Глава 1 В моем платье с моим мужем

Партия 17Б не сходится.

Катя проходит мимо кухни с пустым блюдом.

От неё пахнет духами. Сладкими, холодными, вечерними.

На ней светлое платье.

Моё.

Я сама отдала его весной. Почти новое. Мне стало тесно в плечах, а Катя тогда мялась у двери ПВЗ и говорила:

— Марина, ну что вы, неудобно.

Теперь удобно.

Она останавливается у стола.

— Я хлеб достану?

— Достань.

Катя открывает мой ящик сразу. Без вопроса. Берёт хлебный нож, доску, полотенце.

Знает, где лежит.

Я смотрю на её руку в моём ящике и переворачиваю лук.

Лук уже темнеет. Мясо в духовке сверху схватилось, внутри ещё сырое. Внизу гости смеются всё громче. Наверху Лёва ворочается в кроватке вижу в видеоняне.

Телефон лежит рядом с мокрым полотенцем.

Илья присылает таблицу.

«Глянь 17Б. Быстро. Только без романов».

Сегодня мне сорок один.

Я убавляю огонь и открываю выгрузку.

Списано: 42.

Возврат: 42.

Склад временного хранения: 42.

Остаток: ноль.

Я перечитываю строку.

Потом ещё раз.

Так не бывает.

Я открываю маржу.

Две тысячи восемьсот шестьдесят с единицы.

Сорок две единицы — сто двадцать тысяч сто двадцать рублей.

Внизу примечание:

«К. заберёт акты после ПВЗ».

К.

Я смотрю на букву.

Катя?

Нет. Мало ли К.

— Марин! — кричит из гостиной свекровь. — А где маленькие вилочки?

— В верхнем ящике справа!

— Там нет!

Там есть.

Я кладу телефон экраном вниз, выключаю огонь и иду в гостиную.

Свекровь стоит у шкафа с открытым ящиком.

— Вот, — говорю я и достаю вилочки.

— А я смотрела.

— Они сзади лежали.

— Спасибо, Мариночка. Иди, а то у тебя там пахнет.

На кухне действительно пахнет.

На кухне всегда начинает пахнуть именно в тот момент, когда кому-то нужно, чтобы я нашла вилочки.

Я возвращаюсь к плите.

Катя уже режет хлеб.

Помощница.

— Я тонко нарезала, — говорит она.

— Спасибо.

Граф сидит у холодильника и смотрит на неё.

Чёрный, с белым пятном на груди. Как будто не кот, а маленький хозяин дома, которому никто не объяснил, почему чужая женщина стоит у его холодильника.

— Он всегда так смотрит… — говорит Катя.

— Когда ему кто-то не нравится.

Катя улыбается, будто я пошутила.

Я тоже улыбаюсь.

В последнее время мы отдалились. И я даже не приглашала ее на праздник. Но она пришла.

Вытаскиваю мясо, задеваю запястьем край формы и молчу. На коже проступает красное пятно.

— Осторожно, — говорит Катя.

Поздно, но вежливо.

Снизу включают музыку.

Нашу. Я сама поставила.

Выпускной, липкий пол, Илья в пиджаке не по размеру и я в платье с рынка. У нас не было ничего, только головокружение от любви. Только песня, его рука на моей талии и ощущение, что все уже так, как надо.

Тогда у нас ничего не было, и это почему-то было наше. Но Илье этого было мало.

Теперь есть дом, склад, машина, второй склад, клиенты, платформа, счёт.

— Мам!

Даня вбегает на кухню. Рубашка застёгнута криво, волосы мокрые после умывания.

— Мам, Лёва опять плачет.

Я смотрю на видеоняню.

Экран тёмный.

— Почему выключилось? — спрашивает Даня.

— Не знаю.

Я беру тарелку с тортом. Один кусок уже отрезан — крайний, где больше крема. Для Ильи.Гляну как там Лева и отнесу Илье торт. Он должен быть в кабинете.

До сих пор помню, что он любит край. И знаю, что он тот еще сладкоежка и любит есть сладкое вперед.

На втором этаже темно. У двери детской на полу лежит мягкий резиновый динозавр Лёвы, весь в следах маленьких зубов.

Граф идёт за мной и садится перед дверью.

Не заходит.

Я тянусь к ручке — и слышу шёпот.

Голос Ильи.

— Она на кухне. Я выключил видеоняню.

Я открываю дверь.

В детской пахнет детским шампунем и Катиными духами.

Лёва уже спит в кроватке, как быстро он. Может он и не плакал вовсе. Возле кроватки — бутылочка с водой, пустой тюбик от крема под подгузник, влажные салфетки и один маленький носок.

Катя стоит у шкафа.

В моём платье.

Илья стоит слишком близко к ней. Его рука у неё на талии. Не на плече. Не случайно. На талии.

Катя первая двигается.

Не отскакивает.

Просто поправляет платье на груди.

Моё платье.

Моим жестом.

За моей спиной Граф тихо рычит.

— Марин, — говорит Катя.

Не «прости».

Не «это не то».

Не «я сейчас уйду».

Просто моё имя.

Я смотрю на Илью.

Жду, что он испугается. Скажет хоть что-то. Сделает шаг от неё.

Но он смотрит спокойно.

Даже устало.

Как будто я вошла не в детскую, а в разговор, который меня не касается.

Снизу доходит припев. Наша песня, пережившая кассеты, вокзалы, кредиты, склады, детей, теперь играет под это.

Кусок торта съезжает к краю тарелки. Крем оставляет на белом фарфоре светлую полосу.

Илья смотрит сначала на тарелку.

Потом на меня.

И говорит:

— У тебя горячее подгорает. И гости ждут.

Катя опускает глаза.

Не от стыда.

От облегчения.

Потому что он говорит спокойно. Значит, и ей можно не бояться.

Я ставлю тарелку на детский столик рядом с бутылочкой, прямо на маленький носок.

Граф запрыгивает на край столика и нюхает торт.

— Граф, — говорю я очень тихо.

Он замирает. Не трогает торт.

Впервые за вечер что-то идет так, как надо.

Я выхожу и закрываю дверь.

Не хлопаю.

Просто закрываю.

Вика стоит у лестницы.

В руке телефон. На лице растерянность, которую она быстро убирает, как лишнее уведомление с экрана.

— Мам, пошли уже все ждут тебя и Катю с папой.

Я смотрю на неё и не сразу отвечаю.

— Пошли, папа с Катей очень заняты, — говорю я.

Фраза выходит ровно.

Так ровно, что самой становится страшно.

— Мам, — Вика понижает голос. — Только не сейчас, пожалуйста.

Я смотрю на неё.

— Что не сейчас?

Она отводит глаза.

— Ну… гости же.

Гости.

Конечно.

— Иди вниз, — говорю я.

— Папа там?

— Иди вниз, Вика.

Она медлит секунду, потом спускается.

Я остаюсь на лестнице одна.

Внизу пахнет мясом.

Он прав.

Горячее действительно подгорает.

Я спускаюсь обратно к гостям. Смотрю на их довольные лица. Друзья, коллеги.

— Вы начинайте, а мне надо еще поколдовать.

Иду на кухню. На кухне Катя уже стоит у блюда с хлебом.

У неё ровное лицо.

Илья входит через минуту. Спокойный. Рубашка поправлена. Волосы у виска чуть влажные.

Он смотрит на меня так, будто ничего не произошло.

И вот тут я понимаю: страшно не то, что он был с ней в детской.

Страшно то, что он уже знает, как объяснит это всем остальным.

Как думаете, что страшнее: увидеть чужую женщину в своём платье в детской — или понять, что муж совершенно спокоен и уже знает, что говорить?

Глава 2 Выпьем за нас

Он начинает объяснять ещё до того, как я успеваю поставить нож.

Не мне.

Гостям.

— Марина у нас сегодня с утра на ногах, — говорит Илья и улыбается так спокойно, что кто-то за столом сразу улыбается в ответ. — День рождения, дети, кухня, Лёва капризничает. Я сам уже боюсь подходить.

Гости смеются.

Я стою у плиты.

Катя стоит у блюда с хлебом.

В моём платье.

И улыбается так, будто её только что не застали наверху, а попросили помочь с салфетками.

Вика сидит у края стола с телефоном в руке. Глаза у неё красные. Или мне кажется. Она не смотрит на Катю. Не смотрит на отца. Смотрит в экран, где ничего срочного нет.

Свекровь поправляет салфетку на коленях.

— Марина у нас всегда всё на себе тащит, — говорит она гостям. — Вот я ей сколько раз говорила: нельзя так, надо доверять людям. А она всё сама, сама.

Катя опускает глаза.

Правильно.

В этой сцене она скромная.

— Катя сегодня очень помогла с Лёвой, — говорит Илья. — Спасибо ей. Марина была на кухне, я с гостями, ребёнок расплакался. Хорошо, когда рядом есть человек, который не растерялся.

Человек.

Рядом.

Не любовница.

Не сотрудница.

Не женщина в моём платье.

Человек, который не растерялся.

Гости кивают.

Кто-то говорит:

— Да, с малышами всегда так. То одно, то другое.

Я беру блюдо с мясом.

Рука болит от ожога. На коже красное пятно. Мясо горячее, тяжёлое, край действительно подгорел. Подгоревшее я срезала, но запах всё равно остался. Горький. Упрямый.

Я ставлю блюдо на стол.

— Осторожно, горячее.

Голос ровный.

Даже слишком.

Вика поднимает на меня глаза.

— Мам, сядь.

— Сейчас.

Я не сажусь.

Смотрю на Илью.

Он стоит у стола как хозяин. Рука на спинке стула. Рубашка поправлена. Волосы у виска чуть влажные. Он знает, что гости видят: уставшая жена, праздник, ребёнок, помощница Катя, заботливый муж.

Он уже всё разложил по тарелкам.

Только меня забыл спросить, хочу ли я это есть.

— Марина, — говорит он мягко. — Сядь, пожалуйста. Ты бледная.

Вот.

Первый гвоздик.

Не “ты злишься”.

Не “ты всё видела”.

Не “ты сейчас можешь сказать правду”.

Ты бледная.

С этого удобно начинать.

— Я нормально.

— Ты не нормально. Ты с утра ничего не ела.

— Я ела.

— Кофе не считается.

Гости улыбаются.

Муж знает, что жена пьёт кофе вместо еды. Милый семейный штрих. Можно поставить рядом с фотографией детей и тортом со сгущёнкой.

Катя тихо пододвигает ко мне стул.

— Садитесь, Марин.

Садитесь.

Уже почти хозяйка.

Я смотрю на её руку на спинке стула.

На тонкие пальцы.

На мой светлый рукав.

На маленькое пятно крема возле манжеты.

Мой крем.

Моё платье.

Мой дом.

Мой день рождения.

— Спасибо, — говорю я. — Я постою.

Свекровь вздыхает.

— Ну вот, опять упрямство.

Опять.

Как будто мы давно обсуждаем моё упрямство. Как будто оно сейчас главная проблема в комнате.

Илья берёт бокал.

— Давайте всё-таки выпьем. А то Марина нас сейчас всех построит и отправит мыть руки.

Гости смеются громче.

Я тоже улыбаюсь.

Лицо само знает, что делать при свидетелях.

— За Марину, — говорит Илья. — За женщину, без которой этого дома бы не было. За нашу семью. За детей. За то, что, несмотря на все сложности, мы вместе.

Несмотря на все сложности.

Какие сложности?

Моё платье на Кате?

Его рука на её талии?

Видеоняня, которую он выключил?

Или партия 17Б, которая списана, возвращена и лежит на складе одновременно?

— И за то, — продолжает Илья, — чтобы мы берегли друг друга. Особенно от слов, сказанных на эмоциях.За двадцать лет вместе. За то, что Марина всегда умела быть рядом.

Рядом.

Не впереди.

Не внутри.

Не в документах.

Рядом.

Гости поднимают бокалы.

Я — нет.

Двадцать два. Вообще-то.

Мой бокал стоит на столе. Вино в нём тёмное, почти чёрное.

Илья смотрит на него.

Потом на меня.

Тихо говорит:

— Марин.

Одно слово.

Приказ в мягкой упаковке.

Я поднимаю бокал.

Не пью.

Гости пьют. Свекровь целует воздух в мою сторону. Катя делает маленький глоток воды. Вика пьёт сок и смотрит в тарелку.

— Мам, — шепчет она. — Пожалуйста.

— Что?

— Просто сядь.

Я сажусь.

Не потому что она права.

Потому что если я сейчас останусь стоять, это тоже войдёт в версию.

Марина стояла.

Марина не пила.

Марина странно себя вела.

Марина испортила вечер.

Сажусь.

Илья сразу кладёт мне мясо.

— Тебе без края. Ты подгоревшее не любишь.

Он помнит.

Вот что смешно.

Он помнит, какой кусок мяса я не люблю. Помнит, что я люблю край торта без розочки. Помнит, что я пью чай без сахара, но с лимоном.

И при этом спокойно смотрит мне в глаза после детской.

— Спасибо, — говорю я.

Катя сидит через два места от него.

Не рядом.

Осторожно.

Но её тарелку Илья подаёт первым.

Автоматически.

Рука сама знает.

Я вижу.

Вика тоже видит.

Она резко берёт салфетку и начинает складывать её пополам. Потом ещё раз. Потом ещё.

— Вика, — говорю я.

— Что?

— Не рви салфетку.

Она смотрит вниз.

Салфетка уже надорвана.

Гости едят. Разговор расползается по столу: цены, школа, чей-то ремонт, кто-то не может найти нормального мастера, кто-то ругает доставку. Мир продолжает ДУМАТЬ, что самое страшное — это плохо положенная плитка в ванной.

Катя почти не ест.

Сидит ровно.

Слушает.

Кивает.

Хорошая женщина за столом. Помощница.

Она не просто пришла в моём платье.

Она примеряет меня целиком.

— Марина, — говорит один из гостей. — А ты всё ещё сама с таблицами сидишь? Или уже наняли кого?

До того, как я успеваю ответить, Илья кладёт вилку.

— Мы сейчас разгружаем Марину.

Мы.

— Ей тяжело, — продолжает он. — Дом, дети, возраст уже не двадцать. Часть процессов отдаём Кате. Она хорошо вошла.

Хорошо вошла.

Я чувствую, как Вика перестаёт складывать салфетку.

Свекровь кивает:

— Правильно. Женщине надо себя беречь.

Женщине.

Какой именно женщине?

Той, что в моём платье, или той, что двадцать лет считала возвраты ночью?

— Я ничего не отдавала, — говорю я.

Тихо.

Но стол слышит.

Илья улыбается.

— Марин, мы же обсуждали.

— Нет.

— Ты сама говорила, что устала.

— Устала — не значит отдала.

Гости перестают жевать.

Вот теперь все понимают: что-то не так.

Вика шепчет:

— Мам.

Илья всё ещё улыбается.

Только глаза уже другие.

— Давай не будем сейчас рабочее.

— Конечно, — говорю я. — День рождения же.

Катя смотрит на свою тарелку.

Я вижу её шею. Там маленькая родинка возле волос. Раньше я бы не заметила. Теперь замечаю всё.

Свекровь громко ставит бокал.

— Марина, ну что ты начинаешь? Илья же о тебе заботится.

Заботится.

Он выключил видеоняню.

Он держал руку на талии Кати.

Он говорит гостям, что я на эмоциях.

Он “разгружает” меня от моей работы.

Забота у нас сегодня работает сверхурочно.

Я встаю.

— Я принесу торт.

— Я принесу, — говорит Катя.

Слишком быстро.

Все смотрят на неё.

Она понимает и поправляется:

— То есть помогу.

— Не надо, — говорю я.

Иду к лестнице.

На третьей ступеньке Илья догоняет меня.

— Марина.

Я не останавливаюсь.

Он берёт меня за локоть.

Не сильно.

При гостях следов не оставляют.

— Отпусти.

— Ты сейчас делаешь хуже себе.

Я поворачиваюсь.

— Я?

— Ты ведёшь себя странно.

— Я застала тебя с Катей в детской.

Он смотрит вниз. В гостиной кто-то смеётся слишком громко, чтобы показать, что ничего не слышит.

— Я уложил Лёву. Катя помогла.

— С выключенной видеоняней.

— Вот именно. Почему ты не уследила.

Он говорит так, будто это доказательство против меня.

Я смотрю на его руку на своём локте.

— Убери.

Он убирает.

Сразу.

И тихо говорит:

— После гостей поговорим. Ты сейчас не в том состоянии.

— В каком?

— В эмоциональном.

Слово аккуратное.

Почти медицинское.

Я запоминаю.

Потому что такие слова не появляются случайно.

— Документы принеси, — говорю я.

— Какие документы?

— По дому. По бизнесу. По складу. По тому, что я подписывала.

Он улыбается уже без гостей.

— Поздно.

— Что поздно?

— Марина, не начинай то, что не вывезешь.

Снизу зовут:

— Илья! Торт несёте?

Он смотрит на меня.

— Улыбнись. Это твой день рождения.

И спускается.

Я остаюсь на лестнице. Иду на кухню и беру второй торт — тот что для гостей.

Я беру тарелку. Граф сидит у двери.

— Пойдём, — говорю я.

Он идёт за мной.

В гостиной Илья встречает меня улыбкой.

— Вот и торт.

Катя встаёт, чтобы помочь. Можно подумать, это совесть.

— Сиди, — говорю я.

Она садится.

Гости смеются, хлопают, кто-то снимает на телефон. Вика смотрит на меня так, будто просит не умереть прямо сейчас при всех.

Я ставлю торт на стол.

Илья берёт нож.

— Разрешишь?

Разрешишь.

Сегодня он спрашивает разрешения только на торт.

— Режь, — говорю я.

Он режет первый кусок.

Крайний.

Тот, где больше крема.

Кладёт его Кате.

Не мне.

И вот почему-то именно это добивает сильнее, чем рука на талии.

После гостей дом выглядит как после маленькой войны.

Бокалы с недопитым вином. Салфетки. Крошки. Детская машинка под стулом. В прихожей чужой шарф. На столе засохший крем. В раковине ножи, тарелки, вилки, липкая ложка от сгущёнки.

Катя надевает своё пальто.

Нет.

Не своё.

Моё старое.

Я отдала ей зимой, когда её куртка промокала на плечах.

— Я вызову такси, — говорит она.

— Я отвезу, — говорит Илья.

Вика стоит у лестницы. Смотрит капризно.

— Я вернусь.

— Когда?

— Вика.

Он произносит её имя тихо.

Она замолкает.

Катя не смотрит на меня.

И это правильно.

Если посмотрит — я могу не выдержать.

Илья берёт ключи.

У двери он оборачивается:

— Не жди. Ложись. Завтра спокойно поговорим.

— О документах?

Он замирает на секунду.

— Завтра.

Дверь закрывается.

Я стою посреди кухни.

Граф запрыгивает на стул и нюхает тарелку с остатками торта.

— Ешь, — говорю я.

Он удивлён.

Я тоже.

Телефон вибрирует.

Не Илья.

Не Вика.

Не Катя.

Неизвестный номер.

«Марина, добрый вечер. Это Роман Николаевич по “Северным квартирам”. Илья сказал, что с понедельника финальные расчёты принимает Катерина Сергеевна. Подскажите, вы совсем отошли от проекта?»

Я читаю.

Потом ещё раз.

Катерина Сергеевна.

Финальные расчёты.

Отошли.

Ниже приходит второе сообщение:

«Если вам удобнее, могу отправить сверку сразу ей. Она написала, что вы теперь стороннее лицо по согласованию».

Стороннее лицо.

Я медленно сажусь на стул.

Граф ест торт.

Очень аккуратно.

Как думаете Марина поняла уже, что ее вычеркивают не только из постели, но и из бумаг?

Глава 3 Нет доступа

предыдущая глава конечно далась мне тяжело(

Я не сплю.

Под утро дом становится серым. Не тёмным и не светлым — именно серым, как вода после мытья полов.

Илья возвращается в половине третьего.

Я слышу, как открывается дверь. Как он снимает обувь. Как кладёт ключи не в чашу на тумбе, а рядом. Значит, устал. Или зол. Или не хочет, чтобы я по звуку поняла, что он вернулся.

Поздно.

Я всё равно понимаю.

Он заходит в спальню.

— Не спишь?

Я лежу на своей стороне и смотрю в потолок.

— Нет.

— Марина.

Тон усталый.

Как будто это я вернулась ночью от женщины в моём пальто.

— Завтра поговорим.

— Уже завтра.

Он молчит.

Снимает часы, кладёт на тумбу. Идёт в ванную. Вода шумит долго. Потом он возвращается, ложится на край кровати и поворачивается спиной.

Между нами остаётся полметра простыни. К чему вообще это? Для Дани?

Раньше полметра было слишком. Нога сама находила ногу. Рука — плечо. Мы спали тесно даже на большой кровати.

Теперь между нами можно поставить стол, нотариуса и Катю в моём платье.

Утром Илья встаёт первым.

Белая рубашка. Телефон. Часы. Лицо человека, который уже работает.

— Документы, — говорю я.

Он застёгивает манжету.

— Доброе утро тоже можно сказать.

— Документы.

— Ты опять?

Опять.

Слово для всего, что женщина не забыла к утру.

— По дому. По бизнесу. По моим долям. По доступам.

— Твоим долям?

Он не смеётся.

— Да.

— Марина, ты сама всё подписывала.

В комнате стало холодно.

Я помню кабинет нотариуса. Аквариум у двери. Лёва тогда температурил, и я каждые три минуты смотрела в телефон. Илья положил ладонь мне на плечо и сказал:

— Это просто схема безопасности. Чтобы бизнес не задел детей.

Свекровь добавила:

— Женщина должна думать о семье, а не о бумажках.

Я подписала.

Не потому что была дурой.

Потому что сидела рядом с человеком, с которым когда-то ела сосиску на двоих на вокзале и думала: мы выберемся.

— Принеси всё, что я подписывала.

— Не в таком тоне.

— В каком тоне надо спрашивать мои бумаги?

Он смотрит на меня.

Спокойно.

— Ты себя слышишь?

Вот оно снова.

Не “я объясню”. Не “вот документы”. Не “давай разберёмся”.

Ты себя слышишь.

— Слышу.

— Тогда послушай ещё. После вчерашнего я ограничил часть доступов.

У меня внутри всё останавливается.

— Каких доступов?

— Рабочих. Финансовых. Временно.

Временно.

Как будто меня поставили в угол.

— Почему?

— Потому что ты на эмоциях. Ты можешь навредить бизнесу.

— Бизнесу?

— И себе.

Он берёт телефон.

— Я на встречу. Вернусь — поговорим.

— Верни доступы.

— После разговора.

— Илья.

Он останавливается у двери.

— Не делай из меня врага.

Я смотрю на него.

— А кого ты из меня делаешь?

Он не отвечает.

Уходит.

Снизу Даня кричит:

— Мам! Где моя синяя рубашка?

Лёва кашляет.

Вика хлопает дверцей шкафа в ванной.

Дом сразу начинает требовать меня обратно. Не как человека. Как функцию.

Я открываю почту.

Пароль неверный.

Ещё раз.

Пароль неверный.

«Доступ временно ограничен. Обратитесь к администратору».

Администратору.

Это я была администратором. Я сама создала эту почту, когда у нас ещё не было нормального домена. Илья тогда сказал:

— Делай, как знаешь. Я в этих настройках не понимаю.

Понял. Кабинет склада. Пароль неверный. Кабинет «Во Маркета». Пароль неверный. Облако договоров.

Требуется подтверждение по номеру администратора.

Номер заканчивается на 48. Я смотрю на цифры.

У Кати день рождения в апреле.

Я помню, потому что сама покупала ей пирожные в ПВЗ. Она сказала, что её никто не поздравил. Я купила четыре штуки: ей, её сыну, себе и Лёве, хотя Лёве тогда сладкое ещё было нельзя. И съел Илья потом.

Теперь её номер подтверждает мой доступ к моей работе.

Я открываю банковское приложение.

Семейный счёт: недоступен.

Карта: лимит на операции — 2 500 рублей в сутки.

Две тысячи пятьсот.

На еду. На аптеку. На дорогу. На детей. На любые доказательства того, что я ещё взрослый человек.

Пишу Илье:

«Верни доступы».

Он читает.

Не отвечает.

Вика спускается по лестнице.

— Мам, Даня опять не может найти рубашку.

— В шкафу слева.

— Он говорит, там нет.

— Там есть.

Она смотрит на меня.

Вчерашняя растерянность ещё на лице, но уже прикрыта раздражением. Так проще. Раздражаться легче, чем бояться.

— Мам, ты с папой поговорила?

— Нет.

— А надо?

— Вика.

— Просто он сказал, ты вчера всё не так поняла.

Я смотрю на неё.

— А ты как поняла?

Она сжимает телефон.

— Я не была там.

— Но Катя была.

— Мам, пожалуйста.

Пожалуйста.

У нас в доме это слово теперь значит: не заставляй меня выбирать.

Сверху кашляет Лёва.

Разговор заканчивается сам.

Внизу звонит домофон.

Курьер. Аптека.

Я забыла, что вчера заказала Лёве сироп, физраствор, насадки для аспиратора, крем под подгузник и мазь для ожога. Заказала до детской. До тоста. До “стороннего лица”. До того, как выяснилось, что моя карта теперь на поводке.

Курьер стоит на крыльце. Молодой, мокрые волосы, красные пальцы. В руках пакет.

— Оплата при получении.

Я прикладываю карту. Отказ. Ещё раз. Отказ.

На экране:

«Превышен дневной лимит».

Сумма: 3 180.

Лимит: 2 500.

Я сразу считаю.

Шестьсот восемьдесят.

Не хватает шестьсот восемьдесят рублей на лекарство ребёнку.

Курьер неловко смотрит в сторону.

— Может, другой картой?

У меня есть другая. Личная. Старая.

Баланс: 1 842.

Я стою на крыльце своего не своего дома в тапках и понимаю, что не могу купить лекарство.

Не платье. Не адвоката. Не билет. Не новую жизнь.

Сироп.

Граф протискивается в щель двери и выходит на крыльцо.

— Кот ваш? — спрашивает курьер.

— Пока да.

— В смысле?

— Ничего.

Пишу Илье:

«Переведи деньги на аптеку. Лёве нужно лекарство. Не хватает 680».

Он читает.

Тишина.

Курьер переминается.

Пакет шуршит в его руке. В этом шорохе есть всё: мой день рождения, Катя в моём платье, тост Ильи, свекровь с вилочками, Роман Николаевич, стороннее лицо.

Илья отвечает:

«Я за рулём. Позже».

Позже.

Лёве, видимо, тоже надо подождать удобного места.

— Отменяйте, — говорю я курьеру.

— Точно?

— Да.

Он уходит.

Пакет с лекарством уезжает вместе с ним.

Я закрываю дверь и прислоняюсь лбом к дереву.

Вот тут меня начинает трясти.

Не от Кати. Не от платья. Не от его руки на талии.

От шестисот восьмидесяти рублей.

Вика стоит на лестнице.

Всё видела.

— Мам?

— Что?

— Карта не прошла?

— Не прошла.

Она быстро смотрит в телефон.

— Я переведу.

— Не надо.

— Мам, не начинай.

— Мне нужны не твои деньги. Мне нужны мои.

Она краснеет.

Не от злости. От стыда. Но стыд тут же прячет.

— Папа сказал, что ты никогда не занималась деньгами.

Я даже не моргаю.

— Правда?

— Ну… бизнесом занимался он.

— А я?

Она пожимает плечом.

Не зло.

Удобно.

— Ты домом.

Домом.

В котором я по документам никто. Детьми, которых уже учат смотреть на меня как на проблему. Кухней, где Катя знает мои ящики. Тортом.

Через минуту приходит перевод.

1 000 рублей.

От Вики.

Комментарий: «На лекарства».

Я смотрю на экран.

— Отвези Даню в школу, — говорю я. — Я не успеваю.

Вика молчит.

Потом кричит вниз:

— Даня! Быстро! Я опаздываю!

Нормально.

Жизнь продолжается.

Даня ругается с рюкзаком, Вика ищет ключи, Лёва кашляет, Граф лижет лапу на коврике. Дом делает вид, что его не разрезали пополам.

Я открываю заметки.

Пишу:

«Утро после дня рождения. Карта ограничена. Лимит 2 500. Аптека 3 180. Не хватило 680. Перевод от Вики: “На лекарства”».

Ниже:

«Почта — нет доступа». «Склад — нет доступа». «Во Маркет — нет доступа». «Облако договоров — подтверждение на номер Кати». «Илья: ты можешь навредить бизнесу». «Роман Николаевич: стороннее лицо».

Пальцы больше не дрожат.

Когда пишешь, боль становится строкой.

Строку можно сохранить.

Я достаю старый ноутбук из нижнего ящика стола.

Илья называл его «твоей печатной машинкой». Он тяжёлый, греется, крышка поцарапана возле угла. На нём ещё наклейка Дани с динозавром, наполовину содранная.

Ноутбук включается долго.

Граф запрыгивает на стол и сразу ложится хвостом на клавиатуру.

— Нет.

Я сдвигаю хвост.

Пароль подходит.

Интернет работает.

Почта не открывается.

Но в загрузках есть старые файлы.

Таблицы. Сметы. Черновики договоров. Сканы актов. Принтскрины, которые я сохраняла “на всякий случай”.

Всякий случай пришёл.

Папка:

«Возвраты_архив».

2023. 2024. 2025.

Файл:

«Партия_17Б_предварительно.xlsx».

Открывается.

Кривой старый файл. Мои цветные пометки. Комментарии в ячейках. Жёлтым — проверить склад. Красным — не списывать без акта. Зелёным — маржа положительная.

В строке 17Б стоит не 42.

84.

Половина партии ушла как «брак». Половина — как «возврат».

Но рядом моя пометка:

«Не списывать. Проверить склад временного хранения. Маржа положительная».

Я листаю дальше.

И вижу:

«К. заберёт акты после ПВЗ».

К.

Тогда Катя уже была в ПВЗ.

Но ещё не была в моём платье. Не стояла в детской. Не подтверждала мои доступы своим номером. Не писала клиентам так, будто я умерла, а должность осталась свободной.

Телефон вибрирует.

Илья:

«Успокоилась?»

Я смотрю на файл. На цифру 84. На букву К. На Графа, который теперь сидит рядом и не мешает.

И впервые за утро отвечаю не ему.

Создаю на рабочем столе папку:

«НЕ ПОДПИСЫВАТЬ».

Копирую туда 17Б.

Потом ещё один файл. Ещё. Ещё.

Старые акты. Скрины. Черновики.

Подключаю флешку.

Старую, облезлую, с серебристым боком. Илья давно называл её мусором.

Граф бьёт по ней лапой.

— Не трогай. Это важная флешка.

Флешка мигает красным огоньком.

Илья называет её мусором.

Мусор копирует его подписи.

Здесь вопрос уже не про любовницу. Как думаете, сможет ли дочь выбрать сторону матери?

Глава 4 Не трогай

Возвращаюсь к ноутбуку из детсткой.

Сообщение от Ильи приходит, когда флешка ещё мигает.

«Не трогай рабочие файлы».

Я смотрю на экран.

Папка «НЕ ПОДПИСЫВАТЬ» копируется медленно: акты, скрины, старые таблицы, черновики договоров, выгрузка по 17Б.

До конца остаётся тридцать семь секунд. Уже минуту.

Граф сидит рядом и смотрит на красный огонёк флешки.

Редкое существо в этом доме: видит важное и молчит.

Я не отвечаю.

На экране появляется:

«Копирование завершено».

Я выдёргиваю флешку и зажимаю в кулаке.

Телефон снова вибрирует.

«Марина. Я вижу активность по папке».

Вот теперь понятно.

Не меня он видит.

Файлы.

Рабочая папка синхронизируется через облако. Я сама когда-то это настроила, чтобы не возить флешки между домом, ПВЗ и складом. Тогда Илья сказал:

— Делай, как знаешь. Ты у нас по этим штукам голова.

Голова.

Теперь эта голова должна спрашивать разрешение у собственного доступа.

Я открываю заметки и пишу:

«Илья видит активность в рабочей папке. Доступ к облаку у него или у Кати. После копирования сразу написал».

Пальцы двигаются ровно.

Трясёт не сейчас.

Сейчас надо фиксировать.

Я вытаскиваю кабель роутера из розетки.

На ноутбуке появляется значок: «Нет подключения».

Пусть теперь смотрит на пустоту.

Я прислушиваюсь.

Тишина.

Вика отвезла Даню в школу и уехала на занятия. Лёва спит после сиропа, который я заказала заново с Викиной тысячи. Не с Ильиной карты. Не с семейного счёта. С перевода от дочери.

Для сегодняшнего дня это важная поддержка и унижение одновременно.

Звонит домашний телефон.

Старый стационарный. Бежевый. Илья пять раз хотел его выбросить, а я оставила из-за свекрови и старых клиентов и воспоминаний,привезла его еще с нашей первой квартиры. Он стоит внизу на тумбе под зеркалом, рядом с щёткой для обуви, стопкой квитанций и маленькой машинкой Лёвы без колеса.

Звонит резко, сердито, как будто прошлое наконец дозвонилось.

Граф идёт первым.

— Не тебе, — говорю я.

Он не спорит.

Просто сопровождает.

Я снимаю трубку.

— Да.

— Марина? Добрый день. Это Роман Николаевич. По «Северным квартирам». Я вам вчера писал. Удобно говорить?

Тот самый неизвестный номер.

Тот самый вечерний вопрос:

«Вы совсем отошли от операционки?»

— Удобно, — говорю я.

Голос нормальный. Почти деловой. Хорошо. Значит, снаружи я ещё человек, который может отвечать на звонки.

— Я извиняюсь, что на домашний, — говорит Роман Николаевич. — На общий ящик вы, видимо, не отвечаете. Катерина Сергеевна с утра написала, что финальные расчёты теперь только через неё. Я решил уточнить лично. А на мобильный вы почему-то не отвечаете.

Катерина Сергеевна.

Вчера она резала хлеб моим ножом в моём платье.

Странно, звонков не было.

— Что именно она написала?

— Что вы временно отошли от проекта. И что финансовые документы нельзя пересылать сторонним лицам.

Сторонним.

Слово чистое, сухое, удобное.

Им можно отрезать человека от денег, клиентов, почты и дома, не повышая голоса.

— Роман Николаевич, я от проекта не отходила.

В трубке пауза.

Он дышит осторожно. Старые люди в бизнесе умеют слышать не только слова. Они слышат, когда под фразой лежит бетонная плита.

— Я понял, — говорит он. — Тогда куда отправить расчёты?

Я диктую личную почту.

Он повторяет по буквам.

Потом кашляет.

— И ещё, Марина. Я не хочу лезть в семейное. Но Катерина Сергеевна приложила доверенность. Поэтому я и звоню. Мне надо понимать, кто имеет право получать финальные документы.

— Доверенность?

— Да. От Ильи. На ведение проекта. Получение расчётов, актов, финансовых документов. Формулировка широкая.

— Дата?

Он шуршит бумагами.

— Шестое марта.

Шестое марта.

Я смотрю в зеркало над тумбой. Моё лицо там бледное, волосы собраны плохо, на запястье красный след от формы. Нормальная женщина после праздника. Не опасная. Не безумная. Просто женщина, которой утром не хватило шестьсот восемьдесят рублей на лекарство.

Шестого марта я покупала Кате крем для рук. У неё трескались пальцы от коробок. Она прятала руки в рукава, а я сказала:

— Не мучайся, кожа потом долго восстанавливается.

Шестого марта Илья уже давал ей право получать наши документы.

— Пришлите мне доверенность и всё, что можете, — говорю я. — На личную почту.

— Хорошо. Только аккуратнее. Я видел разные разводы. В бизнесе сначала исчезают не деньги. Сначала исчезает доступ.

Я молчу.

Он сам понимает, что сказал лишнее.

— Простите.

— Не надо. Присылайте.

Я кладу трубку.

Телефон в кармане вибрирует.

Илья:

«Марина. Не усугубляй».

Хорошее слово.

Удобное.

Утром он ограничил карту — это забота. Катин номер стал администратором — это помощь. Мои файлы трогать нельзя — это порядок. А если я пытаюсь понять, что происходит, я усугубляю.

Я включаю мобильный интернет и открываю почту.

Письмо от Романа Николаевича приходит почти сразу.

Тема:

«Северные квартиры. Финальная сверка. Доверенность».

Три вложения.

Первое — таблица расчётов. Второе — акт. Третье — доверенность.

Я открываю доверенность.

Илья Фёдоров поручает Катерине Сергеевне Ковалёвой представлять интересы по проекту «Северные квартиры», вести переписку, получать расчёты, согласовывать акты, запрашивать финансовые документы.

Катерине Сергеевне Ковалёвой.

К.

Не просто Катя.

Ковалёва.

Я вижу букву и сразу вспоминаю строку в 17Б:

«К. заберёт акты после ПВЗ».

Тогда Катя уже была в ПВЗ.

Но ещё не была в моём платье. Не стояла в детской возле шкафа. Не подтверждала мои доступы своим номером. Не писала клиентам так, будто я умерла, а должность осталась свободной.

Телефон снова вибрирует.

Вика.

Я открываю сообщение.

«Мам, ты трогаешь ноутбук?»

Я смотрю на экран.

Не «как ты». Не «что случилось». Не «папа охренел».

Но и не молчание.

Пишу:

«Почему ты спрашиваешь?»

Ответ приходит не сразу.

Три точки появляются.

Исчезают.

Появляются снова.

«Папа сказал, если ты начнёшь искать бумаги или лезть в ноутбук, сказать ему».

Я читаю.

Потом ещё раз.

Пишу:

«Кто ещё тебе что говорил?»

Пауза.

«Никто».

Через секунду:

«Катя просто сказала, чтобы я не переживала. Что ты сейчас можешь всё испортить».

Вика продолжает:

«Мам, я не хочу в это лезть. Я на паре».

Я набираю:

«Не лезь. Учись».

Стираю.

Пишу:

«Хорошо».

И отправляю.

Потому что если сейчас я скажу больше, она закроется.

А мне нельзя её потерять.

Даже если её уже настроили против меня.

Я иду в кладовку.

Мне нужны старые папки по «Северным квартирам». Если доверенность от шестого марта настоящая, рядом должны быть акты, черновики, распечатки, предварительные расчёты. Я хранила всё на второй полке слева. Серая папка, белый корешок, моя наклейка:

«СЕВЕРНЫЕ. ДО ПОДПИСИ».

Кладовка узкая, с полками до потолка. Здесь запасные лампочки, коробка от увлажнителя, школьные поделки Дани, пакеты с пакетами, варежки без пары, старая гирлянда, банки с шурупами, которые Илья не разрешает выбросить, потому что «пригодятся».

Папки на второй полке нет.

На её месте коробка с ёлочными шарами.

