падении. У меня внутри всё меркнет. Только не снова. Он тянется к моему колену, чтобы осмотреть, и я инстинктивно дёргаюсь. — Думаю, я лучше в больницу схожу, — щурюсь я. Кирилл переводит взгляд с меня на Лешу и усмехается. — Ну как скажешь. — Дайте мне просто посидеть немного, и я буду в норме, — говорю я неуверенно. — Алин, — перебивает Леша. — Дай ему посмотреть. Я смотрю на Лешу. В его глазах — не приказ, а что-то вроде просьбы. Вздыхаю и киваю. Кирилл осторожно прощупывает мое колено, задаёт вопросы. Потом откидывается на спинку стула. — Сильно не нагружай пару дней. Холод, покой, мазь с противовоспалительным. Если не станет легче — к ортопеду на МРТ. Но судя по всему, просто ушиб старой травмы. Я выдыхаю с облегчением. — Спасибо. Кирилл кивает и уходит на кухню, ставить чайник. Мы остаёмся вдвоём. — Ты как? — спрашивает Леша. — Нормально. — Врёшь? Я молчу. Какое-то время мы сидим молча. Но тут у Леши звонит телефон и он уходит в коридор, принять звонок. Откидываюсь на диван. Проходит минут двадцать, никто не возвращается. Прикрываю глаза и сама не замечаю, как проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от того, что моя голова лежит на чём-то твёрдом и тёплом. Открываю глаза и понимаю, что сплю на плече Леши. Он сидит неподвижно, смотрит в окно. — Сколько я проспала? — шепчу я. — Час, — отвечает он. Я удивлена, что он позволил мне лежать на нём так долго. Смотрю вниз — на мне какой-то плед. — Ты вырубилась, — говорит он, проверяя время на телефоне. — Почему не разбудил? Он поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга. В его глазах — темнота, но не злая. Усталая. Входит Кирилл, и Леша моментально отворачивается. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Кирилл. — Лучше, — я осторожно сгибаю ногу. — Спасибо. — Рад был помочь, — он улыбается. — Леш, может, останетесь? Чай, кофе? — Нам пора, — Леша поднимается и снова берёт меня на руки. — Я бы рекомендовал не нагружать ногу, — напоминает Кирилл. — Отдыхай. — Хорошо. Мы прощаемся, и Леша несёт меня к машине. У пассажирской двери он замирает, глядя на меня. — Ты лёгкая, — вдруг говорит он, удивляя меня. — Да нет. Я вешу как десятилетний мальчик, объевшийся сосисок в тесте в школьной столовке, — выпаливаю я. — Что? — Ну, для сравнения. Я как тяжелый ребенок. Он смотрит на меня как-то странно. Качает головой и сажает в машину. — Ты очень странная, — бормочет он, закрывая дверь. Когда он садится за руль, я смотрю в окно. Вечереет. Мы проезжаем парк. — Леш, — тихо говорю я. — М? — Отвези меня обратно в книжный. — Закрыто уже. Я смотрю на часы на панели — действительно, дядя Петя уже час как закрылся. — Тогда просто покатай меня по городу, пожалуйста, — прошу я. — Не хочу домой. Он молчит. Смотрит на дорогу. — Почему? Я не отвечаю. Смотрю в окно, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Сдерживаю их изо всех сил, но одна предательски скатывается по щеке. — Алина, — его голос напряжённый. — Что случилось? — Ничего. — Хватит мне врать. Я поспешно вытираю слезу. Леша резко тормозит у обочины парка. Поворачивается ко мне. Смотрит долго, изучающе. — Почему ты не хочешь домой? — его взгляд тяжелеет. — Что, мама с папой тебя не любят? Или с соседкой не ладишь? Эти слова бьют наотмашь. Больнее, чем кулак отца. Больнее всего. — Пошёл ты, — выдыхаю я и, не думая ни секунды, открываю дверь и выпрыгиваю из машины. Колено простреливает адской болью, но я делаю несколько шагов вперёд, подальше от его машины. Подальше от этих слов. Земля уходит из-под ног, и я падаю на колени, прямо на асфальт. Вскрикиваю от боли, но пытаюсь встать. — Алина! Сзади хлопает дверь. Леша вылетает из машины и через секунду уже рядом, подхватывает меня под мышки, пытаясь поставить на ноги. — Пусти! — я вырываюсь, бью его по рукам, но он держит крепко. — Отпусти меня! — Прекрати! — рычит он. Я замахиваюсь, чтобы ударить его по лицу — со всей дури, вложив всю боль, всю злость к нему, всё отчаяние. Но он перехватывает мою руку в воздухе, сжимает запястье так, что я чувствую каждый его палец. — Я могу заставить тебя бояться каждого вздоха, не смей меня испытывать, — он наклоняется ко мне, чтобы я поняла каждое его слово. Его глаза — чёрные дыры, в которых тонет весь мир. А если я и так боюсь тебя? Боялась ещё до того, как встретила. Боялась… Все эти два года. — Отпусти меня, — голос срывается на хрип. — Тебе должно быть наплевать на меня. Оставь меня валяться тут. Уходи! Я смотрю на него ненавидящим взглядом, вся разбитая, грязная, жалкая. Пусть видит. Пусть насладится. Но он не отпускает меня. Секунда. Две. Три. Он тихо ругается себе под нос и его татуированная рука резко тянется ко мне. Я зажмуриваюсь, ожидая... чего? Удара? Но его пальцы осторожно вытирают слёзы с моего лица. Я распахиваю глаза. Он смотрит на меня так, будто я — самая большая загадка в его жизни. — Не смей больше вести себя так, — говорит он тихо. — Поняла? Я не отвечаю. Просто смотрю на него сквозь слёзы и не понимаю ничего. Совсем ничего. Так как ты относишься ко мне, Леша Сафонов?… Глава 8 Мы уже час сидели в кафе. Я заказала себе кофе. Он ничего. Сидел и пялился в телефон. Я допиваю остатки кофе и нечаянно проливаю несколько капель. Недовольно шиплю, игнорируя взгляд Леши. Кофе течет у меня по подбородку — я точно знаю, что он меня сейчас осуждает. Но по тому, как он смотрит на меня, когда я наконец встречаюсь с ним взглядом, кажется, он осуждает не меня, а что-то другое. Вот только я не понимаю, что именно. — Ты уверен, что не хочешь ничего? Выглядишь голодным, — говорю я. Он облизывает губы, пока я вытираю подбородок рукой. Уголок его губ приподнимается. Его челюсть восхитительно напрягается, и я прикусываю нижнюю губу. — Прекрати это, — тихо говорит он. — Что прекратить? — моя голова склоняется сама собой, и я чувствую, как его нога под столом нервно подрагивает. — Извини, — бормочу я. За что? Сама не знаю. Я отпускаю губу и оглядываюсь по сторонам. Его рука неожиданно хватает меня за колено под столом. — Не смей прекращать, — он смотрит на меня хищно. — Но ты же сказал… Не успеваю я и глазом моргнуть, как он бросает на стол две тысячи рублей. Уж слишком много за одно кофе. Леша резко поднимается со своего места, хватает меня за руку и тянет за собой. Я пытаюсь поспевать за ним, стараясь не нагружать ногу. — Леша, полегче, — тихо напоминаю я, но вместо того чтобы остановиться, он поворачивается ко мне и поднимает на руки. — Леша! — выдыхаю я, пока он несет меня через дворы, сворачивая в арку, что ведет на главную улицу. — Тсс, — шикает он, целуя меня в шею. Я издаю удивленный звук. Мне это снится? Это точно сон. Он пьян? Я пьяна? Меня опоили в том кафе капучино? О, Господи. Он толкает дверь своего бара, и я замечаю того самого бармена. — Привет! — кричу я, и его взгляд находит меня. Его глаза расширяются, когда он видит, в каком я положении, а затем по его лицу расплывается понимающая улыбка. — Как дела? — кричу я, прежде чем Леша хватает меня за подбородок, возвращая мое внимание к себе. — Смотри на меня. Только на меня, — бормочет он. Он проталкивается через двери в подсобку, и мы оказываемся в том же месте, что и в прошлый раз. Там, где хранятся все запасы алкоголя. Он усаживает меня на стол довольно резко, а затем хватает своими большими, сильными руками за бедра. Притягивает меня к самому краю, прижимая наши тела друг к другу. Будучи той, кто я есть — вся смущенная и растерянная — я краснею и бормочу что-то нечленораздельное. — Посмотри на себя, — его рука с татуировками скользит вверх по моей шее, останавливаясь у основания горла. Моя юбка задирается, и он замечает это. Его свободная рука ложится мне на колено, и он бросает взгляд вниз. — Тебе нельзя такое носить, Алина. Просто нельзя, — тихо бормочет он, одергивая мою юбку. — Хорошо… — И что я тебе говорил насчет этого? — его глаза находят мои губы, и только сейчас я понимаю, что снова их закусываю. — П-прости, — выдыхаю я. Я возбуждена? А каково это — быть возбужденной? Я даже не уверена, что понимаю значение этого слова. Леша прижимается ко мне сильнее, и чтобы создать между нами хоть какое-то расстояние, прежде чем я сойду с ума, я упираюсь рукой ему в живот. Я почти задыхаюсь от того, насколько он напряжен и силен. Под тканью футболки чувствуется каждый сантиметр мышц. Мой палец сам собой проводит по рельефу пресса, и я чувствую, как он замирает. — Алина, — предупреждает он. Голос низкий, с хрипотцой. — Что? — я смотрю на него снизу вверх, и в моем взгляде нет ни капли невинности. Потому что я не притворяюсь. Я хочу его. Я, кажется, всегда этого хотела, просто боялась себе признаться. Бегала за ним, как собачка, до конца сама не понимая, почему от него так крышу сносит. А теперь, кажется, поняла. Его дыхание сбивается, когда моя рука скользит выше, к его груди. Сердце колотится под моими пальцами. Сильно. Быстро. — Ты понятия не имеешь, что делаешь, — цедит он сквозь зубы. — А ты откуда знаешь? Его глаза темнеют. Становятся черными. Он берет меня за запястье, останавливая мою руку. — Потому что, если ты продолжишь, я не смогу остановиться. Я смотрю на его руку, сжимающую мое запястье. Потом перевожу взгляд на его лицо. — А кто просит тебя останавливаться? Тишина. Он смотрит на меня так, будто я ударила его. Или сказала что-то, чего он боялся услышать. — Ты не знаешь, чего хочешь. — Я знаю, чего хочу сейчас, — говорю я. И, кажется, впервые за два года я не вру. — Я хочу, чтобы ты перестал меня пугать. Хочу, чтобы ты замолчал. И хочу, чтобы ты меня поцеловал. Он усмехается. Коротко. Сдержанно. Но я вижу, как дергается его челюсть. Он наклоняется. Медленно. Так медленно, что я проживаю каждую секунду минуту. Его дыхание касается моих губ. — Уверена? А если я сделаю тебе больно, жаловаться не будешь? — Мне уже больно, — шепчу я. — По-другому. Его пальцы впиваются в мои бедра. Крепко. Отрезвляюще. И он целует меня. Не нежно, как бы я хотела, не пробуя на вкус. Он целует так, будто хочет сломать меня. Или себя. Или нас обоих. Его язык врывается в мой рот без спроса, и я отвечаю тем же. Вцепляюсь в его волосы, тяну, прижимаю его к себе, и он издает низкий, горловой звук, от которого у меня внутри всё вспыхивает. — Черт, — выдыхает он мне в губы. — Ты сводишь меня с ума. — Взаимно. Он отрывается от моих губ и опускается к шее. Целует, кусает, проводит языком по коже, и я выгибаюсь, вжимаясь в него всем телом. — Леша… — Молчи, — его голос глухой. — Просто молчи. Он задирает мою юбку выше, его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, и я задыхаюсь от этого прикосновения. Никто никогда не трогал меня так. Никто не смотрел так, будто хотел съесть меня. Его рука замирает у края моих трусиков. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза. — Можно? — Да, — выдыхаю я. Без колебаний. Его пальцы скользят под ткань, и я ахаю от неожиданности, покрываясь мурашками. Он находит то место, о существовании которого я знала только из книг и фильмов, и надавливает. Мой рот открывается в беззвучном крике, голова запрокидывается назад. Я издаю стон, закусывая губу. — Тихо, — он прижимает меня к себе, его губы у моего уха. — Не нужно, чтобы весь бар услышал, как тебе здесь хорошо. — Я не… — начинаю я, но он делает движение пальцами, и слова застревают в горле. — Что? — его голос звучит насмешливо. — Не будешь громкой? Я снова кусаю губу, пытаясь сдержать стон, но он не дает. Его пальцы движутся медленно, дразняще, и я теряю контроль. Моя голова падает ему на плечо, дыхание сбивается, руки цепляются за его футболку так сильно, что, кажется, порвут ткань. — Леша, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — он не останавливается. Не ускоряется. Доводит меня до грани и держит там, не давая упасть. — Я… я не знаю… просто… — Просто что? Он нажимает сильнее, и мой мир взрывается. Я не слышу собственного всхлипа — только его дыхание у моего уха и гул в ушах. Тело выгибается, пальцы впиваются в его плечи, и я тону в этом чувстве, которого никогда раньше не испытывала. Когда я прихожу в себя, мои глаза открыты. Леша смотрит на меня. — Ты… — начинаю я, но он закрывает мне рот поцелуем. — Я знаю, — шепчет он, отрываясь от моих губ. — Ты первый раз. Это… удивительно. Как ты жила вообще до этого? Я краснею. До корней волос. — Откуда ты… — Ты слишком громко дышишь. Слишком остро реагируешь. И смотришь так, будто я делаю с тобой что-то ужасное, — он усмехается. Я молчу. Потому что он прав. — Мы не будем продолжать, — решает он, отстраняясь. — Почему? — Потому что ты ещё не готова. — Это мне решать. — Нет, — он поправляет мою юбку, опускает её на место. — В следующий раз, когда я раздену тебя, ты будешь точно знать, чего хочешь. И я не буду иметь дело с девственницей в подсобке моего бара. Я смотрю на него с досадой. На его руки, которые только что были на мне. На его губы, которыми он меня целовал. — А если я хочу именно здесь и сейчас? Он наклоняется, его лицо в двух сантиметрах от моего. — Тогда скажи это. Не играй. Не прячься за своими шутками и дурацкой болтовней. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я трахнул тебя на этом столе, прямо сейчас, не глядя на то, что у тебя колено разбито, а в соседней комнате работники бара. Я открываю рот. Закрываю. Слова не хотят идти. — Вот видишь, — он выпрямляется. — Я об этом. Он помогает мне слезть со стола. Ноги дрожат. Я не понимаю — от слабости или от того, что только что произошло. Леша придерживает меня за локоть. — Тебе нужно домой. — Я не хочу домой. — Мне плевать. — Леш… — Алин, — он поворачивается ко мне. Выглядит сердитым. — Не усложняй. И так паршиво. Я поправляю юбку и волосы. Выхожу из подсобки, чувствуя на себе взгляды. Парни у барной стойки не скрывают любопытства. Бармен отводит глаза, когда я прохожу мимо. На улице свежо. Я прислоняюсь к стене, пытаясь отдышаться. Мое тело все еще помнит его пальцы. Мои губы все еще помнят его. Это нечестно. — Я отвезу, — раздается сзади. Я оборачиваюсь. Леша стоит в дверях, зажигая сигарету. — Не надо. Я такси возьму. — Я сказал, отвезу. — А я сказала, не надо. Он выдыхает дым, щурится. — Ты всегда такая упрямая? — Только когда мне что-то навязывают. И вообще, сколько можно задавать мне такие вопросы? — Какие? — Всегда такая болтливая, всегда такая назойливая! Хоть бы раз спросил, всегда ли я такая очаровательная или красивая. Нет же. Не спросишь. Он усмехается и открывает дверь машины. *** Мы едем молча. По набережной, мимо Исаакия, мимо площади. Питер ночью — это отдельное место в сердце. Фонари отражаются в воде, мосты разведены, город кажется пустым и бесконечным. — Почему ты не хочешь домой? — спрашивает Леша, не глядя на меня. Я смотрю в окно. — Потому что там меня никто не ждет. Он молчит. Долго. — И давно тебя там не ждут? Я поворачиваюсь к нему. Его профиль — жесткая линия челюсти, прямой нос, темные глаза, смотрящие на дорогу. — Давно, — честно отвечаю я. Он останавливается у моего подъезда. Я не выхожу. — Алин, — его голос звучит непривычно мягко. — Иди домой. Уже поздно. — А ты? — Что я? — Ты тоже поедешь домой? Он смотрит на меня. В темноте салона его глаза кажутся подведенными тенями. — У меня нет дома. Я хочу спросить, что это значит. Но не спрашиваю. Вместо этого я делаю то, что считала невозможным еще вчера. Я беру его за руку. Он замирает. — Спасибо, — говорю я. — За сегодня. Он смотрит на наши руки. Потом на меня. — Иди уже. Я выхожу из машины. Поднимаюсь к себе, переступаю через осколки на кухне, прохожу мимо спальни, где храпит отец, и захожу в свою комнату. Падаю на кровать. Закрываю глаза. И чувствую запах его табака на своей коже. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, позвонит ли он. Не знаю, захочу ли я сама ему позвонить. Но я знаю одно: сегодня я чувствовала себя живой. Впервые за два года. По-настоящему живой. Я провожу пальцами по своим губам. По шее. По тому месту на бедре, где точно остались отпечатки его пальцев. — Дурочка, — шепчу я в темноту. — Ничему тебя жизнь не учит. Нельзя влюбляться в таких парней. И улыбаюсь. Точно дурочка. Глава 9 ЧЕТЫРЕ ДНЯ СПУСТЯ Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу только его руки на руле. Странно, как работает память. Я сижу в своей машине на парковке у книжного, а перед глазами — его пальцы, сжимающие кожаный руль его джипа. Широкие ладони, татуировки, уходящие под рукава футболки. Я помню, как эти руки держали меня. Как легко он поднял меня на стойку в подсобке. Как его пальцы скользнули по моей шее, замерли у горла. «Почему ты так меня заводишь?» Я закрываю глаза и утыкаюсь лбом в руль. Четыре дня. Четыре дня прошло с того вечера, а я всё ещё чувствую его губы на своей шее. Влажные, горячие, настойчивые. То место, где его рот задержался дольше всего, сейчас покрыто едва заметным синяком, который я старательно маскирую тоналкой каждое утро. Это был первый раз, когда мужчина целовал меня по-настоящему. Не в щёку на прощание, не в губы и без языка, как целовал меня Глеб. А так — жадно, собственнически, будто я была его и он имел на меня право. И первое, что он написал сразу после прощания у подъезда: «Это было ошибкой». Я выхожу из машины, и колено простреливает привычной болью. Ортез я так и не надела — бросила его на заднем сиденье. Теперь ношу без, хромая сильнее обычного, но лучше так, чем чувствовать себя инвалидом. В книжном пахнет пылью и кофе. Дядя Петя сидит в своём кресле, перебирает какие-то старые открытки. — Алина, — произносит он, едва взглянув на меня. — Ты опять не спала? — Я отлично выгляжу, спасибо, — бросаю я, проходя к своему стулу. — Я не про внешность. Я плюхаюсь в кресло, вытягиваю больную ногу. Дядя Петя смотрит на меня поверх очков, и в этом взгляде — целая книга вопросов. Но он молчит. Потому что знает: я расскажу сама, когда буду готова. — Он меня поцеловал, — говорю я в потолок. Дядя Петя откладывает открытки. — И? — И сказал, что это была ошибка. — А ты что думаешь? Я поворачиваю голову к нему. — Я думаю, что он прав. Потому что я после этого… — я замолкаю, подбирая слова. — Я чувствую себя так, будто у меня из груди вынули что-то важное. И на его место положили камень. Дядя Петя долго молчит. Потом снимает очки и говорит: — Ты влюбилась. Поздравляю. — Это не любовь, — отрезаю я. — Это какая-то… зависимость. Я знаю его всего пару недель. Он грубый, холодный, ни разу не сказал мне ничего приятного. Он смотрит на меня так, будто я пустое место, а потом целует так, что у меня ноги подкашиваются. Это не любовь. Это… — Это то, что бывает, когда молодость в одном месте играет. Я смотрю на него, не моргая. В горле встаёт ком. — Он написал, что это не должно произойти ещё раз. — А ты хотела, чтобы произошло? Я отворачиваюсь к окну. За стеклом — серый день, моросит дождь, люди спешат по своим делам. Нормальная жизнь, в которой я чувствую себя лишней. — Я не знаю, чего я хочу, — честно отвечаю я. — Я только знаю, что когда он рядом — я ощущаю прилив сил. Когда он смотрит на меня — я чувствую себя лучше. А потом он уходит, и я остаюсь одна со своей болью, и она становится только сильнее. Дядя Петя поднимается, подходит ко мне, кладёт руку на плечо. — Ты слишком долго была одна, Алин. Ты привыкла к такой жизни. А теперь тебе показали, что можно чувствовать что-то другое. И это, конечно, страшно. Я смотрю на него снизу вверх. — Я не заслуживаю ничего хорошего. Вы же знаете. — Я знаю только то, что ты — самая добрая, самая лучезарная девушка, которую я встретил за последние семьдесят лет, — он сжимает моё плечо. — А всё остальное — это то, во что ты заставила себя поверить, потому что тебе было легче ненавидеть себя, чем признать, что люди, которые должны были тебя защищать, тебя предали. Я не плачу. Я разучилась плакать от правильных слов. Я плачу только от боли и унижения. А от правды — просто немею. — Пойду чай поставлю, — говорит дядя Петя и уходит в подсобку. Я остаюсь одна. Тереблю крестик на шее, смотрю в окно на дождь. И думаю о том, что он прав. Что я уже не знаю, где заканчивается моя вина и начинается чья-то чужая. Что я так долго была для всех обузой, что разучилась быть счастливым человеком. И что, возможно, Леша Сафонов — единственный, кто посмотрел на меня и не увидел ни жертвы, ни убийцы. Увидел просто меня. Наглую, болтливую, неуклюжую — но меня. Настоящую. А потом он сказал, что это было ошибкой. *** Проходит ещё три дня. Я не ищу встреч с ним. Не захожу в «Раскольников». Не езжу мимо его дома, потому что даже не знаю, где он живёт. Я просто живу своей жизнью: хожу в продуктовый, помогаю дяде Пете, возвращаюсь домой и стараюсь не попадаться отцу на глаза. Всё как обычно. Только внутри — пустота. В пятницу вечером я заезжаю в магазин за продуктами. Стою в очереди, разглядываю обложки журналов у кассы, когда телефон вибрирует в кармане. Неизвестный номер. Я смотрю на экран и чувствую, как сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться с удвоенной силой. Открываю сообщение. «Ходи осторожнее. Не хватало ещё, чтобы ты сломала вторую ногу». Я замираю. Оглядываюсь по сторонам. Покупатели, кассирши, охранник у входа. Никого знакомого. «Ты следишь за мной?» — печатаю я дрожащими пальцами. Ответ приходит через минуту. «Я на парковке. Выходи». Я расплачиваюсь, хватаю пакет и выхожу на улицу. Сердце колотится так сильно, что я чувствую пульс в висках. Его джип стоит в дальнем конце парковки, у выезда. Он сидит за рулём, смотрит на меня через лобовое стекло. Я не вижу выражения его лица — слишком темно, слишком далеко. Но я знаю, что он меня видит. Я стою на месте несколько секунд. В голове — какофония: «идти туда», «не подходить», «это ошибка», «плевать». Ноги решают сами. Я перехожу парковку, огибаю припаркованные машины, подхожу к его джипу. Он опускает стекло. — Садись, — говорит он. Без приветствия. Без объяснений. — Зачем? Он смотрит на меня. В свете фонарей его глаза кажутся чёрными. Это очень красиво. — Садись, Алина. Это не приказ. Это просьба. Я слышу разницу. Я обхожу машину, открываю пассажирскую дверь и забираюсь внутрь. В салоне тепло, пахнет его запахом — кожа, табак, что-то горьковатое и тёплое. Я кладу пакет с продуктами на пол и смотрю на него. — Как ты узнал, где я? — Я знаю, где ты бываешь, — отвечает он, не глядя на меня. — Ты следишь за мной? — Я за тобой не слежу. — Тогда откуда? Он поворачивается ко мне. И я вижу его лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он выглядит так, будто тоже не спал много ночей. — Я подъехал к книжному. Тебя там не было. Потом проехал мимо твоего дома. Увидел твою машину, поехал за ней. — Ты… — я не нахожу слов. — Ты меня искал? Он молчит. Смотрит на дорогу. Руки лежат на руле, пальцы сжимают кожу. — Три дня, — говорит он наконец. — Три дня я думал, что всё правильно. Что так будет лучше. — Для кого? — Для тебя. Я смотрю на него, и внутри что-то медленно оттаивает. — А теперь? Он резко поворачивается ко мне. В его глазах — что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Не холод. Что-то живое, горячее, почти пугающее. — А теперь понимаю, что голова только тобой и забита, — говорит он низко. — И это бесит меня больше всего. Я открываю рот, чтобы сказать что-то умное, но он наклоняется и перехватывает мой рот своим. Его рука зарывается в мои волосы, тянет назад, открывая шею. Я издаю приглушённый звук, и он пользуется этим — углубляет поцелуй, впуская язык. Я никогда не целовалась так. Не знала, что так можно. Мои пальцы хватают его футболку, притягивают ближе. Он отвечает — перехватывает меня за талию, перетаскивает через центральную консоль к себе на колени. Я оказываюсь верхом на нём, юбка задирается до середины бедра, его руки скользят под мою толстовку, касаются голой спины, и я выгибаюсь от этого прикосновения, потому что его пальцы — горячие, шершавые — творят что-то невероятное с моей кожей. Будто там экран блокировки и лишь он знает пароль. — Леша… — выдыхаю я в его губы. — Потом, — бормочет он, спускаясь к моей шее. Его зубы находят то самое место — там, где заживал его же след. Он кусает его, и боль смешивается с чем-то ещё, от чего внутри всё переворачивается. Я держусь за его плечи, сжимаю ногами его бёдра, чувствуя, как он твердеет подо мной. — Ты чувствуешь, что делаешь со мной? — его голос хриплый, почти злой. Я киваю, не в силах говорить. — Это неправильно, — говорит он, но не останавливается. Его руки спускаются ниже, сжимают мои ягодицы, притягивают ближе. Я чувствую его везде — жар его тела, твёрдость мышц под моими ладонями, пульсацию там, где мы соприкасаемся. — Скажи нет, — требует он, глядя мне в глаза. — Скажи, и я отвезу тебя домой. Я смотрю в его чёрные глаза и вижу в них своё отражение. Растрёпанную, с припухшими губами, с бешеным румянцем на щеках. И не узнаю себя. — Нет, — говорю я. Он замирает. — Что? — Я не скажу тебе нет, — шепчу я. — Потому что не могу. Леша резко отталкивает меня, прижимает спиной к рулю и нависает сверху. Его тело загораживает свет фонарей, и я вижу только его лицо — жёсткое, красивое, опасное. — Ты не понимаешь, что делаешь, — его голос низкий, вибрирующий. — Объясни, — шепчу я. Он смотрит на меня долго. Так долго, что я успеваю сосчитать его дыхание — глубокое, неровное. — Ты девственница. Я чувствую это. Я чувствую, как ты дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе. Как ты не знаешь, куда деть руки. Как сжимаешься, когда я целую тебя. Я краснею до корней волос, но не отвожу взгляда. — И что? — И то, что я не хочу быть тем, кто испортит тебя. Я поднимаю руку, касаюсь его лица. Он замирает. Мои пальцы скользят по его скуле, по шраму на брови, по губам. — Ты не можешь испортить то, что уже сломано, — говорю я тихо. Он хватает мою руку, сжимает. Смотрит на меня так, будто я говорю на неизвестном языке. — Кто тебе это сказал? — спрашивает он глухо. — Кто сказал, что ты сломана? Я молчу. Не могу говорить об этом. Не сейчас. — Алина, — он наклоняется, касается лбом моего лба. — Я не умею быть нежным. Я не умею любить, как в книжках. Я злой, вспыльчивый, я могу сделать больно. Ты должна это понимать. — Понимаю. — И ты всё равно хочешь этого? — Да. Хочу, — отвечаю я, и это правда. Самая чистая правда. Он закрывает глаза. На секунду мне кажется, что он сейчас отстранится, заведёт машину, отвезёт меня домой и мы сделаем вид, что этого разговора не было. Но он не отстраняется. — Чёрт, — выдыхает он и накрывает мой рот поцелуем. На этот раз медленнее. Глубже. Его язык сплетается с моим, и я чувствую его вкус — кофе, горечь, что-то сладкое. Его руки скользят по моему телу, изучают, запоминают. Он находит чувствительные места — изгиб талии, ложбинку на спине, внутреннюю сторону бедра — и я не могу сдержать стон. — Тише, — шепчет он мне в губы. — Мы в общественном месте. — Тогда отвези меня куда-нибудь… Пожалуйста. Он смотрит на меня секунду. Вторую. Третью. — Если я повезу тебя к себе, — говорит он медленно, — обратной дороги не будет. — Она мне и не нужна. Он заводит двигатель и жмет на газ. Глава 10 Это был облом. Домой к нему тогда мы не поехали. Леша довез меня до моего дома, и мы распрощались. Спросила его ещё, сможем ли увидеться на днях. Он сказал, что уезжает по работе куда-то на две недели. Я, конечно, расстроилась, но виду не подала. Я кручусь и верчусь перед зеркалом в туалете книжного магазина. Эти две с половиной недели вдали от человека, чье имя я не смею произносить, дали моей совести возможность придумать сотню причин, почему всё было ошибкой. Я пришла к выводу, что я просто… не слишком интересный собеседник. Я раздражающая и неприятная. Мы с ним просто не сможем нормально общаться. По крайней мере, у меня осталась я сама, чтобы меня развеселить. Я одергиваю свою светло-джинсовую юбку и мысленно проклинаю его. Кто он такой, чтобы запрещать мне носить юбки? Может катиться в мусорный бак, мне всё равно. Мне не всё равно. Вообще-то всё равно. Хотелось бы, чтобы было всё равно, хотя на самом деле нет. Я издаю стон и закрываю лицо руками. Обычно через две недели парень должен выветриться из мыслей. Особенно когда вымещаешь на нем злость на подушках. Достаю новый рулон из-под раковины и ставлю его на держатель. Поправляю свои русые волосы средней длины, которые недавно сама подстригла, и выхожу из уборной. Мое колено чувствует себя лучше. Я думаю, я просто повредила ПКС, а не порвала. С заказом книг, который пришел только вчера, я была занята последние два дня. Я тяну тяжелую тележку к секции, где остановилась, беру книгу, рассматриваю обложку. Тележка начинает отъезжать от меня. Призрак? Кладу руку на ручку и поднимаю взгляд, чтобы «увидеть» того самого призрака. Озорные глаза Амира смотрят на меня в ответ. Я, наверное, даже скучала по нему. Он, считай, мой друг. Он начинает двигаться вокруг тележки, и я двигаюсь следом. Мы оказываемся на противоположных сторонах. На его губах появляется насмешливая улыбка, обнажая ямочку на щеке. — Кто-то сегодня игривый, — его мелодичный голос заставляет легкую улыбку появиться на моих губах. Он снова двигается, и из-за моей медлительности (спасибо моему положению) он ловит меня за руку, притягивая к себе. — Я скучала по тебе, Амир, — я прикусываю губу, сдерживая смех. — Скучала? — его голос вибрирует где-то рядом. — Тогда мне стоит приходить почаще. Я тоже скучал, Алин. Мы отстраняемся, и он смотрит вниз, на мою ногу. — Что случилось? — он наклоняется к моему колену, кладя руку чуть ниже. — Заметно? Упала на стул. Сама с собой справиться не могу, — вздыхаю я. — Тяжелое время выдалось. Он поднимает на меня взгляд, улыбаясь. Его ямочки такие милые, что мне хочется сжать его щеки. Я знаю, что он видит мои сжатые по бокам кулаки. Он знает, что это значит. — Давай, — бормочет он, закатывая глаза в притворной усталости. Я хватаю его за щеки и начинаю тискать, как бабушка внука. — Мое самолюбие всё еще страдает от того, что ты единственная, кто считает меня очаровательным, а не привлекательным, — ворчит Амир, выпрямляясь. — Все, убери уже свои ручки-сжималки, — он передразнивает, как я сжимаю руки, и я легонько толкаю его. — Почему у тебя тяжелое время? — он наклоняет голову в ожидании ответа, и я сжимаю губы. — Дома всё хорошо? — Как дела в универе? Хорошо? — меняю я тему, поднимая книги. — Глеб так делал, ты хоть не начинай, Алин, — стонет он, и я опускаю взгляд. Он прав. Глеб был чемпионом по смене темы. Мы могли говорить о его матче одну минуту, а в следующую уже обсуждать, что я надену завтра на работу. Он никогда не любил говорить о себе. Пару раз мне приходилось его за это бить. Не сильно, конечно. — Нам нужно пойти пообедать! — хлопаю я в ладоши. Мне не помешает чем-нибудь набить рот, чтобы меньше болтать. — Давай, — вздыхает он. — Куда хочешь пойти? *** — Ты бледная, — Амир помогает мне выйти из машины. Я смотрю на красную вывеску и чувствую, как внутри все переворачивается. «Раскольников». Я сама выбрала это место. Когда Амир спросил, куда хотим, я могла назвать любую другую кофейню в городе, любой ресторан. Но вместо этого сказала: «Вчера видела один бар на Петроградке. Давай заглянем?». Потому что мне нужно было его увидеть. Потому что эти две с половиной недели я считала дни, часы, минуты. Потому что, сколько бы я ни убеждала себя, что падать с головой в привязанность — ошибка, мое тело постоянно вспоминало его руки, его губы, его дыхание. Я хотела проверить. Увижу — и станет легче? Или станет только хуже? И еще одна, самая глупая причина. Я хотела, чтобы он увидел меня с другим. Просто чтобы понять, есть ли ему вообще до меня дело. — Алина, — Амир замечает мой странный взгляд на вывеске. — Мы можем пойти куда-нибудь еще, если передумала. — Нет, — говорю я слишком быстро. — Все нормально. Я просто задумалась. Он смотрит на меня с легким беспокойством, но кивает. Мы заходим внутрь. Днем здесь совсем другое место — столики, свет, запах еды. Я оглядываюсь, стараясь не выглядеть так, будто кого-то ищу. Амир ведет меня к столику в углу. Я сажусь спиной к залу, и это сразу кажется ошибкой. Как я увижу его, если он появится? Глупая. — Может, сядем у окна? — предлагаю я. — Здесь уютнее, — Амир уже берет меню. — Слушай, ты какая-то нервная. — Я? Нет, — я натягиваю улыбку. — Просто голодная. К нам подходит официант. Это тот самый бармен. Он узнает меня мгновенно, и его губы кривятся в усмешке. — Добрый день, — говорит он, глядя на меня с таким видом, будто знает все мои секреты. — Что будете заказывать? Амир заказывает пиво и картошку. Я прошу салат. Официант уходит, и я выдыхаю. — Ты знаешь его? — спрашивает Амир. — Нет, — вру я. — Почему ты спрашиваешь? — Он на тебя так смотрел… — Да? А я не заметила. Я тереблю край юбки. Чувствую себя девчонкой, которая устроила проверку парню, а теперь боится результата. Глупо. По-детски. Но я ничего не могу с собой поделать. Официант приносит напитки и, наклоняясь к моему уху, шепчет: — Леши нет. Уехал по делам. Я вздрагиваю. Он отстраняется с довольной улыбкой. — Что он сказал? — тут же спрашивает Амир, когда тот уходит. — Спросил, не хотим ли мы закуски, — говорю я и залпом выпиваю полстакана воды. Значит, его нет. Я зря приперлась сюда, зря надеялась. Амир что-то говорит, но я не слышу. В голове пустота и обида. — Алин, — Амир касается моей руки. — Ты точно в порядке? — Да, — я смотрю на него и чувствую себя дурой. — Просто день тяжелый. Он не верит, я это вижу. Но не давит. За это я его и ценю. Мы едим. Я ковыряюсь в салате, Амир доедает картошку. Краем глаза смотрю на дверь. Его нет. — Как твои родители? — спрашивает Амир. — Прекрасно, — отвечаю я на автомате. — Алина… — Правда, все хорошо. Он не настаивает. Мы заканчиваем обед. Амир платит, и я благодарна ему за то, что он не задает лишних вопросов. На выходе я вспоминаю, что оставила телефон на столе. — Я сейчас, — говорю я и возвращаюсь. Официант стоит у стойки, в руках мой телефон. — Держи, — протягивает он. — Лучше поторопись, пока он не пришел… — Его же нет, — я хмурюсь. Он хитро улыбается. — Да. Уехал на встречу. Час назад. Обещал вернуться к пяти. Я смотрю на часы. Без пятнадцати пять. — Спасибо, — выдыхаю я и лечу к выходу. Я толкаю дверь наружу как раз в тот момент, когда кто-то с другой стороны тянет ее на себя. Кто-то сильный — меня едва не отбрасывает. Я не только чуть не улетаю, но и врезаюсь прямо в какую-то скалу. Знакомый и, к сожалению, чертовски приятный запах ударяет в нос, но тут же исчезает, когда я отскакиваю от груди. Готовлюсь к падению, стараясь не нагружать больное колено. Приземляюсь ягодицами на ступеньку прямо у входа — какой позор. Волосы разлетаются по лицу, и я даже рада, что они закрывают его. — Б-о-о-о-оже, — тянет чей-то голос, но это не голос Леши. Здесь есть и другие люди. К моему огромному сожалению. Я убираю волосы с лица, чтобы видеть. Боясь взглянуть на происходящее, я просто поднимаю ладонь, на которую приземлилась. Она жжет. И неудивительно — она содрана. Я поднимаю взгляд и вижу не только Лешу, но и группу из пяти или шести мужчин. И они смотрят не только на меня, но и прямо на мою юбку. Я опускаю глаза, чтобы увидеть, насколько она задралась. Щеки заливаются краской, и мне хочется провалиться сквозь землю. В следующую секунду меня подхватывают под мышки, как ребенка, и поднимают. Как только он ставит меня на ноги, я немедленно поправляю юбку. Собираюсь посмотреть на Лешу, но он мрачно хмурится на группу парней. Я застываю в трансе, разглядывая его лицо впервые за две с лишним недели. Его челюсть жестко сжимается. — Извините, — набираюсь храбрости и проскальзываю мимо его крупной фигуры. Но далеко я не ухожу. Он хватает меня за локоть, и я чувствую, как все холодеет у меня внутри. — Внутрь, — почти рычит Леша, и парни начинают заходить внутрь. Я пытаюсь последовать за ними, но он меня удерживает. Как только дверь закрывается, Леша оттаскивает меня в более безлюдное место, но всё еще рядом с баром. Я пытаюсь сопротивляться, но, ключевое слово — пытаюсь. — Леш, — выдыхаю я. — Отпусти уже. Он молчит, и меня охватывает раздражение. — Что ты здесь забыла? — шипит он, и я стараюсь не обращать внимания на острую боль в груди. — Дела тут были, — я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за пояс юбки, притягивая обратно. — Не смей от меня уходить! — рычит он, его рука всё еще лежит на поясе моей юбки. Я ненавижу себя за то, что мне нравится его прикосновение. Я смотрю на него снизу вверх с максимально возможной злобой. — Не смотри на меня так, — мрачно сверкает он глазами в ответ. — Я же сказал, что между нами ничего не может быть. Какое слово тебе было непонятно? — Ты серьезно думаешь, что раз я сюда пришла с парнем, то только чтобы увидеть тебя? Вижу как он беззвучно сматерился, прищурив глаза. — …С каким ещё парнем? Глава 11 — С каким парнем ты пришла, Алина? — повторяет Леша. Я смотрю на него снизу вверх. Он стоит слишком близко, его рука всё ещё на поясе моей юбки. Мне нужно сделать шаг назад. Нужно собрать волю в кулак и напомнить себе, что этот человек сказал, что наш поцелуй был ошибкой, а потом исчез на две с половиной недели. — Тебя это не касается, — затравленно заявляю я. — Касается. — С чего вдруг? Его челюсть сжимается. Я вижу, как ходят желваки, как напрягаются мышцы шеи. Он зол. Но я тоже зла. И, кажется, только сейчас я позволяю себе почувствовать эту злость в полную силу. — Ты сказал, что наш поцелуй был ошибкой, — напоминаю я. — Сказал, что это не должно повториться. Ты уехал на две недели и даже не написал мне. Ни разу. Я для тебя никто. Просто какая-то дура, которая бегала за тобой, как щенок! — Лина, я… — Не называй меня так, будто мы друзья! — я вырываюсь из его хватки, делаю два шага назад. Колено ноет, но я игнорирую боль. — Ты не имеешь права спрашивать, с кем я пришла. Потому что ты сам всё решил за нас. Ты решил, что между нами ничего не может быть. И я приняла это. Я пережила это. И теперь у меня есть друг, которому не всё равно, как я себя чувствую. Который не исчезает на две недели без единого сообщения! Леша молчит. Мрачно смотрит на меня. Его взгляд опускается на мою ногу. Я стою, перенеся вес на здоровую, правая чуть согнута в колене — привычная поза, когда боль даёт о себе знать. — Что случилось? — спрашивает он тихо. — С ногой. Ты не рассказывала. Я напрягаюсь. Этот вопрос я ненавижу больше всего. От него хочется спрятаться, убежать, закопаться в землю. — Ничего, — говорю я слишком быстро. — Просто травма. — Не просто, — он делает шаг ко мне. — Я видел ортез в твоей машине. — Это тоже не твоё дело. — Алина. — Я не хочу об этом говорить, — мой голос становится тише. — Не сейчас. Не с тобой. Он останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, как в нём борется желание настоять и что-то ещё — может быть, уважение к моим границам. Я так надеюсь. — Хорошо, — говорит он наконец. — Не сейчас. Я выдыхаю, сама не заметив, что задержала дыхание. — Но я хочу знать, — добавляет он. — Потому что я вижу, как ты мучаешься. Я смотрю на него. На его тёмные глаза, в которых сейчас нет ни капли насмешки. — …Два года назад, — начинаю я и замолкаю. В горле пересыхает. Я не говорила об этом вслух. Ни с кем. Даже с дядей Петей. Даже с Амиром. — Два года назад, летом… я потеряла всё. Леша молчит. Ждёт продолжения. — Сколько себя знаю, всегда хотела танцевать… Профессионально. Современные танцы, постановки, импровизация. Это была моя жизнь. Я готовилась к конкурсу, мечтала о своей студии. Его взгляд снова падает на мою ногу. — А теперь в ноге металл. Осколки, пластины, винты. Врачи тогда сказали — никаких нагрузок. Никаких прыжков. Никаких танцев. Никогда. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им упасть. — И я потеряла кое-кого в ту ночь… Парня, с которым хотела прожить всю жизнь. Мы были вместе с шестнадцати лет. Он знал меня лучше, чем я сама. Поддерживал, когда я сомневалась в себе. Верил в меня. И в ту ночь… я потеряла его. Мы попали в аварию. Я замолкаю. Леша стоит, не двигаясь. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как побелели костяшки его сжатых кулаков. — Это была одна ночь, — шепчу я. — Худшая ночь в моей жизни. И после неё ничего не стало как прежде. Он молчит. Долго. Так долго, что я успеваю пожалеть, что начала этот разговор. — …Поэтому ты боялась садиться в мою машину, — говорит он наконец. Не вопрос. Утверждение. Я киваю. — Поэтому ты вся сжималась, когда я заводил двигатель. — Я думала, что не заметишь, — бормочу я. — Заметил. Черт… Я просто не понимал, почему. Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. — Теперь всё иначе, — говорю я, поднимая голову. — Я уже не та девушка, которая танцует. И не та, которая строит планы на будущее. Я просто… я та, кто есть. — Я вижу, — он поднимает руку, касается моего лица. Его пальцы осторожны, будто он боится сделать больно. — Я вижу тебя. Я закрываю глаза. Его ладонь горячая, и от этого тепла у меня перехватывает дыхание. — Я не прощаю тебя, — говорю я в его ладонь. — За то, что ты сделал. Что исчез. — Я знаю. — И я не знаю, смогу ли доверять тебе. — Знаю. — Но я устала быть одна, — открываю глаза, смотрю на него. — Я устала от того, что все, кто мне дорог, уходят. Леша смотрит на меня так, будто видит каждую трещину, каждый шрам, каждую ночь, которую я провела, глядя в потолок. — Я не уйду, — говорит он. — Я больше не уйду. Обещаю. — Ты не можешь этого обещать. — Могу, — его пальцы скользят по моей щеке, убирают выбившуюся прядь. — Потому что я пробовал. Две недели я пытался забыть тебя. И не смог. Я не могу перестать думать о тебе. Не могу перестать хотеть тебя видеть. Даже когда знаю, что ты меня ненавидишь. — Я не ненавижу тебя. — Значит, уже прогресс, — он усмехается, но в его глазах — напряжение. — Если ты снова исчезнешь… — Не исчезну. Я смотрю на него. Долго. Так долго, что он начинает нервничать — я вижу, как напрягается его челюсть. — Хорошо. Тогда… Друзья? — спрашиваю я. Он замирает. — Друзья? — переспрашивает, будто не расслышал. — Я не могу сразу прыгнуть в… ну, в то, что ты предлагаешь, — я чувствую, как краснею. — Я должна убедиться, что тебе можно доверять. Что ты не исчезнешь снова. Что ты готов быть рядом, даже когда это неудобно. Он молчит. — Ты хочешь, чтобы мы были друзьями? — его голос звучит странно. — Я хочу попробовать. Чтобы понять, сможем ли мы быть чем-то большим. Он усмехается. Коротко, сдержанно. — Ты всегда всё усложняешь? — Это ты всё усложняешь, — парирую я. — Я предлагаю самый простой вариант. Никаких обязательств. Никакого давления. Просто… попробуем узнать друг друга. По-настоящему. Без всего этого, — я обвожу рукой пространство между нами. Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает. — Хорошо. Я выдыхаю. И улыбаюсь. — Отлично. Тогда, — я протягиваю руку, — привет, я Алина. Он моргает, приподнимая брови. — Ты серьёзно сейчас? — Абсолютно. Новый этап — новые правила. Он качает головой, но его губы дёргаются в усмешке. Он берёт мою руку. Его ладонь горячая, сухая, и даже от этого простого прикосновения у меня мурашки по коже. — Леша. — Очень приятно, — я пожимаю его руку, стараясь не обращать внимания на то, как бешено колотится сердце. — Твой друг, — говорит он, не отпуская мою руку. — Он ещё ждёт тебя? Я вздыхаю. — Да, наверное, уже обыскался меня. — Скажи ему, что я подвезу. — Леш… — Просто подвезу. И познакомлюсь. Как друг. Я смотрю на него и не могу сдержать улыбку. — Ты ревнуешь? — Нет, — слишком быстро. — Ревнуешь, — я качаю головой. — Ты ревнуешь к моему другу. — Я не ревную, — его голос звучит раздражённо. — Просто хочу знать, с кем ты проводишь время. — Это называется ревность. Вижу, как его глаза темнеют. — Хорошо, — сдается. — Ревную. Довольна? Я не ожидала, что он признается так легко. И от этого приятно захлестнули эмоции. — Очень, — шепчу я. Леша усмехается и берёт меня за руку. — Давай. Познакомишь меня со своим другом. *** Я нахожу Амира у моей машины. Он стоит, прислонившись спиной о капот, и смотрит в телефон. Когда мы подходим, он поднимает голову, и его взгляд сразу падает на наши сцепленные руки. — Наконец-то, — в его голосе слышится облегчение и напряжение одновременно. — Алин, я уже начал волноваться. — Прости, — я отпускаю руку Леши, подхожу к нему. — Я встретила… друга. И мы заболтались. Амир переводит взгляд с меня на Лешу. Я вижу, как он оценивает его — рост, плечи, татуировки. И вижу, что ему не нравится то, что он видит. — Амир, это Леша. Леша, это Амир. Парни смотрят друг на друга. Никто не протягивает руки. — Тот самый Леша? — спрашивает Амир, с легким раздражением. — Тот самый, — отвечает Леша за меня. Амир делает шаг вперёд. Я вижу, как напрягаются его плечи. — Амир, пожалуйста, — я встаю между ними. — Мы поговорили. Всё нормально. — Нормально? — он смотрит на меня. — Алина, этот тип исчез на две недели после того, как затащил тебя в подсобку своего бара. И ты говоришь, что всё нормально? Я краснею. Леша хмурится. — Откуда ты знаешь про подсобку? — выдыхаю я. — Мне Жека бармен рассказал, — Амир скрещивает руки на груди. — Когда я пошёл искать тебя. Сказал, что видел, как вы в подсобку пошли. Опять. Я закрываю лицо руками. Господи. Весь бар знает? — Это не то, что ты думаешь, — начинаю я. — А что я думаю? — Амир повышает голос. — Я думаю, что этот тип воспользовался тобой тогда, а потом свалил. А сейчас вы выясняете отношения. — Я не пользовался, — голос Леши становится опасным. — И если ты сейчас не заткнёшься, я… — Что? — Амир делает ещё шаг вперёд. — Ударишь меня? Давай. Посмотрим, что скажет Алина, когда увидит, как ты избиваешь её друга. — Амир! — я хватаю его за руку. — Прекрати! Леша не сделал мне ничего плохого. И мы разобрались. Так что, пожалуйста, успокойся. Я вижу, как в его глазах борется желание защитить меня. — Ты уверена? — спрашивает он тихо. — Да, — я сжимаю его руку. — Я уверена. Он выдыхает. Переводит взгляд на Лешу. — Если ты сделаешь ей больно, — предупреждает он, — я найду тебя. И не важно, насколько ты крутой здесь. Я найду способ сделать тебе больно. Леша невозмутимо взирает на него. И, к моему удивлению, кивает. — Договорились. Амир сверлит его взглядом, потом поворачивается ко мне. — Поехали, Алин. Я отвезу тебя домой. — Я отвезу, — сообщает Леша. — Нет, я отвезу, — Амир открывает дверцу моей машины. — Мы приехали на твоей, Алин. Я за рулём. Так что садись. Я оборачиваюсь на Лешу. Он кивает. — Поезжай. Я позвоню. — У тебя же есть мой номер? — спрашиваю я. — Есть, — он достаёт телефон. — Я сохранил. Я киваю, забираюсь в машину. Амир закрывает за мной дверь, обходит машину и садится за руль. — Пока, Леш, — говорю я через открытое окно. — Пока, — отвечает он. Амир заводит двигатель. Мы выезжаем с парковки, и я смотрю в зеркало заднего вида. Леша стоит у своего джипа, смотрит нам вслед. И даже на расстоянии я чувствую его взгляд. — Он меня бесит, — шипит Амир, когда мы выезжаем на набережную. — Я знаю. — И он странный. — Я знаю. — И он тебе нравится. Я молчу. Потому что отрицать это уже нет смысла. — Алин, — Амир смотрит на меня. — Будь осторожна с ним. Хорошо? — Хорошо. Мы едем молча. Я смотрю на разведённые мосты, на отражения фонарей в воде, на ночной Питер, который никогда не спит. И думаю о том, что сегодня я рассказала ему правду о себе. О том, что я потеряла. О том, кем я была и кем стала. От этого даже стало как-то легче. Глава 12 *** ЛЕША *** Я смотрю, как её машина исчезает за поворотом, и всё ещё чувствую тепло её ладони в своей руке. — Ну что, шеф? — Жека выходит из бара, закуривает. — Отвёз девушку? Я молчу. — Или не отвёз? — он щурится. — А с кем она уехала? — С другом, — цежу я сквозь зубы. — С тем красавчиком? Я перевожу на него взгляд, и он поднимает руки. — Всё, всё, молчу! Но ты хоть наладил с ней? Я смотрю на дверь бара. Потом на часы. — Да. Мы будем друзьями. — Друзьями? — Жека усмехается. — Леш, ты же не умеешь дружить с девушками. — Научусь. Он качает головой, но ничего не говорит. Я захожу в бар, прохожу в подсобку. Парни уже собрались, готовятся к выезду. Рома разбирает папки с документами, Жора возится с ключами. Я сажусь на диван, но мысли далеко. «Я потеряла всё. Мечту танцевать. Парня, с которым хотела прожить жизнь», — в голове звучит её голос. Два года назад, летом. Худшая ночь в её жизни. Её слова врезаются в память, и вдруг что-то щёлкает в голове. Два года назад… Лето. Авария. Парень погиб. Девушка чудом выжила. Тёмные длинные волосы. Джинсовая юбка. Кровь на лице. В ушах начинает шуметь. — Леш, ты чего? — голос Жеки доносится будто издалека. Я ничего не слышу. Перед глазами — уже другая картина. Два года назад. Мост. Ночь. Он напился тогда в стельку. Из-за своей девушки, которая сказала, что уезжает работать моделью в какую-то арабскую страну. Но, естественно, моделингом там и не пахло. Это был удар ниже пояса. Она оказалась совсем не такой, какой представлял её он все те два года. Теперь она вызывала у него лишь омерзение. И боль. Бутылка виски, купленная в круглосуточном, опустела за час. Потом он сел за руль. Скорость была бешеной. Сто двадцать, сто сорок, сто девяносто. Леша не помнил самого момента удара. Только хруст металла, звон разбитого стекла, жесткий удар подушкой безопасности в лицо. Он еле выбрался из машины. Упал на колени, содрав кожу на ладонях. Что было дальше он смутно помнил. Ноги держались чудом. В соседней машине — смятая, искореженная — было двое. Парень, завалившийся на руль. Не двигался. И девушка на пассажирском сиденье. Пристегнутый ремень спас её. Парень, видимо, забыл пристегнуться. Леша приложил все усилия, чтобы открыть помятую дверь. Девушка была без сознания. Тёмные длинные волосы разметались по лицу, она была вся в крови. Джинсовая юбка. Белая футболка, ставшая алой. Ему стало плохо. Он боялся включить мозг и осознать весь масштаб содеянного. Не сейчас. Сейчас главное действовать оперативно. Он аккуратно взял её на руки. Лёгкая, тело безвольное. Отнёс в свою машину, которая почти не пострадала в аварии, и рванул в ближайшую больницу. В приёмном покое её забрали врачи. А он стоял, глядя на свои руки в её крови, и не мог дышать. Потом он позвонил отцу. Тот орал на него так, что уши закладывало. Сказал, что заметет его следы. Что дело уладит. Но Леше нужно будет исчезнуть. На время. Уехать в Москву, к матери. Пересидеть там. Он уехал. На следующий же день. А через неделю увидел по новостям лицо того парня. Глеб Воронов. Двадцать лет. Талантливый футболист. Не выжил. О девушке в новостях не сказали ни слова. Он не знал что с ней стало в больнице. Выжила ли? Как сложилась её жизнь после? — Леша! — Жека дёргает меня за плечо. — Ты меня слышишь вообще? Я смотрю на него. В голове всё ещё шумит. — Мы выезжаем через час, — говорю я хрипло. — Подготовьте всё. Он смотрит на меня странно, но кивает. Я выхожу на улицу. Сажусь в свой джип. Сжимаю руль, пытаясь унять дрожь. Она сама пришла ко мне. Та девушка. Та, чью жизнь я разбил в ту ночь. Она нашла меня. Или я её. Или это судьба, от которой не убежать. Я вспоминаю, как она сжалась на сиденье, когда я заводил двигатель. Как кусала щеку, стоило машине тронуться. Как смотрела на дорогу — не как пассажир, а как приговорённый к смерти пленник. Я думал, она просто боится машин. Думал, у неё какая-то фобия детства. Какой-то загон. Но теперь я знаю. Это была и моя авария. Я тот, кто лишил её всего в одну ночь. Я тот, кто убил её парня. Я тот, кто забрал её мечту. Я завожу двигатель. Жму на газ. Машина вылетает на набережную. Я лечу по ночному городу, мимо разведённых мостов, мимо пустых улиц, мимо собственной совести, которая наконец-то догнала меня. В голове — её слова. «Я потеряла всё. Мечту танцевать. Парня…». Я вспоминаю её кровь на своих руках. Её лицо — бледное, безжизненное. Её тёмные волосы, которые я прижимал к груди, когда нёс в больницу. Я не знал, выживет ли она. А потом уехал. Заметал следы. Сделал вид, что ничего не было. А она жила всё это время. Ходила. Улыбалась. Болтала без остановки. Жила с тем, что сделал ей я. Я торможу у обочины. Утыкаюсь лбом в руль. — Чёрт!!!