Я достаю коробку.

Сверху красный шар. Тот самый набор, который я купила, когда решила, что у нас будет красивый семейный Новый год: тёплая гирлянда, одинаковые пижамы детям, имбирное печенье, фотографии не на фоне шкафа, а как у людей.

Под шарами лежит папка.

Новая.

Синяя.

С белой липкой этикеткой:

«Марина. Личное».

Почерк не мой.

Я беру папку.

Граф заходит в кладовку и садится в дверях. Обычно он лезет в коробки, рвёт пакеты и охотится на мишуру.

Сейчас просто сидит.

Умный кот.

Даже он понимает: здесь не место для игры.

Внутри лежит мой паспортный скан. Копия СНИЛС. Старая медицинская справка. Распечатка моих ночных сообщений Илье:

«Нужны документы по дому и бизнесу». «Начала не я». «Верни доступы». «Почему подтверждение на Кате?»

Ниже — лист без подписи.

Текст ровный, деловой:

«Марина Фёдорова находится в эмоционально нестабильном состоянии, демонстрирует конфликтное поведение, может нанести ущерб семейному бизнесу, имуществу и интересам детей. Рекомендуется ограничить доступ к финансовым и управленческим инструментам до стабилизации ситуации».

Я читаю как документ.

Фамилия. Формулировки. Кому выгодно. Что доказывает. К чему готовят.

Меня не просто выводят из бизнеса.

Меня оформляют как риск.

Внизу страницы мелко виден путь печати:

C:\Users\Katya\Desktop\Marina_risk.docx

Граф тихо рычит.

Я переворачиваю лист.

На обороте карандашом написано:

«Добавить эпизод с тортом/детской. Свидетели: В., Н.А., гости».

В.

Вика.

Н.А. — свекровь.

Гости.

Теперь руки холодеют.

Не сердце. Не горло. Руки.

Потому что руками надо действовать.

Я фотографирую лист.

Лицевую сторону. Оборот. Путь печати. Карандашную пометку. Папку. Этикетку. Полку. Коробку с шарами.

Всё.

Телефон звонит.

Илья.

Я не отвечаю.

Он звонит ещё раз.

Потом приходит сообщение:

«Марина. Положи папку на место».

Я смотрю на экран.

Потом на папку.

Потом поднимаю глаза к потолку.

В углу над дверью маленькая чёрная точка.

Камера.

Илья поставил её «от воров», когда мы переехали. Я тогда смеялась:

— Кому нужна наша кладовка?

Теперь понятно кому.

Я поднимаю телефон и пишу:

«Камера пишет звук?»

Пауза.

Длинная.

На экране появляются точки.

Исчезают.

Снова появляются.

Потом:

«Положи папку. Сейчас».

Не ответил.

Значит, пишет.

Я вынимаю из папки остальные листы и фотографирую каждый.

Паспорт. СНИЛС. Справку. Ночные сообщения. Текст про нестабильность. Оборот с Викой и гостями.

Граф садится рядом с коробкой шаров и кладёт лапу на красный шар.

Очень аккуратно.

Как будто держит улику, чтобы не укатилась.

Илья пишет:

«Ты делаешь хуже себе».

Я набираю одно слово:

«Нет».

Отправляю.

И тут из заднего кармана синей папки выпадает тонкий лист.

Сложенный пополам.

Не распечатка с компьютера.

Копия заявления.

Вверху:

«В орган опеки и попечительства».

Я перестаю дышать.

Читаю первую строку.

«Прошу принять меры в связи с нестабильным поведением моей матери, Фёдоровой Марины Андреевны…»

Моей матери.

Я опускаю взгляд ниже.

В конце листа стоит подпись.

Викина.

Глава 5 Не железная

(нажать книжечку, чтобы добавить в библиотеку)

Я смотрю на первую букву «В». На знакомый, чуть летящий наклон.

Эту подпись мы придумывали с Викой вместе, когда ей исполнилось четырнадцать и она получала паспорт. Она сидела за кухонным столом, выводила буквы на листе в клетку и злилась: «Мам, у меня как у первоклашки». Я тогда смеялась: «Слишком просто, дочка. Легко подделать».

Подделать.

Или нет.

Я стою в кладовке с телефоном в одной руке и заявлением в другой. Над дверью горит красный диод камеры. Теперь я уже знаю, что Илья смотрит. Или потом посмотрит. Или уже смотрит и ждёт, что я сделаю с листом, где моя дочь просит опеку принять меры против собственной матери.

Самое страшное — не подпись. Самое страшное — желание сейчас же позвонить Вике.

Не тихо. Не разумно. Не по-матерински.

А так, чтобы она вздрогнула, чтобы ей стало стыдно, чтобы она сказала: «Мам, я не хотела». Чтобы всё это оказалось ошибкой, глупостью, давлением, чем угодно, только не её выбором.

Я почти нажимаю на вызов.

Палец уже касается экрана.

И в этот момент вижу себя со стороны: женщина в кладовке, под камерой, с чужой папкой, с дрожащими руками, звонит дочери и требует объяснений.

Подарок.

Не улика. Не правда. Подарок Илье.

Я медленно убираю телефон.

Заявление надо вернуть. Папку надо положить. Лицо надо собрать. Не потому что я спокойная. Я не спокойная. Я такая злая и такая испуганная, что внутри будто кто-то скребёт стекло ногтем.

Но камера не должна получить звук этого стекла.

Я складываю лист обратно по сгибу. Сначала криво. Бумага уходит на миллиметр в сторону. Я разворачиваю, складываю снова, уже ровно. Точь-в-точь как было. Засовываю заявление в задний карман синей папки, поверх остальных бумаг, которые уже успела сфотографировать.

Паспорт. СНИЛС. Справка. Marina_risk.docx. Карандашная пометка про торт, детскую, Вику и гостей.

Всё уже в телефоне.

И всё равно кажется, что ничего нет. Что сейчас Илья скажет: «Ты неправильно поняла», — и стены снова станут его.

Я кладу папку на вторую полку. Сверху ставлю коробку с ёлочными игрушками. Красный шар не ложится на место, катится к краю, и Граф ловит его лапой.

Смотрит на меня так, будто я и с шаром не справилась.

— Спасибо, — шепчу я.

Он убирает лапу. Шар наконец замирает.

Телефон вибрирует.

Илья:

«Положила?»

Я смотрю на сообщение и понимаю: он не спрашивает про папку. Он проверяет, слушаюсь ли я.

Раньше это тоже было почти незаметно. «Марин, положи, потом разберёмся». «Марин, не начинай при детях». «Марин, ты устала, сядь». Одни и те же слова могли быть заботой, а могли быть поводком. Разница была почти неотличима.

Я набираю:

«Я искала старые салфетки. Нашла коробку с шарами. Ты о чём?»

Стираю.

Слишком длинно. Слишком много объясняю.

Пишу:

«Ты о чём?»

Смотрю на экран.

Слишком нагло.

Стираю.

Пишу:

«Положила».

И сразу понимаю: это признание.

Стираю.

В итоге отправляю:

«Убрала коробку».

Это почти правда. Самая безопасная из всех моих лживых правд.

Две серые галочки становятся синими.

Он читает.

Не отвечает.

Вот это на него похоже. Илья редко отвечает сразу, когда его задевают точно. Он не бросается. Он делает паузу. Всегда делал.

В первые годы это казалось силой. Однажды на склад пришёл поставщик, орал, стучал папкой по столу, требовал деньги за товар, который сам же привёз с браком. Я тогда хотела объяснять, оправдываться, показывать акты. Илья молча дал ему договор. Потом второй лист. Потом фото брака. Потом сказал: «Теперь выдохните и начнём заново».

Поставщик сел.

Я тогда подумала: рядом с ним можно выдохнуть. Теперь он ждёт, когда я выдохну лишнее. Чтобы он мог лишить меня воздуха.

Я закрываю кладовку и выхожу в коридор. Только там понимаю, что всё это время держала плечи поднятыми к ушам. Опускаю их, и меня вдруг начинает трясти. Не красиво, не трагично. Мелко. Глупо.

Граф идёт рядом, хвост трубой. У него вот есть уверенность. У меня — только телефон, флешка и ощущение, что я уже сделала три ошибки, но пока не знаю какие.

На кухне я кладу телефон на стол, потом сразу беру обратно. Потом снова кладу. Потом понимаю, что выгляжу как человек, который не может решить, горячая чашка или нет.

— Соберись, — говорю я вслух.

Граф чихает.

Справедливо.

Я иду к старому ноутбуку. Роутер всё ещё выключен из розетки. Я включаю раздачу интернета с телефона. Ноутбук цепляется к сети со второй попытки, долго думает, шумит, греется, как старый пёс, которого подняли с коврика.

Открываю личную почту. Не рабочую, к которой Катя теперь восстанавливает доступы. Старую. Ту, которую заводила ещё до того, как мы с Ильёй сняли первый склад.

Я прикрепляю фотографии из кладовки: синюю папку, этикетку, путь печати, оборот с карандашными пометками, заявление с подписью Вики, сообщение Ильи «Положи папку на место», камеру над дверью. Каждую упрямую деталь.

Письмо не уходит.

Ошибка.

«Размер вложений превышен».

— Да вы издеваетесь, — говорю я вслух.

Граф смотрит на меня.

Я начинаю удалять фотографии, потом понимаю, что удаляю не из письма, а с телефона. Сердце проваливается. Открываю корзину. Восстанавливаю. Руки снова трясутся.

Вот и весь мой план. Женщина на кухне чуть не стирает единственные доказательства, потому что не читает мелкую строчку.

Я делю фотографии на три письма. Первое уходит. Второе уходит. Третье висит долго, потом тоже уходит. Отправляю самой себе. Потом на вторую почту. Потом сохраняю черновик без темы.

Пусть будет.

Не красивым. Не правильным. Не идеально оформленным.

Просто пусть будет.

В няне снова кашляет Лёва. Я поднимаю голову и слушаю, как будто от этого можно понять всё: температура поднялась или нет, проснулся или нет, нужна ли я ему прямо сейчас или могу ещё десять минут заниматься тем, что в нормальной жизни взрослые женщины называют «спасать себя».

Тишина.

Я открываю новую вкладку. Пальцы ложатся на клавиатуру, но не слушаются. Я печатаю «адвокат развод ребёнок бизнес срочно», смотрю на строку и стираю. Слишком похоже на истерику. Пишу снова: «семейный адвокат раздел имущества место жительства ребёнка». Тоже стираю. В конце набираю: «жёсткий адвокат семейные споры бизнес развод Москва».

Поисковик выдаёт лица. Строгие костюмы, ровные улыбки, слова, от которых хочется закрыть вкладку: «мирное урегулирование», «сохраним ваше спокойствие», «деликатный развод».

Деликатно меня уже вычёркивают.

Я пролистываю рекламу и ищу не красивые сайты, а грязные места: форумы, старые обсуждения, злые отзывы, комментарии без запятых. Там люди обычно пишут правду хотя бы из мести.

«Громов. Дорого. Неприятный. На встрече давит, но своё дело знает».

«Не сюсюкает. Если хотите, чтобы вас гладили по голове, не к нему».

«Вытащил мне ребёнка после того, как бывший собрал справки и свидетелей. Взял как за крыло самолёта».

«Бывший муж до сих пор проклинает Громова. Рекомендую».

Отзывы от бывших мужей ещё злее.

Номер указан. Я смотрю на часы. 11:40.

Звоню.

Гудки короткие, деловые. Трубку снимают быстро.

— Приёмная адвоката Громова, слушаю.

Женский голос. Молодой, ровный, без участия.

— Мне нужна консультация. Сегодня.

— По какому вопросу?

— Семейный спор. Бизнес. Дети. Срочно.

На той стороне что-то щёлкает. Клавиатура.

— Ближайшая очная запись через три недели. Онлайн — через восемь дней. Могу предложить лист ожидания.

Я закрываю глаза.

Лист ожидания.

Очень смешно.

— Мой муж готовит материалы в опеку, чтобы выставить меня нестабильной матерью, параллельно выводит меня из бизнеса по доверенности на имя своей любовницы. Старшая дочь подписала бумагу, которую, возможно, даже не читала. У нас трое детей, младшему два года. У меня есть фотографии документов, но муж уже знает, что я нашла папку.

говорю это слишком быстро. На слове «любовницы» голос срывается. Ненавижу себя за это.

На той стороне становится тише.

— Опека уже приходила? — спрашивает женщина.

Не сочувствует.

Уточняет.

— Нет.

— Суд?

— Нет.

— Дети сейчас с вами?

— Младший дома. Средний в школе. Старшая на занятиях.

— Доступы к деньгам?

— Ограничил.

— К бизнесу?

— Меняет.

— Документы у вас?

— Часть. Фото. И старая выгрузка по складу.

Пауза.

— Оставайтесь на линии.

В трубке включается музыка. Никакая. Три одинаковые ноты, от которых через двадцать секунд хочется разбить телефон о стену.

Я стою посреди кухни и смотрю на Графа.

— Даже адвокаты ставят музыку, — говорю я.

Граф моргает.

На линии щёлкает.

Теперь голос мужской.

— Громов.

Не приветствие.

— Здравствуйте.

— В 14:00. Полчаса. Пятнадцать тысяч. Наличными. С собой документы, скрины, хронология по датам. Без мужа. Без детей. Без истерик.

— Я приеду.

— Адрес помощница отправит. Если по дороге решите звонить дочери — не приезжайте. Я не работаю с людьми, которые сами себе поджигают дом.

Щелчок.

Он отключается.

Через минуту приходит сообщение с адресом.

Пятнадцать тысяч.

Их нет.

Я поднимаюсь на второй этаж. Захожу в спальню. Не нашу. Пока ещё мою.

Иду к туалетному столику. Открываю нижний ящик. Дерево тихо скрипит. Там, под коробками с косметикой, лежит тёмно-синий бархатный футляр.

Я достаю его. Открываю.

Серьги. Белое золото. Бриллиантовая крошка.

Илья подарил их мне в роддоме, когда я родила Лёву. Он тогда кричал:

— Маринка! Спасибо за сына! Ты у меня железная!

Нет, не железная.

Я тогда смеялась от счастья, не представляя, что скоро будет с нами. Плакала и смеялась. Лёва спал у меня на груди, маленький, красный, сердитый, с кулаками размером с грецкий орех.

Илья всегда был красивый. Не модельно, но все же. Он умел входить в любую комнату так, будто уже решил проблему. Врач задерживает выписку — он спокойно идёт к заведующей. Поставщик врёт — он молча кладёт перед ним акты. Даня температурит ночью — он садится за руль и везёт нас в больницу без паники, без лишних слов, одной рукой держит руль, другой мою ладонь.

Такого мужчину легко любить. Я закрываю футляр и кладу его в сумку.

Лёва снова кашляет. На этот раз сильнее. Я захожу к нему. Он спит поперёк кроватки, одна нога высунулась между прутьями, щёки горячие. На детском столике пустая бутылочка, влажные салфетки, динозавр с обгрызенным хвостом. Тот самый маленький носок больше не под тарелкой. Я машинально поднимаю его с пола и кладу на батарею.

Мать можно оформлять как угрозу. Носки всё равно кто-то должен сушить.

Я трогаю Лёве лоб. Теплый, но не страшно. Пока не страшно.

Спящий ребёнок выглядит легче, чем есть на самом деле. Пока смотришь — кажется, поднимешь одной рукой, прижмёшь к себе и всё выдержишь. А потом берёшь — и сразу вспоминаешь: два года это уже не младенец. Это тёплое, тяжёлое тело, которое виснет на тебе целиком, доверяет всем весом и даже не знает, что сейчас его мать выбирает между ломбар­дом, адвокатом и тем, чтобы не развалиться на полу.

Я достаю из шкафа серый комбинезон. Лёва открывает один глаз.

— Не-е, — хрипит он.

— Да, — говорю я. — Прости.

Он морщится, отворачивается, пытается спрятать лицо в подушку. Я застёгиваю кнопки быстро, как в поликлинике, когда очередь уже смотрит в спину. Рукава путаются, динозавр падает на пол, Лёва тихо возмущается и тянет к нему руку.

— Дино тоже едет.

Я поднимаю игрушку и засовываю ему под локоть. Он сразу прижимает её к себе и снова становится сонным. Вот и вся его защита от мира: динозавр без хвоста и моя шея, за которую он цепляется липкой ладонью.

Сумку я собираю почти автоматически: сироп, мерная ложка, вода, подгузник, салфетки, печенье, маленький плед. Потом добавляю то, что не должно лежать рядом с детскими вещами: флешку, паспорт, зарядку, тёмно-синий футляр с серьгами.

Пятнадцать тысяч — это только полчаса.

А мне ещё такси. Туда, потом к Громову, потом обратно. Лекарства, если температура поднимется. Еда. Завтра. Послезавтра. Вся эта взрослая арифметика, в которой дом есть, муж есть, бизнес есть, трое детей есть, а свободных денег нет.

Я открываю нижний ящик туалетного столика ещё раз.

Под коробкой от старого фена лежит мой прежний телефон, старенький. Потёртый, с трещиной в углу, в прозрачном чехле, пожелтевшем по краям. Я не пользовалась им почти год. Оставила «на всякий случай», как оставляют зарядки без пары, ключи от неизвестных замков и надежду, что старое ещё можно куда-то применить.

Можно.

Я включаю его. Экран загорается не сразу. Шесть процентов.

— Только не сейчас, — шепчу я.

Телефон думает так долго, будто тоже решает, на чьей он стороне. Потом всё-таки просыпается и просит код. Я вспоминаю его со второй попытки.

На экране старые фотографии: Лёва в роддоме, Даня со снеговиком, Вика у окна, Илья за рулём. Улыбается в зеркало заднего вида.

Я закрываю галерею так резко, будто фото может укусить.

Сначала выход из аккаунтов. Потом удаление карт. Потом сброс. Телефон просит подтвердить, что я правда хочу стереть всё. Я смотрю на эту фразу и почти смеюсь.

Правда.

Сегодня у меня всё только этим и занимается: стирается.

Я нажимаю подтверждение.

Лёва кашляет мне в плечо.

— Мам.

— Я здесь.

Он снова закрывает глаза.

Старый телефон гаснет, потом включается чистым. Почти новым, если не смотреть на трещину. Я снимаю чехол, протираю экран краем футболки, нахожу старую зарядку с надломленным проводом и кладу всё в сумку рядом с футляром.

Серьги. Телефон. Если не хватит — цепочка. Если не хватит — не знаю.

Я надеваю куртку, цепляю сумку на плечо, беру Лёву на руки. Он тяжёлый, горячий, сонный. Сумка сразу сползает вниз, ремень режет плечо. Я перехватываю его под попу, он кладёт голову мне на ключицу и дышит влажно, часто.

На лестнице я иду медленно. Не потому что спокойная. Потому что с ребёнком на руках нельзя красиво развалиться. Даже в катастрофе есть бытовая техника безопасности.

На кухне телефон снова лежит на столе. Я открываю приложение такси.

До ломбарда — четыреста десять.

До Громова потом — почти восемьсот.

Я смотрю на семейную карту.

Каждое списание там может увидеть Илья. Не сразу, так вечером. Не вечером, так потом, когда ему понадобится ещё одна строка в его аккуратной папке.

Но с Лёвой на руках, с температурой, с сумкой и вещами на продажу я не пойду пешком.

Я выбираю семейную карту.

Пусть видит.

Иногда след — это не ошибка. Иногда след — это цена того, что ты вообще доехала.

Машина приезжает через шесть минут. Белая, грязная по дверям, с детским креслом, которое водитель достаёт из багажника так недовольно, будто я попросила его пересобрать автомобиль.

— Кресло надо? — спрашивает он.

Я смотрю на Лёву.

— Надо.

Водитель вздыхает.

Господи, как же все устали от чужих детей, чужих сумок, чужих срочных дел.

Я пристёгиваю Лёву. Он начинает хныкать.

— Мам, домой.

Слово попадает точно под рёбра.

Домой.

Дом сейчас — это камера в кладовке, папка с моим именем и муж, который пишет: «Положила?»

— Скоро, — говорю я.

И сама не понимаю, кому вру: ему или себе.

Такси трогается. Я сижу рядом с Лёвой, держу его за ладонь и смотрю в окно на одинаковые серые дома, аптеки, вывески «ремонт телефонов», «золото купим», «деньги сразу». Раньше эти вывески были для других людей. Для тех, у кого всё плохо, кто не рассчитал, кто попал, кто не справился.

Сегодня они для меня.

Ломбард находится в первом этаже старого дома, между пекарней и магазином дешёвой обуви. Внутри тесно и слишком светло. Лёва сразу жмурится, прижимается ко мне и тянет динозавра к лицу.

За стеклом сидит женщина с усталыми глазами и идеальным маникюром.

— Оценка? — спрашивает она.

Я кладу в лоток футляр и старый телефон.

Отдать серьги трудно. Телефон — почему-то тоже. Не потому что он дорогой. Потому что в нём была старая жизнь: фото, поездки, смешные переписки, Илья до того, как стал человеком, от которого надо прятать даже дыхание.

Женщина сначала берёт серьги. Долго смотрит через лупу, взвешивает, капает чем-то на металл.

— Камни мелкие. Вес небольшой. Восемнадцать пятьсот.

— Они стоили в разы больше.

Она даже не моргает.

— У нас не магазин.

Я знаю.

И всё равно хочется сказать ей, что это подарок за ребёнка. Что эти серьги не про металл и не про вес.

Но ломбард не оценивает сантименты.

Ломбард оценивает металл.

— Телефон? — спрашивает она.

Я проталкиваю в лоток старый аппарат.

— Сброшен?

— Да.

— Аккаунты отвязаны?

— Да.

Она включает его, смотрит трещину, память, модель. Морщится.

— Пять тысяч.

Двадцать три пятьсот.

Пятнадцать Громову. Такси. Обратно. Лекарства, если понадобится. Еда.

Деньги уже кончились, хотя я ещё не получила их в руки.

— Оформляйте, — говорю я.

Лёва вдруг начинает плакать. Не громко. Обидно. Устало. Так плачут дети, которым надо домой, а взрослые почему-то стоят под лампами и отдают вещи в окошко.

— Сейчас, маленький, сейчас.

Женщина за стеклом смотрит на него. Взгляд на секунду становится мягче. Потом опять рабочий.

— Паспорт.

Я даю паспорт.

Она печатает. Принтер жужжит.

— Мама, пить.

Я достаю бутылочку, он делает два глотка и отворачивается.

Женщина выдаёт деньги. Купюры ложатся в лоток плоской пачкой. Совсем не той, которую представляешь, когда продаёшь кусок своей жизни.

Я убираю деньги в сумку, отдельно от сиропа и печенья. Потом сразу перекладываю пятнадцать тысяч во внутренний карман. Чтобы не считать при Громове дрожащими руками. Чтобы хотя бы это сделать заранее.

На улице воздух кажется холоднее.

Я вызываю второе такси уже за наличные. Так спокойнее. Не потому что Илья не узнает — он всё равно узнаёт слишком многое. Просто я хочу хотя бы одну поездку, которая не вспыхнет у него в уведомлениях.

Водитель приезжает на старой синей машине. Кресла нет.

— Мне с ребёнком, — говорю я.

— Так вы не указали.

— Указала.

Он смотрит в приложение, потом на Лёву, потом на мою сумку.

— Ладно, садитесь. Только аккуратно.

Я не сажусь.

— С креслом надо.

Он закатывает глаза.

— Женщина, мне что, из воздуха его достать?

Я смотрю на часы.

13:23.

До Громова ехать двадцать пять минут, если без пробок.

Лёва тяжелеет на руках. Сумка режет плечо. Внутренний карман с деньгами кажется горячим. Смотрю на него, на телефон, на Лёву. Сердце неистово бьется.

На экране всплывает: «Ты где это?»

Глава 6 Осторожнее надо

Илья.

Я не отвечаю. Передо мной стоит синяя машина без детского кресла. Водитель держит окно открытым на ладонь. Из салона тянет табаком, влажной резиной и старым сладким освежителем.

— Садитесь, — говорит он. — Доедем аккуратно.

Лёва лежит у меня на руках. Щека горячая, влажная. Воротник уже мокрый от его дыхания.

— Без кресла не поеду.

— Да тут двадцать минут.

— Отмените поездку.

Он смотрит на меня поверх телефона. Я повторяю:

— Отмените.

— Не буду. Я приехал.

Лёва тихо стонет мне в шею. Телефон снова вибрирует.

Вика:

«Папа спрашивает ты где».

У меня нет времени доказывать водителю, что он неправ. Нет времени объяснять Вике, где я. Нет времени быть убедительной.

Я нажимаю отмену.

Причина: «нет детского кресла».

Приложение думает, потом отпускает машину, списав деньги. Водитель поднимает стекло и уезжает так резко, будто это я его обманула.

Следующая машина находится почти сразу. Белая. С креслом. Дороже. Зато близко.

Я заказываю.

Лёва тянет меня за воротник.

— Мам.

— Я здесь.

Сумка съезжает с плеча. Ремень давит в кожу. Внутренний карман с деньгами топорщится. Утром у меня были серьги. Теперь — наличные и ломбардный договор.

Белая машина приезжает через шесть минут. Водитель выходит, открывает заднюю дверь, поправляет кресло.

— Сюда.

Я сажаю Лёву. Он тянется обратно ко мне.

— Домой.

— Потом.

— Домой.

— Я слышу.

Я пристёгиваю ремни. Лёва прижимает к себе динозавра с обгрызенным хвостом и закрывает глаза. В машине тепло, пахнет пластиком, влажной курткой и ванилью. Сладкий запах лезет в горло. Я сглатываю.

Телефон вибрирует. Илья. Я не достаю. Ещё раз. Вика. Не достаю.

За окном аптеки, остановки, курьеры, лужи у бордюров. Город едет своим ходом, как будто я не продала подарок за рождение сына и не везу больного ребёнка к адвокату.

У здания Громова телефон коротко пищит. Оплата не прошла. Карта отвязана, плачу наличкой. Той самой, что сняла на адвоката и на дальнейшие расходы.

Я выхожу. Оставляю коляску внизу пристегнутой.

В БЦ пахнет сыростью, пылью и кофе. Без понтов и пыли в глаза. Лифт не работает. Громов на третьем. На первом пролёте Лёва кашляет мне в воротник. На втором его тело становится тяжелее. На третьем я прижимаюсь плечом к стене. Стена холодная, шершавая, краска пузырится под рукавом.

— Лёв?

Он хмурится, но глаз не открывает.

Дверь открывает помощница. Гладкие волосы, белая блузка, сухие руки.

— Вы опоздали на семь минут.

— Такси.

— Громову всё равно.

— Я понимаю.

Она смотрит на Лёву.

— Вас предупреждали: без детей.

— Мне некуда было его деть.

— Он болеет?

Я хочу сказать: немного. Чтобы не выглядеть женщиной, которая тащит больного ребёнка в адвокатскую контору. Но Лёва горячий у меня на руках, волосы у виска мокрые.

— Да.

— Паспорт. Оплата.

Я ставлю сумку на стул. Молния заедает. Я дёргаю, из сумки вылезает пачка салфеток, вода, зарядка, край ломбардной бумажки.

Достаю деньги. Купюры влажные от тела. Кладу пятнадцать тысяч на стол. Одна купюра загибается углом.

Помощница пересчитывает, не поднимая глаз.

— Проходите.

Кабинет маленький: стол, монитор, два кресла, шкаф с папками. Воздух сухой, бумажный. Ничего лишнего. Даже сочувствию тут не за что зацепиться.

Громов смотрит на часы.

— У вас двадцать три минуты. Телефон на стол. Факты.

Он моложе, чем я думала. Моложе меня, возможно.

Я открываю фотографии.

Синяя папка. Паспорт. СНИЛС. Справка. Marina_risk.docx. Пометки про торт, детскую, Вику и гостей. Заявление в опеку. Подпись.

Громов листает быстро.

— Камера где?

— Над дверью кладовки.

— Видели до того, как открыли папку?

— Нет.

— Сообщение «Положила?» пришло после?

— Да.

— Значит, видел.

Я киваю.

— Плохо.

Слово короткое. Без смягчения.

Он увеличивает подпись Вики.

— Старшей девятнадцать?

— Да.

— Подпись могла быть настоящей?

Я смотрю на экран. На знакомый наклон первой буквы.

— Да. Я не знаю, но…

— Могла не понимать, что подписывает?

— Да.

— Могли подделать?

— Да.

— Значит, ответа нет. И вы не звонили дочери, чтобы этот ответ выбить?

— Я не звонила.

— Хорошо.

Не похвала. Просто пункт не провален.

Лёва кашляет. Сначала тихо, потом жёстче. Я оборачиваюсь. Он лежит на узком диване у стены, динозавр под щекой. Кашель сухой, цепкий.

— Лёв?

Он не отвечает.

Я встаю.

— Сядьте, — говорит Громов.

— Он кашляет.

— Я слышу. Температура какая?

Я открываю рот. И пусто.

Помню ломбард. Помню лестницу. Помню водителя без кресла. Помню «папа спрашивает». Цифру не помню.

— Я давно не мерила.

Громов кладёт телефон на стол.

— Ребёнка к врачу.

— Я после консультации.

— Консультация закончена.

— Я заплатила.

— Я заметил.

— У меня ещё время.

— У ребёнка нет вашего времени.

Я подхожу к Лёве, кладу ладонь на лоб. Горячий. Уже не просто тёплый.

— Он был не такой.

— Поэтому к врачу.

Громов пишет на листе три строки:

ВРАЧ.

СКРИНЫ.

МОЛЧАТЬ.

Протягивает мне.

— Сегодня только это. Ребёнка врачу. Сообщения фиксировать. Мужу длинно не отвечать. Дочери не звонить. На склад не ехать. Ничего не удалять.

— Это всё?

— Это то, что вы сегодня должны не испортить.

Я беру лист. Бумага белая, жёсткая, сухая.

В дверях стоит помощница. Я беру Лёву. Он не сопротивляется. Голова падает мне под подбородок. Воротник сразу становится влажным.

На улице пахнет выхлопом и тёплой выпечкой из булочной. От запаха дрожжей меня мутит.

Я открываю приложение страховой. Илья звонит, перекрывает экран. Я отклоняю. Открываю снова. Вика пишет. Не читаю.

Педиатр. Сегодня. Ближайшее.

Приложение грузится долго. Лёва дышит часто, уткнувшись мне в шею. Кладу его в коляску.

Есть окно через сорок минут. Клиника далеко, но по страховке.

Нажимаю «записаться».

Я нажимаю не туда. Форма сбрасывается.

— Да что ж такое.

Лёва вздрагивает.

— Мам?

— Тихо. Я здесь.

Открываю снова. Медленно. Запись подтверждена.

Теперь такси. Адрес клиники. Детское кресло. Коляску в багажник. Карта.

Ошибка оплаты.

Ещё раз.

Ошибка.

Третий раз.

Карта недоступна.

Я открываю способы оплаты. Карты нет. Забыла, он же ее отвязал.

Лёва сопит у меня на плече. Я достаю наличные. После Громова осталось мало. До клиники должно хватить, если без пробок.

Клиника слишком белая. Свет режет глаза. Пол блестит. Пахнет антисептиком, кофе из автомата и бананом: в углу мальчик жуёт его по кусочку. От этого сладкого запаха снова поднимается тошнота.

На стойке табличка «ДМС». Девушка за стойкой не смотрит сразу. У неё гладкая укладка и ногти цвета молока.

— Фамилия ребёнка?

Я называю.

— Дата рождения?

Я начинаю говорить и сбиваюсь. Слышу, как поменяла день и месяц.

— Нет. Простите. Не так.

Она поднимает глаза.

— Запись на пятнадцать сорок?

— Да.

— Пить.

— Сейчас.

Я достаю бутылку, телефон, зачем-то паспорт. Вместе с паспортом из сумки падают салфетки, зарядка, печенье и лист Громова. Печенье рассыпает крошки по чистому полу. Сзади кто-то вздыхает.

Я приседаю, Лёва сползает с рук.

— Сейчас.

Это слово уже ничего не значит.

— Кабинет семь. Бахилы наденьте.

Конечно.

Бахила рвётся на первом ботинке. Вторая липнет к мокрой подошве и собирается гармошкой. Очередь за спиной двигается, но мне кажется, что все стоят и смотрят.

— Женщина, отойдите, если вы не готовы, — говорит кто-то.

Я отхожу. Сажусь на край пластикового стула. Лёва на коленях. Бахилы в руках. Сумка между ног.

Наконец-то захожу. Врач молодая, аккуратная. Чистый халат, тонкие часы.

— Что беспокоит?

— Кашель. Температура. Он с утра…

— Температура какая?

Я молчу.

Цифра опять не приходит.

— Около тридцати семи с чем-то.

— С чем?

— Я не помню.

Она ставит курсор в поле. Чёрная палочка мигает, ждёт от меня нормального ответа.

— Жаропонижающее давали?

— Нет. То есть сироп есть. Я не давала, потому что вроде высокая не была.

— Когда последний раз пил?

— В ломбарде.

Слово падает на белый стол.

Врач поднимает глаза.

У меня горит лицо.

— По дороге. Мы были… Я продавала вещи. Потом к адвокату. Потом сюда.

Лишнее сказано. Поздно.

— Раздевайте ребёнка.

Я расстёгиваю комбинезон. Лёва почти не сопротивляется. Держит динозавра за лапу и смотрит в потолок.

Врач слушает грудь.

— Дыши.

Лёва не дышит по команде. Кашляет.

Врач смотрит горло, уши, меряет температуру.

Градусник пищит.

— Тридцать семь и восемь. Похоже на ОРВИ. Вы у нас давно не были.

— В другую сеть ходила, возле дома.

— Пока без признаков серьёзного. Питьё, нос промывать, наблюдать. Жаропонижающее при высокой температуре.

— Госпитализация не нужна?

— Нет.

Меня отпускает так резко, что я почти теряю равновесие.

Не нужна.

Он не в опасности.

Врач печатает рекомендации.

— С ребёнком лучше домой. Покой. Питьё. Без лишних поездок.

Без лишних поездок.

Я киваю. Одеваю Лёву. Он почти спит сидя, голова падает мне на грудь.

В коридоре открываю такси. Карты нет. Наличными до дома не хватает.

Я считаю деньги дважды. Они не прибавляются.

Покупаю воду в автомате и сразу жалею. Дорого. Лёва просыпается, делает два глотка и снова закрывает глаза.

Значит, правильно.

До метро семь минут. С больным ребёнком и коляской — больше.

На улице темнеет. Сырой воздух пахнет выхлопом и хлебом из киоска. Сумка бьёт по бедру. Пакет с рекомендациями режет пальцы.

Я спускаюсь в переход.

Там жарко и мокро. Пахнет железом, пирожками, сырой плиткой, чужими куртками и туалетом из дальнего угла.

Лёва шевелится.

— Мам.

— Почти приехали.

Он поднимает голову. Лицо белое вокруг рта.

— Лёв?

Он делает короткий вдох.

И его рвёт.

Тихо. Мокро. Без силы.

Кислый запах поднимается сразу. Тёплый, сиропный, с водой и печеньем. Меня саму выворачивает, но нечем.

Я сгибаюсь, держу коляску одной рукой, другой лезу в сумку за салфетками.

Упаковка застряла под зарядкой, бутылкой, паспортом, ломбардной бумажкой и листом Громова. Я дёргаю — и всё вываливается.

Паспорт. Печенье. Зарядка. Синий договор. Лист Громова.

Флешка катится к стене.

— Чёрт.

Лёва плачет.

— Мам, плохо.

— Знаю.

Люди обходят нас, как лужу. Никто не останавливается. Женщина с пакетом морщится. Мужчина в пальто бросает:

— Осторожнее надо с ребёнком.

Я вытираю Лёвин подбородок. Первая салфетка рвётся. Вторая только размазывает пятно по куртке.

— Пить, — шепчет он.

Бутылка укатилась к автомату с чехлами.

Я тянусь, не отпуская коляску. Кто-то задевает сумку ногой. Флешка откатывается дальше.

— Подождите!

Голос выходит слишком громким. Несколько человек оборачиваются.

Я приседаю почти на мокрую плитку. Куртка липнет к груди. Кислый запах уже не рядом — он на мне.

Флешка лежит у стены. Маленькая, чёрная, смешная. В ней сейчас больше моей защиты, чем во мне.

Я тянусь. Пальцы дрожат.

— Женщина, вы проход перекрыли, — говорит кто-то сзади.

Глава 7. Слишком вовремя

Флешку я поднимаю со второго раза. Пальцы скользят по мокрой плитке, под ногтем остаётся чёрная грязь. Лёва плачет в коляске, прижимая динозавра к груди. У динозавра мокрый хвост, у переднего колеса коляски белая полоса, в нижней корзине скомканный пакет врача, влажный шарф и бутылка без крышки.

Кто-то сзади говорит: «Совсем уже с ума посходили». Я не оборачиваюсь. Засовываю флешку в карман джинсов, ближе к телу, потом поднимаю паспорт, зарядку, лист Громова и синий договор ломбарда. Печенье летит в урну. Салфетка липнет к ладони, я стряхиваю её и промахиваюсь.

Лёва шепчет: «Домой». Я разворачиваю коляску, колесо застревает в стыке плитки, приходится дёрнуть сильнее. Лёва всхлипывает. Сзади снова цокают языком.

Дорога до дома превращается в одну грязную полосу: лифт метро, автобус с мокрыми поручнями, двор, пандус, подъезд. В автобусе от коляски тянет кислым, и женщина рядом переставляет сумку на другое колено. Лёва то спит, то просит пить. Вода кончается у третьей остановки. На четвёртой он снова засыпает с открытым ртом. На моём рукаве мокро там, где я вытирала ему подбородок.

Ключ входит в замок с первого раза. Я почему-то ждала, что не войдёт. В прихожей пусто: нет кроссовок Ильи, нет Викиных ботинок, нет чужих светлых сапог. Только Граф сидит на комоде рядом с красным клубком.

Я завожу коляску внутрь, закрываю дверь на верхний замок и цепочку. Щелчок получается громкий, лишний.

Лёва открывает глаза и шепчет: «Пап?»

Я отвечаю: «Нет. Мы дома». Он морщится. Не плачет, не спорит. Я выкатываю коляску в ванную. Сначала его. Комбинезон тянется мокрой тканью, молния заедает у подбородка, я подцепляю бегунок ногтем, ноготь ломается. Боль маленькая, злая, но времени на неё нет.

Лёва тянется к динозавру. Я умываю его: шею, подбородок, пальцы, липкий край ладони. На рукаве комбинезона пятно не оттирается. Край сиденья коляски тоже надо мыть, но сейчас не до него. Я ставлю коляску в угол ванной и отворачиваю колесо к стене, чтобы не видеть мокрый след на плитке. В зеркале видно коридор. Пустой. Я смотрю туда слишком долго, пока Граф не мяукает за спиной. Просто кот. Просто квартира. Просто день такой.

Температура — тридцать семь и семь. Не катастрофа. Не оправдание. Просто цифра, которую потом можно произнести правильно: «с температурой». Не «после врача». Не «ОРВИ». Просто: с температурой. Я надеваю на Лёву пижаму с облаками, ставлю воду на тумбочку, кладу рядом рекомендации врача. Он ложится на бок, динозавр под щекой, дышит часто, но ровно.

В коридоре тихо катится клубок. Я замираю. Красная нитка вытягивается из прихожей тонкой линией и цепляется за ножку банкетки. Сам клубок выкатывается следом и останавливается у двери детской. Граф сидит на комоде и смотрит на меня круглыми глазами. Не трогает его. Я выхожу, поднимаю клубок и кладу обратно. Не по центру, а с краю. Специально. Чтобы понять, если кто-то снова сдвинет.

Куртку засовываю в пакет, шарф — туда же. Руки мою под краном. На джинсах мокрое пятно от флешки. Достаю её. Пластик липкий, в щели светлая крошка — печенье или грязь из перехода. Я говорю вслух: «Только не это», и сразу замолкаю, потому что в пустой квартире собственный голос звучит как чужой.

Я открываю ноутбук и вставляю флешку. На экране появляется окно: «Обнаружена проблема с этим диском». Я не проверяю. Мне нельзя проверять. Мне надо открыть. Папка появляется через десять секунд. Я вижу список файлов: IMG_4821, IMG_4822, Склад_17Б, Marina_risk, Опека_черновик, Vika_statement_scan. Ровно на одну секунду я вижу всё. Потом значки гаснут и становятся серыми.

Первый файл не открывается. Второй выдаёт ошибку.

Третий пишет: «Нет доступа к данным».

Я открываю ещё и ещё. Каждый раз одно и то же: серое окно, белый крест, маленькая кнопка «ОК». Как будто это я должна соглашаться. Я проверяю папку с фото — пусто. Скрытые файлы — мусор. Открываю через другую программу — ошибка. Переименовываю — ошибка. Копирую на рабочий стол — две секунды копирования, потом сбой: «Исходный файл повреждён».

Флешка нагревается в пальцах. Я вытаскиваю её и вставляю снова. На кухне так тихо, что слышно, как внутри ноутбука шуршит вентилятор. Тонко. Ровно. Как насекомое за стеной. Открывается один файл: Vika_statement_scan. Не целиком. Снизу. Белое поле, обрезанная строка, кусок печати и подпись. Викина. Я узнаю её сразу. Теперь этот завиток стоит внизу чужого документа. Без текста. Без шапки. Без слова «опека». Без имени Лёвы. Только подпись.

Я открываю старую почту. Пароль сохранён. В отправленных пусто. В черновиках одно письмо без темы. Внутри три вложения: два серые, третье — тот же нижний край листа. Подпись.

Внизу экрана мигает предупреждение: «Некоторые файлы не были загружены».

И тут я вижу время черновика. Сегодня. 13:19. Я смотрю на цифры и вспоминаю: в 13:23 я стояла у синей машины без кресла, с сумкой на плече, с ломбардным договором внутри. Я не могла править черновик в 13:19. Почта могла обновиться сама. Сервер мог поставить своё время. Вложение могло догружаться позже. Могло. А мог кто-то открыть письмо после меня.

Кухня становится меньше. Стол ближе. Стена ближе. Дверь ближе. Как будто квартира делает вдох и не выпускает. В прихожей что-то щёлкает. Я захлопываю ноутбук и встаю так резко, что стул бьёт ножкой по полу. Тишина. Потом из коридора выходит Граф. В зубах у него красная нитка от клубка. Он бросает её на пол и смотрит на меня так, будто я сама всё придумала. Просто кот. Просто нитка. Просто нервы.

Я возвращаюсь к ноутбуку. Свет моргает один раз. Экран ноутбука темнеет и снова загорается. Холодильник вздрагивает, но продолжает гудеть. В детской Лёва шевелится, потом затихает. Ничего. Просто сеть. Просто старый дом. Я поднимаю крышку ноутбука и снова вижу подпись Вики. Она кажется темнее, чем секунду назад, как будто чернила проступили.

Я пытаюсь открыть файл через просмотрщик. Ошибка. Через браузер. Ошибка. Через почту. Тот же обрезанный низ. Я делаю скриншот, но ноутбук зависает. Курсор превращается в кружок и крутится, пока из кроватки не раздаётся тихое: «Мам?»

Я отвечаю: «Я здесь», но не иду сразу. Жду, пока файл откликнется. Кружок крутится. Лёва кашляет. Я встаю.

В этот момент что-то щёлкает. Не в ноутбуке. В стене. Свет гаснет уже насовсем. Холодильник замолкает. Вытяжка перестаёт гудеть. Квартира становится плоской, чужой, без воздуха. Только ноутбук продолжает светиться на батарее. На экране — белый край листа и подпись Вики. Лёва плачет из кроватки: «Мам!»

Я хватаю телефон со стола. Десять процентов. Фонарик включается не сразу, экран скользит в мокрой ладони. В коридоре щиток внутри квартиры не помогает: автоматы подняты. Значит, выбило на площадке. Лёва снова кашляет, уже громче. Я открываю входную дверь и выглядываю в подъезд. Свет на лестничной клетке есть. Пахнет пылью, мокрыми ковриками и чужим ужином. Щиток справа от лифта, серый, с облупленной наклейкой «Не трогать». Наш автомат подписан криво: «52». На дверце щитка в пыли чистая полоса, как от пальцев.

Телефон пищит и выключается. Чёрный экран. Я кладу его на тумбу у двери и выхожу на площадку. На секунду. Только щёлкнуть автомат. Дверь придерживаю бедром. Автомат «52» опущен, хотя все остальные подняты. Я поднимаю его. Он тут же падает обратно. Пока дверь открыта, мне кажется, что Лёва снова плачет, но я не уверена: звук тонет в подъезде, в гуле лифта, в собственном дыхании. Я пробую ещё раз. Автомат щёлкает и держится. Свет в прихожей вспыхивает, и на одну секунду я вижу внутри красный клубок: он снова лежит по центру комода, не с краю.

Дверь уходит из-под бедра. Сквозняк тянет от открытого окна на лестнице, и я успеваю только выставить руку, но цепляю не дверь, а воздух. Дверь хлопает. Не сильно. Достаточно. Замок щёлкает. Я оборачиваюсь и уже знаю. Ручка не нажимается. Ключи внутри, на комоде, рядом с красным клубком. Телефон внутри, на тумбе у двери. Лёва внутри. Ноутбук внутри. Экран внутри. Подпись Вики внутри.

Я дёргаю ручку ещё раз, потом третий. Металл холодный, мокрый от моей ладони. За дверью ничего не слышно. Ни плача, ни кашля, ни шороха кроватки. Я понимаю, что дверь толстая, что детская далеко, что звук может не проходить, но от этого только хуже. Если ребёнок кричит, ты хотя бы знаешь, что он кричит. Если тишина — ты начинаешь придумывать всё. Я стучу сначала костяшками, потом ладонью и говорю ему через дверь, что я здесь, рядом, что он должен лежать и не вставать.

Соседская дверь напротив открывается на цепочку. Пожилая женщина в халате, с полотенцем на плечах, смотрит на меня через щель. Она спрашивает, что случилось. Я говорю: «Дверь захлопнулась. Ребёнок внутри». И сама слышу, как это звучит: ребёнок внутри, мать снаружи, без телефона, без ключей, с кислым следом на рукаве и коляской, которую я не успела отмыть в ванной.

Соседка смотрит на меня, на дверь, на мои босые ноги в домашних тапках. Она предлагает позвонить мужу. Я слишком быстро отвечаю: «Не надо». Она слышит это. Я тоже. Тогда она спрашивает про слесаря. Я киваю, хотя номера не знаю. Телефона нет. Кошелька нет. Документы внутри. Всё внутри. Флешка, слава богу, в кармане. Я хватаюсь за джинсы и чувствую маленький твёрдый угол. Пока со мной. Пока не отняли. Пока не доказали, что её вообще не было.

Лифт внизу звякает. Я не сразу понимаю, почему от этого звука становится холодно. Потом понимаю. Лифт едет вверх, на табло загораются этажи: третий, четвёртый, пятый, шестой. Двери открываются, и из лифта выходит сосед с мусорным пакетом. Не Илья. Сосед смотрит на меня, на дверь, на соседку напротив, на мои ноги и спрашивает, всё ли нормально. Я зачем-то киваю. Соседка говорит за меня, что дверь захлопнулась, ребёнок внутри. Он мнётся, достаёт телефон, предлагает вызвать слесаря.

Сосед набирает номер, а я смотрю не на него, а на дверь. Мне кажется, что внутри что-то звякнуло. Может, кружка на тумбочке. Может, бортик кроватки. Может, вообще ничего. Я прижимаю ухо к металлу и слышу только подъезд: лифт, соседское дыхание, далёкую воду в трубах. Я шепчу, скорее себе: «Лёва?» За дверью тихо. Я стучу ладонью уже не сильно, а часто, глупо, как будто дверь может понять.

Лифт снова звякает. Соседка в халате открывает дверь шире. Лифт останавливается. Первой выходит Вика, в куртке нараспашку, телефон в руке. За ней Илья. Рядом с ним Даня — в школьной куртке, с рюкзаком на одном плече. Он смотрит на мои тапки, на закрытую дверь, на соседку и молчит. За ними Катя с аптечным пакетом. Они не удивляются одинаково. Вика удивляется. Катя пугается. Ну, конечно же. Илья — нет. Он смотрит не на меня. Сначала на дверь. Потом на щиток. Потом на соседку. Потом только на меня. Быстро, точно, как будто проверяет пункты.

Телефон Вики поднимается на уровень груди. Я говорю ей убрать, но Илья даже не смотрит на телефон. Он смотрит на дверь и спрашивает, внутри ли Лёва. Я отвечаю, что дверь захлопнулась. Он спрашивает, вышла ли я из квартиры одна.

Я говорю: «Автомат выбило». Он повторяет уже иначе: «Ты вышла из квартиры и оставила его одного?» Я говорю: «На секунду». Катя прикрывает рот ладонью, в другой руке аптечный пакет с зелёным крестом. Вика шепчет: «Мам…» Не обвиняет. Пока. Но телефон не опускает.

Илья достаёт ключи. Связка уже в руке, не в кармане и не в сумке. Я смотрю на ключи, и он замечает. Говорит мне отойти. Я спрашиваю, знал ли он, что дверь захлопнется. Он говорит: «Марина, ребёнок внутри». Он снова говорит отойти, тихо, но так, чтобы соседка, Вика и Катя услышали.

Я отступаю. Илья открывает дверь. Только когда дверь распахивается, из квартиры выходит звук: Лёва плачет в детской. Не громко, обиженно, будто устал звать. Илья проходит внутрь первым. Не ко мне. К ребёнку. Вика за ним. Даня тоже входит, маленький, уставший, всё ещё в куртке, и продолжает молчать. Катя остаётся на пороге, с телефоном в руке и аптечным пакетом у локтя. Я вхожу последней. Свет снова горит. Холодильник гудит. На кухне под скатертью светится ноутбук. Полоса света тонкая, но я вижу её сразу.

Илья ещё не видит. Он идёт к детской. Вика делает шаг за ним, но останавливается. Её взгляд цепляется за кухню, за свет, за скатерть, сползшую на пол. Она спрашивает, что там. Я отвечаю слишком быстро: «Ничего». Илья оборачивается. Вика идёт к кухне. Я успеваю сделать только один шаг и сказать ей, чтобы не надо. Она уже поднимает скатерть.

Экран ноутбука светит ей в лицо. Серые файлы. Ошибки. Один открытый фрагмент. Нижний край листа. Подпись. Её подпись. Вика стоит неподвижно. За стеной Илья берёт Лёву на руки. Лёва всхлипывает и зовёт меня, но Вика не идёт к брату. Она смотрит на экран и спрашивает, что это. Катя на пороге поднимает телефон чуть выше. Теперь точно снимает.

Я говорю Кате опустить телефон. Илья выходит из детской с Лёвой на руках и спрашивает, что происходит. Вика не смотрит на него. Только на экран. Она говорит: «Это моя подпись». Илья замирает на полшага. Это видит даже Катя. Он говорит: «Закрой ноутбук». Не мне. Вике. Она медленно поворачивается к нему и спрашивает: «Почему?»

Лёва плачет у него на руках. Соседка всё ещё стоит в дверях напротив. Даня стоит у стены и молчит. Не спрашивает, не плачет, не лезет к брату. Просто смотрит, и от этого мне хуже, чем если бы он закричал. Катя снимает. Я стою в мокрой футболке, с флешкой в кармане, без ключей, без телефона, с больным ребёнком, которого только что открывал отец. И на экране — единственный кусок правды, который выглядит как ложь.

Вика снова смотрит на подпись и говорит: «Я это не подписывала». Илья отвечает слишком быстро: «Подписывала». Тишина становится плотной. Вика поднимает глаза и говорит: «Тогда открой весь документ». Я смотрю на серые файлы, на ошибки, на кнопку «ОК», на подпись без текста, на чистую полосу в пыли на щитке, на ключи в руке Ильи, на красный клубок по центру комода, на Викин телефон и на красный огонёк записи у Кати. Страшно не то, что всё пошло не так. Страшно, что слишком многое пошло вовремя.

Кому взорваться первому?

Дорогие, писать ли мне дальше? Не вижу ваших комментариев.

Глава 8. За порог

— Тогда открой весь документ, — Вика стоит у стола, не снимая куртки.

Илья садится к ноутбуку. Лёва у него на руках сразу тянется ко мне: щёки красные, волосы мокрые у виска, пижама с облаками задралась на животе. Динозавр зажат под мышкой, мягкий хвост болтается вниз.

— Мам.

Илья отдаёт его сразу, будто ребёнок ему сейчас мешает работать. Лёва тяжело ложится мне на грудь, горячий, липкий, с мокрым лицом. Пальцы цепляются за ворот футболки. От него пахнет лекарством, водой и кислым пятном на пижаме.

На кухне горит верхний свет. Под ним видно всё: мокрый круг на скатерти, крышку у края стола, салфетку на плитке, Катин аптечный пакет на табурете. В пакете сироп, капли, чек из аптеки. Катя стоит рядом с пакетом, губы поджаты. Она смотрит на Лёву у меня на руках так, будто я держу его неправильно.

На экране папка флешки. Серые значки: IMG_4821, IMG_4822, Склад_17Б, Marina_risk, Опека_черновик, Vika_statement_scan.

Илья нажимает на Vika_statement_scan.

Белое окно.

«Данные повреждены».

Вика наклоняется ближе, рукавом задевает мокрую скатерть.

— Ещё.

Илья нажимает. Снова белое окно.

— Скопируй, — Вика упирается ладонями в край стола.

Полоса копирования доходит почти до конца, висит две секунды и исчезает.

«Не удаётся прочитать исходный файл или диск».

Вика отодвигает Илью плечом.

— Дай.

Он встаёт. Ключи остаются у него в руке. Металл щёлкает по ногтю, пока Вика садится на его место.

Она открывает файл через просмотрщик. Ошибка. Переименовывает в «1». Ошибка. Жмёт IMG_4821. Ошибка. IMG_4822. Ошибка. Склад_17Б. Ошибка. Marina_risk. «Нет доступа к данным».

— Там был список, — я перехватываю Лёву выше, потому что он съезжает у меня на руках.

Вика не оборачивается.

— Сейчас его нет.

— До света был. Я видела.

— Мам, я не слепая.

Она ударяет пальцем по тачпаду, потом убирает руку и сжимает кулак на колене.

Лёва дёргается. Пяткой задевает стол. Динозавр падает на пол. Даня отрывается от стены, поднимает игрушку, но не отдаёт сразу. Держит динозавра в руке, смотрит на меня исподлобья, потом кладёт на стул рядом с моим локтем и возвращается к стене. Рюкзак болтается на одном плече. Лицо злое, серое от усталости.

— Ты сказал, что я подписывала, — Вика поворачивается к отцу.

Илья перестаёт крутить ключи.

— Сказал.

Вика ждёт. Пальцы у неё мокрые от скатерти, она вытирает их о рукав куртки.

— И?

— Поторопился.

Она смотрит на него дольше обычного.

— Что значит поторопился?

— Увидел подпись и сказал. Не надо было.

Я смеюсь. Коротко. Сухо.

Лёва вздрагивает у меня на руках.

— Конечно. Не надо было. Всё не надо было. Свет сам, дверь сама, файл сам.

Вика разворачивается ко мне.

— Мам, хватит.

Илья не спорит со мной. Он наклоняется к ноутбуку и открывает почту.

— Не трогай мою почту.

— Она открыта, — он говорит это Вике, не мне. — Черновики здесь.

Вика смотрит на экран.

— Какие черновики?

В папке два письма. Первое я уже видела: без темы, с серыми вложениями. Второе висит выше. Тоже без темы. Время — 14:06.

Я говорю сразу:

— Это не моё.

Вика медленно поворачивает голову.

— Мам, он ещё не открыл.

— Я не была за ноутбуком.

— Он ещё не открыл, — повторяет она уже зло.

Илья открывает письмо. Вложений нет. Только текст.

«Громов Андрей Сергеевич, отдельно по Вике. Сейчас она находится под сильным влиянием отца и может отрицать очевидное. Прошу учитывать, что её позиция не является полностью самостоятельной».

Вика читает. Шея над воротом куртки краснеет пятнами.

— Я этого не писала.

Она не отвечает. Читает дальше.

«Если Вика будет утверждать, что не подписывала заявление или не понимает ситуацию, это может быть защитной реакцией. Она эмоционально зависима от Ильи Фёдорова и боится потерять его поддержку. Её возражения не должны приниматься как окончательное мнение».

Вика встаёт так резко, что стул ударяется о ножку стола.

— Тут про меня.

— Это не я.

— «Её возражения не должны приниматься».

— Не я.

— А кто?

Я смотрю на Илью.

— Он.

Илья не вздрагивает. Не возмущается. Даже не делает вид, что ему обидно. Он просто поворачивает ноутбук чуть ближе к Вике.

— Посмотри дату, — говорит он. — И время.

Я резко поднимаю голову.

— Ты…

Лёва вздрагивает от моего голоса и начинает хныкать. Илья сразу смотрит не на меня, а на Лёву.

— Тише. Он пугается.

— Не смей.

— Я сказал тише, Марина.

Не громко. Но так, что кухня сразу становится его. Катя у табурета прижимает аптечный пакет к груди. Даня смотрит в пол. Вика всё ещё стоит у ноутбука, красная, с мокрыми рукавами.

— Папа написал с твоей почты? — Вика держит крышку ноутбука пальцами.

— Да.

— Файл испортил папа?

Я молчу.

— Свет тоже папа?

— Я не знаю.

— Дверь?

Лёва кашляет мне в шею. Кашель мокрый, резкий. Я поднимаю его выше, и он сразу начинает плакать.

— Я боюсь за тебя, — говорю Вике.

Вика закрывает глаза. На секунду. Когда открывает, взгляд уже жёсткий.

— Вот.

— Что?

— Вот это. Если я не с тобой, значит, за меня надо бояться.

— Я не это сказала.

— Это.

Она закрывает письмо. Потом браузер. Потом опускает крышку ноутбука.

Я тянусь к ноутбуку.

— Открой.

Вика кладёт обе ладони сверху.

— Нет.

— Открой ноутбук.

— Не трогай его.

— Вика.

— Не трогай!

Я всё равно делаю шаг. Лёва выгибается у меня на руках, пяткой бьёт по краю стола. Бутылка падает набок. Крышка катится под стул. Вода быстро идёт по скатерти к ноутбуку.

Катя хватает аптечный пакет и отступает к стене.

— Господи, да что вы делаете!

Вика отдёргивает ноутбук на сухой край стола.

— Ты нормальная вообще?

Она сама слышит свою фразу. Щёки у неё вспыхивают, но назад она её не забирает.

— Я должна проверить.

— С Лёвой на руках? — Вика смотрит не на меня, а на Лёвину пятку, которая снова бьёт по столу.

— Потому что вы все стоите и смотрите, как он меня уничтожает.

Илья подходит к Дане, снимает рюкзак с его плеча и ставит на сухое место.

— Дань, отойди от воды.

Тихо. Просто. И от этого я выгляжу ещё громче.

— Мы смотрим, как ты орёшь! — Вика срывается. — Ты себя слышишь?

Даня закрывает уши ладонями. Лёва орёт. Уже не плачет — орёт всем телом, в моё плечо, ртом, носом, кулаками. Илья подходит ко мне. Руки не тянет. Сначала смотрит на Лёву.

— Марина, дай ребёнка.

— Нет.

— Дай ребёнка.

— Не трогай.

— Он плачет.

— Потому что ты всё это устроил.

— Он плачет, потому что ты кричишь.

После этой фразы я слышу себя. Громкую, сорванную, мокрую от воды, Лёвиной слюны и своей футболки. Катя смотрит на меня в упор.

— Вы пугаете детей.

Я поворачиваюсь к ней.

— Молчи.

Катя белеет, но не отходит.

— Нет.

Илья делает шаг между мной и Катей. Не защищает Катю. Показывает всем, что я сейчас та, от кого надо отгораживать.

— Достаточно, — говорит он.

Вика стоит у стола, прижимая ноутбук к себе.

— Пап, забери Лёву.

Илья смотрит на меня.

— Марина.

Лёва сам тянется к нему, потом снова ко мне, путается, кричит и бьёт меня кулаком в ключицу.

— Дай мне сына, — говорит Илья.

Я отдаю Лёву.

Илья берёт его аккуратно, прижимает к себе и сразу идёт к лестнице. Лёва тянется назад.

— Мам.

Я делаю шаг за ними. Илья останавливается на первой ступеньке и поворачивает голову.

— Не ходи за нами.

— Он болеет.

— Поэтому не ходи.

Он уносит Лёву. Дверь закрывается не до конца. Остаётся полоска света.

На кухне капает вода со скатерти. Капля. Пауза. Капля.

Илья спускается не сразу. Когда возвращается, он сначала берёт Данин рюкзак, вынимает ремень из лужи, вешает на спинку стула. Потом бросает полотенце на мокрую скатерть и двигает ноутбук дальше от края.

Он не смотрит на меня.

— Вика, отнеси ноутбук в свою комнату.

— Нет, — говорю я.

Илья всё ещё не смотрит.

— Вика.

Вика берёт ноутбук обеими руками.

— Не смей, — говорю я ей.

Она останавливается.

Илья поднимает глаза на меня.

— Ты сейчас угрожаешь дочери?

— Я сказала не смей.

— Я слышал.

Он выжимает полотенце в раковину. Вода течёт по его пальцам.

— Вика, иди.

Вика проходит мимо меня боком, с ноутбуком прижатым к груди. Я делаю шаг, чтобы перегородить ей дорогу.

Илья ставит полотенце на стол и встаёт между нами.

— Марина, назад.

Одно слово. Негромко. Но Вика сразу проходит за его спиной.

Катя у стены выдыхает. Даня не поднимает глаз.

Я смотрю на Илью.

— Ты это устроил.

— Ты сейчас не контролируешь себя.

— Ах вот как.

— Да.

Он произносит это сухо, без злости.

— Посмотри на детей. Посмотри на ситуацию. Посмотри на себя.

Я не смотрю. Он смотрит. На мои красные щеки. На сжатые кулаки. На Катю с аптечным пакетом. На Даню, закрывшего глаза руками у стены. На меня.

— Собери вещи на ночь, — говорит он.

— Нет.

— Собери.

— Это мой дом.

— Сейчас ты выйдешь и перестанешь трепать нервы детям. И придёшь только тогда, когда я позволю.

Я смотрю на него.

— Ты меня выгоняешь?

Он подходит к комоду и снимает с него мой телефон. Нажимает кнопку. Чёрный экран. Кладёт обратно рядом с красным клубком.

— Я спасаю детей.

— Ты меня выгоняешь.

— Называй как хочешь.

Вика возвращается без ноутбука и останавливается в коридоре. Злая, мокрые рукава прилипли к запястьям. Она ничего не говорит. Но и не спорит с ним.

— Я не уйду, — говорю я.

Илья берёт пакет из супермаркета, который висит на крючке у двери, и кладёт его на банкетку.

— Пять минут.

— Ты не имеешь права.

— Имею. Когда ты орёшь с больным ребёнком на руках, пугаешь всех и не замечаешь, как всё рушишь.

— Это ты всё сделал.

— Пять минут, Марина.

Он не повышает голос.

Катя опускает глаза. Даня смотрит на пакет. Вика смотрит на меня так, будто я должна уже начать исчезать.

Я иду в спальню. Дверь не закрываю. Вика остаётся в проходе. Не помогает. Смотрит.

В комнате горит бра у зеркала. На кровати сбит плед. На кресле рубашка мужа, рукав свисает до пола. Дверца кладовки приоткрыта на ладонь. Из щели видна коробка с зимней обувью и папка с коммуналкой.

Я смотрю на кладовку. Не трогаю.

Беру джинсы, свитер, бельё. Носки падают под кровать. Я достаю один свой и один Ильин, чёрный, большой. Кладу оба в пакет. Вика видит. Ничего не говорит.

— Косметичку, — бросаю я.

Она даже не шевелится.

— Сама.

Я иду в ванную. На раковине аптечный пакет: сироп, капли, жаропонижающее. Чек сверху. Оплачивал Илья. Электрическую щётку я не нахожу, спрашивать не буду. Беру косметичку, расчёску с волосами, крем. Щёки горят.

В прихожей мой телефон лежит на комоде рядом с красным клубком. Чёрный экран. Я нажимаю кнопку. Ничего.

— Зарядку.

Илья стоит у кухни. Полотенце у него в руке.

— Нет.

— Что нет?

— Сейчас ты ничего здесь не ищешь.

— Мне нужен телефон.

— Утром заберёшь зарядку.

— Флешку.

Вика сжимает ладонь. Я вижу маленький металлический край между её пальцами.

— Отдай.

Она смотрит на Илью. Илья протягивает руку.

— Дай мне.

Вика отдаёт флешку ему. Он кладёт её в карман пальто.

— Она останется у меня.

— Ты её уничтожишь.

— Утром при Вике откроем на другом компьютере.

— Врёшь.

Он смотрит на меня спокойно.

— Продолжай. Пусть все слышат.

Даня выглядывает из коридора. Лицо мокрое после умывания, один носок сполз на пятку.

— Ты куда? — спрашивает он не меня, а пакет.

— Ненадолго.

Он смотрит на Илью.

— Она придёт?

Илья приседает перед ним, кладёт руку ему на плечо.

— Утром поговорим.

— Только не сейчас?

Илья гладит его по мокрым волосам.

— Не сейчас.

Даня кивает и уходит. Ко мне не подходит.

Кроссовки стоят у двери. Один шнурок мокрый. Я надеваю их без носков. Пятка цепляется за задник, приходится тянуть пальцем. Пакет стоит между коленями. Из него торчит рукав свитера и Ильин носок.

Красный клубок лежит на комоде. Нитка свисает вниз и касается ключей. Я тянусь к связке.

Илья берёт её раньше.

— Нет.

— Это мои ключи.

— Не сегодня.

— Я не смогу войти.

— Сегодня и не войдёшь.

Сверху Лёва сонно зовёт:

— Мам?

Я делаю шаг к лестнице. Илья встаёт передо мной.

— Не поднимайся.

— Он зовёт меня.

— Он почти уснул.

— Он мой сын.

— Тогда не буди его снова.

Он открывает входную дверь сам. Из лифтового холла тянет холодом.

— Иди.

Вика стоит у стены, с красными глазами. Катя у кухни. Даня не выходит. Лёва наверху больше не зовёт.

— Илья…

Он держит дверь.

— Иди, Марина.

Я беру пакет. Ручки режут пальцы. Выхожу в лифтовой холл. Илья остаётся на пороге. За его плечом видны мокрая скатерть, красный клубок на комоде, Вика у стены.

— Паспорт у меня, — говорю я, будто надеюсь ещё, что он передумает.

— Хорошо.

Он закрывает дверь. Не хлопает. Просто закрывает. Щелчок замка получается громче.

Лифт приходит сразу.

Я захожу, ставлю пакет на пол, и он падает набок. Ильин носок снова вылезает наружу. Я запихиваю его обратно и вижу в зеркале своё лицо: кровь на губе, мокрое пятно на шее от Лёвиной щеки, волосы у виска, кроссовки на босу ногу.

Лифт едет вниз. Цифры гаснут одна за другой. Между этажами я понимаю, что идти мне некуда. Ключи от дачи дома. И Илья это знает.

Телефон мёртвый. Зарядки нет. Ключей нет. Флешки нет. Карта есть. Денег почти нет. Паспорт есть. Адреса нет.

Гостиницу надо найти. Звонить не с чего. Номера я не помню. Лифт открывается.

Внизу пахнет кофе, мокрой шерстью и духами. У стойки консьержки горит зелёная лампа. За стеклянной дверью мокрый двор, липы, кованый забор, Смоленская.

Алла Павловна поднимает голову.

Кружка замирает у неё в руке. Она смотрит на пакет, на кроссовки, на мои голые щиколотки. Потом ставит кружку мимо блюдца. Чай течёт на стойку.

— Марина…

Она замолкает, не договорив отчество, увидев моё лицо.

Стеклянная дверь открывается с улицы.

В холл входят Жанна, Оксана и Лиза. Дождь на пальто. Охапка цветов. Коробка из кондитерской. Мокрый зонт. Маленькая собака в бежевой попоне.

Лиза улыбается в телефон. Поднимает глаза. Улыбка остаётся на лице ещё секунду и только потом гаснет.

Жанна ставит коробку на стойку, поправляет зелёную ленту и смотрит на мой пакет.

— Марина, добрый вечер.

— Добрый.

Собака Оксаны тянется к пакету, суёт нос в ручку. Оксана дёргает рулетку.

— Молли, нельзя.

Собаке — «нельзя». А смотрит на Ильин носок, который снова торчит из пакета.

Я запихиваю носок внутрь.

Лиза щёлкает кнопкой зонта. Щелчок выходит громкий. Она сама вздрагивает.

— Вы выходите?

Я поднимаю пакет с пола.

— Да.

Оксана берёт собаку на руки, прижимает к белым розам.

— В такую погоду?

— Да.

Жанна снимает перчатку. Палец за пальцем.

— Лёва как?

— Спит.

— Температура?

— Ниже.

— Ну слава богу.

Оксана целует собаку в лоб.

— Илья дома?

— Дома.

Она смотрит на мои кроссовки.

— Хорошо, когда мужчина дома. С маленьким ребёнком спокойнее.

Лиза замечает телефон в моей руке. Убирает зонт за спину. С зонта капает на мрамор. Жанна делает полшага ближе. Ровно настолько, чтобы закрыть мне прямую дорогу к двери.

— Марина, в семьях всякое бывает. Главное — не при детях.

Я сжимаю ручки пакета.

— У нас всё нормально.

Жанна кивает сразу.

— Конечно.

Оксана гладит собаку между ушами.

— Дети потом всё помнят.

Лиза смотрит в сторону лифта.

— Вика-то уже взрослая.

И тут я поняла, что сейчас взорвусь.

Текст...

Глава 9. Чужая ванна

(тут моя героиня повела меня не туда и я ее потеряла во времени)

И тут я поняла, что сейчас взорвусь.

Я уже набрала воздух. Лиза всё ещё смотрела в сторону лифта, будто там сейчас должно было появиться подтверждение её словам. Жанна держала коробку с пирожными у груди. Оксана гладила собаку слишком быстро, и Молли косилась на её пальцы.

— У вас ноги босые, — сказала Алла Павловна.

Я посмотрела вниз.

Кроссовки на босу ногу. Один задник смят. На правой пятке кровь, тонко, по краю кожи. Я даже не почувствовала, когда натёрла.

— Нормально, — сказала я.

Алла Павловна вышла из-за стойки. В руке у неё была чайная ложка. Она, кажется, забыла её положить.

— Да какое нормально.

Она присела, открыла нижний ящик, покопалась там, ругаясь себе под нос. Достала пакет из «Перекрёстка». В пакете были носки: чёрные, серые, один детский, один шерстяной, растянутый.

Жанна посмотрела на пакет.

— Алла Павловна, откуда у вас это?

— Да тут, многие складывают вещи которые не нужны, я подбираю, книги читаю, иногда вазы или тряпки какие-то или вот носки, видимо, кто-то большие слишком заказал. А вам в самый раз будет, они новые.

— Не надо, — сказала я.

— Надо. Пол холодный.

Оксана прижала Молли к подбородку. Собака тут же лизнула её в лицо.

— Ох, — сказала Оксана и вдруг всхлипнула. — Господи, Молли.

Лиза убрала телефон и посмотрела на меня снисходительно. Богатая избалованная девочка. Ни дня в жизни не работала, живёт в квартире родителей с мужем. А смотрит на меня так, будто я чем-то хуже. Жанна поставила коробку на стойку. Угол попал в чайную лужицу. Она заметила это, вздохнула и не стала переставлять, посмотрев на меня с осуждением. Господи, да как уйти-то отсюда. Слова застряли.

Алла Павловна сунула мне носки.

— В машине наденете. Или где будете. Только не босиком.

Я взяла.

Носки были тёплые. Наверное, лежали у батареи. Или мне так показалось.

Дверь открылась. Маргарита вошла с сумкой на плече и чехлом из химчистки. Чехол зацепился за ручку двери. Она дёрнула его, не сразу получилось.

— Да чтоб тебя, — сказала она двери.

Потом увидела нас.

Не удивилась.

— Ясно.

Она отключила телефон, даже не попрощавшись с тем, кто был на линии, и подошла ко мне. Посмотрела на меня, на соседок. На их снисхождение на лицах. Снова на меня и моё раздражение.

— Пакет где?

Я дернулась, показала рукой.

Она подняла пакет, заглянула внутрь, увидела носок, ничего не сказала.

— Пошли.

— Куда? — спросила Оксана.

Маргарита посмотрела на неё обжигающим взглядом, нажимая кнопку лифта:

— Оксана, да?

Оксана кивнула.

— Всего доброго, Оксана, девочки — тоже.

Алла Павловна зашуршала на рабочем месте, видимо, чтобы не засмеяться. Я прижала носки к себе.

Двери открылись.

Маргарита вошла первой, с моим пакетом. Я пошла за ней, потому что моё было у неё. Потому что все смотрели. Потому что если бы она не забрала, я бы, наверное, так и стояла у стойки с двумя чужими носками.

Алла Павловна успела сказать:

— Марина, потом зайдите.

Я повернулась.

Она стояла за стойкой, маленькая, сердитая, с ложкой в руке.

— Носки вернуть?

— Себя показать.

Двери лифта закрылись.

В зеркале я увидела нас обеих: Маргарита в тёмном пальто, ровная, с той идеальной причёской, которая бывает только у женщин в кино, и я, злая на дверь, на телефон, на вечер, с уставшим лицом и с чужими носками в руках. Она наконец посмотрела на меня нормально.

— Посидите сегодня у меня. Потом решите куда ехать.

— Мне некуда.

— Это я уже поняла.

— Откуда?

Маргарита кивнула на пакет. Лифт остановился.

У двери не было ни коврика, ни цветка, ни венка из сухой травы, которые теперь лепят на каждую дверь.

Маргарита открыла замок и включила свет.

В прихожей стало тепло. Ноги нагрелись сразу через тонкую резину кроссовок. Стены серо-бежевые, голые. Зеркало огромное. Под ним каменная скамья. На ней ключи, перчатки, квитанция, маленькая отвёртка и очки без одной дужки.

Маргарита бросила мой пакет на скамью.

— Снимайте обувь. Гостевая там. Ванная здесь. Полотенца в ящике. Зарядки в верхнем.

Квартира была небольшая. На низком диване лежал ком из пледа.

На кухонном острове стояли куски камня, две чашки с разным кофе, рулетка, мобильник, планшет, открытая пачка жвачки и яблоко с одним укусом.

В углу светился винный холодильник с синей подсветкой.

Маргарита заметила мой взгляд.

— Вино там. Белое сверху. Красное снизу.

— Я не буду пить.

— Будете.

Она сняла пальто, повесила, тут же надела другое. Короткое, чёрное, с капюшоном.

— Вы куда?

— На работу.

— Сейчас?

— Нет, до утра.

Я замолчала.

Она вытащила мобильник, набрала сообщение большим пальцем.

— Вы меня оставите одну?

— Да.

— В вашей квартире?

— Я сама в шоке.

Она подошла к двери, вернулась, открыла холодильник.

— Еда здесь. Рыба. Гречка. Салаты. Готовил повар, вам повезло, что не я.

Еще есть что-то в морозильной камере. Ешьте, что хотите.

— Мне не надо еды.

— Через час захотите чего-нибудь вкусненького.

— Ладно. Мужчинам с картинками машин не отвечать. Юристу можно. Илье нельзя. Если начнёте писать Илье, положите телефон в раковину и включите воду.

— У меня нет сил.

— Вот поэтому и нельзя.

Она взяла сумку, чехол из химчистки и мобильник. Планшет остался на кухонном острове, экраном вверх.

— Вы вернётесь?

— Вернусь.

— Когда?

— Не могу точно сказать.

Я подняла голову.

— Спать не заставляю. Лежите. Сидите. Лезьте в ванну. Только никаких решений в час ночи. И лучше ничего не читайте в интернете. Пусть все сделают юристы. Хорошего вечера.

Дверь закрылась прежде, чем я успела ответить.

Я осталась одна.

Сначала я не пошевелилась. Справа на скамье лежал мой пакет. Из него снова вылез край Ильиного носка. Я заправила его внутрь и разозлилась. Пусть бы торчал. Всё равно уже видел весь дом.

Мой телефон зарядился не сразу. Нашла провод в верхнем ящике. Сначала попался шнур от чего-то круглого, затем старый с жёлтым пятном, потом нормальный. В ящике лежали батарейки, свеча, иголка, скотч, паспорт на смеситель.

Экран загорелся.

Восемь процентов.

От Ильи ничего.

От Вики ничего.

От Дани ничего.

Села на край дивана и сразу встала. Диван был слишком светлый. Пересела на стул у кухонного острова.

Сначала позвонила юристу.

Не ответил.

Читала форумы и статьи. Хотя мне и сказали не читать.

Жёны жаловались на мужей, которые оставляли их с кредитами, без дома, без детей и иногда ещё с уголовками.

Вино я открыла в 00:17.

Штопор нашёлся в ящике. Бокалы в шкафу были слишком тонкие. Я взяла самый низкий, без ножки, крутящийся.

Белое вино было холодное и сухое. Пила, стоя у острова. Первый глоток не помог. Второй тоже.