… Чёрт, чёрт, чёрт… Она не знает. Она не знает, кто был за рулём той машины. Она думает, что это был какой-то неизвестный водитель, что влетел в них и сбежал. А сейчас она считает меня тем, кто её слышит. Тем, кто готов быть рядом. Тем, кто обещал не уходить. Я сжимаю руль до скрипа кожи. Я должен ей сказать. Должен. Потому что иначе… иначе я никогда не смогу смотреть ей в глаза. Но если я всё расскажу — она уйдёт. Навсегда. И будет права. Я поднимаю голову. Смотрю в тёмное окно. Город спит, а я сижу в машине, и вся моя жизнь, которую я так старательно строил, рушится. Я достаю телефон. Смотрю на её имя. Алина. Набираю сообщение. Стираю. Набираю снова. «Ты доехала?» Отправляю. Через минуту приходит ответ: «Да. Амир довёз. Ты как?» «Нормально. Еду по делам». «Осторожнее. И… Леш?» «Да?» «Спасибо, что выслушал. Про ногу. Про то, что случилось. Мне было трудно говорить». Я смотрю на экран. Она благодарит меня? За то, что я выслушал. За то, что попросил её рассказывать о том, что я же с ней и сделал. Тогда я не знал, но мне с первой нашей встречи казалось, что увижу её ещё. А оказывается, уже видел. «Прости, что давил на тебя». «Ничего) Когда ты вернёшься в город?» «Через пару дней. Позвоню». «Хорошо)) Будь осторожен, пожалуйста». Я убираю телефон в карман. Мне нужно ехать. Делать вид, что я нормальный человек, который имеет право на что-то хорошее. Но я знаю правду. Я не заслуживаю её. Я никогда её не буду заслуживать. И теперь, когда она сама пришла ко мне, когда сама выбрала меня… я не знаю, смогу ли сказать ей правду. Не знаю, смогу ли посмотреть в её глаза и увидеть в них то, что я сделал. Я завожу двигатель. Еду к парням. Но в голове — одна мысль. Она нашла меня. Та самая девушка из моих кошмаров. И я понятия не имею, что мне теперь делать. Глава 13 *** АЛИНА *** Я серьезно подумываю пойти в стриптизерши. Звучит дико, да? Но если подумать — логично. Футболка с напечатанным прессом, никакого реального раздевания, деньги те же. Я могу танцевать — не профессионально, конечно, после аварии о былой пластике можно только мечтать, но двигаться под музыку я все еще умею. И главное — никто не увидит мое тело. Шрамы на ноге, следы операций, эта вечная хромота, когда устаю. В темноте клуба под правильным светом ничего этого не видно. Правда, с шестами проблема — руки слабые. Спина тоже не железная. И вообще, кто я такая, чтобы думать о стриптизе? Двенадцать дня. Небо затянуто серой пеленой, но дождя нет. Я иду через городскую площадь, обходя лужи, и чувствую привычную боль в колене — ноющую, фоновую, такую же естественную, как дыхание. К ней привыкаешь. Как к одиночеству. Как к мысли, что жизнь разделилась на «до» и «после», и «после» никогда не станет лучше. Сегодня Леша не пришел. Обычно если он появляется в книжном, то около одиннадцати. Я ждала. Смотрела на дверь, отвлекалась на книги, снова смотрела на дверь. Дядя Петя кряхтел в своем кресле и делал вид, что не замечает моего нетерпения. В итоге я сорвалась. Решила, что схожу к нему сама. В его бар. Не чтобы устраивать сцены или выяснять отношения. Просто… увидеть. Убедиться, что он существует не только в моей голове. В кармане лежат пять тысяч от Амира. Он сунул их сегодня со словами «на нормальную еду, а не на бутерброды с дядей Петей», и я не стала спорить. Амир — мой личный спонсор, и я давно перестала чувствовать себя неловко из-за его денег. Он их зарабатывает легко, я — с трудом. Мы оба знаем, что он дает их не из жалости, а из чувства вины. За Глеба. За то, что остался жив, а его лучший друг — нет. Я не отказываюсь. Пусть чувствует себя нужным. Мне эти деньги реально помогают. Купила себе карамельный айс-кофе — такой же, как в тот раз, когда мы сидели в кофейне, и я написала на его стаканчике «Красавчик». Тогда он злился. Сейчас… не знаю, что сейчас. Сворачиваю на Гатчинскую. «Раскольников» выглядит днем совсем иначе — вывеска не горит, двери открыты, внутри полутемно и почти пусто. Захожу. Вместо Жеки, моего любимого бармена, за стойкой кто-то другой. Парень, которого я видела пару раз. Светлые волосы, скуластое лицо, взгляд исподлобья. Он прислонился к стойке, листая телефон, и выглядит так, будто его только что оторвали от чего-то важного. — Вам помочь? — голос равнодушный, почти ленивый. Я улыбаюсь своей самой дружелюбной улыбкой. — Столик на одного. Или на двоих, потому что столиков на одного, кажется, не бывает. Он не улыбается в ответ. Только берет меню и машет рукой в сторону зала — мол, садись где хочешь. И тут я узнаю его. Это тот самый парень, который застукал нас с Лешей в подсобке в тот вечер. Когда я сидела на столе, а Леша стоял между моих ног. Когда его пальцы были у меня на бедрах. Щеки вспыхивают, но я делаю вид, что ничего не случилось. Сажусь за столик у окна, открываю меню. Вафли. У них есть вафли. С сиропом, с ягодами, с шоколадом. Уже за одно это я готова простить этому бару все его недостатки. Парень-официант подходит только через десять минут. Я не тороплюсь — смотрю в окно, пью свой кофе, наблюдаю за редкими прохожими. Люди в шортах и куртках одновременно, кто-то греется на редком солнце, кто-то кутается в шарфы. — Заказ? — бросает официант. — Бельгийские вафли, — говорю. — С сиропом. Он уходит. Смотрю на часы. Через сорок пять минут вафли появляются на моем столе. Без сиропа. Я смотрю на них, потом на него. Он уже разворачивается к стойке. — А сироп? — напоминаю я. Он не оборачивается. Ладно. Вафли вкусные даже без сиропа. Я ем, листаю ленту в телефоне, изредка поглядываю на дверь подсобки — оттуда, я знаю, можно пройти в кабинет Леши. Когда я заканчиваю, официант приносит счет. Кладёт на стол и отходит, даже не спросив, понравилось ли мне. Я смотрю на сумму и хмурюсь. Тысяча рублей. За вафли без сиропа? Беру чек. Там написано: гамбургер, картошка фри, курица. — Простите, — подхожу к стойке, протягивая чек. — Это не мой счет. Он смотрит на меня равнодушно. — Оплатите на кассе. — Я оплачу, когда мне принесут правильный счет. Он закатывает глаза. Я чувствую, как во мне поднимается раздражение. Не то чтобы тысяча рублей была для меня космической суммой — Амир дал пять, так что я в плюсе. Но принцип. — Тысячу, — повторяет он. — Я заплачу за то, что заказывала. Вафли — четыреста. Кофе — двести. Итого шестьсот. Он смотрит на меня, и в его взгляде читается: «ты вообще кто такая, чтобы спорить?». — Девушка, я не намерен… — А я не намерена платить за чужой ужин, — перебиваю я спокойно. — Давайте по-хорошему. Если нет, я вызову Лешу. При упоминании этого имени его лицо меняется. Совсем чуть-чуть — напрягаются скулы, сужаются глаза. — Плати, — цедит он. — И вали. Я кладу на стойку шестьсот рублей. — Чаевые, — говорю, — ты не получишь. И знаешь почему? Потому что обслуживание было дерьмовым. Сироп не принесли, заказ перепутали, и ты вел себя как последний мудак. Он подается вперед, опираясь руками на стойку. — Слушай, ты… — Это ты слушай, — я не отступаю. — Я тут не просто так. И если ты думаешь, что можешь хамить посетителям, потому что у тебя член между ног больше, чем мозгов — ошибаешься. Его глаза сужаются. — А у тебя вообще груди нет, — бросает он. Я усмехаюсь. Серьезно? Это лучшее, на что он способен? — А ты просто хамло. Он краснеет. Наливается краской от злости. В этот момент из подсобки выходит Жека. Видит нас, видит выражение лица другого бармена и усмехается. — Диман, ты опять? — Она сама… — Заткнись, — Жека хлопает его по плечу и поворачивается ко мне. — Прости, Алин. Он у нас не для работы с людьми. Только инвентарь перебирать. Я киваю, принимая извинения. — Передай Леше, что я здесь, — прошу я. — Если он, конечно, хочет меня видеть. — Хочет, — Жека кивает в сторону подсобки. — Иди. Знаешь дорогу? — Не совсем. Он объясняет: через подсобку, в конец коридора, первая дверь справа. Я киваю, забираю свой недопитый кофе и иду. *** Кабинет Леши. Дорогой деревянный стол, компьютер, бумаги, кофейная кружка. На стене — карта Питера с какими-то пометками. У окна — кожаный диван. И запах — его запах. Табак, кожа, что-то горькое и тёплое. Он сидит за столом, склонившись над документами. Когда я захожу, поднимает голову, и я вижу его лицо. Боже. Нижняя губа разбита. Не царапина — глубокий порез, запекшаяся кровь. И вокруг синяк, который уже начал желтеть по краям. Я замираю в дверях. — Привет, — говорю осторожно. Он молчит. Смотрит на меня — оценивающе, внимательно. Его взгляд скользит по моим шортам, по голубой кофте с открытым плечом, по ортезу на ноге, который я так и не сняла после прошлого раза. — Ты чего пришла? — голос хриплый, усталый. — Соскучилась. Он усмехается — и морщится от боли. Я подхожу ближе. Ставлю свой кофе на стол, сажусь на стул напротив. Разглядываю его. Под глазами тени, скулы заострились, волосы растрепаны. Он выглядит так, будто не спал несколько ночей. — Что с губой? — спрашиваю. — Головой ударили. — Головой? В губу? — Бывает. Я наклоняюсь ближе, беру его за подбородок. Он позволяет — не отстраняется, не злится. Просто смотрит на меня своими темными глазами. — Сильно болит? — я провожу пальцем по здоровому краю губы, не касаясь раны. — Не жалей меня. — А я и не жалею, — вру я. — Просто констатирую факт. Выглядишь фигово. — Спасибо. — Пожалуйста. Он откидывается на спинку стула, потирает лицо руками. Я молчу, даю ему время. Между нами — тишина, но не та, неловкая. Другая. Будто мы оба знаем что-то, о чем не говорим вслух. — Ты сегодня не пришел, — говорю я наконец. — Обычно заходишь по пятницам. — Был занят. — Я поняла. Поэтому пришла сама. Он опускает руки, смотрит на меня. — И как тебе мой новый официант? — Диман? — уточняю. — Ага. — Сказал, что у меня нет груди. Леша приподнимает бровь. Его взгляд скользит по моей груди — медленно, откровенно, без стеснения. — Он соврал. У меня внутри всё вспыхивает. Но я держу лицо. — Я ему сказала, что у него маленький член. Уголки его губ дергаются. Почти улыбка. — Думаешь? — Я не знаю, — пожимаю плечами. — И не хочу проверять. Леша качает головой. Встает из-за стола, потягивается — и я вижу, как напрягаются мышцы под тканью футболки. Он подходит к окну, смотрит на улицу. — Зачем ты пришла, Алин? — Я же сказала. Соскучилась. — Не ври. Я встаю, подхожу к нему. Останавливаюсь рядом, смотрю на его профиль. Жесткая линия челюсти, прямой нос, темные ресницы. Он красивый. Очень. Даже разбитый, уставший, злой — все равно красивый. — Я не вру, — говорю тихо. — Я правда соскучилась. И хотела убедиться, что ты жив. — Жив, — он поворачивается ко мне. — Как видишь. — Вижу. Мы стоим близко. Вижу, как бьется жилка на его шее. — Нам надо проверять друг друга. Мы же теперь друзья, — напоминаю я. — Друзья, — кивает он. — Друзья могут скучать друг по другу. — Могут. Пауза. Он смотрит на меня, и в его глазах — какой-то темный посыл. — А еще друзья могут обниматься, — шепчу я. — Ты же умеешь обниматься, Леш? Он молчит. Я вижу, как напрягаются его плечи — будто я спросила что-то неприличное. — Не умею. — Хочешь, научу? Он прищуривается так, будто я предлагаю ему не объятия, а прыжок с парашютом. Но кивает. — Попробуй. Я делаю шаг вперед, поднимаю руки. Он выше меня почти на голову, так что приходится встать на цыпочки. — Наклонись. Он наклоняется. Я обхватываю его за шею, прижимаюсь щекой к его плечу. Его руки висят по бокам — не знает, куда деть? — Обними меня в ответ, — шепчу я в его футболку. Он кладет ладони мне на талию. — Вот, — одобрительно говорю я. — Хорошо же? Неожиданно его руки спускаются вниз. Почти на мои ягодицы. — Леш, — нервно выдыхаю я. — Это не по-дружески. Он поднимает их выше. На поясницу. И сжимает меня так, что я ахаю. — Так? — …Да… Так лучше. Я чувствую, как бьется его сердце — сильно, ровно. Чувствую, как напряжены его мышцы под моими ладонями. Он не умеет расслабляться. Даже в объятиях. Мы стоим так минуту. Потом две. Его дыхание становится глубже, руки расслабляются. Одна опять скользит ниже, поддерживая меня под ягодницы, и я не протестую. Потому что мне хорошо. Я хочу этого очень сильно. Хоть это и неправильно. Он поднимает меня — легко, будто я ничего не вешу. Мои ноги повисают в воздухе, я обхватываю его талию здоровой ногой, вторую он поддерживает рукой, осторожно, чтобы не сделать больно. — Так можно? — шепчет он мне в шею. — …Ммм. Да. Я закрываю глаза. Утыкаюсь лицом в его плечо. И плачу — тихо, беззвучно, чтобы он не заметил. Потому что я не помню, когда меня в последний раз так обнимали. Никто. Ни один парень не мог заставить меня так чувствовать. Он ставит меня на пол минут через пять. Глаза влажные, но сказать, что от слез — сложно. — Понравилось? — спрашиваю я, поправляя шорты. — Да. — Тогда есть еще один вариант, — предлагаю я. — Для разнообразия. Хочешь попробовать? Он ждет. Я делаю шаг вперед и обхватываю его руками за талию — крепко, прижимаюсь к нему всем телом. Мой лоб упирается ему в грудь. Его руки опускаются на мои плечи, потом скользят ниже, обнимают меня в ответ. — Этот вариант, — я улыбаюсь. — Тоже хороший. Леша молчит. Но его пальцы сжимаются на моей спине, и я слышу, как он выдыхает — шумно, с облегчением, будто держал в себе этот выдох годы. Мы стоим так долго. Я не считаю время. В кабинете тихо, только гудит компьютер и где-то далеко слышны голоса из зала. — Алин, — говорит он наконец. — М? — Спасибо. Я поднимаю голову, смотрю на него. — За что? — За то, что пришла. Я улыбаюсь. — Всегда пожалуйста. Он отстраняется первым. Протягивает руку и — я не ожидаю этого — ударяет меня кулаком в плечо. По-братски. Так, что я чуть не отлетаю на шаг. — Ты слишком мелкая, — бормочет он. — А ты слишком большой, — ворчу в ответ, потирая плечо. Он почти улыбается. Внезапно звонит мой телефон. Я смотрю на экран — неизвестный номер. Поднимаю трубку. — Здравствуйте! Меня зовут Мария. Я звоню по поводу вашего полиса ОСАГО! — бодрый женский голос. — Здравствуйте, — отвечаю вежливо. — Похоже, ваш полис ОСАГО нуждается в обновлении! Нам нужно только выслать вам новые данные. Вам придет уведомление. Вам надо сказать нам код из СМС. Сможете сейчас? Это не займет много времени. Я хмурюсь. — Какой ещё код?… Леша выхватывает телефон у меня из рук. — Себе обновите, уроды! — рявкает он в трубку и сбрасывает звонок. — Эй, мы так мило беседовали, — говорю я обиженно. — Это мошенники. — Откуда ты знаешь? Леша смотрит на меня так, будто я сморозила какую-то глупость. — Ты дурочка? — спрашивает он. Без злости. Скорее с усталым недоумением. Я молчу. Потому что он прав. Я повелась. Как ребенок. — Как ты вообще живешь? — бормочет он, качая головой. Я наклоняюсь, беру свою сумочку. Выпрямляюсь, смотрю на него. — Я пойду. Пока, Леш. Не потому что обиделась. А потому что если я останусь еще на минуту — скажу или сделаю что-то, о чем пожалею. Например, поцелую его. Или разрешу ему поцеловать меня. Или рухну в его объятия и попрошу никогда не отпускать. Я выхожу на улицу. Ветер треплет волосы. Я глубоко вдыхаю. Мой телефон снова оживает сообщением. «Ты кофе свой забыла». «Оставь себе», — отвечаю. «Не пью эту дрянь». «Тогда вылей». «Приходи завтра. Заберешь». Я смотрю на экран. Улыбаюсь. «Договорились». Убираю телефон в карман и иду к метро. Нога ноет, но я почти не замечаю. У нас неплохо получается дружить. Надеюсь, эта дружба будет крепкой. Глава 14 ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ *** АЛИНА *** Сегодня утром мне удалось успешно спрятаться от глаз дяди Пети. Я нарочно опустила волосы на лицо и прошмыгнула в подсобку, делая вид, что ищу тряпку для пыли. На самом деле я просто не хотела, чтобы он увидел мое состояние. Папа потерял работу две недели назад. С тех пор он пьет каждый день. Не так, чтобы вусмерть — он держится, находит поводы. Но вечерами, когда мама на смене, он открывает бутылку и смотрит на меня. Просто смотрит. Иногда говорит. Но то, что он говорит, я стараюсь не слушать. «Это все из-за тебя. Ты видела ее лицо, Алина? Ты помнишь, как она смотрела? Помнишь, как звала тебя на помощь?». Я почти не спала прошлой ночью. Лежала в темноте, смотрела в потолок и считала про себя. Пыталась не думать о том, сколько еще смогу это выносить. С Лешей мы не общались уже две недели. После тех «дружеских» объятий в его кабинете я решила: я не стану больше навязывать свое общение. Дружба дружбой. Да, мы можем продолжить, но к чему это приведет? Просто надо было взять паузу. Шла вторая неделя этой дурацкой паузы. В поле моего зрения попадает книга под названием «Сатана». Черная обложка, красные буквы, на ней — мужской силуэт с рогами. Я понятия не имела, что о Леше написали книгу. У нас в магазине вообще странный ассортимент — дядя Петя привозит то, что самому нравится, а ему нравится всё странное. Мне ужасно стыдно сравнивать Лешу с Дьяволом. Но иногда, когда он смотрел на меня из-под этих своих ресниц, я понимала, откуда у художников берутся эти образы. Спустя полтора часа вытирания пыли с верхних полок на лестнице — я начинаю скучать и решаю, что пора бы уже домой. Но тут звенит колокольчик над дверью. Я замираю на лестнице. Сердце ухает вниз, потом подскакивает к горлу. Я знаю, кто это. По тому, как тишина в магазине становится другой. По тому, как дядя Петя кряхтит и откладывает газету. Через несколько мгновений я чувствую чье-то присутствие за спиной. — Ты себе навредишь, — бормочет низкий голос, и я вздыхаю. Откуда он знает? Может, когда-то я была цирковой акробаткой. Или каскадером. Или просто дурой, которая лезет на лестницу с больным коленом. Я переставляю ноги на ступеньке, медленно поворачиваюсь. Леша смотрит на меня снизу вверх. В руке у него стакан с черным кофе — такой же, как в прошлый раз. Мое сердце немного тает. Но я беру себя в руки и отворачиваюсь. Он пришел, чтобы увидеть меня? Стоп. Не раскисать. Я заканчиваю вытирать пыль с полки, которая почти достает до потолка. Теперь мне здесь больше нечего делать. Но я делаю вид, что есть. Что мне нужно протереть это место еще раз. И еще. — Сколько раз ты будешь ее протирать? — спрашивает он. Я слышу, как он ставит кофе на нижнюю полку. Затем чувствую его руку на своем бедре. Я смотрю вниз — он стоит прямо подо мной, его темные глаза смотрят на линию моего тела — от бедер до груди. Хорошо, что сегодня на мне не юбка. На мне платье. Белое, летнее, с открытыми плечами. Как знала. — Ты рассматриваешь мои ноги? — спрашиваю я, глядя на него сверху. Мне нравится такой расклад. Он не отводит глаз. В них появляется озорной блеск — редкий, как солнечный день в Питере. — Хочешь, чтобы я их рассматривал? — его большой палец скользит по моему бедру, чуть выше колена. Я должна быть его подругой. Помню. Должна держать дистанцию. Начинаю спускаться. Из-за ноги это дается с трудом, и он это видит. Хватает меня за талию и аккуратно ставит на пол. Руки задерживаются на миг дольше, чем нужно. Я делаю шаг назад. Отхожу к невысокому стеллажу, который достает мне только до груди. Прячу лицо за волосами. Слышу его шаги — он идет за мной. Он убирает волосы с моего лица, заправляя их за ухо. Я снова выпускаю их — они падают обратно, закрывая скулу. Он тяжело вздыхает. — Хочешь кофе? — спрашивает он. Я фыркаю, продолжая молчать. Кофе. Он предложил мне кофе. Это мило. — Поговори со мной, — его рука ложится мне на локоть. Я выхожу из его поля досягаемости. — Я не хочу, — бормочу я. — Эй, — он заправляет волосы снова, и на этот раз я не убираю их. — Посмотри на меня. Я поднимаю взгляд. Он смотрит на меня, чуть склонив голову. — Ты чего молчишь? Обычно тебя не остановить. — Может, я решила побыть загадочной, — пожимаю плечом, отворачиваясь к стеллажу. — Друзьям полезно иногда молчать. — Друзьям, — повторяет он. — Ты поэтому меня избегала? Я замираю. — Не избегала. Просто… давала нам обоим время подумать. — О чём? — О том, что мы делаем, — я поворачиваюсь к нему, скрещиваю руки на груди. — Ты сказал, что хочешь попробовать дружить. Я согласилась. Но друзья не смотрят так, как смотришь ты. Не прикасаются так, как прикасаешься ты. И уж точно не говорят вещи, которые говоришь ты. Он молчит. Смотрит на меня в упор, и я чувствую, как под этим взглядом плавятся мои защитные барьеры. — А как я смотрю? — Так, будто… — я запинаюсь. — Будто я твоя. А я не твоя. Он делает шаг ко мне. Я не отступаю — упрямо держу спину прямой. Черт, как это сложно! — А если я не умею иначе? Если для меня дружба с тобой — это пытка? У меня перехватывает дыхание. — Леш… — Я стараюсь. Но ты же видишь — у меня хреново получается. Я смотрю на него. На его руки, которые сжимаются в кулаки и разжимаются. На его челюсть, которая напряжена до предела. Он правда старается. И это, наверное, сложнее для него, чем для меня. — Ладно, — выдыхаю я. — Давай так. Ты продолжаешь стараться. Я продолжаю напоминать тебе про дружбу. А там посмотрим. — Посмотрим? — Ну, может, через полгода ты меня так достанешь, что я сбегу в другой город, — усмехаюсь я. — Или я тебя. Уголок его губ дёргается. Почти улыбка. — Не сбежишь. — Откуда знаешь? — Потому что я не отстану. Даже в другом городе найду. Я закатываю глаза, но внутри разливается тепло. Он протягивает мне стакан с кофе, который всё это время держал в руке. Я делаю глоток — сладкий, крепкий, обжигающий. — Ты же не любишь сладкий, — вспоминаю я. — Зачем добавил сахар? — Для тебя. Ты любишь. Я смотрю на него поверх стакана. Он смотрит в ответ. И в этом взгляде — всё, что он не говорит. Всё, что мы оба знаем, но не произносим. — У тебя есть планы на сегодня? — спрашиваю я, пряча улыбку. Он качает головой. — Тогда отвези меня куда-нибудь. Подальше от книг и пыли. Пожалуйста. — А как же дружба? — он приподнимает бровь. — Друзьям можно гулять вместе, — парирую я. — Это не запрещено. Он усмехается. И кивает на выход. — Давай. Дядя Петя провожает нас задумчивым взглядом из своего кресла. Я машу ему рукой, и он подмигивает мне поверх очков. *** Мы выезжаем за город. Леша ведёт машину уверенно, но я всё равно сжимаюсь на каждом повороте. Он замечает это — его пальцы крепче сжимают руль, но он ничего не говорит. Я благодарна ему за это молчание. — Куда мы едем? — спрашиваю, когда городские огни остаются позади. — Сюрприз. Через полчаса асфальт заканчивается, и мы съезжаем на грунтовую дорогу. Я смотрю в окно — вокруг поля, редкие деревья, и где-то вдали блестит вода. — Озеро? — догадываюсь я. — Сейчас увидишь. Мы подъезжаем к берегу. Место дикое — никаких пирсов, кафешек, спасательных вышек. Только вода, песок и небо, которое уже начинает розоветь. Леша глушит двигатель. Выходит, помогает мне выбраться. Я оглядываюсь — красиво. Спокойно. — Залезай, — он кивает на капот своего джипа. Я смотрю на него огромными глазами, потом на капот. Металл, нагретый за день, ещё хранит тепло. — Не хочу. — Почему? — Не знаю. Глупо как-то. Лежать на капоте машины, как в американских фильмах. Я же не героиня ромкома. Он усмехается. Подходит к капоту, садится на него, свесив ноги. Хлопает ладонью по месту рядом. — Закат отсюда лучше видно. Я смотрю на небо. Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая облака в оранжевый и розовый. Красиво. Очень. — Уговорил, — вздыхаю я. Леша помогает мне забраться. Я ложусь, чувствуя тёплый металл под спиной. Леша ложится рядом — его плечо касается моего. Мы молчим. Я смотрю на небо, на облака, которые медленно меняют цвет. Тишина — не та, неловкая, а другая. Наполненная. Здесь, на берегу, слышно только лёгкий плеск воды и где-то далеко — крики чаек. Я достаю телефон, открываю плейлист. Нажимаю на первую попавшуюся песню — тихую, медленную. Кладу телефон на живот, чтобы звук не разносился слишком далеко. — Зачем это? — ворчит Леша. — Для атмосферы. Тебе не нравится? — Нет. Я такое не слушаю. — А ты хочешь рок? — Не хочу ничего. Я улыбаюсь. Он ворчит, но не просит выключить. Я начинаю тихо напевать — не слова, просто мелодию. Негромко, тихим мычанием. Он поворачивает голову, смотрит на меня. — Чего? — Что? Запретишь мне смотреть на тебя? — Ты меня смущаешь. — Окей, — хмыкает он. И отворачивается обратно к небу. Я смотрю на его профиль. Закатный свет делает его лицо мягче. Я хочу расспросить его о нём. О том, что он скрывает. О его семье. — Леш, — начинаю осторожно. — Расскажи мне о себе. Он молчит. Долго. Так долго, что я начинаю жалеть, что спросила. — Не хочу. — Почему? — Потому что не хочу. Я приподнимаюсь на локте, испытующе смотрю на него. — Я рассказала тебе свою историю. Ты же просил. А когда я спрашиваю… — Алин, не начинай. — Я не начинаю. Я просто… — я замолкаю. Чувствую, как поднимается обида. — Ладно. Забудь. Я сползаю с капота, приземляюсь на песок. Колено ноет, но я игнорирую. — Ты куда? — его голос звучит резче. — Гулять, — бросаю я. — Или домой. Пешком. Не знаю ещё. Делаю несколько шагов к воде. Не оглядываюсь. Слышу звуки сзади — он слез с капота. — Алин, подожди. — Все нормально, Леш. Я не хочу, чтобы ты рассказывал через силу. Просто… я думала, мы теперь друзья. А друзья делятся. Он догоняет меня в три шага. Хватает за руку, разворачивает к себе. — Отпусти. — Нет. — Леш… — Послушай, — он сжимает мою руку, заглядывает в глаза. — Я не умею, как ты. Не умею говорить о том, что внутри. Это не значит, что я не хочу. Я просто не знаю, как. — …Тогда научись, — говорю тихо. — Как я. По чуть-чуть. Он выдыхает. Проводит рукой по лицу. — Идём, — кивает на капот. — Я попробую. Уговорила. Мы забираемся обратно. Но теперь лежит он, я сижу рядом, поджав ноги. Смотрю на него, жду. — Мои родители развелись, когда мне было двенадцать, — начинает он, уставившись в небо. — Отец уехал в Питер. Строить карьеру. Политическую. Я молчу. Позволяю ему говорить в своём темпе. — У него связи. Возможности. Он из тех, кто может всё. Кому звонят нужные люди. Он хотел, чтобы я пошёл по его стопам. Но я не захотел. — Почему? — Потому что он бросил нас ради этого. Уехал в другой город. Мама осталась в Москве одна, без него. Работала на двух работах, чтобы я ни в чём не нуждался. А он присылал деньги раз в полгода — и считал, что этого достаточно. — Его голос становится жёстче. — Я отучился в Москве. Бакалавриат. Потом решил поступать в магистратуру сюда, в Питер. Думал, может, получится наладить отношения с отцом. Приехал, попробовал поговорить с ним по-человечески. Он встретил меня с одним вопросом: «Ты пришёл просить денег?». Я сразу ушёл. — …И что было потом? — Закончил магистратуру. Вернулся в Москву, поработал там. Всё было… нормально. Но меня тянуло обратно. Не к нему. В Питер. Год назад собрал вещи и вернулся сюда. Открыл бар. Своими руками, на свои деньги. Он замолкает. Я жду продолжения, но его нет. — А мама? — Мама в Москве. Мы созваниваемся. Она не хочет переезжать — там её жизнь, подруги, работа. Но она рада, что я нашёл своё место. — А отец? Какие у вас отношения сейчас? Он усмехается — горько, чуть оскалившись. — Он звонит иногда. Спрашивает, не передумал ли я. Говорит, что двери открыты. Что может устроить меня в любую структуру. Но я не хочу быть его проектом. — Ты злишься на него? — Злился. Сейчас… не знаю. Скорее обидно. Что он выбрал карьеру вместо семьи. Что мама столько лет была одна и ждала его возвращения. Он поворачивает голову, смотрит на меня. — Это всё. Больше не спрашивай. Я киваю. Ложусь рядом, снова на спину. Теперь наши плечи снова касаются. Это приятно. Он наконец-то доверил мне хоть что-то о себе. — Спасибо, — шепчу я. — Что рассказал. Он молчит. Но его рука находит мою на капоте, сжимает. Пальцы холодные, но с каждым мгновением становятся теплее. Небо темнеет. Первая звезда загорается над водой. Леша убирает свою руку и прикрывает глаза. — Это ещё не значит, что я готов рассказывать тебе всё. — Я знаю. — И не значит, что я буду делать это регулярно. — Хорошо. — Просто… не обижайся, если я молчу о себе. Я не специально. Я поворачиваю голову, смотрю на него. В полумраке его глаза кажутся почти чёрными. Но я знаю — они карие. С желтыми крапинками. — Я понимаю, — улыбаюсь я. Мы лежим на капоте, смотрим на звёзды. В телефоне давно стихла музыка, но я напеваю её в голове — что-то из детства, колыбельную, которую пела мама, когда я была совсем маленькой. Леша не двигается. Молчит. И мне кажется, что в этой тишине мы понимаем друг друга лучше, чем в любых разговорах. *** Мы возвращаемся в город далеко за полночь. Леша подвозит меня до дома, но не выключает двигатель. — Я дойду сама, — говорю я, отстегивая ремень. Он смотрит на подъезд. На тёмные окна. На разбитый фонарь и валяющиеся пивные банки у мусорки. — Я провожу. — Не надо, Леш. Папа может… — Что? Я просто доведу тебя до двери. — Не надо, пожалуйста, — я открываю дверь. — Ещё раз спасибо за сегодня. Правда. Он хватает меня за руку, не давая выйти. Я вопросительно смотрю на него. — Что, Леш? — Если тебе будет плохо… Ты позвонишь мне. Хорошо? Я киваю. — Обещай. — Обещаю. Он отпускает мою руку. Я выхожу из машины, иду к подъезду. У двери оборачиваюсь — он смотрит мне вслед, его лицо в свете фар кажется очень серьезным. Я машу ему. Он коротко кивает. На лестнице темно. Я поднимаюсь медленно, чувствуя, как колено тянет после долгого дня. На третьем этаже из-за двери доносятся голоса — папа что-то говорит маме, она отвечает устало. Я делаю глубокий вдох и захожу. Папа сидит на кухне, пьёт чай. Мама рядом, листает журнал. Никто не смотрит в мою сторону. — Всем привет, — возвещаю я о своем прибытии. — Привет, — отвечает мама, не поднимая глаз. Папа молчит. Я прохожу в свою комнату, запираю дверь. Сажусь на кровать, обхватив колени. На телефоне — сообщение от Леши. «Ты дома?» «Да», — быстро печатаю я. «Спокойной ночи». «Спокойной ночи, Леш». «Алин». «Да?» Пауза. Длинная. Я уже думаю, что он не ответит. «Ты очень сильная. Помни это». Я смотрю на экран. На эти слова. На то, как они просты и как много значат для меня. Сильная… Но я не чувствую себя сильной. Но, может быть, если он так говорит — в этом есть хоть капля правды? Я убираю телефон, ложусь на подушку, накрываясь одеялом с головой. В окно светит луна. Я засыпаю с мыслью о карих глазах. Хотя в темноте они просто чёрные. Глава 15 — Ты опять не спала? — Амир вваливается в книжный с видом человека, который уже прожил сегодня три жизни, а сейчас всего три часа дня. Я не отрываюсь от стеллажа, раскладывая новую партию детективов. — А ты опять без звонка? Могла бы быть занята. — Чем это? — он садится на мой стул, закидывает ногу на ногу. — Своими разговорами с дядей Петей? Или мечтами о том, как придушить следующего покупателя, который спросит «А что тут у вас почитать?»? — Ты какой-то злой сегодня. — Я тоже не выспался. Я поворачиваюсь к нему. Амир выглядит действительно уставшим — но даже помятый и с тенью щетины, он остается красивым. Дорогие часы на запястье, черная футболка, джинсы, которые стоят как моя месячная зарплата. Типичный мажор. — И почему же ты не выспался, о великий труженик сцены? — я возвращаюсь к книгам. — Роль отыгрывал? Или девушку очередную провожал? — Роль, — усмехается он. — Девушек я давно не провожаю. Теперь они сами меня провожают. — Скромность — твоё второе имя. — Третье. Второе — обаяние. Я фыркаю, забираю пустую коробку из-под книг и несу её в подсобку. Амир плетется за мной, как привязанный. В подсобке тесно, пахнет картонками и пылью. Я складываю коробки в угол, вытираю руки о джинсы. — Слушай, — он прислоняется к косяку. — Я давно хотел спросить. — Звучит уже серьезно. — Ну да. Так у тебя с этим… Лешей. Что происходит? Я замираю на секунду, потом натягиваю безразличную мину. — Ничего особенного. Мы друзья. — Друзья, — он не скрывает иронии. — Алин, я видел, как он на тебя смотрит. И как ты на него смотришь. Зачем врешь? — Амир… — Я серьезно. Ты последнее время сама не своя. То ходишь счастливая, то как в воду опущенная. И я хочу знать — он тебя обижает? Потому что если да… — Не обижает, — перебиваю я. — И вообще, это не твое дело. На секундочку. Он приподнимает бровь. Его лицо становится серьезным — на миг я вижу в нем того самого мальчика, который плакал на похоронах Глеба и сжимал мою руку так, что я потом чувствовала его касание ещё всю ночь. — Глеб просил меня присматривать за тобой, — тихо говорит он. — Не думай, что я забыл. Сердце болезненно ёкает. — Амир… — Я знаю, что ты взрослая. Знаю, что сама можешь за себя постоять. Но я не хочу, чтобы ты снова страдала, Алин. Не хочу. Я подхожу к нему, кладу руку ему на плечо. — Со мной всё хорошо. Правда. Леша… он странный, да. Грубый, закрытый, иногда бесит до чертиков. Но он… — я замолкаю, подбирая слова. — Он единственный, кто смотрит на меня и не видит жертву аварии. Он не знал меня тогда. Он… будто из другого мира. — Чушь какая, — его голос становится жестче. — Он мне все равно не нравится. — Хорошо. Он вздыхает, проводит рукой по волосам. — Ладно. Друзья так друзья. Но если он сделает тебе больно — я ему яйца отрежу и скормлю бездомным собакам. — Амир! — Что? Я серьезно. Я закатываю глаза, но внутри разливается тепло. Дурацкое, братское, родное. Амир — единственный, кто остался со мной после всего. Кто не сбежал, когда стало слишком тяжело. — Поехали кататься, — неожиданно предлагает он. — У меня новая тачка. Хочу похвастаться. — Что за тачка? — Покажу. Собирайся. Я смотрю на часы. Дядя Петя сегодня сам сказал, что может закрыть магазин пораньше — у него какие-то дела в городе. Я как раз освободилась. — Ладно, уговорил. Только не гоняй. — Я? Гоняю? — он прижимает руку к сердцу. — Алин, ты меня обижаешь. Я самый аккуратный водитель в этом городе. *** Машина Амира — это что-то с чем-то. Белый Mercedes, низкий, хищный. Я сажусь на пассажирское сиденье и чувствую, как внутри всё сжимается. Чувствую себя скверно в любой машине. — Расслабься, — Амир замечает мое напряжение. — Я обещал — гонять не буду. — Я не из-за этого. — Знаю. Но сейчас день, пробки, мы не разгонимся больше шестидесяти. Так что дыши. Я выдыхаю. Смотрю в окно, пока он выруливает с Садовой на Невский. — Нравится? — спрашивает он, похлопывая по рулю. — Машина? Да. Красивая. — Могла бы быть и твоей, если бы согласилась встречаться со мной, — он стреляет в меня взглядом, в голосе — явная шутка. — Встречаться? Ты мне как брат. Расслабься. — Знаю, — он вздыхает театрально. — Это моё проклятие. Нравлюсь всем, кроме тех, кто нравится мне. — Прям всем? Может, стоит приспустить свою завышенную самооценку — тогда и понравишься тем, кто нравится тебе. — Ой, всё, психолог выискался, — он включает поворотник, сворачивая на набережную. — Давай просто покатаемся. Без драмы. — Сам начал. — Нет, ты. — Нет. Ты. — Алин, харэ. Я улыбаюсь. Смотрю на разводные мосты, на серую воду Невы, на туристов, которые фотографируются на фоне Петропавловки. Как же прекрасно жить в этом городе… Мы едем по набережной, потом по Василеостровской, потом через Тучков мост на Петроградку. Амир комментирует каждое здание, каждую улицу, будто я туристка из другого города. Я слушаю вполуха, иногда киваю, иногда спорю. Когда мы проезжаем мимо «Раскольникова», я смотрю на вывеску дольше, чем на остальные. Амир замечает это. — Хочешь зайти? — Нет. Не стоит. — Давай зайдем? Я познакомлюсь с твоим другом получше. Ага, просто хочется свою тачку показать и нос сопернику утереть. Знаем мы тебя. — В другой раз, — слишком быстро отвечаю я. — Поехали дальше. Амир не настаивает. Мы едем к Смольному, потом обратно, через Литейный мост. Солнце клонится к закату, и город становится золотым. У Амира звонит телефон. Он сбрасывает вызов, но телефон звонит снова. — Возьми, — говорю я. Он нехотя берет трубку, слушает пару секунд, потом усмехается. — Сегодня?… Да я с Алиной… Нет, не хочу… Ладно, подумаю. Он сбрасывает звонок, поворачивается ко мне. — Друзья зовут в клуб. Отметить кое-что. Говорят, будет весело. — Ну, поезжай, — я пожимаю плечами. — Высади меня где-нибудь у метро, я сама доеду. — Ты поедешь со мной. — Амир, я не… — Алин, — он смотрит на меня. — Когда ты в последний раз была в клубе? Танцевала? Просто отдыхала, не думая о проблемах? Я молчу. Потому что ответ — никогда. Никогда после аварии. — Вот. Сегодня будет первый раз. Не спорь. — Я не хочу знакомиться с твоими друзьями. Они все… другие. — Другие? — он усмехается. — Это какие? — …Богатые и успешные. — И что с того? Ты думаешь, они особенные какие-то? Алин, поверь, у каждого есть свой скелет в шкафу. Я смотрю на него. В его глазах — тепло и настойчивость. И капелька той самой заботы, от которой так сложно отказываться. — Ладно, — сдаюсь я. — Но если мне станет скучно — я уйду. — Идет. *** Клуб называется «Бункер». Находится в центре, в подвале какого-то исторического здания. Охрана на входе, фейс-контроль, фальшивые улыбки девушек в мини. Амир проходит без очереди — его тут, похоже, знают, кивают, пропускают. Внутри темно, музыка бьет по ушам, басы вибрируют в груди. Я чувствую себя неуютно в своей простой футболке и джинсах, на фоне девушек в платьях с пайетками. Но Амир ведет меня за руку к вип-зоне, и я стараюсь не смотреть по сторонам. За столиком — трое парней и две девушки. Все красивые, ухоженные, с дорогими часами и идеальными прическами. Когда мы подходим, они поднимают бокалы. — Амир! А это? — один из парней, светловолосый и накачанный, кивает на меня. — Моя подруга, Алина, — Амир садится, жестом приглашая меня сесть рядом. — Алина, это Влад, Сережа, Дима. Девушки — Лена и Катя. Я киваю, улыбаюсь. Чувствую себя зверем в зоопарке — они разглядывают меня с вежливым любопытством. — Выпьешь? — спрашивает Влад, протягивая бокал с шампанским. — Нет, спасибо, — отказываюсь я. — Я за рулем. — Амир за рулем, — улыбается Катя. — Ты просто боишься. — Я не пью, — твердо говорю я. Амир берет меня за руку под столом, сжимает. Поддерживает. — Она принципиальная, — говорит он. — Уважайте, пожалуйста. Парни переглядываются, но больше не лезут. Мне приносят сок. Я пью маленькими глотками, слушая их разговоры — о бизнесе, о деньгах, о том, кто кого и где. Обычная тусовка, обычные люди, просто с более дорогими игрушками. Я смотрю на экран телефона. Сообщений от Леши нет. Он не писал мне со вчерашнего вечера. Я тоже молчу — потому что решила: пусть делает первый шаг сам. Я устала бегать за ним. — Ты какая-то задумчивая, — шепчет Амир мне на ухо. — Просто привыкаю. — Расслабься. Они не кусаются. Я улыбаюсь, делаю еще глоток сока. Но думаю о нем. О том, как он смотрел на меня на капоте своей машины. О его руке, которая сжимала мою. А потом — о том, что он не позвонил. Не написал. Может, ему вообще плевать. Может, я для него — просто развлечение. Девушка с больной ногой и проблемами, которая сама ворвалась в его жизнь. Удобная, не надо прилагать усилий. Поэтому… Скучная. Такую не нужно завоевывать, не надо добиваться её расположения. Я злюсь на себя за эти мысли. Но не могу их остановить. — Потанцуем? — Амир протягивает руку. — Не хочу. — Алин, мы пришли в клуб. Танцы — это часть программы. — Я больше не умею. — Врешь. Я видел, как ты танцуешь в книжном. Я краснею. Конечно, он видел. Он всегда появляется в самый неподходящий момент. — Ладно, — я допиваю сок и встаю. — Один танец. Музыка меняется — что-то ритмичное, с восточными нотками. Мы выходим на танцпол. Амир встает напротив, двигается легко, красиво. Профессиональная привычка — он же актер. А я чувствую себя неуклюжей, зажатой. — Расслабься, — кричит он, перекрывая музыку. — Закрой глаза! Просто слушай! Я закрываю глаза. И делаю то, что умела лучше всего — до аварии. Я танцую. Не профессионально, не технично. Просто двигаюсь под музыку, чувствуя каждую ноту, каждый удар басов. И в какой-то момент я представляю, что это он. Леша. Стоит за моей спиной, его руки ложатся на мою талию. Я чувствую его дыхание на своей шее, его пальцы, скользящие по моему животу, по бедрам. Я прижимаюсь спиной к чьей-то груди. Чувствую тепло, сильные руки, которые обхватывают меня. Хорошо. Так хорошо. Его ладонь скользит ниже, по моему животу, замирает чуть выше пояса джинсов. Я выдыхаю, запрокидываю голову назад. Его дыхание — горячее, прерывистое — касается моей шеи. Он наклоняется, почти касается губами моего уха. — Ты так сексуально танцуешь… Я замираю. Голос не его. Не Леши. Я резко разворачиваюсь. Амир. Стоит вплотную, его руки всё еще на моей талии, глаза — темные, блестящие в свете софитов. — Амир, — я отступаю на шаг. Потом еще один. — Что ты делаешь? — Танцую, — он не пытается приблизиться снова. Но и не отводит взгляд. — Ты сама прижалась ко мне. — Я думала, это… Я замолкаю. Не хочу произносить его имя. Нельзя. — Думала, это Леша, — заканчивает за меня Амир. В его голосе — горечь. — Понятно. — Я не хотела… — Всё нормально, — он проводит рукой по волосам, усмехается. — Я знал, на что иду. — Прости. Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что музыка перестает существовать, и танцпол исчезает, и остаемся только мы. — Все нормально, — говорит он наконец. — Просто… иногда я думаю: а что, если бы я тогда, в школе, подошел к тебе первым? Не Глеб. Я. Может, всё сложилось бы иначе. — Не сложилось бы, — мягко говорю я. — Потому что мы с тобой — как брат и сестра. Всегда так было. И это не плохо. Это хорошо. Ты — единственный, кто остался со мной, когда все отвернулись. Я не хочу это терять. Он выдыхает. Кивает. — Ладно. Ты меня прости. Я просто… перегрелся, наверное. — Перепил сока? — я улыбаюсь, пытаясь разрядить обстановку. — Ага, — он усмехается. — Сока. Он протягивает мне руку. Я беру ее. Мы возвращаемся за столик, но я больше не танцую. Сижу, смотрю на экран телефона. Леша молчит. Я решаю: пусть. Пусть молчит. Я тоже буду молчать. Мы просто друзья. У друзей нет обязательств писать друг другу каждый день. Но внутри — щемит. Потому что я хочу, чтобы он написал. Хочу, чтобы сказал: «Ты где?», «Я скучаю», «Приезжай». Вместо этого — тишина. К двум часам ночи я устаю от шума, от разговоров, от вежливых улыбок. Подхожу к Амиру, который обсуждает что-то с Владом. — Я поеду. — Я отвезу. — Не надо, — я сжимаю его руку. — Выпей с друзьями. Я такси возьму. Он смотрит на меня, хочет возразить, но я качаю головой. — Правда, Амир. Я уже взрослая девочка. Могу взять себе такси. Он нехотя кивает, приобнимая меня. Я выхожу из клуба. Ночной город встречает меня прохладой — недавно прошел дождь. Как же хочется забыться. И домой совсем не хочется. …Может стоит вернуться? Глава 16 Я не помню, чтобы когда-нибудь просыпалась в такой тишине. В моей комнате всегда шумно. За стеной — храп отца, на кухне — работающий телевизор, который мама забывает выключить, на улице — пьяные крики и сигнализация. Я привыкла засыпать под этот хаос и просыпаться от него же. Но сейчас здесь — ни звука. Открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в потолок. Светлый, высокий, без трещин. Не мой потолок. Не моя комната. Сажусь на кровати — и голова не кружится. Впервые за долгое время я выспалась. По-настоящему, глубоко, без кошмаров и пробуждений в три часа ночи от собственного крика. Осматриваюсь. Комната в серо-белых тонах, минимализм, никаких лишних деталей. На тумбочке — стакан воды и мои таблетки. Кто-то знает, что я их принимаю. На кресле — сложенный плед. Последнее, что помню из вчерашнего, — клуб. Амир, его друзья, их вежливые, но оценивающие взгляды. Я пила сок, смотрела на телефон, ждала сообщение, которое так и не пришло. Потом музыка стала громче, и я… кажется, напилась. Впервые за два года. Не водкой, нет — я поклялась себе, что никогда не стану такой, как родители. Но шампанское, которое мне подсунули вместо сока, сделало своё дело. Я почти не помню, как снова оказалась на улице. Как достала телефон. Кому написала. Господи. — Твою мать, — шепчу я, закрывая лицо руками. В дверь царапаются. Я опускаю руки — в щель просунулась чёрная морда с умными глазами и влажным носом. — Привет, — шепчу я. Пёс заходит смелее, кладет голову мне на колени. Чёрный лабрадор — не щенок, но ещё молодой. На ошейнике — гравировка «Рэй». — Рэй… Ты, наверное, единственный, кто меня сейчас не осуждает. Он лижет мою руку. Я глажу его по голове, и это успокаивает. Дверь открывается шире. В проёме стоит Леша. Он в домашних штанах и растянутой футболке, волосы растрёпаны. Непривычно домашний. Без своей брони из чёрной кожи и холодного взгляда. — Доброе утро, — говорит хрипло. Как будто сам только что проснулся. Или не ложился вовсе? — Доброе, — отвечаю осторожно. Он садится на край кровати, и Рэй тут же переключает внимание на него, требуя ласки хозяина. Леша машинально чешет пса за ухом, но смотрит на меня. — Как ты? — Не знаю, — честно говорю я. — Я вообще как здесь оказалась? Он молчит какое-то время. Потом отвечает: — Ты написала мне вчера. Не помнишь? В два ночи. Текст был… очень эмоциональный. Я внутренне ругаюсь на себя. — Что я написала? Он достаёт телефон, открывает переписку, протягивает мне. «Леш, я скучаю. Забери меня, пожалуйста. Мне страшно и я не знаю, куда идти». «Я в клубе Бункер, я не пьяная, я просто очень устала. Ты не представляешь, как я устала». «Ты не отвечаешь. Ты меня ненавидишь? Скажи хоть что-нибудь!». «Ладно. Извини. Я больше не буду писать. Забудь». Потом ещё одно сообщение, уже от него: «Выходи. Я у входа». Я смотрю на экран и не узнаю себя. Свои слова. — Я не помню этого… Совсем. — Я знаю, — он забирает телефон. — Ты была в ужасном состоянии. Не пьяная — я проверил. Просто… дико вымотанная. — И ты меня забрал? — Ты попросила. — Ты приехал. — Ты попросила, — повторяет он, как будто это всё объясняет. Я смотрю на него. На его руки, лежащие на коленях. На резинку для волос — мою, серую — у него на запястье. Вчера я делала с ней хвост… — Я не помню, как мы ехали, — говорю я. — Как зашли. Как я оказалась в этой кровати. — Ты уснула в машине, — он отводит взгляд. — Я не стал тебя будить. Отнёс сюда. Ты даже не проснулась. — Ты раздел меня? — Нет, — усмехается. — Ты сама разделась. У тебя это получилось… довольно хаотично. Я смотрю на себя. На мне — моя же футболка и какие-то шорты. Мягкие, домашние. — Это мои, — говорит Леша. — Твои джинсы я закинул в стирку. Ты упала в подъезде, пока я дверь открывал. — Ты постирал мои джинсы? — Рэй, выйди, — командует он псу. Рэй нехотя слезает с кровати и выходит в коридор, виляя хвостом. Леша поворачивается ко мне. — Алин, что случилось вчера? Ты была в клубе одна? — С Амиром. Мы поехали к его друзьям. Я хотела… не знаю. Просто отвлечься. — От чего? Я молчу. Смотрю на свои руки. — …От тебя, — признаюсь наконец. — Пыталась отвлечься от тебя. Он не отвечает. Просто смотрит. — Я не писал тебе вчера, — говорит он. — Думал, так будет лучше. — Лучше для кого? — Для тебя. — Леш, хватит решать за меня, — я слышу, как мой голос становится твёрже. — Ты не знаешь, что для меня лучше. Ты даже не спрашиваешь. — А ты бы сказала? — Может быть. Если бы ты спросил. Он устало проводит рукой по лицу. — Я не умею, — говорит он тихо. — Не умею быть… мягким. Не умею говорить то, что ты хочешь услышать. Я могу только делать. — Ты и делаешь. Приехал за мной в два часа ночи. Забрал меня из клуба. Дал мне свою кровать, свою одежду, своё… — я замолкаю, подбирая слово. — Своё спокойствие. — Это не я. Это ты. — Что? — Это ты даёшь мне спокойствие, — он смотрит на меня в упор. — Когда ты рядом, я… не знаю. В голове становится тише. Я не знаю, что ответить. Потому что это слишком похоже на признание. Слишком много откровений для человека, который обычно молчит. Он встаёт. — Ванная там. Всё нужное — на полке. Зубная щётка, полотенца. Завтрак будет через полчаса. — Леш. Он замирает у двери. — Спасибо, — говорю я. — Что не оставил меня там. Он кивает. Выходит. Рэй тут же возвращается, ложится у кровати и смотрит на меня преданными глазами. — Твой хозяин — очень милый, — говорю я псу. — И красивый. Ты согласен? Рэй виляет хвостом. Я принимаю это как ответ. *** В ванной пахнет мятой и мужским гелем для душа. Всё аккуратно разложено: новое полотенце, зубная щётка в упаковке, даже одноразовая бритва. Смотрю на себя в зеркало. Под глазами тени, но не такие глубокие, как обычно. Сегодня я правда выспалась. Умываюсь, чищу зубы, расчёсываю волосы пальцами — расчёски не нашла, но я и не жалуюсь. Надеваю свои джинсы — чистые, пахнущие кондиционером. Леша правда постирал их. Чудеса. Выхожу в коридор. Квартира большая — явно не однушка. Светлая, с высокими потолками и окнами во всю стену. С Петроградской стороны открывается вид на крыши. На кухне Леша стоит у плиты. На нём та же футболка, но теперь я вижу, как она сидит на его плечах — обтягивает, подчёркивает каждую мышцу. Рэй сидит у его ног и смотрит на сковороду с такой надеждой, будто от этого зависит его судьба. — Садись, — Леша кивает на барные стулья у островка. — Будешь яичницу? — Буду, — сажусь, наблюдаю, как он ловко разбивает яйца. — Ты часто готовишь? — Нет. Но яичницу могу. — Ты скромничаешь. Он ставит передо мной тарелку. Яичница с помидорами и зеленью. Рядом — тост с авокадо. И чашка кофе — с пенкой, как я люблю. — Ты специально научился делать пенку? — спрашиваю, приподнимая бровь. — Жека научил. — Леша Сафонов берет уроки у бармена? — Не смейся, — бурчит он, хозяйничая у плиты. Мы едим в тишине. Но не в той, неловкой, а в хорошей. Рэй вертится под столом, надеясь на подачку. Леша делает вид, что не замечает, но я вижу, как он кидает псу кусочек тоста, когда я отворачиваюсь. — Расскажи мне о нём, — прошу, кивая на Рэя. — Взял щенком. Он был самый крупный в помёте и самый спокойный. Сейчас, правда, спокойным его не назовёшь, — Леша треплет пса по голове. — Но умный. Понимает всё с полуслова. — Умница какой. Как хозяин. — Очень смешно. Я допиваю кофе, ставлю чашку на стол. — Леш, я хочу извиниться. — За что? — За то, что вчера… за то, что позвала тебя. За то, что ввалилась в твою жизнь со своей драмой. Ты не просил об этом. Он смотрит на меня пронзительным взглядом. — Ты не драма. Драму я всегда избегаю. А тебя избегать не получается. — Это комплимент? — Это факт. Я отвожу взгляд. Смущаюсь почему-то. — Мне пора домой, — говорю я. — Спасибо за завтрак. Было очень вкусно. — Алин. — Что? — Ты можешь остаться. На сколько захочешь. Комната есть. — Леш, я не могу… — Можешь, — перебивает он. — Не хочешь — другое дело. Но можешь. — Думаешь, мне так плохо дома? — Думаю, да. Я смотрю на него. На его кулаки, упирающиеся в край столешницы. На его лицо, которое не предполагает — констатирует. — Я подумаю, — говорю я. Это не отказ. Он кивает. Не давит. Рэй подходит ко мне, кладёт голову на колени. Я глажу его, чувствуя, как медленно отпускает напряжение последних дней. — Он меня принял, — улыбаюсь. — Это хороший знак. — Он всех принимает, — ворчит Леша. — Он дурак. Рэй фыркает, прикрывая глаза. Я смеюсь. По-настоящему, от души. *** Леша везёт меня домой. У подъезда я долго не выхожу — сижу, смотрю на облупившуюся дверь, на выбитое окно в подъезде, на грязь у крыльца. — Ты не обязана туда идти, — тихо говорит он. — Обязана. Пока это мой дом. Он не спорит. Только протягивает мне вторые ключи от своей квартиры. — На всякий случай. Адрес я скину. Мои глаза округляются по циркулю. Я смотрю на ключи. — Леш… Ты серьёзно? — Да. Я не даю вещи просто так. Я забираю ключи. Они тёплые от его рук. — Спасибо. — Позвони, когда захочешь уехать отсюда, — он кивает. — Я заберу. — Хорошо. Я выхожу из машины. Поднимаюсь на третий этаж. Перед дверью делаю глубокий вдох. Дома никого. Папа, наверное, ушёл в запой к соседу. Мама на смене. Только разбитая посуда на кухне и запах перегара, въевшийся в занавески. Я захожу в свою комнату. Здесь всё по-прежнему. Сажусь на кровать, обхватываю колени. Сжимаю в руке ключи от квартиры Леши. Смотрю на них. И впервые за два года мне кажется, что я не одна. А значит, может быть, всё наладится. Не сразу. Не завтра. Но когда-нибудь. И, возможно, это «когда-нибудь» наступит скорее, чем я думаю. Во всяком случае, я буду надеяться. Глава 17 После работы я чувствую себя выжатой. Дядя Петя сегодня особенно активно гонял меня с коробками — новая партия детективов заняла три часа, а потом ещё какая-то бабушка полтора часа выбирала любовный роман, заставляя меня перебирать стеллаж за стеллажом. Но внутри было странное предвкушение, что подбадривало меня весь рабочий день. Я решилась. Поеду к нему. Куплю продуктов на ужин, приготовлю что-нибудь вкусное. Сделаю ему настоящий сюрприз. Захожу в магазин у метро, беру корзину. Пасту. Сливочный соус. Пармезан — настоящий. Помидоры черри. Базилик. И хлеб, который выглядит слишком дорогим для моего бюджета, но плевать. В отделе для животных замечаю коробку с собачьими печеньями. Рисунок лабрадора на упаковке — вылитый Рэй. Кидаю в корзину. Еду на метро. В вагоне душно, какая-то женщина орёт в трубку. Я смотрю на свои пакеты и улыбаюсь, уже предвкушая его эмоции от моего сюрприза. Выхожу на Петроградской. Иду пешком, пакеты оттягивают руки, колено ноет после долгого рабочего дня, но я почти не замечаю. Внутри у меня странное спокойствие. Этот вечер обещает быть прекрасным. *** Квартира встречает меня тишиной и легким ароматом его одеколона. Мне сразу становится спокойнее, теплеет в груди. Раздеваюсь в прихожей, ставлю пакеты на пол. — Рэй? — зову негромко. Из гостиной доносится цоканье когтей по паркету, и через секунду чёрная морда упирается мне в бедро. Хвост виляет с такой силой, что, кажется, сейчас оторвётся. — Привет, малыш, — я опускаюсь на корточки, глажу его по голове. — Соскучился? Он лижет мои руки, я смеюсь. — Держи, — достаю печенье из упаковки. — Это тебе. Специально купила. Рэй хватает угощение и уносится в гостиную. Иду на кухню. Осматриваюсь. Холодильник почти пустой — молоко, яйца, зелень. В шкафах — макароны, крупы, консервы. Нормальный холостяцкий набор. Достаю свои продукты, включаю воду для пасты. Пока готовлю, возвращается Рэй и садится у порога, наблюдая за мной. Иногда переворачивается на спину, требуя внимания. Я бросаю ему ещё одно печенье. — Ты похож на хозяина, — говорю ему, возвращаясь к мытью помидор. — Тоже делаешь вид, что тебе всё равно, но глаз не спускаешь. Рэй виляет хвостом. Паста почти готова, когда я слышу звук открывающейся входной двери. Рэй срывается с места — летит в коридор, радостно скуля. Я выключаю плиту, вытираю руки о полотенце. Выхожу из кухни, уже улыбаясь. И замираю. Леша стоит в прихожей, прислонившись к стене. Рэй прыгает вокруг него, но он не обращает на него внимания. На нём белая футболка. Вся грудь в крови. Он зажимает нос пальцами — между ними сочится алым. Волосы растрепаны, под глазами тени. Выглядит так, будто только что вышел из драки. Наверное, так и есть. При виде меня он тоже застывает на месте. Потом лицо искажается в злобном оскале. — Какого хрена? — шипит он. — Почему из всех дней ты решила приехать именно в этот? — И тебе привет, — спокойно говорю я. — Я тоже рада тебя видеть. Прохожу мимо него на кухню, открываю морозилку, достаю лёд. Заворачиваю в полотенце. — Садись, — киваю на диван в гостиной. Он смотрит на меня, хочет возразить что-то, но я не отвожу холодного взгляда. Он поджимает губы и идёт. Садится на край дивана. Я встаю перед ним, поднимаю его лицо за подбородок. Он хочет отобрать у меня полотенце со льдом, но я не даю. — Убери руки. Он убирает. Кровь течёт сильнее — я прикладываю лёд к переносице, слегка прижимая салфетки к носу. — Голову не запрокидывай. Так только хуже будет. — Я знаю. — А почему тогда запрокидываешь? Он молчит. Я стою, прижимая лёд к его носу, пытаясь остановить кровотечение. — …И кто это сделал с тобой? — Рабочие моменты. — Это не ответ. — А я не хочу отвечать. — Леш. — Алин, — он смотрит на меня снизу вверх. В глазах — усталость и раздражение. — Потом. Хорошо? Потом всё расскажу. Я выдерживаю паузу. Киваю. — Идём, обработаю. В ванной достаю из шкафа аптечку. Сажаю его на край ванны, снимаю пропитанную кровью повязку со льдом. Рана не глубокая — просто сосуд лопнул, крови много, а страшного ничего нет. — Нос не сломан, — говорю я. — Повезло. — Я везучий. — Вижу. Обрабатываю небольшую ссадину антисептиком. Он морщится, но терпит. Накладываю свежий бинт, заклеиваю пластырем. — Готово. — Спасибо. Он поднимается, смотрит на меня, на фартук на моем плече. — Ты готовила? — Пасту. Остынет сейчас. — Пойдём. На кухне я разогреваю соус, он садится за стол. Рэй трётся о его ноги. Леша машинально чешет пса за ухом. Я ставлю тарелки. — Вкусно, — говорит он после первой вилки. — Очень даже. — Спасибо. Я умею готовить. Не только книги расставлять. — Не скромничай. Ты ещё болтать много любишь. Едим дальше молча. Неловкости нет — скорее усталое спокойствие. После ужина я мою посуду. Леша стоит в дверях кухни с телефоном, местами наблюдает, местами с кем-то переписывается. — Иди отдохни, — говорю я, домывая стакан. — Не хочу. — Леш, ты выглядишь очень уставшим. — Я всегда так выгляжу, — он подходит ближе, останавливается за моей спиной. Кладёт руки на столешницу по обе стороны от меня, но не касается. — …Я соскучился. — Мы не виделись всего два дня. — Достаточно. Я выключаю воду, вытираю руки. Поворачиваюсь к нему — он стоит вплотную. — Расскажешь, что случилось? — спрашиваю я тихо. — Ты обещал. — Нет. Потом, — он касается пальцами моего подбородка, проводит по щеке. — Обещаю, что расскажу. Но не сегодня. — Ладно. Он наклоняется, целует меня в лоб — мягко, осторожно. Зачем этот жест? Он убивает всех чертиков в моей голове. — Оставайся на ночь, — шепчет Леша, отстраняясь. — Хорошо. Только спать я буду на диване. — На диване спит Рэй. Это его место. — И где ты мне спать предлагаешь? — Ты знаешь где. — Леш, мы… — Друзья могут спать в одной кровати. Не выдумывай там. *** Ночью мы лежим в его кровати. Леша обнимает меня со спины, рука на моём животе, дыхание в затылок. Ложились мы по разные стороны и даже не касались друг друга, но как только он заснул, каким-то образом его рука оказалось у меня на талии. Я не стала убирать её. Наоборот, лежала тихо, стараясь не спугнуть. Утром меня будят какие-то голоса. Сначала я думаю, что это телевизор. Потом понимаю — говорят в гостиной. Мужские голоса. Несколько. Леша рядом нет — кровать пустая с его стороны. Я встаю, натягиваю его футболку — ту самую, в которой он был вчера. Поправляю шорты. Выхожу в коридор. В гостиной — четверо. Леша, Жека, Кирилл (тот самый медик, что осматривал мое колено) и ещё один парень, которого я видела пару раз в баре. Все сидят, пьют кофе. На столе — какие-то бумаги, планшет, распечатки. При моём появлении их разговор затихает. — Доброе утро, — говорю, ни к кому конкретно. Жека улыбается: — Привет, Алин. Выспалась? — Ага. Леша мгновенно подходит ко мне, загораживая меня своей широкой спиной от остальных. — Кофе будешь? — Буду. Он идёт на кухню, возится с туркой. Я сажусь за барную стойку, наблюдая за ними. Через пару минут Леша даёт мне кофе — крепкий, сладкий, как я люблю. — Чувствуй себя как дома, — говорит он. — Я закончу с делами и вернусь. Он уходит обратно в гостиную и плотно закрывает за собой дверь. Я сижу в тишине, пью кофе. Рядом возится Рэй, положив голову мне на колени. Минут через пять мне становится скучно. Очень хочется узнать, о чём же они там говорят. Я тихо приоткрываю дверь — буквально на пару сантиметров — и сажусь обратно на место. Обрывки фраз доносятся до меня из гостиной. — …три точки уже готовы, — говорит Кирилл. — С персоналом сложнее. Девчонки идут, но не все подходят. — Качество важнее количества, — отвечает Леша. — Лучше пять нормальных, чем двадцать левых. — Согласен, — подтверждает Кирилл. — По клиентам — база почти готова. Вип-лист вышлю тебе отдельно. Я слушаю вполуха, сначала не придавая значения. — Новое место где? — спрашивает тот парень, которого я не знаю. — На Некрасова, — отвечает Леша. — Там помещение подходит. Три этажа, отдельный вход для випов. Охрана своя. — А с документами как? — Решим. У нас есть люди. — Лицензия нужна, — вздыхает Кирилл. — Прикрытие для этих дел. Я замираю с чашкой у губ. Прикрытие? Для каких таких дел? Мужчины расходятся минут через двадцать. Я слышу, как хлопает входная дверь, потом шаги Леши по коридору. Он заходит на кухню. Видит меня — сижу на том же месте, кофе давно остыл, глаза, наверное, большие-большие. — Что случилось? — спрашивает он, нахмурившись. Я не хожу вокруг да около. — Ты занимаешься сутенёрством? На секунду лицо Леши застывает, становится каменным. Потом он выдыхает, проводит рукой по лицу. — Алин… — Не ври мне. Пожалуйста. Я слышала достаточно. Он молчит какое-то время. Потом садится напротив, кладёт руки на стол. — Мы открываем новый клуб. — Какой? — Эскорт, — спокойно говорит он. — Не бордель. Эскорт-клуб. Девушки сопровождают клиентов. Выезды, мероприятия, иногда — закрытые вечеринки. Всё легально, всё по документам. Девушки работают по договору, получают процент. Мы обеспечиваем безопасность. Я смотрю на него, не моргая. — То есть ты будешь… сводником? — Я буду владельцем бизнеса, — его голос становится жёстче. — Который помогает девушкам зарабатывать без риска для жизни. — Без риска? — я усмехаюсь. — Ты серьёзно? — Алин, ты не понимаешь. — Объясни. Он смотрит на меня в упор. — Мы не просто открываем клуб. Мы вытаскиваем девчонок с улицы. Из рабства. Из лап сутенёров, которые держат их на крючке. Даём им крышу над головой, документы, работу. Нормальную работу. Без наркоты, без побоев, без обязательства спать со всеми подряд. Клиентов отбираем сами. Тех, кто нарушает правила — в чёрный список. Я молчу. В голове не укладывается эта информация. — Некоторые уже работают в Раскольникове, — продолжает он. — Официантками, барменами. Но это временно. Для нового места нужны другие. — Девушки по вызову, — говорю я. — Эскортницы. Разница есть. — Для меня нет. Леша сжимает челюсть. Я вижу, как ходят желваки на его скулах. — Алин, посмотри на меня. Я смотрю. — Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я мечтал об этом? Это бизнес. И мы, как никак, делаем благое дело. Те, кто к нам приходит — либо бегут от психопатов, либо должны огромные суммы, либо просто не видят другого выхода. Мы им этот выход даём. — А сколько вы с них берёте? — Процент. Как везде. — И ты называешь это помощью? — Я называю это честной сделкой, — его голос становится тише. — Они получают защиту и деньги. Мы получаем часть. Без обмана. Без насилия. Каждая может уйти в любой момент — без долгов, без угроз. — …И давно вы этим занимаетесь? — Полгода. — А Раскольников? — Легальная крыша, — пожимает плечами Леша. — Там всё чисто. Ресторан, бар, музыка. Никто не знает про второй бизнес. Я встаю. Иду к окну, смотрю на серое небо, крыши, где-то вдалеке — шпиль Петропавловки. — Ты злишься? — спрашивает Леша за спиной. — Я не злюсь. Я просто… в шоке. — Понятно. — Ты мог мне сказать раньше. — Зачем? Чтобы ты смотрела на меня как сейчас? Я оборачиваюсь. — А как я смотрю? Он молчит. Прячет глаза. — Я не осуждаю тебя, — говорю медленно. — Я не знаю всей ситуации. Но мне нужно время, чтобы это переварить. — Хорошо. Он поднимает глаза, подходит ближе. Останавливается в шаге. — Я не хотел, чтобы ты узнала вот так. — А как ты хотел? — Никак. Я вообще не хотел, чтобы ты знала. Но раз так вышло… — Что? — Надеюсь, ты не будешь меня ненавидеть. Я смотрю на его разбитый нос, на напряжённые плечи, на руки, которые сжимаются в кулаки и разжимаются. Он ждёт. Боится. Я вижу это — впервые вижу в его глазах растерянность. — Я не умею ненавидеть людей, которые мне дороги, — тихо произношу я. — Даже когда они делают глупости. — Это не глупость. — Значит, даже когда они делают то, что я не одобряю. Он выдыхает. Кладёт руку мне на затылок, притягивает к себе. Просто прижимает мою голову к своей груди. — Спасибо, Алин. — За что? — Что не убежала. Я закрываю глаза. Слышу, как бьётся его сердце — быстро, неровно. — Я ещё подумаю, — шепчу я. — О том, что ты сказал. Дай мне время. — Сколько нужно. Мы стоим так. Рядом сидит Рэй, трётся мордой о мою ногу. Я не знаю, что делать с этим открытием. Не знаю, как уложить в голове то, что он только что рассказал. Эскорт, сутенёры, спасение девушек — всё смешалось в один огромный клубок, который запутался где-то в груди. Но он хотя бы не прячет это. Не врёт. Не притворяется святым. И это… тайно восхищает меня. Но и притягивает тоже. Потому что настоящий Леша Сафонов — вот он. Со своими шрамами, сомнительным бизнесом и прямотой. И он не пытается казаться лучше, чем есть. И, наверное, это единственное, что имеет значение в этой ситуации. Глава 18 *** ЛЕША *** НЕДЕЛЮ СПУСТЯ На следующий день после прилёта в Сочи мы обустроились в месте, где нам предстоит жить пару дней, и познакомились с отделом, которому помогаем эту неделю. Бесит, как на нас смотрят из-за возраста. Да, остальным по сорок, а нам за двадцать пять. И что? Если бы мы были худшими в своём деле, нас бы на работу не взяли. Но бесит это меньше, чем то, что Алина от меня морозится. И не даёт себя трогать. И то, что она игнорила меня целую грёбаную неделю после нашего разговора о моем новом бизнесе. Конечно, это напугало её. А она даже не знает, что я бросил ради неё всё, что делал до неё. Не то чтобы я каждую ночь с кем-то мутил, но иногда случались интрижки и некоторое… веселье. А теперь так долго без ничего — и даже не хочется. Совсем. И я правда хочу в неё влюбиться. Кто бы не хотел?… Но я понятия не имею, что это за чувство — любить кого-то. Мне кажется, это слово вообще никогда не срывалось с моих губ. Но с ней я чувствую, что это возможно. Если я сначала всё не просру. Даже сейчас — впервые в жизни — кажется, я скучаю по кому-то. По ней. Я чувствую, что чего-то не хватает, и это жутко неприятно. Никакие деньги не исправят этого чувства. Никакие деньги не смогут вернуть мне… Что? Её глупые случайные комментарии? Да чёрт, даже её простой смех чего стоит. Отхлёбываю ещё кофе. Твою мать. Роман смотрит на меня оценивающим взглядом. Я сверкаю в ответ. — Ты злишься на американо? Горчит что ли? — спрашивает Женя рядом. Я ослабляю хватку на стакане. — Нет. — Нас уже ждут, — вставляет Роман. — Пусть подождут. — Они уже почти час ждут. А ты пьешь третью чашку. Сколько ещё в тебя влезет? — усмехается Женя. Челюсть ходит, я встаю. Приехав в офис местного партнёра, захожу в зал совещаний — они все там. Жека и Роман заходят следом и рассаживаются за одним из столов. — Виктор Шепелев, — называю я, беря его дело, которое собрали по крупицам за последний месяц. — Контролирует эскорт на всём южном побережье. И, видимо, вы, придурки, не можете договориться с ним по-хорошему, поэтому мы здесь. — Погоди, — внезапно говорит какой-то парень за одним из столов. Хмурюсь от прерывания. Мужик, на вид за тридцать, подаётся вперёд, уставившись на меня. — И мы должны слушать какого-то двадцатилетнего сопляка? — спрашивает он вслух. Видимо, надпись на бланке договора с моей фамилией, который я положил на стол, для него ничего не значит. — Если вас так бесит мой возраст, — говорю спокойно, — не слушайте меня. А потом потеряете кусок своего пирога — мне, честно говоря, насрать. — Но это будет на твоей ответственности, — парирует он. Остальные молчат. Как будто меня это пробьёт. — Не моя ответственность. Не выполняешь условия сделки — сам виноват. Я здесь только для того, чтобы вы договорились, а вы уже год не можете этого сделать, — смотрю на обручальное кольцо у него на пальце. Этого идиота дома кто-то ждёт, но он не может проглотить свою гордость и послушать того, кто моложе. — С чего ты взял, что мы не смогли договориться сами? — его лицо краснеет от злости. — По сроку между первой встречей и сегодняшним днём, — смотрю на дату в отчёте. — Почти год назад. — Пошёл ты, — цедит он. При его возрасте я думал, он будет менее мудаковат. Видимо, нет. — Что ты вообще знаешь? Я в этом бизнесе больше десяти лет, я знаю, что делаю! — он встаёт. Я беру свой кофе, отпиваю ещё. Кажется, это моя пятая порция кофеина за день. — Ну ни фига себе! — смеётся Кирилл. — Почему же ты нам сразу не сказал! Если ты такой крутой, где же твоя доля рынка? В зале наступает тишина. — О, не говори, что не знаешь, — вставляет Жека, качая головой. — А теперь сядь и слушай, — бросаю на него последний взгляд и возвращаюсь к объяснению того, как мы будем делить территорию. Быстро, за два дня, мы находим общий язык с нужными людьми, схема готова и выучена. Жека раздаёт повестки переговоров— встреча с Шепелевым обещает быть нервной. Её голос заполняет мысли. «Не дай себя там порезать. Вообще не дай себя ранить. Пожалуйста, Леш. Будь осторожнее». Скрежещу зубами, выхватываю жилет из рук Жеки — тот смотрит удивлённо. Надеваю кожанку сверху, выкидывая мысли о ней из головы. — Ты надеваешь… — начинает Жека. — Заткнись, — обрываю я, садясь в машину. По дороге мысли снова улетают к ней. Её тихие вздохи, когда я целовал её шею. Её тело, которое расслабляется при виде меня. Её мягкая кожа. Чёрт. Адреналин бьёт в голову, когда мы подъезжаем к загородному дому Шепелева. Какой-то особняк посреди лесополосы. — Если меня пристрелят, я буду в бешенстве, — бормочет Жека, выбираясь из машины. — Плохое время признаться, что я боюсь собак? — раздаётся голос Кирилла сзади. Мы проходим внутрь почти без проблем. Охрана на входе пропускает — Шепелев ждёт. В гостиной — он сам, двое его людей и какая-то девушка. Сидит на диване, смотрит на нас с вызовом. — Сафонов, — кивает он. — Слышал, ты хочешь работать на юге. — Не работать. Сотрудничать, — поправляю я, садясь напротив. Он усмехается. Девушка рядом с ним нервно теребит край юбки. — У тебя есть что предложить? — Чистые девочки, — говорю я. — Без наркоты, без долгов, без принуждения. Документы, медосмотры, нормальные условия. Твоя задача — клиенты и крыша. — А моя доля? — Пятьдесят на пятьдесят. Первые полгода — шестьдесят тебе, потом поровну. Он прищуривается. — А если я скажу, что хочу восемьдесят? — Тогда я развернусь и уеду, — пожимаю плечами. — И найду того, кто согласится на честных условиях. Он молчит. Девушка рядом с ним переводит взгляд с меня на него. — Слышал про твои разборки в Питере, — говорит он наконец. — Слышал, ты жёсткий. — Я честный, — поправляю. — Жёсткость — это когда слова кончаются. У меня такого не бывает. Он смотрит на меня долго. Потом кивает. — Сорок на шестьдесят. Тебе сорок. Первый год. — Сорок пять. — …Сорок пять, — соглашается он. — Но если твои девочки начнут мутить воду за моей спиной — я их утоплю сам. И тебя заодно. — Договорились, — я встаю, протягиваю руку. Он жмёт её, кивая. Через пять с половиной часов все документы подписаны, и мои идиоты смотрят на меня. — Теперь можно расслабиться, — улыбается Жека. Я сверкаю на него взглядом. Смотрю на часы — уже половина четвёртого утра. Чем быстрее я усну, тем быстрее поеду домой. Мысли снова улетают к ней. Спит ли она сейчас в своей комнате? Или не спит? Вот в чем вопрос. Может, пара бутылок пива заставит думать о другом. *** После пяти бутылок я слегка навеселе. Но всё равно хочу уехать. — Смотри, — Кирилл хлопает меня по плечу, — ты же хорошо проводишь время, да? — Руки убрал, — сверкаю на него взглядом. Плюхаюсь на диван в VIP-зоне местного клуба. — Думаю, тебе не помешает кого-нибудь найти. Посмотри на тех девчонок у бара, — говорит Жека. Я сдерживаюсь, чтобы не врезать ему. Допиваю пиво, беру ещё бутылку. Чувствую, как кто-то садится рядом. Челюсть ходит. Смотрю налево — блондинка смотрит на меня. — Что ты тут делаешь один? — спрашивает она вкрадчиво. Её рука скользит по моей руке, пальцы бегут по татуировкам. Я не люблю, когда меня трогают. — Я просто обязана составить тебе компанию, — шепчет она, закусывая губу. Месяцы назад я бы счёл её «привлекательной», и мы бы, вероятно, переспали. Теперь я вижу в ней только то, что она — не Алина. У этой блондинки волосы слишком светлые. Глаза ярко-голубые, а не те дикие зелёные, которые смотрят на меня с укором и нежностью одновременно. Она не высокая и длинноногая. Её улыбка не заставляет моё сердце биться чаще. И уж точно она не сможет завести меня одним своим голосом или тем, как она закусывает губу, когда нервничает. Встаю и ухожу от неё. Не то, что мне нужно. Не то. Падаю на кровать в гостинице, так и не раздеваясь, и засыпаю. *** Просыпаюсь с лёгкой головной болью и мерзким настроением. Собираем вещи, садимся в самолёт — все с похмельем. Никто ни с кем не разговаривает. Хотел бы я, чтобы у них всегда было похмелье. Приземляемся в городе на Неве и разъезжаемся. Большинство едут по домам. Я — в книжный. Захожу в магазин, меня встречает хрупкий старик, которого Алина так любит. Он смотрит на меня из-за стола. — Алина в глубине зала, — кивает он в сторону задней части. Вижу её со спины: она берёт стопку книг и переставляет на полку на уровне глаз. Сердце делает странные кульбиты, когда она слегка виляет бёдрами, перемещаясь. Она внезапно оборачивается — книги вылетают из рук. Увидев меня, радостно дёргается, потом протягивает руки с широкой улыбкой. Я иду к ней, изо всех сил стараясь не ускоряться. Аккуратно приобнимаю. Её тело наконец касается моего. — Соскучился? Я, кажется, очень даже соскучился. Просто киваю, она хихикает. — Иди сюда, — её рука ложится мне на спину, притягивая меня ближе, и я впадаю в транс, когда она закусывает нижнюю губу. — Как там ваши переговоры? — спрашивает она, садясь на диван в просвете между стеллажами и потянув меня за собой. Я пристально смотрю на неё, пока она говорит. Раньше её говорливость бесила до чёртиков. Теперь мне просто нравится звук её голоса. Боже, почему я так по ней скучал? — Почему ты такой тихий? — спрашивает она, наклоняя голову из любопытства. Тёмная прядь падает на лицо, и не проходит и секунды, как я убираю её, хмурясь оттого, что она чуть отстраняется от меня. — Когда мне просить тебя стать моей девушкой? Я так близко, что чувствую, как она нервно вдыхает воздух от моего вопроса. — Я просто не понимаю, почему ты всё ещё хочешь быть… эм… со мной? — запинается она. Хрен его знает. Если она не заметила, у меня никогда не было нормальных отношений. Я обходил их стороной. Если не умеешь обращаться с девушкой, зачем втягивать её в свою жизнь? Но я не могу держаться от неё подальше. Как бы ни старался. Я пытаюсь стать лучше. Правда. Смотрю, как она разговаривает со мной, и изо всех сил стараюсь подражать её мягкости. Кроме тех случаев, когда я бешусь. Меня уже накрыла первая ревность, когда увидел её с этим её другом. До сих пор не отпустило. Меня тянет к ней. Так сильно тянет, и я не знаю почему. Мои руки всегда должны быть на ней. Я всегда должен её видеть. И слышать. — Когда ты сам захочешь, — объясняет она. Я молчу. О чем я её вообще спрашивал? — …Я правда скучал по тебе, — признаюсь я, опуская «очень». Её рот открывается, с губ срывается маленький выдох. Потом её лицо принимает то же выражение, что и при виде Рэя. Умиленное выражение. Её рука ложится мне на щёку, и прежде чем моё сердце успевает сделать свою обычную херню, она говорит: — Ты такой милый. Она издевается? — Чего ты так нахмурился? — её голос становится дразнящим, отчего мой взгляд становится мрачнее. — Тебе не нравится, когда тебя называют милым? — По крайней мере, она не считает тебя страшным, — пропевает дядя Петя, проходя мимо нас. Алина хихикает. — Так куда ты ездил? — её слова едва доходят до меня, когда она прижимается ко мне на диване. — В Сочи, — выдавливаю я. — Заключал контракт по бизнесу. Она смотрит на меня минуту, изучая. Я жду, что она начнёт задавать вопросы — осуждать, сомневаться. Но нет. — Думаю, тебе нужно немного обнимашек, — тихо говорит она, наклоняясь и обхватывая мою шею руками. Я провожу пальцем по поясу её шорт сзади, затем небрежно засовываю руку ей под задницу, поднимаю и перетаскиваю к себе на колени. Она так офигенно сидит сверху. Моя рука скользит вверх под её футболку — она тихо выдыхает. Провожу пальцами по этому чертовски сексуальному углублению на её спине, не сводя глаз с её лица, наблюдая, как она напрягается и слегка вжимается бёдрами в меня. Чёрт. Дружескими объятиями это точно не назовешь. Она наклоняется ближе, я целую её мягкую щёку. — Алина, что ты делаешь? — раздаётся мужской голос. Она резко отстраняется от меня. Я хмурюсь. Это Амир. Стоит между стеллажами, смотрит на нас. — Я? Обнимала Лёшу, — просто объясняет она. — Ага, пока он тебя лапал? — недовольно спрашивает он, кивая на мою руку, всё ещё у неё на спине. Какого хрена он тут забыл? — Амир, он меня не лапал, — закатывает она глаза. Я её слегка лапал. Сверкаю на него злобным взглядом. Алина отодвигается от меня — я сверкаю ещё сильнее. — Мудак… — начинает он. Я встаю с дивана. Алина тоже встает, хватает меня сзади за футболку и удерживает. Почему у неё, блин, хватка как у борца? — Не начинай, — бормочет она мне. Я хмурюсь на неё. Она щурится в ответ. — Амир, не называй его так, — говорит она ему. Моё сердце вытворяет глупые вещи оттого, что она пытается меня защитить. — Ты сама называла его мудаком в прошлый раз, — хмыкает Амир. — Помнишь? Она назвала меня мудаком? — Какого хрена, — поворачиваюсь к ней. — Я сказала так, потому что тогда ты им и был, — виновато говорит она. Я это заслужил. Знаю. До сих пор заслуживаю. Я ужасно обращался с ней, потому что никак не мог смириться с тем, что никогда не буду достоин её. Я вымещал на ней свою злость — и на себя за то, что мы связаны одним прошлым. За то, что я виновник того, что она пострадала и её жизнь безвозвратно изменилась. Я заслуживаю худшего, чем просто «мудак». — Он всё ещё мудак! — восклицает Амир, будто что-то понимает. — Он пользуется тобой, Алина. Ты молодая и красивая, а ему просто нужно залезть к тебе в трусы. Сколько ему вообще лет? — Кто ты, нахрен, такой, чтобы говорить, что я ей пользуюсь? — встаю вплотную к нему. — Я её друг. А ты — никто. — Амир, прекрати, пожалуйста. Ты не единственный мой друг, — она подходит к нему, с самым серьёзным выражением лица, которое я у неё видел. Он разозлил её. — Ты слишком наивна, Алин, — напирает он. — А ты слишком ревнив для просто друга. Что тебе от меня надо? Они ведут свой разговор, как будто меня здесь нет. — Твой новый друг старый и ему нужно от тебя только одно, — добавляет Амир, брызжа слюной. Господи, сколько мне? Пятьдесят, что ли? — Ему двадцать восемь! — Двадцать девять, — легонько толкаю её. Алина ахает и поворачивается ко мне. — У тебя был день рождения? — спрашивает она. — Пару недель назад, — пожимаю плечом. Она хмурит брови. — И ты мне не сказал?! — Алин, мы вообще-то тут разговариваем, — вставляет свои пять копеек Амир. Она поворачивается обратно к нему. — Ему двадцать девять, — говорит она. — Ага, и ты посмотри на него! — он показывает на меня. Я щурюсь. — У него рукав татуировок! У наркоманов, уголовников и членов банд бывают рукава, — напирает он. — Ты теперь и с такими дружишь, да? — Да что ты вообще знаешь? — вмешиваюсь я наконец. — Тебя же всю жизнь растили в тепличных условиях. Ты не отличишь реальную жизнь от того, что твои родители вбили тебе в голову. — И что? Дай угадаю? У тебя родителей нет? — насмехается он. — Амир, зачем ты так говоришь? Это ужасно, — она кладёт руку мне на спину. Они молча испепеляют друг друга глазами. — Знаешь, Глеб не хотел бы, чтобы ты общалась с такими, как он, — этот урод, очевидно, задел больной нерв — я чувствую, как всё её тело напрягается. Если бы этот мудак знал, что это я был за рулём в ту ночь. Что это я убил Глеба. Что это я покалечил её. — Знаешь, в чём твоя проблема, Амир? Ты только и делаешь, что судишь всех и вся. А Лёша совсем не такой, как ты думаешь, и не смей приплетать сюда Глеба. Да, Леша может быть грубоват и немного пугающе выглядит, потому что он здоровый, но он внимательный, он слушает меня, он обнимает меня, когда мне грустно. И он меня не осуждает, особенно когда я говорю без остановки, — заканчивает она на одном дыхании. Я не свожу с неё глаз. Значит, я всё делаю правильно. Её рука опускается чуть ниже моей спины. Она начинает мягко похлопывать — так, что меня чуть ли не в сон клонит. Но я даже не думаю её останавливать. — …Я просто не хочу, чтобы тебе сделали больно, — голос Амира смягчается. — Я знаю. Но если ты не хочешь, чтобы мне было больно, не будь таким бесячим. — Тебя это тоже касается, Лёш, — добавляет она. Мои брови взлетают. А я то что сделал сейчас? — Драки в моём магазине никак не помогают мне привлекать покупателей, — дядя Петя проходит мимо с парой книг в руках. — Простите нас, — извиняется Алина, вздыхая. — …И зачем ты пришел сюда, Амир? — Я пришёл к тебе, — он делает шаг вперёд и обнимает её за плечо. Моя злость возвращается в полную силу вместе с сильным желанием врезать ему в лицо. Она поднимает голову и улыбается ему. — Я пошёл, — разворачиваюсь к выходу, сытый по горло этим спектаклем. — Леш, подожди, — зовёт она, но я игнорирую её и любопытный взгляд дяди Пети за кассой, проходя мимо. Вторая волна ревности врезала по мне гораздо сильнее. Глава 19 *** АЛИНА *** Амир сегодня с утра заскочил в книжный, сунул в карман моей куртки две тысячи и уехал, даже не дав сказать спасибо. Я не люблю брать у него деньги, честно. Но когда речь идёт о том, чтобы помочь кому-то, кто действительно нуждается — я не отказываюсь. — Я тебя помню, — бездомный поднимает на меня глаза. Сидит на корточках у стены магазина, греет руки о пластиковый стаканчик с чаем. — Ты та самая добрая девочка. Я купил на те деньги новые ботинки, — он показывает мне свои ноги. Ботинки старые, но явно купленные недавно — подошва ещё не стёрлась. — Спасибо тебе огромное. Я приседаю рядом с ним. Вечерний Питер остывает, с Невы тянет сыростью. — Вот, — протягиваю ему тысячу рублей. — У меня есть ещё. Возьмите. — Дочка, я не могу… — он качает головой, но глаза его смотрят на купюру с такой надеждой, что у меня сердце разрывается. — Это слишком много. — Не глупите, — я кладу деньги в его ладонь. — Купите себе нормальной еды. Не одной выпечки. Он смотрит на меня с каким-то благоговением, и на секунду мне становится неловко. Я не святая. Я просто знаю, что такое быть на дне. — Дай бог тебе счастья, родная, — шепчет он. — Вам тоже, — я встаю, поправляю рюкзак. — Держитесь. Ухожу быстрым шагом, потому что если задержусь ещё на минуту — разревусь. В кармане звонит телефон. Смотрю на экран — Леша. На душе становится тепло. Не потому что он позвонил, а потому что он вообще думает обо мне. После той сцены в книжном, когда Амир вцепился в него как бультерьер, Леша замолчал на три дня. Не писал, не звонил, не появлялся. Я сначала злилась. Потом поняла — он просто не знает, как подойти к тому, что случилось. Возможно, он не привык ревновать кого-то. Эта глупая мысль окрыляла меня все эти дни. — Привет, — отвечаю я. — Ты где? — его голос звучит тихо, немного устало. — Иду к тебе, — говорю как ни в чём не бывало. — Домой. — Я не дома. — А где? Пауза. Слышу, как он выдыхает в трубку. — В Раскольникове. — Тогда я тем более иду, — я ускоряю шаг. — Жди. И советую быть в хорошем настроении. — А если нет? — Тогда я его тебе верну. Оно у меня. До встречи! — я сбрасываю звонок, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке. Вот так. Три дня игнора — и всё. Я не маленькая девочка, чтобы обижаться и ждать, пока он сделает первый шаг. Если нужно — я сделаю сама. И не один раз. Мне терять нечего. Главное — чтобы это не превращалось в одностороннее движение. *** На двери бара табличка «Закрыто». Я дёргаю ручку. Заперто. Стучу. Сильнее. Ещё сильнее. Дверь открывает парень. Я узнаю его сразу — тот самый Диман, который месяц назад язвил мне. — Закрыто, — бросает он и хочет захлопнуть дверь перед моим лицом, но я уже просунула ногу в щель. Моё больное колено протестует, но мне плевать. — Открой. Я не к тебе. Он сверлит меня взглядом, но я сверлю в ответ. Я уже не та растерянная девчонка, которая краснела от его хамства. За месяц я научилась смотреть на таких, как он, с высоты своего роста. Не физического — внутреннего. — Уходи, — цедит он. — Хочешь получить выговор от владельца? — спрашиваю спокойно, даже с лёгкой улыбкой. — Потому что ты на грани. — Меня не испугать какой-то… — он не успевает закончить. — Какой-то? — перебиваю. — Девушкой владельца этого бара? Хочешь проверить, как долго ты здесь проработаешь после того, как я ему расскажу, как ты разговариваешь с посетителями? Парень мрачнеет. Отступает в сторону. Я прохожу внутрь, чувствуя его взгляд на своей спине. Придурок. Но сегодня я здесь не для того, чтобы разбираться с ним. Внутри тихо. Музыка не играет, посетителей нет. В углу сидят Жека и Кирилл, тихо о чём-то говорят. Увидев меня, Жека ухмыляется. — Алина, наша боевая единица, — поднимает он кружку с пивом. — Лёша в подсобке. — Спасибо, — киваю и иду туда, не сбавляя шага. Дверь в подсобку приоткрыта. Я захожу без стука — если он хотел уединения, нечего было оставлять дверь открытой. Леша сидит за своим столом, склонившись над бумагами. В свете настольной лампы его лицо выглядит жёстким, осунувшимся. Под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Он даже не поднимает головы, когда я вхожу. — Леш, — говорю я. — Поговорим? — Не сейчас, — бросает он, не отрываясь от документов. — Сейчас, — я подхожу к столу, кладу руки на столешницу. — Три дня. Три дня ты меня игнорируешь. Сначала я думала — ладно, пусть отойдёт. Потом ждала, что ты первый напишешь. Но ты молчишь. А я не из тех, кто сидит и гадает, что у мужчины в голове. В такие темные места я не заглядываю, знаешь ли. Поэтому я здесь. Говори. Он поднимает голову. Взгляд тяжёлый, почти злой. — Что ты хочешь услышать? — Правду. Ты обиделся на что-то? Или просто решил, что так будет проще? — Я не обиделся. — Тогда что? Он откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу. — Твой друг… Амир. — Что с ним? — Вы слишком близки, — цедит он. — И? — я не отвожу прищуренного взгляда. — Мы всегда были близки. И не только мы — нас было трое. Глеб, он и я. После того, что случилось, Амир — единственный, кто остался рядом. Ты хочешь, чтобы я его бросила? Потому что ты ревнуешь? — Я не ревную. — Врёшь. Он сжимает челюсть. — Ладно, — он встаёт. — Ревную. Довольна? Мне не нравится, как он смотрит на тебя. Как трогает. Как называет своими именами. — Серьезно? — усмехаюсь я. — Это просто привычка. Он называл меня так ещё в школе. — Мне всё равно, с каких пор. — Леш, — я подхожу к нему вплотную. — Ты мой парень. Ясно? А не он. Он друг. Хороший, верный, старый друг. И я не собираюсь с ним спать или строить отношения. У нас с ним — дружеская связь. А с тобой — совсем другое. Он смотрит на меня, и в его глазах постепенно тает лёд. — А со мной — что? — тихо спрашивает он. — А с тобой — давай сначала разберёмся с твоими тараканами, — я убираю прядь волос с его лба. — Ты злишься, когда я молчу. Злишься, когда говорю. Что тебе нужно? — Ты. — Я здесь. Нет? — Не только физически. — А как ещё? — я наклоняю голову. — Я не умею читать мысли, Леш. Если тебе что-то нужно — скажи. Если я делаю что-то не так — объясни. Мы не дети, чтобы играть в молчанку и обижаться друг на друга. Он молчит какое-то время. Потом его руки ложатся мне на талию, притягивают ближе. — Ты меня… пугаешь, — говорит он тихо. — Я? — Ты так легко говоришь о том, что чувствуешь. О том, что хочешь. Я не умею так. И когда ты замолкаешь — я не знаю, что у тебя в голове. Начинаю придумывать. И это сводит с ума. — Поэтому ты игнорил? Чтобы не сойти с ума? — Чтобы не сказать чего-то, о чём потом пожалею. Я смотрю на него. На его напряжённое лицо, на тёмные круги под глазами. Он правда старается. Просто не умеет иначе. — Ладно, — вздыхаю я. — Давай договоримся. Если тебя что-то бесит или беспокоит — говори сразу. Не копи в себе три дня, хорошо? А я постараюсь быть терпимее к твоему… молчанию. — Терпимее? — Ну, не требовать от тебя многословных признаний каждые пять минут. Он усмехается — устало, но искренне. — Идёт. — И ещё, — я тыкаю пальцем ему в грудь. — Ты должен перестать быть таким собственником. Он забирает мой палец в кулак. — Не могу. — Леш… — Это неотъемлемая часть меня, — он подносит мой палец к губам, целует. — Мне не нравится, когда ты с ним обнимаешься. Не нравится, как он на тебя смотрит. И я не могу это контролировать. Я смотрю на его губы. На его пальцы, которые сжимают мою руку. — Тогда хотя бы не игнорируй меня из-за этого. — Постараюсь. Идёт. Начнём с этого. Леша садится на край стола, утягивает меня к себе. Я оказываюсь между его ног, его руки — на моих бёдрах. — Ты пришла, — говорит он тихо. — Пришла. — Уже вечер. Не пора домой? — Нет. Я не спала ночью. Волновалась за тебя. Он приподнимает бровь. — За меня? — Ты пропал на три дня. Думаешь, мне было всё равно? Он молчит. Смотрит на меня так, будто пытается прочитать что-то в моём лице. — Знаешь, — говорю я, — ты, наверное, думаешь, что раз ты большой и страшный, то никто не может за тебя волноваться. Но это не так. — Я не думаю, что я страшный. — Хорошо, не страшный. Но ты выглядишь суровым. А я знаю, что внутри ты — мягкий и ранимый. Он фыркает. — Ранимый? — Да. Ты обижаешься, как ребёнок, когда получаешь недостаточно внимания. И ревнуешь тоже. Как малыш в песочнице. — Спасибо за сравнение. — Пожалуйста, — я улыбаюсь. — Я всегда говорю правду. Леша качает головой. И вдруг его рука скользит мне на затылок, притягивает ближе. — Иди сюда, — бормочет он, целуя меня в лоб. Я закрываю глаза. Чувствую тепло его губ и запах кофе. — Почему ты так долго носил это в себе? — спрашиваю шёпотом. — Просто сказал бы, что ревнуешь. Я бы поняла. — Я не умею просто говорить. — Учись. Он усмехается. — Какая строгая. — А ты думал, я только болтать умею? Он отстраняется, смотрит мне в глаза. — Оставайся сегодня, — просит он. — Хорошо. Мы сидим в его кабинете. Я на стуле, подобрав ноги, он — за столом, разбирает какие-то бумаги. Я не мешаю — просто сижу, пью чай, который он мне сделал, и наблюдаю. Леша работает сосредоточенно, иногда хмурится, иногда делает пометки. Красивый. Даже когда уставший. — Ты хочешь что-то сказать? — спрашивает он, не поднимая головы. — Нет. Просто смотрю. — На что? — На тебя. Он поднимает взгляд. — Зачем? — Потому что можно. Ты же не запретишь мне смотреть на тебя. Или запретишь? — Смотри, — он снова утыкается в бумаги. Я улыбаюсь. И смотрю. Через час он закрывает ноутбук, откидывается на спинку стула, потирает переносицу. — Голова болит? — Нет… просто устал. Я встаю, подхожу, встаю за его спиной. Кладу руки ему на плечи, начинаю массировать. Сначала неуверенно, потом сильнее. Он стонет — тихо, одобрительно. — Где научилась? — бормочет он. — Дядя Петя научил. Говорит, у меня руки золотые. Только вот книги перекладывать — не их призвание. Он усмехается, накрывает мою руку своей. — Спасибо. — За что? — За то, что не бросаешь меня, когда тяжело. За то, что приходишь сама, когда я молчу. Я наклоняюсь, целую его в макушку. — Всегда пожалуйста. Мы молчим. В кабинете тихо, только гудит вентиляция где-то под потолком. — Знаешь, — говорю я, — я тоже иногда боюсь. — Чего? — Что однажды ты решишь, что я слишком навязчивая. Слишком громкая. Слишком… зависимая. И уйдёшь. Он поворачивается на стуле, смотрит на меня снизу вверх. — Не уйду. — Откуда знаешь? — Потому что не смогу, — он берёт меня за руку. — Ты стала частью моей жизни. Я не хочу возвращаться к тому, что было до тебя. — А что было до меня? — Ничего, — он поднимается, обнимает меня. — Пустота. Работа, дом, работа. Я не знал, что может быть иначе. Я прижимаюсь к его груди. Слышу, как бьётся его сердце. — Леш? — шепчу я. — М? — Ты ведь не только из-за ревности пропал, да? Он замирает. Я поднимаю голову, смотрю ему в глаза. — Что-то случилось? На работе? Он молчит. Потом отстраняется, садится обратно. — Была одна история, — говорит он глухо. — Девушка, которую мы вытащили с юга. Думали, всё чисто. А она оказалась… связана с людьми одного авторитета. Я сажусь на стул напротив. — Расскажешь? Он сжимает челюсть. — Её нашли вчера. В подвале её дома. Не буду вдаваться в подробности. Она жива, но состояние — тяжёлое. — Это ты её нашёл? — Нет. Кирилл. — И ему пришлось её… откачивать? — Типа того. Я смотрю на его руки. Татуированные, сильные. Он считает, что виноват в неприятностях той девушки. — Это не твоя вина, — говорю я. — Откуда знаешь? — Потому что ты не можешь контролировать всё. Ты пытаешься помогать. Но иногда случается то, что от тебя не зависит. — Я должен был предусмотреть это. — Ты — человек. Не бог. Он смотрит на меня пронзительным взглядом. — А ты в бога веришь? — вдруг спрашивает он. Я молчу. Тереблю крестик на шее. — Не знаю, — честно отвечаю я. — Иногда кажется, что есть кто-то, кто смотрит на нас. Иногда — что мы сами по себе. А ты? — Не знаю, — он отводит взгляд. — Но если он есть, то я у него в должниках. Я не спрашиваю, за что. Потому что чувствую — в этом вопросе слишком много боли и личного. *** Мы ложимся на диван в его кабинете. Я — головой ему на грудь, Леша — одной рукой обнимает меня за плечи, второй гладит по волосам. — Не спится? — шепчет он. — Нет. Я думаю. — О чём? — О нас, — я провожу пальцем по его футболке. — О том, что я раньше никогда не думала, что смогу быть с кем-то после своих первых отношений. Думала, что моё сердце закрыто навсегда. — А теперь? — А теперь ты его открыл, — я поднимаю голову, смотрю на него. — Только не разбей его, пожалуйста. Хорошо? Он не моргает. В его глазах — чернота и свет одновременно. — А ты не делай мне больно, — отвечает он. — Я тоже могу разбиться. Я не ожидала этих слов от него. Не ожидала, что он признает свою уязвимость. — Договорились, — улыбаюсь я. — Не разбивать друг друга. — Договорились. Он целует меня в лоб, я ложусь обратно. Закрываю глаза и шепчу: — Ты уже почти научился говорить о своих чувствах. Ещё немного — и станешь мастером. Он усмехается. Я чувствую вибрацию в его груди. — Спокойной ночи. — И тебе. Я засыпаю под звук его сердцебиения. Ровного, сильного, спокойного. Глава 20 Просыпаюсь от того, что на мне лежит что-то неимоверно тяжелое. Нет, правда. Леша — он как тепловое одеяло, только весит как шкаф. И почему-то каждое утро его конечности оказываются ровно на мне, будто я его личная кровать. — Лёш, — стону я в подушку. — Ты меня придавил. — Тебе кажется, — бормочет он мне в затылок. — Не кажется. Ты тяжёлый, я еле дышу, — сиплю я, пытаясь выкарабкаться. Бесполезно. — Нормально всё. — Ты не знаешь, как мне. Ты никогда не был снизу. Он издаёт короткий смешок, тёплый и сонный. — Мне больше нравится быть сверху. — Ну а мне не нравится быть снизу, — ною я уже для проформы. Он приподнимается, опираясь на локти, и смотрит на меня. Волосы растрёпаны, глаза ещё заспанные — так он выглядит гораздо человечнее. — Ты невыносимая по утрам, — говорит он и скатывается на свою половину. — Слава богу, — выдыхаю я и прогибаюсь в спине. — Я снова могу дышать. — Какая драматичная игра. Он идёт в ванную. Я за ним — потому что зубная щётка там, и потому что мне нравится на него смотреть. Сейчас, без футболки, с татуировками, которые тянутся от плеч до запястий. — Знаешь, — говорю я, вставая рядом. — Когда-нибудь мои рёбра просто сложатся внутрь от таких утренних просыпаний. Поэтому, милый, не стоит засыпать на мне. Хорошо? Леша даже не морщится от обращения. Месяц назад он бы скривился, как от лимона. А теперь — ничего. — Тебе нравится, когда тебя так называют, да? — дразню я, убирая щётку. Он выплёвывает пасту, поворачивается. Берёт меня за подбородок — грубовато, но не больно. Целует. Коротко, по-утреннему. — А тебе нравится, когда я тебя так целую? — Думаю, оба вопроса риторические. Его губы изгибаются. Целует меня в щёку, потом хлопает по заднице. Не больно — так, для порядка. Я хихикаю. — Ты специально меня заводишь? — А ты специально мельтешишь? Мысленно ставлю ему плюс за скорость реакции. *** Завтрак — блины. Я лучшая в мире мастерица блинов, если не считать того, что тесто получилось жидковатым, а первые три блина ушли в мусорку. Но Леша всё равно съел шесть штук, даже не поморщился. Я кормлю Рэя маленьким блинчиком с ладони — чёрный лабрадор глотает не жуя и смотрит на меня так, будто я богиня плодородия. — Леш, иди сюда, — зову я. Он подходит и я протягиваю ему новый блин. Он берёт губами прямо с пальцев, и у меня внутри всё переворачивается. Когда он отворачивается к раковине, я подкрадываюсь сзади, как заправский ниндзя, и со всей дури шлёпаю его по заднице. Удовольствия — как выиграть в лотерею. — Тебе это понравилось слишком сильно, — качает он головой, поворачиваясь. — Меня это завело, да. Он щурится. Когда я отворачиваюсь, в меня летит кухонное полотенце. Потом — шлепок по ягодице. Только этот шлепок — настоящий. Такая пощёчина, что я подпрыгиваю. — Это было больно! — восклицаю я. — А ты думала, я буду играть в поддавки? Задираю шорты — на ягодице красная пятерня. Показываю ему. — У меня отметина! Видишь? — Не вижу всю. Может, снимешь штаны? — предлагает он с совершенно невинным лицом. — Блин… Меня накажут за то, что я осталась на ночь, — честно добавляю я, меняя тему. — Папа разозлится. — Мне поговорить с ним? Мои глаза расширяются. — О нет. Так будет только хуже. Поверь. — Чего он от тебя хочет? — Не знаю, — я пожимаю плечами. — Чтобы я слушалась, наверное. Леша смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но сдерживается. — Иди сюда, — говорит он вместо этого. Я подхожу. Он заправляет волосы мне за ухо. — Ты не должна там жить, — тихо говорит