В ванной у Маргариты был чёрный камень, большое зеркало и ванна у окна. Флаконы стояли ровно: шампунь, кондиционер, гель. На английском. Под раковиной чистые полотенца, новая зубная щётка.

Я включила воду, случайно крутанула душ и попала струёй себе на живот. Прямо в футболке.

— Боже.

Дёрнула рычаг обратно. Вода пошла в ванну. На полу была лужа. Я вытерла её полотенцем, потому что не нашла тряпки.

Разделась. Положила чужие носки рядом с ванной.

Легла в воду с бокалом. Тело сначала не поняло, что можно лечь. Оно всё ещё держалось. Потом отпустило так резко, что я ударилась затылком о край ванны.

Вино качнулось. Я поставила бокал на пол.

Телефон лежал на полотенце.

Я открыла заметки. Хотела дописать время. Вместо этого написала: «Лёва сказал мам».

Смотрела на эту строчку.

Потом стёрла.

Вылезла из ванной долить вина и замерла у планшета Марго. На нём высветилось имя Илья и рожа моего мужа в кружке.

Что это он ей написал?

(читать ли сообщение или не читать?)

Глава 10. На шаг впереди

На заблокированном экране висело одно-единственное уведомление. Короткое, как контрольный выстрел.

Та самая фотография из Бодрума, где он щурится на солнце, косплея яхтсмена со старыми деньгами.

Палец, всё ещё влажный от воды, сам потянулся к экрану планшета. Пароль или Face ID — чего ей бояться в собственной пустой квартире?

Надо было положить гаджет на место. Вспомнить сухое напутствие: «Никаких решений в час ночи». Пойти, наконец, утопить свой собственный телефон в раковине, как было велено. Но внутри вдруг сорвало резьбу. Та самая пружина, которая терпела Лизины снисходительные взгляды, невротичную собаку Оксаны, убийственную жалость Аллы Павловны и чужие шерстяные носки, лопнула с оглушительным, кристально чистым звоном.

Я отхлебнула вина. Холодное. Злое. Идеальное.

Сердце колотилось в горле так, что было больно глотать. Я ждала, что сейчас начнётся паника. Что я сползу по фасадам этой безупречной кухни на пол и буду выть, как положено брошенной жене из сериала на канале «Россия 1», размазывая сопли по керамограниту.

Но паники не было. Было только странное, колючее веселье. Словно я всю жизнь носила туфли на два размера меньше, а теперь наконец-то сняла их, пусть и разодрав пятки в кровь.

Я подошла к винному холодильнику. Достала вторую бутылку. Какое-то Шабли, этикетка строгая, как монашка. Штопор вошёл в пробку с приятным, почти мстительным хрустом.

Тишина в квартире была оглушительной. Это был не тот звенящий вакуум, который бывает в домах, где только что орали друг на друга. Это была тишина человека, который живёт один, работает по двадцать часов в сутки и возвращается сюда только для того, чтобы сбросить кожу.

Я прошлась по гостиной. Камин без золы. Книги по архитектуре и искусству — огромные, тяжёлые тома, сложенные идеальными стопками, словно ступени. Никаких рамочек с фотографиями из отпуска. Никаких магнитиков из Барселоны на холодильнике. Никакого «уюта», который я так исступлённо вила последние десять лет, скупая пледы крупной вязки и аромасвечи с запахом «кашемирового дерева», пока Илья спал с моей подругой, которую я сама привела в дом.

Взгляд упал на прихожую. Мой пакет так и лежал на скамье.

Рядом — очки без дужки.

Я протянула руку, чтобы коснуться их, и пальцы наткнулись на холодный пластик. Это были его очки. Те самые, в которых он вечно щурился, читая отчёты по вечерам. Какая ирония — они выглядели такими же беспомощными и сломанными, как и всё, что он называл «нашей жизнью». Почему его очки тут? Когда он успел их сломать? Я прижала эти нелепые сломанные очки к груди.

Слёзы пришли не сразу — сначала появилось то самое давящее чувство, когда горло сжимает чья-то невидимая рука и невозможно вдохнуть полной грудью…

Это была не истерика — это была тихая, тягучая тоска, от которой перехватывало дыхание. Я смотрела на пустой, идеальный коридор Маргариты и чувствовала себя призраком, который не может найти выход из собственного прошлого.

Вся моя «уютная» жизнь, которую я строила с таким тщанием, вдруг представилась мне декорацией из папье-маше, которая размокла под дождём и теперь бесформенной массой сползала в канализацию.

Даня. Лёва.

Мальчики. Мои мальчики.

Я представила, как Лёва проснётся ночью, испугается темноты, позовёт меня, но я не приду. А Иль даже не проснётся, или, может быть, подойдет Катя… Почему нет?

Господи, я даже не могла позвонить им.

И тут я вспомнила про верхний ящик. Пакеты с молоком, подписанные датами. Старые надо брать первыми, но я в последний раз переставила их и сама уже не сразу вспомнила, где какие. Лёва болел, а когда болел, ночью всё равно просил молоко.

Я схватила телефон. Открыла чат с Ильёй.

Пусто.

Он не написал мне ни слова. Ни «где ты», ни «ты нормальная», ни «Лёва спит». Ничего. Как будто я сама вышла за хлебом и задержалась.

Я набрала:

«Лёве молоко в морозилке. Верхний ящик. Греть в тёплой воде, не в микроволновке. Сироп после еды. Синюю чашку не давай, он её швыряет. Прозрачная справа от раковины».

Конечно, он всё это знал и, вероятно, уже спал. Но вдруг, вдруг он поймёт, что передумал, что всё это просто глупая ошибка. Ведь молоко на своих местах, и только я знаю, когда контрольная.

Контрольная, точно:

«У Дани тетрадь по математике на столе, под зелёной книгой. Завтра контрольная. Пожелай ему удачи».

Отправила.

Потом открыла чат с Даней. Посмотрела на его аватарку: он с Лёвой на даче, оба в грязи, оба довольные. Закрыла.

Нельзя было писать ему ночью. Нельзя было делать его взрослым только потому, что взрослые опять всё испортили.

Я вернулась на кухню.

А что Вика? Она не понимает, что происходит. И, вероятно, конечно, ей проще быть дома с папой. В стабильности и безопасности. А не ютиться со мной по знакомым.

Раньше я Вике читала на ночь книги, «Маленького принца» мы знали наизусть, когда-то мы были близки. Но теперь у неё была своя жизнь, и ей точно не хочется выбирать слабую сторону.

Катя, которая, возможно, уже примеряла мои браслеты, наверняка попыталась шутить с Викой и говорить комплименты, чтобы заслужить её доверие. Ведь она так и делала со мной. От этой мысли внутри всё сжалось в тугой жгут.

Я свернулась в комок на диване, уткнувшись лицом в колени. Я не заметила, как провалилась в тяжёлый, душный сон. В нём я была в нашей квартире, но в ней не было стен. Только пустой каркас, и я стояла посреди него, а вокруг меня кружили гортензии, подаренные Ильёй. Их лепестки, стоило мне до них дотронуться, превращались в серый пепел, который забивался в горло.

Я проснулась от того, что по квартире разливался мягкий утренний свет.

Тишина квартиры Маргариты теперь казалась не стерильной, а тошнотворной. Или это из-за вина.

На кафеле стоял бокал. Я смотрела на него и не могла вспомнить, когда и как я поставила его сюда.

Вспомнила сообщение Ильи. Его очки. И вообще удивилась, почему я всё ещё здесь. Надо вставать и бежать как можно дальше. Для начала — к юристу. Потом искать работу. Жильё. Хорошо бы успеть до прихода Марго.

Просто удивительно, как это Илье удается постоянно быть на шаг впереди?

В прихожей звякнул телефон. Мой собственный, забытый на скамье.

Я дотянулась до него, с трудом сфокусировав взгляд. Сообщение от юриста:

«Марина, для начала работы по разделу имущества и оспариванию прав опеки нам необходим официальный договор и оплата услуг. Стоимость консультаций, сбора доказательной базы и подачи иска в суд составит 650 000 рублей. Оплата до конца недели. Жду подтверждение».

Шестьсот пятьдесят тысяч. Откуда, если и первую консультацию я оплатила с трудом? Комментаторы были умнее меня и с деньгами? Или это просто дурацкая реклама.

Ну конечно. 15 000 за несколько минут, плохой что ли бизнес? Можно даже не вести дела.

Мои пальцы, дрожа от бессилия, набрали ответ:

«У меня нет этой суммы. Он всё перекрыл. Можно ли оплатить частями? Или когда мы выиграем дело?»

Ответ пришёл через минуту:

«Марина, у меня очередь из клиентов. Я не кредитная организация. Как найдёте деньги — пишите. Не теряйте времени».

Глава 11. Больше не просить

Я не кредитная организация. Как найдёте деньги — пишите. Не теряйте времени».

Экран телефона погас, оставив меня в звенящей, почти осязаемой тишине чужой прихожей. Шестьсот пятьдесят тысяч рублей. Для Ильи — это бюджет на наш обычный, ничем не примечательный недельный отпуск где-нибудь на побережье, куда он ездил «сбрасывать стресс». Для меня же прямо сейчас эта сумма означала границу между жизнью и полным, абсолютным небытием. Это была цена, отделяющая меня от права называться матерью своих собственных детей в суде.

Мне сорок один. В этом возрасте ты уже не ждёшь принцев на белых конях, но всё ещё наивно веришь, что если ты двадцать лет была «удобной», то тебя хотя бы не выставят за дверь в чужих, растянутых носках.

На банковской карте — две тысячи пятьсот рублей. Суточный паёк. Илья отмерил мне ровно столько, чтобы я не умерла от голода, но чтобы любая попытка сделать шаг в сторону — вызвать такси, оплатить гостиницу, нанять того же Громова — разбивалась о системный отказ банка. Во внутреннем кармане сумки лежала жалкая пачка наличных — всё, что осталось от сдачи в ломбарде. Бриллиантовые серьги, память о дне, когда я родила Лёву, превратились в стопку бумаги, которая таяла с каждой минутой. Пятнадцать тысяч уже ушли Громову за двадцать три минуты его ледяного презрения и один лист с сухими инструкциями.

Я сидела на холодной каменной скамье и пыталась заставить себя дышать ровно, но каждый вдох отзывался острой, пульсирующей болью в висках. Вчерашнее вино. Бокалы ледяного, кислого Шабли, выпитые на пустой, сведенный спазмом желудок. Какая же чудовищная, непростительная глупость. Моё тело мстило мне за эту слабость с жестокостью инквизитора. Во рту пересохло, язык казался шершавым, а к горлу методично подкатывали липкие волны тошноты. От меня пахло вчерашним потом, сыростью уличного дождя и этим самым кислым перегаром.

Я заставила себя открыть глаза. Оперлась мокрыми, дрожащими ладонями о холодный камень скамьи и поднялась на ноги. Комната на секунду накренилась, но я удержала равновесие. Хватит.

В прихожей пахло чужим дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо стерильным — запахом одинокой независимости, который я давно забыла, обустраивая наш «семейный уют» покупкой пледов и свечей. Я натянула вчерашние джинсы. Ткань на коленях высохла, стояла колом и неприятно, жестко царапала кожу.

Взгляд упал на скамью. Там лежали очки Ильи без одной дужки.Теперь, при утреннем свете, пропущенном через призму раскалывающейся от боли головы, они казались мне тем, чем и были на самом деле — просто куском дешевого пластика, хламом.

Я потянулась к плотному крафтовому блокноту Маргариты, который лежал рядом с её ключами от машины. Взяла черную капиллярную ручку. Пальцы предательски дрожали, поэтому я сжала ручку сильнее, так, что побелели костяшки, и вывела на бумаге ровные, сухие строчки:

«Спасибо за кров. Вино не допила, оно в холодильнике. Ключи на скамье. Я ушла, чтобы не подставлять тебя. Марина».

Я положила листок прямо рядом со сломанными очками. Никаких извинений. Никаких слезных благодарностей. Мы не подруги. Мы две женщины, которых один и тот же мужчина попытался использовать в своей финансовой схеме.

Я вышла из квартиры, тихо заперев дверь, хорошо, что она закрывалась без ключей. Маргарита не оставляла инструкций, кроме «не принимать решений в час ночи». Но сейчас было утро. И время требовало действий.

Дорога до школы займет пятнадцать минут. Я смотрела на свое отражение в темном стекле лифта: бледное, осунувшееся лицо, тени под глазами, наспех собранные волосы. Идеальная мишень для опеки. Илья всё рассчитал верно. Алкогольный стыд сжимал в тиски.

Школа встретила меня запахом хлорки и гулом. Десятки детей, разноцветные рюкзаки, суета — мир продолжал жить так, будто мой дом не превратился в декорацию.

Я встала у кирпичной ограды. Даня появился в 08:15. Он шёл один, видимо снова попросил быть взрослым и не провожать до самой школы. Его рюкзак тяжело перекосился на плече. Один из ремней был туго перекручен — утро дома было плохим. Илья играл в отца, а была ли в этом утреннем спектакле Катя, вопрос, который нельзя ему задавать.

Иронично: я сама привела её в дом, потому что мне было жалко девочку, у которой «нет условий». Теперь у неё отличные условия. Мой муж, мои дети, мой дом.

— Дань.

Он вздрогнул. Лицо серое.

— Мам? Ты откуда? Папа сказал, что ты… не в себе.

— Неважно, что сказал папа, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Ты тетрадь по математике взял?

— Взял.

— Помнишь, как мы делали? Не спеши. Все перепроверить. Привести дроби к общему знаменателю, только потом складываем.

Он смотрел на меня, не двигаясь.

— Мам, ты придёшь домой?

— Я приду, да. Пока не знаю, когда. Но приду.

Это было обещание.

Даня смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — резко, почти по-взрослому, будто это не он сейчас должен был идти на контрольную, а я. Развернулся и побежал к стеклянным дверям. Я стояла за кирпичной оградой и смотрела, как он исчезает в школьном гуле.

Я не обняла его. Не забрала. Не спасла. Я смотрела еще долго на двери, хотя он ушел уже давно.

Телефон в кармане отозвался вибрацией. Илья: «Не устраивай сцен у школы. Ты пугаешь ребенка своим видом. Прекрати этот цирк, или я прикреплю это к делу».

Я сделала скриншот. Илья всегда говорил, что я «коробки считала». Удивительно, как быстро мужчины начинают бояться коробок, когда женщина наконец-то их открывает.

Коробки. Точно. На бумаге эта половина партии уже будто бы вышла из поставки. Возврат поставщику. Замена. Чистые документы. Никакого риска для заказчика.

В реальности она лежала на складе с теми же серийными номерами и ждала отгрузки Роману Николаевичу как первый сорт. Часть корпусов — с микротрещинами. Часть узлов — с сорванной резьбой. Заводские сколы, которые на красивой приемке можно не заметить, а через год получить протечки, экспертизы и вскрытые стены в премиальном ЖК.

Илья получал скидку и компенсацию за «брак», потом — полную оплату от заказчика за нормальный товар. Роман Николаевич получал будущий скандал. Вот и вся магия успеха.

Буква «К.» в графе менеджера выглядела невинно. Но теперь я знала правду. Катя не просто замена. Она — инструмент. Она знала мои пароли, мои страхи, мой режим. Она думала, что я не буду перепроверять за «милой девочкой», которую сама же пустила в свой шкаф, потому что мне было её жалко. Но что-то не сходилось и я никак не могу уловить что.

Я открыла его личный контакт, сохранённый в телефоне рядом с почтовым адресом, который он дал мне сам: «Если твой муж снова начнёт крутить яйца, пиши напрямую».

— Роман Николаевич? Это Марина Фёдорова.

— Да, Марина. Слушаю.

— По семнадцатой партии нельзя ничего подписывать.

На том конце стало тише. Сначала грохот, чей-то короткий мат, потом хлопнула дверь машины.

— Почему?

— Потому что 17Б не сходилась ещё тогда, когда Илья сам кинул мне выгрузку. В день рождения. На кухне. Помните, я вам говорила про “К.” в актах? Я тогда не успела раскрутить до конца. Потом мне отрезали доступы.

— Помню.

— Там была половина партии, проведённая как брак и возврат. На бумаге — чисто. В реальности товар должен был остаться в отгрузке.

— Должен был?

— Я сейчас не в системе. Не буду врать, что вижу склад онлайн. Не вижу. Но я слишком хорошо помню эту строчку.

Я закрыла глаза.

Списано: сорок две.

Возврат: сорок две.

Склад временного хранения: сорок две.

Остаток: ноль.

Так не бывает.

— Восемьдесят четыре единицы, — сказала я. — Половина уходит как брак. Половина — как возврат. Остаток ноль. А внизу примечание: «К. заберёт акты после ПВЗ».

— Ковалёва?

— Да.

Он помолчал.

— Ты уверена, что не путаешь?

— Нет. Я уверена, что не путаю.

И только тут я наконец поймала то, что всё это время царапало изнутри.

— Я поняла, зачем Илья тогда сам прислал мне 17Б, — сказала я.

— Зачем?

— Не чтобы я проверила. Чтобы я закрыла. На бегу. Между мясом, детьми, вилочками и гостями. Быстро. Без романов. Чтобы потом, если всплывёт, сказать: Марина смотрела. Марина вела проект. Марина была в курсе.

В трубке коротко хмыкнули.

Не весело.

Узнавая тип.

— То есть ему нужно было твоё молчаливое “да”.

— Да.

— Хорошо, — сказал Роман Николаевич. — Тогда слушай меня внимательно. Я сейчас поднимаю своего человека на склад. Своего. Не Илью. Если там действительно лежит то, что по бумагам ушло возвратом, акты я не подписываю. Платежи торможу.

— Спасибо.

— Рано. И ещё. Ничего больше по телефону не говори. Ни мне, ни ему.

— Поняла.

— Ты где сейчас?

Я посмотрела на мокрый асфальт, на кирпичную ограду, на своё отражение в чёрном стекле машины. Бледная женщина в чужих носках. С головной болью. С перегаром как уликой. С двумя с половиной тысячами на карте.

— Не дома, — сказала я.

— И правильно.

Он отключился.

Я ещё секунду держала телефон у уха, хотя в трубке уже шли короткие гудки.

Шла по улице. Голова гудела. Искала глазами аптеку.

Потом телефон завибрировал снова.

Илья.

«Где ты?»

Я посмотрела на экран и сразу поняла: не потому, что волнуется. Потому что Роман уже успел кому-то позвонить.

Я убрала телефон в карман и пошла. Не домой. Просто вперёд. Хоть куда-нибудь, где можно выпить воды, сесть и перестать выглядеть как женщина, которую прямо сейчас удобно прикладывать к делу.

Через два квартала я толкнула стеклянную дверь аптеки.

Внутри пахло картоном, мятой жвачкой и аптечной чистотой. Девочка за кассой что-то жевала и листала телефон под стойкой.

— Цитрамон, — сказала я. — И воду.

Она поставила на прилавок коробку и маленькую бутылку. Немного. Даже смешно.

Я приложила карту. Отказ. Ещё раз. Отказ.

На экране терминала вспыхнуло сухое, деловое:

Операция невозможна.

— Ещё раз попробуйте, — сказала девочка без интереса.

Я отошла в сторону и открыла приложение.

Семейный счёт — недоступен.

Карта — лимит исчерпан.

Личная — триста восемьдесят четыре рубля.

Триста восемьдесят четыре.

Я уставилась в экран, как будто если смотреть достаточно долго, цифры из жалости изменятся.

Телефон тут же пискнул.

Сообщение от Ильи.

«Ты не живешь с детьми, а тебе деньги я не должен давать.»

Я перечитала.

Потом ещё раз.

Как будто я не жена, с которой он прожил двадцать два года. Не мать его детей. Не женщина, которая считала его склады ночами. А какая-то взрослая дочь наркоманка, случайно пришедшая просить деньги на дозу.

Я медленно положила телефон экраном вниз на аптечную полку с зубными щётками.

Потом снова взяла.

Сделала скриншот.

Потом ещё один.

Потом открыла заметки и написала:

08:43. Аптека. Отказ по карте.

Туда же скопировала сообщение.

— Девушка? — спросила аптекарша. — Берёте?

Я посмотрела на блистер и бутылку воды.

— Нет, — сказала я. — Пока нет.

Пока нет.

Я вышла обратно на улицу. Воздух был холодный, сырой, злой. Очень подходящий.

Вот теперь всё стало совсем простым.

Илья не собирался меня жалеть. Не собирался подкинуть деньги “на первое время”. Не собирался оставить мне даже видимость жизни.

Хорошо.

Значит, просить больше нечего.

Я остановилась у закрытого киоска, открыла список контактов и пролистала вниз.

С.

Сергей Теплов — ТеплоМаркет.

Полмесяца назад он звонил мне сам. Долго. Нудно. Просил помочь с зависшими возвратами. Их бухгалтер утонул в актах, поставщики висели на шее, склад орал, он говорил: «Марина, вы же это умеете, я заплачу нормально».

Тогда Илья сказал:

«Не распыляйся на мелочь. Пусть сами тонут».

Я послушалась.

Сейчас — нет.

Я нажала вызов.

Сергей ответил быстро. На втором гудке.

— Да?

— Сергей, это Марина Фёдорова.

— Марина? Ничего себе. Сама звонишь.

— Вам ещё нужны люди, которые умеют разбирать возвраты и акты, или уже утонули без меня?

Он нервно хохотнул.

— А что, ты решила уйти от семейного бизнеса?

— Я решила работать. Вопрос простой: нужно или нет?

Пауза.

С той стороны кто-то что-то спросил. Сергей прикрыл трубку, отбрехался, вернулся.

— Нужно. У нас там ад. А что ты хочешь?

— Двадцать тысяч предоплаты сегодня. До вечера я скажу, где у вас дыра по возвратам и что у вас зависло по актам. Бухгалтерию проверю. И скажу от какого товара дешевле избавиться. Если берёте дальше — работаем дальше, карточки товаров, сео, маркетинг. Если нет — на этом всё.

— Двадцать? За что?

— За то что как все не уедешь в минус на несколько миллионов.

Он помолчал.

Я стояла под серым утренним небом, в чужих носках, с тремястами восемьюдесятью четырьмя рублями на личной карте и с сообщением от мужа.

И впервые за это утро почувствовала не страх.

Злость.

Холодную, удобную, рабочую злость.

— Реквизиты скидывай, — сказал он.

Я даже не сразу поверила.

— Что?

— Карту, Марина. Реквизиты. Пока не передумал. И сразу напиши, что тебе нужно на входе. Доступ, выгрузка, сверка, что там у вас у ведьм принято.

Я коротко выдохнула. Он отключился.

Я сразу отправила номер карты ЯПей. До чего он не сможет добраться. Проверила самозанятость на госуслугах.

Потом написала:

Нужно: выгрузка возвратов за 6 месяцев, остатки, список неподписанных актов, два последних письма от поставщиков по претензиям. Просто всё подряд. Ну и апишник от кабинета.

Ответ пришёл через секунду:

«Перевёл. Файлы и Апишник через 15 минут».

Я открыла приложение.

Смотрела, как будто опять могу сглазить.

Потом экран обновился.

+20 000

Двадцать тысяч рублей.

Не от Ильи.

Не от Вики.

Не как подачка.

За мою голову.

За те самые коробки, которые я “только считала”.

Я прислонилась спиной к холодному металлу киоска и впервые за всё утро усмехнулась по-настоящему. Коротко. Почти зло.

Потом открыла заметки и дописала ещё одну строку:

08:51. Первый аванс. ТеплоМаркет. 20 000.

И сразу следом:

Больше не просить.

Телефон снова завибрировал.

Илья.

Я даже не открыла чат.

Просто провела пальцем влево и убрала уведомление.

Хватит.

Он думал, что если отрезать мне деньги, я останусь лежать у стены, как плохо сложенная коробка.

Он забыл одну мелочь.

Коробки считаю я.

Но тут я отчетливо поняла, что мне негде выполнять эту работу.

Глава 12. Еще фирма

В голове всё ещё гудело. Во рту оставался кислый привкус вчерашнего вина и дешевой воды. От себя хотелось отойти на два шага, но я была единственным человеком, который у меня остался. Я вернулась в аптеку. Девочка за кассой даже не подняла бровь. — Всё-таки будете брать? — Буду. Вода. Цитрамон. Жвачка. Влажные салфетки. Самая дешёвая зубная щётка. Маленькая паста. Пластырь, потому что пятка в чужом носке стёрлась до мяса. Она пробила. Я приложила карту. Оплата прошла. Терминал пискнул коротко и равнодушно. Обычный звук.

Выйдя на улицу, я сразу открыла воду. Выпила половину, стоя у урны, неподалеку от меня остановился мужчина и тоже припал губами к бутылке — собрат по несчастью. Тоже видимо с бодуна.

Потом открыла карты, вбила коворкинг и построила маршрут к ближайшему. И шла под электронный голос где-то километр.

Парень за стойкой сидел в телефоне. И не отвлекаясь от него спросил: — Сколько? — Три. Он посмотрел, мазнув меня улыбкой. — У нас после трёх часов скидка. — Отлично. Посмотрим. В моей новой жизни коворкинг в подвале оказался щедрее родного мужа. Я села за третий компьютер. Старый монитор слегка желтил и зиял битым пикселем, но клавиатура была новой и в целом было уютно и чисто.

Рядом — бутылка воды, блистер с таблетками, пакет из аптеки и телефон экраном вниз. Телефон завибрировал. Сергей прислал доступ. И файл с ценой товара. «Логин временный. Пароль: Tm2026! Начни с товаров. Это сейчас самое главное, не понимаем где деньги. Только не угробь нам там всё». Я открыла кабинет ТеплоМаркета. Не угробь. Любимая мужская формулировка для женщины, которую зовут, когда уже всё угробили сами. Кабинет загрузился. Сначала остатки. Потом возвраты. Потом карточки товаров. Я открыла выгрузку за шесть месяцев. И сразу поняла, почему голос Сергея по телефону звучал так, будто он глотает стекло. У них не было бизнеса. У них был склад, который медленно, с чавканьем ел сам себя. Смесители эконом-класса шли в глубокий минус из-за возвратов. Лейки для душа продавались с красивой наценкой, но половина ехала обратно из-за трещин в креплении. Наборы прокладок стоили копейки, но сжирали упаковку и логистику. Пластиковые сифоны давали оборот, зато вся прибыль уходила в брак.

Я открыла чистый файл таблицу. Название: «ТеплоМаркет. Что резать срочно». Не «анализ». Не «стратегия». Люди любят красивые слова, когда ещё не поняли, что истекают кровью. Я начала заполнять юнитку.

В подвале пахло неплохим кофе. Где-то за стеной гудел кулер. А пятка ныла так, будто в носок насыпали стекла. Я поджала ногу под стул, но стало только хуже.

Смеситель LM-204, хром. Закупка: 1 180. Продажа: 1 690. Маржа до расходов: 510.

Я нажала на виски пальцами. Цитрамон ещё не сработал. Цифры на экране слегка двоились, но не настолько, чтобы я перестала видеть главное. Возврат за шесть месяцев: 18%. Доставка туда-обратно, упаковка, обработка претензии, повторная отправка. Фактическая маржа после возвратов: минус 74 рубля на единицу. Я посмотрела на цифру. Минус семьдесят четыре. Маленькая, смешная. Продай тысячу штук — получишь минус семьдесят четыре тысячи и гордое ощущение, что ты бизнесмен. 2. Душевой набор DS-11. Фактическая маржа: минус 138 рублей.

Я открыла отзывы. “Треснуло крепление”. “Прислали хлипкую ерунду”. “Вернула на следующий день”. Одни и те же слова, разными руками. Как синяки на одном теле.

3. Набор прокладок PK-50. Плюс появлялся только при продаже от пяти наборов в заказе. Одна штука — минус. Две — ноль. Люди любят говорить «маржа триста процентов», пока не посчитают стоимость пупырчатой плёнки. Пакет из аптеки шуршал у локтя каждый раз, когда я двигала мышкой. Влажные салфетки пахли спиртом и яблоком. От этого запаха слегка мутило.

Я отправила Сергею первые три строки. Он перезвонил почти сразу. — Ты серьёзно? LM-204 у нас топ продаж! Даже расходов на рекламу нет. Мы на нём людей в магазин заводим. Это якорь, Марин. — Топ оборота, — отрезала я. — Не прибыли. — Но он продаётся каждый день. — Да какой топ оборота, он каждый день звенит в кассе. Ты мне сейчас весь ассортимент похоронишь. — У вас дырка каждый день. Ты забыл правильно посчитать логистику, упаковку, я уже молчу что в твоей юнитке нет зарплаты тебе, а это еще больше. Сергей замолчал. Я слышала, как он тяжело дышит в трубку. С обидой на меня, на мир и на математику. — И что делать? — LM-204 поднимать до 1 990 или убирать из выдачи. Душевые наборы — в стоп до выяснения партии. Рынок позволяет, карточка тоже. Прокладки продавать только комплектами по пять штук. Иначе вы платите людям за то, чтобы они у вас их забирали. — Поднимать до 1 990? Нас же в выдаче утопят. — Не утопят. У конкурентов цена выше, а карточка у вас не худшая. Сео еще проверю. — Да у меня поставщик клянётся, что партия нормальная. Мы с ним давно уже. — Поставщик тебе не клянётся. Поставщик тебе продаёт. — Ну ладно… делай. Только аккуратно, Марин. Не руби с плеча. У меня там не игрушки, у меня там живые деньги. Его голос был какой-то не очень радостный.

— Если тебе нравится заниматься благотворительностью, пожалуйста, но ты ко мне не за этим обратился. Цена в закупе нормальная, но ты торгуешь ниже рынка уже несколько месяцев. Ты пришел из оффлайна, не разобрался и решил, что тут все так же.

Он выдохнул.

— Ну ладно-ладно. Что дальше? Я посмотрела на экран. Дальше была пропасть. — Дальше я свожу все товары в три группы: убрать, поднять цену, оставить при опте. Четвёртая группа — поставщики с системным браком. — Марин… Это реально до вечера закончить? — Нет, — сказала я. И добавила: — Полная чистка — три дня. Ещё десятка и всё. Палец замер над клавиатурой. Вот сейчас старая Марина сказала бы: «Ну, неудобно же». Старая Марина скинула бы цену. Старая Марина написала бы: «Сколько сможете». Старая Марина вчера не могла купить воду. — Охренела, двадцатка? Да люди за месяц работы готовы столько получать, — вырвалось у Сергея. — Ну тогда обращайся к ним, — ровно ответила я. — Но я скажу честно, если я посчитаю и пойму, что самое выгодное — это тебе закрыться, я так и скажу, а работнику это не выгодно. — Ты пользуешься тем, что у нас пожар! — Нет. Я продаю вам огнетушитель.

Он хмыкнул. Пауза. Обычный торг двух взрослых людей. Никаких унижений. Никаких «ты разрушила семью».

— Ладно, — сдался Сергей. — Ещё десять завтра вечером. — Хорошо. Но с одним условием. Папку «НЕ ПОДПИСЫВАТЬ» убираете в сейф. Никаких движений по актам, пока я не закончу. — Сделаю. Я повесила трубку и закинула в рот мятную жвачку. Мята ударила по рецепторам резко, почти больно. Хорошо. Пусть будет больно. Я посмотрела на время. 11:18. До вечера можно было успеть многое. И тут палец сам открыл сайт проверки контрагентов. Просто потянулся и нажал. Слово «Ковалёва» со вчерашнего дня сидело под ногтями, как заноза. И когда ты весь день копаешься в чужих финансовых дырах, мозг автоматически начинает искать свою. Я ввела в поиск: Ковалёва Катерина Сергеевна. Сначала — пустые профили. А потом… ООО. Учредитель: Ковалёва Катерина Сергеевна. Должность: Генеральный директор. Я замерла. Не от удивления. Тело всегда узнаёт опасность раньше головы. В груди стало холодно. Уставный капитал: 15 000 рублей. Пятнадцать тысяч. Я смотрела на строку и почти смеялась. Пятнадцать тысяч я отдала юристу Громову за двадцать три минуты его сухого презрения.

Фирма, через которую Илья выводил активы.

Основной вид деятельности: Торговля оптовая за вознаграждение или на договорной основе. Не склад. Не производство. Посредник. Идеальная, легальная прокладка. А ниже — дополнительные виды. Еда. Косметика. Бытовые товары. Табак. Неспециализированная оптовая торговля. Коробка без дна. Снаружи маленькая, внутри — пролезет вагон. Дата регистрации — девять месяцев назад. Девять месяцев. Я откинулась на скрипучую спинку стула. И еще одна организация. А вот это уже интересно. Я скопировала ИНН. Сохранила выписку в PDF. Потом вбила название её конторы в поиск. Вылез лендинг. Прыгающий баннер, зелёные листья на фоне. «Натуральная поддержка организма». «Экстракты алоэ, когда обычные методы бессильны». «Помощь клеткам после тяжёлых диагнозов». Я перестала дышать. Ниже — женщина в белом халате. Лицо из бесплатного фотобанка. Таких лепят на всё: от рекламы стоматологии до мази от геморроя. И отзывы. «У мамы нашли опухоль, врачи разводили руками…» «После курса стало легче…» «Природа знает больше, чем химия…» К горлу снова подкатила тошнота. И вчерашнее вино было ни при чём. ОКВЭДы — не преступление. 15 тысяч уставного — тоже, почему же не десять? Лендинг с алоэ — мерзость, но не уголовная статья. Но всё вместе… Акты из нашей компании. Подписи Катерины Сергеевны. Партия 17Б. И сайт, где больным людям продавали надежду в бутылочке за бешеные деньги. В подвале сайта мелким серым шрифтом значилось: «Не является лекарственным средством». Самая честная строчка на всей странице. Телефон на столе завибрировал. Илья. Я не ответила. Снова Илья. Потом сообщение. Я не смотрела. Руки больше не дрожали. Это было странно. Желудок сводило, пятка горела, но пальцы летали по клавиатуре. Потому что это была работа. Скриншот. Дата. Ссылка. Сохранить. Ещё раз сохранить. Я открыла заметки. Записала всё.

Парень за стойкой крикнул: — У вас время заканчивается через двадцать минут! Я вздрогнула. — Ещё два часа. Он подошёл, мельком глянул на мой монитор, где рядом висели таблицы ТеплоМаркета и выписка из ЕГРЮЛ на любовницу мужа. — Вы бухгалтер? Я достала карту. — Сегодня — да. — А обычно? Я посмотрела на вибрирующий телефон. — Обычно коробки считала. Терминал пискнул. Оплата прошла. У меня было ещё два часа, стол за триста пятьдесят рублей со скидкой и идеальная тишина. Я переименовала новую папку на флешке: «КОВАЛЁВА_ПРОВЕРИТЬ». И открыла снова браузер. Но тут на экране телефона я увидела смс от Дани.

Глава 13. Судебное извещение

СМС от Дани.

«Мам. Папа сказал, мы в пятницу переезжаем. Папа сказал, я теперь буду ходить в школу Prodigypark. Я не хочу, у меня тут секция и друзья! Поговори с ним».

Я смотрела на светящийся прямоугольник. За ним, на старом мониторе, белел табличный лист с убытками чужого бизнеса. Я нашла эту школу и чуть не задохнулась. Буквы в телефоне были чёткими, но их смысл не сходился с математикой нашей совместной жизни. Новая Рига. Мы жили хорошо. Объективно хорошо. У нас была просторная квартира в центре. Но на фоне соседних домов у нас всё было слишком просто. Простой дизайн, простой холл. И цены в десятки, а то и сотни раз меньше.

Да, у нас была машина, которую мы меняли раз в пять лет. Страховки в частных клиниках. Мы не считали деньги на еду и могли позволить себе хорошие отели в отпуске. Просто хорошие. Без затхлости и плесени. Не шикарные.

Но Новая Рига — это другой социальный эшелон. Это не «крепкий средний класс». Это особняки в европейском стиле, вооруженная охрана, ландшафтный дизайн и соседи, которых показывают в новостях. Чтобы просто поддерживать там жизнь — платить за охрану, клининг, садовника, жечь электричество и соответствовать фону, — нужно было вытаскивать из нашего бизнеса сумму, которую бизнес физически не мог дать. Он бы рухнул за полгода от такого кассового разрыва. А прибыли такой нет.

Откуда Новая Рига? И школа. Илья собирался выдернуть Даню из привычной среды. От друзей. Просто так, без подготовки. Собрать вещи, загрузить в багажник и перевезти. Илья менял декорации. Ему нужна была вилла, молодая жена, статус. А дети в этой схеме были просто реквизитом. Частью имиджа успешного патриарха.

Я прижала пальцы к вискам. Пульс стучал ровно, но тяжело, отдаваясь в стертой пятке. Истерикой я Дане не помогу. Я взяла телефон. Сначала набрала: «Родной. Я со всем разберусь. Никто тебя без твоего согласия никуда не переведет». Но правда ли это? Могу ли я обещать ему, если даже не представляю, что я могу сделать? Сама. Без юриста. Ведь тот тип, которому я заплатила деньги, видимо, просто решил меня кинуть. Так. Ладно. Сначала сообщение. Потом работа, жилье, юрист.

Отправила.

«Родной. Я не знаю, почему папа так решил. Я попробую с ним поговорить. Люблю тебя».

Отложила трубку в сторону.

Мозг, натренированный годами сведения балансов, зацепился за несостыковку и начал раскручивать ее, как нитку из свитера. Откуда деньги на Новую Ригу? Я вспомнила последние полгода. Илья стал покупать другие костюмы. Появились часы, цену которых он назвал вскользь, уменьшив раза в три, но я знала, сколько стоит этот бренд. Я тогда списала это на кризис среднего возраста. Мне было удобно так думать. Мне было комфортно жить в своем обустроенном мире, работать по дому уборщицей, «считать коробки» и не задавать лишних вопросов. Задавать вопросы — значит брать на себя ответственность за ответы. Я проявила слабость. Я позволила себе ослепнуть. За это я сейчас и расплачиваюсь, сидя в подвале с запахом чужого пота.

Я развернула свернутое окно браузера. Сайт с «экстрактами». Ковалёва Катерина Сергеевна. Учредитель. Я начала прокручивать страницу вниз. Медленно. Вчитываясь в каждый текстовый блок. Копирайтер отработал гонорар безупречно. Это был агрессивный, беспринципный маркетинг, выстроенный на человеческом отчаянии. «Когда официальная медицина разводит руками», «Сила природы против тяжёлых диагнозов», «Очищение на клеточном уровне без химии и облучения». Тексты били точно в болевые точки людей, которым страшно.

Ниже мигала кнопка «Партнерство». Я кликнула. Открылся новый раздел. И всё встало на свои места. Это был не просто сомнительный интернет-магазин. Это была сеть. Классическая структура многоуровневого маркетинга. Финансовая пирамида, упакованная в заботу о здоровье. «Станьте партнером. Приведите троих активных представителей — получите статус “Серебряный наставник”. Зарабатывайте до сорока процентов с каждой проданной упаковки вашей структуры». Ниже шла таблица статусов. Золотой директор. Платиновый куратор. Обещания автомобилей в лизинг за счет компании при достижении оборота. Оплаченные поездки на семинары в Дубай.

Я прокрутила страницу в самый подвал. Нашла то, что искала. Мелким, почти сливающимся с фоном серым шрифтом. «Произведено по контракту на мощностях ООО “БиоПромСтрой”». Я скопировала название. Вбила в поиск. Завод в промзоне на далекой окраине области. Основная специализация — контрактное производство дешевой бытовой химии, шампуней для гостиниц и пищевых добавок. Они ничего не производили сами. Они не имели лабораторий, о которых писали на сайте. Они просто заказывали дешевое сырье. Воду, гель алоэ, промышленные консерванты, вкусовые добавки. Завод разливал эту жижу в красивую тару из темного пластика. На неё клеили этикетку с обещанием спасения от смерти. И ставили космический ценник.

Флакон, согласно прайсу на сайте, стоил две с половиной тысячи рублей. Базовый курс — десять флаконов. Двадцать пять тысяч за то, что совершенно точно не вылечит. При тяжёлом заболевании дозировки удваиваются и утраиваются. Удобно повышать чек.

Я поискала сайты, производства и аналоги. Себестоимость такого флакона при контрактном разливе на линии крайне низкая. Плюс печать этикетки и картонная коробка. Маржинальность составляла сотни процентов. Да и в маркетинг вкладываться особо не нужно, только разве что в начале — ведь «партнеры» будут делать это сами. Бесплатно.

Илья нашел золотую жилу. Илья всегда хотел быть богатым. Я открыла новую вкладку. Вбила название их продукта и добавила слово «отзывы». Первые три страницы поисковой выдачи были забиты проплаченными статьями. Хвалебные оды на сайтах-однодневках, написанные одними и теми же шаблонными фразами. Женщины из фотобанков в белых халатах улыбались и советовали «природную силу». Я пролистала дальше. Много сайтов и страниц партнеров. Деньги, машины. Неплохо для молодой компании. Практически стартапа.

Я закрыла вкладку. В горле стоял ком, состоящий из омерзения и тошноты. Вот они. Деньги на Новую Ригу. Они строились на чужом отчаянии. На страхе смерти. На слезах людей, отдающих последние копейки за надежду. Илья выстраивал финансовую пирамиду на крови. А лицом всего этого, единственным учредителем и генеральным директором, несущим полную юридическую и уголовную ответственность, он сделал Катю. Девочку Катю, которую я сама сажала за наш стол. Которая смотрела ему в рот и хлопала ресницами. Она хотела статус, хотела сумочки и красивую жизнь. Илья дал ей эту жизнь. И дал ручку, чтобы она подписывала всё, что он скажет. Он сделал из своей любовницы идеальный громоотвод. Заглушку. В случае массовых жалоб, проверок отдела по борьбе с экономическими преступлениями, заявлений в прокуратуру или судов — сядет генеральный директор. Сядет Катя. А Илья останется чистым бенефициаром в тени. Он не просто спал с ней в моей кровати. Он готовил её на заклание.

Телефон на столе коротко завибрировал. На экране высветилось имя: «Марго». Следом упало сообщение: «Марина, привет, давай встретимся?»

Следом — адрес. Ресторан в центре возле нашего дома. Чашка американо там стоит как пол дня моего будущего проживания. Я ничего не ответила. Смахнула уведомление влево, удалив его с экрана.

Воздух в копицентре стал тяжелым. Пахло остывшим кофе, пылью в кулерах старых системных блоков и нагретым пластиком. У меня оставался полтора часа оплаченного времени. Я свернула браузер. Создала на флешке новую папку. Назвала её коротко: «База». Скинула туда все скриншоты сайта, выписки из ЕГРЮЛ, ссылки на отзывы, прайсы контрактного производства. Сейчас было не время воевать за справедливость и спасать онкобольных. Сейчас нужно было обеспечить базу для собственного физического выживания.

Я открыла таблицы ТеплоМаркета. Цифры успокаивали. Они не предают. И не лицемерят. Они подчиняются правилам. Я выгрузила остатки со склада Сергея. Наложила их на комиссию торговых площадок, стоимость магистральной логистики, логистики последней мили, стоимость картона и пупырчатой плёнки, добавила процент невыкупа. Убыточных позиций оказалось тридцать шесть. Хромированные заглушки. Пластиковые муфты. Дешевые китайские сифоны. Наборы резиновых прокладок. Сергей видел в личном кабинете количество заказов. Он видел оборот, видел движение товара и радовался. Но каждый такой заказ приносил ему чистый, математически выверенный убыток.

Я открыла чистый лист. Начала писать резюме. Жестко, без воды и красивых графиков.

«Сергей. Финальный отчет. Вкладка 1. Тридцать шесть позиций. Снимай с продажи сегодня же. Прямо сейчас закрывай карточки. Они генерят прямой убыток.

Пример: заглушка, артикул Z-12. Твоя розничная цена на площадке — 150 рублей. Комиссия маркетплейса — 22 рубля. Логистика до клиента — 60 рублей. Упаковка: пленка, пакет, штрихкод, работа упаковщика — 15 рублей. Налог — 9 рублей. Итого затрат на продажу одной единицы без учета закупки товара: 106 рублей. Себестоимость товара в закупке: 70 рублей.

Итоговая стоимость продажи для тебя: 176 рублей. Твой чистый убыток с каждой проданной заглушки — 26 рублей. А если клиент не забрал товар на пункте выдачи — процент невыкупа по этой категории у тебя 12%, — ты платишь еще 60 рублей за обратную логистику на склад. Ты доплачиваешь клиентам из своего кармана за то, что они у тебя покупают.

Решение: минимальная сумма заказа должна быть 1500 рублей. Формируй наборы. Комплекты для ремонта ванной. Мелочь отдельно не продавать вообще.

Вкладка 2.

Пятнадцать позиций. Это твой профит. Душевые системы среднего ценового сегмента. Термостаты. На них высокая маржа в рублях и минимальный процент возврата — всего 3%, потому что заводской брак редкий. Вся реклама, всё продвижение, все акции и скидки — только на эти карточки.

Тебе нужна чистая прибыль, а не оборот ради красивых цифр в кабинете селлера. Остальное — слив бюджета».

Я сохранила файл. Отправила Сергею в мессенджер. Откинулась на спинку стула. Потерла виски пальцами. Цитрамон так и не подействовал, просто сделал боль тупой и фоновой. Пятка пульсировала тянущей, горячей болью при каждом движении ступни.

Ответ от Сергея пришел через три минуты.

«Марина. Это жесть. Я три месяца смотрел в кабинет и не понимал, почему обороты растут, а платить за аренду склада нечем. Я думал, мы масштабируемся. А мы просто быстрее тонули. У меня менеджер по закупкам идиот или он в доле с поставщиками этого мусора, я завтра разберусь. Спасибо огромное. Докидываю еще десять».

Баланс банковского приложения на телефоне дернулся и обновился.

Плюс десять тысяч рублей.

Следом упало еще одно сообщение:

«Слушай. У меня товарищ торгует на другой площадке. Посуда и кухонная утварь, кастрюли всякие. Там тоже всё кисло, жалуется, что площадка сжирает всю прибыль своими акциями. Слезно просил дать твой контакт. Посмотришь его цифры? Мужик адекватный, платит сразу и без мозгоклюйства».

Сарафанное радио. Лучший маркетинг. Люди, умеющие считать реальные деньги, а не нарисованную в презентациях прибыль, всегда нужны реальному бизнесу.

«Давай контакт», — ответила я.

Я смогу снять жилье и купить еды. План минимум выполнен. Я не умру от голода под мостом. И не пойду на трассу.

Теперь — базовые потребности на сегодня. Я открыла карты. Вбила в поиск: «хостел». Отфильтровала по цене и близости к метро. Тратить деньги на такси или долгие пересадки я не могла себе позволить. Каждый рубль сейчас был ресурсом. Нашла. Койка в шестиместном женском номере. 2500 рублей за сутки. Я открыла фотографии. Двухъярусные кровати металлические, застеленные пестрым постельным бельем, на котором не так видны пятна. Узкие металлические шкафчики, как в раздевалке бассейна. Общая кухня с потертыми столами и двумя электрическими чайниками разного цвета. Правила, распечатанные на принтере и приклеенные скотчем на стену: «Алкоголь запрещен, посуду мыть сразу, отбой в 23:00». Это был не мой дом с тёплыми полами. Но там была крыша над головой, горячая вода, чтобы смыть с себя этот день, и замок на двери.

Было бы неплохо остаться у Марго снова. Быстро я полюбила использовать людей, как мой муж?

Я уже начала собирать вещи со стола в сумку, пряча влажные салфетки и остатки таблеток, когда телефон издал другой звук. Короткий. Сухой. Официальный. Так звучат уведомления от государственных сервисов. Уведомление от приложения «Госуслуги».

У меня не было неоплаченных штрафов. Машина осталась во дворе дома, ключи — на тумбочке. Налоги мы закрывали день в день, этим занималась бухгалтерия Ильи. Я взяла телефон. Нажала на иконку. Авторизация по сканированию лица сработала со второго раза — фронтальная камера не сразу распознала мое бледное, лишенное косметики лицо с тенями под глазами. Одно непрочитанное письмо.

Отправитель: районный суд.

Глава 14. Еще выбор

Отправитель: районный суд.

Я нажала на письмо.

Экран на секунду побелел, ударив по уставшим глазам. Потом открылся документ. Герб. Шапка. Мои фамилия, имя, отчество. Всё как будто я наблюдаю за чужой жизнью. Как будто это не меня только что выдавили из дома в чужих носках, а какую-то другую женщину. Более глупую. Более бесполезную. Более удобную для судебного делопроизводства.

Истец: Фёдоров Илья Сергеевич. Ответчик: Фёдорова Марина Андреевна.

Ниже — длинная, ровная, сухая канцелярская формулировка: «…о расторжении брака, определении места жительства несовершеннолетних детей, порядке общения матери с детьми».

Я перечитала последнюю строчку. Дважды.

Порядке общения матери с детьми. Не «матери и детей». Не «с матерью». Не «о детях». Порядок общения.

Как будто я не живой человек, не та, кто носила их, рожала и не спала ночами, а опасный дальний родственник, которого надо пускать к нормальным людям строго по графику, под роспись, с девяти до одиннадцати по выходным.

Я прокрутила страницу ниже. Назначено предварительное заседание. Приложены материалы.

В глазах поплыло. Не от слёз. От злости и тяжелого, свинцового недосыпа. От того, что я уже почти сутки существовала на дряном кофе, цитрамоне, адреналине и остатках своей прежней системности. Надо бы зайти в аптеку за активированным углём, потому что мне казалось, что что-то продолжало разрушать мой организм изнутри.

Я закрыла документ. Открыла снова. Скачала файл. Загрузила его на облачный диск.

Правая кнопка мыши. Создать папку. СУД. Потом ещё одну. ИСК.

Я сделала скриншот даты заседания. Скрин шапки. Скрин названия документа. Не потому, что это было критически нужно. Просто так было спокойнее. Когда у тебя отбирают всё, ты начинаешь сохранять и архивировать даже воздух.

Телефон коротко дрогнул о столешницу. Новое сообщение.

Я сначала подумала, что это Даня. Или Илья с очередной порцией дрессировки. Или ещё какая-нибудь новая радость от «семьи». А я все еще не знала**,** как и что говорить Дане, Вике, чтобы не напугать еще больше, чтобы не настроить против себя. Любое неверно подобранное слово может разрушить все навсегда.

Но номер был незнакомым.

«Марина, добрый день. Это Олег, контакт дал Сергей. У меня магазин посуды и кухонной утвари на маркетплейсах. Сергей сказал, вы быстро находите, где утекает прибыль. Сможете посмотреть?»

Я несколько секунд смотрела на экран. В одном телефоне, на расстоянии миллиметра друг от друга, у меня соседствовали районный суд и кастрюли. Дети. Суд. Кастрюли.

И именно кастрюли сейчас были важнее. Потому что кастрюли могли принести деньги. А деньги — это ночь под крышей, еда, собственный ноутбук, юрист и право не валяться под забором с гордым осознанием, что ты, между прочим, мать.

Я ответила сразу, пока не успела испугаться собственной наглости: «Добрый день. Да, смогу. Нужны остатки, закупка, комиссии площадок, логистика, возвраты, упаковка, реклама. Первичный разбор могу сделать быстро, если будет доступ к данным».

Ответ прилетел почти мгновенно: «У меня всё на сервере. Завтра после 11 сможете зайти? Дам удалённый доступ. По цене договоримся, если реально будет толк».

Я посмотрела на старый монитор, на клавиатуру с грязным кнопками, на мышку, которую кто-то липкими руками мацал до меня, и поняла очевидное.

Удалённый доступ. У меня нет ноутбука.

Мой рабочий остался дома. Тот самый, с которого я вытащила 17Б, скрины, акты и всё, до чего успела дотянуться прошлой ночью. Сейчас он лежал на моем столе в доме, где, возможно, уже хозяйничает Катя, и где Граф, возможно, уже скучает по мне. И дети. От этой мысли меня будто придавило к стулу. Даня, кстати, все еще не написал мне.

Пишу ему: «Ну что, как прошло?»

Я написала: «Да. Завтра после 11 смогу».

Отправила. И открыла доску объявлений. «Ноутбук б/у». Сортировка: «Цена — по возрастанию».

Экран засыпало чужими обещаниями. «Практически новый». «Для учёбы, пользовались мало». «Без торга». «Срочно». «С зарядкой, всё работает».

У всех был нюанс. У меня тоже. На жильё, еду, дорогу и хоть какой-то запас прочности денег было впритык. Но без ноутбука завтрашний заказчик испарялся, как капля воды на раскаленной сковороде.

Я листала объявления быстро, но цепко. Один слишком дешёвый — явная помойка, умрёт через час. Второй без зарядки. Третий с битым углом матрицы. Четвёртый — старый, потёртый, толстый, но с нормальными рабочими характеристиками и продавцом возле метро.

Я написала: «Здравствуйте. Актуально? Можно сегодня посмотреть?» Ответ пришёл через минуту: «Да. До восьми буду дома. Можно проверить».

Я посмотрела на часы в правом нижнем углу экрана. Полтора часа оплаченного времени почти вышли. До восьми оставалось меньше двух часов.

Отправила: «Буду».

Ещё нужно было найти ночлег. И — отдельным мерзким, колючим куском в горле — найти адвоката. Но хорошего юриста после ноутбука я уже не потяну. А без работы я не потяну вообще ничего.

Я написала продавцу: «Еду».

Потом открыла карту. Нашла тот хостел, который присмотрела раньше.

Телефон, зарядный шнур, влажные салфетки, блистер таблеток, бумажка с адресом. Пятка под пластырем тянула и тупо ныла, но я уже почти перестала различать, что во мне болит.

На экране всплело напоминание о сообщении от Марго. «Марина, привет, давай встретимся?» И адрес ресторана в центре, возле нашего дома.

Может, Марго и правда хотела помочь. Может, просто хотела послушать сплетни. Может, уже знала официальную версию Ильи и решила проверить, насколько я сошла с ума. Мне было всё равно.

Я смахнула сообщение влево. Не сейчас. Не ей. Не там.

На выходе меня чуть не снесло вечерним воздухом. После подвала, где пахло горячей пылью, улица показалась слишком широкой, слишком живой. Машины, курьеры на электровелосипедах, подростки, чей-то смех, чей-то мат, остывающий асфальт, запах шаурмы, жареного масла и переполненной урны. Городу было абсолютно плевать, что меня только что официально вызвали в суд где у меня собирались отбирать детей.

Я поехала за ноутбуком.

В метро Даня так и не написал. Эта тишина пугала сильнее, чем если бы он строчил мне каждые пять минут. Я открыла наш чат. Перечитала его утреннее сообщение про переезд и новую школу. Набрала: «Я разбираюсь». Стерла. Слишком сухо и по-мужски. Набрала: «Ничего не подписывай и не соглашайся сразу, если тебе страшно». Оставила. Подумала. Отправила. Потом дописала: «Я люблю тебя». На это он тоже не ответил. Две галочки. Без ответа.

На пересадке меня накрыло. Не красиво, не кинематографично, как в фильмах, где женщина медленно сползает по стене, а всё вокруг замедляется под драматичную музыку. Просто в какой-то момент бетонный воздух стал густым, ступени эскалатора — кривыми, а сердце забилось в горле так, что стало трудно глотать.

Я остановилась возле автомата с шоколадными батончиками и сделала вид, что упорно ищу что-то на дне сумки. На самом деле я пыталась дожить до следующего вдоха.

Перед глазами на секунду потемнело черными точками. Потом медленно отпустило. Я достала влажную салфетку и вытерла ладони. Они были ледяными и мокрыми. Шея тоже. От салфетки резко пахло дешёвой лимонной отдушкой и спиртом. Запах был отвратительным, химическим. Лучше, чем кислым потом.

— Девушка, вам плохо? — спросила проходящая мимо женщина в бежевом плаще, притормозив на секунду. — Нет, — сказала я, не поднимая глаз. — Уже нет.

Продавец ноутбука жил в обычной серой панельке. В подъезде густо пахло жареным луком, сыростью и кошками. На лестничной площадке валялся детский самокат, у соседних дверей стоял мусорный мешок. Дверь открыл парень лет двадцати пяти, с мокрыми после душа волосами и в вытянутой домашней футболке.

— Вы за ноутом? — Да.

Он провёл меня на кухню. На столе, заляпанном чайными кругами, уже стоял аппарат. Серый, толстый, потёртый. Рядом скрученная зарядка и мышка.

— Я на нём учился, — сказал он, вытирая руки полотенцем. — Потом стационарный собрал. Этот валяется.

Валяется. Хорошее слово.

Я села на табуретку и нажала кнопку питания. Заставка появилась не сразу, но появилась. Я проверила все клавиши, открыла браузер, пробежалась по таблицам, проверила порты и камеру. Всё работало. Не летало, но работало. А мне нужен доступ к серверу, а не играть на нем в игрушки. Но игру тоже на всякий случай включила. Да, конечно, профессионалы бы скачали программу для тестов, а моих знаний хватило проверить игру и процессы. Убедившись, что всё работает сносно, я спросила:

— Батарея сколько держит? — Часа полтора. Может, два, если яркость убрать.

Мне сейчас и полтора часа надёжности казались роскошью.

— Беру.

Деньги я перевела без торга. Смешно изображать опытного покупателя и сбивать тысячу, когда тебе завтра утром критически нужен доступ к чужому серверу. И ведь я не умею торговаться, всегда казалось, что это как-то неприлично**, что ли.**

Парень сунул ноутбук в старый пластиковый пакет из обувного магазина.

Когда я вышла из подъезда, уже начинало темнеть. Следующим пунктом был хостел, но я не поехала туда сразу. В метро я снова стала искать адвоката. Сначала добавила того шарлатана в блок.

Запрос: «Семейный адвокат». Локация: рядом с моим районным судом.

Экран тут же покрылся красными точками, как сыпью.

Юридический центр. Развод под ключ. Семейный юрист. Споры о детях. Бесплатная консультация. Вернём ребёнка матери.

«Вернём ребёнка». Как будто ребёнок — это забытый в аэропорту чемодан или угнанная машина.

Я приблизила карту и пошла пешком вдоль улицы, где располагался суд. Не потому, что у меня были лишние силы бродить по вечернему городу. Просто мне хотелось своими глазами посмотреть на эти конторы. Посмотреть на них так же, как я смотрела на возвраты по сантехнике. Я больше не собиралась доверять защиту своих детей рекламным баннерам в интернете.

Первая дверь. Закрыто. На стекле криво приклеен скотчем лист А4: «Приём строго по записи». Ниже мобильный номер. Я сфотографировала.

Еще одно. Полуподвал. Свежая пластиковая вывеска с дешевыми золотыми буквами: «Дети останутся с вами! 100% гарантия». У Кати на сайте с алоэ тоже обещали стопроцентное спасение от рака.

Третья контора располагалась в старом кирпичном доме, зажатая между нотариусом и ремонтом обуви. Просто тяжелая дверь и металлическая табличка: «Адвокат. Семейные дела. Раздел имущества». Без золотых букв, без фотографий счастливых семей, без кричащих обещаний побед.

Четвёртая. Стеклянная витрина, внутри видно кожаный диван, дорогую кофе-машину, стойку ресепшена и девушку с идеальными белыми зубами. На плазменном экране крутилось: «Разведём быстро и без стресса». Без стресса. Я чуть не засмеялась вслух, поправив на плече лямку сумки.

Пятая контора была совсем маленькой. Одно окно на первом этаже, закрытое глухими серыми жалюзи, выцветшее расписание работы и пыльная кнопка домофона. На черной табличке только фамилия, инициалы и сухие слова: «Адвокатский кабинет».

В заметках телефона появилась новая заметка: «Завтра. Выбрать. Позвонить утром. Спросить про детей и что делать с иском. Не вестись на “гарантии”».

Хостел оказался в старом жилом доме со входом через темную арку. В первый раз я прошла мимо. Пришлось возвращаться, идти мимо переполненных мусорных баков, круглосуточной аптеки и закрытого салона красоты. На металлической двери висела маленькая синяя табличка. Один угол отклеился и топорщился.

На ресепшене сидела девушка с непроницаемым лицом человека, который смертельно устал от всех чужих бед и запахов.

— Бронь? — Да. Женский номер. На одну ночь. — Паспорт.

Я протянула. Она равнодушно сверила фото, фамилию, лениво вбила данные в базу.

— Две пятьсот. Залог за магнитный ключ тысяча. Замок на шкафчик нужен? — Нужен. — Сто пятьдесят рублей.

Конечно, нужен. И конечно, сто пятьдесят. Я приложила телефон к терминалу. Баланс на карте стал неприятно, пугающе маленьким.

Комната оказалась тесной, шестиместной. Три металлические двухъярусные кровати, узкие железные шкафчики, как в бассейне, окно, закрытое жалюзи с одной сломанной планкой. В воздухе стоял плотный, специфический запах: смесь дешевого стирального порошка, сырых полотенец и людей, которые временно живут среди других временных людей.

Моя кровать — верхняя. Разумеется.

На нижней койке, у самого окна, сидела женщина лет пятидесяти. Короткая стрижка, тёмная мужская футболка. В руках она держала яблоко и нож. Она спокойно, методично срезала тонкие дольки и отправляла их в рот.

— Новенькая? — спросила она, не переставая жевать. — На ночь. — Тут все на ночь.

Я коротко кивнула. Этого было достаточно для знакомства.

Я закинула тяжелую сумку наверх, пристроила пакет с ноутбуком к стене, сама застелила кровать тонким бельем и только тогда выдохнула. Не потому, что мне стало спокойно. Просто тело наконец-то поняло: хотя бы до десяти утра завтрашнего дня меня никто отсюда не выгонит.

Телефон снова слабо завибрировал под подушкой. Марго. «Марин, я не лезу. Но если нужна помощь — ответь. Я рядом».

Я прочитала и погасила экран. Не ответила. Сейчас у меня не было ресурса даже на базовую вежливость. Особенно на вежливость.

Я спустилась по скрипучей лестнице на общую кухню. Белый электрический чайник стоял на столе, красный — тоже. Красный выглядел подозрительно, как электрошокер в форме бытовой техники, поэтому я взяла белый. Налила воды, нашла на дне сумки последнюю таблетку цитрамона, села за пластиковый стол и достала из пакета ноутбук.

Старый, тёплый, купленный у чужого парня за чужим столом, он загружался мучительно долго. Но загрузился.

Я запила таблетку кипятком, вернулась в душную комнату и, забравшись на свою верхнюю койку, зашторив занавеску, ещё раз открыла в телефоне карту с адвокатами.

Пластиковые вывески. Слова «гарантия» и «быстро». Дешевые золотые буквы. Старые пыльные кабинеты возле суда. Красивые сайты с улыбчивыми семьями из фотобанков. Невзрачные металлические двери без обещаний.

Наверное, именно так и выглядит реальная жизнь, когда с тебя окончательно слезает вся шелуха и романтика. Ты сидишь на верхней койке в дешевом хостеле, обнимаешь чужой старый ноутбук, только что пережив паническую атаку и получив судебный иск на собственных детей.

Что выбрать Марине?

«Развод под ключ. 100% гарантия результата». «Дети останутся с вами!» «Адвокат. Семейные дела. Раздел имущества». «Бесплатная консультация. Разведём без стресса». «Адвокатский кабинет. Семейные споры».

Глава 15. Суд удовлетворил

Железная сетка верхней койки при каждом движении больно врезалась в ребра сквозь тонкий матрас. Воздух в комнате был густым, пахло дешевым стиральным порошком и чьим-то влажным полотенцем. Я лежала на спине, глядя в темноту над головой, а перед глазами всё ещё горела ментальная карта контор. Пятый баннер. Сухая черная табличка. Волков А. В.

Было половина второго ночи. Ладони онемели от холода. Я открыла форму обратной связи на его старом, сером сайте и быстро вбила в пустые поля: «Марина Фёдорова. Срочно. Иск о порядке общения с детьми. Нужна консультация утром». Отправила. Пальцы скользнули по экрану, оставляя влажный след.

Через минуту пришёл автоматический ответ: «Ваше обращение принято». Ни имени секретаря. Ни смайлика. Ни “мы обязательно вам поможем”. Просто принято.

Я сделала скрин формы, ответа, адреса сайта. Потом открыла заметки и добавила: «Волков А. В. Пятая контора. Взять: паспорт, иск, скрины, сообщения Дани, сообщение Ильи, выписки по карте, чек хостела, почитать отзывы».

Чек хостела.

Даже это теперь могло стать доказательством. Не моей бедности. Моей попытки где-то спать.

Уснула, а точнее провалилась в сон под утро, слушая чей-то неровный свист. Кто-то за стеной кашлял так, будто в груди у него шуршал пакет. В коридоре хлопнула дверь душа. Потом ещё. Потом кто-то долго возился с замком шкафчика. Хостел жил, скрипел, дышал чужими телами, и в этой чужой тесноте я вдруг поняла: мой дом сегодня спит без меня. И не рухнул.

Пробуждение вышло резким, ломаным. В щель жалюзи бил серый, грязный утренний свет. Будильник ещё не успел прозвенеть, но телефон уже дрожал в руке от нового уведомления. Сообщение от Дани. И следом — подтверждение записи к адвокату.

Глаза невыносимо жгло от сухости, когда я вчитывалась в буквы:

«Мам, не пиши мне больше. Ты уехала и вообще про меня забыла. Не надо портить нам жизнь и мешать. Папа прав, ты только всё ломаешь. Согласись просто со всем, что он хочет, так всем будет спокойнее».

Горло мгновенно перехватило, словно туда насыпали пепла. Хлёсткий, чужой, взрослый текст. Илья продиктовал ему эти слова у кухонного острова или Даня сам написал это из глухой подростковой обиды? Две серые галочки под моим ночным признанием в любви превратились в глухую бетонную стену.

Я набрала ответ.

«Даня, я тебя не бросала».

Стерла.

Набрала снова: «Родной, это неправда».

Стерла.

Любая фраза сейчас могла стать новой пулей. Если я начну оправдываться, он услышит панику. Если начну давить, услышит Илью: “вот, я же говорил, мама опять устраивает”. Если промолчу — будто соглашусь.

Я положила телефон экраном вниз и досчитала до десяти. Не помогло. Досчитала до двадцати. Потом всё-таки написала:

«Я тебя люблю. Я не буду давить. Когда захочешь, просто напиши мне любое слово».

Отправила.

Сообщение ушло. Не прочитано.

Я сделала скрин и сразу возненавидела себя за это. Скрин собственного сына. Как будто он уже не мой ребёнок, а часть дела.

Я спустилась на общую кухню, открыла ноутбук. Заказчик уже строчил в мессенджере: «Марина, где расчёты? Время поджимает, мне нужно решение по кастрюлям».

Пальцы путались в засаленных клавишах чужого аппарата. Я терла глаза, пытаясь свести комиссии площадок, логистику и возвраты. Из-за шума на кухне — две женщины у плиты громко обсуждали стоимость чьих-то похорон и звенели посудой — цифры двоились. В какой-то момент экран расплылся, перед глазами встали черные точки. Я быстро вытерла лицо ладонью, глаза высохли и нуждались в дорогущих глазных каплях. Пришлось перепроверять формулу трижды.

Ноутбук иногда тормозил. Таблица открывалась так, будто тоже не хотела в это лезть. Вентилятор гудел, корпус нагревался под левым запястьем, а вай-фай на кухне то появлялся, то говорил: «Всего доброго». Я сохраняла файл после каждой правки. Уже не доверяла ничему: ни людям, ни облакам, ни собственным рукам.

— Пожалуйста, можно чуть тише? — не выдержала я, повернувшись к женщинам. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Я работаю.

Женщина с половником окинула меня тяжелым, оценивающим взглядом сверху вниз:

— Кому тишина нужна, те в отелях живут, девушка.

Вторая хмыкнула и стукнула крышкой о кастрюлю нарочно громче.

Я сглотнула слюну с горьким привкусом цитрамона, выделила массив данных и нажала «Отправить».

Файл ушёл. Секунду я смотрела на строку отправки, как на прыжок с моста. Потом открыла папку ещё раз, чтобы убедиться: тот ли файл. Но мессенджер уже подвис. Кружок крутился. Я нажала обновить. Ничего. Потом пришло короткое: «Доставлено».

Ответ пришёл через пятнадцать минут:

«Марина, это мусор. В отчете куча ошибок, формулы по рекламе поехали, возвраты не учтены полностью. Я за такую работу платить не буду, сам всё переделаю».

Я похолодела. Быстро открыла папку с отправленными файлами. В груди всё сжалось. Из-за спешки, шума и сообщения от сына я прикрепила самый первый, черновой вариант таблицы, где данные были лишь набросаны, тот вариант, который я потом переделала. Но я прекрасно понимала: суть и ключевая уязвимость с бракованными крышками были четко видны даже там. Олегу ничего не стоило потратить десять минут на легкую шлифовку. Он просто воспользовался моей оплошностью, чтобы забрать готовую аналитику и зажать деньги. Обычный, циничный кидок.

В груди разлилась тяжелая, свинцовая усталость. Набирая текст, я почти не чувствовала пальцев. Отправила сообщение Сергею, который дал контакт:

«Сергей, добрый день. Олег отказался оплачивать работу. Нашел зацепку в черновом файле, суть забрал и просто кинул меня».

Потом подумала и добавила второе:

«Я не прошу вас за него платить. Просто больше не передавайте ему мои контакты. И если он будет говорить, что “сам всё понял”, вы знаете, откуда он это понял».

Сергей не ответил.

Я смотрела на чат слишком долго, пока буквы не стали серыми пятнами. Потом закрыла. Сейчас нельзя было тратить утро на человека, который решил быть мелким. У меня были дела покрупнее. Илья. Суд. Дети.

Тело напомнило о себе резким, скручивающим спазмом в желудке. Я поняла, что не ела уже чёрт знает сколько времени. Открыла карту, нашла ближайшую столовую в переулке.

Перед выходом поднялась в комнату, забрала паспорт и папку с распечатками.

Внутри столовой пахло густо: вареной капустой, старым салом и мокрыми полами. Я взяла тарелку подсохшей гречки и холодную котлету.

На кассе женщина в синем фартуке спросила:

— Соус?

— Нет.

Соус стоил тридцать рублей. А ещё я не ела соусы. Чёрт знает, кто что туда кладет.

Жуя еду ностальгического вкуса, свободной рукой я листала телефон. Искала информацию про Волкова. Никаких личных страниц в соцсетях. Никаких глянцевых снимков на фоне дорогих машин, курортов или в заграничных ресторанах. Только сухая карточка на юридическом портале, старая фотография в сером пиджаке и несколько коротких отзывов, которые в целом звучали примерно: «Тяжелый человек, говорит мало, но дело вытащил».

Хотя и были написаны в разном стиле.

Я вышла на улицу, надела наушники и включила первый попавшийся ролик из сети: «Как пережить развод». Спокойный женский голос из динамика монотонно чеканил: «Осознайте главное: вашей прежней жизни больше нет. Человек, с которым вы спали в одной постели, теперь ваш самый расчетливый враг. Он знает ваши слабые места и ударит именно туда, где больнее всего…»

Я остановила ролик, сняла наушники, сунула их в карман и пошла быстрее.

Пятая контора. Серые жалюзи на первом этаже были плотно закрыты.

Я протянула руку к пыльной кнопке домофона, но телефон в кармане плаща резко и продолжительно зажужжал. Новое сообщение от Ильи. Я опустила взгляд на экран.

«Суд моё ходатайство удовлетворил. Предварительного не будет, завтра сразу по существу. Опека детей уже опросила. Они письменно подтвердили, что жить с тобой не хотят. Не унижайся и не приходи».

Пальцы мгновенно стали ледяными. Воздух застрял в горле, не доходя до легких.

Голосуем продолжать текст дальше или нет, пишите, пожалуйста комментарий:

Да

(2 или не напишете комментарий) Нет

Глава 16 Возвращайтесь, когда деньги будут

Пальцы мгновенно стали ледяными. Телефон в руке был тёплый, почти горячий, как будто жил своей жизнью и не знал, что только что прислал мне приговор.

Я перечитала сообщение Ильи ещё раз. Потом ещё. Буквы не менялись. Только в горле становилось суше, как будто туда насыпали извести. На улице позади жужжали машины. Какая-то женщина смеялась так, будто ей было смешно от боли. Пахло выхлопом и чем-то сладким из кофейни через дорогу — сироп ванили, я его узнавала по привкусу, который оставался даже когда его никто не заказывал.

Суд. Завтра. По существу. Предварительного не будет.

Опека детей уже опросила. Письменно подтвердили, что жить со мной не хотят.

Телефон в кармане плаща издал звук, который я слышала сто раз за две недели, но в эту секунду он звучал как выстрел.

Подъезд был полутёмный, как нутро какого-то животного. Лестница пахла старой пылью, какой-то сладкой химией. На подоконнике первого этажа лежала дохлая муха, чёрная, высохшая, как осколок времени.

Четвёртый этаж.

Дверь была той же, узкой, с наклейкой, которая окончательно облезла с одной стороны. На стекле остался только клей и тень от букв: Волков.

Телефон снова зажужжал. На экране — мама Ильи. Я ответила не сразу. Сначала посмотрела на серые жалюзи, на пыльную кнопку домофона, на чёрную табличку с белыми буквами: Волков А. В. Потом всё-таки провела пальцем по экрану.

— Да.

У свекрови было тяжёлое дыхание, как у человека, который поднимается по лестнице и злится на каждую ступеньку.

— Марина, ты вообще соображаешь, что делаешь?

Я молчала и слушала. Она говорила быстро, с этим своим вязким возмущением, где каждое слово уже заранее право. Что Даня не спал. Что Вика на нервах. Что Лёва жмётся к Кате. Что я всё ломаю. Что женщина, когда ей важны дети, не уходит из дома. Что надо было терпеть. Что Илья готов потом разрешить мне видеться с детьми, если я сейчас не начну позориться. Позориться. Хорошее слово. Им можно прикрыть всё: любовницу, суд, блокировку карты, детей в опеке, любую грязь. Достаточно сказать женщине, что она позорится, и половина работы уже сделана.

Свекровь говорила, а я вдруг подумала, что у неё за спиной сейчас моя кухня. Моя раковина. Мои кружки. И, может быть, Катя стоит у окна, пьёт кофе из моей кружки и слушает.

— Передайте Лёве, что мама его любит, — сказала я.

— Не надо мне голову забивать своими манипуляциями, — ответила она сразу. — И вообще, веди себя прилично. Не приходи завтра. Илья всё уже решит без твоих истерик.

Веди себя прилично. В чужих носках. С заблокированной картой. Из дома, где твой ребёнок уже жмётся к чужой бабе. Очень прилично.

Я нажала отбой. Не красиво. Просто нажала. Телефон сразу стал тихим и тяжёлым. От злости пересохли губы. Я облизнула их и почувствовала вкус пыли и прогорклой старой помады. Не было особенно времени собираться и взяла почему-то эту.

Открыла заметки и записала разговор почти дословно. «Не приходи». «Разрешит видеться». «Не увидишь детей вообще». «Знает про хостел». Пальцы дрожали, буквы получались кривые, но я всё равно записывала. Сейчас всё надо было хватать за хвост, пока не расползлось.

Меня сначала попросили оплатить и подождать, ждала я недолго, даже не успела представить весь тот ужас, который будет, если все будет так, как сказал Илья, не представила свою жизнь, одинокие завтраки, ужины без детей, без их смеха… а затем я вошла.

Кабинет оказался маленьким и тихим. Стол из тёмного дерева, два стула, шкаф с пухлыми папками, принтер на тумбе, электрический чайник на подоконнике. Пахло свежими зернами кофе, бумагой, старым пластиком и чем-то мужским, чистым, без парфюма — мылом, наверное, и шерстью свитера. На стене висел календарь c картинами маринистов.

Сам Волков сидел за столом деревянным массивным столом. Он кивнул мне на кресло.

— Садитесь.

Я села, сумку поставила на колени. На пол не хотелось. В сумке был ноутбук с облаком, телефонный провод, скомканные влажные салфетки, паспорт и весь мой оставшийся контроль. Я рассказала про смс и про все остальное. Я несколько раз теряла голос, а когда говорила смотрела в угол кабинета, качаясь то из стороны в сторону, то вперед назад.

— Телефон, — сказал он.

Я отдала, рука дрожала. Он читал сообщение Ильи и мои заметки от свекрови без всякого выражения.

В какой-то момент он открыл сайт суда, и мы оба уставились в белый экран, который грузился так долго, будто и он решил поиздеваться и мне вдруг стало неудобно, будто это я виновата.

— Ходатайство он подал, — сказал Волков после звонка в канцелярию. — Определения пока нет. Ваш муж написал вам не факт, а свою мечту. Думаю, он хотел, чтобы вы сдались. Я не уверен, что завтра мы сможем сделать что-то действительно, сегодня у меня еще несколько важных дел. Но, я думаю, мы сможем разобраться и с бизнесом и с жильем. Но вам, вам нужно быть сильной. Обратиться к специалисту или хотя бы купить пустырник.

Вот тогда я впервые за долгое время по-настоящему выдохнула. Не потому что всё стало хорошо. Потому что пол под ногами чуть-чуть перестал качаться. Я поняла почему он так сказал, я была бледная, меня трясло и вероятно, мой взгляд говорил что-то вроде, не надо уже ничего мне. Отстаньте просто.