он. — Я знаю. — Но ты пока не готова уйти окончательно. — Да. — Тогда я буду напоминать тебе, что ты не одна. Хорошо? Я киваю, потому что если открою рот — разревусь. *** Дядя Петя встречает меня в книжном с привычным ворчанием: мол, где ты шастаешь, книги пылятся. Я расставляю новую партию детективов, краем уха слушая, как он перебирает старые открытки. — Дядя Петь, — зову я, заканчивая с полкой. — Что? — Что ты думаешь о Леше? Он снимает очки. Смотрит на меня со своей дедушкиной хитрецой. — У него к тебе слабость, Алин. И пока он обращается с тобой хорошо и не делает больно — я думаю о нём положительно. Я сдерживаю улыбку. — Он мне очень нравится. — Я заметил, — он надевает очки обратно. — Ты светишься, когда о нём говоришь. Как лампочка. — Я не свечусь. — Светишься. И это хорошо. Ты слишком долго была одна. Я отвожу взгляд. Потому что он прав. После обеда я не выдерживаю. Иду к Леше, в бар. По дороге какая-то девочка лет четырнадцати смотрит на меня с таким презрением, будто я вышла на панель в своём летнем сарафане. Я просто вздыхаю и иду дальше. Здесь похоже каждый второй готов тебя осудить за цвет носков. В баре меня встречает Женя. Он сегодня за стойкой, светлые волосы падают на глаза. — Лёша пришёл утром не таким мрачным, — улыбается он. — Ты как-то на это повлияла? — Я пощекотала его. — выпаливаю я. — Что? — Шучу, — смеюсь. Господи, зачем я это сказала? — Можно мне чаю? Он кивает, идёт к чайнику. Я достаю деньги, протягиваю. — Лёша сказал, что ты здесь не платишь, — усмехается он. — Передай ему, что это не считается. Он качает головой. — Илья расскажет, если узнает. — Кто такой Илья? — Тот, про кого ты сказала, что у него маленький… ну, ты поняла. Я прыскаю. — Обещаю не говорить Лёше, что заплатила, — скрещиваю пальцы за спиной. Он смотрит с недоверием, но забирает деньги. Леша в дальней подсобке. Захожу, он стоит у стола, разбирает бумаги и фотографии. Поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, пока вожусь с ржавой ручкой, чувствую, как что-то щекочет мне шею. Тысяча рублей. Засунута под лямку моего сарафана. Я смотрю на купюру, потом на него. — Ты сейчас серьёзно? Он даже не оборачивается. — В следующий раз не суй Жеке деньги, я и так ему плачу. — Это была частная договорённость! — Со мной. Я фыркаю, но кладу деньги в карман. И тут взгляд падает на стопку фотографий на полке в дальнем шкафу. Подхожу ближе, смотрю рассеянно. На первой фотографии — группа парней. Красивые, молодые. Кто-то с длинными волосами, кто-то с серьгой. Я улыбаюсь, узнав знакомые лица — Жеку, Кирилла… И тут застываю. Глеб. Мой Глеб. Стоит, улыбается, обнимает за плечо Кирилла. Они вместе. На одной фотографии. Смеются, обоим лет по двадцать. Леша с краю, без татуировок на руках — только наброски, едва заметные. Я еле дышу. Спина и грудь холодеют. — …Леш? — мой голос звучит будто под водой. Он поднимает голову от бумаг. Смотрит на меня, потом на то, что я рассматриваю. Замирает. — Откуда ты знаешь этого парня? — спрашиваю я медленно, указывая пальцем на Глеба. Если спрошу быстрее — голос сломается. Леша молчит. Я продолжаю смотреть на него, не моргая. На его лицо, которое становится каменным, мрачным. Прежним. — Лёша, — повторяю я. — Откуда ты его знаешь? Он не отвечает. Просто смотрит на меня, и в этом взгляде — что-то тяжёлое, что-то двойственное. Глаза начинают щипать. — Скажи мне, — я почти шепчу. — Пожалуйста. Скажи, что ты не знал. Что ты не знал, что это… что это Глеб. Что мы с ним… Голос наконец срывается. Я чувствую, как слёзы подступают к горлу, давят, мешают дышать нормально. — Скажи, что ты не знал, что я встречалась с ним, — выдыхаю я. — Пожалуйста, Леш. Скажи мне это. Он делает шаг ко мне. Берёт меня за плечи. Смотрит прямо в глаза. — Узнал, — говорит он тихо. — Недавно. Когда ты рассказала мне про аварию. Ты не называла имени, но я… я сопоставил. По дате. По городу. Потом проверил. Я смотрю на него сквозь пелену слёз. Его лицо расплывается. — Откуда ты знал его? Леша кивает, пробегаясь глазами по моему лицу. — Наши отцы работали вместе. Познакомили нас, когда мы были ещё мелкими. Глеб младше меня, мы почти не общались. Только в общей компании, пару раз. Это было… задолго до того, как ты начала с ним встречаться. До вас. Я смотрю на него. На его руки на моих плечах. На его лицо — напряжённое, обеспокоенное. — Ты поэтому не сказал? — Я не знал, как, — он выдыхает, сжимая переносицу. — …Ты правда не знал о моем существовании до нашей встречи? — Нет. Впервые я узнал, кто ты, когда мы встретились на той аллее ночью. Потом, когда ты начала рассказывать про аварию, я начал догадываться. А когда ты сказала про парня, который погиб тогда… я вспомнил его имя. Вспомнил, что знал его. И тогда все понял. Я опускаю взгляд. — То есть ты не знал, что это моя жизнь разбилась тогда. — Нет, — он наклоняется ближе. — Но теперь знаю. И мне правда жаль. И мне страшно, что ты будешь меня ненавидеть за то, что я молчал. Но мне ещё страшнее представить, как ты справлялась с этим одна. Ты не должна была через это проходить. Я смотрю на него. На его тёмные глаза, в которых сейчас нет ни капли той холодной насмешки, что была в первую нашу встречу. — Леш, — я кладу руку ему на грудь. Чувствую, как колотится сердце. — Ты не виноват, что знал его. Мир маленький. Такое бывает. — Ты не злишься? — Немного, — честно говорю я. — Что не сказал раньше. Но я понимаю, почему молчал. Он выдыхает — шумно, с облегчением. Притягивает меня к себе, обнимает. Я утыкаюсь лицом ему в плечо. Рыдаю — уже не скрывая, не сдерживая себя. Просто плачу, пока он гладит меня по спине. Я не знаю, как теперь смотреть на его фотографию с Глебом и не думать о том, что они когда-то стояли рядом. Но знаю другое: он не предавал меня. Он просто не знал, как подойти к этому разговору. — Я рада, что ты наконец рассказал, — шепчу я. — …Я тоже. Я киваю. Сейчас у меня нет сил ни на что, кроме как просто стоять в его объятиях и чувствовать, что мир вокруг не рухнул. Пусть покосился, но не рухнул. Это самое главное. Глава 21 МЕСЯЦ СПУСТЯ Вечеринка у Жеки на Петроградке — мероприятие, на которое я не хотела изначально идти, так как старалась избегать подобных сборов, где много пьяных людей. Но Леша сказал: «Мы зайдём только на час», и я почему-то согласилась. Наверное, потому что он редко просил меня о чем-то. Квартира Жеки большая — сталинка с высокими потолками и видом на Кронверкский пролив. Народу здесь много: свои, чужие, те, кто просто затащил друзей на тусовку. Я держусь ближе к Леше, но он то и дело отвлекается на разговоры с какими-то парнями, обсуждает дела, которые для меня звучат слишком сложно. Я пью сок, сижу на подоконнике, вытянув больную ногу. Колено ноет — к вечеру всегда ноет, особенно если много ходила днем, а мы с Лешей сегодня ездили гулять к заливу. — Ты та самая? — раздается голос справа. Поворачиваю голову. Девушка. Длинные светлые волосы, платье с вырезом до пупка, взгляд оценивающий, холодный. — Какая — та самая? — уточняю я спокойно. — Новая игрушка Сафонова, — она улыбается, показывая выбеленные зубы. — Он быстро переключается, ты только не расстраивайся. Я допиваю сок. Ставлю стакан на подоконник. — Кажется, это не твое дело, — говорю ровно. Блондинка явно не ожидала такого. — Я просто к тому, что не стоит привыкать. Леша не из тех, кто задерживается с одной девушкой. Вторая девушка подходит с другой стороны. Брюнетка, в чёрном, с тяжёлым взглядом. — Ты с кем тут, Свет? А, та самая хромоножка? — спрашивает она, даже не скрывая усмешку. Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Но не от обиды — от злости. — Вам правда нечем заняться, кроме как обсуждать чужую личную жизнь? — я смотрю на них в упор. — Или у вас настолько богатый опыт с парнями, что вы решили поделиться наболевшим? Брюнетка открывает рот, но я перебиваю: — Я не держу парней, которые меня не выбирают. И вам не советую. Брюнетка злится. Светловолосая берёт её за руку. — Не обращай внимания, она просто пьяная, — говорит она, обращаясь уже не ко мне, а к подруге. — Пьяная? — я улыбаюсь. — Если вам так спокойнее, то — пожалуйста. Они уходят, бормоча что-то про психованную. Я выдыхаю. Пытаюсь спрыгнуть с подоконника, но колено подкашивается, и я хватаюсь за штору, чудом не упав. — Алин? — Леша появляется из ниоткуда, будто почувствовал. — Ты чего? Все хорошо? — Ага, — говорю я, пытаясь унять дрожь. — Просто нога затекла. Он смотрит на двух девушек, которые уже смешались с толпой. Потом на меня. — Что они от тебя хотели? — Ничего. Он не верит. Но не давит. — Уходим. — Ты сказал «час». Мы не пробыли и сорока минут. — Да плевать. Здесь не очень. Он берёт меня за руку, ведёт к выходу. В прихожей сталкиваемся с той самой блондинкой. Она улыбается Леше — другой улыбкой, не как мне. — Леш, привет, — воркует она. — Давно не виделись. Ты пропал куда-то. — Я не пропадал, — отвечает он холодно. — Обещал перезвонить. Слился? — Если не перезвонил, значит не хотел. Она переводит взгляд на меня, и в её глазах мелькает недобрый блеск. — Хорошо. Удачи вам, — бросает она и уходит. На улице — ливень. Косой, холодный. Леша снимает куртку, накидывает мне на плечи. — Я не замёрзла. — Не начинай, — он ведёт меня к машине, но я останавливаюсь. — У тебя было что-то с той девушкой? Он молчит, но скулы заостряются. — Значит, было. — Алин, это было до тебя. Я делаю шаг назад, но он приближается и берет меня за руку. — Отпусти. — Что? — Отпусти меня. Я сама дойду. Он смотрит на меня, как на умалишённую. — Ты издеваешься? — Нет. Отпусти. Он не отпускает. Я выдёргиваю руку сама. Иду по мокрому асфальту, хромая сильнее обычного. Нога орёт от боли, но я не останавливаюсь. Дождь хлещет по лицу, волосы прилипают к щекам. Я чувствую себя одновременно жалкой и гордой. Это странное сочетание. Он не идёт за мной. Я почти у машины, когда слышу сзади шаги. Резкие, быстрые. Леша нагоняет меня в три шага, разворачивает за плечо, и прежде чем я успеваю сказать хоть слово, его губы оказываются на моих. Он целует меня так, будто мы не виделись год. Будто я уезжаю навсегда. Будто он хочет выпить меня до дна под этим проклятым дождём. И как держать на него какие-либо обиды, когда его губы заставляют меня забыть свое собственное имя? Я цепляюсь за его мокрую футболку, отвечаю на поцелуй. Потому что тоже хочу. Потому что внутри всё горит от этой близости. Он отрывается первым. Дышит тяжело. Лоб касается моего. — Мне надо тебе кое-что рассказать, — шепчет он. — Мне тоже, — отвечаю я. В машине он забирает меня к себе. На колени. Мои бёдра с двух сторон от его, платье задралось, но мне не до приличия рядом с ним. Я сжимаю его лицо в ладонях, целую — жадно, со вкусом дождя и его губ. Он стонет мне в рот, и от этого звука у меня всё переворачивается. — Леш, — выдыхаю я. — Я хочу… — Знаю, — его руки сжимаются на моей талии. — Но мне сначала надо… — Тогда говори, — я отстраняюсь, смотрю в глаза. — Но, подожди, можно сначала я? Потом просто не решусь… Он кивает. Я поправляю платье, сажусь обратно на свое сиденье. Смотрю в лобовое стекло, на дождь, который не кончается. — У меня была сестра, — начинаю я, закусывая губу до боли. Голос ровный, потому что если я сейчас позволю ему дрожать — не скажу ничего. — Её звали Кристина. Младшая сестра. Ей было всего семь. Леша молчит. Слушает. — После аварии я была в каком-то... ступоре. Врачи называли это депрессивным эпизодом. Я не спала, не ела, просто смотрела в стену. И однажды… Родители оставили нас с Кристиной дома одних. Раньше часто оставляли. Они тогда сказали мне проследить за ней, но... я не могла о ней позаботиться. Я была как зомби. Сглатываю. Горло дерет. — Она любила играть на подоконнике. У неё был там целый кукольный театр. Куклы, расчёски, чаепития. Но летом было опасно там сидеть. Окно было постоянно открыто, иначе душно. Я сто раз говорила ей: «Слезь, опасно там сидеть, когда проветривается». Но в тот день... я просто отключилась. Просто выпала из жизни. А она играла там. И… Леша не двигается. Я не смотрю на него. — Седьмой этаж, — выдавливаю я сквозь подступившие слезы. — …Родители до сих пор винят меня. Каждый день. Каждый раз, когда смотрят в мою сторону. Я виновата. Я знаю… Я должна была смотреть за ней. Голос ломается. Я чувствую, как слёзы текут по щекам. — Теперь ты знаешь. Всё. Я виновата в её смерти. Она погибла из-за меня. Эта вина всегда будет со мной. Леша молчит. Долго. Так долго, что я начинаю бояться. Потом он опускает голову. Упирается лбом в руль. — Леш, — шепчу я. Он медленно поднимает взгляд. В его глазах — боль. Не моя — своя. Он притягивает меня к себе, обнимает так крепко, что становится трудно дышать. — Я не знал, — говорит он глухо. — Ты не говорила. — Не говорила. Не могла. — Ты всё это носила одна. Он целует меня в макушку. Потом в висок. Потом в щёку, стирая слёзы. — Больше не будешь одна, — шепчет он. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони. — А ты?… Что ты хотел мне рассказать? Он замирает. Смотрит на меня какое-то время. Потом качает головой. — Потом. Не сейчас. — Леш, если это важно… — Потом, Алин. Обещаю. Но не сегодня. Я не настаиваю. У меня нет сил на это. *** Мы не стали заезжать в бар. Леша свернул к дому сразу. В салоне установилась комфортная тишина, только дворники скрипели по стеклу и дождь барабанил по крыше так, что заглушал радио. Я смотрела на его руки на руле. Мне так нравились выступающие вены на его кистях. От этого вида как-то сразу спокойнее становилось. Эти руки меня всегда защитят. Теперь я была в этом уверена. В квартиру мы вошли молча, только Рэй поднял голову с лежанки, пару раз махнул хвостом и снова уронил морду на лапы, будто понимал, что сейчас не до него. В коридоре горел ночник, и в его желтоватом свете лицо Леши казалось взрослее. Я нашла его взгляд и коротко улыбнулась. Его глаза смотрели без привычной усмешки, без стены между нами, просто смотрели и всё. С моих волос капало на пол, платье облепило тело холодной тряпкой, и я чувствовала себя выжатой до дна после своего тяжелого признания, но на душе почему-то было спокойно. Леша бросил куртку прямо на пуф у двери и подошел вплотную ко мне. — Замерзла? Я только кивнула, потому что зубы действительно начали постукивать. Он взял меня за руку и повел в ванную. Хромая сильнее обычного, я шла за ним, глядя, как черная мокрая футболка обтягивает его спину. Он замедлил шаг, подстраиваясь под меня, и ничего не сказал, но от этого молчаливого внимания у меня защипало в носу. В ванной пахло его гелем для душа, свежим и горьковатым. Леша включил воду, и через минуту зеркало уже заволокло паром. Он повернулся, положил ладони мне на плечи, немного помедлил, сдвинув брови. Потом спустил лямки моего сарафана — сначала одну, потом вторую, и мокрая ткань упала вниз, собравшись у талии. Я стояла перед ним в белье, и чувствовала, как его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на ключицах, на груди, на шраме, который виднелся над краем трусиков. — Можно? — спросил он, и пальцы легли на застежку молнии сбоку. Я кивнула, и он расстегнул сарафан до конца, позволив ему упасть на кафель. Я провела ладонями по его плечам, по груди, по животу, чувствуя мышцы под футболкой. Его руки легли мне на талию, большие пальцы скользнули по ребрам, и он притянул меня к себе, так что я вжалась щекой в его грудь и услышала, как бьется его сердце. Оно билось быстро. Очень быстро. — Почему я не встретил тебя раньше? — Почему? — переспрашиваю я, наслаждаясь его поглаживаниями по спине. — Потому что ты был другим. И я тоже. Он отстраняется и смотрит на меня, уголки его губ приподняты в улыбке. Я смотрю на себя. — Посмотри, — указываю я на живот, — у меня мурашки по всему телу из-за тебя. Он притягивает меня ближе и проводит губами по моему животу. — Так лучше? — Нет. Теперь мурашек стало ещё больше, — извиваюсь я от щекотливого ощущения его мягких губ. Он садится на раковину и усаживает меня к себе на колени. Его тёмные ресницы отбрасывают тень на щёки, и я чувствую, как моё сердце растёт в объеме, просто глядя на него. — Я почти голая, а ты полностью одет, — бормочу я, небрежно обвивая руками его шею. Смотрю на его полные губы и сглатываю. — Так нечестно. Леша внезапно встаёт, приподнимая меня вместе с собой. Я цепляюсь за него, и Рэй начинает следовать за нами по коридору от ванной, пока Леша не велит ему остаться на месте. Он заходит в нашу спальню, захлопывая за нами дверь ногой. Укладывает меня на кровать и снимает свою футболку. Я прикусываю губу, сдерживая улыбку, пока он бросает футболку рядом с корзиной для белья. Каждый раз, когда он снимает футболку, у меня внутри всё трепещет. Леша забирается на меня сверху и кусает мою губу. Он тянет её и отпускает, повторяя эту пытку несколько раз. Он снова усаживает меня на свои колени и соединяет наши губы. — Боже, — тихо стонет он, когда я прижимаюсь бёдрами к его бёдрам. Господи, прости меня. Но я слишком сильно люблю этого парня. Я опускаюсь и касаюсь его рукой. Он делает глубокий вдох, пока я смотрю на него снизу вверх. Он облизывает губы, глядя на меня похотливым взглядом. Я хватаю его ремень и тяну за него. Он снимает штаны, и передо мной предстают его большие мускулистые бёдра. — Я немного нервничаю, — тихо признаюсь я. Леша убирает волосы мне за ухо, а затем наклоняется и целует меня в шею. Он долго делает так, чтобы я чувствовала себя чертовски хорошо. Я нервно смотрю на него. — Ты колеблешься, — отмечает он, останавливаясь. Он прав. Я знаю, что будет больно. Но насколько больно? Я понятия не имею. Он наклоняется и целует меня снова. Я вздрагиваю, когда его цепочка падает на мою грудь. Почему эта штука всегда такая холодная? Одна мысль заставляет меня ахнуть. — Мы собираемся заняться этим! — ахаю я. — Прямо сейчас? Леша качает головой, уткнувшись в моё плечо, и я улыбаюсь. Он тянется к тумбочке и садится с маленькой квадратной упаковкой в своих больших руках. — Подожди, у тебя это всегда там лежало? — Очевидно, что мы рано или поздно сделали бы это, — закатывает он глаза. Он осторожно распаковывает презерватив и спускает свои чёрные боксеры. Опускается на меня, прикусывая уголок нижней губы. Я мягко выдыхаю, готовясь. Леша поднимает руку и поддевает мой подбородок пальцем вверх, пока я не встречаюсь с ним взглядом. — Я люблю тебя, — мягко говорит он, нежно чмокая меня в губы. — Ты это знаешь, да? — Да. Я тоже тебя люблю. — Ты уверена, что хочешь продолжать? — спрашивает он. Я киваю. Нам нужно это сделать. Ну, мне нужно это сделать. Я хочу всего его. Он мне необходим. Леша мягко двигает бёдрами вперёд, и на несколько секунд я чувствую это в своей интимной зоне. Я глубоко вздыхаю и откидываю голову на подушку. Крепко сжимаю его плечо и говорю себе не плакать. Мой плач испортит настроение, потому что я плачу некрасиво. — Мне жаль, — его голос напряжён. — Ох, прости. Мы оба замираем, пока я привыкаю к нему, в уголках моих глаз едва наворачиваются слёзы. Он покрывает лёгкими поцелуями мою шею и щёку. Боль стихает до тупого ноющего ощущения, и я снова открываю глаза, глядя на него. Он нависает надо мной, его челюсть сжата, глаза полузакрыты. Похоже, ему хорошо. А вот мне не очень хорошо. — Леша, — болезненно шепчу я. Он открывает глаза и опускает голову ко мне. — Ты такая… невероятная, — он зарывается лицом в мою шею, и с его губ срывается тихий стон. Стон? Господи. Мы будем делать это чаще, только чтобы снова услышать этот звук с его губ. — Можешь двигаться, — говорю я и делаю глубокий вдох, когда он начинает это делать. Он слегка приподнимается и берётся за мои ноги. Поднимает мои ноги вокруг своей талии и медленно толкается бёдрами вперёд. Боль усиливается на какое-то время, а затем утихает. Он наклоняется ко мне, целуя меня и шепча на ухо нежные глупости. Леша переплетает наши пальцы на одной руке, а другой направляет мою руку вокруг своих плеч. В какой-то момент меня накрывает волна удовольствия, и я громко ахаю. Он отстраняется, смотрит на меня и видит удовольствие на моём лице. Боль всё ещё может присутствовать, но удовольствие тоже пробивается. — Ты такая красивая, — он наклоняется, захватывая мои губы. — Вся моя. Я вцепляюсь в него, когда знакомое чувство зарождается у меня внутри. Он много раз доводил меня до этого. На этот раз оно кажется сильнее, и я клянусь, мои пальцы ног сворачиваются. Как только это ощущение проходит, Леша сжимает меня ещё крепче и сжимает челюсть в два раза сильнее. — Алина, — стонет он через несколько секунд, притягивая меня ближе. — Боже, да… Мы остались лежать, переплетенные ногами и руками, тяжело дыша. Дождь за окном почти стих. Его пальцы лениво перебирали мои волосы, а я чертила круги на его груди, обводя татуировки. — Я никогда не был так привязан к кому-то, — неожиданно произносит он, и я слышу, как трудно ему даются эти слова. Я подняла голову, пытаясь разглядеть его лицо, но увидела только блеск глаз и линию челюсти. — Я тоже. Он поцеловал меня в лоб, долгим, спокойным поцелуем, и я закрыла глаза, проваливаясь в сон без страха и кошмаров, зная, что он будет рядом, когда я проснусь. *** Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Леша стоит у плиты в одних домашних штанах, готовит яичницу. Рэй трётся о его ноги. — Давно встал? — спрашиваю я, входя на кухню в его футболке. — Нет, — он даже не оборачивается. — Врёшь. Такой стол организовал уже. — Хотел тебя порадовать. Я улыбаюсь. Целую его в плечо, наливаю себе горячий кофе. Завтракаем на балконе — погода ещё позволяет сидеть на улице, если укутаться в плед. — Давай уедем, — говорит Леша вдруг. — Что? Куда? — На море. Снимем дом, поживём там месяц. Тебе нужно подлечить здоровье. Подышать солёным воздухом. Я смотрю на него. На его растрёпанные волосы, на утреннюю щетину, на то, как он пьёт кофе и смотрит на улицу. — Ты сейчас серьёзно? — Я не шучу, Алин. — …Давай, — соглашаюсь я неожиданно для самой себя. Он улыбается. Настоящей улыбкой, которую я видела всего пару раз. Она бесценна. Хочу запомнить её навсегда, поэтому фотографирую глазами насколько могу. Закончив завтракать, я включаю колонку с телефона — какую-то старую испанскую песню, под которую танцевала ещё в детстве. Начинаю двигаться под ритм. Неловко, но свободно. Леша смотрит, качает головой, сопровождая это улыбкой. В какой-то момент, не выдерживает — делает шаг, хватает меня за талию, притягивает к себе. Мы танцуем на балконе под дождём, который начинается снова. — Спасибо, — шепчет Леша мне в губы. — За что? — Что была такой настойчивой и пригласила меня на кофе тогда. Я улыбаюсь. — Я знала, что игра стоит свеч. Он подхватывает меня на руки — я вжимаюсь в него, смеюсь. — Горячий душ? — предлагает он. — Было бы неплохо. Леша уезжает на работу после обеда. Целует меня в дверях, говорит, что вернётся к восьми. Я киваю, остаюсь с Рэем. Выгуливаю его в парке, бросаю палку, сижу на лавочке. Мысли текут тихо под эффектом счастья. Когда телефон звонит, я не сразу слышу его. — Алин, — голос Амира. Взволнованный. Слишком быстрый. — Ты сидишь? — Сижу. А что случилось? — Я просил навести справки. Помнишь? Ты не хотела, но я обещал узнать, что за человек этот твой Сафонов. — Амир… — Выслушай, — перебивает он. — Я узнал, кто был за рулём в ту ночь аварии. За рулём машины, что врезалась в вас. У меня холодеют пальцы. Я сглатываю. Этот вопрос был единственным, ответ на который я искала последние годы, но личность виновника аварии кто-то тщательно скрывал все это время. — …Кто? — Алексей Сафонов, — говорит Амир. — Твой Леша. Это он врезался в вашу машину. Он сел за руль пьяным, превысил скорость, вылетел на встречку. Это он убил Глеба, Алин. Он — причина того, что ты больше никогда не будешь танцевать. Причина того, что тогда ты не смогла уследить за Кристиной. Понимаешь, Алин? Это все его вина! Я не дышу. — Откуда… — голос не слушается. — Откуда ты… — У моего отца связи. Через него откопал это дело, поспрашивал людей. Дело замяли, потому что папаша Сафонова — профильный человек. Он отмазал сына. Но документы остались. Я смотрю на Рэя. Он принёс мне палку, положил у моих ног, ждёт. — Ты меня слышишь? — Амир взволнованно повышает голос. — Да, — шепчу я. — Я… да. — Алина, мне жаль. Просто я хотел, чтобы ты знала правду. Я кладу трубку. Сижу. Смотрю на Рэя, который не понимает, почему я перестала играть с ним. В голове — пустота. Потом — воспоминания. Его лицо. Его руки на моей талии этой ночью. А потом… Его голос: «Мне надо тебе кое-что рассказать». Это. Он хотел рассказать мне это вчера. Я не дала. Сжимаю телефон в руке. Звоню Амиру обратно. — Достань мне билет. Самый ближайший. — Куда? — Помнишь, мы хотели поехать в отпуск к морю. Туда. — Алин, но… — Пожалуйста. Как можно дальше от этого города. Он молчит. Потом коротко: «Хорошо, сделаю». Я захожу в квартиру, освобождаю Рэя из ошейника. Собираю вещи — недолго, у меня их почти здесь нет. Кладу ключи на тумбочку. Рядом моя короткая записка ему. Слов там несколько, но написать их стоило мне многого. Выхожу из его квартиры с чемоданом. Рэй скулит за дверью. Наверное, все понимает. Я больше сюда не вернусь. Глава 22 *** ЛЕША *** Букет лежит на заднем сиденье. Дорогой, огромный, с пионами — Жека сказал, что девчонкам сейчас такое нравится. Я никогда не покупал цветы просто так. Впервые. Только её хочется радовать каждый день. В голове — планы. Снимем дом в Сочи или в Крыму, главное — не выезжать из страны, с её ногой лучше не рисковать. Я уже посмотрел несколько вариантов, выбрал с бассейном и пандусами, чтобы ей было легче передвигаться. Не буду говорить про пандусы — обидится. Захожу в квартиру, пряча букет за спиной. Здесь почему-то темно. Рэй не бежит к двери — лежит в коридоре, провожая меня скучающим взглядом. — Рэй, где Алина? Он почему-то скулит, подрывается и убегает на кухню. Есть уже хочет, наверное. Я обыскиваю комнаты. Пусто. Её вещей нет. Зубная щётка исчезла. Футболка, в которой она спала, висит на спинке стула — забыла? Или оставила нарочно? Но куда делись её вещи? На тумбочке лежит какой-то листок. Разворачиваю. «Я знаю про аварию. Не ищи меня. Прощай». Перечитываю пять раз. И каждый раз в глазах становится все темнее и темнее. Я сминаю записку, уставившись в одну точку на полу. Рэй лает. Я не слышу. Звоню ей. Телефон выключен. Снова. Снова. Снова. В ярости сметаю всё с журнального столика. Кружка разбивается вдребезги. Ваза с сухоцветами летит в стену. Рэй начинает выть, но я не могу остановиться. Выплеснув ярость, наконец собираюсь с мыслями. Набираю Амира. Он берёт трубку после первого гудка. Будто ждал. — Она улетела, — заявляет он, не дождавшись ответа. — Не ищи её. — Где? — рычу я. — Где она? — Твой папаша отмазал тебя от тюрьмы, но карма все равно настигла, да? Надеюсь, тебе сейчас очень больно. — Где она?! — Даже не надейся. Ты её больше никогда не увидишь. Забудь её. Дай ей начать новую жизнь. — Нет. Нет. Вся моя жизнь, которую я только начал собирать по кусочкам, построена вокруг неё. Амир сбрасывает звонок. Я стою посреди разгромленной квартиры. Рэй скулит у моих ног. Собираю осколки. Кладу пионы в ведро — в мусор они не идут. Букет слишком огромный. Потом сажусь на балкон, смотрю на серое небо и жду. Сам не знаю чего. Наверное, конца. Глава 23 *** АЛИНА *** Просыпаюсь от того, что самолёт идёт на посадку. Я не помню, как села в такси, как прошла регистрацию, как села в кресло. За иллюминатором — аэродром. Чужая земля. Другое небо. Смазываю слезу. Стыдная, слабая. Я не вернусь домой. Теперь у меня будет новая жизнь. Работа, квартира, может быть, кошка. Всё с нуля. Внутри — все выжжено. Там теперь только пепел после того, кто там когда-то поселился. Он. Его голос. Его руки. Его обещания, которые оказались ложью с самого начала. Но жить без сердца можно. Я научусь. Когда не ждёшь завтра, потому что сегодня уже всё кончилось. Но можно начать все сначала. Я попробую. Самолёт касается полосы. Моя новая жизнь начинается здесь. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…. ЧАСТЬ 2 Если история вам откликнулась, буду очень рада звёздочке и комментарию — это вдохновляет писать дальше Глава 24 ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ *** АЛИНА *** Этим утром я проснулась раньше будильника. За окном только начинало светлеть, и в комнате стоял тот особенный предрассветный полумрак, когда все предметы кажутся нарисованными. Я полежала немного, глядя на высокий лепной потолок, на трещинку, которая змейкой убегала от люстры к окну. За четыре года я выучила каждую такую трещинку в этом старинном интерьере. Эта квартира на окраине Барселоны, в доме позапрошлого века с осыпающейся местами штукатуркой и вечно заедающим замком, стала моим домом. Местом, где я снова научилась быть счастливой. С кухни донеслось требовательное мяуканье. Ассоль — моя кошка, черная с белой грудкой, будто надевшая манишку на званый ужин, — не признавала поздних подъемов. Я спустила ноги с кровати, привычно отмечая, что колено сегодня не ноет. Почти не ноет. После двух лет занятий с физиотерапевтом, после сотен часов упражнений, после курса уколов, которые я сама себе ставила в бедро, дрожа от страха и боли, нога наконец стала моей союзницей, а не врагом. В ванной я плеснула в лицо холодной водой, потом подняла голову и встретилась с собственным отражением. Из зеркала смотрела незнакомка, которой я стала. Светлые волосы, подстриженные в короткое каре, открывали шею. Никаких длинных темных прядей, в которых можно было спрятаться. Никаких «как раньше». Раньше умерло. Теперь я была новой личностью — преподавательницей современного танца в студии «Alba» в центре Барселоны. Двадцать шесть лет. Светлые волосы. Нога почти не хромает. Впереди много солнечных дней и встреч с друзьями. Жизнь продолжается. И она прекрасна. Ассоль терлась о мои голые щиколотки, пока я заваривала кофе. Я взяла ее на руки, уткнулась носом в теплую шерстку и прошептала: — Сегодня Амир прилетает. Представляешь? Сто лет его не видела… Кошка зевнула, сверкнув розовым языком, и я расценила это как одобрение. Занятие в студии было назначено на десять. Мои девочки — испанки и экспатки, сбежавшие от скуки офисов и домашних обязанностей — уже ждали меня в зале с деревянным полом и зеркалами во всю стену. Мы разучивали новую связку, текучую, с элементами контемпорари, и я ловила себя на мысли, что иногда улыбаюсь до ушей. Просто так. От того, как слаженно они двигаются, как музыка проникает под кожу, как на мгновение мы все становимся единым целым. После занятия ко мне подошла Мариса, темноволосая каталонка с лучезарной улыбкой. — Алина, ты сегодня светишься. Мужчина? Я усмехнулась, поправляя лямку топа. — Друг прилетает. Из России. — Друг? — она растянула слово, поигрывая бровями. — Ну-ну. Я не стала разубеждать. Пусть думают что хотят. За четыре года я научилась беречь личное пространство так же рьяно, как раньше разбрасывалась им направо и налево. Такси мчало меня в аэропорт Эль-Прат, и я смотрела в окно на пролетающие мимо пальмы, на выжженные солнцем холмы, на синее-синее небо. Четыре года прошло… Целая жизнь прошла с тех пор, как я видела Амира в последний раз. Он провожал меня в Пулково, засунул в карман моей куртки конверт с деньгами, которые я потом, конечно, вернула до копейки, и сказал: «Ты справишься». Я не была уверена тогда. Я вообще ни в чем не была уверена, кроме одного — мне нужно бежать. Бежать так далеко, чтобы прошлое не догнало. В зале прилета я встала у выхода, переминаясь с ноги на ногу. Люди выплывали из стеклянных дверей — уставшие, с чемоданами, с кричащими детьми. Я вглядывалась в лица, пока не заметила высокую фигуру в светлой льняной рубашке. Амир. Он совсем не изменился. Те же темно-русые волосы, те же карие глаза, которые всегда смотрели на меня с какой-то щемящей нежностью. Разве что плечи стали шире, а в чертах лица появилась взрослая определенность. Дорогие часы на запястье, недельная щетина, которая ему чертовски шла, и чемодан, стоивший, вероятно, половину моей годовой аренды. Типичный Амир. Он скользнул по мне быстрым взглядом, и… равнодушно прошел мимо. Пришлось окликнуть его: — Эй, красавчик, не узнаешь? Он замер. Медленно обернулся. Глаза недоверчиво сузились. Он разглядывал мои светлые волосы, короткую стрижку, легкий сарафан на тонких бретелях. Его взгляд задержался на моем лице, потом спустился ниже, к ногам, и снова поднялся к глазам. — Алина? — изумленно выдохнул он. — Ты… блондинка? И у тебя… это… волосы короткие. — Гениальное наблюдение, — я рассмеялась и бросилась к нему. Он обнял меня так крепко, что я на мгновение потеряла способность дышать. От него пахло дорогим парфюмом с мускусом, и в этом запахе было что-то мучительно родное. Что-то из той жизни, которую я оставила. — Прости, что не узнал. Ты просто… другая, — прошептал он мне в макушку. — Совсем другая. — Это комплимент? — Конечно. Мы доехали до его отеля, что расположился в Готическом квартале, и Амир, бросив вещи в номере, тут же потребовал вести его гулять. Я предложила пляж. Вечерний, пустынный, с остывающим песком и тихим шепотом волн. Амир радостно согласился. Мы шли босиком по кромке воды, и я расспрашивала его о жизни. Он рассказывал про свой бизнес. Про то, как отец наконец доверил ему управление филиалом, как он мотается между Москвой и Питером, как пытается выстроить что-то свое, а не просто продолжать семейное дело. Говорил он увлеченно, с азартом, и я видела в нем того самого мальчика, который когда-то в школе доказывал учителям, что они ничего не понимают в экономике. Это всегда было весело. Потом он оживился и начал расспрашивать меня. Я отвечала нехотя, уклончиво. О студии — да, преподаю. О ноге — да, прошла курс лечения, теперь могу танцевать почти без ограничений. Сказала «почти», потому что не хотела врать совсем уж нагло. О квартире — да, уютная, на окраине, зато с огромными окнами. О личной жизни — тут я решила сменить тему. — Ты зря пересылала мне деньги, — вдруг сказал Амир, останавливаясь. — Я от чистого сердца помогал. Я покачала головой, глядя на закатное солнце, что медленно погружалось в море. — Я была обязана. Ты оплатил мне билеты, квартиру, лечение. Без тебя я бы не справилась. — Алин… — Без тебя, — повторила я, поворачиваясь к нему, — у меня не было бы этой жизни. Жизни, о которой я и мечтать не смела. Так что даже не спорь. Он замолчал. Мы присели на песок, глядя, как солнце плавит горизонт в оранжевый. И вдруг Амир взял меня за руку. Его пальцы были теплыми и немного влажными, и я почувствовала, как внутри все сжалось от нехорошего предчувствия. — Мне надо тебе кое-что сообщить, — сказал он. Я посмотрела на него. Его лицо стало серьезным, даже мрачным. — Что-то с родителями? — выдохнула я. — Нет-нет. С ними все в порядке. Дело в… — он запнулся. — Дядя Петя умер. Неделю назад. Сердечный приступ. Я слышала, как волны накатывают на берег, как где-то далеко кричат чайки, но эти звуки доносились теперь будто сквозь толщу воды. Дядя Петя. Мой дядя Петя, который угощал меня чаем с баранками, который ворчал, что я неправильно расставляю книги, который прикрывал меня перед родителями, когда я задерживалась допоздна. Который был мне ближе, чем кто-либо. — Это невозможно… Мы созванивались несколько недель назад. Он был на даче. Ходил за грибами. Хвастался, что набрал целую корзину подосиновиков. Как… как это могло случиться? — Сердце, — тихо сказал Амир. — Его забрали в больницу, но не спасли. Похороны только для близких. Слезы потекли сами. Я не сдерживала их. Они катились по щекам, капали на сарафан, и я даже не пыталась их вытирать с подбородка. Амир притянул меня к себе, обнял за плечи, и я плакала, уткнувшись в его рубашку. — Я должна поехать, — прошептала я сквозь слезы. — Я должна попрощаться с ним. — Алин, ты не обязана. Я все организую, все расскажу… — Нет. Я полечу с тобой. Вечером мы сидели в баре где-то в центре. Я потягивала безалкогольный мохито, Амир пил вино. Он рассказывал про моих родителей — что навещал их пару месяцев назад, что они вроде взялись за здоровье, что спрашивали про меня. Я слушала, и не верила, что та жизнь до сих пор существует где-то. — Они волновались? — спросила я. — После всего, что они с тобой сделали? — начал Амир, и в его голосе проявилась старая обида. — После того, как они… — Амир, — я накрыла его руку своей. — Пожалуйста. Не надо. Он замолчал. Я посмотрела на наши переплетенные пальцы и тихо сказала: — Я не злюсь на них. Правда. Просто общаться напрямую пока не могу. Это слишком тяжело. Слишком много всего. Он кивнул. Его взгляд упал на мою руку, лежащую поверх его ладони, и он осторожно, будто боясь спугнуть, поймал мои пальцы. — Я скучал по тебе, Алин. Я мягко высвободила руку и улыбнулась, переключая его внимание. — Пойдем лучше танцевать. В баре играла живая музыка — что-то испанское, ритмичное, с гитарным перебором. Мы вышли в центр зала, и я начала двигаться, показывая ему простые шаги. Он повторял, путался, смеялся. Потом он заказал себе еще вина, и мы снова танцевали. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на ткани моего сарафана. Не получив от меня возражения, он притянул меня ближе. — Амир, — я уперлась ладонями в его грудь, мягко отстраняясь. — Что? Столько времени прошло, — выдохнул он. В его взгляде было что-то отчаянное. — Сафонов разбил тебе сердце. Я понимаю. Но я дал тебе время. Я все для тебя сделал. Почему я тебе так противен? При звуке этой фамилии, мне резко расхотелось танцевать. Холод пробежал от затылка вниз, к лопаткам, сковал грудь на вдохе. На секунду я перестала слышать музыку. Перед глазами вспыхнула картинка из прошлого — темные глаза, запах табака, тяжесть его руки на моем затылке. Я зажмурилась, отгоняя наваждение. — Отойдем? — предложила я. — Здесь очень громко, чтобы разговаривать. Мы нашли тихий угол у барной стойки. Я повернулась к Амиру, поймала его расстроенный взгляд и сказала, стараясь, чтобы голос звучал мягко: — Ты мне не противен. Наоборот, ты мне очень нравишься. Прошлое меня давно не держит. Правда. — …Но? — Но то, что между нами — это дружба. И я очень дорожу этой дружбой, Амир. Пожалуйста, не обижайся на меня. Я достала телефон, включила экран блокировки и показала ему. Там, на фоне какого-то ресторана, я стояла в обнимку с загорелым блондином, который широко улыбался, обнимая меня за плечи. Парень был красивый — скандинавского типа, с яркими голубыми глазами и обаятельной улыбкой. Мы выглядели как идеальная пара из рекламы духов. — У меня уже полгода отношения. Амир уставился на фото. Его лицо вытянулось. — Ты сейчас серьезно? — Да. Завтра можешь с ним познакомиться, если хочешь. Парень фыркнул, провел рукой по волосам и отступил на шаг. — Удивила и убила. Мне надо проспаться от этого потрясения. Я в отель. Давай хоть провожу тебя до твоего дома. — В тебе столько вина, что это я должна тебя провожать, — улыбнулась я. — Я в норме. — Амир, я доеду. Не волнуйся. Здесь быстро — пятнадцать минут на автобусе. Он сдался не сразу. Но когда я уверенно кивнула на дверь, вздохнул, наклонился и поцеловал меня в висок. — Я все равно лучше твоего нового парня, — прошептал он мне на ухо. Я только улыбнулась в ответ. В автобусе я села у окна. Салон был пустой, только водитель лениво крутил руль, и где-то сзади дремал пожилой мужчина в смешной панаме. Город проплывал за стеклом — огни фонарей, вывески кафе, пальмы, темные витрины магазинов. Я достала телефон, машинально включила экран. Там, на фоне размытого ресторанного интерьера, я улыбалась в объятиях мужчины, которого не существовало. Вообще не существовало. Его сгенерировала нейросеть. Девочки из студии посоветовали — сказали, есть программа, куда загружаешь свое фото, а она рисует идеально подходящего партнера рядом. Мы тогда смеялись, экспериментировали, и у всех получились такие красивые, такие убедительные «бойфренды», что я решила оставить этого блондина на экране. Как виртуального защитника. В клубе, куда мы ходили на прошлых выходных, подвыпившие парни приставали ко всем подряд. Но стоило показать экран блокировки — и большинство тут же теряло интерес. Почему-то сказать «у меня есть парень» работало безотказно, в отличие от «я не хочу знакомиться». Некоторым, особо настырным, приходилось придумывать детали — имя, историю знакомства. Я назвала его Марко. Сказала, что мы познакомились в кофейне, когда он случайно опрокинул на меня свой эспрессо. Банально, но романтично. Многие верят в такие глупости. И вот теперь Амир тоже верил. Я убрала телефон в карман и посмотрела в темное окно. Если бы я сказала ему правду — что после того, что случилось четыре года назад, я так ни с кем и не была, что сама мысль о близости с кем-то вызывает у меня боль где-то под ребрами, — он бы начал задавать вопросы. Он бы решил, что я просто недостаточно вылечилась. Что я все еще ношу в себе память о Леше Сафонове. А я не носила. Нет. Конечно, нет. Я просто… просто не хотела отношений. И точка. Автобус тряхнуло на повороте. Я снова вытащила телефон — просто чтобы занять руки. Пальцы сами открыли браузер, сами набрали в поисковой строке два слова. «Алексей Сафонов». Страница начала грузиться, но в этом районе связь всегда была отвратительной. Крутился значок загрузки, бесконечно долго. Потом интернет мигнул и погас. Как раз в тот момент, когда автобус остановился на моей остановке. Я чертыхнулась про себя и сунула телефон в сумку. О чем я вообще думала?? Зачем копаться в прошлом? Дом встретил меня прохладой старых каменных стен. Я поднялась на третий этаж по скрипучей лестнице, отперла дверь и тут же услышала мягкое «мррр». Ассоль спрыгнула с подоконника и потрусила ко мне, задрав хвост трубой. Я взяла ее на руки и зарылась лицом в мягкую шерстку. — Ну что, малышка, — прошептала я, — скучала? Она довольно заурчала. Я отнесла ее в ванную, поставила на пол и сняла сарафан. Включила воду, бросила в ванну бомбочку с лавандой, и комната начала наполняться паром и успокаивающим ароматом. Ассоль уселась на плетеный коврик и принялась наблюдать за мной с видом строгого аудитора. Я взяла телефон, чтобы поставить музыку, и тут заметила, что интернет наконец поймал сеть. Последняя страница, которую я открыла в автобусе, загрузилась. Несколько статей. Заголовки. Его имя. Я замерла с телефоном в руке, чувствуя, как сердце пропускает удар, а пальцы холодеют. Мне показалось, что я занимаюсь чем-то ужасным, запрещенным. Но палец сам нажал на первую ссылку. «Известный политик Виталий Сафонов передает дела сыну. Алексей Сафонов, — успешный предприниматель, принявший решение баллотироваться в Законодательное собрание. В преддверии сентябрьских выборов его штаб работает без выходных. Сам молодой кандидат посвящает лето активной фазе кампании. Ключевую поддержку ему оказывают двое близких людей: отец, включенный в процессы, и возлюбленная — известный блогер, с которой они познакомились…» Я резко выключила телефон. Смотрела в зеркало над раковиной и не моргала. Влага от пара оседала на стекле, и мое отражение расплывалось, становилось зыбким, как мираж. Значит, у него все хорошо… Не просто хорошо. У него все прекрасно. Политическая карьера. Примирение с отцом. И девушка. Наверняка красивая. Популярная. Успешная. Что ж. Плевать. Я выдохнула, прикрывая глаза. Разделась до конца, заколола волосы и шагнула в горячую воду. Лаванда пахла слишком сладко, почти приторно, но я заставила себя погрузиться глубже, до подбородка. Хорошо. Так лучше. Утром меня разбудил звонок Амира. Я, еще сонная, нашарила телефон и услышала его бодрый голос: — Я уже сходил на пробежку, поплавал и позавтракал! Ты вообще собираешься просыпаться? Я жду своего лучшего гида по Барселоне. Я заворчала что-то неразборчивое, но через час уже стояла у его отеля в легком платье и с бутылкой воды в руке. Мы гуляли по Готическому кварталу, я водила его по узким улочкам, где балконы почти соприкасались друг с другом, показывала Кафедральный собор, рассказывала байки про Гауди. Амир слушал, щурился на солнце и фотографировал все подряд. На обед мы зашли в кафе с плетеными стульями и клетчатыми скатертями. — И где твой парень? — поинтересовался вдруг Амир, размешивая сахар в кофе. — Почему не звонит, не спрашивает, где ты? Я чуть не поперхнулась своим кофе. — Он… очень занят. Много работает. — Кем? — Архитектор, — ляпнула я первое, что пришло в голову. Архитектор — звучит солидно. — И как зовут? — Марко. — Марко Архитектор, — протянул Амир с усмешкой. — Серьезно? А где познакомились? Я начала плести ему историю про кофейню и опрокинутый эспрессо, чувствуя, как краска приливает к щекам. Чтобы он не успел задать мне следующий вопрос, я быстро перевела тему: — Я полечу с тобой в Петербург. Это решено. Он замер с чашкой у рта. — Зачем? — Хочу навестить родителей. И попрощаться с дядей Петей. Амир смотрел на меня долго, потом вздохнул. — Хорошо. Но обещай, что если тебе станет там некомфортно, тревожно — ты всегда говоришь мне. Я буду рядом. Я кивнула. В кафе заиграла музыка. Я заметила, как Амир скучающе смотрит на танцующие парочки в центре зала, и предложила: — А давай потанцуем? Он вскинул брови. — Сама меня отвергла вчера, а теперь танцевать зовешь? — Я тебе станцевать предлагаю, а не в постель ложиться, — я усмехнулась. — Разницу чувствуешь? Он усмехнулся, но поднялся. Я взяла его за руки и начала показывать простые движения. Он повторял — неуклюже, но старательно, и я не могла сдержать улыбку. Амир смотрел на меня с каким-то восхищением, и когда танец закончился, тихо произнес: — Я всегда буду восхищаться тобой, Алин. Ты такая сильная. Ты… идеальная. Я покачала головой. — У меня вообще-то сложный характер. — Чем это он сложный? — Ну… за меня надо постоянно бороться. Со мной же. Он рассмеялся, но потом его лицо снова стало серьезным. Он подошел ближе, взял меня за локоть. — Алин, ты же знаешь, что я давно влюблен в тебя? Ещё со школы. Я думал, это пройдет со временем. Но не прошло. Стоило только увидеть тебя в аэропорту — и все. Опять. — Можно тебе напомнить, что в аэропорту ты меня сначала даже не узнал? — Ой, не порть наш момент! Все так красиво начиналось. Я просто вел к тому, что я хотел бы задать тебе один вопрос. — Какой? — Скажи, у меня вообще есть шанс? Я почувствовала укол жалости и вины в груди. Положила ладонь ему на плечо, печально улыбнувшись. — Давай поговорим об этом после нашей поездки. Хорошо? Он помолчал, потом кивнул. — Хорошо. Но мы обязательно вернемся к этому разговору. *** На следующий день я собирала вещи. Ассоль, почуяв неладное, ходила за мной хвостом и жалобно мяукала. Я отнесла ее соседке — испанской бабушке Асунсьон, которая души не чаяла в моей кошке и всегда соглашалась присмотреть за ней. Асунсьон погладила Ассоль по голове, что-то заворковала ей на ухо, а мне сунула в ладонь шоколадку — «на дорогу». В аэропорту мы с Амиром сидели в зале ожидания, глядя на взлетную полосу. Я смотрела на самолеты и думала о том, как странно возвращаться туда, откуда ты сбежала когда-то. Как странно, что город, который когда-то отпустил разрушенную меня, теперь зовет обратно. Я очень соскучилась. По родителям — несмотря ни на что. По городу. По знакомым улочкам, по серому небу, по запаху Невы с Дворцовой набережной. По дяде Пете, которого я уже никогда не увижу живым. По всем тем местам, которые я когда-то любила, но запретила себе вспоминать. Объявили посадку. Я встала, поправила рюкзак и пошла к гейту. Амир шагал рядом, и его присутствие очень успокаивало. Где-то глубоко внутри, под слоями спокойствия и выстроенной заново личности, таился страх. Страх, что прошлое — оно не отпускает. Оно просто ждет. Ждет, когда я вернусь, чтобы снова посмотреть мне в глаза. Но я запретила себе об этом думать. Сейчас я просто ехала домой. Проститься. Увидеть родителей. Пройтись по знакомым улицам. А все остальное — это надуманное. Глава 25 После прилета я целый день отсыпалась в отеле. Амир привез меня сюда и помог разместиться. И все, что мне оставалось — как следует выспаться перед завтрашним днем. Похороны назначили на десять утра, но я приехала раньше, когда кладбище еще тонуло в молочном тумане и пахло мокрой землей и прелыми листьями. Небо затянуло серой пеленой, и воздух был таким влажным и тяжелым, будто сам город скорбел вместе со мной, будто он знал дядю Петю, помнил его шаркающую походку и вечно сбитый набок воротник пальто. Я стояла у края свежевырытой могилы в простом черном платье, которое купила накануне в первом попавшемся магазине на Невском, даже не взглянув на ценник и не заметив, что рукава оказались чуть длиннее, чем нужно. Я смотрела, как гроб медленно опускают в землю, и не могла отвести взгляда от деревянной крышки, на которой дрожали капли то ли дождя, то ли святой воды. Вокруг было мало людей. Несколько стариков, которых я смутно помнила по книжному, тех самых, что приходили к дяде Пете по субботам и спорили до хрипоты о политике и литературе. Какая-то женщина в темном платке стояла чуть поодаль, сжимая в руках букетик полевых цветов. Священник усталым голосом монотонно читал молитву. И Амир. Он стоял за моей спиной, не приближаясь, давая мне пространство, но я чувствовала его присутствие. Это помогало. Когда комья земли застучали по деревянной крышке, я вздрогнула и почувствовала, как слезы снова подступают к горлу. Я думала, что выплакала все за эти дни. Я ошиблась. Горе оказалось глубже, чем я предполагала, глубже, чем позволяли мои придуманные защитные стены. После церемонии, когда люди начали расходиться, ко мне подошла девушка. Молодая, может быть, чуть старше меня, с открытым лицом и русыми волосами, собранными в низкий хвост. Глаза у нее были внимательные и теплые, с легкой припухлостью век, выдававшей недавние слезы. — Простите, Вы Алина? — спросила