Он попросил администратора сделать мне успокаивающего чаю и пока я пила горячий обжигающий чай, он составил заявление, растолковал, что писать, что не писать, чего не делать с детьми и с Ильёй, где не срываться и где не болтать лишнего. А мне становилось лучше, словно кулак сжимающий меня, отпустил.

Принтер выплюнул тёплые листы с таким звуком, будто ему самому было противно. Бумага ещё пахла нагретым тонером.

Я встала, и он тоже, и я впервые посмотрела на него, а не вглубь себя, у него была седина на бакенбардах, и россыпь тонких серебряных нитей по всей голове, а Илья красил волосы, даже брови.

Волков проводил меня до двери и открыл ее, с беспокойством посмотрев на меня, будто знал что-то такое, чего я о себе не знала:

— Я понимаю, что вам сейчас тяжело и страшно, возможно, вам нужно будет поговорить, если будет совсем тяжело, тогда звоните мне. Я отвечу или перезвоню. Это бесплатно. И…. постарайтесь высыпаться, не забывайте есть и, пожалуйста, не предпринимайте необдуманных решений, договорились?

Я кивнула. Он протянул листок с округлыми цифрами мобильного номера. И когда я наконец-то вышла, воздух на улице показался чище, чем до этого. Я шла, улыбалась, ловя лицом солнечный свет, и рассматривая голубое майское небо. Мир снова будто показал, что есть на свете что-то кроме одной только подлости и боли. И я теперь знала цену этому.

Телефон моргнул и показал сообщение от хостела: «Продление проживания оплачивается до 14:00. При отсутствии оплаты место освобождается».

Я посмотрела на часы. Потом на банк. Потом ещё раз на банк. После Волкова денег на ещё одну ночь не хватало. Совсем чуть-чуть. И именно это бесило сильнее всего. Не в два раза. Не безнадёжно.

В метро пахло горячим железом, куртками, дешёвым дезодорантом. Я сидела у двери, прижимала прозрачный файл к животу и смотрела в чёрное окно. В отражении была женщина с серым лицом, спутанным пучком и сумкой, которую она держала так, как держат не вещи, а последнее, что ещё не успели вырвать.

В хостеле за стойкой сидела та же девушка. Перед ней лежал телефон, на экране кто-то беззвучно плакал в сериале. Она подняла глаза.

— Продлевать будете?

— Да. Мне нужна ещё ночь. Можно вечером? — спросила я. — До шести.

Девушка поморщилась.

— Максимум до двух. Потом выселяетесь, возвращаетесь, как будут деньги.

Она сказала это плоским голосом, без злости. Будто говорила это уже сотый раз за день.

Я поднялась наверх. В комнате пахло тем же порошком, сырыми полотенцами и чьим-то кремом — сладким, мятным, липким. На нижней койке женщина с яблоком опять сидела у окна и срезала ножом кожуру длинной лентой. Запах яблока был кислый, свежий, почти праздничный на фоне всего остального.

Я залезла на верхнюю койку, упёрлась спиной в стену, достала ноутбук, телефон, паспорт. Железная сетка под тонким матрасом сразу нашла ребро. Я снова открыла банковское приложение. Цифры не изменились. Денег на ночь не было.

Не «мало». Не «надо ужаться». Не было.

Вот тогда злость и пришла. Холодная, чистая, удобная. Не на судьбу. Не на свекровь даже. На саму механику этого издевательства. Всё можно было отнять очень цивилизованно: дом — через документы, детей — через суд, деньги — через лимит, работу — через кидок, ночь — через расчётный час. Без крика. Без ножа. Без синяков. И от этого ещё гаже.

До двух оставалось совсем немного.

Глава 17. На улице

До двух оставалось совсем немного.

Я снова открыла список контактов. Не общий, где курьеры, врачи, парикмахер и женщина, которой я много лет назад продала детский стул. Рабочий.

Начала с Романа Николаевича.

«Добрый день. Если по “Северным квартирам” остались расчёты или нужна дополнительная сверка, могу взять сегодня».

Слово «сегодня» выглядело слишком голодным. Я стёрла его. Потом вернула. Если убрать, он может ответить через неделю, когда мне уже, возможно, будет всё равно, есть у него работа или нет.

Следующей была Елена из магазина текстиля. Весной она хотела пересчитать ассортимент перед сезоном и жаловалась, что деньги улетают, но потом решила, что справится сама.

«Елена, здравствуйте. Если вопрос по ассортименту ещё актуален, могу быстро посмотреть продажи, расходы и остатки. Готова начать сразу».

Опять «сразу».

Я написала Андрею, которому два года назад сводила склад после переезда. Потом женщине из Воронежа с посудой. Тогда она прислала мне голосовое на четыре минуты и трижды сказала, что я её спасла. В конце плакала и смеялась одновременно, потому что нашлись деньги, которые она уже мысленно похоронила.

«Добрый день. Если у вас сейчас есть задачи по отчётам, возвратам или рекламе, могу взять небольшой объём в ближайшее время.»

«В ближайшее время» звучало чуть приличнее, чем «мне нужны деньги до двух».

Я написала ещё пятерым. Каждому отдельно. С именем, с конкретной задачей, чтобы это не выглядело рассылкой. Хотя это и была рассылка. Просто ручная, унизительная и очень медленная.

Первой ответила Елена.

«Марина, добрый день! Спасибо, буду иметь в виду 🙏»

Я смотрела на сложенные ладони. Очень аккуратные. Почти сочувствующие. Только койку ими не оплатишь.

Андрей прочитал и ничего не написал. Женщина из Воронежа была в сети, когда пришло сообщение, потом сразу исчезла. Роман Николаевич не открыл. Возле его имени стояло «был недавно», как будто это что-то мне давало.

На экране было 13:36.

Я обновила чаты. Потом почту. Потом ещё раз чаты. Телефон нагревался в ладони, батарея уходила быстрее, чем время. Убедилась снова, что телефоны специально портят с каждым обновлением, чтобы как можно чаще их покупали.

За стеной шумела вода. В коридоре хлопнула дверь, кто-то протащил по полу чемодан, колёсики застревали на стыках плитки и каждый раз глухо ударялись.

Я написала Сергею:

«Если у вас или у знакомых есть срочная работа по расчётам, аналитике или сверке, могу взять сегодня. Даже небольшой объём».

Слово «срочная» выдавало меня. «Даже небольшой» — ещё сильнее. Я прочитала сообщение три раза, но менять уже не стала. Отправила.

Две галочки.

Никакого ответа.

В 13:42 пришло уведомление от хостела: «До окончания оплаченного времени осталось 18 минут». Как будто я сама не знала. Как будто железная койка могла обидеться, если я задержусь на ней бесплатно ещё на четверть часа.

Я закрыла ноутбук. Крышка хрустнула возле левой петли, экран ещё секунду светился в узкой щели, потом погас. Зарядный провод был тёплым и пах нагретой резиной. Я смотала его вокруг ладони. Получилось криво, он сразу развернулся и зацепился вилкой за край матраса.

Вещей было мало, но в сумку они не помещались. Ноутбук занял почти всё место. Сверху легли косметичка, паспорт, зарядки, прозрачный файл Волкова, зубная щётка в пакете и пачка салфеток, в которой осталось три штуки. Куртку я надела на себя. В комнате было душно, под подкладкой сразу намокла спина.

Полотенце всё ещё было сырым. Я подняла его со спинки стула. Оно стало холодным, тяжёлым и пахло затхлой тканью. Сначала сунула в отдельный пакет, потом представила, как буду носить его по городу вместе с судебными документами, и оставила. Пусть выбросят. Или заберёт следующая женщина, которой внезапно нечем будет вытереться.

Я проверила паспорт. Потом телефон. Снова паспорт. От недосыпа мозг перестал верить даже закрытой молнии.

На ресепшене девушка смотрела сериал без звука. На экране мужчина в белом халате держал женщину за плечи. Рядом с клавиатурой стояла кружка с растворимым кофе, сверху плавала светлая плёнка.

Я положила пластиковый ключ на стойку.

— Если вечером место останется, я смогу вернуться?

Она щёлкнула мышкой, не сразу оторвавшись от экрана.

— Если оплатите. Но женский номер сегодня почти полный.

— Вещи до вечера оставить можно?

— Хранение платное.

Она назвала сумму.

— Не надо.

Я подняла сумку и пакет. Ремень впился в ключицу. Ноутбук пришлось нести отдельно, прижав к боку: в сумке он тянул молнию, и зубцы начинали расходиться возле угла. Пакет тоже дышал на ладан.

Девушка вернулась к сериалу ещё до того, как я открыла дверь.

На улице было тепло. От асфальта пахло пылью, резиной и бензином. Из пекарни через дорогу тянуло горячим тестом, корицей и чем-то жареным. Желудок сжался, но есть не хотелось. Хотелось перестать чувствовать тело: пластырь на пятке, затёкшую шею, тяжесть ноутбука, мокрую спину под курткой.

Я села на низкий бетонный бортик возле клумбы и поставила сумку между ног. Земля была сухая, в окурках и пластиковых крышках. Один красный тюльпан лежал головкой вниз. Рядом ползал муравей, пытался затащить под лист кусок белой крошки.

Снова открыла контакты.

Написала бывшему бухгалтеру одного проекта. Потом мужчине, который продавал светильники и два года назад говорил, что без меня бы разорился. Потом девушке из логистической компании. Потом женщине, которая звонила мне по выходным, потому что только я могла объяснить, почему её отчёт не сходится.

«Могу быстро проверить расходы и найти потери».

«Могу свести отчёт за день».

«Могу разобрать возвраты».

«Оплата после первого блока».

Последнее было опасно. Если человек решит не платить, получится второй Олег. Но без этой фразы могли не ответить вообще.

Сообщения уходили одно за другим. Некоторые сразу становились прочитанными. Под фотографиями людей загоралась зелёная точка, потом гасла. Они заходили, видели моё имя и шли дальше. У кого-то на фотографии были море и белая рубашка. У кого-то ребёнок на выпускном. У кого-то новая машина. У меня в отражении экрана были серое лицо, съехавший пучок и бетонный бортик.

В 14:17 один клиент прислал поднятый большой палец.

Я открыла сообщение, хотя и так видела реакцию.

Больше ничего.

В 14:31 другой написал: «Марина, сейчас ничего нет, но контакт сохранил».

Контакт у него и так был. Иначе моё сообщение не пришло бы с именем.

Я ответила: «Спасибо». Потом удалила. Отправила снова. Не отвечать было грубо, а грубость сейчас стоила дороже достоинства.

Сергей появился в сети. Возле его имени возникли три точки. Исчезли. Появились снова. Я смотрела на них так, будто он набирал сумму перевода. Потом экран погас. Ответа не было.

Я написала:

«Даже разовая задача. Могу начать сегодня».

Отправила и сразу пожалела. Первое сообщение было предложением. Второе уже тянуло человека за рукав.

Время прошло быстро. Солнце ушло за соседний дом, бортик стал холодным. Правая нога затекла. Я переставила сумку на другую сторону, потом поднялась, прошлась до угла и вернулась. У хостела курили двое мужчин. Из открывающейся двери каждый раз вырывался запах хлорки, дешёвого порошка и варёной лапши. Никто не спрашивал, почему я всё ещё сижу рядом с вещами.

Телефон показал двенадцать процентов.

Я перешла дорогу и зашла в маленькую кофейню. За стойкой пахло пережаренными зёрнами, ванильным сиропом и горячим молоком. Купила самый дешёвый чай и спросила про розетку. Девушка молча показала на стол у окна.

Стол был липким по краю. Я протёрла его салфеткой, поставила ноутбук и подключила телефон. Вилка выпадала из разбитой розетки. Пришлось подвинуть стул и прижать провод ножкой. Значок зарядки то появлялся, то исчезал.

Чай был почти без вкуса. Вода, бумажный стакан и старый пакетик, который слишком долго лежал рядом с кофе. Я всё равно пила, потому что стакан грел пальцы. А руки почему-то мерзли, не мешало ко врачу бы обратиться.

Открыла ноутбук. Вентилятор сразу загудел. На тёмном пластике остались отпечатки, возле тачпада блестело засаленное пятно от прежнего хозяина.

Новых заказов не было.

Пришло рекламное письмо: «Пять способов увеличить доход уже сегодня». Я удалила, не открывая.

Олег не ответил. Сергей тоже.

Я снова открыла доску объявлений. Сначала посмотрела телефоны такой же модели, как у меня. Если поставить цену ниже остальных, могли забрать вечером. Хватило бы на несколько ночей, еду, метро и, может быть, часть оплаты Волкову.

Нажала «разместить». Камера открылась случайно на фронтальную. На экране появилось моё лицо крупно, снизу, в сером свете окна. Под глазами тени, губы сухие, прядь прилипла к виску. За спиной кто-то ставил на стойку чистые чашки.

Я переключила камеру и положила телефон на стол.

Снять его самого было нечем.

Несколько секунд я смотрела на форму объявления. «Причина продажи». Можно было написать: «Не нужен». «Купила новый». «Лежит без дела».

Телефон был нужен. Новый никто не покупал. Без дела он не лежал ни минуты.

Я закрыла форму.

Без телефона у меня не будет банка, почты, сообщений детей, Госуслуг, облака, карты, времени заседания и связи с Волковым. Даже доказательства, которые я собирала, в основном жили в нём.

Тогда ноутбук.

Я нашла похожие модели. Один был старше моего, с трещиной на крышке и мёртвой батареей. Цена оказалась ниже, чем я ожидала. За мой дали бы чуть больше. Хватило бы на несколько ночей.

Я провела ладонью по крышке. Пластик был тёплый. Возле угла — глубокая царапина. Клавиша «е» иногда западала, батарея держала сорок минут, вентилятор выл на больших таблицах. Но это было единственное, чем я могла заработать новые деньги.

Продать ноутбук, чтобы купить несколько ночей, означало через несколько ночей снова остаться без денег. Только уже без работы.

Можно заложить. Потом выкупить.

На что выкупить, если работать будет не на чем?

Я закрыла объявления.

К пяти часам в кофейне стало шумнее. За соседними столами шуршали пакетами, двигали стулья, звенели ложками. Пахло сладкой выпечкой и мокрой бумагой от стаканов. Официант дважды посмотрел на мой пустой чай. В третий раз подошёл.

— Вы ещё что-нибудь будете?

— Нет. Я сейчас уйду.

Телефон зарядился до сорока шести процентов. Этого должно было хватить до утра, если не открывать чаты каждые две минуты.

Я собрала вещи, забыв зарядку в розетке. Вышла из кофейни, прошла метров двадцать, почувствовала что-то неладное, вернулась. Официант уже держал провод в руке.

— Ваше?

— Да. Спасибо.

Он ничего не ответил, просто положил зарядку на стойку.

На улице уже горели вывески. Воздух стал холоднее, ветер тянул по тротуару сухую пыль и обёртки. Я встала под фонарём и снова открыла карту.

До ближайшего вокзала — минут пятнадцать. Одна пересадка.

Там были камеры, охрана, туалет, розетки, люди. Ночью тоже ходили поезда. Можно сесть в зале ожидания, поставить сумку между ног, ноутбук положить на колени. Если спросят, сказать, что жду ранний поезд.

Я посмотрела фотографии вокзала. Металлические кресла, между ними подлокотники. Лечь нельзя. И хорошо. Если лягу, могу уснуть. Если усну, унесут телефон или ноутбук. Или документы Волкова. Потом объясняй суду, что доказательства украли, пока мать детей ночевала под табло.

Хотя, не знаю, везде же камеры. Может, никто и не крадет ничего. Но проверять не хотелось.

Открыла мессенджер в последний раз.

Роман Николаевич прочитал. Не ответил.

Сергей прочитал. Не ответил.

Один бывший клиент написал: «Марина, обязательно обращусь, как появится необходимость».

Я убрала телефон.

Необходимость была только у меня.

В метро сумка всё время сползала с плеча. Ноутбук тянул руку вниз, пальцы начали неметь. На пересадке я поставила его на пол и прижала коленями, пока поезд уходил из тоннеля и гнал в лицо тёплый пыльный воздух. Люди обходили меня с двух сторон. Мужчина с пакетом задел край прозрачного файла. Я сразу вытащила его, проверила бумаги. Верхний лист загнулся. Разгладила ногтем, пока не осталась только белая полоса на сгибе.

В вагоне пахло горячим железом, пылью, мокрыми куртками и чьими-то духами. Я стояла у двери, потому что с вещами садиться и вставать было тяжелее. В чёрном стекле отражалась женщина в куртке, с ноутбуком под мышкой и сумкой, которую она держала обеими руками. Никто бы не сказал, что она едет ночевать на вокзал. Просто уставшая. Просто с вещами. Просто, может быть, опоздала на поезд.

На вокзал я приехала около восьми.

Перед входом была очередь к рамкам. На ленте гремели чемоданы, сумки, пластиковые контейнеры. Мужчина в форме попросил открыть мою сумку. Я показала ноутбук, косметичку, зарядки и прозрачный файл.

— Документы? — спросил он.

— Да.

— Куда едете?

Вопрос был обычный. Он даже не смотрел мне в лицо, уже тянулся к следующей сумке.

— Пока не решила.

Он поднял глаза.

Я почувствовала, как горят щёки.

— Билет ещё не купила, — добавила я.

Он молча махнул рукой:

— Проходите.

Внутри пахло хлоркой, выпечкой, дешёвым кофе и курицей из контейнера. Колёса чемоданов стучали по плитке. Под потолком менялись строки на большом табло: города, время, номера поездов, задержки. У касс спорили из-за возврата билета. У входа в туалет мигал терминал оплаты. Из динамиков женский голос объявлял посадку, потом мужской повторял то же самое.

Я прошла зал один раз целиком, будто выбирала место. На самом деле смотрела, где меньше света, ближе розетка и не так часто ходит охрана. Возле стены стояли три свободных металлических кресла. На одном осталось липкое пятно от сладкого напитка. Я протёрла его салфеткой, салфетка сразу прилипла и порвалась.

Села на крайнее. Сумку с пакетом поставила между ног. Ремень обмотала вокруг запястья. Ноутбук положила сверху. Куртку снимать не стала. Сначала было жарко, потом из открывающихся дверей начало тянуть холодом.

Розетка под креслом работала только под определённым углом. Я воткнула зарядку. Значок появился, исчез, появился снова. Подложила под вилку сложенный чек из кофейни. Телефон начал заряжаться.

Открыла сообщения.

Ничего нового.

Олег был в сети семь минут назад.

Я написала ему ещё раз:

«Олег, прошу оплатить выполненную работу сегодня. Финальный файл отправлен. Все исходные данные и выводы у вас».

Прочитала. Отправила.

Сообщение сразу стало прочитанным.

Ответа не было.

Я открыла файл Волкова. Название было длинным, с номером дела и моей фамилией. На первой странице — список того, что нужно взять завтра. Паспорт. Иск. Скрины сообщений. Подтверждение временного проживания. Документы о занятости и доходах. Переписка с детьми. Выписки.

Подтверждение временного проживания.

Вчерашний чек хостела был. Сегодняшнего не было.

Я увеличила экран и перечитала пункт. Потом ещё раз. Может быть, вчерашнего хватит. Может быть, нет. Может быть, завтра Илья скажет, что я уже не живу даже там. И будет прав.

Я написала Волкову:

«Документы получила. Всё подготовлю».

Не стала писать, где нахожусь.

В девять вечера вокзал стал ярче, потому что за окнами окончательно стемнело. Людей меньше не стало. Одни уходили к платформам, другие занимали их места. Кто-то ставил чемодан мне почти на ногу, кто-то долго искал розетку и дёргал соседние вилки. Каждый раз я проверяла, идёт ли зарядка.

В туалете я умылась холодной водой. Из крана она била слишком сильной струёй и забрызгала куртку. Мыло пахло химическим яблоком. Бумажных полотенец не было, сушилка дула горячим воздухом и гоняла по лицу запах сырой пыли. Я посмотрела в зеркало. Глаза красные, под ними тёмные полосы. Волосы у висков жирные. Завтра надо будет привести себя в порядок. В пять утра здесь наверняка будет меньше людей. Можно умыться ещё раз, переодеться в кабинке, собрать пучок, подкрасить губы той самой прогорклой помадой, потому что другой нет.

Вернувшись, я сразу проверила сумку. Стояла на месте. Ноутбук тоже. Прозрачный файл торчал из-под ручки так, как я его оставила.

Поставила будильник на пять тридцать. Потом ещё один на пять сорок. Третий на шесть. Заснуть глубоко всё равно не получится, но после последних суток я уже не доверяла телу.

Завтра действительно было заседание. Волков написал днём, что ходатайство Ильи удовлетворили и дело назначили к рассмотрению по существу на десять тридцать. В суде надо быть минимум за час. Я перечитала это сообщение. Потом открыла календарь и поставила напоминание, хотя забыть такое было невозможно.

Телефон показывал двадцать четыре процента. Зарядка снова перестала работать. Поправила.

Я положила голову на ноутбук. Пластик был холодным и пах пылью из вентилятора. Ремень сумки всё ещё был обмотан вокруг запястья. Он давил на кожу, но так было спокойнее.

Закрыла глаза.

Над головой объявили поезд. Я вздрогнула и сразу села ровно. Потом по залу прокатился металлический грохот — кто-то уронил ручку чемодана. Я посмотрела на время.

21:34.

Телефон зазвонил.

На экране высветилось:

«Алексей Викторович Волков».

Я выпрямилась, убрала волосы от лица и ответила.

— Да.

— Марина Андреевна, добрый вечер. Не поздно?

— Нет.

— Я ещё раз посмотрел материалы. Завтра действительно сразу рассмотрение по существу. Я буду у суда в восемь сорок. Вы приезжайте не позже девяти. Файл открыли?

— Да.

— По списку всё есть?

Я посмотрела на пункт «подтверждение временного проживания».

— Почти.

— Что значит «почти»?

В динамиках над головой включилось объявление. Голос назвал номер поезда, время отправления и платформу. Я закрыла ладонью второе ухо.

— Одну бумагу надо найти.

— Какую?

— Разберусь.

Он помолчал.

Рядом с грохотом прокатили тележку с коробками. Потом снова заговорили динамики.

— Марина Андреевна, вы где?

— На улице шумно.

— Это не улица.

Я посмотрела на табло. На сумку между ног. На пакет с зубной щёткой, который торчал из бокового кармана. Можно было сказать, что провожаю знакомую. Что встречаю кого-то. Что зашла зарядить телефон. Что случайно оказалась здесь вечером с ноутбуком, документами и всеми своими вещами.

— На вокзале, — сказала я.

— Зачем?

Отвечать оказалось труднее, чем сказать, что денег нет. Потому что, пока я не произнесла это вслух, вокзал был просто залом, где я сидела. После ответа он становился местом, где я собиралась спать.

— Переночевать.

Глава 18. Не на вокзале

— Переночевать.

В трубке стало тихо.

Не так, будто Алексей Викторович не расслышал. Он просто несколько секунд ничего не говорил.

— На каком вокзале, Марина Андреевна?

— Казанском.

— Где именно?

Я подняла голову. Справа были кассы, слева закрытый цветочный киоск. На металлической решётке висела фотография букета в розовой бумаге. Над вывеской мигала лампа.

— В главном зале. Напротив цветочного киоска, ближе к кассам.

— Оставайтесь там. Я приеду.

— Зачем?

— Потому что завтра заседание.

— Алексей Викторович, я не прошу оплачивать мне гостиницу.

— Я понимаю.

— И занимать деньги не буду.

— Этого я тоже не предлагал.

Он говорил спокойно. Без напряжения, будто мы уточняли, какие документы положить в папку.

— Тогда что вы собираетесь делать?

— Сначала увидеть вас и понять, в каком вы состоянии. Потом решим.

— Я в нормальном состоянии.

— Вы сидите на вокзале со всеми вещами и собираетесь здесь спать. Через двадцать пять минут буду.

— Я могу сама приехать к вашему офису утром.

— Вопрос не в том, сможете ли вы добраться до суда. Вопрос в том, в каком виде вы туда приедете и сохраните ли документы до утра.

Я посмотрела на сумку между ног.

— Хорошо. Я останусь на месте.

— Телефон не выключайте.

Он отключился.

Через минуту пришло сообщение:

«Буду в 22:05».

На экране было 21:39.

Я достала из сумки прозрачный файл и ещё раз проверила бумаги. Паспорт. Распечатки. Чек хостела. Записи разговора со свекровью. Скриншоты сообщений Ильи. Список Волкова.

Всё было на месте. Телефон завибрировал.

Ответил один из бывших клиентов.

«Марина, привет. Мы сейчас работаем через Катю. Илья сказал, все вопросы ей».

Я перечитала сообщение.

Потом написала:

«Добрый вечер. Спасибо, что предупредили. Подскажите, пожалуйста, когда именно Илья сообщил вам об изменении порядка работы?»

Ответ пришёл почти сразу:

«В понедельник. Катя потом сама написала и прислала новую почту».

— В понедельник, — сказала я вслух.

Я попросила переслать сообщение Кати, если это не нарушает их договорённостей. Клиент ответил, что посмотрит завтра.

Сделала скриншоты, сохранила их в отдельную папку и записала имя клиента и дату. Теперь это было не просто ощущение, что у меня забирают работу. Был день, когда Илья начал переводить людей на Катю, пока я ещё сидела за семейным столом и считала себя частью бизнеса.

Телефон показывал девятнадцать процентов. Вилка снова отошла от розетки. Я поправила сложенный чек под зарядкой и проверила, появился ли значок.

В 21:56 позвонил Алексей Викторович.

— Я прошёл рамки. Вижу киоск.

— Я в серой куртке, у стены.

Я не стала вставать заранее. Сумка была тяжёлая, пятка болела, а изображать, что я просто задержалась между поездами, уже не перед кем.

Он появился через несколько секунд.

Без кабинета выглядел немного иначе. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, волосы растрепались от ветра. Пальто тёмное, обычное. В одной руке телефон, в другой бумажный пакет.

Алексей Викторович увидел меня, подошёл и сначала посмотрел на лицо. Потом на вещи и зарядку.

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Давно здесь?

— Несколько часов.

Он поставил пакет на соседнее кресло.

— Когда ели?

— Утром.

— Что именно?

— Нормальной еды сегодня не было.

— Я принёс сэндвичи и воду. Можете поесть сейчас или в машине.

— Спасибо.

Никаких «я не буду». Еда была куплена, тело дрожало не только от нервов, а спорить ради того, чтобы доказать независимость, было бессмысленно.

Я открыла упаковку и откусила несколько раз. Хлеб оказался суховатым, курица начала оставать, но желудок сразу отозвался болью, будто только сейчас вспомнил, что пустой.

Алексей Викторович сел рядом, оставив между нами одно кресло.

— Расскажите, что произошло после нашего разговора.

Я рассказала про хостел, сообщения клиентам, кофейню, объявления о продаже телефона и ноутбука. Не оправдывалась. Просто перечислила.

— Почему не позвонили раньше? — спросил он.

— Что бы изменилось?

— Возможно, я бы раньше узнал, что у вас нет ночлега.

— Вы мой адвокат, а не социальная служба.

— Это верно.

Он не стал говорить, что я должна была обратиться к нему как к человеку.

— Телефон и ноутбук продавать не будете, — сказал он. — Это сейчас ваши средства связи и работы.

— Я сама пришла к тому же выводу.

— Хорошо. Значит, здесь мы не спорим.

— А где спорим?

Он посмотрел на вокзальный зал.

— О том, останетесь ли вы здесь.

— Другого варианта у меня пока нет.

— Есть.

Я ждала продолжения. Получалось, почти как в дурацких фильмах. Но как в фильмах редко бывает. В фильмах часто плохие побеждают, виновные наказаны, а людям необычайно везет.

— У меня дома свободная гостевая комната. Можете переночевать там. Утром вместе поедем в суд.

Я не ответила сразу.

Предложение было неудобным. Не романтичным, не спасительным — именно неудобным. Он был моим адвокатом. Я знала его меньше суток. У меня не было денег на гостиницу, и поэтому любое согласие могло выглядеть так, будто я хватаюсь за первого мужчину, который предложил кровать.

— Вы живёте один? — спросила я.

— Да.

— Дверь в комнате закрывается?

— Изнутри.

— Кто-нибудь ещё знает, что вы меня туда привезёте?

Он понял вопрос.

— Сейчас — нет. Но скрывать это я не собираюсь. Если возникнет необходимость, скажу, что предоставил клиентке гостевую комнату на одну ночь перед заседанием. Это не нарушение закона. С точки зрения профессиональных границ ситуация неидеальная, поэтому после суда вы ищете другое жильё. Есть варианты даже социальные. Но куда проще и комфортнее перед заседанием вам нормально отдохнуть.

— Илья может использовать это против нас.

— Может попытаться. Вокзал он использует наверняка и значительно успешнее.

Я доела половину сэндвича и завернула остаток обратно.

— Вы не обязаны решать мою проблему с жильём.

— Я её и не решаю. Даю переночевать несколько часов.

В этом было достаточно честности, чтобы предложение перестало походить на обещание новой жизни.

— Гостиницу вы мне не оплачиваете, — сказала я.

— Нет.

— Денег не одалживаете.

— Нет.

— После суда я уезжаю.

— Да.

— Хорошо. Тогда поедем.

Он кивнул, будто другого ответа и не ждал, но не стал выглядеть победителем.

— Дайте ноутбук.

— Я понесу его сама. Возьмите сумку, и пакет.

— Хорошо.

Он взял сумку. Я сложила зарядку, убрала чек, проверила кресло и пол вокруг, чтобы ничего не оставить. Прозрачный файл понесла в руках.

По дороге к выходу Алексей Викторович не торопил. У рамок охранник посмотрел на нас, но ничего не спросил.

На улице похолодало. Перед вокзалом стояли такси, водители курили возле капотов, машины медленно протискивались к выезду.

Автомобиль Волкова был тёмным, чистым, без водителя. Хороший, но не такой, возле которого хочется фотографироваться.

Он убрал вещи в багажник.

— Документы возьмите в салон.

— Конечно.

В машине пахло кожей, кофе и древесным ароматизатором, приятным, а не от которого подступает тошнота. Но все равно непонятно зачем их использовать. На заднем сиденье лежали папки, зонт и чехол с рубашкой. Возле коробки передач стоял бумажный стакан.

Я пристегнулась, положила файл на колени.

— Я действительно не собиралась делать с собой ничего плохого, — сказала я, когда мы выехали с площади.

— Я вам верю.

— На вокзал поехала потому, что там люди, камеры и охрана. Не потому, что решила исчезнуть.

— Это было разумнее, чем ночевать на улице. Но всё равно плохо перед судом.

— Я понимаю.

— Хорошо.

Он не стал объяснять мне моё состояние лучше меня самой.

Несколько минут мы ехали молча. За окном тянулись аптеки, магазины и остановки. В окнах домов горел свет. Люди возвращались с пакетами, выгуливали собак, затаскивали велосипеды в подъезды.

— Что мне говорить завтра о жилье? — спросила я.

— Правду. Постоянного жилья сейчас нет. Временно остановились у знакомого, ищете комнату или квартиру. Если спросят адрес, попросим передать суду письменно.

— Назовём ваш?

— Если потребуется.

— Илья увидит.

— Возможно.

— Это создаст проблему?

— Он попытается создать. Я объясню обстоятельства. Но к следующему заседанию вам понадобится другое место и подтверждение.

— Значит, завтра нам жильё всё равно не поможет.

— Поможет только в одном: вы придёте выспавшейся, с заряженным телефоном и целыми документами. Юридически гостевая комната моего дома вашу позицию не исправит.

Именно так и было. Не чудо. Не появившийся из воздуха договор аренды. Просто ночь, которую не надо проводить на металле.

Дом оказался в новом жилом комплексе. Машина спустилась в подземный паркинг и остановилась рядом с лифтом. Алексей Викторович взял сумку, я — ноутбук и файл.

За стеклянной дверью был тихий холл со светлым камнем, деревянными панелями и двумя креслами у окна. За стойкой сидел мужчина в тёмной форме. Поздоровался с Волковым по имени.

В лифте ровно горел тёплый свет. Никаких объявлений, рекламы и надписей на стенах.

— Одиннадцатый, — сказал Алексей Викторович, нажимая кнопку.

Светлое дерево, серый камень, ровные стены, двери без облупившихся углов. В гостиной низкий диван, кресла, длинные шторы и несколько картин в тонких рамах. Кухня соединялась с комнатой, техника была встроена за гладкими фасадами.

На журнальном столике лежала открытая книга и очки. Возле окна стояла закрытая рабочая папка. Здесь жили, а не показывали квартиру покупателям.

Я сняла ботинки и поставила рядом. Один носок протёрся возле большого пальца, но дырки ещё не было. Волков уже повернулся к шкафу и ничего не заметил. Надела тапочки.

— Гостевая в конце коридора. Ванная напротив.

Комната была отдельной. Кровать, шкаф, небольшой стол и кресло. На тумбе лампа и зарядка с несколькими переходниками. Дверь закрывалась изнутри на защёлку.

Я проверила не потому, что считала его опасным. Просто это было одним из условий, на которых я согласилась.

— Бельё чистое, — сказал он. — Я менял после последнего гостя, но давно. Если хотите, есть новый комплект.

— Чистого достаточно.

— Полотенце принесу.

Я поставила ноутбук на стол, файл рядом. Сумку — возле кровати.

На кухне Алексей Викторович разложил еду на тарелки. Достал из холодильника сыр, помидоры и бутылку воды.

— Я уже поела.

— Половину сэндвича.

Я села.

Он снял пиджак, аккуратно повесил на спинку кресла и закатал рукава рубашки. Потом поставил передо мной стакан воды.

На кухне было чисто и спокойно. Не пусто, но без случайного барахла. В сушилке стояла одна чашка, возле кофемашины — закрытая пачка кофе. На столешнице лежала деревянная доска и нож.

Я открыла ящик, чтобы взять вилку, потом остановилась.

— Столовые приборы здесь?

— Да.

Не нужно было спрашивать разрешения на каждое движение. Я всё равно спросила, потому что находилась в чужом доме впервые.

Катя перестала спрашивать у меня очень быстро.

Я отломила кусок тёмного хлеба с семечками.

Она любила такой же. Говорила, что белый ей нельзя, потому что сразу поправляется, а потом съедала половину батона, пока мы разговаривали.

Первый раз Катя оказалась у меня дома из-за дождя. В ПВЗ задержалась машина, автобус должен был прийти только через час. Куртка у неё промокла на плечах, волосы прилипли к лицу.

Она собиралась ждать мокрая.

Я предложила пойти ко мне.

Дома дала ей сухую футболку и накормила супом. Катя вышла из ванной босиком, в моей серой футболке, и спросила:

— А Илья не будет против?

Я рассмеялась.

— С чего ему быть против?

Тогда она сидела на краю стула, держала чашку обеими руками и благодарила за каждый кусок.

Потом стала заходить ещё.

Сначала по делу. Приносила акты, забирала документы, помогала с возвратами. Потом задерживалась. Мы покупали роллы или пирог и сидели на кухне, когда все расходились по комнатам.

Катя рассказывала про бывшего мужа, который переводил деньги после трёх напоминаний. Про сына, которому опять нужны кроссовки. Про хозяйку квартиры, ежегодно поднимающую аренду «чисто символически».

Я слушала.

Давала ей контейнеры с едой. Нашла врача для сына. Однажды перевела деньги до зарплаты, и она вернула всё до копейки. Отдала пальто, потом платье.

Мне нравилось, что рядом со мной ей становилось легче.

Со временем говорить начала и я.

Про Вику, которая всё чаще запиралась в комнате. Про Даню и школу. Про Лёву, который не спал. Про свекровь. Про Илью, способного неделями обсуждать со мной только поставки и считать, что в семье всё хорошо, если оплачены счета.

Катя обычно качала головой.

— Нет, Марин. Он вас любит. Это видно.

Она знала, что Илья любит край торта, где больше крема. Что пьёт кофе без молока. Что не переносит запах рыбы в доме. Что по четвергам задерживается на складе. Что свекровь иногда забирает Лёву на целый день.

Знала, когда меня нет.

Когда дома дети.

Когда возвращается Илья.

Не потому, что специально расспрашивала.

Я сама рассказывала.

Однажды мы сидели почти до полуночи. Илья был в командировке. Катя плакала из-за бывшего мужа. На столе стояла пустая бутылка вина.

— У вас Илья. У вас настоящая семья. А у меня ничего.

Она посмотрела на фотографию на холодильнике. Мы стояли на море: Илья держал Лёву, Вика щурилась от солнца, Даня показывал мне рожки.

— Я всегда на вас смотрю и думаю, что вот так и должно быть.

Возможно, тогда она уже была с ним.

А может, ещё нет.

Если была, значит, сидела напротив меня, пила моё вино и рассказывала, как завидует настоящей семье.

Если не была, то очень хорошо запомнила, как эта семья устроена.

Однажды Катя сама открыла верхний ящик и достала ложки.

— Ой, простите. Я уже здесь как дома.

— Доставай. Чего спрашивать.

После этого она сама ставила чайник, брала чашки, находила салфетки.

Я не просто привела её в дом.

Я объяснила, где что лежит.

— Марина Андреевна?

Я подняла глаза.

Алексей Викторович сидел напротив. Его тарелка оставалась почти нетронутой.

— Задумалась.

— О Кате?

— Да.

— Вспомнили что-то важное?

Я не стала отвечать «ничего». Теперь почти каждое воспоминание могло оказаться важным.

— Она знала наш распорядок. Когда меня нет дома, когда Илья возвращается, когда свекровь забирает Лёву. Возможно, знала, где лежали рабочие бумаги.

— Я сама ей всё рассказывала, — сказала я.

— Да.

Он не начал убеждать меня, что я ни в чём не виновата.

— Это выглядит глупо.

— Сейчас — да. Тогда у вас не было информации, которая есть сегодня.

— Я могла быть внимательнее.

— Могли. Но даже очень внимательный человек не обязан проверять телефон подруги и следить, не спит ли она с его мужем.

Я записала ещё одну дату в телефоне.

— Вы не считаете, что я была дурой?

— Нет. Но считаете вы. Я вас сейчас не переубежу.

— Что будет после суда? — спросила я.

— Сначала увидим, какие документы представит Илья. Потом займёмся доступом к деньгам и работой. С жильём придётся решать отдельно.

Телефон завибрировал.

Вика.

«Мам, папа сказал, что завтра ты будешь говорить в суде, будто мы хотим жить с тобой. Не надо, пожалуйста. Мы уже всё сказали».

Я прочитала и ответила:

«Я не буду говорить за вас. Я буду отвечать на вопросы суда о себе и о ситуации дома».

Не обвиняла её в предательстве. Не спрашивала, почему она выбрала отца. Сейчас любой спор с дочерью Илья мог распечатать и положить на стол судье.

Вика написала:

«Тогда не говори, что папа нас заставляет».

Я сделала скриншот.

Следующее сообщение пришло через минуту:

«И у него есть доказательства, что тебе нельзя оставаться с Лёвой одной».

Я перечитала фразу.

Потом показала экран Волкову.

— Вы понимаете, о чём речь? — спросил он.

Я уже понимала.

— Да. Может быть голосовое Кате. Лёве было около четырёх месяцев. Я почти не спала несколько суток и отправила ей сообщение.

— Что в нём было?

— Я сказала, что стояла возле кроватки и испугалась, что могу его встряхнуть. Потом сказала, что положила Лёву, вышла в ванную и сидела там, пока не успокоилась. Я его не трогала.

— Это было одним голосовым?

— Да. Длинным. Не отдельными сообщениями.

— Примерно сколько?

— Не помню точно. Больше минуты.

— У вас сохранилось?

Я открыла чат с Катей. Переписка была частично удалена, старые голосовые не загружались.

— На телефоне нет. Нужно проверить облачную копию и старый ноутбук.

Я паниковала. Записала примерную дату и обстоятельства.

— Катя могла сохранить файл отдельно, — сказала я. — Или переслать Илье только часть.

— Если представят фрагмент, потребуем оригинал и технические данные.

— Судья всё равно сначала услышит фразу.

— Да.

Он не пытался успокоить меня неправдой.

— Что ещё вы говорили Кате о Лёве?

Я вспомнила.

— Что боюсь оставаться одна после нескольких бессонных ночей. Что злюсь на плач. Что иногда выхожу из комнаты на пять минут. Она говорила, что это нормально и что я хорошая мать.

— Были реальные случаи, когда вы его встряхивали, били, оставляли одного надолго?

— Нет. Никогда.

— Обращались к врачу из-за состояния?

— Нет. Через несколько недель стало легче. Илья тогда нанял няню на несколько часов два раза в неделю, потому что я уже не справлялась одновременно с ребёнком и работой.

— Есть переписка о няне?

— Должна быть.

Я нашла сообщения с женщиной, которая приходила к Лёве. Даты совпадали с тем периодом. Нашла перевод за её работу и сообщение Илье:

«Спасибо, что согласился на няню. Я сегодня впервые поспала днём».

Сохранили.

Потом нашлось сообщение Кате, отправленное через несколько дней после того голосового:

«Сегодня всё нормально. Поспала четыре часа, Лёва спокойно поел. Спасибо, что тогда выслушала».

— Тоже сохраняем, — сказал Волков.

Я сделала скриншот.

— Вика написала это не сама, — сказала я. — Илья заранее сообщил ей про доказательство, чтобы я начала оправдываться в переписке.

— Поэтому не отвечаем.

— Я и не собиралась.

Он кивнул.

— Хорошо.

Волков не управлял мной как ребёнком. Давал рекомендацию, а я сама понимала, почему ей надо следовать.

Мы ещё около получаса разбирали документы. Я составила короткую хронологию, переименовала скриншоты по датам и сделала копию папки в облако. Алексей Викторович проверил, чтобы файлы открывались.

В половине двенадцатого он закрыл ноутбук.

— На сегодня достаточно.

— Я ещё могу продолжить.

— Можете. Но завтра будете хуже соображать. Основное у нас есть.

— Во сколько вставать?

— В семь. Выехать надо около восьми.

— Хорошо.

Он показал ванную, принёс чистое полотенце и оставил меня одну.

Горячая вода пошла сразу. Я долго стояла под душем, пока не перестала болеть шея. Потом вспомнила, что нахожусь в чужом доме, вымыла волосы быстрее и выключила воду.

Надела свежий халат, который мне предложил Волков. В гостевой нашла плечики и повесила куртку, чтобы утром не была совсем мятой.

На кровати лежало чистое бельё. Я застелила сама, поставила будильник и закрыла дверь.

Не стала класть сумку так, чтобы держаться за неё рукой. Не стала подпирать стулом дверь. Я согласилась приехать сюда после того, как оценила риски. Теперь изображать жертву в комнате взрослого мужчины было бы нелепо.

Свет оставила включённым только у кровати.

Перед глазами снова появилась Катя на моей кухне. Босая, в моей футболке, с телефоном возле чашки.

Тогда я считала, что помогаю женщине, которой не повезло.

Утром я проснулась за несколько минут до будильника.

В комнате было светло.

Я умылась, уложила волосы феном и собрала их в низкий пучок. Подкрасила ресницы, нанесла бесцветный бальзам. Помадой пользоваться не стала — она пахла прогорклым маслом.

На кухне Алексей Викторович уже был в костюме. Тёмно-синем, с белой рубашкой и серым галстуком. На столе стояли чай, хлеб, сыр и яйца.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Спали?

— Почти шесть часов.

— Хорошо.

Я села и сама положила себе еду. Не ждала, пока он будет уговаривать. В суде голодная дрожь никому не поможет.

Пока ела, ещё раз проверила телефон, документы, и флешку на которую все что могло пригодится мы закинули.

— В суде я отвечаю только на вопросы судьи, — сказала я. — На Илью в коридоре не реагирую. Если поднимут голосовое, объясняю полный контекст и прошу истребовать оригинал.

— Да. И не пытаетесь сразу доказать всё одной длинной речью. Отвечаете точно на поставленный вопрос.

— По жилью говорю, что временно остановилась у знакомого и подбираю вариант.

— Верно.

— Если потребуют адрес, передаём письменно.

— Да.

— Если Илья заметит, что мы приехали вместе?

— Не объясняемся в коридоре.

Я кивнула.

— Хорошо.

Мне не требовалось пять раз повторять одно и то же. Я знала, зачем иду в суд и что любая реакция сейчас будет использована против меня.

В лифте я увидела нас в зеркале. Алексей Викторович — спокойный, собранный, с папкой под мышкой. Я — в той же одежде, но с чистыми волосами и нормальным лицом. Не женщина, которую подобрали на вокзале. Сторона по делу, которая едет защищать своё право видеть детей.

В машине я открыла заметки и перечитала хронологию.

Илья больше не писал.

Вика тоже.

У здания суда уже стояли люди с папками. Возле урны курили двое мужчин. На ступенях женщина громко спорила с бывшим мужем, а он держал перед собой телефон и снимал.

Я убрала свой телефон в сумку.

Стены были бежевыми, скамейки деревянными, батарея у окна покрашена поверх ржавчины.

Илья уже сидел у двери.

Рядом его адвокат с тонкой папкой. Свекровь стояла возле окна. Вика смотрела в телефон.

Катя тоже была.

В тёмном платье. Не моём. Волосы собраны. На запястье серебряный браслет со звездой, который я подарила ей на Новый год.

Теперь мне было важно не сорваться, не заорать, что я пригрела змею на груди, не начать винить Илью, Вику и Даню за предложение. Свекровь за надменность и пренебрежение, а суд за то, что это бездушная машина и что наверняка все куплено.

Только бы не сорваться.

Глава 19. Два года

Только бы не сорваться.

Я сидела на жёсткой скамейке у зала и смотрела, как Катя разговаривает с Викой. Не шепчется, не пытается спрятаться. Просто наклонилась к ней и что-то показывает в телефоне. Вика сначала хмурится, потом коротко улыбается.

Катя касается её плеча.

Легко, привычно.

Будто имеет право.

На запястье у неё блестит серебряная звезда. Тот самый браслет, который я сама ей подарила. Выбирала между звездой и тонким месяцем. Месяц стоил дороже и цеплялся острым концом за одежду. Я сказала, что лучше взять звезду.

Катя тогда замахала руками:

— Марин, вы что? Мне и так слишком жирно.

Я всё равно купила. Она обняла меня прямо возле стойки выдачи и сказала, что ей давно никто ничего не дарил просто так.

Теперь сидела в этом браслете рядом с моей дочерью и листала фотографии моего ребёнка.

Волков стоял возле окна, просматривал документы и иногда проверял время. Он не подходил ко мне каждые две минуты с вопросом, как я себя чувствую. За это я была ему благодарна. Если бы кто-нибудь сейчас спросил «как вы?», я могла бы ответить честно.

А честно было нельзя.

Илья появился в конце коридора вместе со своим адвокатом. Увидел нас, замедлил шаг, но сразу сделал вид, что просто поправляет ремешок часов. На нём была белая рубашка, которую я покупала перед поездкой на переговоры. Тогда он ворчал, что воротник слишком жёсткий, а я сказала, что после стирки станет мягче.

Стал.

Я знала это, потому что сама стирала.

Алексей Викторович закрыл папку и подошёл ко мне.

— Сейчас войдём. Не перебивайте, даже если услышите откровенную ложь. Всё записывайте, — произнёс он негромко, так, чтобы слышала только я. — Я задам вопросы в своё время.

— А если не выдержу?

Он посмотрел на меня внимательно, без улыбки.

— Вы уже выдержали больше, чем сегодняшнее заседание.

Секретарь открыла дверь.

— Стороны, проходите.

Волков отступил, пропуская меня первой.

Илья прошёл следом. Катя, Вика и свекровь остались в коридоре. Когда дверь закрывалась, я услышала Катин голос:

— Вик, у тебя зарядка есть? У меня телефон садится.

Так, будто они сидели у нас на кухне, а не ждали, пока суд решит, с кем будут жить мои дети.

Зал оказался небольшим. Стол судьи, два стола напротив, несколько стульев у стены, герб и старый кондиционер, покрытый серой пылью.

Мы сели слева. Илья с адвокатом — напротив.

Я положила перед собой паспорт, блокнот и ручку. Волков разложил документы, проверил закладки и придвинул мне чистый лист.

— На нём записывайте даты и фразы, которые покажутся важными, — сказал он.

— Мне сейчас всё кажется важным.

— Тогда пишите всё.

Вошла судья. Мы встали.

Она проверила явку, доверенности, паспорта, назвала номер дела и наши фамилии. Секретарь печатала, не глядя на клавиатуру. На одном ногте у неё был сколот лак.

— Стороны состоят в зарегистрированном браке двадцать два года.

На моём дне рождения он поднял бокал за двадцать.

Может, оговорился.

А может, два последних года уже вычел.

— Имеются двое несовершеннолетних детей, Даниил и Лев, а также совершеннолетняя дочь Виктория. Верно?

Мы снова ответили одновременно.

— Совместное проживание прекращено?

— Да, — сказал Илья раньше меня.

Судья подняла глаза от документов.

— Когда именно?

Илья положил ладони на стол. Большие пальцы у него лежали рядом. Так он всегда сидел на переговорах, когда заранее знал, что скажет.

— Фактически около двух лет назад.

Ручка выскользнула из моих пальцев и стукнулась о стол.

Негромко, но в маленьком зале услышали все.

Два года года назад мы ездили отмечать годовщину. Не на море и не за границу, просто на два дня в загородный отель. Вика осталась с Даней. Мы впервые за долгое время спали до десяти утра. Хотя Лёва был с нами.

Илья заказал завтрак в номер. Я фотографировала чашку кофе на фоне окна, потому что за окном был лес и туман.

— Дома кофе лучше? — смеялся он.

Потом забрал у меня телефон, положил на тумбу и поцеловал.

Мы занимались любовью. Не потому, что положено было отметить годовщину. Я его хотела. Он меня тоже.

Наверное.

После мы лежали под одним одеялом. Он водил пальцем по моему плечу и говорил, что ещё несколько лет — и можно будет меньше работать. Что мы почти всё построили.

Теперь это называлось фактическим прекращением семьи.

— Марина Андреевна, вы согласны с указанным периодом? — спросила судья.

Я подняла ручку.

— Нет.

— С какого момента, по вашему мнению, семейные отношения прекращены?

— С того дня, когда я увидела мужа с другой женщиной в детской нашего сына.

Илья едва заметно дёрнул щекой. Его адвокат опустил глаза и что-то записал.

Судья уточнила, рассматриваем ли мы возможность примирения.

— Нет, — сразу сказал Илья.

Он не задумался ни на секунду. Не посмотрел на меня. Просто ответил и сложил руки.

Мне стало больно.

Не потому, что я хотела вернуться. После Кати, заблокированных карт, вещей на крыльце и детей — нет.

Но одно дело самой понять, что всё закончилось. Другое — услышать, как легко человек вычёркивает двадцать два года при судье, секретаре и чужом адвокате.

— Марина Андреевна? — повторила судья.

Я увидела выпускной.

Старый актовый зал, липкий пол, хрипящие колонки. Илья в сером пиджаке двоюродного брата. Пиджак был велик ему в плечах, рукава закрывали половину ладоней.

Я стояла возле стены и снимала туфлю. Новая босоножка стёрла пятку до крови.

Он подошёл и спросил:

— Потеряла что-то?

— Ногу.

Посмотрел вниз.

— Вроде две.

Глупая шутка.

Я всё равно засмеялась.

Потом он пригласил меня танцевать. Держал ладонь на моей талии осторожно, будто боялся дотронуться не туда. Под утро мы оказались на Казанском вокзале. У него оставалось меньше ста рублей. Он купил два чая и одну сосиску в тесте.

Разломил пополам и отдал мне кусок больше.

— Я не голодный, — сказал он.

Через десять минут доел корочку теста, прилипшую к бумажному пакету.

Я знала, что он врёт.

Но тогда это была хорошая ложь.

— Возможность примирения не рассматриваю, — сказала я.

Секретарь поставила отметку.

Так закончились двадцать два года. Два коротких ответа и одна галочка в таблице.

— Илья Сергеевич просит определить место жительства несовершеннолетних детей с ним, — продолжила судья. — Марина Андреевна возражает. Представитель истца, изложите позицию.

Адвокат Ильи поднялся. Говорил спокойно, почти доброжелательно. Таким голосом удобно сообщать человеку, что его собственная жизнь теперь выглядит совсем иначе.

Он рассказал, что дети с рождения проживают в благоустроенном загородном доме, у каждого есть отдельная комната, рядом находятся школа и поликлиника. Отец имеет высокий постоянный доход, полностью обеспечивает детей и организует их повседневную жизнь.

Организует.

Даня не мог найти синюю рубашку, пока я не говорила, на какой полке она лежит.

Илья ни разу сам не записал Лёву к педиатру. Спрашивал:

— Во сколько нам завтра?

Нам.

Хотя вставала раньше я, собирала ребёнка я и везла тоже я.

Адвокат перевернул страницу и продолжил тем же ровным голосом:

— Мать в настоящее время постоянного места жительства не имеет. Подтверждённый доход отсутствует. Семейный дом она покинула добровольно после конфликта и до настоящего времени не создала подходящих условий для проживания несовершеннолетних.

Я записала: «Покинула добровольно».

Надавила так сильно, что ручка прорвала бумагу.

— Кроме того, в последние годы основное участие в воспитании осуществляли отец и близкие родственники. Марина Андреевна была сосредоточена на собственном эмоциональном состоянии и периодически помогала супругу с отдельными рабочими задачами.

Периодически помогала.

С отдельными задачами.

В первой квартире у нас не было нормального стола. Первые заказы мы раскладывали на полу. Я сверяла накладные, Илья резал картон и заклеивал коробки. Скотч всё время прилипал к его пальцам. Однажды он приклеил рукав свитера к посылке и не заметил.

Я смеялась так громко, что проснулась Вика.

Ей не было года. Она заплакала, и мы оба побежали в комнату. Илья схватил её первым, начал ходить по коридору и петь нашу песню с выпускного. Перепутал слова и второй куплет заменил первым.

Вика затихла.

Я стояла у двери и смотрела на них.

Тогда я была счастлива. Не думала, что счастлива. Была.

Потом я качала коляску ногой и одной рукой печатала письма клиентам. Считала возвраты ночью, разбиралась с поставками, создавала таблицы, настраивала почту, потому что Илья говорил:

— Я в этих ваших настройках ничего не понимаю. Делай, как удобно.

У него лучше получалось договариваться. У меня — не терять деньги.

Мы не делили, кто кому помогает.

Это было наше.

Теперь я периодически выполняла отдельные задачи.

Волков поднялся. Голос у него оставался ровным, но стал твёрже.

— Возражаем против подобной характеристики участия моей доверительницы. В материалах имеются многолетние переписки с клиентами, таблицы с историей изменений, документы, подготовленные Мариной Андреевной, а также сообщения самого истца с просьбами провести расчёты, решить вопросы с контрагентами и проверить финансовые показатели.

Адвокат Ильи слегка улыбнулся.

— Мы не отрицаем, что Марина Андреевна помогала супругу.

Помогала.

Катя теперь работала.

Я помогала.

— Однако официально она в организации не состояла, собственником бизнеса не являлась и финансовых рисков не несла, — добавил адвокат.

Илья посмотрел на меня.

Он знал, почему я не была оформлена.

Сам говорил:

— Мы семья. Зачем нам лишние бумаги? Всё равно всё общее.

Когда родился Даня, он принёс документы. Я кормила ребёнка, Даня отпускал грудь и плакал. Илья держал листы на краю кровати и показывал пальцем:

— Тут подпиши. Ещё тут. И в самом низу.

— Что это?

— Для банка. Обычная формальность.

Я подписала, потому что рядом сидел человек, с которым я делила сосиску на вокзале.

А не человек, который через двадцать лет принесёт эти подписи в суд.

— Просим приобщить фотографии, подтверждающие постоянное участие отца в жизни детей, — сказал адвокат.

Он передал судье прозрачную папку.

Секретарь сделала копию и отнесла её Волкову. Алексей Викторович просмотрел первые страницы, задержался на одной и молча передал папку мне.

На первой фотографии Илья держал Лёву возле ёлки. Вика стояла рядом, Даня показывал новую машинку.

Меня не было.

Я помнила тот вечер.

С утра ездила за продуктами, готовила, перестилала скатерть после пролитого компота. Переодевала Лёву, потому что он испачкал белый комбинезон за пять минут до снимка.

Я сама поставила их возле ёлки.

— Даня, ближе к папе. Вика, телефон убери. Илья, возьми Лёву повыше.

Фотографировала я.

Следующая фотография — море. Илья с детьми стоит в воде. Даня показывает мне рожки, Вика щурится, Лёва сидит у отца на плечах.

Меня нет.

Я стояла по колено в холодной воде с телефоном Ильи. Волна намочила платье до бёдер. Потом полдня ходила с мокрым подолом.

День рождения Дани. Илья держит торт, свекровь поправляет свечу, Вика смеётся.

Меня нет.

Я снимала.

Выезд за город. Илья с детьми возле мангала.

Меня опять нет.

Я раскладывала еду, потом перешла на другую сторону стола и попросила всех посмотреть в камеру.

На одной фотографии в нижнем углу был виден мой палец.

— Как видно из представленной подборки, — произнёс адвокат, обращаясь к судье, — именно отец постоянно находился рядом с детьми во время отдыха, праздников и значимых семейных событий.

Меня затошнило.

Не от волнения.

От того, насколько это было мерзко.

Они взяли фотографии, которые делала я, и принесли их как доказательство, что меня не было рядом.

Волков медленно поднялся. Он не торопился, будто хотел, чтобы все успели рассмотреть снимки.

— Большая часть фотографий сделана Мариной Андреевной.

Он передал судье распечатку.

На фотографии с моря я отражалась в стекле пляжного кафе. Маленькая, мокрая, с телефоном перед лицом.

Я была там.

Просто стояла с другой стороны камеры.

Илья резко повернулся к своему адвокату. Тот наклонился и что-то прошептал.

— Марина сама не любила фотографироваться, — вмешался Илья.

Судья посмотрела на него поверх очков.

— Илья Сергеевич, пояснения будете давать после предоставления слова.

— Простите, — ответил он и опустил глаза в бумаги.

Я вспомнила, как после каждого праздника жаловалась:

— У меня опять ни одной нормальной фотографии.

Он отвечал:

— Потом сфотографируем.

Потом не наступило.

Теперь моё отсутствие на снимках работало на него.

— Старшая дочь находится в коридоре? — спросила судья.

— Да, — подтвердил Илья.

Вику пригласили в зал. Она вошла бледная, с телефоном в руке. Села на стул у стены, не рядом со мной.

Судья уточнила её возраст, объяснила обязанность говорить правду и спросила, с кем сейчас находятся братья.

— С папой, — ответила Вика тихо.

— Кто до семейного конфликта преимущественно занимался их повседневными делами?

Вика посмотрела на Илью, потом на меня.

— Мама.

У меня внутри немного отпустило.

— Кто водил детей к врачам?

— Обычно мама.

— В школу и на дополнительные занятия?

— Тоже она.

Адвокат Ильи поднялся и попросил разрешения задать вопросы. Получив согласие, подошёл немного ближе, но голос оставил мягким.

— Виктория, были ли случаи, когда мать повышала голос на детей, говорила, что не справляется с младшим братом или не хочет возвращаться домой?

Вика облизнула губы.

— Она уставала.

— Это происходило часто?

Дочь нахмурилась.

— У нас трое детей. Все уставали.

Я посмотрела на неё.

Она впервые сказала «у нас», а не «у папы».

Адвокат сделал вид, что не заметил.

— Вы боялись оставлять младшего брата с матерью?

Вика сжала пальцы. Ноготь большого пальца был обломан почти до мяса.

— Папа говорил, что…

— Я спрашиваю о ваших личных ощущениях, — перебил адвокат, сохраняя вежливый тон.

— Я не знаю, — ответила она и опустила глаза.

Волков поднялся только после того, как судья кивнула ему.

— Виктория, мать когда-нибудь причиняла вам или братьям физический вред?

— Нет.

— Оставляла младшего ребёнка без еды или необходимой медицинской помощи?

— Нет.

— Кто оплатил лекарства в день, когда карта Марины Андреевны не сработала?

Вика покраснела.

— Я перевела маме тысячу рублей.

— Почему пришлось переводить?

— На карте был лимит.

— Кто его установил?

Она снова посмотрела на отца.

— Папа.

Илья отвернулся к окну.

— Спасибо, у меня нет вопросов, — сказал Волков и сел.

Вика встала. Проходя мимо меня, она на секунду замедлилась. Я не потянулась к ней и не сказала спасибо.

Она не должна была благодарить одну сторону и предавать другую.

Это мы сделали с ней.

Когда дверь открылась, Катя сразу подвинулась на скамейке.

— Вик, садись сюда, — позвала она тихим, почти домашним голосом.

Вика села рядом.

Катя поправила ей воротник.

Быстро. Почти по-матерински.

Мне захотелось встать.

Алексей Викторович повернул ладонь на столе, не касаясь меня. Я посмотрела на его руку и осталась на месте.

— Просим исследовать переписку между супругами, — продолжил адвокат Ильи.

Секретарь принесла несколько листов. На первом было моё сообщение:

«Я больше не могу. Забери всё хотя бы на несколько дней. Я не вывожу».

Я помнила тот вечер. У Дани температура, Лёва второй час не спит, Вика поссорилась с преподавателем, на складе зависла партия. Илья уехал на встречу и перестал отвечать.

Я имела в виду работу, детей, телефон, шум.

Хотя бы часть.

Он ответил тогда:

«Потерпи до пятницы».

Но его ответа на распечатке не было.

— Подобные сообщения поступали регулярно, — объяснил адвокат, поворачиваясь к судье. — Марина Андреевна сама просила освободить её от рабочих и семейных обязанностей.

Волков не повысил голоса, но папку закрыл резче, чем раньше.

— Просим представить переписку полностью, включая ответы Ильи Сергеевича и контекст сообщений.

— Существенные фрагменты представлены, — заметил адвокат.

— Существенные для вашей версии, — ответил Алексей Викторович.

Судья остановила спор.

— Полную переписку представить к следующему заседанию.

Маленькая победа.

Но мою фразу она уже прочитала.

Я больше не могу. Я не вывожу.

Назад в телефон её не убрать.

После этого включили видео с захлопнувшейся дверью.

На экране появилась я. Домашние тапки, растрёпанные волосы, высокий голос. Стучу ладонью по металлической двери.

За камерой звучит голос Вики:

— Мам, ты зачем вышла?

— Автомат выбило. Дверь захлопнулась.

— А Лёва?

— В кроватке.

Кадр дёрнулся. Появился Илья. Чистая куртка, ключи в руке, спокойное лицо.

— Ты оставила ребёнка одного? — спросил он на записи.

— Я вышла к щитку на секунду.

— Отойди, Марина.

Катя стояла сбоку с аптечным пакетом и закрывала рот ладонью. На видео она выглядела единственным человеком, который по-настоящему испугался за ребёнка.

Я выглядела женщиной, мешающей нормальному отцу открыть дверь.

Запись обрывалась в тот момент, когда Илья входил в квартиру.

Не было соседей.

Не было звонка мастеру.

Не было видно, сколько всё длилось.

И не было того, как позже Илья забрал мой ноутбук и потребовал флешку.

Судья выключила запись и посмотрела на меня.

— Марина Андреевна, поясните обстоятельства.

Я расправила лист перед собой, хотя читать с него не собиралась.

— Отключилось электричество. Я вышла в общий холл проверить автомат. Лёва находился в кроватке. Дверь захлопнулась, ключи и телефон остались внутри. Рядом находились соседи. Ребёнок не пострадал.

— Почему вы не взяли ключи?

— Я… забыла.

Волков поднялся.

— Просим вызвать соседей, присутствовавших на площадке, и истребовать запись с камеры общего холла. Представленный фрагмент начинается уже после происшествия и не позволяет установить его продолжительность.

Адвокат Ильи поправил манжету.

— Сам факт оставления малолетнего ребёнка одного сторона не отрицает.

— Случайно захлопнувшаяся дверь не равна намеренному уходу матери, — ответил Волков, глядя на судью, а не на него.

Судья записала фамилии соседей.

— Ходатайство представьте письменно.

Когда экран погас, мне захотелось выйти и умыться.

Не потому, что я была виновата.

Потому что видеть собственный страх со стороны оказалось унизительно. На записи я дёргалась, говорила слишком быстро, волосы торчали. Илья появился спокойный, собранный и сразу всё решил.

Он всегда хорошо выглядел на фоне моего страха.

Никто не снимал, как я ночью сбивала Лёве температуру. Как ехала через весь город за Даниной справкой. Как исправляла ошибку в расчётах и спасала деньги.

Сняли момент, когда я не справилась одна.

Потом судья перешла к финансам.

— Илья Сергеевич, вы ограничивали супруге доступ к денежным средствам?

Он выпрямился.

— Я временно установил лимит на карте.

— Какой именно?

— Две тысячи пятьсот рублей в сутки.

— По какой причине?

Илья ответил после короткой паузы, будто подбирал наиболее приличное слово.

— Марина находилась в эмоционально нестабильном состоянии. Я опасался необдуманных операций.

— Это была семейная карта?

— Карта, которой она пользовалась.

— С неё оплачивались нужды детей?

Он посмотрел на своего адвоката.

— В том числе.

Волков передал судье распечатку.

— В день установления лимита не прошла оплата лекарств для младшего ребёнка. После обращения супруги Илья Сергеевич ответил: «Я за рулём. Позже». Недостающие средства перевела совершеннолетняя дочь.

Судья прочитала сообщение, затем посмотрела на перевод Вики с комментарием «На лекарства».

Мне стало стыдно за дочь. Не перед ней. За то, что её тысячу теперь обсуждали чужие люди.

— Вы увеличили лимит после сообщения супруги? — спросила судья.

— Позже.

— Через какое время?

Илья чуть дёрнул плечом.

— Не помню.

Я помнила.

Никогда.

Потом карту заблокировали полностью.

Судья уточнила, ограничивался ли доступ к рабочей почте и документам. Илья подтвердил, что ограничивался, но назвал ресурсы корпоративными.

— Супруга пользовалась ими? — спросила судья.

— Иногда помогала с документами.

Иногда.

Волков раскрыл папку на странице с доверенностью.

— После ограничения доступа администратором стала Ковалёва Катерина Сергеевна?

— Она сотрудник, — ответил Илья, и голос у него стал жёстче.

— Доверенность на получение финансовых документов выдали ей шестого марта?

— Да.

— За несколько месяцев до семейного конфликта?

— Это рабочий вопрос.

— Получали согласие супруги на передачу её клиентов?

Илья посмотрел на меня, а не на Волкова.

— Мы обсуждали, что Марине необходимо меньше работать.

— Конкретное согласие получали? — повторил Алексей Викторович.

— Она постоянно жаловалась на нагрузку.

Судья подняла глаза.

— Илья Сергеевич, это не ответ. Согласие получали?

Он помолчал.

— Нет.

Впервые за заседание ему стало неприятно.

Совсем немного.

Но я увидела.

И именно тогда его адвокат попросил допросить Катю.

Она вошла в зал, оставив Вике сумку.

— Подержишь? — бросила она на ходу, не дожидаясь ответа.

Сумка легла дочери на колени. Нормальное движение, но мне стало противно. Катя оставляла ей свои вещи так, как оставляют близкому человеку.

Судья установила личность и предупредила об ответственности за ложные показания.

— В каких отношениях вы находитесь со сторонами?

Катя сложила руки на коленях. Браслет звякнул о застёжку сумки.

— Я работаю с Ильёй Сергеевичем. С Мариной Андреевной раньше дружили.

Раньше.

Ещё несколько дней назад она называла меня Марин.

— Насколько близко общались? — спросила судья.

— Очень близко. Я часто бывала у них дома. Марина делилась со мной семейными проблемами и рассказывала о своём состоянии. Иногда я помогала с детьми.

Адвокат Ильи попросил её уточнить.

Катя повернулась к нему и заговорила спокойнее, будто перечисляла обычные рабочие обязанности.

— Я кормила Лёву, купала, укладывала. Оставалась с ним, когда Марина уезжала.

Один раз искупала, когда у меня была температура. Дважды укладывала, пока я заканчивала расчёты. Один раз осталась, когда я наконец попала к стоматологу.

В суде не было раз.

Было «помогала с детьми».

— Вы хорошо знаете режим ребёнка? — продолжил адвокат.

Катя кивнула.

— Да. Он ложится после девяти, перед сном пьёт тёплую воду. Когда сильно устает, начинает тереть левое ухо. Не любит спать в носках.

Я сама написала ей всё это сообщением.

«Воду подогреть».

«Носки снять».

Ещё добавила, где лежит запасная пижама и что зелёную чашку он любит больше синей.

Катя сохранила.

Не только голосовое.

Всё.

Волков поднялся. Вопросы задавал без раздражения, почти буднично.

— Сколько раз вы оставались с ребёнком одна?

Катя поправила рукав.

— Я не считала.

— Больше десяти раз?

— Не помню.

— Больше пяти?

Она задержала дыхание.

— Наверное, нет.

— Водили его к врачу?

— Нет.

— На прививки?

— Нет.

— Оставались с ним на ночь?

— Нет.

— Инструкцию по режиму ребёнка вам направила Марина Андреевна?

— Да.

— Просим представить эту переписку полностью, — сказал Волков и сел.

Второй матерью Катя пробыла меньше минуты.

Тогда адвокат Ильи спросил, жаловалась ли я ей на детей.

— Да, — ответила Катя и посмотрела на меня. — Марина говорила, что устала. Что дома от неё постоянно что-то требуют. Иногда сидит в машине и не хочет заходить.

Я помнила этот разговор.

Даня получил двойку. Вика хлопнула дверью. Лёва второй час не спал. Свекровь звонила из-за кастрюли, а Илья прислал срочную таблицу со словами: «Только без романов».

Я сказала Кате:

— Иногда сижу в машине и не хочу идти домой. Потому что открою дверь, и меня сразу разорвут на куски.

Она тогда ответила:

— Я вас понимаю. У меня с бывшим так было.

Теперь моё «не хочу заходить» означало «не хочу к детям».

— Говорила ли Марина Андреевна, что боится оставаться с младшим ребёнком одна? — спросил адвокат.

Катя опустила глаза. Голос у неё стал тише.

— Да. Она боялась сорваться.

Со стороны могло показаться, что ей тяжело рассказывать о подруге.

Адвокат передал секретарю носитель.

— Просим приобщить голосовое сообщение, добровольно направленное свидетелю самой Мариной Андреевной.

Волков поднялся сразу. На этот раз его голос прозвучал холоднее.

— Возражаем против воспроизведения отдельного фрагмента без исходного файла и полной переписки. Моя доверительница утверждает, что сообщение было значительно длиннее.

— Представлен имеющийся сохранённый файл, — ответил адвокат Ильи.

Алексей Викторович повернулся к Кате.

— Почему запись сохранена отдельно от переписки?

Она сжала пальцами серебряную звезду.

— Я испугалась за ребёнка.

— Когда вы её сохранили?

— Тогда.

— Когда передали Илье Сергеевичу?

Катя посмотрела на него.

— Недавно.

— После того, как Марина Андреевна обнаружила ваши отношения?

Адвокат Ильи поднялся.

— Вопрос провокационный и не относится к существу спора.

— Он относится к заинтересованности свидетеля и моменту появления её опасений, — ответил Волков, не повышая голоса.

Судья посмотрела на Катю.

— Ответьте.

Она сглотнула.

— Да.

Вот оно.

Она испугалась за ребёнка больше года назад, но молчала. Не позвонила врачу, не обратилась в опеку.

Приехала ко мне с кофе, обняла, взяла Лёву на руки и сказала, что я хорошая мать.

А запись достала тогда, когда я застала её с моим мужем.

Судья разрешила прослушивание, уточнив, что вопрос о достоверности и полноте будет решаться после представления исходных данных.

Секретарь включила файл.

Сначала заплакал Лёва. Я узнала этот плач сразу. Ему было четыре месяца. Он захлёбывался, замолкал на секунду и начинал ещё громче.

Потом прозвучал мой голос.

Хриплый, уставший.

— Кать, я боюсь с ним оставаться. Я сегодня стояла над кроваткой и думала, что могу его тряхнуть. Я просто не могу больше.

Запись закончилась.

Тринадцать секунд.

Вика закрыла рот ладонью.

Илья не поднял глаз. Он уже слышал. Наверное, дома. Возможно, Катя сидела рядом и показывала, на какой секунде остановить.

Судья дала слово мне.

— Это не полное сообщение, — объяснила я, стараясь говорить медленно. — Дальше я сказала, что положила Лёву в кроватку и вышла в ванную, чтобы успокоиться. Я никогда его не трясла и не ударяла. Голосовое было длиннее минуты.

— У вас оно сохранилось?

— Нет. Старые записи не загружаются. Но сохранилась переписка после этого и сообщения с няней, которую мы наняли, когда стало понятно, что я не справляюсь без сна.

Волков передал судье распечатки.

— Катерина Сергеевна, вы приехали к Марине после сообщения? — спросила судья.

— Да.

— Что увидели?

Катя ответила не сразу.

— Марина сидела в ванной. Лёва лежал в кроватке.

— Ребёнок был травмирован?

— Нет.

— Вы обращались за медицинской помощью или в полицию?

— Нет.

— Почему?

Катя посмотрела на Илью, потом снова на судью.

— Я думала, что Марина просто очень устала.

Просто устала.

Сейчас она говорила это так, будто признавалась в собственной доброте.

Волков попросил задать несколько вопросов.

— Что вы сказали Марине Андреевне в тот вечер?

Катя отвела взгляд.

— Не помню дословно.

— Говорили, что она поступила правильно, положив ребёнка в кроватку и отойдя?

— Возможно.

— Говорили, что она хорошая мать?

— Наверное.

Наверное.

Я помнила каждое слово.

Катя сидела рядом со мной на полу в ванной, держала стакан воды и говорила:

— Вы хорошая мать, Марин. Плохая бы не испугалась. Плохая бы не положила его и не отошла.

Потом взяла Лёву и ходила с ним по кухне, пока я спала.

Когда проснулась, она мыла бутылочку у раковины.

Я смотрела на неё и думала, как мне повезло, что она есть.

— Считали ли вы Марину Андреевну опасной для детей до момента, когда она узнала о ваших отношениях с Ильёй Сергеевичем? — спросил Волков.

Катя подняла голову.

— Наверное.

— Когда начались ваши отношения?

— Когда их брак уже фактически распался.

Та же фраза.

Фактически распался.

Они репетировали.

— В марте вы уже получили доверенность на работу с клиентами? — уточнил Алексей Викторович.

— Да.

— Марина Андреевна тогда жила с мужем, вела хозяйство и работала с этими клиентами?

— Да.

— Она считала брак прекращённым?

Катя сжала губы.

— Она часто жаловалась.

— Это не ответ.

— Я не думаю, что она могла осознавать, что происходит.

А что происходит?

Я спала с Ильёй в одной кровати, покупала подарок его матери, собирала ему еду и ставила нашу песню на день рождения.

Катя знала.

Судья объявила перерыв.

В коридоре я дошла до окна. Волков встал рядом, но не спросил, как я. По лицу и так было понятно.

Катя подошла к автомату и купила три кофе. В один положила сахар, во второй два пакетика, в третий ничего.

Без сахара протянула Илье.

С двумя пакетиками — Вике.

Они взяли, не спрашивая.

Катя достала салфетку и провела по рукаву Ильи.

— Тут пыль, — сказала она тихим хозяйским голосом.

Как жена.

Когда-то она запоминала, кто что пьёт, чтобы быть хорошей гостьей. Теперь раздавала напитки моей семье возле зала суда.

Илья заметил, что я смотрю. Сделал глоток и подошёл ближе.

— Можно было спокойно договориться, — произнёс он негромко, но так, чтобы Вика услышала.

Волков встал между нами не телом, а голосом.

— Всё общение по делу через представителей.

Илья усмехнулся.

— Я с женой разговариваю.

— Она не обязана отвечать.

— Конечно, не обязана. Она теперь вообще никому ничего не обязана. Ни семье, ни детям.

Последние слова он сказал громче.

Для Вики.

Дочь вздрогнула.

— Пап, хватит, — попросила она.

Илья сразу замолчал. Катя коснулась Викиного локтя.

— Не переживай, — проговорила она ласково.

Мне захотелось убрать её руку.

Я не подошла.

Когда заседание продолжилось, судья спросила о моём жилье.

— Где вы проживаете в настоящее время, Марина Андреевна?

— Временно у знакомого.

— Помещение пригодно для проживания несовершеннолетних детей?

— Это гостевая комната. Детей я туда приводить не планирую.

— Другое жильё подбираете?

— Да.

— Договор найма уже заключён?

— Нет.

Адвокат Ильи сразу поднялся.

— Таким образом, на сегодняшний день ответчик не располагает помещением, куда могла бы забрать детей.

Я повернулась к нему.

— На сегодняшний день — да.

Не стала изворачиваться.

Мне действительно было некуда их привести.

Судья ещё раз просмотрела документы. В зале стало тихо. Секретарь перестала печатать и ждала.

— Суд не располагает заключением органа опеки и попечительства, результатами обследования жилищных условий сторон, исходными электронными материалами и показаниями заявленных свидетелей, — произнесла судья официальным ровным голосом. — Разрешить спор о месте жительства несовершеннолетних в настоящем заседании невозможно.