она негромко. Я кивнула, потому что говорить не могла, горло перехватило. — Меня зовут Вика. Я племянница дяди Пети. Он много рассказывал о Вас. Она протянула мне конверт. Обычный белый конверт без марки, чуть помятый по краям. На нем было написано мое имя, аккуратным почерком, который я узнала бы из тысячи. Дядя Петя всегда писал так — старательно выводя каждую букву, будто боялся, что его не поймут. — Дядя просил передать Вам это, когда понял, что может не успеть попрощаться лично. Я осторожно взяла конверт. — Спасибо, — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Вика отошла, деликатно оставив меня одну под старым раскидистым дубом, что рос у кладбищенской ограды, раскинув корявые ветви. Я надорвала конверт и развернула лист бумаги, исписанный тем же знакомым почерком, который я видела сотни раз на ценниках в книжном магазине, на коробках с новыми поступлениями, на смешных желтых стикерах, которые дядя Петя оставлял мне на кассе, когда уходил за чаем. «Алина, я на пять минут, не дай этим разбойникам украсть Достоевского». Я улыбнулась старым воспоминаниям и стала читать письмо. «Дорогая моя Алина, Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет. И как бы мне ни хотелось, чтобы это письмо попало к тебе при других обстоятельствах, видимо, Богу было угодно распорядиться иначе. Я стар, Алина. Совсем стар. И когда чувствуешь, как с каждым днём тело слушается тебя всё неохотнее, а мысли путаются, поневоле начинаешь задумываться о том, что после тебя останется. Я подумал, что завещание — это не только про имущество и бумаги. Иногда это просто возможность сказать то, на что не хватало смелости при жизни. Я попросил мою племянницу Вику передать тебе это письмо. Я много рассказывал ей о тебе, так много, что она, кажется, уже знает тебя, как свою подругу. Она чем-то очень напоминает мне тебя — такая же светлая, такая же упрямая в своей доброте. Надеюсь, вы подружитесь. Мне было бы спокойнее знать, что у тебя есть кто-то здесь, в Петербурге. Теперь о главном. Я хочу попросить у тебя прощения. Не за то, что ушёл, от этого никто не застрахован, и даже самые зачитанные томики философов не дают ответа, когда именно закроется твоя собственная книга. Я прошу прощения за то, что тебе, вероятно, сейчас кажется, будто ты должна была быть рядом. Что ты виновата, потому что была на другом конце света, когда это случилось. Не смей так думать, слышишь? У каждого человека свой путь, свои дороги, свои моря и континенты. И если наши пути пересеклись однажды в маленьком пыльном книжном на Садовой, это уже чудо, за которое я благодарен судьбе до последнего вздоха. Просто знай: когда ты читаешь это, я уже там, наверху, с моей Тамарой. Мы сидим с ней на веранде, пьём чай с мятой из её любимых синих чашек и проживаем те годы, которых нас лишили здесь. Так что не грусти, родная. Последнее, чего бы мне хотелось, это видеть слёзы на твоём лице. И мне искренне жаль, что я покинул тебя, не дождавшись твоего возвращения на Родину. И ещё кое-что, пока я не забыл. Ты не осознаёшь свою силу. Ту силу, которую ты имеешь над людьми, даже над самыми чёрствыми и колючими. И ту силу, которую твой разум имеет над твоим же сердцем. Не позволяй своим размышлениям завести тебя туда, где тебе не нужно быть. Иногда стоит просто довериться сердцу, даже если оно стучит неровно. Помню, несколько лет назад ты встретила мужчину. Не мальчика, как ты мне тогда сказала, помнишь? Его звали Леша, если моя память мне не изменяет. Я не знаю, что между вами тогда произошло, но догадываюсь, по твоему исчезновению и по тому, как ты потом избегала разговоров о нём, что случилось что-то плохое. Ты смотрела на него так, как моя Тамара смотрела на меня — будто он был единственным источником света в целой вселенной. Но я видел и другое. Видел, что он, в свою очередь, не совсем так смотрел на тебя, как я смотрел на свою жену. Не потому что не любил. А потому что в нём самом было слишком много тьмы, чтобы впустить твой свет. Я не знаю, где ты сейчас и что произошло на момент, когда ты получишь это письмо. Но запомни одну вещь, самую важную. Ты заслуживаешь самой светлой любви, милая моя внучка. Не соглашайся на меньшее. Не позволяй дураку, который плохо с тобой обращается, убедить тебя в том, что ты не достойна большего. Я уже вижу твоё замешательство. Ты сидишь, смотришь на эти строки и думаешь: «Зачем он это написал? И на кой пень так много?» А я тебе отвечу. Были вещи, которые мне нужно было сказать тебе, но я никогда не мог этого сделать. Например, как сильно я тебя люблю. Как горжусь тобой. Ты впервые встретила меня, когда была просто маленькой девочкой с косичками. Почти каждый день после этого ты приходила помогать мне в магазине, даже когда у тебя самой были дела поважнее, чем расставлять пыльные фолианты. Спасибо, что заботилась обо мне все эти годы. Не забывай, я люблю тебя. Всегда твой, дядя Петя». Я прочитала письмо до конца. А потом перечитала его снова. И еще раз, задерживаясь на каждой фразе, на каждом слове, которые он хотел, чтобы я услышала. Слезы капали на бумагу, размывая чернила, и я поспешно вытирала их рукавом, сердясь на себя за то, что порчу его последние слова, его последний подарок. Он назвал меня внучкой. Он знал, что я буду злиться на себя за то, что была далеко, за то, что не успела. Я прижала письмо к груди и закрыла глаза. Где-то наверху, над тяжелыми облаками, он сейчас был со своей любимой. От этой мысли становилось светлее. Вика подошла, когда я уже убрала письмо в сумочку и кое-как промокнула глаза бумажным платком, который мне сунул Амир. Она легко тронула меня за плечо. — Может, прогуляемся? Развеемся немного. Дядя Петя не хотел бы, чтобы мы сидели и горевали. Он бы сказал — хватит сырость разводить, идите лучше мороженого поешьте. Я слабо улыбнулась и согласилась. Мы оставили Амира договариваться с распорядителем похорон и пошли в город, не сговариваясь направляясь к центру. Шли по набережной Фонтанки, мимо гранитных парапетов и старых особняков с облупившейся лепниной, и Вика рассказывала мне про последние годы дяди Пети. Как он ворчал на новые книги, которые казались ему слишком простыми и пустыми. Как ходил за грибами в пригородный лес и однажды заблудился в трех соснах, а потом убеждал всех, что так и было задумано, что он изучал новый маршрут. Я смеялась сквозь слезы, потому что это было так похоже на него, так живо, что казалось, он сейчас выйдет из-за угла с корзинкой, полной подосиновиков, и скажет: «Ну что, Алинка, явилась, путешественница?» У пристани на канале Грибоедова нас окликнул зазывала, мужчина в полосатой тельняшке с мегафоном, предлагавший экскурсию по рекам и каналам. Вика посмотрела на меня вопросительно, и я кивнула. Мы купили билеты и сели на деревянные скамейки у открытого борта. Теплоход, пыхтя и выпуская клубы белого дыма, отчалил от пристани, и Петербург поплыл мимо нас как декорация к какому-то невероятно красивому, чуть грустному спектаклю. Мокрые гранитные стены, покрытые копотью, чугунные кружева мостов, туристы с фотоаппаратами, величественные дворцы, спящие в летней дреме за закрытыми ставнями. Мы болтали о пустяках, и с каждым словом мне становилось легче. Вика рассказывала, как переехала в Питер три года назад из маленького провинциального городка и дядя Петя, ее двоюродный дед, взял над ней шефство. Он научил ее разбираться в букинистике, отличать настоящий раритет от искусной подделки, чувствовать книгу, как живое существо. Она теперь работала в библиотеке Академии наук и говорила, что это место стало ее домом. Я слушала, и мне казалось, что кусочек дяди Пети все еще жив в ней, в ее интонациях, в том, как она поправляла волосы, в ее теплой, чуть застенчивой улыбке. Теплоход резко затормозил, так что я едва не соскочила со скамейки. Я схватилась за поручень, обдирая ладонь. Пассажиры загалдели, кто-то выронил стаканчик с кофе, и по палубе растеклась коричневая лужа. Вика вцепилась в мою руку. — Что случилось? — выдохнула она, и глаза у нее стали круглыми. Мы поднялись на нос, проталкиваясь сквозь возмущенных пассажиров. Там, перегородив путь нашему теплоходу, покачивалась на воде белоснежная яхта, сверкающая в лучах солнца. Хромированные поручни, панорамные окна, отполированная палуба — она выглядела здесь чужеродно, как бриллиант. На борту гремела музыка, мелькали женские фигуры в ярких платьях, развевались ленты, и кто-то размахивал бокалом шампанского, выплескивая пену за борт прямо в темную воду канала. — Девичник, — фыркнула Вика. — Гуляют девочки. От группы отделилась одна, высокая, с длинными темными волосами, струящимися по обнаженным плечам. Она подошла к борту, перегнулась через поручень и, заметив нашу толпу возмущенных пассажиров, прижала руки к груди в извиняющемся жесте. — Простите! Простите, ради бога! — прокричала она с улыбкой. — Сейчас капитан все уладит, мы отойдем! Только не бейте нас! Я подняла голову и встретилась с ней глазами. Брюнетка, смуглая кожа, карие глаза, которые блестели на солнце как два темных агата. Она улыбнулась мне, широко и открыто, словно мы были старыми знакомыми. Я невольно улыбнулась в ответ. — Раз свадьба скоро, надо так набухаться, чтобы в последнее плавание уйти, — пробормотала Вика рядом. — Ну, у каждого свой способ прощаться с холостой жизнью, — ответила я, провожая яхту взглядом. Мы вернулись в каюту, и экскурсия продолжилась. Вскоре инцидент с яхтой стал просто забавной историей, и я смотрела на каналы, на проплывающие мимо мосты, на отражения старых зданий в темной воде, и думала о том, как странно чувствовать себя туристкой в городе, где ты выросла. Все было знакомым и чужим одновременно. Каждый поворот, каждый фасад что-то напоминал, что-то болезненное, что-то светлое, но воспоминания были приглушенными, будто из прошлой жизни. Мы сошли на пристани у Летнего сада и направились к набережной Невы. Солнце уже клонилось к закату, а шпиль Петропавловки сиял вдалеке как маяк. Мы не успели пройти и квартала, как сзади раздался автомобильный гудок. Обернувшись, я увидела белый кабриолет с открытым верхом, из которого выглядывала та самая брюнетка с яхты. — Эй! — крикнула она, энергично махая рукой. — Девчонки! Мы вас чуть не утопили, так что давайте хоть подвезем в качестве извинения! Загладим вину! Я хотела отказаться, но Вика уже тянула меня за рукав. — Да ладно тебе! Лето, кабриолет — когда еще такое случится? Я вздохнула и сдалась. Мы забрались на заднее сиденье, обитое светлой кожей, и кабриолет рванул с места, обдав нас теплым ветром, пахнущим речной водой, и чьими-то сладкими духами. Девушки галдели, смеялись, передавали друг другу бутылку просекко, и их энергия была заразительной. Брюнетка обернулась к нам, сияя улыбкой. — Я Белла! — прокричала она, перекрывая шум ветра и музыки, льющейся из динамиков. — У меня девичник, свадьба через месяц! Поздравления принимаются! — Поздравляю, — искренне сказала я. — Я Алина. Это Вика. — Алина, — повторила Белла. — Красивое имя. И платье красивое. И вообще ты красивая. Все, я тебя официально люблю, оставайся с нами, будешь подружкой невесты. Она говорила с той легкостью, которая бывает у людей после бутылки игристого, но в ее глазах было что-то настоящее, что-то не наигранное, какая-то жажда жизни, которая не могла не притягивать. Я усмехнулась и покачала головой. Мы катались по городу, и Петербург расстилался перед нами, прекрасный в этот летний вечер, прозрачный, струящийся, полный света белых ночей. Мосты, каналы, проспекты, гулкие арки дворов, где звук мотора отражался от старых стен. Я подставила лицо ветру и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь, просто так, без причины, и это было странное, почти забытое ощущение. Телефон завибрировал в сумочке. Я достала его, звонил Амир. — Ты где, Алин? Я на кладбище все закончил. — Гуляем с Викой. Познакомились с интересными людьми. Покатаемся еще немного. — Когда тебя забрать? Я волнуюсь. — Я напишу. Не волнуйся, я в порядке. Я повесила трубку и заметила, что Белла смотрит на меня с откровенным любопытством, склонив голову набок. — Парень? Переживает? — Друг, — ответила я. — А парень есть у такой красивой девушки? Не верю, что нет. Я машинально достала телефон и показала ей экран блокировки. Загорелый блондин обнимал меня за плечи, и мы оба сияли голливудскими улыбками на фоне размытого ресторанного интерьера. Белла взглянула на фото, и ее лицо осветилось теплой улыбкой. — Как мило! — воскликнула она. — Это так прекрасно, когда красивые люди находят друг друга. Мы с моим женихом тоже случайно познакомились. Я тогда работала журналисткой в одном глянцевом журнале, искала материал для статьи о молодых предпринимателях, а его никак не удавалось поймать на интервью. Уговорила на пятнадцать минут в его офисе. Думала, откажет, а он согласился. И вот, через два года — свадьба. Она потянулась к телефону, чтобы показать мне их совместное фото, и я заметила, что на ее экране блокировки красуется она сама. В ярком купальнике, на фоне огненного заката над морем, с влажными волосами, рассыпанными по плечам, и уверенной улыбкой. Никакого партнера рядом, только она. — Раньше тоже парней ставила на обои, — сказала Белла, заметив мой взгляд. — А потом приоритеты поменялись. Нет ничего важнее себя самой. Если ты сама у себя не на первом месте, никто тебя туда не поставит. Мы подъехали к ночному клубу где-то на Думской. Вывеска горела ярким неоном, у входа толпились люди в ярких нарядах, и музыка доносилась даже на улицу, басами вибрируя под ногами. Я тронула Вику за локоть. — Я, наверное, пойду. Уже поздно, день был тяжелый. — Алин, ну пожалуйста! — взмолилась она, и глаза у нее стали такими же, как у Ассоль, когда она выпрашивала еду. — Я сто лет нигде не была. Один часок. Всего час, и пойдем домой. Я колебалась. Но под натиском ее умоляющего взгляда, я сдалась. Внутри клуба гремел бас, световые лучи метались по залу, выхватывая из темноты разгоряченные лица и танцующие фигуры. Подруги Беллы тут же растворились на танцполе, а сама Белла, как опытный полководец, потянула нас к вип-столику, где уже стояли бутылки в серебряных ведерках. Она щедро наливала себе шампанское, а мне и Вике заказала безалкогольные коктейли по нашей просьбе, не забыв уточнить, какие именно фрукты мы предпочитаем. Мы танцевали, фотографировались, снимали смешные видео для соцсетей. Мы смеялись. Белла с упоением рассказывала про свадьбу, про то, что церемония будет в загородном поместье с колоннами и прудом, что платье она заказала у итальянского дизайнера и оно уже месяц висит в шкафу, ожидая своего часа, что жених ворчит по поводу безумных расходов, но все равно подписывает все чеки, потому что не может ей отказать. Я слушала, кивала, и где-то глубоко внутри зарождалось что-то похожее на зависть. Не черная, едкая зависть, а светлая, тихая, с оттенком грусти. Зависть к тому, что у кого-то жизнь складывается, как пазл. Что кто-то стоит на пороге счастья, не боясь, что порог этот рухнет под ногами, что прошлое настигнет и все разрушит. — Мой любимый подъехал, — сообщила Белла, заглянув в телефон. — Пора закругляться, девочки. Всем спасибо за прекрасный вечер. Мы вышли из клуба. Ночной воздух приятно охладил разгоряченное лицо, и я на секунду зажмурилась от удовольствия, вдыхая его полной грудью. Я щурилась после слепящего света клубных софитов, привыкая к мягкой темноте улицы, освещенной лишь фонарями. От усталости после долгого дня, привыкнуть к полумраку оказалось тяжелее. У тротуара стоял огромный черный джип с тонированными стеклами. Водительская дверь открылась бесшумно, и вышел высокий молодой человек в темной рубашке, неспешно огибая машину. Я увидела, как Белла идет ему навстречу, легкая и стремительная, как ласково обвивает его шею руками, чуть качаясь под влиянием выпитого, как он мягко берет ее за локоть и помогает сесть на пассажирское сиденье. Что-то в его движениях показалось мне смутно знакомым. Отмахнувшись от очередной ностальгической мысли о прошлом, я зевнула и зажмурила глаза, чтобы проморгаться. Вика дернула меня за руку, что-то щебеча о том, как ей понравились девочки. Я перевела взгляд на белокурую девушку рядом — подружку Беллы, она поймала мой взгляд и пошутила что-то о суровом вышибале этого клуба. Я посмеялась, чтобы поддержать настроение. А потом парень Беллы повернулся к нам. И мое сердце остановилось. Буквально. Мне стало жутко. Страшно так, что дышать стало просто больно. Мое зрение померкло и осталась лишь пара темных глаз передо мной, которые смотрели на меня с расстояния всего в несколько шагов, не мигая, не отпуская. Я выжигала этот взгляд из своей памяти все эти годы. И мне даже удалось создать себе иллюзию, что у меня получилось. Но это был он. И я его не забыла. Леша смотрел на меня. Прямо. Не мигая. В его взгляде не было удивления, он будто не узнал меня или до последнего не хотел признать, что перед ним стою именно я. Во взгляде была только тяжесть. Только бездна, которая никуда не делась за четыре года и трех тысяч километров между нами. Я не дышала. Не могла. Если это был очередной мой кошмар, то я немедленно заставлю себя сейчас проснуться. Глава 26 Проснуться не получилось. Это был не сон. Леша стоял в нескольких шагах от меня. Будто время не прошло. Будто не было этих четырех лет, Барселоны, новой жизни. Будто я вчера оставила записку на тумбочке и закрыла за собой дверь его квартиры. Я заставила себя дышать. Просто вдох. Просто выдох. Но паника поднималась в груди, и я прикусила щеку, чтобы отрезвить себя мимолетной болью. Только не сейчас. Только не здесь. Не перед ним. На его лице так и не отразилось ничего. Ни удивления, ни узнавания, ни той вспышки, которая, наверное, полыхала в моих глазах. Он моргнул. Медленно, словно нехотя отрываясь от моего лица. И его взгляд переместился выше — на мои волосы. На светлое каре, которое теперь обрамляло скулы. На то, что осталось от моих длинных темных прядей, которые он когда-то наматывал на кулак, притягивая меня ближе. Его бровь дернулась. Едва заметно. Микродвижение, которое кто угодно пропустил бы, но не я. Я слишком хорошо помнила его лицо. Слишком много раз изучала каждую черту, каждую реакцию. Этот жест означал… что? Удивление? Неодобрение? Ему не нравится мой новый образ? Я тут же мысленно одернула себя. Какая разница, что ему нравится? Какая, к черту, разница? Этот человек мне никто. Чужой. Человек, который чуть не сломал меня дважды. Сначала — когда сел за руль пьяным. Потом — когда я узнала, что он молчал об этом все время, пока я открывала ему душу. Нет. Мне плевать. Абсолютно плевать, что он думает обо мне сейчас. Я первая разорвала зрительный контакт и прочистила горло, которое вдруг стало сухим. Из окна джипа высунулась Белла. Ее блестящие темные волосы рассыпались по голому плечу. — Ну чего вы там стоите, мои хорошие? — крикнула она, всплеснув руками. — Давайте все в машину, мы всех домой развезем! Леша обернулся на ее голос. Белла тепло улыбнулась ему и подмигнула. Что-то в этом жесте, в этой легкости, с которой она смотрела на него, резануло меня. Он молча обошел капот и открыл дверь. Но перед тем как сесть, снова скользнул по мне взглядом. Быстро. Остро. Я скрестила руки на груди. Защитный жест. Он поймал мой взгляд и чуть качнул головой. Едва уловимо. Что это было? Укор? Усмешка? Приветствие? Ладно. Столько лет прошло. Он мне теперь совсем чужой человек. Держать на него ненависть я просто не могу. Не умею. Пыталась — не получилось. Он не заслуживает моей ненависти. Он вообще ничего моего не заслуживает. Ни ненависти, ни любви, ни памяти. Надо просто жить дальше. Я так и делала. И ничего. Справлялась же. Подружки Беллы, те самые, что были с ней на яхте и потом в клубе, попрощались и погрузились в другую подъехавшую машину — белокурая девушка, имени которой я не запомнила, еще в клубе сообщила, что за ней муж приедет и остальных тоже развезет по домам. Из всей группы мы остались втроем: я, Вика и Белла в машине. Вика уже садилась на заднее сиденье джипа, а я подошла к Белле, которая подзывала меня из открытого окна переднего пассажирского. — Спасибо за приглашение, но я сама доберусь, — сообщила я. — Здесь близко, я пешком дойду. Краем глаза я заметила, как челюсть Леши напряглась. Желваки заиграли под кожей — еще один жест, который я помнила слишком хорошо. — Пешком? — возмутилась Белла. — Ночью? Одна? Даже не думай! Где ты остановилась? Я замешкалась. Потому что не хотела называть адрес. Не хотела, чтобы он знал, где я сейчас нахожусь. — В отеле, — ответила я уклончиво. — Я на пару дней приехала. Леша открыл свое окно и отвернулся к нему, уставившись в темноту улицы. Казалось, он вообще не слушает наш разговор. Но я знала, что слушает. — В отеле? — Белла удивленно подняла брови. — А я думала, ты местная. Ты столько всего знаешь про город, про историю, про места. Туристы столько не знают. — Да, я местная, — пояснила я, переступая с ноги на ногу. Прохладный ночной воздух забирался под легкое платье, и я пожалела, что не взяла кофту. — Просто давно переехала отсюда. В другую страну. — Она в Испании живет! — оживленно добавила Вика с заднего сиденья. — Представляешь? В самой Барселоне! В этот момент Леша резко подался вперед и нажал кнопку старта. Двигатель взревел, заполняя тишину улицы низким рокотом. Я вздрогнула. — В Европе?! — Белла всплеснула руками, и ее глаза загорелись неподдельным восторгом. — Ну все, теперь ты просто обязана сесть в машину и рассказать нам все по дороге до отеля! — Да садись, Алин, — поддержала Вика, и я поняла, что отвертеться уже не получится. Я открыла заднюю дверцу и скользнула на сиденье. В салоне пахло дорогим освежителем и чем-то смутно знакомым, от чего у меня защемило в груди. Наверное, его одеколоном. — Девочки, это Леша, мой жених, — Белла кивнула на него с гордостью, сияя улыбкой. — Леш, это Вика и Алина. Мы сегодня случайно познакомились на улице. Точнее, мы их чуть сначала не утопили нашей яхтой. Он кивнул. Просто кивнул, не оборачиваясь. Даже не посмотрел. Мне было дико, невозможно некомфортно. Я сидела на заднем сиденье его машины — той самой, в которой когда-то прижималась к нему на коленях, в которой он целовал меня под дождем, — и чувствовала, как моя реальность трещит по швам. Из всех людей в этом огромном городе меня угораздило столкнуться именно с Беллой. С девушкой, которая оказалась его невестой! У него невеста. Это слово крутилось в голове, как открытая рана. Не просто девушка. Не просто отношения. Невеста. Жесть. Просто жесть. Машина тронулась с места и выехала с парковки. Вика назвала свой адрес, и Леша молча кивнул, выруливая на проспект. Потом наступила моя очередь, и я, помедлив, назвала отель. Он находился на Лиговском, в стороне от туристических маршрутов. Я намеренно выбрала его — подальше от центра, подальше от воспоминаний. Наши взгляды пересеклись в зеркале заднего вида. Его глаза — темные, непроницаемые — смотрели на меня. В этом определенно было что-то суровое. Я первая отвела взгляд. Мы ехали по ночному городу. Питер был прекрасен — притихший, задумчивый, с дрожащими огнями в каналах. Пустые набережные, белые ночи, которые делали небо похожим на перламутровую раковину. Я смотрела в окно, но лишь делала вид, что рассматриваю город. Все мое внимание было приковано к человеку за рулем. — Блин, а мы успеем до развода мостов? — спросила Белла, поворачиваясь к Леше. Он взял телефон с консоли, чтобы проверить время. Экран зажегся, и я заметила, что обои у него просто черные. Никаких фотографий. Никаких Белл. Просто черный прямоугольник. Это было так в его вкусе, что я чуть не усмехнулась. За четыре года кое-что не меняется. — Успеем, — ответил он. — Супер! — Белла с облегчением откинулась на спинку сиденья и повернулась к нам. — Мы на Петроградке живем, поэтому с мостами всегда морока. Летом вообще труба — то развели, то закрыли. Но сам район я просто обожаю! Петроградка. Я вспомнила его квартиру с высокими потолками и большими окнами. Вспомнила, как просыпалась там по утрам, придавленная тяжестью его руки. Вспомнила Рэя, который клал голову мне на колени во время просмотра фильмов на диване. В груди что-то болезненно сжалось, и я запретила себе думать об этом. — Да, потрясающий район, — согласилась Вика. — Старый фонд, парки. А тебе, Алин, он как? Я хмыкнула и пожала плечами. Захотелось побыть немного стервой. — Если честно, не очень. Белла удивленно обернулась. — Почему?? Я заметила, как пальцы Леши сильнее сжали руль. Хотя, может, показалось. — Сам район слишком не похож на типичный петербургский стиль, — равнодушно объяснила я. — Местами вообще напоминает Москву. Такая столичная архитектура, широкие проспекты. А Москва мне никогда не нравилась. Ничего личного, просто вкус. — …Интересно, — задумчиво протянула Белла. — А какой район тебе больше нравится? Может, мы присмотримся. Скоро как раз переезжать будем поближе к центру из-за работы Леши. Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Музыка грянула на полную громкость. Из динамиков ударил тяжелый рок, и мы все подпрыгнули на сиденьях. Белла сдавленно вскрикнула и шлепнула Лешу по плечу. — Ты с ума сошел! Он убавил громкость до приемлемого уровня, и Белла, переводя дух, обернулась к нам с извиняющейся улыбкой: — Простите, девочки. Это мы в прошлый раз на полную слушали и забыли снизить. Она вдруг загорелась какой-то идеей и схватила его телефон с консоли. — О! Я сейчас такое поставлю! — она завозилась с плейлистом, и через секунду из динамиков полилась испанская гитара. Зажигательная, ритмичная, с перестуком кастаньет. — Теперь, Алин, ты можешь полноправно начинать рассказывать все о твоей жизни в солнечной Испании! Я открыла рот в замешательстве. Собиралась с мыслями, чувствуя, как его взгляд снова касается меня в зеркале заднего вида. Я закусила губу, заставляя себя отвлечься, чтобы не посмотреть туда, не дай бог. — Мне там очень нравится, — начала я. — Барселона потрясающая. Музыка резко сменилась. Испанская гитара оборвалась на середине такта, и ее опять сменил русский рок. Тяжелый, с хриплым вокалом и агрессивным гитарным риффом. Леша убрал руку с панели управления и снова положил ее на руль. Белла раздраженно зашипела. — Ну, Леш, зачем переключил? Классно было же! — Терпеть не могу латинскую попсу, — со спокойным видом произнес он. — А от твоей музыки мои мозговые клетки ломаются! — Зато мои на месте. — Ой, все, — она снова переключила музыку, но на этот раз на английский поп. Что-то нейтральное, легкое, явно компромиссное. — Теперь доволен? Ни тебе, ни мне. Он хмыкнул и положил руку ей на колено. Его пальцы — длинные, татуированные — легли на ее загорелую кожу, чуть сжав ее. — Не злись, — произнес он. — Я просто устал. Я отвернулась к окну. Смотреть на это было противно. Физически противно. Меня мутило от того, как его пальцы касались ее колена, как она накрыла его руку своей, как их силуэты отражались в лобовом стекле. Четыре года. Четыре года я выстраивала свою жизнь заново, по кирпичику, по крупице. И вот — одна случайная встреча, одна поездка в машине, и вся эта конструкция готова обрушиться, похоронив меня под завалами из обломков. — Так что Испания? — напомнила Белла, снова поворачиваясь ко мне. Я заставила себя кое-как улыбнуться в ответ. — Все хорошо. Нескольких лет хватило, чтобы полностью освоить язык, — поделилась я. — И встать на ноги. — Здорово. А чем ты там занимаешься? — Преподаю танцы. В этот момент Леша поворачивал, и машину слегка занесло — слишком резкий газ на выходе из поворота, слишком сильный рывок. Белла ойкнула и схватилась за поручень, а я заметила, как его рука соскользнула с ее колена обратно на руль. — Аккуратнее! — воскликнула Белла. — Ты что сегодня такой лихач? Он не ответил. Смотрел на дорогу. Белла, быстро забыв о маневре, снова повернулась ко мне. — А погода там какая? Нашла друзей? А парни там какие, испанские? Горячие? Я заметила, как его плечи напряглись. Едва заметно, но я заметила. Потому что смотрела на него. И ненавидела себя за это. Все это время я смотрела на него: на затылок, на линию шеи, на руки, лежащие на руле. И, похоже, Белла тоже заметила это, поэтому и спросила меня про парней. — Испанцы бывают симпатичные, да, — ответила я, тщательно подбирая слова. — Но большинство из них избалованные. Думают только об одном — как бы с тобой переспать после нескольких часов знакомства. Вика рассмеялась, одобрительно закивав. — Похоже, парни одинаковые во всех культурах. — В современном обществе вообще очень сложно найти адекватного парня, — специально добавила я. — Который элементарно был бы честен с тобой. Я знала, что он поймет. Это был камень в его огород. И он понял — я увидела, как заходили желваки на его скулах. Он смотрел прямо перед собой, но я знала, что каждое мое слово достигло своей цели. — Это правда, — Белла вздохнула и бросила теплый взгляд на Лешу. — Но иногда везет. Иногда попадаются именно те, кто нужен. Он не ответил на ее взгляд, и девушка повернулась ко мне. — Ведь тебе же тоже попался хороший и честный, да? Тот хорошенький блондинчик, что у тебя на обоях. Я моргнула, не сразу понимая, о чем она. А потом вспомнила. Экран блокировки. Фальшивый Марко, созданный нейросетью, которого я показывала ей в кабриолете. Черт. Черт, черт, черт. Хотя… Почему, собственно, черт? Я посмотрела на Лешу. Он вел машину молча, только скорость чуть увеличилась. Стрелка спидометра поползла вправо. — Да, — подыграла я Белле, кивая. — Мне правда повезло. — Расскажи про него! — потребовала она. — Какой он? Он испанец? Я замерла, как заворожённая глядя на стремительно растущие цифры на спидометре. — Он немец. Архитектор, — ответила я, повторяя ту же ложь, что и Амиру. — Мы познакомились в кофейне. Он пролил на меня эспрессо. — Как романтично! — восхитилась Белла. — Кофе на одежде. Предел мечтаний. — сухо проговорил Леша, поворачивая на светофоре. Белла засмеялась и толкнула его в плечо, думая, что это просто шутка. Но я знала этот тон. Знала, что скрывается за этим холодным сарказмом. Ничего хорошего. — А как ты думаешь, есть разница между нашими парнями и европейскими? — спросила Белла, продолжая расспрос. — Есть. Европейцы более прямолинейны, — ответила я. — Но и менее ответственны. Хотя это не всегда плохо. По крайней мере, они не строят из себя тех, кем не являются. — А наши, значит, строят? — Некоторые. Некоторые долго носят маски, а потом ты узнаешь, что все было ложью. — Зато наши, когда любят, то по-настоящему, — вдруг сказал Леша. — Не меняют перчатки каждые полгода. — Это ты про футбольные клубы? — фыркнула Белла. — Про жизнь, — ответил он и бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. На меня. Я стиснула зубы. — Смотря что считать настоящей любовью, — процедила я. — Иногда лучше менять перчатки, чем носить одну пару, которая тебе мала. — Алина права, — поддержала Вика, которая до этого молчала. — Я своего бывшего три года терпела, думала — любовь. А это была просто привычка. И он тоже так думал. А потом встретил другую и убежал козликом. Так что не всегда «настоящее» измеряется сроком носки. — Вот именно, — кивнула я. Леша ничего не ответил. Только переключил передачу резче, чем можно было. Вскоре мы подъехали к дому Вики — старой сталинке около метро Московская. Она попрощалась с нами, еще раз поблагодарила за компанию и выскользнула из машины. Мы с Беллой обменялись с ней контактами, пообещав списаться как-нибудь. Потом мы поехали к моему отелю. Ночной город проплывал за окнами, и напряжение в салоне росло с каждым километром. — Так на сколько ты приехала сюда? — спросила вдруг Белла. Я помедлила, нервно заерзав на сиденье. — Вообще я приехала на похороны. Дорогого мне человека. Моего дяди. В салоне повисла тишина. Я заметила, как Леша насторожился. Он догадался. Конечно, он догадался — он знал дядю Петю, знал, кем тот был для меня. Я почувствовала, как слезы подступают к глазам, и быстро сморгнула их. Не перед ним. Только не перед ним. — Соболезную, — тихо посочувствовала Белла. — Это ужасно. Прости, что мы со своим весельем… — Ничего. Наоборот, вы помогли справиться с этим. Я приехала всего на пару дней, послезавтра, наверное, домой полечу. В Барселону. — Послезавтра? Так скоро? — Белла покачала головой и вдруг радостно улыбнулась. — Так давай ещё затусим, пока ты не уехала! Что ты делаешь завтра? — …Я… Поеду проведаю родственников, — ответила я уклончиво. Про родителей я не хотела говорить при нем. — А вечером? Вечер ведь у тебя свободный будет? Мы тут собираемся в один классный клуб на крыше. Большая компания — всегда веселее. Можно и Вику позвать. Я замерла. Ехать с ними в клуб? С ней? С ним? Провести целый вечер, глядя на то, как он обнимает ее, как танцует с ней? Меня передернуло от одной мысли. — Прости, но это не совсем мне подходит, — честно призналась я. — Я приехала на похороны, а получается, что каждый день развлекаюсь. — Ну пожалуйста! — взмолилась Белла. — Ещё один вечер. Один! Что ты будешь сидеть в отеле и грустить? Я уверена, что это не то, чего хотел бы твой дядя. Она не знала, что била в самое больное место. Дядя Петя действительно не хотел, чтобы я грустила. Он даже написал это в своем прощальном письме. — Хорошо, — сдалась я. — Только ненадолго. — Ура! — Белла захлопала в ладоши. — Тогда до завтра! Я скину адрес и время. Машина остановилась у моего отеля. Я потянулась к ручке двери, дернула — заблокировано. Дернула еще раз. Ничего. — Тут что-то с дверью. Не открывается. Белла укоризненно посмотрела на Лешу. Тот нажал какую-то кнопку на панели, и замок щелкнул. Он обернулся ко мне — впервые за всю поездку посмотрел прямо, без зеркала, без отражения. Его глаза впились в мое лицо. — Попробуй сильнее толкнуть. Или вас в Испании плохо кормят? Я вздернула брови от такой дерзости. Знакомая интонация. Знакомый сарказм. Но фраза задела сильно. Он ещё и издевается надо мной! — Отлично кормят. Просто у нас в Испании обычно мужчины двери девушкам открывают. Нам не приходится проявлять силу. — Да? — его голос был бархатным, но с острыми краями. — Не знал, что чтобы мужчине проявить свою силу, девушка должна специально притворяться немощной. Я уже открыла рот, чтобы ответить колкостью, чувствуя, как кровь закипает в жилах, но Белла шутливо подняла руку между нами. — Так, все, ребят, брейк! Вы как кошка с собакой, честное слово. Давайте не будем спорить под конец дня, пожалуйста. И так голова уже кругом. Я снова дернула дверь. Заблокировано. Я видела, как его палец снова отпустил кнопку на панели, и в тот же момент замок опять разблокировался. Это заметила только я. Значит, он специально не открывал дверь?? Специально тянул время. Издевался. Вот же! Леша неожиданно перегнулся через сиденье назад и дернул ручку двери, чтобы провести демонстрацию. Его плечо оказалось в нескольких сантиметрах от моего лица. Тот самый одеколон, горьковатый, с нотами табака и амбры, заполнил мой нос. Его пытка продолжалась. Мне стало плохо. Серьезно, физически плохо. В голове помутнело, а живот будто болезненно сдавило натиском. О чем он думает? Решил теперь играть со мной так? Издеваться? Я скользнула взглядом по его татуировкам, которые выглянули из-под задравшегося рукава. Знакомый узор. Знакомая вязь на предплечье. И на запястье — дорогие серебряные часы, явно швейцарские. А рядом с ними — невзрачная серая полоска. Тонкий браслет, который так странно смотрелся на фоне элитного аксессуара, что я невольно задержала на нем взгляд. Серая нить. Тонкая. Простая. Выглядит как… Резинка для волос. Моя резинка. Та самая, которую я надела на его запястье четыре года назад, когда мы сидели в его квартире, и я собирала волосы в хвост, а он смотрел на меня, и я смеялась: «Будешь носить как талисман. Чтобы не забывал обо мне на своей работе». Он тогда проворчал что-то, но не снял. Так и носил. Все то время, что мы были вместе, она была на его руке. И сейчас. Годы спустя. Она все еще там. Этого не может быть. Нет, просто не может быть. Наверное, у Беллы точно такая же резинка, вот он и носит. Но шансы были маленькие. Резинка точно была когда-то моей. Я подняла глаза на него. Он смотрел на меня в упор. Наши взгляды столкнулись, и меня будто волной жара окатило. Он знал, что я увидела эту дурацкую резинку. Знал, о чем сразу подумала. Я сглотнула. Станет оправдываться? Нет, точно не здесь, и не сейчас. Дверь открылась, и я пулей вылетела из машины, даже не попрощавшись толком. Только бросила «спасибо» и «до завтра» через плечо, не оборачиваясь. Я почти бежала к дверям отеля, плевать, что подумает Белла. Щеки пылали, а мысли были лишь об одном — поскорее бы это все закончилось. В номере я прислонилась к двери и закрыла глаза. Стояла так минуту, две, пытаясь выровнять дыхание. Потом пошла в ванную, включила душ и встала под горячую воду, позволяя ей смыть этот день, эту встречу, этот запах с моей кожи. Когда вода выключилась, я села на край ванны и заплакала, уткнувшись в полотенце. Я ненавидела себя за эти слезы. За то, что он все еще имел надо мной власть. За то, что один его взгляд, одно касание, одна серая резинка на запястье могли выбить меня из колеи сильнее, чем что-либо другое. Я заставила себя успокоиться. Умылась холодной водой. Надела пижаму. Достала телефон и написала Амиру, что все хорошо и я в отеле. Он ответил почти мгновенно — видимо, не спал, ждал. «Ты что-то загулялась. Три часа ночи. Но спасибо, что вспомнила обо мне». Я раздраженно вздохнула, но потом убедила себя, что он просто волнуется за меня, и написала в ответ, что в следующий раз возьму его с собой. Про Лешу я ему ничего не сказала. Ему знать это точно не стоит. Потом я легла в кровать и открыла браузер. Забила в поиске ту самую статью, на которую наткнулась ещё в Барселоне. Нашла фамилию Беллы и забила ее в поисковик. «Белла Аветисян — популярный бьюти-блоггер, журналист. Тридцать лет. Стала известной, выкладывая короткие видео с макияжем — туториалы, обзоры, советы. Теперь она журналист и блогер. У нее полтора миллиона подписчиков, верифицированный аккаунт, и куча контента.» Я перешла в ее социальную сеть. Пролистала ленту. Яркие фото, модные образы, рестораны, путешествия. Огромные букеты роз — наверное, от него. Дорогие подарки — сумки, украшения. Но фотографий с самим Лешей не было. Вообще. Я пролистала до самого низа — ничего. Только на одной фотографии, где она стояла у зеркала в лифте, на ее талии лежала мужская рука. Татуированная. Его рука. И еще на одной фотке — она сидела в машине, и на ее колене покоилась его ладонь. Тот самый жест, который я видела сегодня. Больше ничего. Ни лиц, ни совместных фото, ни подписей «люблю» и «скучаю». Я испытала смешанные эмоции. С одной стороны — облегчение. Глупое, иррациональное облегчение от того, что она не выставляет его напоказ. С другой — боль. Острую боль, которая пронзила меня нелепым раздражением, напоминая, что он теперь принадлежит другой. Что другая женщина сидит рядом с ним в машине. Другая получает от него букеты. Другая прикасается к нему. Я выключила телефон и зарылась лицом в подушку. Это было самоистязанием. Зачем я вообще полезла смотреть ее страничку? Чего я хотела там найти? Подтверждения, что он несчастен? Что их отношения — лишь фикция? Что он все еще думает обо мне? Но он носит резинку. Мою резинку. На руке. Все эти годы. Зачем? Если у него есть она, если он собирается жениться, зачем носить этот жалкий кусочек серой ткани, этот дурацкий талисман из прошлой жизни? Я не находила ответа. И от этого было только сложнее. Я должна забыть его. Окончательно. Бесповоротно. Вырвать с корнем, как сорняк, который душит все живое вокруг. Но эта чертова резинка на его запястье говорила о том, что он меня не забыл. Что я все еще там, под его кожей, как заноза. Как шрам. И я не знала, что хуже — знать, что он забыл меня, или знать, что помнит. Глава 27 Петербургское утро сочилось сквозь шторы серой мглой, той белесой дымкой, что превращает даже полдень в подобие вечерних сумерек. Я лежала неподвижно. Ещё вчера мне казалось, что стоит только сменить континент, выучить новый язык и позволить солнцу Средиземноморья выжечь из памяти все, что осталось позади, то прошлое наконец отступит, потеряет надо мной свою власть. Но теперь, замерев в гостиничной постели посреди города, который я когда-то поклялась забыть, я чувствовала обратное: прошлое не просто догнало меня, оно все это время бежало следом, наступая на пятки, и теперь стояло за дверью, терпеливо ожидая, когда я отопру. Сейчас я точно знала одно. Совпадений и случайностей не бывает. Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал, выдернув меня из тяжелого полузабытья. Я повернула голову, еще не разлепив до конца ресниц, и увидела на экране имя Амира. — Доброе утро, соня, — его голос ворвался в тишину номера бодро и солнечно, словно он уже успел выпить три чашки кофе и обойти пешком половину Невского проспекта. Я услышала, как где-то на заднем плане шумит улица, гудят машины, перекликаются прохожие. — Алин, я внизу, жду тебя. Собирайся, идем завтракать. Я нашел одно местечко на Малой Морской, там выпекают такие круассаны с миндальным кремом, что ты на ближайшие полчаса забудешь, как выглядит твоя Барселона. Я улыбнулась, прижимая телефон плечом к уху и пытаясь сесть в постели. После вчерашнего вечера внутри поселилось что-то щемящее, но голос Амира подействовал на меня как теплое обезболивающее. — Дай мне пятнадцать минут, — пообещала я, голосом еще сиплым после сна. — Жду, — отозвался он и отключился, не прощаясь, как делал всегда. Я спустила ноги на пол, потерла лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сновидений и собрать мысли воедино. Сегодня мне предстояло то, чего я боялась даже больше, чем нечаянной встречи с Лешей, — визит к родителям. Впервые за четыре долгих года. И если столкновение с бывшим возлюбленным показалось мне ударом по самолюбию, болезненным, но пережить это можно, то предстоящий разговор с матерью и отцом обещал стать испытанием куда более глубоким, он метил в саму мою суть, в ту растерянную девочку-подростка, которая когда-то привыкла считать себя виноватой решительно во всем, что происходило в их семье. Особенно… Нет. Я не буду погружаться в это. Пальцы сами нашли телефон, я открыла чат с Беллой и быстро набрала сообщение, стараясь, чтобы оно прозвучало легко и убедительно: «Привет! Извини, но сегодня я, наверное, не смогу. Чувствую себя совершенно разбитой, наверное, перебор с впечатлениями после вчерашнего. Прости, что подвожу в последний момент». Отправила и выдохнула с облегчением, к которому тут же примешался едкий стыд. Я чувствовала себя трусихой. Но ведь я имела право на эту маленькую слабость. Имела право не хотеть сидеть рядом с ним, смотреть, как его пальцы касаются плеча другой женщины, и делать вид, что мне все равно. Телефон зазвонил почти сразу, не прошло и полминуты. Белла. Я замерла, глядя на светящийся экран, потом глубоко вдохнула и приняла вызов. — Алина! Что с тобой? Может, тебе что-то привезти? У меня есть знакомый доктор, он приезжает прямо по звонку, очень удобно, никаких поликлиник. Лекарства, витамины, капельница, если нужно… — Нет-нет, — поспешила я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Все в порядке, правда. Просто накопилась усталость. И вчера я перенервничала после похорон, сама не ожидала. Посижу сегодня в номере, отдохну, и завтра буду как новенькая. — Ой, как жаль, — печально выдохнула Белла. — Я так надеялась, что сегодня устроим настоящий девичник. Вика согласилась прийти, и девочки мои должны были подтянуться, я уже всем разослала адрес… А теперь одна за одной отказываются: у одной срочный проект на работе, другая с мамой разругалась и едет мириться… И Леша, представляешь, тоже сегодня с утра меня расстроил. Сказал, что голова раскалывается и вообще настроения нет никакого. Я думала, хоть вы с Викой меня спасете своей женской компанией. У меня в груди что-то болезненно сжалось. Он отказался. Из-за меня. Он не хотел меня видеть. И в этом решении была своя жестокая логика. Я закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. — Знаешь… — слова сорвались раньше, чем я успела их осмыслить и взвесить. — Я, наверное, все-таки смогу. Мне уже полегчало. Просто нужно выйти из номера и проветриться, а то я тут уже срастаюсь с подушкой. — Правда?! — Белла взвизгнула так пронзительно и радостно, что мне пришлось отвести трубку на расстояние вытянутой руки. — Алин, ты просто чудо! Я заеду за тобой ровно в восемь. Мы с Викой уже будем в машине. Будет весело, обещаю, ты даже не представляешь, какой там вид с крыши! Я улыбнулась, пытаясь выкинуть из головы смутное тревожное предчувствие. — Договорились. До вечера. Положив трубку, я подняла глаза и встретилась взглядом со своим отражением в большом зеркале на противоположной стене. Светлые, коротко стриженные волосы. Кто эта женщина? Как долго она сможет притворяться, что прошлое совсем не держит ее в этом городе? Двадцать минут спустя я спустилась в холл. Амир стоял у стойки ресепшн вполоборота ко мне, в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и листал что-то на телефоне, чуть сдвинув брови. Услышав стук моих каблуков по мраморному полу, он поднял голову и улыбнулся. Вокруг стало больше солнечного света, честное слово. — Ты сегодня выглядишь как настоящая испанка, — сообщил он, окидывая меня медленным, восхищенным взглядом. — Какая-то… расслабленная, что ли. — Ты хочешь сказать, что обычно я выгляжу нервной? — Иногда. Но не сегодня. Сегодня ты другая. Спокойная, умиротворенная. Тебе очень идет. Мы вышли на улицу, сели в его машину, и поехали по утреннему городу, который постепенно просыпался, стряхивая с мостовых остатки ночной прохлады. Кафе на Малой Морской оказалось именно таким, как он обещал: крошечное, с деревянными столами, вытертыми до блеска, и стеклянной витриной, за которой румяные круассаны лежали ровными рядами, словно драгоценности в ювелирной лавке. Мы заказали по чашке кофе и по круассану с горьким шоколадом, который вытекал из разрезанного бока густой темной лужей. Я почувствовала, как напряжение, сковавшее плечи утром, начинает медленно отступать, растворяясь в этом простом утреннем завтраке. Амир умел создавать вокруг себя атмосферу легкости, он шутил, рассказывал о своих последних проектах, подливал мне кофе, не давая чашке остыть. Я даже начала понемногу забывать о вчерашнем вечере, пока он не наклонился вперед, поставив локти на стол, и не посмотрел на меня хитрым прищуром, который не предвещал ничего хорошего. — Слушай, а что там у тебя с Марко? Скучает, наверное? Я откусила кусок круассана и отвела взгляд в сторону, в окно, за которым спешили по своим делам прохожие. — Я не хочу сейчас об этом говорить. — Почему же? — Потому что… у нас сейчас сложный период, — ответила я слишком быстро, слишком гладко, и он, конечно, это заметил. Амир поставил чашку на блюдце. — Сложный период — это когда двое ссорятся по пустякам, а потом мирятся. А у тебя, мне кажется, никакого Марко нет вовсе. Я поперхнулась кофе, закашлялась и прижала салфетку к губам, чувствуя, как глаза начинают слезиться. — Что ты такое говоришь? — Я всегда чувствовал, когда ты врешь, Алин, — продолжил он, хмуря лоб. — Мы с тобой в детстве врали всем подряд: твоим родителям, моим родителям, учителям в школе, соседям по лестничной клетке. Но мы никогда не врали друг другу. Это было наше главное правило, помнишь? А сейчас ты врешь мне. Я знаю, что я прав. Я опустила взгляд на свои руки, сцепленные в замок на краю стола. Было ли мне стыдно перед ним? Да. Очень. — Откуда ты… как ты вообще мог догадаться? — Ты показывала мне ту фотографию на телефоне. Помнишь? Я еще тогда заметил одну мелкую деталь. У твоего красавца на левом запястье часы, а на правой руке — плетеный браслет. Я тогда еще подумал: архитектор, который целыми днями работает с чертежами, с кульманом, с бумагами, вряд ли стал бы носить браслет на рабочей руке. Это же безумно неудобно, он цепляется за все подряд. Пока ты спала в самолете, я сфоткал твою заставку. А потом, уже позже, я взял и прогнал его лицо через поиск. Это нейросеть сгенерировала тебе идеального бойфренда, да? Симпатичный, спортивный, с ямочкой на подбородке. Очень убедительно вышло, кстати. Молодец, Алин. Я молчала, разглядывая узор на сумочке. Потом медленно кивнула, не поднимая глаз. — Да. Но я сделала это не для того, чтобы обманывать тебя, Амир. Просто… — я вздохнула и убрала прядь волос за ухо. — Я устала от вопросов. В клубах, на вечеринках, в танцевальной студии, даже в супермаркете у полки с хлебом. Всегда находился кто-то, кто пытался познакомиться, приставал с дурацкими комплиментами, и если честно говорила «я не хочу», то это не работало, только раззадоривало. А если сказать «у меня есть парень», все сразу отстают, теряют интерес и испаряются. Это не ложь в полном смысле слова, это просто защита. Мне не нужны отношения, Амир. Ни сейчас, ни, может быть, вообще когда-либо. Я не хочу ни с кем сближаться. Амир смотрел на меня задумчивым взглядом. Потом откинулся на спинку стула, и скрестил руки. — Ты все еще любишь его, да? Я подняла на него глаза и честно, как умела, попыталась найти ответ в самой себе. — Нет. После того, что случилось, я стала совершенно другим человеком. И я не хочу возвращаться к той Алине. Её больше нет. — Тогда чего же ты хочешь? — Чтобы ты просто был рядом со мной. Как друг. Можно? — Я протянула руку через стол и осторожно накрыла его ладонь своей. — Ты для меня самый важный человек на свете. Ты моя семья, мой единственный свидетель всего, что со мной было. Но я не могу дать тебе то, что ты хочешь, и мне страшно жаль, что я причиняю тебе боль. Если бы я могла изменить свои чувства, переключить их, как тумблер, я бы сделала это не задумываясь. Но я не могу. Он долго смотрел на наши руки, лежащие на столе. Потом перевернул ладонь и осторожно сжал мои пальцы. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Просто… не закрывайся в себе окончательно. Я хочу, чтобы ты была счастлива. — Спасибо. А я желаю счастья тебе. Правда. Он кивнул, отпустил мою руку и жестом подозвал официанта. Дорога к моим родителям заняла чуть больше часа. Мы ехали через знакомые мне с детства кварталы, и каждый поворот, каждая арка, каждый перекресток отзывались в груди ностальгией. Вот здесь, в этом сквере, мы с Глебом когда-то кормили голубей крошками от булочек, а вон там, за тем углом, он впервые поцеловал меня, неумело и смущенно. Машина затормозила у старой панельной пятиэтажки, выкрашенной в бледно-желтый цвет, который когда-то казался мне веселым, а теперь выглядел просто выцветшим. Я вышла, сжимая в руках пакет с сувенирами из Испании: коробка с турроном, бутылка оливкового масла холодного отжима, магниты с видами Барселоны. Я купила их перед самым отъездом, надеясь, что смогу порадовать родителей. — Я поднимусь с тобой, — сказал Амир, выходя следом и захлопывая дверцу машины. — Если ты не возражаешь. Я лишь благодарно кивнула. Дверь открыла мама. Она выглядела старше, чем я ее помнила, морщины вокруг глаз стали глубже, седина заметнее проступила в волосах, которые она, кажется, перестала подкрашивать. Но ее глаза, когда она увидела меня на пороге, засветились тем самым теплым, родным светом, который я хранила в памяти все эти годы. Она замерла, вцепившись в дверной косяк, будто не веря, что я действительно стою перед ней, живая и настоящая. — Алинка… — выдохнула она, смахивая слезу. — Амир. Вот это сюрприз! — Мам, — ответила я, шагнула вперед и позволила ей обнять себя. — Проходите, проходите скорее, — засуетилась она, отступая в глубь прихожей и вытирая глаза краешком фартука. — Саша! Саша, иди сюда, Алина приехала! Отец вышел из комнаты, и я сразу поняла по его ясному взгляду, по твердой походке, по тому, как он улыбнулся, увидев меня, что сегодня он трезв. Не просто трезв с утра, а по-настоящему, глубоко, так, как не бывал, наверное, все мои университетские годы. — Линок, — улыбнулся он, подходя и крепко обнимая меня. — Ты так похудела. Но ты… другая. Светлая стала. Новая прическа. Тебе очень идет. — Спасибо, пап, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. — Я так по вам соскучилась. Мы прошли на кухню, где все осталось точно таким же, как четыре года назад: те же цветастые занавески, тот же старый холодильник, та же ваза на столе. Мама засуетилась, поставила чайник, достала из буфета банку смородинового варенья — того самого, которое она варила каждое лето, закатывая в трехлитровые банки. Я разложила перед ними привезенные сувениры, и они разглядывали их с таким благоговейным вниманием, будто это были не магнитики и сладости, а сокровища из заморских стран. Мама взяла в руки маленький магнитик с изображением Саграда Фамилия, провела по нему пальцем, и я увидела, как ее губы чуть заметно задрожали. — Испания… — проговорила она задумчиво. — Я ведь всегда мечтала там побывать. Но так и не собралась за всю жизнь. — Приезжайте, — я потянулась через стол и взяла ее за руку. — Я все организую и оплачу. Сниму вам отдельную квартиру, покажу город, свожу на море. Приедете? Отец кашлянул в кулак и отвел взгляд в сторону окна. Я видела, как ему неловко, как тяжело ему находиться в этой кухне и смотреть мне в глаза после всего, что было. Но он был здесь, трезвый и собранный, и это уже значило больше любых извинений. — Сынок, — обратился он вдруг к Амиру, который стоял у двери, деликатно не вмешиваясь в разговор, — ты как с ней рядом? Как рыцарь? — Да. Её верный рыцарь, — улыбнулся Амир. — Она у вас сильная, но иногда ей нужна поддержка. Вот вместе справляемся. — А вы… — мама осторожно перевела взгляд с Амира на меня и обратно, — вместе, да? Амир встретился со мной глазами, и я едва заметно качнула головой. — Мы друзья, — ответил он мягко. — А там посмотрим. Все может быть. Родители переглянулись, но не стали ничего говорить. — Алина очень изменилась за эти годы, — добавил Амир после паузы. — Она преподает танцы в студии, у нее полный набор учеников, красивая квартира, кошка по имени Ассоль. Она построила такую жизнь, которой можно гордиться. Далеко не каждый смог бы так собрать себя в чужой стране. — Она у нас всегда была целеустремленной, — улыбнулась мама. — Мы это хорошо знаем. Когда пришло время уходить, я обняла их обоих, сначала маму, потом отца, и прижалась к ним так крепко, как только могла. — Я приеду еще, — пообещала я, отстраняясь и глядя им в глаза по очереди. — А вы давайте, собирайте чемоданы и приезжайте ко мне в Барселону. Обязательно. Я все устрою. — Хорошо, — сказала мама, вытирая глаза. Я знала, что они приедут. Сейчас они были другими, не теми людьми, которых я оставила четыре года назад, убегая в ночь с одним чемоданом. Этот дом перестал быть местом силы, в котором я когда-то черпала уверенность, но он перестал быть и местом боли, из которого хотелось бежать без оглядки. Амир подвез меня обратно к отелю. Мы стояли в холле друг напротив друга, и я смотрела на него с благодарностью, которая не умещалась в слова, переполняла меня и грозила пролиться слезами. — Спасибо, Амир. За сегодняшний день. За то, что был рядом с родителями. За все. — Всегда пожалуйста, — улыбнулся он, но в уголках его темных глаз пряталась застарелая грусть. — Алин, послушай, я… Он не договорил. Вместо этого шагнул вперед, сократив разделявшее нас расстояние до нуля, взял мое лицо в свои ладони и поцеловал. Я не оттолкнула его — на мгновение я поддалась, позволяя его губам касаться моих, чувствуя, как подушечки его пальцев гладят мои скулы. Но внутри ничего не отозвалось: ни искры, ни трепета, ни того пьянящего головокружения, которое приходит вместе с любовью. Все было правильным, удобным, логичным, и именно от этого становилось невыносимо неправильным. Как будто я целовала брата, самого близкого человека на земле, который всегда был рядом и никогда не предавал, но не того, кто мог заставить мое сердце биться часто и сбивчиво. Я мягко отстранилась, опуская руки ему на плечи. — Амир, прости меня, пожалуйста… — Знаю, — он провел ладонью по волосам и горько усмехнулся. — Я все знал заранее. Но мне нужно было хотя бы попробовать, понимаешь? Перебрать все возможные варианты, так сказать. Теперь остался, видимо, только один непроверенный способ: сейчас поеду домой и напьюсь в стельку. Это, кажется, единственное, что я еще не испытывал на себе. — Не надо. Не говори так, — я взяла его за руку и сжала крепко, пытаясь передать ему хотя бы часть того тепла, которое он дарил мне все эти годы. — Не делай глупостей. Он помолчал, глядя куда-то поверх моего плеча, потом снова встретился со мной взглядом. — Хорошо. Тогда я больше не буду пытаться, — сказал он тихо. — Если ты не хочешь, я отступлю. Но ты всегда знаешь, где меня найти, в любое время дня и ночи. Я всегда буду рядом. Как друг. Он улыбнулся. Я кивнула, сжала его руку в последний раз и вошла в лифт. В номере я рухнула на кровать лицом в подушку. Не поняла даже, когда провалилась в сон. Адаптация к климату сильно влияла на мое состояние. Проснулась от настойчивой трели телефона. Звонила Белла. — Алин, мы уже почти подъехали! Спускайся скорее! Я бросила взгляд на часы на тумбочке — без пяти восемь. Я проспала почти целый день, даже не заметив, как за окном стемнело и зажглись вечерние огни. Вскочив с постели, я быстро оделась: белые обтягивающие джинсы, черный объемный свитер крупной вязки, мягко обнимающий плечи, маленькая белая сумочка на цепочке и черные туфли на высокой шпильке. Времени на макияж не оставалось, я только схватила с полки тушь и выбежала в коридор, на ходу застегивая ремешок часов и пытаясь пригладить волосы ладонью. В холле меня уже ждали. Белла стояла у стойки в алом платье, которое здорово подчеркивало ее фигуру, оттеняя смуглую кожу. Вика в светлом летящем комбинезоне выглядела свежо и мило. При виде меня обе девушки расплылись в настолько искренних улыбках, что мне даже стало неловко — ведь изначально я не хотела идти с ними. — Ура! — Белла захлопала в ладоши, и звон ее золотых браслетов разнесся по холлу. — Ты все-таки пришла! Я уж боялась, что ты передумаешь. Мы сели в такси и поехали в центр. Клуб-ресторан располагался на крыше современного высотного здания, и когда мы поднялись на лифте и вышли в зал с панорамным остеклением, у меня перехватило дыхание. Вид был правда потрясающий. Ночной Петербург лежал у наших ног, раскинувшись до самого горизонта, как огромная драгоценная шкатулка с приоткрытой крышкой. Мы заняли столик на открытой террасе у стеклянного ограждения, заказали ужин и напитки: Белла взяла шампанское, а мы с Викой — безалкогольные коктейли с мятой и лаймом. — Это просто райский уголок, — сказала я, глядя на то, как закат медленно расплескался по небу всеми оттенками розового и золотого. Белла тут же схватила телефон и принялась нас фотографировать, командуя, как профессиональный режиссер. — Стойте, девочки, замрите! Алин, повернись к закату, вот так, теперь подбородок чуть выше. Вика, придвинься ближе к ней. Идеально! Просто модели! Я улыбалась в объектив, чувствуя, что даже эти минуты, простые и легкие, наполненные смехом и щелчками кадров, были для меня подарком. Давно я так не проводила время. — Алин, слушай, — Белла отложила телефон и подперла щеку ладонью, глядя на меня с лукавым прищуром, — а ты уверена, что у тебя вообще есть парень? — Что? — я опешила и едва не поперхнулась коктейлем. Опять на те же грабли? Допросов Амира мне уже на сегодня хватило. — Ну смотри, я просто ни разу за эти дни не видела, чтобы ты ему звонила, не видела, чтобы вы переписывались. Я не осуждаю, если что. Просто хочу понять, может, тебя можно познакомить с кем-нибудь… — Нет, — отмахнулась я, делая глоток коктейля. — Просто сейчас у нас сложный период в отношениях. Знакомить не надо. Белла хитро прищурилась, явно не поверив ни единому слову, но, слава богу, не стала дожимать и переключилась на рассказы о своем блогерском пути: как она начинала с нуля, имея только телефон и желание делиться своей жизнью, как строила аудиторию по крупицам, как однажды случайно встретила Лешу во время очередного своего блогерского эксперимента. Она рассказывала все это с таким живым огнем в глазах, так заразительно смеялась, что я почти позавидовала ее способности быть счастливой без оглядки, без вечного страха, что счастье вот-вот отнимут в самый лучший момент. И вдруг она улыбнулась кому-то за моей спиной, и улыбка эта стала совершенно другой — теплой, домашней, предназначенной конкретному человеку. — Ой! А я думала, ты все-таки не придешь! Я не успела обернуться, как Белла уже вскочила со своего места и бросилась вперед, звонко цокая каблуками по полу. Холодок пробежал по спине, и я заставила себя обернуться. Знала ведь, знала, кто там стоит. Леша стоял в двух шагах от нашего столика. Белая футболка, чёрные джинсы, волосы ещё мокрые — то ли после душа, то ли от геля — гладко убраны назад. Я опустила взгляд в стол и вцепилась пальцами в колено под скатертью. Главное — чтобы никто ничего не заметил. Никто не знает. А дрожь уже поднималась откуда-то изнутри, и я ничего не могла с ней сделать. Глава 28 Леша опустился на свободный стул рядом с Беллой, даже не скользнув взглядом по остальным, и в этом движении чувствовалась какая-то нарочитая тяжеловесность, будто он хотел лишь обозначить своё присутствие, но ни в коем случае не стать частью общей беседы. Обронил короткое «освободился раньше, решил заехать», скупо кивнул Вике, не потрудившись изобразить даже подобие улыбки, и тут же его глаза встретились с моими. Я закусила губу, изображая спокойствие. Взяла меню, раскрыла — за сегодняшний вечер я точно выучу его наизусть. Лёша неожиданно потянулся и вытянул из моих рук винную карту, что была в основном меню отдельным листом. Я поджала губы и протянула ему оставшуюся часть. Он едва заметно качнул головой — дескать, ему нужна была только карта вин. Никакого подтекста. Я, конечно, не поверила. Он уткнулся в список позиций, я — в телефон. Белла щебетала, её голос сливался в фоновый шум. Я не вслушивалась, потому что чувствовала его взгляд и не могла думать о другом. Подняла глаза — да, он смотрел на меня поверх меню. Я коротко мотнула головой, давая понять: прекрати. Уголок его губ дрогнул. Не показалось. Но главное — Белла это заметила. Она придвинулась к Лёше, её пальцы по-хозяйски обхватили его локоть. Жест не требовал перевода. Она тут же заговорила с ним о работе, о предстоящих выборах, о том, как продвигается кампания, и вопросы её звучали нарочито заинтересованно, хотя я видела, что она просто пытается перетянуть его внимание на себя, выстроить между нами невидимую стену. Она точно что-то почувствовала. Леша отвечал на вопросы сухо, обрывисто, выдёргивал из себя каждое слово с явной неохотой — говорил о встречах с избирателями, о документах, которые нужно подписать до конца недели, о напряжённом графике. Белла слушала, кивала с заученным пониманием, а потом вдруг вытащила телефон и прижалась плечом к его плечу, нацелив объектив на их лица. — Сделаем селфи для моего блога. Я решила понаблюдать за этим действом. Пока Белла строила губы бантиком и поворачивала лицо к камере, отщёлкивая разные ракурсы, Лёша выглядел так, будто его фотографируют для полицейского дела — ни тени эмоции, только сжатые челюсти и холодные глаза. Белла потребовала переснять, и он послушно натянул на лицо нечто, отдалённо напоминающее улыбку: уголки губ растянулись, но взгляд остался отсутствующим. Она глянула на результат и скривилась — раздражение исказило её красивое лицо быстрее, чем она успела его спрятать. — Ты просто как на похоронах, ну почему ты всегда такой, а? — бросила Белла и, не дав ему ответить, вскочила. Каблуки застучали по настилу с такой скоростью, что звук слился в непрерывную дробь. Я проводила её взглядом. Красивая спина, напряжённые плечи, ни одного лишнего движения — даже в гневе она оставалась королевой. Вика, сидевшая напротив, тоже проводила её взглядом, потом перевела на Лешу глаза, полные молчаливого укора. — Я пойду проверю её, — вздохнула она, поднимаясь. — Такое и у меня часто случалось раньше. Когда с одним типом встречалась. Вика двинулась следом, оставляя нас вдвоём за столом, под натянутым, неловким, молчанием. Я сразу вытащила телефон из сумочки и уставилась в экран, делая вид, что погружена в чтение какой-то важной информации, хотя на самом деле просто пролистывала страницу за страницей, не видя ни единой буквы. Он продолжал сидеть с раскрытым меню — что он там так долго высматривал, я понятия не имела. Через несколько минут появился официант. Леша закрыл карту, заказал бутылку красного и посмотрел на меня. Молча. Выжидающе. — Тоже вина? — спросил он, заостряя взгляд. — Я не пью. — …Воды? Я выдавила вздох и отвернулась к официанту. Тот замер с ручкой наготове, явно чувствуя, что попал в неудачный момент. — Мне американо, пожалуйста. Официант кивнул и исчез, а Леша откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Кофе в девять вечера? — в его интонации точно была усмешка. — Что-то не так? — Бессонница не мучает по ночам? — Не жалуюсь, — отрезала я. Он усмехнулся, но глаза остались колкими, даже льдистыми. — Не жаловалась ты и тогда, когда должна была жаловаться. Я это помню. Ты сильная. К чему это он? Хочет вывести меня из себя? Не получится. — Память у тебя и впрямь отличная, — я заставила себя едко улыбнуться. — Только чувство такта, как и тогда, отсутствует напрочь. Он посмотрел на меня исподлобья. Я не отвела взгляд. Выдержала. — Иногда лучше ничего не менять, — ответил он. — Ты вот тоже изменилась. Короткие волосы тебе не идут. И блонд... — он сделал глоток, — не твой цвет. Я открыла рот, чтобы высказать ему всё, что думаю, но в этот момент телефон на столе завибрировал, вспыхнул экраном, и на него пришло сообщение от моей ученицы из Барселоны — она писала что-то по-испански, и я машинально бросила взгляд на экран, забыв о том, что Леша видит заставку. Яркий свет высветил ту самую сгенерированную фотографию, где я стояла в обнимку с выдуманным блондином, и наши улыбки сияли идеальной радостью. Его брови взметнулись вверх. Лицо, и без того напряжённое до предела, застыло. Челюсть сжалась так сильно, что я увидела, как под кожей заходили желваки. — Парень твой? — Не твоё дело. — Я потянулась к сумке, но его рука накрыла мою раньше, чем я успела что-либо понять. Пальцы скользнули по моим, и телефон исчез. Я осталась с пустой раскрытой ладонью. — Ты что?! Отдай сейчас же! — я вскочила, пытаясь вырвать у него телефон. — Отдай обратно! Он уже смотрел на экран. Глаза бегали по фотографии — по деталям, по лицам, — и с каждой секундой его взгляд становился тяжелее. — Леша, отдай, я сказала! — Я рванулась через стол, но он легко отвёл руку в сторону. Он наконец оторвался от экрана. Поднял голову. Бровь скучающе изогнулась. — Нейросеть, — хмыкнул он и встряхнул телефон, будто взвешивая на ладони. — Могла бы симпатичнее нарисовать. Или тебе теперь такие нравятся? И, не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь, сжимая мой телефон в кулаке. Я простояла в оцепенении не больше секунды, потом схватила сумочку и бросилась за ним, забыв про высокие шпильки, забыв про всё на свете. Каблуки стучали по деревянному полу, но я двигалась быстро — годы танцев научили меня держать равновесие даже на такой высоте, даже когда сердце норовит выпрыгнуть из груди. Он вышел на открытую террасу, ту, что располагалась с другой стороны ресторана, подальше от посторонних глаз. Здесь не было ни души, только ночной город простирался за стеклянными перилами до самого горизонта. — Отдай телефон! — выдохнула я, останавливаясь в нескольких шагах от него. Он повернулся и прислонился спиной к перилам. Телефон всё ещё был у него в руке, экраном вверх, и на нём по-прежнему горела та самая фотография. — Не отдам. Сначала выслушай меня. — Я не хочу ничего слушать! — я шагнула ближе, пытаясь дотянуться до телефона, но он убрал руку за спину, не давая мне даже шанса. — Ты не имеешь права! Это моя вещь, моя жизнь, мои личные границы! Я пришла сюда не для того, чтобы ты устраивал мне допрос с пристрастием! — А для чего ты пришла? — спросил он, и его голос стал заметно тише. — Зачем ты здесь? Чтобы показать мне, как ты счастлива? Чтобы доказать, что полностью забыла меня? Или тебе просто нравится мазохизм? Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони почти до боли. — Вообще-то я пришла сюда, будучи уверенной, что тебя здесь не будет! — выпалила я, не в силах больше сдерживаться. — Белла сказала мне, что ты собирался остаться дома, потому что плохо себя чувствовал. Так что не надо теперь стоять тут и изображать, будто я пришла сюда, чтобы доказать тебе что-то! Он нахмурился — брови сошлись на переносице. В глазах появилось искреннее удивление, но тут же сменилось раздражением. — Белла тебе это сказала? — Да! — Алин, я с ней сегодня даже не разговаривал. Я был в Москве, на встрече с инвесторами, и прилетел в Питер всего час назад. Сразу из аэропорта поехал сюда. Я знал, что ты будешь здесь. Белла скинула ваши фото. — …И зачем ты приехал? — Хотел увидеть тебя. Я моргнула, не веря собственным ушам. Сердце забилось сбивчиво, и я мысленно приказала ему успокоиться, но оно не слушалось. — Зачем она соврала мне, — проговорила я скорее для себя, чем для него. — Если ты не говорил ей, что не хочешь идти, а мне она сказала другое. — Скорее всего, она решила, что если скажет тебе, будто меня не будет, ты согласишься прийти. Белла не привыкла к отказам и умеет манипулировать людьми. Ты просто ещё не успела её узнать как следует. Я покачала головой. Она играла мной, как куклой, а я, глупая, повелась на её притворное дружелюбие. Леша шагнул ко мне и протянул телефон. Я взяла его, и на краткое мгновение наши пальцы соприкоснулись. От этого короткого касания по моей руке пробежал электрический разряд, такой острый и неожиданный, что я поспешно отдёрнула ладонь, будто обжёгшись. — Мне искренне жаль, что дяди Пети не стало, — сказал он тихо. — Он был… очень хорошим человеком. Я кивнула, ничего не говоря. — И мне очень жаль, что всё так закончилось тогда, — продолжил он, не отводя от меня взгляда. — Я не должен был молчать. Я должен был рассказать тебе правду сразу, как только сам всё понял, как только осознал, кто ты. Но я был трусом. Трусом, который очень боялся потерять тебя. — И в итоге потерял, — ответила я, скрещивая руки. — Поздравляю. Он приблизился ещё на один шаг. Остановился на расстоянии вытянутой руки, но его присутствие заполняло собой всё пространство вокруг меня, вытесняя воздух. — Если Белла сейчас увидит нас здесь вдвоём, — сказала я, стараясь выглядеть равнодушной, — будет плохо. — Только ей. — А тебе её совсем не жалко? Он наклонился ближе, его глаза впились в мои, потом медленно скользнули вниз, к моим губам. Я заметила, как он тяжело сглотнул. — Скажи, почему я должен её жалеть? — Потому что она без пяти минут твоя невеста, — выдохнула я, упираясь ладонями в стеклянные перила за спиной. Он моргнул, и его взгляд снова упал с моих глаз на губы. — Фиктивная невеста, — произнёс он раздельно. Я делала вдох, но услышав это, задержала дыхание, совсем забыв об этой необходимости — дышать. — Что? — Семья Беллы — отец и дед — очень влиятельные политики из Армении. У них здесь огромные связи, выходы на нужных людей, финансирование. Мой отец буквально уговорил меня сойтись с ней, убедил, что этот союз поможет выиграть выборы. Я согласился, потому что мне действительно нужна была поддержка, которую не найти в одиночку. Но это не настоящие отношения, Алин, и никогда не были. Она знает все условия с самого начала. Я никогда не обещал ей ничего настоящего. Я смотрела на него во все глаза. Фиктивная невеста?... Всё это время она была лишь частью его политической игры, разменной картой в большой шахматной партии? — Может, для тебя она и фиктивная, — наконец выговорила я. — Но я своими глазами вижу, что у неё к тебе настоящие чувства. Она не играет. — Это её проблемы, — апатично ответил он, пожав плечами. — Я ей ничего не обещал, ни в чём не клялся и не давал повода думать, что между нами может быть что-то большее, чем взаимовыгодное соглашение. Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила ещё назад, пока лопатки не упёрлись в стекло. Он навис надо мной, его бёдра почти коснулись моего живота, и я замерла, не в силах ни оттолкнуть его, ни отвести взгляд. Этого не может происходить. Ну почему жизнь меня ничему не учит? Я ведь знаю, какую боль он способен причинить. Знаю, что он уже скрывал от меня самое страшное. Что мешает ему врать сейчас? Фиктивная невеста — как удобно бросить мне это в лицо. Какая же я глупая, что хочу верить. Ведь верю же. Почему? Потому что меня всё ещё тянет к нему — безумно, невыносимо, до дрожи в теле, до тяжёлой горячей волны, что разливается внизу живота при одном его взгляде. Я убеждала себя: это всего лишь память тела. Химия. Рефлекс на его близость, на то, как когда-то его руки касались меня. Я больше не любила его — нет. Только это изнуряющее влечение, животное притяжение. Он был до невозможности красив. Похоже, мой единственный типаж. У нас было общее прошлое. А его близость до сих пор выбивала почву из-под ног. — Я хочу, чтобы ты знала, — прошептал он, прикрывая глаза на короткое мгновение, будто собираясь с последними силами. — Я никогда не забывал тебя. Ни на один день. Я нервно рассмеялась. — А я забыла, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, и сама себе почти поверила. — И ты сейчас врёшь. У тебя всё прекрасно. Ты построил бизнес, сделал карьеру, скоро станешь большой политической шишкой, и невеста у тебя — пусть фиктивная, но прекрасная, как с обложки. Твои слова ничего не меняют, оставь их при себе. Зачем они? Мы с тобой уже чужие люди. — Это не так. — Так. Абсолютно чужие. Лучше отойди от меня. Я хочу уйти. Он молчал, глядя на меня с такой глубокой, всепоглощающей тоской, что я чуть не отвела глаза, чуть не сломалась под тяжестью этого взгляда. — Я отойду, — сказал он наконец, — если ты закусишь свою нижнюю губу. Я нахмурилась, не сразу поняв, что он условие мне тут предъявляет. — Что, прости? Может, танец тебе ещё станцевать? Он усмехнулся. У уголка губ появилась ямочка — та самая, из прошлого. Из нашего прошлого. — Станцуй, я буду только рад. Я упёрлась ладонями в его грудь, попыталась отодвинуть — бесполезно. Он даже не шелохнулся. И тут я с ужасом осознала, что закусила губу. Нижнюю. До боли. Рефлекторно, сама того не заметив, — просто от невыносимого напряжения. Он расплылся в ухмылке. — Чужие люди, говоришь? Разве чужие люди вызывают такую реакцию? Всего лишь от закушенной губы? Он подался вперёд — резко, без предупреждения, — и прижался ко мне всем телом. Я почувствовала его желание. Твёрдое. Явное. Упирающееся мне в живот. Дыхание перехватило. Мир на секунду перевернулся, будто я сорвалась вниз головой по крутому склону американских горок. — Я ведь знаю, что ты чувствуешь то же самое, — прошептал он у самого уха. От его дыхания по коже пронеслась волна мурашек. — Ошибаешься! — Я выдохнула это, уже ненавидя себя за то, как раскраснелась перед ним. Собрала в кулак всю волю, какая осталась, и резко толкнула его обеими руками. Он не стал держать. Отступил — на шаг, не больше, — и я проскользнула мимо. Почти бегом. Обратно в зал, к свету, к людям, к спасительному шуму. Подальше от него. Глава 29 Завернув за угол, я буквально врезалась в Беллу и Вику. Они стояли у самого входа на террасу, о чём-то тихо переговариваясь и посмеиваясь. Белла, увидев меня, удивлённо приподняла брови. — Алина? А мы как раз возвращались к столику, думали, ты уже там. А ты, оказывается, здесь гуляешь. Её взгляд скользнул за мою спину, и в ту же секунду я услышала шаги Леши, который вышел следом за мной. — Леша? — удивилась Белла, прищурив глаза. — А ты чего тут делаешь? Я мысленно выругалась. Он подошёл ближе и, не глядя в мою сторону, ответил: — Ходил на перекур. — Алин, ты тоже куришь? — тут же спросила Белла. — Иногда, — соврала я, не придумав ничего лучше. — Прости, конечно, но я такое осуждаю, — Белла картинно покачала головой. — Вроде спортом занимаешься, за здоровьем следишь, а туда же… — То ли дело ты, — перебил Леша с лёгкой насмешкой, — каждое воскресенье стоишь в церкви на исповеди самая первая. Он усмехнулся и по-хозяйски положил руку ей на плечо, уводя обратно к нашему столику. Белла что-то возмущённо возразила, но он уже не слушал, и я, заставив непослушные ноги двигаться, поплелась следом за ними. Мы вернулись на свои места. Официант уже успел принести другую бутылку красного и мой кофе, который, разумеется, успел остыть. Белла взяла бокал, Леша отпил глоток из своего, и над столом повисла тишина. Вика оглядела нас троих по очереди, вздохнула и произнесла с мрачноватым сарказмом: — Ну, ребят, с таким настроением мы сегодня точно не повесимся. Хотя, глядя на ваши лица… Она жестом подозвала официанта, что-то коротко шепнула ему, и уже через минуту из динамиков террасы полилась музыка. Легкая, летняя. — Давайте танцевать! — объявила Вика решительно, вставая и протягивая руку сначала мне, потом Белле. Белла подскочила с готовностью, моментально загоревшись этой идеей, и я последовала за ними на танцпол, потому что мне отчаянно нужно было куда-то сбежать. Мы танцевали, и Вика с Беллой кружились, смеялись, отдаваясь музыке с той лёгкостью, на которую я сейчас была не способна. Я пыталась подстроиться под их ритм, но краем глаза неотрывно следила за стеклянной витриной бара, в которой, как в мутном зеркале, отражался Леша. Он сидел за столом в одиночестве, смотрел на нас исподлобья — точнее, смотрел на меня. Я ощущала его взгляд затылком, он скользил по моей спине, по плечам, по каждому движению, которое я делала. В какой-то момент Белла подхватила меня под локоть и притянула ближе, сунув под нос телефон с торжествующей улыбкой. — Смотри, какая прелесть, — пропела она, тыча пальцем в экран. — Селфи из машины. Я остановилась посмотреть. На фотографии Леша сидел за рулём, глядя куда-то вперёд, на дорогу, а она, прильнув к нему, целовала его в щёку. Он выглядел так, будто думал о чём-то далёком и не имеющем к ней никакого отношения. — Правда, мы отлично смотримся вместе? — спросила Белла, прикрывая рот ладонью, чтобы я точно её расслышала сквозь музыку. — Оба тёмненькие, оба красивые, прямо картинка для глянцевого журнала. Меня захлестнуло тёмное раздражение. Намеренно. Она сделала это намеренно. Прочитала всё — по моему лицу, по его взгляду, — и теперь действовала иначе: не сценой, не истерикой, а вот так — тихо, по-хозяйски, обозначая своё. — Да, — сказала я, натянуто улыбнувшись в ответ. — Вы отлично смотритесь. Белла улыбнулась, как актриса, вышедшая на поклон, и подошла так близко, что я ощутила запах её духов. Сладкий. Обволакивающий. Удушающий. — Мы не только отлично смотримся вместе. — Она выдержала паузу и приблизилась к моему уху. — Мы и неплохо трахаемся. Я перестала двигаться. Просто застыла посреди танцпола, чувствуя, как внутри всё леденеет, как мир вокруг теряет звуки и краски. Она обошла меня, встала за спиной, и её ладонь легла на моё плечо. Длинные, остро отточенные ногти впились в мою ключицу. — Думаешь, я дурочка? — прошептала она мне в самое ухо. — Я всё вижу. Поэтому скажу сразу и предельно ясно: даже не мечтай. Знаешь, сколько моих так называемых подруг пытались строить ему глазки? И где они теперь? Все ушли в никуда. Она сжала пальцы чуть сильнее, и я почувствовала, как острый кончик ногтя впивается в мышцу, оставляя маленький болезненный след. — Значит так, — продолжила Белла всё тем же ласково-ядовитым тоном, — сейчас ты идёшь ко всем и говоришь, что тебе нехорошо. Садишься в такси и тихо-мирно едешь домой. Мы с тобой больше не увидимся. Никогда. — Она чуть склонила голову. — И всем от этого будет лучше. Ты хорошо меня поняла? Я стояла неподвижно, глядя прямо перед собой. Она смела мне указывать. Какая-то девка, вообразившая себя хозяйкой положения, думала, что может манипулировать мной, потому что спит с мужчиной, который когда-то разбил мне сердце? Но дело было даже не в нём, нет. Дело было во мне самой — я давным-давно поклялась, что больше никогда и никому не позволю указывать, что мне делать и как жить. — А если я себя хорошо чувствую? — спросила я нарочито спокойным голосом. Белла сжала пальцы ещё сильнее, впиваясь ногтями так, что я едва сдержалась, чтобы не отбросить её руку. — В моих силах сделать твою жизнь хуже, — произнесла она с тихой ненавистью. — Уж поверь. Я медленно повернулась, стряхивая её руку с плеча, и посмотрела ей прямо в глаза. — Мне не нужны твои угрозы. Я уйду. Но не потому, что ты мне приказала. А потому, что я больше не желаю ни минуты находиться рядом с тобой и твоим жалким театром одного актёра. Я развернулась и быстрым шагом направилась к столику. Схватила свою сумочку, и в этот момент Леша поднял на меня глаза, вопросительно приподняв бровь. — Подстриги когти своей фиктивной, — бросила я через плечо достаточно громко. Я зашагала к выходу. Вика побежала за мной, схватила за рукав, останавливая. — Алина, стой, что случилось? — Мне нехорошо, — соврала я тем же дежурным тоном. — Я поеду в отель. Прости, Вик. Мы обязательно увидимся ещё, обещаю. Я выбежала на улицу. С Невы тянуло сыростью, вдали чернела вода, а вдоль набережной горели жёлтые фонари — бесконечной цепочкой. Я заказала такси в приложении, и уже через минуту к тротуару подкатила жёлтая машина с шашечками. Я уже взялась за ручку двери и потянула её на себя, когда чья-то ладонь легла на стекло и с силой захлопнула дверь обратно. Широкая мужская ладонь, покрытая татуировками, упёрлась в окно, намертво блокируя мне путь к бегству. Я резко обернулась. Леша нависал надо мной, тяжело дыша, словно бежал за мной через весь город. — Что ты творишь?! — сорвалась я. — Хочу довезти тебя, — он запнулся на мгновение, — до отеля. — Свою фиктивную девушку отвози, — процедила я, снова дёргая дверь, но он не убирал ладонь. Вместо этого он схватил меня за локоть и махнул таксисту, чтобы тот уезжал. Машина послушно отъехала, растворяясь в потоке вечерних огней. — Я никуда с тобой не поеду, — заявила я, вскидывая подбородок. — Хорошо. Он молча сунул мне в руку ключи от своего джипа и кивнул в сторону припаркованного неподалёку огромного чёрного внедорожника, который блестел под светом фонарей мокрыми боками. — Ты серьёзно сейчас? — я уставилась на ключи в своей ладони, не веря глазам. — Серьезно. Бери мою машину. Я завтра заберу ее. Я швырнула ключи ему прямо в грудь, и он поймал их на лету рефлекторным движением. По его лицу пробежала тень замешательства. — Я не сидела за рулём четыре года! — выкрикнула я, чувствуя, как подступают слёзы, которые я так пыталась сдержать. — Ни разу с того дня! Ты забыл, почему? Или мне нужно напомнить, как всё было? Леша замер, зажмурил глаза и запрокинул голову к чёрному, беззвёздному небу, беззвучно выругавшись одними губами. — Прости меня, — прошептал он, возвращая взгляд на меня. Выдохнул, сунул ключи в карман джинсов и спросил совсем другим, мягким тоном: — Можно я довезу тебя до отеля? Пожалуйста. Я молчала, тяжело дыша, глядя в ту сторону, куда скрылось жёлтое такси. В груди у меня клокотала ярость. Но ждать другое такси, стоять на этом продуваемом всеми ветрами тротуаре и продолжать этот бессмысленный спор у меня уже не было никаких сил. Я хотела только одного: оказаться в своём номере, запереть дверь на замок и забыть, что этот вечер вообще существовал. Я молча развернулась и решительным шагом направилась к его джипу, который темнел массивной глыбой в двадцати метрах от ресторана. Леша зашагал рядом, не прикасаясь ко мне. Мы ехали в тишине, которая не имела ничего общего с покоем. Она давила, путала мысли, нагнетала чувство тревоги. Я сидела, вдавившись затылком в подголовник пассажирского сиденья, и смотрела, как лента ночных огней за окном разматывается вдоль набережной, сливаясь в сплошную золотую полосу. Я не оборачивалась, сознательно избегала даже взгляда на его профиль. Мне было достаточно того, что все здесь было пропитано его одеколоном. Через пятнадцать минут джип замер у отеля. Двигатель стих — и я тут же отстегнула ремень. Хотела сразу открыть дверь... — Подожди, я провожу тебя. Я мотнула головой, стараясь не смотреть не него. — Не надо. — Почему? — Провожать до номера в отеле, когда я уже практически там, по меньшей мере нелепо. Спасибо, что подвез. Пока. Я схватилась за ручку двери, но в ту же секунду салон пронзил этот дурацкий, резкий щелчок. Заперто. Опять этот его излюбленный фокус. — Открой машину, Леш. Я ухожу. — Я сказал, что отвезу тебя, — его голос был пугающе спокойным. Из-за этого тона мне всегда хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым. — Тебя там Белла, вообще-то, ищет, — я процедила сквозь зубы, стараясь звучать как можно холоднее. — Твоей невесте не понравится, что ты где-то пропадаешь. Даже если она фиктивная. Леша прищурился. Я увидела, как его глаза потемнели от злости. — Что она тебе наговорила? Угрожала? — Не твое дело. — Если она тебе угрожала, это мое дело, — жестко отрезал он. — Она тебя не тронет. Обещаю. — Да плевать мне на твои обещания! Открой эту долбаную дверь. Сейчас же. Ему было абсолютно плевать на мои крики. Он просто уставился на меня, не моргая. А потом потянулся к панели и достал оттуда старую, растянутую серую резинку. Ту самую. — Забирай, — он положил её на ладонь и протянул мне. Я посмотрела на эту затасканную резинку и горько усмехнулась. — Она мне не нужна. Я больше не собираю волосы. — Почему? — Потому что отрезала их, — я дернула плечом, раздражаясь глупому вопросу. — Возьми. Отрастут ещё. — Нет, Леш. Всё кончено. То, что было раньше, уже никогда не вернется. И мы оба понимали, что дело вообще не в волосах. Он не стал спорить. Просто положил резинку обратно на панель. Его пальцы на секунду задержались на ней, он осторожно коснулся края. — И что ты ей сказал? Белле. Почему она не побежала за тобой? — Сказал, что ухожу. — Зря. Она ждет тебя. Езжай к ней. — Я сказал, что ухожу от нее, — повторил он, в упор глядя на меня своим тяжелым, пугающе честным взглядом. Я часто заморгала, отводя взгляд. Все эти чертовы стены, которые я строила годами, просто пошли трещинами за одну секунду. Как??? Неужели я себя совсем не ценю, раз позволяю себе это чувствовать? Я смотрела на него и заставляла себя изо всех сил не верить ни одному его слову. — А как же ваша свадьба? А бизнес твоего отца? Выборы? Связи, которые тебе так нужны в карьере? — Я просто забивал этим голову, — он выдохнул это с усталостью, проводя рукой по волосам. — Пытался занять время. — И спал ты с ней тоже, чтобы занять время? — вопрос вылетел сам, и я тут же возненавидела себя за него. Но внутри разлилась эта мерзкая, уродливая ревность, от которой меня тошнило. И не было мне оправдания за это. Он криво усмехнулся, разворачиваясь ко мне. — Ревнуешь? — Ага, мечтай больше! — Ты права, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Только об этом и мечтаю. Минуту мы сидели в молчании. Я смотрела на улицу, он — на меня. Постепенно вся моя злость куда-то испарилась. Леша нажал на кнопку, двери разблокировались. Я подумала, что наконец свободна, но он уже обошел капот и дернул мою дверь. Вместо того чтобы дать мне выйти, он навис надо мной. Уперся руками в крышу и в проем, полностью перекрывая мне выход. Я оказалась зажата между его телом и сиденьем. Опять этот его парфюм — древесный, мускусный запах. Черт. Похоже, эта ночь будет длиться вечно. — Я не спал с Беллой, — неожиданно заявил он. — А мне плевать с кем ты там не спал, — соврала я. Щеки горели. — Тебе не плевать. — Плевать. — Нет. Я же вижу. — Да что ты говоришь! Какой глазастый. — Я скрестила руки на груди. — Может, ты ещё видишь, как мне не терпится от тебя избавиться и уже лечь спать? — Алин, я хочу быть с тобой честным. Теперь всегда. Я выдавила из себя смешок. — Поздно ты вспомнил про честность. Твоя Белла во всех красках расписала мне, как круто вы трахаетесь! — Чего? На его лице появилось такое выражение, будто я ударила его по лицу. — Что слышал. — …И ты ей поверила? — А почему я должна ей не верить, а верить тебе? — я смотрела на него в упор. — Она соврала, — он потер лицо руками. — Между нами ничего и никогда не было. Это было условием с самого начала. Фиктивный брак, фиктивная постель. — И ты думаешь, я куплюсь на эту чушь?? Я резко толкнула его в грудь и выскочила под его рукой. Мне срочно нужен был воздух, подальше от него. Воздух, которым он не дышит. Я буквально побежала к отелю, каблуки дико застучали по плитке. Сзади я слышала его шаги, он шел прямо за мной. — Не надо тащиться за мной до номера! — крикнула я через плечо, не оборачиваясь. — Знаю, — отозвался он. — Но я все равно пойду. На ступеньках крыльца я в спешке зацепилась каблуком за край и точно бы пропахала носом асфальт, если бы его рука не перехватила мой локоть. Он сжал меня намертво, удерживая от падения. — Ну вот, я был прав. Я гневно выдернула руку и забежала в лобби. В лифте мы встали по разным углам. Я упорно смотрела куда-то в район его груди, делая вид, что меня это все очень раздражает. Мне казалось, что я сейчас сгорю на месте, по коже бежали сумасшедшие мурашки. — Послезавтра улетаешь? — он нарушил тишину первым. — Да. Домой. Он хмыкнул, пряча руки в карманы. — Тебе смешно? — огрызнулась я. — Я просто не понимаю, как можно жить в другой стране, когда можно жить здесь, — медленно произнес он. — Где есть всё. — Люди разные. Мы разные, Леш. — Нет, — он сделал шаг ко мне. — Мы с тобой — нет. Я подняла на него глаза, чувствуя, как снова закипает злость. — Ошибаешься. Мы как раз абсолютно разные. И у меня здесь ничего не осталось. — Могло бы остаться. — Могло бы, если бы ты четыре года назад не разрушил всё, — я даже не пыталась скрывать обиду. — А теперь ты приперся, чтобы сломать её еще раз. По третьему кругу, да? Он посмотрел на меня с дикой мукой в глазах. Я ударила по самому больному. Лифт звякнул, двери открылись, и я вылетела в коридор. Еще секунда — и я бы разрыдалась прямо при нем. — Алин, да стой ты! — крикнул он вслед. — Отстань от меня! — я почти бежала по ковру, каблуки увязали в ворсе. Нога до сих пор немного болела, поэтому на каком-то стыке я чуть не подвернула ее и притормозила. — Как твоя нога?? — сразу раздалось сзади. — Отлично! — рявкнула я, возобновляя ходьбу. — Ты правда преподаешь танцы? Я резко затормозила и развернулась. Меня всю трясло. — Тебе-то какое дело, а? Зачем тебе эта информация? — Алин, перестань, — он примирительно поднял ладони. — Я просто хочу знать, как ты живешь. — Пока ты не появляешься в моей жизни, я живу просто отлично! — Пожалуйста, успокойся. — Я успокоюсь, когда захлопну дверь номера перед твоим лицом! — выкрикнула я и бросилась к своей двери. Я уже стояла у номера и судорожно ковырялась в сумке, пытаясь найти карточку, как вдруг его пальцы жёстко перехватили моё запястье и развернули меня к себе. Я оказалась в ловушке — между ним и дверью. — Подожди, — выдохнул он. И тут… Леша начал опускаться. Медленно, прямо посреди гостиничного коридора, он опустился на колени передо мной. Его лицо оказалось напротив моего живота. У меня в голове всё помутнело и просто отключилось от этого зрелища. — Ты что творишь? — еле выдавила я, поднимая руки. — То, что должен был еще четыре года назад. Его ладони скользнули по моим ногам, сжимая бедра. Меня мелко затрясло. Он прижался лбом к моим коленям и замер в таком положении. — Прости меня, — его голос был тихим, разбитым. — Знаю, что веду себя крайне эгоистично. Если ты сейчас пошлешь меня к черту или ударишь — ты имеешь на это полное право. Я уйду. Но я должен сказать тебе это. Он поднял голову. Глаза были красными, воспаленными, но сухими. Я молчала. — Шесть лет я вел себя как последний ублюдок. Жил и знал, что я убийца. Я уничтожил твою жизнь. Из-за меня погиб Глеб, и это клеймо останется со мной навсегда. Ты потеряла всё, а я остался цел. Это нихера не справедливо, и мне нет оправдания. У меня ублюдский характер, ты знаешь. Я не умею делать правильно, не умею красиво говорить. Но я виноват, Алин. Во всем. Я все испортил. И если тебе хоть когда-нибудь что-то понадобится — моя помощь, деньги, все, что угодно — только скажи. Я сделаю все для тебя. Я смотрела на него, и все мои защитные блоки, которые я так долго выстраивала, начали осыпаться как песок. Я ведь столько времени убеждала себя, что больше не люблю его. Что все прошло. Но почему тогда меня так дико тянет к нему? Почему от его запаха, от его голоса у меня внутри все переворачивается? Если я сейчас ничего не сделаю, я пропаду. Я снова влюблюсь в него, и это меня уничтожит. Но в голове вдруг появилась сумасшедшая, извращенная мысль. А что, если попробовать? Что, если я пересплю с ним, возьму то, чего так дико хотела все эти годы, и это наваждение наконец исчезнет? Он был моим первым. И после него я никого не могла к себе подпустить. Что, если переспать с ним снова, просто чтобы сломать этот гребаный барьер? Клин клином уничтожить эту травму. Получить свое, излечиться от этой зависимости и забыть его навсегда? Я тяжело сглотнула. Какая же идиотская мысль. Нет, не мысль. Наваждение. — Леш, — тихо позвала я. — Я воспользуюсь твоим предложением. Он поднял на меня глаза, и в них вспыхнула слабая надежда. Он встал с колен, кивнув. — Всё, что захочешь. — Всё? — Да. Я глубоко вдохнула, будто собиралась спрыгнуть с поезда на ходу. Именно так это и ощущалось. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты переспал со мной. Он застыл. Глаза расширились, он несколько секунд просто молча смотрел на меня, не двигаясь. — Что ты сказала? — Я хочу, чтобы мы переспали, — спокойно повторила я. — А потом я уеду и забуду тебя. После тебя я никого не смогла к себе подпустить. Хочу сделать это с тобой ещё раз, чтобы разрушить этот дебильный блок в голове. Его лицо менялось на моих глазах: шок, недоверие, а потом во взгляде полыхнуло что-то темное и злое. — А как же тот парень у тебя на экране телефона? — Его нет. Это картинка из нейросети. — Из нейросети? — он приподнял брови. — Значит, я тогда угадал? — Да, — я кивнула. — Угадал. Он тяжело вздохнул, закинув голову назад, и тихо выругался сквозь зубы. Потом снова посмотрел на меня с какой-то странной эмоцией. Более мягко, что ли. — Значит, у тебя после меня вообще никого не было? Я промолчала. Не собиралась я перед ним оправдываться. — Только не вздумай опять падать на колени! — выпалила я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Это не значит, что я верность только тебе хранила. Я хранила ее себе прежде всего. И никто мне был не нужен. У меня есть работа, друзья, нормальная жизнь. Очередной парень, который все испортит, мне совсем не сдался. Я тебя забыла. У меня к тебе нет никаких чувств. Он шагнул ко мне вплотную. Схватил мою руку и прижал к своей груди, прямо туда, где под футболкой билось сердце. — Слышишь? Делай с ним что хочешь. Оно твое. — Мне не нужно твое сердце, — я попыталась забрать руку, но он не дал. — Сдалось мне твое сердце. Мне своего достаточно. Он поймал прядь моих волос, медленно пропуская её сквозь пальцы. — С длинными тебе было лучше. — А тебе лучше, когда молчишь, — огрызнулась я. Он усмехнулся, отходя на шаг назад. — Может, выпьем чего-нибудь? — он чуть склонил голову. — Внизу есть бар. Вместо ответа я дернула его за футболку на себя. Моя рука взлетела ему на затылок, я встала на цыпочки и впилась в его губы. Сначала это было просто касание, но уже через секунду все полетело к чертям. Поцелуй стал диким, жадным, до боли. Его язык ворвался в мой рот, он прижался ко мне всем телом, и мое тело мгновенно все вспомнило. Каждое прикосновение, его запах, от которого внизу живота все сжималось. Я вжималась в него сильнее, чувствуя, как каменеют его мышцы под моими руками. В голове набатом била одна мысль: да, черт возьми, я хочу этого. Хотела всегда. Я оторвалась от его губ, тяжело дыша, открыла дверь карточкой и потянула его внутрь. Дверь захлопнулась, и мы снова набросились друг на друга. Словно пытались сожрать друг друга за все эти годы голода. Его пальцы путались в моих коротких волос, язык сплетался с моим, и время будто покатилось назад. Он сжимал меня так сильно, будто хотел сломать мне ребра, вдавить в себя. Леша первым потащил меня в спальню. Мы рухнули на кровать, и он навис надо мной, целуя с какой-то дикой нежностью. Я отвечала ему так же — кусала его губы, подбородок, оглаживала лицо пальцами. Я хотела выплеснуть в этот секс все: всю свою боль, ярость, голод и обиду. Его ладони скользили по моей коже, срывая одежду. Губы обжигали шею, ключицы, грудь. В какой-то момент, когда перед глазами все уже плыло, я уперлась руками ему в плечи и оттолкнула. Приподнялась на локтях, тяжело дыша, и посмотрела ему в глаза. — Сколько у тебя не было? — на выдохе спросила я. — Раз ты не спал с Беллой... За четыре года у тебя же точно кто-то был? По его лицу пробежала тень — злая, болезненная. — Очень давно, — бросил он. Я едко усмехнулась. — А думаешь, у меня никого не было? — Ты сказала, что не было. — Соврала. Секса не было, да. Но было другое. У меня было несколько парней. Я не сидела в монашках все эти годы, Леш. Его лицо перекосило. В глазах вспыхнула такая бешеная, дикая ревность, что мне стало почти страшно. Он попытался приподняться, но я с силой толкнула его в грудь, обратно на матрас. — Ты сам сказал, что я могу делать с тобой все, что захочу, — прошептала я, нависая над ним сверху. — Держи свое слово. — Ты решила меня пытать? — строго выдохнул он, цепляясь взглядом за мои губы. — Тебе понравится, — пообещала я, чувствуя, как внутри закипает какой-то больной азарт. Это было неправильно — всё, что со мной творилось. Я хотела его. И одновременно во мне поднималось что-то тёмное, незнакомое: желание причинить ему боль. Выплеснуть обратно всё, что я носила в себе эти годы. Чтобы он понял. Чтобы знал. Я спустилась ниже, расстегнула его брюки и стянула боксеры вниз — резко, без церемоний. Хотела, чтобы он понял: это не нежность. Это другое. Лёша неотрывно следил за каждым моим движением, не говорил ни слова, только смотрел. Я обхватила его пальцами — горячий, твёрдый, — и провела рукой по всей длине. Медленно. С нажимом. Он застонал, дёрнулся, веки дрогнули и закрылись. Я откинула пряди со лба и взяла его в рот. Он выдохнул громко, сдавленно, зажмурился — и из груди вырвался низкий стон. Я оторвалась на секунду и жестко приказала: — Смотри на меня. Он открыл глаза. Я смотрела на него в упор, не мигая. Толкнулась глубже, заглатывая его до самого основания. Я видела, как его зрачки расширились, как он задыхается, но вдруг поняла, что он замер и перестал дышать. Я подняла голову, недоуменно глядя на него. — В чем дело? — Иди сюда, — выдохнул он, потянул меня вверх, и мы снова оказались лицом к лицу. Его пальцы скользнули мне между ног, находя то самое место. Он делал это именно так, как когда-то уже делал это со мной, в темноте подсобки его бара, на ощупь, зная каждое желание друг друга. Он зарылся лицом мне в шею, кусая и целуя кожу, поднимаясь к уху. Меня обдало волной жара. — Ох... — простонала я. Его пальцы двигались по влажной плоти, и вся моя напыщенная поза тут же испарилась. Я забыла обо всем: о планах отомстить, о ревности, о гордости. Я просто растворилась в этом кайфе. Зажмурилась, сжала бедра и несколько раз резко толкнулась навстречу его руке. Внутри все напряглось и взорвалось дикой вспышкой. Не успела я прийти в себя, как он перевернул меня на спину и навалился сверху. Он полностью подчинил меня себе. Я чувствовала его тяжесть, его горячее, рваное дыхание на своем лице. — Леша, — прошептала я, — не надо нежностей. Просто трахни меня. Он сощурил глаза и покачал головой, наклонился и поцеловал меня — мягко, почти свято. Я в ответ больно укусила его за губу. Он замер. — Прости меня, — выдохнул он прямо мне в рот. — Ты уже говорил это. — Буду говорить каждый день, — его пальцы зарылись в мои волосы. — Мне плевать. Ничего не изменится. — Все равно буду. — И что это значит? — я уставилась на него. — Мне нужна только ты, — отрезал он, поставив чертову точку в разговоре. И вошел в меня. Я громко ахнула, впиваясь ногтями в его спину. Он заполнил ту жуткую пустоту, которая жрала меня годами. Леша замер, давая мне привыкнуть. Я чувствовала, как он сдерживается изо всех сил, чтобы не сорваться. Один резкий толчок — и его просто разнесет на куски. Но я не хотела, чтобы все закончилось так быстро. Я хотела чувствовать каждое движение, каждую секунду этой ночи. — Боже... — я качнула бедрами, и он едва не потерял контроль. — Стой. Презерватив есть? Он замер, все его тело напряглось. — В машине, — процедил он. — Точно есть. Мы смотрели друг на друга, боясь пошевелиться. Это сводило меня с ума. Чувствовать его внутри. Леша тяжело вздохнул, я перехватила инициативу и перекатилась на него сверху, по-прежнему чувствуя его внутри себя. Он был на пределе, дыхание стало совсем рваным. — Я быстро, — прошептал он, приподнимаясь и утыкаясь мне в шею. Я зло выдохнула, схватила его за волосы на затылке и дернула назад, заставляя посмотреть на меня. — Если тебя не будет через три минуты, можешь вообще не возвращаться. Я кончу без тебя. Он нахмурился, но губы дернулись в ухмылке. Вместо ответа он резко поднялся на ноги вместе со мной, подхватив меня под задницу. Леша дотащил меня до ванной и усадил на край раковины. Впился в мои губы так, что перед глазами заплясали искры, и выдохнул: — Одна минута. Засекай. Хлопнула входная дверь. Я осталась одна, сидя на кафеле и прижимаясь горячей спиной к зеркалу. И тут меня прорвало. Слезы хлынули сплошным потоком, обжигая щеки. Я сама не понимала, отчего плачу — от боли, облегчения или от этой дурацкой, пугающей надежды, которая снова прорастала внутри. Я просто рыдала, выплескивая все, что меня душило. Я уже встала, собираясь одеться и запереть дверь, когда он влетел обратно. Леша подхватил меня за талию, прижал к стене и зацеловал с такой яростью, будто мы не виделись целую вечность. Я принялась срывать с него остатки одежды, путаясь в ткани, а он прижал меня спиной к стене, зубами разрывая упаковку. — Только не говори, что у тебя там целый склад в тачке, — прошептала я. Он ухмыльнулся, но никак не прокомментировал это. Снова поцеловал — властно, требуя подчинения. И вошел в меня резко и до упора, приподнимая мою ногу. Я всхлипнула, закрывая глаза. Мы оба замерли на мгновение. Его ладонь лежала на моем плече, а вторая медленно гладила мою спину. — Какой же ты... — выдохнула я. — Сделай это. Пожалуйста… И тогда он перестал сдерживаться. Начал вбиваться в меня на всю глубину, впечатывая в стену. Я застонала в голос, вонзая ногти в его плечи. Его горячее дыхание обжигало лицо, а хриплый голос у самого уха задавал этот сумасшедший темп. — Черт... — выдохнул он. Я прижалась к его уху и начала повторять его имя — как сумасшедшая, снова и снова, будто это была моя молитва. Он двигался все быстрее, жестче, глубже. В какой-то момент он оторвал меня от стены, поднял на руки, не прерывая толчков, и понес назад на кровать. Уложил на матрас и навис сверху, продолжая это движение. Напряжение внутри меня закручивалось в тугой узел. Когда я уже была на самом краю, он сделал один резкий, глубокий толчок прямо в цель, и все взорвалось. Я содрогалась под ним, улетая в темноту, и чувствовала, как он кончает следом, говоря что-то сквозь сжатые зубы. Мы рухнули вместе. Когда все закончилось, я перекатилась к нему под бок, уткнувшись лицом в его влажную, горячую грудь. — Как же я скучала... — прошептала я. Слова вылетели сами, я даже не успела их прикусить. Маска безразличия слетела. Я была обнажена перед ним. Я со злостью сжала пальцы на его груди, оставляя следы от ногтей прямо у него над сердцем, что так бешено колотилось сейчас — наказывала себя за эту минутную слабость. — Я тоже скучал, — тихо ответил он, продолжая тихо гладить меня по спине. — Мне кажется, будто... — начала я и осеклась. Не знала, как сказать. — Будто ничего не изменилось, — закончил он за меня. — Будто ты никуда не уезжала. Вернулась домой после нескольких дней. Я ничего не ответила. Сильнее прижалась к его груди, слушая успокоившийся стук его сердца. Мне хотелось плакать, хотелось высказать ему все, но это было бы глупо. Он все уже знал сам. Я просто лежала и думала о том, что послезавтра сяду в самолет. И все, что произошло здесь, останется в этом номере, в этом городе. В прошлом, которое всего на одну ночь снова стало моим невыносимым настоящим. Так надо было. Очередного разбитого сердца я просто не переживу. Глава 30 Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в потолок. В номере полумрак, шторы задернуты. Я чувствую какую-то тяжесть на животе. Его рука. Широкая ладонь, татуированные пальцы, вены, красиво выступающие на запястье. Он спит на животе, почти поперек кровати, его голова упирается мне в бок, а рука лежит поперек моего тела. Я смотрю на него. Сейчас, когда Леша не видит меня, я могу рассматривать его столько, сколько захочу. Лицо расслабленное, без обычной жесткой манеры. Темные ресницы, длинные, почти как у девчонки, и скулы, которые заострились еще больше за эти годы. Волосы растрепаны, на лоб упала прядь. Я провожу пальцами по его волосам. Жесткие, густые. Так и хочется запустить в них руку. Он даже не шевелится — спит мертвецким сном, как человек, который не спал очень долго. Долго смотрю на него. И понимаю, что не могу его не любить. Эта мысль приходит не как откровение — она всегда была здесь, просто я засовывала ее в самый дальний угол в голове, заваливала кирпичами, строила стены. Но сейчас, когда он лежит рядом, когда я чувствую его дыхание на своей коже, когда он вчера стоял передо мной на коленях и просил прощения — эта мысль прорастает сквозь все мои барьеры. Я люблю его. Люблю, несмотря на то, что он сделал. Несмотря на то, что он скрыл. Несмотря на то, что я четыре года пыталась доказать себе обратное. Но я боюсь. Боюсь, что он опять что-то утаит, что будет молчать о важном, чтобы «не ранить» меня, а в итоге сделает только хуже. Боюсь этой боли — той, что выжигает изнутри, когда узнаешь правду слишком поздно. Я смотрю на телефон на тумбочке. Семь утра. Слишком рано, но спать я больше не могу. Наклоняюсь к его лицу и осторожно дую на лоб. Воздух касается его кожи, он морщится, брови сдвигаются. Дую ещё раз. Леша хмурится сквозь сон и перекатывается на бок, убирая руку с моего живота. Я выдыхаю — теперь могу встать. Тихо, почти не дыша, я выбираюсь из кровати. Нахожу свои шорты и футболку в чемодане, надеваю их. Иду в ванную, закрывая дверь так, чтобы не щелкнул замок. В ванной я расчесываю волосы, чищу зубы. Смотрю на себя в зеркало — глаза немного сужены от ночного бдения, губы чуть припухшие от поцелуев, и на шее красное пятно, которое он оставил прошлой ночью. Я провожу по нему пальцем, потом отвожу руку. Впервые засос кажется мне таким красивым. Мой взгляд падает на косметичку. Я открываю ее, перебираю помады, тени, и натыкаюсь на маленький пузырек — синий лак для ногтей. Я купила его в дьюти-фри, когда летела в Питер, просто так, для настроения. Я смотрю на лак, потом на дверь ванной. Снова на лак. Улыбка сама появляется на моем лице. Я выхожу из ванной с лаком и осторожно сажусь на край кровати. Он спит на боку, лицом ко мне, одна рука вытянута вдоль тела, пальцы разжаты. Я беру его руку, замираю на несколько секунд, проверяя его реакцию. Ничего. Он даже не дергается. Обрадовавшись, аккуратно начинаю красить ему ногти. Сначала большой палец — синий, яркий, электрический. Красивый цвет для дерзкого парня. Потом крашу указательный и средний. Лак ложится ровно, я стараюсь не выходить за края. На безымянном он вздыхает во сне и чуть сжимает пальцы. Выждав, когда моя муза опять угомонится, я продолжаю свою маленькую пакость. Крашу последний палец — мизинец. Смотрю на результат — пять синих ногтей на его руке, татуировки, вены, а теперь еще и лак. Смешно и немного нелепо. Я хихикаю тихо, прикрывая рот ладонью. В этот момент он открывает глаза. Леша смотрит на меня, потом переводит взгляд на свою руку, которую я держу в своих ладонях. Моргает. Смотрит на синие ногти. Потом снова на меня. — Ты… — начинает он, голос хриплый со сна. — Доброе утро, — говорю я, стараясь звучать невинно. Он садится на кровати, разглядывает свою руку, поворачивает ее, рассматривая все пять синих ногтей. — Это лак? — спрашивает он, и в его взгляде появляется раздражение. — Ага, — киваю я. — Синий. Тебе очень идет. — Смой его. — Не могу. У меня нет с собой жидкости для снятия лака, — я пожимаю плечами. — И вообще, это пренебрежение к моему труду. Походи с этим хотя бы пару часов. Он смотрит на меня так, будто я сказала, что подожгла его машину. Потом встает, на нем только боксеры, и делает шаг ко мне. Я встаю и отхожу, но он идет за мной. Кажется, под таким мрачным взглядом я совсем теряю всю дерзость. Прислоняюсь спиной, и он упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы. — Зачем ты это сделала? — спрашивает он, наклоняясь ближе. — Потому что мне захотелось, — отвечаю я, глядя ему в глаза. — Мне было скучно. Я захотела тебя развеселить. — Мне не весело. Он смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то темное, что я уже видела прошлой ночью. Он берет меня за талию и притягивает к себе, его пальцы — синие, я замечаю это, впиваются в мои бока. — Леш, что ты делаешь? — Раз ты делаешь, что хочешь, — на выдохе шепчет он. — Я тоже буду. — И что ты хочешь? Оставить синяки на моих бедрах? Он усмехается, но глаза остаются серьезными. Он наклоняется и целует меня, сильно, требовательно, как будто хочет что-то доказать. Я отвечаю, потому что не могу не отвечать, потому что мои руки уже на его плечах, потому что все мое тело помнит, как он ко мне прикасался прошлой ночью. Он отрывается от меня, перехватывает за талию и относит в ванную. Я даже не сопротивляюсь, только смеюсь, когда он ставит меня на край раковины. Мои руки лежат на его плечах, мои ноги раздвинуты, потому что он стоит между ними. — Ты думала, я не замечу? — спрашивает он, и его рука скользит вниз, на мои шорты. Я задерживаю дыхание, потому что его пальцы находят то место, и он нажимает сквозь ткань — не сильно, но достаточно, чтобы все мое тело прошибло мурашками. — Что заметил? — спрашиваю, но мысли уже улетают из головы. — Твой взгляд, — он целует меня в шею, его пальцы двигаются, медленно, дразняще — надавливая и кружа вокруг уже намокшего места. — Не замечу, как ты смотрела на меня, когда я спал. Ты думала, я не чувствую? — Ты спал, — выдыхаю я. — Я всегда чувствую, твой взгляд, — он поднимает голову, смотрит на меня, и я вижу, как его зрачки расширены. — Даже во сне. Его рука отрывается и скользит выше, он поддевает резинку моих шорт и тянет вниз. Я не двигаюсь, не говорю ни слова, просто смотрю на него. Он спускает мои шорты вместе с трусами вниз, до колен, я поднимаю бедра, помогая ему. Потом он снимает их полностью, и я остаюсь сидеть на холодном кафеле, обнаженная ниже пояса. Леша опускается на колени передо мной, практически повторяя вчерашнюю ситуацию. Смотрит на меня снизу вверх. Его руки лежат на моих бедрах, большие пальцы поглаживают кожу моих бедер. — Я хочу сделать тебе приятно, — шепчет он. — Можно? Серьезность в постановке этого предложения обезоруживает меня. Я молчу, потому что не могу говорить, просто смотрю, как он наклоняется ближе, как его губы касаются моего живота, потом опускаются ниже. Я закусываю нижнюю губу до боли. Подаюсь слегка бедрами вперед. Он замечает это, улыбается. Он делает это медленно, словно изучая языком каждую складку, пробуя, запоминая. Я откидываю голову назад, впиваюсь пальцами в край раковины, чувствуя, как мир начинает плыть перед глазами. Его горячий язык находит ту самую точку, и я уже не могу сдерживать стоны, потому что это слишком хорошо, потому что я слишком долго ждала этого. Он не торопится, ведет меня к краю медленно, слой за слоем, пока я не начинаю дрожать при каждом его касании. Я хватаю его за волосы, тяну назад, он рычит — или мне кажется, что рычит, — и продолжает, пока я не взрываюсь, содрогаясь всем телом, вцепившись в его плечи так, что, наверное, ему точно больно. Леша поднимается, притягивает меня к себе, целует, и я чувствую свой собственный вкус на его губах. Он ведет меня в душ, и я позволяю. Вода горячая, пар поднимается, обволакивает нас. Мы стоим под струей, он прижимает меня к кафельной стене, и я чувствую его возбуждение, его член упирается мне в живот. Но когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня снова, я отстраняюсь. Он замирает, смотрит на меня. — Что ты думаешь? — спрашивает он, нахмурившись. Я наблюдаю, как вода стекает по его лицу, по ресницам, по татуировкам. — Я думаю, что через пару дней я уеду. Его глаза темнеют. Он подходит ближе, берет меня за плечи, смотрит из-под бровей. — Ты не уедешь. — Уеду. — Я не отпущу тебя. — Да? — я сверлю его взглядом, чувствуя, как внутри поднимается злость. — И что ты сделаешь? Привяжешь меня к батарее? Он сжимает мои плечи, приближая к себе. — Алин, — он мотает головой, — почему тебе туда так надо? — У меня там жизнь! — говорю я, повышая голос. — Студия, ученики, друзья, места, которые я люблю. Я строила эту жизнь несколько лет, Леш. Ты не имеешь права просто прийти и разрушить ее. — А здесь у тебя ничего нет? — спрашивает он, удерживая иллюзию спокойствия. — Здесь у меня мигрень от того, что я переспала со своим бывшим, который должен был жениться на днях! — выкрикиваю я. — И я не знаю, что мне теперь с этим делать! Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце, иду в комнату. Он остается стоять под водой, я вижу его отражение в стекле душевой кабины. Сажусь на край кровати, вытираю волосы. Телефон вибрирует на тумбочке — приходит сообщение от Вики. «Привет! Алина, может сегодня встретимся? Хочу с тобой поболтать, и в ТЦ заскочить за платьем. Ты как?» Я набираю ответ, соглашаюсь. Нужно выйти из этого номера, проветриться, поговорить с кем-то ещё. Я начинаю одеваться, натягиваю джинсы, футболку. Слышу, как открывается дверь ванной — Леша выходит в одном полотенце, обернутом вокруг бедер. Я смотрю на него, и мой взгляд сам скользит по его груди, по животу, по каплям воды, которые стекают по коже. Я мотаю головой, прогоняя наваждение. Он встает в дверях, скрещивая руки. — Ты куда-то уходишь? — спрашивает он, напряженно всматриваясь в мои действия. — По магазинам пройдусь, — отвечаю я, застегивая часы на запястье. — С другом. Он отталкивается от косяка и подходит ближе. — С каким ещё другом? — Неважно с каким. Просто прогуляюсь. — Ты сказала «с другом», — цедит он. — Что за друг? — Я не обязана тебе говорить, — я пытаюсь обойти его, но он хватает меня за локоть. — Доигралась. Он начинает щекотать меня — я никак не ожидала этого, смеюсь, отбиваюсь, но он сильнее. Леша прижимает меня к себе, и его руки крепко сжимают мои бока так, что я не могу вырваться. Я смеюсь, извиваюсь, и в какой-то момент полотенце соскальзывает с его бедер. Он стоит передо мной совершенно голый, и мой взгляд непроизвольно падает вниз. Дыхание перехватывает. — Сама виновата, — его губы кривятся в усмешке. Я сглатываю. Он стоит так близко, что его член почти касается моего живота, и я чувствую его тепло, его твердость. Медленно, не раздумывая, я опускаюсь на корточки — он замирает, внимательно смотрит на меня сверху. Я подбираю полотенце, поднимаю его, накидываю ему на плечи. Потом моя рука скользит вниз, по его груди, животу, и я уверенно обхватываю его пальцами. Член дергается в моей руке, становится еще тверже. Я опускаюсь, подношу его к своему лицу, провожу по щеке, по губам. Леша издает какой-то звериный звук, его член пульсирует, и я вижу, как он сжимает челюсти, пока его глаза темнеют. Он резко поднимает меня с колен, хватает под попу и несет обратно в ванную. Я смеюсь, но смех переходит во вздох, когда он усаживает меня на раковину и становится между моими ногами. — Я не отпущу тебя, пока не скажешь, кто этот «друг», — говорит он, целуя мою шею, спускаясь ниже, к ключицам. Его рука уже под моей футболкой, гладит живот, потом скользит в джинсы, в трусы, и его пальцы снова безошибочно находят то место, и я выгибаюсь. — Это Вика, — выдыхаю я, когда он нажимает. — Просто Вика. Он останавливается, потом отстраняется. Смотрит на меня, и я вижу, как его лицо расслабляется. — Вика? — переспрашивает он. — Да. Племянница дяди Пети. Мы встретились на похоронах. Ты её видел вчера. Он молчит, потом усмехается и убирает руку. Я чувствую пустоту, и это сводит с ума. — Это твое наказание, — заявляет Леша. — За вранье. Ты сказала «друг», и я подумал… черт, Алин. Не делай так больше. — Хорошо… — А теперь одевайся. Я отвезу тебя. Он уходит в комнату, и я слышу, как он одевается. Я вытираюсь полотенцем, пытаюсь успокоить дыхание. Когда я выхожу, он уже стоит у двери, на нем джинсы и футболка, на руке — те самые синие ногти. — Поехали, — кивает он. Мы спускаемся вниз, садимся в его машину. Едем молча, я смотрю в окно. Петербург проплывает мимо — знакомые улицы, старые дома, толпы туристов. Звонит его телефон — я вижу на экране «Жека». Леша смотрит на меня. Наверное, думает, помню ли я Жеку. Конечно, помню. Единственный классный работник его бара. — Это с работы, — сообщает он. — Надо заехать, отдать бумаги. Пара минут. Я киваю. Леша кладет руку мне на колено. Я скидываю его руку. Он поворачивается ко мне. — В чем дело? — Смотри лучше на дорогу. — Я не буду смотреть, пока ты не скажешь. Я вздыхаю. — Не делай так, — шепчу я, глядя вперед. — Что именно? — Не клади руку мне на колено, — я поворачиваюсь к нему. — Ты так делал с Беллой. Я видела. Он выдыхает, шумно, и я вижу, как его челюсть сжимается. — Сколько должно пройти времени, чтобы я мог так делать с тобой? — Нисколько, — обижаюсь я. — Просто не делай. Мне это не нравится. — Нравится. — Нет. — Если это что-то изменит, к ней я ничего не чувствовал, когда так сделал. — Тогда зачем ты сделал это при мне?? — спрашиваю я, негодуя. — А зачем ты сказала мне, что идешь с каким-то «другом»? — переспрашивает он. Я замолкаю, отворачиваюсь. — Просто так. — Не просто так. Мы едем молча. Через пару минут он берет мою руку и силой кладет себе на бедро. Я пытаюсь вырвать, но он держит. — Если это тебя успокоит, — говорит он, — здесь ничья рука не лежала. Только твоя. Я сжимаю пальцы на его бедре, впиваюсь ногтями. Он даже не морщится. — Мой порог боли тебе не перешагнуть. — Посмотрим, — шиплю я и сжимаю сильнее. Он ничего не говорит, просто продолжает вести машину. Мы подъезжаем к бару «Раскольников». Я жадно оглядываю фасад. Воспоминания приятно удивляют меня. С этим местом у меня только хорошие ассоциации. — Я ненадолго, — сообщает Леша. — Подожди здесь. — Хорошо. Он уходит, я остаюсь в машине. Достаю телефон, пишу Вике, договариваюсь о месте встречи. Поднимаю глаза и вижу, как к бару подъезжает белый Порш. Из него выходит Белла. Высокая, темноволосая, в облегающем платье, на каблуках. Она даже не оглядывается, быстрым шагом идет к входу. Я настораживаюсь. Он сказал, что все кончено, что они больше не встречаются. Но она здесь. Кто-то из сотрудников бара ей сообщил, что он приехал? Я выхожу из машины, захлопываю дверь и иду к черному входу. Знаю дорогу, знаю, что там никто не работает в это время. Прохожу через служебный коридор, подхожу к двери его кабинета. Она приоткрыта. Я слышу ее голос. Злой, громкий. — Ты с ума сошел! — кричит она. — Куда ты от меня ушел вчера? Прямо посреди ресторана! Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны? Я слышу молчание. Леша не отвечает. — Я всё для тебя делала! — продолжает Белла. — Ты понимаешь, что я вложила в тебя всё? Все свои связи, всех этих людей, которые теперь считают тебя своим! Я вытаскивала тебя за уши в эту политику, я тебя строила, как проект! У тебя ничего бы не было без меня! — Делай что хочешь, — отвечает Леша. Мне нравится его тон — спокойный, безразличный. — Ты меня слышишь вообще?! — она ударила ладонью по столу. — Я могу тебя уничтожить, Леш! Я могу перекрыть тебе кислород в один день! Ты даже не представляешь, что я могу сделать! — Пожалуйста. Делай. — Ты еще пожалеешь, — шипит она. — Эта твоя Алина… она же никто! Простая танцовщица из Барселоны! — Не смей говорить о ней, — его голос становится жестче, и я слышу, как он встает, как что-то с грохотом падает на пол. — Что, правда глаза колет? — Белла не унимается. — Она перед тобой хвостом махала только потому, что ты богатый и красивый! Никто не будет думать о твоем успехе, как я. Что это?! — взвизгнула она. — Леша, что это у тебя на ногтях?! — Лак. — Я вижу, что это лак! — ее голос взлетел на октаву. — Какого хрена?!! Почему у тебя на ногтях синий лак?! Ты… — она задохнулась. — Ты позволил ей покрасить тебе ногти?! Ты сидишь здесь, в своем кабинете, с синими ногтями, как какой-то подросток?!! — А мне нравится, — я слышала, как он старается не улыбнуться. — По-моему, идет к моим татуировкам. — Ты идиот?! — заорала она. — Господи, я тут убиваюсь, пытаюсь сделать из тебя человека, втаскиваю тебя в политику, таскаю по встречам, знакомлю с нужными людьми, вкладываю в тебя все свои ресурсы, а тебе, оказывается, нужны были только синие ногти! — Ты права. — Стыдно должно быть! — кричала она. — Взрослый мужик, за которым стоит целая кампания, а у него на ногтях какой-то детский лак! Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны? Твои партнеры, инвесторы, они же увидят это! — Увидят. И что? — Что?! Они подумают, что ты ненормальный! — И будут правы. — Ты… ты… — она не могла подобрать слова. — Ты выставляешь меня на посмешище! Я невеста человека, который ходит с синими ногтями! Как я должна смотреть в глаза своим подругам?! — Ты уже не моя невеста, — холодно ответил он. — Мы вчера с тобой расстались. — Значит так, — выдавила она после паузы. — Я тебя уничтожу, Леш. Ты думаешь, ты можешь просто взять и выкинуть меня из своей жизни? Я все у тебя отберу. Все, что я тебе дала. Все, что я для тебя сделала. Ты останешься ни с чем. И девку эту с выбеленными волосами… — Еще одно слово, — цедит Леша. Это явная угроза. Я не слышала его таким. — и ты вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь договорить. — Ты не посмеешь. — Думаешь? Наступает тишина. Потом слышно, как Белла выходит из кабинета, хлопает дверью. Я прячусь за углом, пропускаю ее. Она стремительно идет к выходу, не оглядываясь. Я выдыхаю. Иду обратно к машине, сажусь на место. Через пару минут появляется Жека — он выходит покурить. Увидев меня в машине, его лицо расплывается в широкой улыбке. Он практически подлетает к машине, открывает мою дверь. — Алина! — восклицает бармен и тянет меня за руку из машины, обнимает так, что я чуть не задыхаюсь. — Ты вернулась! Я знал, что ты рано или поздно появишься. Я так рад тебя видеть! — Привет, Жек, — говорю я, смеясь. — Я тоже рада! — Леха, он… совершенно другой стал, с тех пор как ты уехала, — говорит он, отстраняясь, но все еще держа меня за руки. — Я теперь понимаю, почему он был таким злым. Без тебя он как без воздуха. — Неправда. Это без тебя он как без воздуха, — усмехаюсь я. — Что верно, то верно! — смеется Жека. — Хотя этого он никогда не признает. Я хихикаю, и в этот момент из дверей бара выходит Леша. Он видит нас, и застывает на месте. Взгляд тяжелеет, когда он смотрит на руки Жеки, которые держат мои. Жека сразу поднимает руки вверх, усмехается и отступает. — Я ухожу-ухожу, — смеется он, подмигивая мне, и скрывается в баре. Леша садится за руль, заводит двигатель. Мы выезжаем. — Я видела Беллу, — говорю я, глядя в окно. — Она заходила к тебе. — Она больше не придет. Это была последняя встреча. — Я слышала ваш разговор, — признаюсь я, поворачиваясь к нему. — Я подслушивала. Мне нужно было это услышать. Я больше не могу верить твоим словам, понимаешь? Мне нужно было проверить… Ты не злишься? Он молчит, губы сжаты. — Нет. Я смотрю на его профиль, на его руки, на синий лак. И чувствую, как внутри отпускает. — Останови машину, — прошу я. — Зачем? — Останови, пожалуйста. — Нет. — Леш. Он резко тормозит у обочины. Я расстегиваю ремень, наклоняюсь к нему и целую. Не нежно — сильно, требовательно, вкладывая в этот поцелуй все, что не могу сказать словами. Он отвечает, его рука находит мой затылок, притягивает ближе. Когда я отрываюсь, он смотрит на меня, тяжело дыша. — Отмени встречу с Викой, — шепчет мне в губы. — Поехали домой. Ко мне. — Я не могу. Она ждет, я обещала. Он проводит рукой по лицу, вздыхает. — Ладно. Тогда пусть у тебя всегда будет телефон под рукой. — Я взрослая, — смеюсь я. — О чем ты беспокоишься? Что меня украдут? Он замолкает, брови медленно хмурятся. Фантазия сработала и он сужает глаза. — Я заберу тебя из молла. Это не обсуждается. — Нет. Я сама доеду на такси. Не нужно за мной возвращаться. — Алин… — Леш, — я кладу руку ему на плечо. — Я приеду к тебе. Обещаю. Я позвоню, как только освобожусь. Он смотрит на меня, и я вижу, что он хочет возразить. Сильно хочет. Но сдерживается. Потом кивает. — Хорошо, — выдыхает он. — Но я буду ждать. Я поднимаю мизинец. — Дай мизинец. — Зачем? Он смотрит на мой палец, потом на меня. Усмехается, но поднимает свой накрашенный мизинец и сцепляет с моим. — Клятва на мизинце, — объясняю я. — Теперь я просто обязана приехать. — Хорошо. Мы едем к торговому центру. Он высаживает меня у входа, я выхожу. — Я позвоню, — обещаю я, улыбаясь. — Буду ждать, — бурчит он, хмуря брови, как ребенок. — Леш, улыбнись. Он вскидывает бровь. — Пожалуйста, ради меня. Он медленно поворачивает своё бесстрастное лицо. Улыбка, которую он резко натягивает на лицо, выбивает из меня звонкий смех. От моего смеха уголки губ Леши правда дёргаются, и на его щеках появляются ямочки. Теперь я спокойна. Я иду на встречу с Викой. Мы встречаемся в кафе на первом этаже, садимся за столик. Она заказывает чай, я — кофе. — Ты выглядишь… по-другому, — замечает Вика, рассматривая меня с загадочной улыбкой. — Счастливой. — Наверное, — пожимаю я плечами. — После того, как ты ушла вчера, Леша рванул за тобой, — рассказывает она. — Белла побежала за ним, кричала, требовала объяснений. А он даже не обернулся. Они о чем-то говорили там наедине, потом она вышла красная, злая, а Леша просто исчез. — Мы были в отеле, — говорю я тихо. Вика поднимает брови. — Алина… это же тот самый парень, да? Тот, с которым у тебя было четыре года назад? Я киваю. — Да. Это он. — Офигеть, — она качает головой. — Вы встретились через четыре года, и… вы опять вместе? — Я не знаю, — честно отвечаю. — Я не знаю, что будет. Я боюсь, Вик. Боюсь, что он снова что-то скроет, что я снова узнаю правду слишком поздно. Но я… — Ты любишь его, — заканчивает она. — Да, — выдыхаю я. — Люблю. — Будь осторожна, — говорит Вика, и ее голос становится серьезным. — Белла не из тех, кто просто так сдается. Она может попытаться сделать тебе больно. Она влиятельная, у нее связи. — Я не боюсь ее. — Тогда ладно, — она улыбается. — Но если что — я рядом. Мы еще час болтаем, потом она уходит на примерку, а я сажусь в такси. Еду к Леше. В машине звонит телефон. Неизвестный номер. Я беру трубку. — Алина? — голос Беллы. Я узнаю его сразу. — Слушаю. — Я хочу, чтобы ты просто знала, — с трудом говорит она, сдерживая гнев. — Ты не будешь с ним счастлива. Никогда. С такими парнями, как он, счастья не построишь. Ты будешь страдать. — Мне не нужны твои предупреждения. — Нужны. Ты взяла то, что принадлежало мне, — продолжает она. — А я свое не отдаю никому. Я же тебе говорила. — Оно изначально было не твоим. Он никогда тебя не любил. Ты сама знаешь. Она замолкает, и я слышу, как она дышит в трубку — тяжело, зло. — Ты очень пожалеешь об этом, — шипит она. — Я сделаю все, чтобы ты свалила отсюда ни с чем. — Попробуй, — говорю я и сбрасываю звонок. Я смотрю в окно, чувствуя, как внутри поднимается злость, но я не позволяю ей взять верх. Я не боюсь Беллу. Я боюсь только одного — что Леша снова сделает мне больно. Потому что он единственный, кому я могу доверять. Я учусь. Такси останавливается у его дома. Я выхожу, поднимаюсь на лифте. Звоню в дверь. Он открывает почти сразу, будто ждал за дверью. На нем домашние штаны и футболка, волосы влажные, как будто он только что мылся. — Ты пришла, — резко выдыхает он, на лице облегчение. Из-за его ног выбегает Рэй. Черный лабрадор — я узнаю его сразу, хотя он стал чуть старше, на морде появилась седина. Он кидается ко мне, ставит передние лапы мне на грудь, и я чуть не падаю назад, но Леша подхватывает меня за талию. — Рэй! — рявкает он, но я смеюсь, глажу радостную собаку по голове. — Ты меня помнишь? — спрашиваю я, и Рэй безудержно виляет хвостом, лижет мою щеку. Леша закрывает входную дверь, ведет меня на кухню. — Я приготовил кое-что, — сообщает он. — Попробуешь? На столе стоит тарелка с пастой. Я сажусь, беру вилку, пробую. И морщусь. Он пересолил. Жутко, до такой степени, что у меня на языке будто песок. — Мм… Ты точно влюбился, — усмехаюсь я, откладывая вилку. — Почему? — Потому что так пересолить мог только человек, который думал о чем-то другом, пока готовил. Или который никогда не готовил. — Я готовил, — бормочет он, и я вижу, как его лицо слегка краснеет. — Я смотрел рецепт. — И решил, что соли надо в два раза больше? — Я не знаю! — Леша отбирает у меня тарелку. — Давай, я сейчас переделаю. Я уже не влюблен. — Значит, здоровой критики ты не терпишь. Понятно. — Кто сказал, что она здоровая? — Дай фартук, — смеюсь я, вставая. — Я сама переделаю. Просто нужно больше соуса. Он достает фартук, белый, с надписью «Шеф-повар». Я надеваю его, завязываю сзади. Он смотрит на меня, привалившись плечом к стене. Я открываю холодильник, достаю нужные ингредиенты. Начинаю готовить. Чувствую его взгляд на своей спине, и он совсем не смущает меня. Наоборот, я чувствую себя увереннее. Леша подходит ближе, встает за моей спиной, его руки ложатся мне на талию, затем перемещаются на живот. Он наклоняется к моему уху, притягивая к себе ближе. — Я не чувствовал такого умиротворения уже очень давно, — шепчет он. — Только ты способна на это. Я прекращаю готовку, поворачиваю голову, смотрю на него с мягкой улыбкой. — Ты серьезно? — Да. Когда ты рядом, я перестаю думать о всех делах. Все уходит на задний план. Остается только самое важное. Ты. Я не знаю, как ответить, поэтому просто возвращаюсь к готовке. Он не убирает руки, стоит так, прижавшись ко мне, и я чувствую тепло его тела сзади, его дыхание на своем затылке. — Ты все еще хочешь уехать? — спрашивает он, и его голос становится серьезным. Пальцы сжимаются, перемещаясь на мои бедра. Я медлю, не отвечаю. Продолжаю помешивать соус. — Алин, — он разворачивает меня к себе лицом, заставляет смотреть на него. — Ответь. Я поднимаю на него глаза и вижу, как он напряжен, как его челюсть сжата, как он ждет моего ответа. — Я не знаю, Леш. Не знаю, что мне делать. В этот момент в дверь звонят. Мы оба замираем. Я смотрю на Лешу. — Откроешь? — Нет. Звонок повторяется. Потом кто-то начинает бить кулаком. — Леша, открой, — шепчу я. — Не хочу. — Тогда я сама открою, — я пытаюсь обойти его, но он хватает меня за талию. — Сиди здесь. Я сам. Он идет к двери, я остаюсь на кухне. Рэй сидит у моих ног, смотрит на меня в ожидании чего-нибудь вкусного. Я слышу, как открывается дверь. Затем голос, которого я никак не ожидала. — Ты какого хрена вытворяешь?! Совсем охренел? — басистый мужской голос. — И тебе привет. Давно не виделись, пап. Глава 31 В прихожей стоял мужчина лет пятидесяти пяти. Дорогое пальто, седина на висках, взгляд тяжелый. За его спиной застыли двое охранников у лифта, сложив руки перед собой. Виталий Сафонов. Отец Леши. Леша скрестил руки на груди, встал так, чтобы перекрыть проход на кухню, где я стояла с Рэем у ног. — И тебе привет, — ответил он спокойно, хотя я видела, как напряглись его плечи. — Давно не виделись, пап. — Не называй меня так. Я тебе не папка, когда ты ведешь себя как последний урод. Что это за цирк с Беллой? Ты бросил её прямо посреди ресторана? Она мне звонит, орёт, что ты с какой-то неизвестной шлюхой ушел! Леша повернулся ко мне, и я увидела, как его глаза потемнели. — Алин, подожди меня на кухне. Я застыла на пороге, чувствуя себя лишней, будто случайно зашла не в ту квартиру. Рэй прижался к моей ноге, я машинально гладила его по голове. — Леш, может, мне лучше уйти? — спросила я тихо. Я не хотела в этом участвовать. Им надо было поговорить наедине. — Нет, оставайся. — Это она? — Виталий перевел взгляд на меня, и его глаза скользнули по моей фигуре — от лица до ног и обратно. Холодно, как на осмотре. — Что, очередная девица, которая липнет к деньгам? Я знаю таких. Леша сделал шаг вперед, загораживая меня спиной. — Не смей, — голос стал низким, рычащим. — Ты ничего о ней не знаешь. — А что я должен знать? Что ты из-за неё разрушил всё, что я строил годами? Белла — это гарантия, связи, деньги, власть. А эта… — он кивнул в мою сторону, даже не глядя, — это просто каприз. Мимолетное увлечение, о котором ты через месяц пожалеешь. — Ещё одно слово, — Леша говорил тихо, но в этой тишине слышалась угроза, — и ты выйдешь из этой квартиры без передних зубов. Отец посмотрел на него в упор, и на секунду мне показалось, что он сейчас шагнет вперед, ударит, сделает что-то, что перечеркнет всё. Но он сдержался. — У нас есть что обсудить, — процедил он сквозь зубы. — Без посторонних. Леша выдохнул, провел рукой по лицу и повернулся ко мне. — Алин, подожди на кухне. Я скоро. Я кивнула и отступила в глубину квартиры, оставляя дверь приоткрытой. Села на стул у кухонного островка, прислушиваясь к их голосам. Рэй устроился у моих ног, положил голову на колени. Виталий говорил тихо, но каждое слово долетало до меня: — Ты думаешь, она тебя любит? Она просто хочет твоих денег. — Она другая. Ты не знаешь её. — Другая? Все они одинаковые. Ты должен был жениться на Белле. Это был план. Я столько лет вкладывал в это… — Ты вкладывал только в свой план. — И что ты выберешь? Политику, будущее, всё, что я тебе дал? Или какую-то девицу, от которой через полгода устанешь? — Я уже выбрал. Наступила тишина. Я слышала только тяжелое дыхание Виталия. Потом его голос, усталый и злой: — Ты пожалеешь. Я не дам тебе ни копейки, ни одной связи. Ты останешься ни с чем. Будешь с голой жопой. Понял? — Мне не нужно твоё дерьмо. Я сам заработал. — Ты сам? — усмехнулся отец. — А кто тебя вытаскивал из той аварии? Кто заметал следы? Ты бы до сих пор сидел в тюрьме, если бы не я. Помнишь, как я звонил, улаживал, закрывал глаза нужным людям? Ты мне обязан. — За это я тебе и не благодарен. Они переместились в гостиную, и голоса стали глуше — я слышала только обрывки, отдельные фразы, интонации, но не слова. Потом шаги, хлопок входной двери. Тишина. Рэй заскулил, я присела на корточки, обняла его за шею. Леша зашел на кухню. Он прошел к окну, встал, хмуро глядя на улицу, и долго молчал. — Леш? — я подошла, положила руку ему на спину. — Что он сказал? — Ничего нового, — он повернулся ко мне, и я увидела усталость в его глазах. — Он всегда так делает. Приходит, орёт, угрожает, уходит. Когда-то это работало. — Я слышала, он сказал про аварию… Леша взял меня за плечи, притянул ближе, заглянул в глаза. — Алин. Я хочу, чтобы ты переехала ко мне. Прямо сейчас. Не завтра, не через неделю — сегодня. — Что? — Переезжай. Живи здесь. Не в отеле, не в Испании, не где-то ещё. Здесь. Со мной. — Леш, я не могу… — я попыталась отстраниться, но он держал крепко. — У меня работа, ученики, квартира. Я не могу просто взять и всё бросить. — Работу можно найти и здесь. Учеников набрать. Квартиру сдать. Я помогу. Я не прошу тебя бросать всё навсегда — просто попробовать. Начать заново. Но уже со мной. — Ты не понимаешь, — я отстранилась наконец. — Я строила ту жизнь четыре года. С нуля, с одной сумкой и несколькими тысячами в кармане. Я училась заново ходить, танцевать, жить. Там мои ученики, моя студия, моя кошка. Я не могу просто взять и… — Можешь. Я знаю, что можешь. Ты — самая сильная девушка из всех, кого я встречал. Если ты смогла построить жизнь в чужой стране с пустыми руками, ты сможешь и здесь. Дома. — А если не получится? Если я не смогу здесь? Если я не найду себя? — Тогда мы что-нибудь придумаем. Я поеду с тобой, если нужно. Но я хочу, чтобы ты попробовала. Чтобы мы попробовали. Четыре года я не знал, где ты, как ты, с кем ты. Я не хочу снова это пережить. Я смотрела на него, на его руки, сжатые в кулаки, на его лицо, в котором сейчас не было ни капли той холодности, с которой он обычно ходит. Он боялся. Я видела это в его глазах. Боялся, что я уеду, что скажу «нет», что он снова останется один. — Леш, я должна знать, — сказала я тихо, — что ты не сделаешь мне больно снова. Что ты не будешь ничего скрывать. Я не переживу это. Если ты снова что-то утаишь, если я узнаю правду слишком поздно — я не смогу простить тебя во второй раз. Он поднял руку, и я увидела, как синий лак блестит на его ногтях. Я же сама накрасила их, и сейчас это казалось таким странным, таким нелепым на фоне всего, что происходило. — Я клянусь тебе, — произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Я больше никогда не буду ничего скрывать. И никогда не сделаю тебе больно. Клянусь всем, что у меня есть. — …Это серьёзное обещание. — Оно и должно быть серьёзным. Ты единственная, ради кого я готов сжечь всё, что строил, и начать с нуля. Я кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его грудь. — Я попробую, — прошептала я в его футболку. — Спасибо, — он поцеловал меня в макушку, и я чувствовала, как его руки обнимают меня крепче. Мы стояли так долго, пока Рэй не заскулил у наших ног, напоминая, что он тоже хочет внимания. Леша усмехнулся, погладил пса по голове и посмотрел на меня. — Мне нужно поспать. День был долгим. — Я понимаю, — я отстранилась. — Но у меня нет никаких вещей. Ни пижамы, ни зубной щётки. Он усмехнулся, и от этой улыбки его лицо стало мальчишеским. — Мои вещи подойдут. Футболка, шорты. А щётка… Я могу купить новую. Или мы можем съездить в твой отель и забрать всё сейчас. — Сейчас? Уже поздно. — Я не хочу, чтобы ты оставалась без вещей. Поехали, я отвезу. — Леш, ты же устал. Ты едва стоишь на ногах. — Алин, — он взял меня за руку, — я хочу, чтобы ты была здесь, со мной. Со всеми своими вещами. Ну, или хотя бы с зубной щёткой. Я хочу, чтобы ты проснулась завтра утром в моей постели, а не в гостиничном номере. Я улыбнулась, несмотря на усталость, и кивнула. — Ладно. Поехали. Мы оделись, вышли из квартиры, спустились к его джипу. Ночной город проплывал за окнами — пустые улицы, редкие фонари, отражающиеся в мокром асфальте. Я смотрела на знакомые дома, на мосты, на витрины, и чувствовала, как внутри теплеет. Я рядом с ним. В холле отеля я подошла к стойке ресепшн, чтобы попросить карточку-ключ, и в этот момент увидела Амира. Что он тут забыл? Амир стоял у стойки, разговаривал с администратором. Когда он повернулся и увидел меня, его лицо загорелось. — Алина! — он подошёл быстро, почти бегом, и схватил меня за руку выше локтя. — Мне не сказали в каком ты номере. Я волновался, ты не отвечала на звонки! Я думал, с тобой что-то случилось! — Амир, я… — Что ты делаешь с ним?! — он перевёл взгляд на Лешу, который стоял у входа, сложив руки на груди. — Ты опять с ним?! После всего, что он сделал? — Амир, успокойся, — я попыталась высвободить руку. — Я в порядке, я просто… — Успокоиться?! — его голос сорвался на крик, и несколько человек в холле обернулись. — Ты забыла, что он сделал?! Из-за него погиб Глеб! Из-за него ты потеряла сестру! Ты не можешь просто забыть это, Алин! Не можешь сделать вид, что ничего не было! Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Слова Амира били наотмашь, напоминая о том, что я пыталась спрятать глубоко внутри. Воспоминания о той ночи — свет фар, скрежет металла, Глеб, заваливающийся на руль. Потом Кристина, её косички, её смех, её рисунки на стенах. Всё это навалилось на меня разом, и я едва могла дышать. — Прекрати это, — вмешался Леша, подходя ближе. Его голос был спокоен, но это лишь казалось. — Не кричи на неё. Если ты хочешь что-то сказать — говори спокойно. — А, спокойно?! — Амир отпустил мою руку и сделал шаг к Леше, сокращая расстояние между ними. — Ты смеешь мне указывать? Ты, который сидел за рулём пьяным и убил моего друга? Из-за которого она потеряла всё?? — Я знаю, что я сделал, — Леша смотрел на него в упор, не отводя взгляда. — Я не отрицаю этого. И я не прошу прощения у тебя. Только у Алины. Но сейчас не место и не время. — Хватит! — я сделала шаг назад, чувствуя, что сейчас просто развалюсь на части. — Прекратите оба! Я повернулась и пошла к лифту, нажимая кнопку вызова. В глазах стояли слёзы, я слышала, как они спорят за моей спиной, но слова сливались в шум. — Алин, подожди! — Амир бежал за мной. — Не надо! — я обернулась и яростно посмотрела на него. Он замер в шаге от меня. — Я переночую в номере. Одна. Просто дайте мне побыть одной. — Я не оставлю тебя, — Леша твердо пошел за мной. — Я буду с тобой. — Леш, пожалуйста… — Нет. Я сказал. — Ты не имеешь права! — Амир снова повысил голос. — Имею, — Леша повернулся к нему, и в его взгляде появилось что-то стальное. — Она моя невеста. Я имею право быть рядом с ней. Амир застыл, как громом поражённый. — …Что? — выдохнул он. — Ты слышал. — Алина, это правда? — Амир смотрел на меня в шоке. Мне стало больно за него. — Ты серьёзно? После всего, что он сделал? Ты выходишь за него замуж? Я молчала, потому что не знала, что сказать. Леша неожиданно подхватил меня на руки, и внёс в открывшийся лифт. Двери закрылись, и я видела, как лицо Амира исказилось за стеклом, как он шагнул вперёд, но уже через секунду нас разделила стена. В лифте было тихо. Я уткнулась лицом в плечо Леши и заплакала. Он ничего не говорил, просто держал меня, и гладил по спине. В номере он усадил меня на кровать, сел рядом, взял мои руки в свои. — Я просто хочу времени, — прошептала я, вытирая лицо ладонями. — Ты не представляешь, как сложно об этом слышать. Смерть Глеба, моей сестры… Я будто уже забыла об этом, а теперь Амир напомнил. — Ты не должна забывать, — Леша сжал мои пальцы, — Расскажи мне о ней. О твоей сестре. Какая она была? Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня спокойно, без жалости, без того сочувствия, от которого хочется провалиться сквозь землю. Просто смотрел и ждал. — …Она была смешная. Вечно с косичками, улыбалась без повода. Она очень любила рисовать — всюду оставляла свои рисунки, на обоях, на книгах, даже на стенах в коридоре. Мама ругалась, а она всё равно рисовала. У неё был плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она ни за что не хотела выбрасывать. Я однажды пришила его обратно, она так радовалась… Я говорила, и слёзы снова текли по щекам, но я продолжала, потому что впервые за долгие годы рассказывала кому-то о ней. Леша слушал, не перебивая, иногда поглаживал мои руки, сжимал их, когда я замолкала. — Она любила, когда я читала ей сказки перед сном, — продолжала я. — Особенно «Волшебника Изумрудного города». Она верила, что где-то есть волшебная страна, и очень хотела туда попасть. Я обещала, что мы поедем туда вместе, когда она подрастёт… — Ты была хорошей сестрой, — тихо сказал Леша. — Нет. Я не уследила за ней. Если бы я была рядом, если бы не выпала из жизни в тот день… — Ты не могла быть рядом всегда. Ты не виновата в том, что случилось. Я посмотрела на него, и в его глазах я видела, что он действительно в это верит. Он не говорил это просто чтобы утешить — он говорил это так, будто сам знал, что такое чувствовать вину за то, чего не мог изменить. Я прижалась к нему, и мы легли на кровать. Было тихо и спокойно. Неприятный осадок после встречи с Амиром медленно отступал. Леша обнял меня, притянул к себе. — Расскажи ещё, — попросил он, и я начала рассказывать, как Кристина впервые пошла в школу, как она потеряла первый зуб и положила его под подушку, как она играла с котёнком, которого мы подобрали на улице. Я говорила долго, пока голос не начал садиться, а глаза — закрываться. И потихоньку я заснула, чувствуя, как его рука всё ещё лежит на моей спине. *** Утром я проснулась от солнечного света. Сначала я не поняла, где я, но потом почувствовала одеколон Леши на подушке, и всё встало на места. Я повернулась — его не было. С другой стороны кровати лежал огромный букет розовых роз, таких нежных, таких красивых… Они были свежие, с капельками воды на лепестках, будто их только что принесли. Рядом с букетом лежал мой телефон с приклеенным стикером, на котором было написано: «Позвони, как проснёшься». Я взяла телефон, нашла его номер и нажала вызов. — Доброе утро, — его голос звучал тепло, даже сквозь динамик я чувствовала, что он улыбается. — Доброе, — я смотрела на розы, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Леш, букет… Он шикарный. — Ты заслуживаешь лучшего. Я скоро вернусь, отъехал по делам. Собирай вещи, я приеду за тобой. Ты переезжаешь ко мне. Я улыбнулась, глядя на розы. — Хорошо. Ты подкупил меня букетом, — сказала я. — Если ты согласишься стать моей женой. Такие букеты будут у тебя всегда. Каждое утро. — Конечно. Очередной подкуп, — рассмеялась я. — Я посмотрю на твоё поведение сначала. — Хорошо. Жди меня, я скоро. И Алин? — М? — Я уже скучаю. — …Я тоже. Я положила трубку и ещё несколько минут просто смотрела на розы, вдыхая их запах, чувствуя, как всё внутри наполняется радостью. Потом встала, оделась, взяла рюкзак и вышла из номера. Внизу я села в такси и назвала адрес. Кладбище было тихим и пустым. Я шла между могил, держа в руке маленький букетик полевых цветов, которые купила у входа. Нашла место, где похоронены Глеб и Кристина. Могилы были рядом — я сама просила, чтобы их похоронили по соседству. Присела на скамейку, положила цветы на каждое надгробье. — Привет, Глеб. Привет, Кристина. Моя девочка… Я так по вам скучаю. Простите меня, что не приезжала так долго. Я пыталась жить дальше, но это не значит, что я забыла вас. Я никогда вас не забуду. Я замолчала, глядя на надгробия, на имена, выгравированные на камне. Ветер колыхал листву деревьев, где-то вдалеке разговаривали работники кладбища. — Я встретила одного человека, — продолжила я, почему-то волнуясь. — Он непростой… Он сделал много плохого, но он пытается исправиться. Он просил прощения, и я простила его. Я хочу попробовать быть с ним. Начать всё сначала. Если вы против, можете дать мне знак. Я замолчала, прислушиваясь к тишине. Ветер стих, стало тихо-тихо, и на миг мне даже показалось, что я слышу звонкий смех Кристины, который всегда поднимал мне настроение. Я улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как внутри отпускает что-то, что держало меня все эти годы. — …Спасибо, — прошептала я. — Я люблю вас. Всегда буду. Я встала, коснулась рукой каждого надгробья, и пошла к выходу. Солнце светило ярко, ветер шевелил мои короткие волосы, и я чувствовала, что готова. Глава 32 Такси остановилось у отеля, и я ещё посидела на заднем сиденье, глядя на стеклянные двери. Я достала телефон, написала Леше: «Скоро буду готова. Заберёшь меня?». Ответ пришёл через минуту: «Выезжаю». Я убрала телефон в карман и вышла из машины. В холле было пусто, только портье за стойкой смотрел в монитор. Я кивнула ему, прошла к лифту и нажала кнопку своего этажа. Поднимаясь, подумала о том, что оставляю в Испании… Кошку нужно будет перевезти, но для этого нужно время, документы, найти компанию, которая занимается перевозкой животных. И вообще, переезжать к Леше — это такой шаг, который я даже не представляла, что сделаю так скоро. Может, лучше снять что-то рядом с ним, чтобы не всё сразу? Чтобы была своя территория, своё пространство. Лифт остановился, двери открылись, и я пошла по коридору к своему номеру. Достала карточку, приложила к замку — зелёный свет, щелчок. Толкнула дверь, зашла и замерла. На моей кровати сидела Белла. Белый костюм сидел на ней идеально, нога на ногу, телефон в руках. Рядом с ней на тумбочке стояла моя открытая косметичка — она рылась в моих вещах? — Как ты сюда попала? — спросила я, оставляя дверь открытой, на случай если придётся бежать. Белла медленно поднялась, поправила блейзер и сделала шаг в мою сторону. — У администратора свои слабости, — сказала она с холодной улыбкой. — Мне не составило труда узнать, в каком номере ты остановилась. И ключ у меня тоже оказался. Случайно. Я вошла в номер, но держалась у двери, готовая в любой момент выскочить в коридор. — Что тебе нужно, Белла? Она подошла ближе, остановилась в паре шагов от меня, скрестила руки на груди и посмотрела на меня с таким видом, будто я была грязью на её туфлях. — Я пришла предупредить тебя в последний раз. Если ты не оставишь Лешу в покое, тебе будет очень плохо. — Это он решит, с кем ему быть. Не я, не ты. Он сам выбирает. Белла усмехнулась, покачала головой, будто я сказала что-то наивное. Она сделала ещё один шаг, и я почувствовала запах её духов — сладких и приторных, слишком сильных для такого маленького номера. — Ты думаешь, это борьба за любовь? — хмыкнула она. — Это не любовь, дорогая. Это власть. Деньги. Престиж. Имя, которое я строила по крупицам с нуля. Знаешь, сколько сил я вложила в этого мужчину? Сколько связей, сколько денег, сколько часов, чтобы сделать его тем, кто он есть сейчас? А ты приезжаешь из своей Испании и думаешь, что можешь просто так всё это забрать? — Он не вещь. Ты не можешь решать за него. — Могу, — отрезала Белла, сузив глаза. — Когда в человека вбухали столько сил и денег, ты имеешь право решать за него. Ясно? Я сделала его. Я вложила в него всё. А ты — просто случайность, которая подвернулась под руку. И я не позволю тебе разрушить то, что я создавала годами. Я сделала шаг назад, к двери, и положила руку на ручку. — Уходи. Она шагнула ко мне, сократив расстояние до одного шага. — Я уйду. Но предупреждаю тебя в последний раз. Если ты продолжишь встречаться с ним — я сотру тебя в порошок. Ты потеряешь всё. Я сделаю так, что у тебя ничего не останется. Ты уедешь отсюда ни с чем. Я посмотрела на неё в упор, чувствуя, как страх отступает, уступая место гневу. Я выпрямилась, подняла голову и сказала: — Ты угрожаешь мне. Но ты забываешь одну вещь. Он не твой. Он никогда не был твоим. Он сам выбрал меня, и если ты думаешь, что можешь запугать меня, то ты ошибаешься. Я не боюсь тебя. Белла застыла на секунду, и я видела, как её лицо исказилось от злости — она прикусила губу. На миг показалось, что она сейчас кинется на меня. Но она сдержалась, взяла себя в руки и процедила сквозь зубы: — Ты пожалеешь об этом. — Уходи, — сказала я, открывая дверь. — Сейчас же. Она смотрела на меня несколько секунд с лютой ненавистью, потом резко развернулась, схватила с кровати свою сумочку и вышла в коридор. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула, чувствуя, как дрожат руки. Подошла к кровати, села, чувствуя, как ноги подкашиваются. Посидела несколько минут, потом встала, собрала вещи и запихнула всё в чемодан. Взяла телефон, ключи и вышла из номера. В холле Леша уже ждал у входа — стоял, прислонившись к стене, с телефоном в руке. Увидев меня, он убрал телефон и взял чемодан. — Ты в порядке? — спросил он, разглядывая моё лицо. — Да, — соврала я. — Просто устала. Он не поверил, я видела это, но не стал расспрашивать. Мы вышли на улицу, сели в его джип, и он повёл машину в сторону города. Ехали молча, я смотрела в окно на Питер, который медленно просыпался от летнего дождя. Ветки деревьев клонились к земле, по асфальту бежали ручьи, и город казался притихшим и уютным. — …Леш, — сказала я через некоторое время, — давай просто покатаемся. Пожалуйста. Мне нужно проветриться. Он ничего не спросил, просто свернул на набережную и поехал вдоль Финского залива. Дождь начал накрапывать сильнее, дворники заскрипели по стеклу. Мы выехали на пустынную дорогу у воды, и он остановил машину. — Здесь хорошо, — сказал он, заглушая двигатель. — Тишина. Только дождь. Я смотрела на воду — серую, бесконечную, на волны, которые накатывали на берег и разбивались о камни. Дождь барабанил по крыше, создавая свой ритм, и я чувствовала, как напряжение после разговора с Беллой понемногу отпускает. — Алин, что случилось? — спросил он наконец, поворачиваясь ко мне. Его рука легла на моё колено, и я накрыла её своей. — …Белла была в моём номере. Угрожала. Говорила, что сотрёт меня в порошок, если я не оставлю тебя. Леша выдохнул — я слышала, как его дыхание стало глубже, как он сжал руку на моём колене. — Она больше не прикоснётся к тебе. Я разберусь с ней. — Я справилась сама, — я повернулась к нему и улыбнулась. — Я выгнала её. Леша посмотрел на меня немного отстраненно, будто мыслями уже слал Беллу куда подальше. Он протянул руку, убрал прядь волос с моего лица и провёл большим пальцем по моей щеке. — Ты сильная, — сказал он тихо. Я потянулась к нему, и он встретил меня на полпути. Поцелуй был медленным, тёплым, как будто мы никуда не спешили. Его рука скользнула по моей шее, пальцы зарылись в волосы, и я придвинулась ближе, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Он отодвинул центральную консоль, освобождая пространство, и потянул меня к себе. Я перебралась на его колени, мягко придвигаясь к его телу. Я обвила его руками за шею, поцеловала снова, и он ответил, притягивая меня за талию, прижимая к себе. Дождь барабанил по крыше машины, создавая свой рваный ритм, и я наслаждалась тем, как уверенно скользят его руки по моей спине. Я потянула его футболку вверх, и он помог мне снять её, бросив на соседнее сиденье. Его губы коснулись моей шеи, спустились ниже, к ключицам, и я откинула голову назад, пока его руки расстёгивали мой бюстгальтер. Леша провёл ладонями по моей груди, и я выдохнула, прикусывая губу. Его рот нашёл мой сосок, и я вцепилась пальцами в его плечи, еле удерживаясь, чтобы не прижать его лицо к своей груди полностью. Я провела ладонями по его спине, по татуировкам на руках. Он расстегнул мои джинсы, стянул их вместе с трусиками, и я помогла ему, приподнимаясь. Его руки сжали мои бёдра, и он притянул меня ближе. Я ощутила мгновенную эрекцию через ткань его джинсов. Я расстегнула его ширинку, освобождая его, и он взял моё лицо в ладони, целуя, пока я поднималась и медленно опускалась на него. Он был твёрдым и горячим, и я приостановилась, чувствуя, как он заполняет меня. Леша смотрел на меня, не мигая, его дыхание было прерывистым. — Алин, — прошептал он, и я начала двигаться, медленно, чувствуя каждое его движение, каждое прикосновение. Дождь усилился, заливая стёкла. Я двигалась в такт его толчкам, чувствуя, как его руки сжимают мои бёдра, направляя меня. Он много целовал меня, шептал что-то, чего я не разбирала, и я отвечала ему, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. В какой-то момент Леша перехватил инициативу, приподнялся, прижимая меня к рулю. Я вцепилась в его плечи, когда он начал двигаться быстрее, глубже. Я сорвалась с тихим стоном, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как он напрягается подо мной, как он пульсирует внутри меня. Он выдохнул моё имя, крепко прижимая меня к себе. Леша поцеловал меня в лоб, провёл рукой по моим волосам, убирая их с лица. — Ты меня с ума сводишь, — прошептал он. — Взаимно, — ответила я, утыкаясь лицом в его плечо. Мы сидели так долго, глядя на залив, на то, как тучи медленно расходились, открывая кусочек синего неба. Я чувствовала, как его рука гладит меня по спине, и думала о том, что всё будет хорошо. Глава 33 Мы зашли в квартиру, и я сразу направилась на кухню, оставляя чемодан в прихожей. Леша пошёл за мной, стянул мокрую куртку и повесил её на крючок у двери. Я открыла холодильник, оглядела его содержимое — яйца, помидоры, зелень, кусок сыра. Негусто. — Давай что-нибудь приготовим, — предложила я, доставая продукты. — Я голодная, и ты, наверное, тоже. Леша подошёл к столу, сел на стул и уставился на меня с хитрым блеском в глазах. — Мы оставили тогда готовку. Возобновим? Только в этот раз, шеф — ты. — Хорошо, — улыбнулась я. — Тогда ты будешь помогать. Я покажу, что делать. Он вздохнул, но поднялся и подошёл к плите. — Что нужно делать? — Нарежь помидоры, — я протянула ему нож и разделочную доску. — Только аккуратно, пальцы себе не отрежь. Он взял нож, посмотрел на помидор, повертел его в руках, будто это было что-то сложное, и начал резать. Неуклюже, но старательно, с такой сосредоточенностью на лице, что я засмеялась. — Ты выглядишь как учёный, который решает сложную задачу. — Я и решаю задачу, как не нарезать пальцы, — пробормотал он, не отрывая взгляда от помидора. Я подошла к нему, встала за спиной, обняла за талию и заглянула через плечо. — Вот так, — сказала я, накрывая его руку своей. — Тонкие кольца, не торопись. Он почему-то приостановился, но потом продолжил резать, уже более уверенно. Я стояла так, чувствуя тепло его сильного тела, его дыхание, и мне хотелось, чтобы этот момент длился бесконечно. Я отступила, чтобы начать взбивать яйца. Он закончил с помидорами и посмотрел на меня, ожидая следующей команды. — Теперь сыр, — сказала я, кивая на кусок. — Натри на тёрке. Он взял сыр и тёрку, и я снова не удержалась от смеха, когда увидела, как он пытается натереть сыр, держа тёрку под странным углом. — Ты делаешь это специально, да? — спросила я, смеясь. — Нет. Тебе кажется. — Тогда я удивлена, что ты вообще выжил до этого возраста. Готовишь ты как ребёнок. — Зато я хорошо умею делать другие вещи, — недолго думая, хмыкнул Леша, и я почувствовала, как его рука скользнула по моей талии, притягивая ближе. — Не отвлекайся, — запротестовала я, убирая его руку, но улыбка не сходила с моего лица. Мы закончили готовить, и Леша сел за стол, довольно глядя на омлет, который я выложила на тарелку. — Неплохо, — констатировал он, делая первый укус. — Почти вкусно. — Почти? — Не хватает твоей фирменной нотки, — он усмехнулся. — Я добавлю её в следующий раз. Мы ели, и я смотрела на него, на то, как он ест, как смотрит на меня, и думала о том, что это всё кажется нереальным. Четыре года я строила новую жизнь, а теперь сидела на его кухне, ела омлет, который мы приготовили вместе. Я встала, подошла к телефону, включила музыку — что-то лёгкое, с ритмичным битом. — Потанцуй со мной, — попросила я, протягивая ему руку. — Нет, — мгновенный ответ, не поднимая головы. — Почему? — Я не танцую. — А я хочу, чтобы ты потанцевал со мной. Пожалуйста, Леш. Один танец. Он вздохнул, но поднялся, и я потянула его в центр кухни, где было немного свободного места. Я положила руки ему на плечи, он положил свои на мою талию, и мы начали двигаться под музыку. Неловко сначала, но я чувствовала, как он постепенно расслабляется. — Видишь, — улыбнулась я, — это же не сложно. — Не сложно с тобой. Сам по себе я… Бревно. — Нет, это всё ты, — ответила я, начиная вилять бёдрами, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моей талии, притягивая ближе. — Тебе же нравится? Он не ответил, но я видела его взгляд, чувствовала, как его руки сжимаются чуть крепче, как он поворачивает меня к себе, прижимая теснее, так, что я чувствовала его дыхание на своей шее. — Ты меня дразнишь, — прошептал он. — Возможно. Мы танцевали ещё несколько минут. Я была счастлива. Это было просто чудо, что он согласился на это. Он разжал пальцы, и я отошла к плите, чувствуя на себе его взгляд, который прожигал мою спину. После ужина я взяла поводок и подошла к двери. — Я пойду выгуляю Рэя, — сообщила я, оглядываясь на Лешу, который мыл посуду. — Нам нужно проветриться. — Я с вами. — Не надо. Ты ещё не доел свой ужин. Отдохни немного. Мы быстро. Скоро вернемся. Он засомневался, но я уже взяла поводок и подозвала Рэя, который сразу завилял хвостом и бросился к двери. Я вышла из квартиры, спустилась вниз, и Рэй стрелой потащил меня к выходу. Мы пошли в ближайший парк — тихий, пустой в этот час. Дорожки были мокрыми после недавнего дождя, с деревьев ещё падали капли. Я прогуливалась по аллее, наблюдая, как Рэй бегает впереди, обнюхивает кусты и задирает лапу на деревья. В парке было тихо и спокойно. Красота. Неторопливо я подошла к скамейке, но заметила краем глаза чёрную машину, которая медленно ехала вдоль парка. Я остановилась, провожая её взглядом. Машина проехала мимо, но я почему-то почувствовала, что внутри появилась тревога. Я ускорила шаг, сворачивая вглубь парка, подальше от дороги. Рэй побежал рядом, и я думала, что, наверное, мне показалось. Просто паранойя. Успокоившись, я вышла к небольшой поляне, отстегнула поводок, и Рэй побежал вперёд. Я стояла, глядя вверх на небо, на облака, которые медленно плыли над головой. Я думала о том, как странно всё складывается, как я снова здесь, и как сильно я хочу остаться. Я не услышала шагов за спиной. Что-то твёрдое ударило меня по затылку, мир на секунду покачнулся. Я хотела крикнуть, но мне крепко зажали рот рукой, от которой пахло чем-то очень едким. Я попыталась вырваться, ударить локтем, но руки налетчика были сильными. Тряпка прижалась к моему лицу. Один вдох — и парк поплыл перед глазами. Господи, нет! Только не это… Когда я пришла в себя, я лежала на сырой земле. Небо над головой было чёрным, без единой звезды. Голова раскалывалась от боли, затылок пульсировал адски, и я почувствовала что-то мокрое на лице. Кровь. Я с трудом подняла руку, коснулась лба — пальцы стали влажными и липкими. Рэй стоял надо мной и протяжно скулил. Я ощутила, как его тёплый язык касается моей руки, и это было единственным, что удерживало меня в сознании. Я попыталась встать, но тело не слушалось. Каждое движение отдавалось болью в спине, в ногах, в голове. Что со мной сделали? За что… Я перевернулась на бок, оперлась на локоть, пытаясь подняться. Получалось с трудом, но я заставила себя сесть. Вокруг никого не было. Только я и взволнованный Рэй. Я попыталась встать на ноги, но они подкашивались. Вытащила телефон из кармана. Батарея на нуля. Нет… И ещё. Был странный запах в носу. Запах гари. Я прислонилась к дереву, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Кровь капала на куртку, на руки, и я смотрела на неё с отрешенным видом, будто она принадлежала кому-то другому. Я взяла поводок, который всё ещё был в моей руке, и заставила себя идти. Шаг, второй, третий. Рэй бежал рядом, заглядывая в мое лицо. Я почувствовала, как он касается носом моей руки, словно пытаясь сказать: «Иди, я рядом». Я почти ползла, держась за деревья, за скамейки, за фонарные столбы. Улица была пустой. Ни одной машины, ни одного прохожего. Только я и Рэй. И капли моей крови, что я оставляла за собой. Парадная дома показалась мне вечностью. Я еле открыла дверь, и она закрылась за мной. Внутри было темно, только тусклый свет с лестницы. Домофона нет. Дом старый, позвонить в квартиру не получится. Я попыталась крикнуть, но голос сорвался, во рту было очень сухо. Ноги резко подкосились уже на второй ступеньке, и я упала на колени. Сделала пару шагов на четвереньках к лестнице, но опять упала на бок. Рэй скулил надо мной, тыкался мокрым носом в мой висок. Я слышала, как он заскулил громче, потом раздалось цоканье его когтей — он побежал вверх. Я слышала, как Рэй громко залаял, как где-то наверху открылась дверь. Как чьи-то шаги застучали по лестнице — быстрые, тяжёлые. Шаги приближались. Я не могла поднять голову. Слышала, как они замерли где-то рядом, а потом чей-то голос сорвался в крик: — Алина?! Кто-то опустился рядом, и я почувствовала, как меня подхватили сильные руки, как прижали к груди. Я хотела сказать что-то, но слова просто не шли из онемевшего от боли тела. — Держись, — я слышала его голос, но он доносился будто издалека. — Умоляю, только держись. Я здесь. Я рядом. Глава 34 ЛЕША Я сидел в больничной палате уже вторые сутки. Стул был жестким, спинка впивалась в позвоночник, но я не мог уйти. Не мог оставить её одну. Даже когда врачи говорили, что она в стабильном состоянии, даже когда Кирилл уверял, что она просто спит и всё будет хорошо — я сидел и смотрел на неё. Она лежала на кровати, бледная, с опухшим лицом, с повязкой на голове. Они побрили её налысо, когда обрабатывали раны — её волосы были сожжены чем-то химическим, и врачи сказали, что другого выхода просто нет. Я смотрел на её голову, на бинты, на швы на скуле, и внутри всё кричало от злости. Я знал, кто это сделал. И я знал, что сделаю с ним, когда доберусь. Я взял тонкую верёвочку, которую нашёл в бардачке машины, и привязал один конец к её пальцу, а другой — к своему. Так я мог спать на соседней койке и знать, что если она проснётся и пошевелит рукой, я сразу почувствую. Я лёг на соседнюю кровать, не снимая одежды, и закрыл глаза, но спал чутко, прислушиваясь к каждому звуку. Ночью я почувствовал, как верёвочка натянулась. Я мгновенно подскочил, сердце радостно сжалось. Она очнулась! Алина пыталась приподняться, и я уже был рядом, рухнув на колени перед её койкой. — Алин, тихо-тихо, — зашептал я, беря её за руки. — Не двигайся. Она смотрела на меня, но взгляд её был мутным, она ещё не до конца пришла в себя. Господи, я никогда в жизни так не волновался. Она медленно перевела взгляд на наши руки, на верёвочку на пальце, и я увидел, как в её глазах появилось понимание. Она дёрнула пальцем, и я улыбнулся. — …Ты привязал меня, — хрипло прошептала она. — Да. Чтобы знать, когда ты проснёшься. Я боялся пропустить. Она попыталась улыбнуться, но поморщилась от боли — скула была опухшей, губа разбита, и даже лёгкое движение причиняло сильную боль. Я видел, как она провела языком по губе, касаясь шва. — …Воды, — попросила она. Я схватил стакан с тумбочки, аккуратно приподнял её голову и помог сделать несколько глотков. Она выпила, потом откинулась на подушку и посмотрела на меня уже более осознанно. Моя девочка… Это всё из-за меня. Она была права. Ей нельзя доверять мне. Я причинил ей адскую боль. Как я мог допустить это?… Почему не уберег? Я видел, как она вспоминает, что произошло. Сначала растерянность, потом страх, потом понимание. — Я помню, — обессилено прошептала она. — Я вышла с Рэем, потом кто-то напал… Сзади. Я не видела лица. А потом я очнулась в парке. Рэй лизал мою руку. Я еле дошла до дома. — Прости меня, — я горячо сжал её руку. — Это всё моя вина. Я должен был пойти с тобой. Она зажмурила глаза, и я увидел, как слёзы текут по её щекам. — Ты не виноват. Я попросила тебя остаться. Я наклонился к ней и поцеловал её в лоб. — …Ты видела, кто это был? Она молчала долго, и я ждал. Я знал, что она не хочет говорить об этом, но я должен был услышать это от неё. — Мужчина. Я не видела лица. Я резко выдохнул, чувствуя, как дикая злость разливается по телу. Я знал, что узнаю кто сделал это с ней. И заставлю его заплатить за это. Я приподнялся, сел на край кровати и осторожно притянул её к себе. Она слабо уткнулась лицом в мою грудь. Мой взгляд зацепился за тонкие трубки у её носа. Грудь сдавило от острого осознания, что я чуть не потерял её. Я отомщу за неё. Всем, кто виновен. И никогда больше не допущу такого. Я не спал следующие несколько часов. Сидел рядом с ней, держал её за руку, смотрел, как она тяжело дышит, и ждал, пока она уснёт. Когда её дыхание стало ровным, я тихо приподнялся и вышел в коридор. Взял телефон, набрал Кирилла. Кирилл не задавал лишних вопросов. Сказал, что соберет всех наших, наведет справки. В том парке должны быть камеры. У моего дома тоже. Скоро я узнаю, кого я уничтожу собственными руками. Я вернулся в палату и сел рядом с ней. Мне было и больно, и стыдно смотреть на неё такой. Но я заставил себя. Я не смог её защитить. Я должен был быть с ней, когда она вышла гулять. Но я остался дома, и теперь она лежала здесь. Через час Кирилл и Жека уже ждали меня у входа в больницу. Я сел к ним в машину, и мы поехали по нужному адресу. Кирилл пробил номер авто, что кружило около Алины в ту ночь. Я был готов разнести всё. Пятиэтажка, старый дом. Убитая квартира. Это был адрес наемника. Его руками хотели навредить Алине. С заказчиком я разберусь потом. Я знаю кто это был. Но сейчас… Пьяный мужик стоял в коридоре, шатаясь, пытаясь казаться большим и страшным. Но я видел его насквозь. Он боялся. — Какого хрена?! — закричал он, когда увидел нас. — Кто вы такие? Я подлетел к нему и схватил за шею, прижимая к стене. — Сука. Я. Тебя. Уничтожу. Мужик попытался ударить меня головой, но я увернулся. Его голова ударилась о стену, и он закричал. Я ударил его коленом в живот, и он согнулся, хватая ртом воздух. Я нагнулся к нему, выплевывая слова: — Я хочу, чтобы ты почувствовал то же, что и она. Я врезал его сбоку по лицу со всей дури, и он упал на пол. Я вмазал ему снова, и он заорал, прижимая руки к лицу. Кровь текла у него из носа, изо рта, и он смотрел на меня с ужасом. — Ты сгниешь в тюрьме, — сказал я, хватая его за волосы и запрокидывая его голову назад. — А после этого сгниешь в аду. Но сначала… Я выставил руку в сторону Жеки. Он безмолвно вложил зажигалку в мою ладонь. — Вы за это... — завопил мужик, но я ударил его снова, и он замолчал. Через двадцать минут полиция уже была в доме. Мои ребята все организовали. Доказательство с камер, улики. Его посадят. Надолго. Я сидел в машине, глядя, как его уводят, и чувствовал только холодную пустоту. Он сядет в тюрьму. Он заплатит за то, что сделал. Но это не вернёт ей то, что он отнял. Я вернулся в больницу, когда уже начало светать. Алина спала. Лицо было расслаблено. Надеюсь, ей снится сейчас что-то хорошее. Светлое. Пожалуйста, пусть будет так. Я опустился на стул, прикрыл глаза и потёр веки. Усталость накопилась за двое суток без сна, спина сама вжалась в жёсткую спинку, а в висках стоял ровный шум. Внутри всё онемело, работало на остатках сил. Я заставил себя открыть глаза и снова посмотреть на неё. Она лежала под капельницей, голова бритая налысо. На макушке темнели следы ожогов — там, где её волосы сожгли. Трубка от капельницы тянулась к сгибу локтя, закреплённая пластырем. Я разглядывал её лицо: разбитая губа, ссадина на скуле, но дыхание ровное, грудь поднимается и опускается. Я следил за этим движением, пока не убедился, что оно не прервётся. Подвинул стул ближе и наклонился, взял её руку в свою. Пальцы у неё были холодные, а ладонь горячая. Странно. Я провёл большим пальцем по костяшкам, ощутил шершавые ссадины — она, видимо, закрывалась, падала, цеплялась за асфальт. До этого я любил брать её за руку, когда мы лежали в постели после секса, и чувствовать, как её пальцы сжимаются в ответ на каждое движение. Сейчас ладонь лежала безвольно, но была тёплой, и я какое-то время просто держал её, не желая отпускать когда-либо. Потом поднёс её руку к своему лицу, прижался губами к запястью, вдохнул запах больничного антисептика и её собственный запах, который пробивался даже сквозь лекарства. Я вспомнил, как эти руки обнимали меня, как пальцы скользили по моей спине… Меня не оказалось рядом, когда её повалили на землю, били и подожгли волосы. Я не услышал, не прибежал. Теперь эта мысль сидит во мне и будет сидеть всегда. Я выпустил её руку, аккуратно уложил вдоль тела и поправил край одеяла. Поднялся, размял затёкшие плечи и снова сел, упёршись локтями в колени. В голове всё выстроилось четко: я больше никуда не ухожу. Буду сидеть здесь, пока её не выпишут, потом отвезу домой и ни на шаг не отойду. Если тот, кто это сделал, сунется ещё раз, я его убью. Без пафоса, без угроз — просто сделаю то, что должен. Посадят меня? Нет. Это будет самообороной. Я откинулся на спинку стула и стал смотреть на её лицо. Ждал, когда она снова откроет свои красивые глаза. Алина была жива, она была здесь, и я собирался сделать всё, чтобы она больше никогда не вздрагивала от страха, не вскрикивала от боли. Всё остальное уже не имело значения. Глава 35 АЛИНА Прошла неделя и два дня. За это время я успела возненавидеть больничные стены, белые простыни и запах антисептика, который въелся в одежду. Леша не отходил от меня ни на шаг — он сидел рядом, кормил с ложки, не давал встать, даже когда я говорила, что у меня не ноги сломаны, а лицо разбито. Я пыталась объяснить ему, что если он продолжит меня так опекать, я рискую остаться прикованной к кровати до конца своих дней, но он просто смотрел на меня и либо говорил "не учи меня", либо спрашивал, не хочу ли я ещё поесть. Я, конечно, хотела. Всё это было ужасно мило, но иногда я просто хотела побыть одна. Больничный душ стал моим единственным убежищем — единственное место, где я могла постоять, не чувствуя на себе его тревожного взгляда. Я стояла под горячей водой, смотрела на стену, представляла себя в грустном фильме, иногда танцевала в тесной кабинке, а когда Леша начинал барабанить в дверь, кричала ему, чтобы он оставил меня в покое. Моё тело постепенно приходило в норму — синяки на руках почти сошли, рёбра перестали болеть при каждом вдохе, ноги больше не дрожали, когда я вставала. Пару дней назад мне сняли швы. Лешу не пустили в палату — он опять начал психовать, и медсёстры попросили его подождать в коридоре. Я слышала его раздраженный голос, но врачи были непреклонны. Когда всё закончилось, я посмотрела на себя в маленькое зеркало, которое держала в руках, и не узнала себя. Лицо было чистым — только тонкие розовые линии там, где раньше зияли швы. Но волос на голове по прежнему не было. Они, к сожалению, так быстро не вырастают. Вместо них — легкий ёжик. Я провела рукой по голове. Было непривычно. Но я не плакала. Просто смотрела на своё отражение и думала о том, что это пройдёт. Волосы отрастут. Синяки исчезнут. Я знала, что это не конец. Сегодня утром я наконец выписалась из больницы. Я настояла на том, чтобы сразу поехать в книжный магазин, к Вике. Мы переписывались каждый день, пока я лежала тут. Она теперь работала в книжном — дядя Петя оставил ей магазин в наследство, и она превратила его в уютное место, где можно было теперь не только купить книгу, но и выпить кофе. Леша хотел пойти туда со мной, но я сказала, что мне нужно побыть с подругой. Он нехотя согласился, но предупредил, что отвезет и заберет меня через час. Я зашла в магазин, и звон колокольчика над дверью заставил меня улыбнуться. Внутри пахло кофе и старой бумагой, как и раньше. Вика стояла за стойкой, протирала чашки и что-то напевала. Когда она увидела меня, её лицо расплылось в улыбке. — Алина! — она выбежала из-за стойки и обняла меня, но тут же отстранилась, разглядывая моё лицо. — Господи, что с тобой случилось? Я хотела приехать в больницу, но мне сказали, что меня не пустят. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. За неделю я, кажется, разучилась общаться с кем-либо, кроме немногословного Леши и врачей. Вика взяла меня за руку и подвела к столику у окна. Мы сели, и она налила мне чашку ароматного кофе. Я не хотела говорить об этом, но я знала, что должна рассказать ей. Я поднесла руку к голове, нащупала край парика — тёмно-русого, с красными прядями, который я купила в интернет-магазине за день до выписки. Леша сказал, что я красивая и без него, но я не могла выйти в люди лысой. Я чувствовала себя уязвимой. Медленно, я открепила парик и положила его на стол. Вика замерла с приоткрытым ртом. Её глаза расширились, она прижала ладонь к губам. — …Господи, — прошептала она, и я увидела, как слёзы наворачиваются ей на глаза. — Алина… Что произошло? Ты… Ты заболела? Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна боли — не физической, а той, что была глубоко внутри, от воспоминаний. Я не сказала ей, почему оказалась в больнице. Она думала, что это какая-то профилактика. — На меня напали, когда я гуляла ночью с собакой. Ударили по голове. Я потеряла сознание, а когда очнулась… Поняла, что меня жестко избили и подожгли волосы. Вика выглядела так, будто её саму только что оглушили чем-то. — О, боже! Какой ужас… Кто это сделал с тобой? Ты видела? — Я не видела. Но я знаю, что он получил за это. Он наемник. Его сейчас судят за серию таких нападений. Его точно посадят. — Наемник?… Господи, Алин, это Белла его наняла? Думаешь, она могла? — …Я не знаю. Не хочу никого обвинять без доказательств. Знаешь, сначала была боль, я не понимала, за что со мной так… Но теперь я отпустила это. Просто так легче жить. Я взяла её руку и сжала её. Она вытерла слёзы, и я улыбнулась. — На следующей неделе я еду в Валаамский монастырь, — сообщила я. — Вместе с Лешей. У нас паломническая поездка. Вера помогала мне всю жизнь отпускать боль. — …Вера? — Да. Вера в себя и в свою любовь. Вика смотрела на меня, и я видела, как в её напуганных глазах появляется что-то тёплое. — …Ты очень сильная, Алин. Наверное, я не первая, кто тебе это говорит. Я улыбнулась и надела парик обратно. Мы ещё немного посидели, поговорили о её планах на магазин, о том, как она будет расширять ассортимент. Мне было легко и приятно с ней общаться. Как с дядей Петей когда-то… Внезапно мой телефон завибрировал. Я посмотрела на экран — сообщение от Леши: «Буду через десять минут. У меня для тебя сюрприз». Я улыбнулась, убирая телефон в карман. Вика заметила мою улыбку. — Он? — спросила она, подмигивая. — Угу. Телефон Вики тоже зазвонил. Звонила её мама, и Вика извинилась, попросив меня подождать её здесь, пока она переговорит. Я встала, подошла к стеллажу с книгами и начала расставлять их по порядку. Это было привычное занятие когда-то, которое успокаивало до сих пор. Ровно через десять минут я услышала, как открывается входная дверь. Я не оборачивалась, но я сразу почувствовала его присутствие. Я сделала вид, что занята книгами, надеясь, что он не заметит моего притворства. Я услышала его шаги за спиной, а потом почувствовала, как его рука обхватывает мою талию, стаскивая меня с маленькой лестницы. Он прижал меня к себе, и я почувствовала его дыхание на своей шее. — …Ты опять за свое? Леша наклонился, мягко поцеловал мои губы, а потом отстранился, облизывая свои. Когда он поцеловал меня снова — на этот раз более требовательно, я обхватила его торс руками и прижалась лбом к его груди. — Ты такой милый, — прошептала я, дразня его. Он усмехнулся, и его рука скользнула ниже, касаясь моей промежности под юбкой. Я ахнула, когда его пальцы надавили на ткань моих трусиков. — Не дразни, — прошептал он, прижимая меня к себе. — Иначе дразнить буду я. — Попробуй. Я попыталась высвободиться, но он уже задрал мою юбку и скользнул рукой под бельё. Я вцепилась в его футболку, когда его пальцы начали двигаться внутри меня. Он прикрыл мой рот своим плечом, и я укусила его, сдерживая стон. — Тебе нравится? — спросил он низким голосом, и я кивнула, не в силах говорить. Я слышала, как где-то вдали раздаётся голос Вики, зовущей меня. Леша отстранился, и я быстро поправила юбку, пытаясь отдышаться. Чувство разочарования смешалось с возбуждением, и я не знала, что делать. — Алин, ты где? — голос Вики становился ближе, и я отошла от Леши на шаг. Когда Вика появилась из-за угла, я уже стояла у стеллажа, делая вид, что занимаюсь книгами. Она улыбнулась, увидев меня, потом заметила Лешу, прислонившегося к книжному шкафу с ухмылкой на лице. Я сверлила его взглядом, но он лишь скрестил руки на груди, не сводя с меня глаз. — Ого, Леша, привет! — воскликнула Вика, кивая ему. — Забираешь у меня Алину? — Да, — ответил он, даже не моргнув. Мы попрощались с Викой, и Леша взял меня за руку, выводя на улицу. Мы подъехали к его дому, когда в кармане моей куртки завибрировал телефон. Я потянулась за ним, но Леша уже выхватил его, глянул на экран и нажал кнопку отбоя. Не выключая, просто сбросил вызов, словно это была какая-то досадная помеха. — Эй! Вообще-то, это моя мама звонила, — возразила я, протягивая руку. — Отдай. Он не отдал. Телефон снова завибрировал в его ладони, и я увидела на экране имя Амира. Леша сжал челюсть, нажал кнопку питания и выключил телефон совсем. Экран погас, и он положил его на консоль между нами. — И зачем ты это сделал? — спросила я, недоуменно глядя на тёмный экран. — …Ты ведь понимаешь, что другие люди нам всегда только мешают? — ровным тоном аргументировал он. — Твоя мама постоянно звонит, этот Амир лезет не в своё дело каждый раз. Мой отец. Кто-то постоянно влезает между нами. Пошли они все к чёрту. — Это моя мама. Не смей так о моей маме. Я не видела её с того дня, как меня положили в больницу. Конечно, она волнуется. — Прости. Я про других имел в виду. Я хотела сказать что-то, возразить, но он сжал мою челюсть пальцами, чуть приподнимая моё лицо вверх. Не больно, но достаточно твёрдо, чтобы я замолчала и просто смотрела на него. — Поцелуй меня в губы. — Размечтался. — Алин, пожалуйста. Я сдержала улыбку. Наклонилась, и поцеловала его в губы — мягко, коротко, как будто проверяя, что он действительно этого хочет. Но он не дал мне отстраниться. Его рука скользнула на мою талию, притягивая меня ближе, и он углубил поцелуй, медленно, требовательно, будто хотел показать, что он здесь главный. Я упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь отодвинуться, но Леша только сильнее прижал меня к себе, не давая даже вдохнуть. Его пальцы скользнули под мою куртку, касаясь голой кожи. Я вздохнула ему в рот, и он усмехнулся, отрываясь от моих губ. — Ты всё ещё злишься? — Да. Ты отключил мой телефон без моего разрешения. — Я сделал это, чтобы мы могли побыть вдвоём, — его рука скользнула ниже, сжимая моё бедро. — Без них. Без всех. Только ты и я. — Ты иногда такой невыносимый, — прошептала я, но мои руки уже лежали на его плечах, и я не хотела убирать их. — Я знаю, — ответил он, и его руки скользнули под мою юбку, сжимая ягодицы. — Но ты всё равно меня любишь. Я не ответила, потому что знала, что он прав. Я прикусила губу, когда его пальцы сжали меня, притягивая ближе к его бёдрам. — Леш, — прошептала я, чувствуя, как его рука скользит выше, к моим трусикам. — Мы в машине. — Да, — ответил он, и его пальцы надавили на то место, которое заставляло меня терять голову. — И что? Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как он отодвигает ткань моих трусиков и скользит пальцами внутрь. Я застонала, прижимаясь к нему. Он двигал пальцами медленно, дразняще, и я чувствовала, как внутри нарастает сладкое напряжение. — Ты хочешь этого, — прошептал он мне в ухо, и я кивнула, не в силах сказать ни слова. — Скажи мне. — Да, — выдохнула я, чувствуя, как его пальцы ускоряются. — Я хочу. Он улыбнулся, поцеловал меня в висок и добавил второй палец. Я откинула голову назад, чувствуя, как изображение начинает плыть. Ничего, кроме нас. Я кончила, прижимаясь к нему, чувствуя, как его пальцы замедляются и он вынимает их, оставляя меня дрожащей. Я уткнулась лицом в его плечо, пытаясь отдышаться. Он поцеловал меня в макушку, провёл рукой по моей спине. — Ты готова увидеть сюрприз? — спросил он, и я подняла голову, глядя на него. — Какой ещё сюрприз? — спросила я, чувствуя, что всё ещё не могу прийти в себя. — Я же говорил, что у меня сюрприз. — Я думала это он и был. Нет? Он загадочно улыбнулся. — Это был лишь разогрев. Глава 36 Лифт поднимался наверх. Леша держал меня за руку, ничего не говоря, но при этом ухмыляясь чему-то. Это немного напрягало. — Леш, мы проехали наш этаж. — Да. Так надо. Как надо? Что он задумал? Когда двери открылись, он вышел первым и повёл меня к лестнице, ведущей на крышу. Я не понимала, зачем мы туда идём, но он взял меня за руку и потянул за собой. Я поднялась по ступенькам, и когда мы вышли на открытое пространство, я не поверила своим глазам. Вся крыша была переделана. Вместо серого бетона и труб здесь был настоящий сад — деревья в больших кадках, цветы, кустарники, между ними проложены деревянные дорожки. В центре стоял стол, накрытый белой скатертью, с зажжёнными свечами и тарелками. По краям висели гирлянды, которые мягко светились в наступающих сумерках. И весь город был как на ладони. — Это всё… — начала я, поворачиваясь к нему, — ты сделал это? Леша стоял у входа, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. — Я выкупил эту крышу, — сказал он, пожимая плечами. — Хотел, чтобы у нас было место. Только наше. С видом. Я не могла говорить. Я просто стояла и смотрела на этот сад, на стол, на огни. Рэй выбежал из-за его спины, подбежал ко мне, виляя хвостом, и я опустилась на корточки, обнимая его. — Ты купил целую крышу ради меня? — Тебе нравится здесь? — Конечно! — …Я рад. Я встала и подошла к столу. На нём стояли тарелки с едой — я видела салат, запечённое мясо, овощи. Леша подошёл сзади, обнял меня за талию и поцеловал в шею. — Садись, — он отодвинул стул. — Я готовил. — Ты? — я обернулась и посмотрела на него с легким неверием. — Почти. Кое-что ресторан приготовил, — признался он, усмехаясь. — Но большую часть сделал сам. Я села, и он пододвинул ко мне тарелку. Мы ели, разговаривали о том, как всё изменилось за последние недели. Я смотрела на него, на то, как он сидит напротив меня, как его руки двигаются, когда он режет хлеб, и чувствовала, что я на своём месте. Рэй бегал по саду, обнюхивая цветы, и иногда подбегал к нам, чтобы получить кусочек мяса. Когда мы закончили ужин, Леша встал, подошёл ко мне и взял за руку. — Потанцуй со мной, — попросил он, и я удивилась. Он никогда не приглашал меня танцевать — я всегда уговаривала его. — Ты сам хочешь? — Хочу. Музыка заиграла из колонки, которую он спрятал за цветами. Мы танцевали, медленно, его руки лежали на моей талии, я обнимала его за плечи. Это могло длиться вечно. — Алин? Я подняла голову. Леша неожиданно опустился на одно колено, и я чуть не упала на месте. Он аккуратно достал из кармана маленькую бархатную коробочку. В ней лежало кольцо — серебряное, с небольшим камнем. — …Леш, ты чего? — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — невозмутимо произнес он, глядя на меня снизу. — Я знаю, что это быстро. Но я не хочу ждать. Я не хочу терять время. Ты — единственное, что у меня есть, Алин. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я смотрела на него, на кольцо, и не верила в происходящее. — Знаешь… Две недели назад я бы не согласилась, — поделилась я, наблюдая за его меняющимся лицом. — Я бы подумала, что это слишком поспешно. Что я не готова довериться так быстро. Но после того, что случилось... Ты не отходил от меня ни на шаг. Ты был рядом, когда мне было больно. Ты выхаживал меня. Ты даже не посмотрел на меня как-то иначе, когда я осталась без волос… Ты не виноват в том, что случилось. Я хочу, чтобы ты знал это. Ведь это был мой выбор — остаться с тобой. Я знала, что это может быть опасно. И после этого всего… Я поняла, что ты действительно готов на всё ради меня. Даже научиться готовить, — пошутила я, пытаясь сгладить серьезность сказанного. Леша нахмурился, глядя на меня с недоумением. Он явно не понял, к чему я это всё сказала, и какой мой ответ. Он слегка прищурился и потряс коробочкой. — Так ты согласна? — …Да, — кивнула я. — Я согласна. Я выйду за тебя. Леша резко выдохнул, расплываясь в улыбке. Он надел кольцо мне на палец, и я смотрела на него, еле сдерживая слезы. Мы танцевали снова, уже не просто двигаясь, а кружась по этой крыше, под гирляндами, под звёздами. Рэй бегал вокруг нас, лаял, и я смеялась. Прошла неделя. Мы перевезли Ассоль из Испании — она сидела в переноске, настороженно оглядывая новое пространство, но Рэй сразу же подошёл к ней, обнюхал и лизнул в нос. Ассоль фыркнула, но потом замурлыкала и позволила ему лечь рядом. Я начала менять нашу квартиру. Сначала я думала, что не буду ничего трогать — это его дом, его пространство. Но Леша сам спросил, что я хочу изменить, и я не удержалась. Теперь на диване лежали мягкие подушки, на ручке плиты висели кухонные полотенца с узорами, в конце коридора стояла ваза с яркими цветами. Цветы были везде — на обеденном столе, на столике в гостиной, на тумбочке в спальне. Спальня и ванная теперь были выдержаны в одной цветовой гамме — белой и светло-голубой. Половина шкафа, которая принадлежала ему, была забита тёмно-синими, чёрными и серыми вещами, моя же сторона пестрела всеми цветами радуги. Я смотрела на это и думала, что он в жизни не видел столько резинок для волос и пузырьков с лаком для ногтей. — Довольна результатом? — спросил Леша, заходя в спальню и видя, как я раскладываю его футболки. — Очень! Ты же не против? — Это и твой дом тоже, — сказал он, подходя и обнимая меня сзади. — Делай что хочешь. Я повернулась к нему, и он поцеловал меня. Мы начали готовить ужин вместе. Я стояла у плиты, а Леша резал овощи, неуклюже и медленно. Когда я поправляла его руку, он целовал меня в шею, и я смеялась, отталкивая его. В какой-то момент мы обнаружили, что у нас нет ни оливкового масла, ни соли. Я уговорила Лешу вместе сходить в ближайший магазин. В супермаркете он держал меня за руку, его пальцы переплетались с моими. Какая-то женщина обернулась, посмотрела на мой порез на щеке (я забыла использовать тональный крем), и я напрягалась, но Леша притянул меня ближе. — Моя щека всё ещё так плохо выглядит? — спросила я, задирая голову. Он смотрел на ту женщину, пока та не отвела взгляд. — Нет, — сказал он, и я почувствовала, как его рука сжала мою талию. — Выглядит хорошо. Ты выглядишь хорошо. Дома мы едва вошли в прихожую, как Леша прижал меня к стене, целуя. Усадив меня на тумбочку, он уже расстегнул свою ширинку, когда из гостиной выбежал Рэй, громко лая и требуя внимания. — Подожди, ему нужно дать еду, — сказала я, смеясь, и попыталась слезть. — Конечно, — пробормотал он, отпуская меня. Я спрыгнула с тумбочки, но моя нога наступила на игрушку, которую Рэй притащил в прихожую. Я поскользнулась, чувствуя, что падаю, и одновременно ощутила рывок за волосы. Я подумала, что Леша схватил меня за парик, но рывок не прекращался. Я села на пол, поворачивая голову, и увидела, что его молния зацепилась за мою прядь. Молния ширинки. — Ты шутишь? — спросила я, глядя на него. Он стоял, глядя на меня, и на его лице появилось странное выражение. — Что? — спросила я, чувствуя, как его взгляд напрягает меня. — Это навевает мысли, — сказал он, облизывая уголок рта, и я поняла, что он смотрит на меня, стоящую перед ним на коленях. — У меня от того, как ты распутываешь мои волосы из своей молнии, тоже возникают мысли, — сказала я, пытаясь высвободиться. — Так что давай. Помоги лучше. Я шлепнула его по ноге, и он откинулся назад, ухмыляясь. Его пальцы всё ещё были в моих волосах, но он даже не пытался их распутать. — Когда я выпутаюсь, — предупредила я, — ты у меня получишь по полной. Он ухмыльнулся, но все-таки начал распутывать молнию. — Ты обещаешь? — Обещаю, — буркнула я, и он распутал последнюю прядь, отпуская меня. Глава 37 ЛЕША Я вышел из машины и захлопнул дверь, не оглядываясь. Дом Беллы стоял на Петроградке, в одном из тех новых жилых комплексов, где за стеклянными фасадами пряталась дорогая пустота. Она открыла дверь прежде, чем я успел позвонить. Будто стояла у глазка и ждала. Наверное, по камерам увидела. На ней был шёлковый халат, волосы растрёпаны, глаза бегали по сторонам. — Леша? Ты… я не ожидала. — А я и не предупреждал, — ответил я, проходя мимо неё в гостиную. Мой отец сидел в кресле у окна, держал в руках бокал с чем-то тёмным и смотрел на меня из-под бровей. Сошлись на почве, значит. Не удивительно. Шкурный интерес заразен. Белла закрыла дверь и встала у стены, нервно теребя пояс халата. — Я знаю, что это ты, — сказал я, глядя на неё. — Нападение на Алину. Ты всё подстроила. Она открыла рот, её лицо побелело ещё больше. — Я не знаю, о чём ты говоришь, — начала она, но я перебил её, поворачиваясь к отцу. — А ты, — я смотрел на него, и внутри всё кипело. — Ты помог найти людей, которые это сделали. Ты дал им деньги, ты прикрыл их. Ты думал, я не узнаю? Отец поставил бокал на стол, медленно, это должно было показать его спокойствие. — Ты не понимаешь, что делаешь, — я услышал в его голосе ту самую покровительственную ноту, которая бесила меня всю жизнь. — Ты разрушаешь всё, что мы построили. — Мы? — я шагнул к нему. — Ты построил своё. А я построил своё. И я не позволю тебе разрушить то, что у меня есть. Я не дал ему ответить. Врезал ему со всего размаху — кулак пришёлся в челюсть, и его голова дёрнулась в сторону. Он упал с кресла, ударившись спиной о пол, и замер, прижимая руку к лицу. — Так как на женщин я руку не поднимаю, — процедил я, глядя на него сверху, — ты получил за неё. Белла вскрикнула, шагнула ко мне, но я посмотрел на неё, и она остановилась. — Оставайся лучше на месте. Она молчала. Я подошёл к ней, сократив расстояние до одного шага, и она испуганно вжалась в стену, но я не тронул её. — Дура, — сказал я тихо. — Ты подписала себе приговор, когда решила тронуть её. Я выхожу из политики. Мне не нужно твоё имя, твои деньги, твои связи. Я забираю свой бизнес, и если ты или он когда-нибудь приблизитесь к нам, если вы тронете её хоть пальцем, я уничтожу вас. У меня есть люди, которые сделают это за меня. И я не остановлюсь. Я развернулся и вышел, оставляя их в тишине. Белла стояла у стены, прижимая руки к груди, отец сидел на полу, и я не оглядывался. Когда я вошёл в квартиру, меня встретил тихий шум — телевизор работал в гостиной, на кухне что-то шипело на плите. Рэй подбежал ко мне, виляя хвостом, и я погладил его по голове. Ассоль сидела на подоконнике, смотрела на меня с подозрением, но не шипела как раньше. Она уже привыкала ко мне, хотя явно предпочитала держаться на расстоянии. Я поднялся на крышу. Алина сидела в плетёном кресле с книгой в руках, и вечерний свет падал на её лицо. Волосы только начали отрастать, короткие, мягкие, и когда она подняла голову, я увидел, как она улыбнулась мне. — Я скучал по тебе, — с лету признался я, садясь рядом с ней. — Я тоже, — ответила она, закрывая книгу. Я взял её за руку, притянул к себе, и она встала, обняла меня за шею. Я поднял её, и она обвила мою талию ногами, прижимаясь ко мне. Я придерживал подол её платья, чтобы оно не задралось, и почувствовал, как её пальцы скользят по моей шее. — Как всё прошло? — Всё хорошо, — ответил я, целуя её в висок. — Они больше не тронут нас. Она отстранилась, и я увидел, как её глаза блестят в свете гирлянд. — Ты счастлива? — спросил я. — Очень. Я знал, что у нас будет много таких моментов, много времени, много жизни, и я был готов к каждому из них. Глава 38 АЛИНА Моменты, предшествовавшие этому дню, напоминали американские горки — бесконечные петли и крутые повороты, от которых замирало сердце. Я давно перестала надеяться на нормальную жизнь, и, если честно, меня это не расстраивало. Если бы всё было обычно, я бы никогда не встретила Лешу. И, что важнее, он бы никогда не встретил меня. — Ты выглядишь потрясающе, правда, — улыбнулась Вика, когда мы обе смотрелись в зеркало. Свадьба была скромной — так мы договорились с самого начала. Только самые близкие, никакой вычурности. Мы не хотели ни шаферов, ни подружек невесты — просто убрали эту часть церемонии. Я поправила платье — белое, простое, оно сидело идеально и струилось по фигуре. На мне был новый парик — длинные русые волосы спадали на спину мягкими волнами, и я чувствовала себя почти как раньше. Вика развернула меня к себе, поправила светло-розовую помаду на моих губах. — Я так рада за вас, — сказала она, притягивая меня в объятия. — У вас такая непростая история… И такая сильная любовь. Она отстранилась, поправила цветочный венок у меня на голове и вышла из комнаты. Я сделала глубокий вдох и посмотрела на своё отражение. Никакой нервозности. Я была уверена в нас. В том, что мы делаем. Когда я ступила на мягкий белый песок, музыка заиграла тихо и нежно. Все наши друзья уже сидели на стульях перед ведущим и Лешей. Кирилл, Жека, Вика. И… мои родители. Они встали, когда я пошла к арке. Вика уже плакала, когда я проходила мимо, и я улыбнулась ей, подмигнув. Вода залива за аркой мягко мерцала на солнце, и мне казалось, что я в раю. Леша уже стоял у арки. Белая рубашка, расстёгнутые верхние пуговицы — он выглядел так, будто только что сошёл с обложки свадебного журнала, но при этом был моим. Моим. Я почти не дышала, глядя на него. Прежде чем я успела сказать хоть слово, он шагнул ко мне и обхватил руками за талию, притягивая к себе. — Ты в порядке? — прошептала я. Он не ответил. Просто прижался ко мне сильнее. Через несколько секунд он отстранился, и я увидела то, чего никогда не ожидала увидеть. Слеза скатилась по его щеке. Я потянулась и вытерла её пальцами, чувствуя, как мои собственные глаза начинают слезиться. Он сделал то же самое, коснувшись моей щеки, когда слеза упала на неё. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы соединить Алексея и Алину в священном браке, — начал ведущий. Я почти не слушала его голос. Я смотрела на Лешу, и он смотрел на меня. «Ты прекрасна», — беззвучно сказал он одними губами, и я улыбнулась. — Теперь очередь невесты произносить клятвы, — сообщил ведущий, и тут я вспомнила, что совершенно забыла подготовить свои клятвы. Вообще. Полный провал. Я посмотрела на Лешу. Его глаза расширились — он тоже забыл. «Ты первая», — беззвучно сказал он, и я покачала головой. — Да, — прошептал он. — Нет. — Да. — Нет. — Чёрт, — пробормотал он, понимая, что проигрывает. — Давай, — подбодрила я, и он прочистил горло. — …Я люблю тебя. Очень. Ты знаешь это. И ты очень красивая. Это ты тоже знаешь. Я рассмеялась, прижимаясь головой к его плечу. — Это было очень романтично, — прошептала я. — Я знаю. Я истинный поэт. — Невеста, ваши клятвы, — кивнул ведущий. Я глубоко вдохнула, и посмотрела ему в глаза. — Леша Сафонов… Ты научил меня, что любовь — это не всегда легко и красиво. Иногда это больно, иногда страшно, иногда кажется, что мир рушится. Но ты был рядом. Ты держал меня, когда я хотела уйти, и не давал мне сдаваться. Я хочу быть с тобой не только в те моменты, когда всё хорошо. Я хочу быть с тобой, когда трудно. Потому что я знаю — ты не уйдёшь. Ты стал моим домом. И я обещаю тебе, что никогда не перестану верить в нас. Даже когда я буду злиться и кричать, даже когда мне будет казаться, что я не справляюсь, я не перестану тебя любить. И никогда больше не убегу от тебя. Я буду рядом. Всегда. Он смотрел на меня, не мигая, и я видела, как его руки слегка дрожат, когда он доставал кольцо из кармана. — Да, — сказал он, надевая кольцо мне на палец, даже не дожидаясь вопроса ведущего. Я взяла его руку, и надела серебряное обручальное кольцо ему на палец. — Да. — Я объявляю вас… — начал ведущий. Леша не дал ему закончить. Он шагнул ко мне, притянул к себе и поцеловал. Я чувствовала его губы на своих, его надежные руки на своей талии, и понимала, что всё правильно. Что я там, где должна быть. С ним.