Я сжала ручку.

— Необходимо истребовать исходный файл аудиозаписи и полную переписку, вызвать свидетелей, находившихся на площадке во время происшествия, запросить записи камер и поручить органу опеки обследование условий проживания родителей. Разбирательство дела откладывается.

Она назвала дату.

Через три недели.

Три недели Лёва будет просыпаться не со мной.

Три недели Даня будет решать, отвечать ли на мои сообщения.

Три недели Катя сможет ходить по моему дому и рассказывать, что детям нужен покой.

— Окончательное решение о месте жительства несовершеннолетних не принято, — продолжила судья. — До следующего заседания фактическое место их проживания не изменяется. Сторонам не чинить препятствий общению детей с обоими родителями.

Фактическое место.

То есть с Ильёй.

Не потому, что он выиграл.

Потому что мне некуда их привести.

Судья перечислила документы, которые каждая сторона должна представить, и закрыла папку.

— Разбирательство отложено. Сторонам понятно?

— Да, — ответил Илья.

— Да, — сказала я.

— Заседание окончено.

Мы встали.

Я собирала бумаги медленно. Не потому, что не понимала, куда что положить. Просто не хотела первой выходить в коридор и оказаться между Ильёй, Катей и детьми.

Илья подошёл сам.

— За Лёвой можешь приехать в субботу, — сказал он сухо, уже без той мягкости, которую показывал судье.

— Детали через Алексея Викторовича.

Катя встала рядом. Она посмотрела на Илью, а не на меня.

— В два у Лёвы сон. Лучше после трёх, иначе потом весь вечер будет капризничать.

Она говорила уверенно, без пауз, словно обсуждала режим собственного ребёнка.

— Я знаю, когда спит мой сын, — ответила я.

Катя сразу смягчила лицо.

— Марин, я просто хочу, чтобы ему было комфортно.

Вот это её «просто» прозвучало хуже любого хамства.

— Не надо объяснять мне, что нужно моему ребёнку.

— Я не хотела вас задеть, — произнесла она тихо и печально, будто это я напала на неё без причины.

Илья взял её за локоть. Не демонстративно. Просто направил к двери тем же движением, которым раньше придерживал меня в толпе.

Вика встала со скамейки. Катя забрала у неё сумку.

— Вик, ты с нами? — спросила она.

— Да.

Они пошли втроём. Илья впереди, Катя рядом, Вика чуть сзади.

Возле лестницы Катя достала телефон.

— Я маме напишу, чтобы Лёве есть не давала. Мы скоро будем.

Маме.

Она имела в виду мою свекровь.

Не меня.

Я теперь была женщиной, которой разрешат приехать в субботу после сна.

Волков дождался, пока они скроются за поворотом.

— Он выиграл? — спросила я.

— Нет, — ответил Алексей Викторович и начал складывать документы в папку.

— Дети остались у него.

Он застегнул папку и только потом посмотрел на меня.

— Они и до заседания находились у него. Суд сегодня не определил их место жительства.

— Но мне их не отдали.

Волков выдержал короткую паузу. В его голосе не было ни жалости, ни раздражения.

— Куда, Марина Андреевна?

Я отвернулась.

Он не сказал это зло. Просто у меня не было ответа.

Мы спустились на первый этаж. Возле гардероба Алексей Викторович объяснил, что раздел имущества нужно вести отдельно и параллельно, не дожидаясь решения по детям.

— Ещё один суд? — спросила я, застёгивая куртку.

— Да. Дом, участок, машины, счета, оборудование, товарные остатки и движение денег придётся разбирать в другом процессе.

— После развода?

— Нет, сейчас. Илья уже меняет доступы и передаёт клиентов. Ждать, пока закончится спор о детях, нельзя.

Он говорил спокойно, но быстро. Видимо, снова мысленно составлял список.

Телефон завибрировал.

Илья написал:

«В субботу можешь приехать к 15:00. Раньше у Лёвы сон. Без истерик. Катя будет дома, если понадобится помощь».

Я показала сообщение Волкову.

Он прочитал, и лицо у него не изменилось. Только большим пальцем сильнее прижал край папки.

— Что хотите ответить?

— «Согласование встреч через представителя. Присутствие Кати не требуется».

— Отправляйте.

Илья прочитал сразу.

Следующее сообщение пришло через несколько секунд:

«Ты сама её привела. Теперь не изображай жертву».

Сама привела.

Я сохранила скриншот в папку и назвала файл «Илья. После суда».

— Поехали за выписками, — сказала я, убирая телефон.

Волков посмотрел на часы. Его голос стал чуть мягче.

— Сначала поедим.

— Я не голодна.

— Тогда посидите рядом, пока поем я.

Кафе находилось в двух кварталах от суда. Небольшое, с запотевшими окнами, пластиковыми меню и доской с обедами дня. Возле кассы стоял холодильник с пирожными. За столами сидели сотрудники соседних офисов и двое мужчин в рабочей форме.

Не ресторан, где приходится думать, сколько стоит вода. Обычное место, куда приходят поесть суп.

Женщина за стойкой узнала Волкова.

— Вам как обычно? — спросила она.

Он снял пальто и посмотрел на меня.

— Сегодня не совсем. Какой суп будете?

— Не знаю.

— Куриный или овощной?

— Куриный.

— Два куриных, чай и обычную воду, — заказал он. Потом повернулся ко мне и добавил уже тише: — Кофе потом, если захотите.

Я хотела спросить, почему он решает за меня, но вспомнила утренний цитрамон, пустой желудок и боль после половины сэндвича.

Мы сели возле окна. Дверь постоянно открывалась, холодный воздух шёл по полу. Я растёрла пальцы, пытаясь согреть.

Волков заметил. Не стал говорить, что я замёрзла и надо пересесть. Просто поднялся, подошёл к официантке и попросил другой стол.

Через минуту мы сидели в дальнем углу, где не дуло.

Принесли суп, хлеб и чай. Я открыла телефон, но Алексей Викторович закрыл лежащую рядом папку и переставил её на соседний стул.

— На неё сейчас капнет, — объяснил он.

— Я аккуратно.

Он посмотрел на мой рукав.

— У вас уже капнуло.

На манжете действительно было маленькое жирное пятно.

Волков подал салфетку, не улыбаясь. И от этого мне не стало стыдно.

Я съела несколько ложек. Суп был обычный: курица, вермишель, морковь и слишком много укропа. После суда даже это требовало усилий. Нужно было поднести ложку, проглотить и не вспоминать голос Лёвы.

— Катя приехала тогда с творогом, — сказала я.

Волков отложил ложку и поднял глаза.

— После голосового?

— Да. Две упаковки. Я не знаю зачем. До сих пор помню этот творог лучше, чем половину слов.

— Так бывает, — ответил он негромко.

— Она мыла бутылочку. Накрыла меня пледом. Я думала, что мне повезло с подругой.

Он не сказал, что я ошиблась. Это и так было ясно.

— Почему она сохранила только кусок? — спросила я, поворачивая ложку в тарелке.

Алексей Викторович немного подался вперёд. Говорил размеренно, как будто раскладывал документы по папкам.

— Полный файл может ещё существовать. Если нет, остаются её собственные показания о том, что ребёнок находился в безопасности и опасной она вас тогда не считала. Есть переписка с няней, переводы и свидетели.

— Но судья уже услышала запись.

— Да.

— И Вика услышала.

Он не стал делать вид, что это неважно.

— Да.

Я съела ещё две ложки.

— Вы всегда такой спокойный?

Волков посмотрел на меня поверх стакана.

— Нет.

— А когда не спокойный?

— Сейчас, например.

Я невольно усмехнулась.

Он сидел ровно, рубашка не помята, голос обычный. Только пальцы сжимали стакан.

— Незаметно.

— Это часть работы.

— Что именно вас злит?

Он ответил не сразу. Несколько секунд смотрел в тарелку, будто решал, стоит ли говорить.

— Когда из чужого доверия делают инструмент.

Я опустила ложку.

Официантка принесла ему второе и поставила тарелку слишком близко к документам. Волков сразу переставил папку на другой стул, затем подвинул ко мне корзинку с хлебом.

— Не хочу, — сказала я.

— Тогда оставьте.

Он не стал считать, сколько я съела, и убеждать проглотить ещё кусочек ради здоровья.

Телефон у него завибрировал. Алексей Викторович посмотрел на экран и нахмурился.

— Мне нужно уехать, — сказал он, быстро прочитав сообщение.

— Сейчас?

— Через двадцать минут. Клиента вызвали на опрос раньше, чем планировали.

Я отложила ложку.

— Тогда езжайте.

— А вы куда?

— Найду хостел.

Волков прикрыл глаза на секунду. Не от раздражения, скорее собирался сказать неприятную вещь так, чтобы она не прозвучала унизительно.

— Сегодня вы не будете искать хостел между судом и вокзалом.

— Почему?

— Потому что у вас нет денег, нет постоянного дохода, а через три недели нужно показать опеке место, куда вы можете привести детей. Случайная койка эту задачу не решит.

— Значит, буду искать комнату.

— Будете. Но не за двадцать минут и не по первому объявлению.

Он достал телефон, открыл заметки и повернул экран ко мне. Там были записаны несколько вариантов: городской кризисный центр, временное размещение для женщин с детьми, социальная гостиница, комнаты и недорогие квартиры.

— Есть кризисные центры для женщин, которые не могут оставаться дома, — объяснил Волков. — Иногда они предоставляют временное размещение и помогают с документами. Это не социальная квартира навсегда и не гарантия, что место найдётся сегодня. Но проверить нужно.

— Меня возьмут из-за заблокированной карты?

— Вы не будете по телефону доказывать, что достаточно пострадали. Сообщите факты: доступ к общим средствам закрыт, домой вернуться не можете, идёт спор о детях, постоянного жилья нет. Специалист сам задаст вопросы.

Я переписала номер.

— Позвоню сейчас.

— Сначала допейте чай, — начал он и сразу остановился, заметив мой взгляд. — Хорошо. Звоните.

Женщина на линии говорила спокойно. Спросила, нахожусь ли я в безопасности, есть ли угроза жизни, сколько детей, где они сейчас и могу ли я вернуться домой.

Я отвечала коротко.

Когда дошла до денег, впервые произнесла это вслух чужому человеку:

— Муж ограничил доступ к семейному счёту и рабочим ресурсам. В дом вернуться не могу. Сейчас временно нахожусь у знакомого.

Слово «знакомого» прозвучало странно.

Алексей Викторович сидел напротив и смотрел в окно, будто специально оставил мне немного пространства.

Женщина объяснила, что можно записаться на консультацию, а временное размещение предоставляется после оценки ситуации и при наличии свободного места. Попросила подготовить паспорт и документы на детей, затем назвала время, когда лучше перезвонить специалисту.

Я всё записала.

— Спасибо, — сказала я и закончила разговор.

Рука дрожала. Не от страха.

От того, что я только что официально рассказала: мне некуда идти.

Волков молча подвинул ко мне стакан воды. Алексей Викторович не стал обещать, что завтра всё будет прекрасно.

— Через неделю ситуация может измениться.

— Вы не знаете.

— Не знаю, — согласился он.

Опять без красивой лжи.

Он посмотрел на часы.

— Мне действительно пора.

— Езжайте. Я заберу вещи из вашей квартиры и уйду.

Волков медленно положил телефон на стол.

— Куда?

— Пока не решила.

— Тогда не уходите ради самого ухода. Вернитесь в квартиру, зарядите технику и составьте список вариантов жилья. Вечером посмотрим вместе.

— Вы обычно оставляете клиентов одних у себя дома?

— Нет, — ответил он сразу.

Я ждала продолжения. Его не было.

— Тогда почему оставляете меня?

Он впервые за обед улыбнулся. Совсем немного.

— Потому что встроенную кофемашину вы не унесёте.

— Откуда вы знаете?

— У вас больная пятка и нет инструментов.

Я рассмеялась.

Не громко, но по-настоящему.

Волков посмотрел на меня так, будто тоже не ожидал этого звука.

Официантка принесла счёт. Я достала телефон.

— Своё оплачу сама.

— Не надо.

— Почему?

Алексей Викторович приложил карту к терминалу.

— У меня деловой обед с клиенткой.

— Вы заказали мне суп и запретили кофе. Это не деловой обед.

— Поэтому списать его как представительские расходы будет непросто.

Он произнёс это с абсолютно серьёзным лицом.

Угол рта дрогнул только после того, как я снова улыбнулась.

— Я верну за еду и жилье, — сказала я, надевая куртку.

Волков придержал её за ворот, пока я попадала рукой в рукав.

— Запишите в список кредиторов, — посоветовал он.

Мы вышли из кафе. Между домами дул ветер. Волков вызвал мне машину до своей квартиры и убрал телефон.

— Я могу сама на метро, — сказала я.

— Уже вызвал.

Машина подъехала через несколько минут. Перед тем как открыть дверь, Алексей Викторович достал из кармана ключ с электронным брелоком.

— Возьмите.

Я не сразу протянула руку.

— Вы меня знаете второй день.

Он посмотрел на ключ, потом на меня.

— Я прочитал материалы вашего брака за последние двадцать два года. Это немного ускоряет знакомство.

— Там нет главы о том, краду ли я вещи из чужих квартир.

— Добавим, если понадобится.

Он положил ключ мне на ладонь.

Металл был тёплым от его пальцев.

— Мне нужно уехать примерно на четыре часа, — сказал Волков, снова становясь собранным и деловым. — Возвращайтесь в квартиру и подождите меня дома, отдохните. К семи буду.

Он уже смотрел в телефон и, кажется, не заметил, какое слово выбрал.

Я тоже решила не замечать.

— К семи составлю список, — ответила я.

— Не переводите никому деньги до просмотра и не отправляйте фотографии паспорта неизвестным людям.

— Я не дура.

Волков поднял глаза от экрана.

— Я знаю.

Я убрала ключ в отделение сумки рядом с паспортом.

— А если всё-таки вынесу что-нибудь менее встроенное?

На этот раз он улыбнулся открыто.

— Тогда у меня наконец появится доказуемый ущерб от работы по вашему делу.

Он открыл дверцу машины и передал мне папку. Наши пальцы встретились на плотной картонной обложке.

— В семь? — переспросила я.

— В семь, — ответил он тише, чем раньше.

Я села в машину. Алексей Викторович закрыл дверь и отступил к тротуару.

Пока мы выезжали, я открыла телефон. До следующего заседания оставалось двадцать два дня. Нужно было найти жильё, получить выписки, восстановить документы, подготовить отдельный иск о разделе имущества и перезвонить в кризисный центр.

Ключ лежал рядом с паспортом.

Тёплый металл постепенно остывал.

А ещё мне было совершенно непонятно, зачем ему помогать мне и тратить на меня деньги. Даже с учётом, что я верну всё. И тут я поняла, что я-то действительно мало что о нём знаю, а возможно у него есть свои причины так помогать мне и от этого стало почему-то страшно.

Глава 20. Он знает Илью?

Машина отъехала от кафе. Через заднее стекло ещё несколько секунд было видно Волкова: тёмное пальто, папка под мышкой, телефон уже у уха. Он быстро шёл обратно к зданию суда и что-то говорил человеку на другом конце. На меня не смотрел.

Это было нормально. У него была работа. Настоящая, за которую люди платили деньги, а не моя жизнь, внезапно свалившаяся ему на голову вместе с сумкой и просьбой переночевать.

Но в салоне всё равно оставался его голос.

«Я знаю».

Ключ лежал в сумке рядом с паспортом и на каждой кочке негромко бился о металлическую молнию.

Я могла бы переложить его в боковой карман. Почему-то не перекладывала.

Я отвернулась к окну. За стеклом ползли машины, у остановки женщина застёгивала ребёнку куртку, возле аптеки курьер курил, спрятавшись от ветра за рекламным щитом. Обычный день. Люди ехали домой, забирали детей, покупали хлеб. Никто не думал, сможет ли опека обследовать комнату в кризисном центре и хватит ли трёх недель, чтобы доказать право быть матерью.

Мне хотелось, чтобы Волков вернулся вечером, снял пальто и сказал, что делать дальше.

Не предложил варианты. Не спросил, чего хотела я. Просто разложил всё по пунктам: сюда позвонить, это подписать, квартиру найти вот здесь, Илье ответить так, детей вернут тогда-то.

И чтобы мне не пришлось выбирать.

Желание было настолько детским, что становилось стыдно.

Я устала до того, что на несколько минут захотела стать принцессой из старой сказки. Не красивой и юной. Взрослой принцессой с больной пяткой, судебной папкой и долгом за хостел, которую кто-нибудь всё-таки забрал бы из леса.

Посадил бы в тёплую машину.

Сказал бы, что дальше сам.

Я увидела своё отражение в окне. Волосы были примяты, под глазами лежали серые полосы, на рукаве осталось пятно от супа. Отличная принцесса. Осталось только найти коня, который согласился бы везти её вместе с иском о разделе имущества. Волосы уже седели, а глупости из головы всё не выветривались.

Я почти улыбнулась, но сразу вспомнила Илью.

Он тоже раньше всё решал сам.

— Не забивай голову, — говорил он, подсовывая очередные бумаги. — Обычная формальность.

Я подписывала там, где он показывал. Не спрашивала, не смотрела. У нас было распределение обязанностей: я делала так, чтобы всё работало, Илья общался с внешним миром.

Мне казалось, это было доверием. Теперь я уже не была уверена, где доверие заканчивалось и начиналась обычная небрежность.

Волков оставил мне ключ через несколько часов знакомства. Пустил в квартиру, накормил, вызвал машину и пообещал вечером помочь с жильём. На фоне Ильи всё это выглядело почти неприлично хорошо. Слишком уж подозрительно, почти как сыр в мышеловке.

И если бы я снова решила, что уверенный мужчина рядом автоматически означал безопасность, значит, я ничему не научилась.

Я нащупала ключ через ткань сумки. Металл был холодным. Не надо было заранее считать Волкова плохим. И хорошим тоже не надо было.

Сначала неплохо бы понять, кто он вообще такой.

Машина остановилась возле подъезда. Я расплатилась и поднялась на нужный этаж. Электронный брелок сработал сразу. Замок тихо щёлкнул, будто действительно узнал меня.

Я сняла обувь и поставила её рядом с его туфлями. Потом долго держала сумку в руке, не решаясь пройти дальше, хотя Волков сам дал мне ключ. Квартира от этого не стала моей.

Я отнесла сумку в гостевую, поставила ноутбук на кухонный стол и открыла список центров, который мы составили в кафе.

Чайник включился почти бесшумно. В шкафу стояли одинаковые белые кружки. Я взяла одну, потом заметила на полке большую тёмно-синюю и почему-то выбрала её.

Пока вода закипала, я осматривалась.

В холодильнике лежали яйца, сыр, овощи, контейнеры с готовой едой. Всё было подписано небольшими наклейками с датами. Вот это уже немного пугало. Человек, который подписывал гречку датой приготовления, был способен на многое. И на двойную жизнь.

Я закрыла холодильник и одёрнула себя.

Какую двойную жизнь? Декстера?

Прошлась по гостиной, проглядела корешки книг. Ничего про расчленение или приготовление крупных животных. И тут я заметила фотографию.

Она стояла на нижней полке шкафа, рядом с книгами. Рамка была простой, тёмной. Волков на снимке был без пиджака, в светлой рубашке с расстёгнутым воротом. Улыбался. Широко, свободно, даже немного глупо.

Его обнимала молодая девушка.

Она прижалась щекой к его виску и закинула руку ему на плечо. Длинные волосы, открытое платье, гладкое лицо. В другой руке она держала свёрнутый диплом с синей лентой.

Ну конечно.

И он туда же.

Я стояла перед фотографией и чувствовала совершенно лишнее раздражение.

Умный, спокойный, прилично зарабатывал. Разумеется, рядом была молодая красавица. Может, она не жила здесь. Может, приезжала несколько раз в неделю. Может, у неё была своя квартира, и поэтому в ванной не было второй зубной щётки.

Мне было всё равно.

Именно поэтому я взяла рамку в руки.

На снимке Волков выглядел немного моложе, но не сильно. Девушка смотрела в камеру, а он — на неё. На лице у него не было ни усталости, ни обычной собранности. Так не смотрели на случайного человека.

Я поставила фотографию обратно чуть резче, чем нужно. Рамка стукнулась о полку.

Прекрасно. Успела-таки забить себе голову. В моём-то возрасте это было уже неприлично.

Я ещё в машине успела придумать, что вечером он вернётся, всё решит и хотя бы ненадолго позволит мне не быть взрослой. А у него, вероятно, была молодая женщина, которая вечером ждала его совсем не для того, чтобы обсуждать органы опеки.

Полезно было иногда быстро получить по голове.

Я села за ноутбук и набрала номер другого кризисного центра, может, в этот можно приехать прямо сразу.

Сначала меня дважды переключили. Потом ответила женщина с усталым голосом. На заднем плане кто-то звал Елену и хлопал дверью.

— Вы сейчас находитесь в безопасности? — спросила она, и пальцы у меня замерли над блокнотом.

Я оглядела спокойную кухню Волкова.

— Сейчас да.

— Со стороны мужа было физическое насилие?

— Нет.

— Угрозы жизни или здоровью?

— Нет.

После моих ответов голос женщины стал менее срочным. Не холодным, но уже деловым.

Я объяснила: муж закрыл доступ к общим деньгам, выгнал из дома, заблокировал рабочие ресурсы, дети находились у него, шёл суд.

— Мы можем предложить консультацию юриста и специалиста по социальной работе, — ответила она после короткой паузы. — Вопрос временного размещения решается после личной беседы и при наличии мест.

Опять никаких гарантий.

— Места сейчас есть?

— Я не вижу загрузку стационарного отделения. Позвоните завтра с девяти.

— Я могу приехать без детей?

— На консультацию — да. Для размещения будут оцениваться все обстоятельства.

Я записала время и номер.

— Мне нужен адрес, который сможет обследовать опека, — добавила я. — Суд запросил условия проживания.

Женщина вздохнула. Видимо, я была не первой, кто пытался получить от неё ответ, которого она не могла дать.

— Кризисный центр — временная помощь. Я не могу обещать, как это будет оценено судом. На консультации вам объяснят подробнее.

Я поблагодарила её и отключилась.

Рядом с номером написала: «Звонить в девять. Ничего не обещают».

Во втором центре трубку не взяли. В третьем женщина сначала долго выясняла, находились ли дети со мной.

— Сейчас с отцом, — объяснила я. — Но я добиваюсь, чтобы они жили со мной.

— Для одинокой женщины есть место в общей комнате. Для проживания с детьми свободных комнат сейчас нет.

— А если я сначала заселюсь одна, а потом приведу детей?

— Так нельзя.

— Почему?

— Общая комната не предназначена для несовершеннолетних.

— Когда освободится семейная?

— Я не могу сказать.

Она посоветовала обратиться в социальную гостиницу.

— Я звоню в социальную гостиницу, — сказала я, глядя на название на сайте.

На другом конце ненадолго замолчали.

— Тогда попробуйте завтра поговорить с заведующей.

Я записала: «Заведующая. Завтра».

Наверное, заведующая хранила в кабинете запасную комнату и выдавала её только самым настойчивым.

После звонков я открыла объявления.

Первая комната выглядела терпимо: чистая, рядом метро, был стол и раскладной диван. Хозяйка говорила бойко и сначала явно была рада взрослой женщине без животных.

— Дети есть? — спросила она ближе к концу разговора.

— Двое.

— А жить кто будет?

— Сейчас я. Потом, возможно, дети тоже.

Голос женщины сразу изменился.

— Нет, тогда не подходит.

— В объявлении написано, что можно с ребёнком.

— С ребёнком, а не с двумя.

— Младшему два года. Старшему четырнадцать.

— Четырнадцать — это уже почти мужчина. У нас ванная общая.

— Он мой сын.

— Для вас сын. А мне потом соседи будут жаловаться.

Я попыталась объяснить, что Даня был обычным школьником и не собирался устраивать в общей ванной мужской клуб, но хозяйка уже всё решила.

— И разводы мне не нужны, — добавила она напоследок. — Потом муж придёт, скандал устроит.

— Он не придёт.

— Все так говорят.

Она отключилась.

Второй хозяин потребовал оплату за первый и последний месяц, залог и комиссию.

— Какую комиссию? — спросила я, снова открывая объявление. — Здесь написано, что вы собственник.

— Комиссию помощнику.

— Что делает помощник?

Мужчина начал раздражаться.

— Организует заселение.

— Он откроет дверь за сорок тысяч?

— Вы квартиру хотите снять или мои деньги считать?

— Комнату.

— Тогда тем более не надо торговаться.

Он бросил трубку.

Третье объявление стоило подозрительно дёшево. Девушка в мессенджере попросила прислать фотографию паспорта и пять тысяч «для фиксации брони».

Я уже открыла банковское приложение, подумывала взять кредит, но вспомнила Волкова:

«Не переводите никому деньги до просмотра».

Я закрыла переписку.

Возвращаясь к столу, снова заметила фотографию.

Молодая девушка улыбалась рядом с Волковым так, будто никогда не считала, сколько дней можно прожить на остаток после адвоката.

Я заставила себя открыть ещё два объявления.

К семи у меня было одиннадцать номеров, четыре прямых отказа, два места без комнат для детей, один вероятный мошенник и мужчина с помощником за сорок тысяч.

Подходящего варианта не было.

Волков обещал вернуться около семи.

В семь двадцать его не было.

Я отправила сообщение:

«Я в квартире. По центрам только консультации завтра и позже, семейных мест пока нет. По комнатам несколько отказов».

Он прочитал не сразу. Ответ пришёл через пятнадцать минут:

«Задерживаюсь. Освобожусь поздно. Не ждите».

Я посмотрела на последние два слова.

Не ждите.

Я и не ждала.

Просто сидела на его кухне, пользовалась интернетом.

Свидание, должно быть.

Чтобы прекратить этот идиотизм, я пошла к холодильнику. Гречку с наклейкой не тронула. Закрыла. Посмотреть же можно.

Передо мной был список комнат, но я уже несколько минут смотрела на строку поиска.

Что я знала об Алексее Волкове?

Адвокат. Жил аккуратно. Пил кофе без сахара. Не обещал победу. Не любил, когда документы лежали рядом с супом. У него была молодая женщина, которую он любил достаточно, чтобы держать её фотографию на видном месте.

Не очень много для человека, которому я доверила всё, что осталось от моей жизни.

Я ввела его имя.

Сначала появились юридические сайты, карточки, выступления. На старой фотографии Волков стоял возле трибуны в плохо сидящем костюме и смотрел так серьёзно, будто ему лично поручили следить за соблюдением всех законов страны.

Я улыбнулась.

Потом открыла отзывы. Одни благодарили, другие писали, что он был холодным и не умел успокаивать. Какой-то мужчина возмущался тем, что адвокат не отвечал после полуночи. Женщина жаловалась, что Волков отказался обещать стопроцентную победу. Было бы странно обратное.

Всё было похоже на него.

Я перешла к списку дел. Семейные споры, наследство, корпоративные конфликты. Большинство названий мне ничего не говорили.

Одно я узнала сразу.

ООО «Тёплый дом».

Я даже выпрямилась.

Ольга Баженова была одним из самых крупных клиентов Ильи. Продавала посуду, текстиль и мелкую технику через сеть магазинов. Заказывала большие партии, платила много и постоянно находила ошибки.

Илья называл её Баженихой.

— Опять Бажениха истерику устроила, — говорил он, бросая телефон на стол. — Сама не знает, сколько товара получила, зато орёт громче всех.

Я раздражалась вместе с ним. Проверяла возвраты, поднимала письма, собирала сверки. Один раз просидела почти до четырёх утра, потому что Илье срочно понадобилась таблица по её поставкам.

Я открыла карточку дела.

Истец — «Тёплый дом».

Ответчик — компания с названием, которого я не помнила.

Представитель истца — адвокат Волков Алексей Викторович.

Ниже несколько раз встречалась фамилия Ильи.

«Переговоры от имени ответчика осуществлял Фёдоров Илья Сергеевич».

Я перечитала строку.

Волков не просто слышал фамилию моего мужа. Он почти год судился против компании, дела которой вёл Илья.

Я открывала документы один за другим. Судебный язык был тяжёлым, предложения длинными, часть страниц не загружалась. Но постепенно складывалась знакомая история.

Баженова перечислила большой аванс за товар. Потом договоры начали переходить от одной организации к другой. Одно юридическое лицо получило деньги, второе подписало документы, третье якобы должно было поставить товар. Часть партии не приехала. Когда клиентка потребовала вернуть деньги, ей показали расчёт, по которому уже она осталась должна.

В приложении к одному из документов я увидела название таблицы.

Сводный расчёт отгрузок за февраль — апрель.

Я сама её делала.

Я помнила ту ночь. Даня болел, температура поднималась каждые несколько часов. Я сидела возле его кровати с ноутбуком, проверяла лоб и одновременно сводила данные.

Илья написал:

«Нужно до утра. Бажениха опять пытается повесить на нас свои косяки».

Я нашла две ошибки, исправила формулы и отправила файл в четыре двенадцать.

В суде эту таблицу представили как внутренний расчёт ответчика.

Моей фамилии не было.

Но файл был мой.

Я открыла ходатайство Волкова. Он писал, что исходные данные могли быть изменены после начала спора, а обязательства переводились между связанными компаниями.

Я откинулась на спинку стула.

Илья тогда сказал:

— Там юристы разбираются. Ты не лезь.

Я и не лезла. Делала таблицы, собирала письма, злилась. В конце карточки дела было указано: производство прекращено из-за отказа истца от требований.

Баженова отказалась.

Я ввела её имя в поиск. Нашла старые страницы магазинов, рекламную статью, фотографию с открытия. Женщина в тёмно-зелёном костюме стояла возле новой витрины и улыбалась. Я видела её всего пару раз, но узнала сразу.

Дальше шли сообщения о закрытии магазинов, долгах и ликвидации компании.

Потом ничего.

Я добавила фамилию Волкова. Нашла короткую заметку, где он говорил, что активы могли быть выведены через связанных лиц, а документы не отражали реальные договорённости.

Он знал Илью.

Возможно, помнил мои файлы.

И ничего мне не сказал.

Я сделала снимки экрана и сохранила ссылки. Не потому, что уже считала Волкова врагом. Просто больше не хотела полагаться на то, что другой человек сам расскажет всё важное, когда сочтёт нужным.

В половине одиннадцатого он написал:

«Буду ближе к полуночи. Ложитесь».

Я не легла.

Сначала собиралась ждать на кухне, потом поняла, что это выглядело так, будто я была женой с допросом. Перенесла ноутбук в гостевую и начала складывать вещи.

Не демонстративно.

Он устал. У него была молодая женщина, своя жизнь и клиенты, которых вызывали на какие-то срочные опросы. Я не собиралась сидеть в его квартире до ночи и требовать объяснить, почему он не раскрыл мне историю пятилетней давности.

Уйду в хостел в кредит. Утром позвоню в центр.

Когда электронный замок коротко пискнул и дверь открылась, сумка была уже почти собрана.

Волков вошёл тихо, закрыл дверь и несколько секунд стоял в прихожей, не включая верхний свет. Потом заметил меня в коридоре.

Выглядел он плохо. Не грязным и не неопрятным. Просто выжатым. Ворот рубашки был расстёгнут, лицо стало серым от усталости, под глазами легли тени. Он медленно снял пальто, аккуратно повесил его и только потом посмотрел на сумку у моих ног.

— Вы куда? — спросил он хрипловатым голосом.

— В хостел.

Волков перевёл взгляд на часы.

— Сейчас почти двенадцать.

— Они круглосуточные.

Он закрыл глаза на секунду, будто моё решение добавило ему ещё одну задачу.

— Марина Андреевна, я пока не готов обсуждать хостел.

— Я и не прошу обсуждать.

— Тогда зачем вы собираетесь?

— Потому что вы пришли домой и хотите побыть один.

Волков смотрел на меня несколько секунд. Потом прошёл на кухню, налил воду и выпил почти весь стакан.

Я осталась в дверях. Он действительно хотел тишины. Это было видно по тому, как медленно он двигался, как не сразу снял часы и потёр пальцами переносицу.

Надо было уходить.

Я вернулась в гостевую и потянула молнию сумки. Она зацепилась за ткань. Я дёрнула сильнее.

Через минуту Волков появился в дверях. Пиджак он снял, рукава рубашки расстегнул. Стоял, опираясь плечом о косяк.

— Я устал, — сказал он без обычной собранности. — Очень.

— Я вижу.

— Тогда почему вы решили, что мне станет легче, если вы ночью уйдёте неизвестно куда?

Я отпустила молнию.

— Потому что это ваша квартира.

— Я в курсе. И вы думаете, мне будет легче из-за того, что я вынужден вас уговаривать?

— Вы не должны. И вы не обязаны терпеть здесь меня.

При слове «терпеть» он поморщился.

— Я вас не терплю. Мне просто нужно десять минут, чтобы прийти в себя и не разговаривать ни с кем. Это не одно и то же.

— Я не хочу мешать.

— Вы не мешаете. А вот мысль, что вы поедете ночью в первый попавшийся хостел, мешать будет.

Он говорил чуть резче, чем днём. Усталость сняла с голоса привычную вежливую оболочку.

— Вы всех клиентов селите у себя? — спросила я.

— Нет.

— Тогда это ненормально.

— Многое из происходящего ненормально.

Волков посмотрел на сумку, потом снова на меня.

— Останьтесь. Я приму душ, поем и буду способен разговаривать. Или не будем сегодня разговаривать вообще. Но уходить сейчас не надо.

Он не командовал. И не улыбался так, будто был уверен, что я соглашусь.

Я разжала пальцы на ручке сумки.

— Хорошо.

Он кивнул, как будто я оказала услугу ему.

— Спасибо.

Я не выдержала.

— А ваша девушка не будет против?

Он посмотрел немного с недоумением.

Я указала на фотографию.

— Красивая.

— Очень красивая.

Ну конечно. Даже отнекиваться не стал.

— Я просто заметила фотографию. И решила, что ей не понравится, что чужая женщина останется у вас дома.

— Передам Лере, — сказал Волков. — Она будет довольна. Дочь считает, что я недостаточно часто её хвалю. Ну а по поводу женщин у меня дома, не думаю, что её это сильно заботит.

Я молчала.

Он ждал.

Мне захотелось провалиться под полку вместе с фотографией.

— А её мама?

— Давно развелись. Остальное не сегодня.

Волков ушёл в ванную. Через минуту зашумела вода.

Я вернулась на кухню и открыла ноутбук. Карточка дела Баженовой всё ещё была на экране.

Можно было подождать до утра. Сделать вид, что ничего не нашла, и посмотреть, расскажет ли он сам.

Я так жила двадцать два года.

Ждала, когда Илья сочтёт нужным объяснить.

Больше не буду.

Волков вернулся минут через пятнадцать. На нём были тёмные домашние брюки и простая футболка. Волосы были влажными. Без рубашки и пиджака он выглядел моложе.

Он открыл холодильник, достал контейнер, снял наклейку с датой и поставил еду разогреваться.

— Вы ели? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

— Что?

Я стиснула зубы.

— Не голодна.

— Понятно.

Спорить он не стал. Достал вторую тарелку, положил туда часть разогретой еды и поставил передо мной.

— Я сказала, что не хочу.

— Тогда не ешьте.

Сам сел напротив и несколько секунд просто молча ел. Не пытался поддерживать разговор. Я видела, как ему хотелось закрыть глаза прямо над тарелкой.

Надо было отложить вопрос.

Но было уже поздно.

— Вы знали Илью до меня?

Волков перестал жевать.

Не удивился. Не спросил, с чего я взяла. Медленно положил вилку.

— Что вы нашли?

Я повернула ноутбук экраном к нему.

Он увидел название компании. Лицо изменилось почти незаметно, но усталость будто отступила.

— Значит, знали, — сказала я.

— Да. Зачем вы спрашиваете?

— Почему не сказали?

Волков провёл ладонью по влажным волосам и отодвинул тарелку.

— Собирался.

Я закрыла ноутбук.

— Значит, вы знали не только Илью. Вы знали, что я помогала ему.

— Я не считал вас участницей схемы.

— А кем считали?

Он ответил не сразу.

— Человеком, который готовил расчёты по данным мужа и не понимал, как их используют.

От точности стало неприятно.

— Очень удобный человек.

— Для Ильи — да.

Я отодвинула тарелку, к которой так и не прикоснулась.

— Зачем вы взяли моё дело?

— Потому что вам нужен адвокат.

— Это не весь ответ.

Волков опустил глаза на свои руки. Несколько секунд крутил вилку между пальцами, потом положил её рядом с тарелкой.

— Нет. Не весь.

— Вы хотите добраться до Ильи через меня?

— Нет.

— Закончить старое дело?

— Его невозможно закончить через вас.

— Почему?

Он посмотрел на ноутбук, хотя крышка уже была закрыта.

— Потому что Ольги больше нет.

Сначала я не поняла.

— Она умерла?

— Да.

— Что случилось?

Волков долго молчал. Слишком долго для обычной болезни.

— Она сама, — произнёс он наконец.

Я вспомнила фотографию женщины в зелёном костюме возле магазина.

— После суда?

— Сегодня.

Голос у него был ровным, но пальцы сжались на краю стола. Он заметил это и убрал руку на колени.

— Вы думаете, это из-за Ильи?

Волков резко покачал головой.

— Я не знаю, почему человек делает такое. И не буду сводить её смерть к одному судебному спору.

Слова прозвучали почти жёстко. Будто этот вопрос ему уже задавали, и он ненавидел любой простой ответ.

— Вы продолжали с ней общаться? — спросила я.

Волков встал и отнёс свою тарелку к раковине, хотя не доел.

— Да.

— До конца?

Он поставил тарелку и долго мыл руки, хотя они были чистыми.

— Недавно она написала, что хочет ещё раз обсудить документы. Я ответил, что занят в суде и перезвоню вечером. Но она уже давно была… в плохом состоянии.

Вода продолжала течь.

— Перезвонили?

— Да. Она не взяла трубку.

Он выключил кран и остался стоять спиной ко мне.

Теперь я поняла, почему ему было больно.

Не потому, что он проиграл дело. Не только поэтому.

— Вы не могли знать, — сказала я.

Волков вытер руки полотенцем.

— Знаю.

— Но всё равно вините себя.

— Иногда знание не особенно помогает.

— Поэтому вы решили спасти меня? Потому что видели Ольгу? — спросила я.

Волков поморщился.

— Не называйте это так.

— А как?

— Работой.

— В вашу работу входит селить у себя клиентов?

— Нет.

— Тогда это не только работа.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза на несколько секунд.

— Я увидел знакомую конструкцию.

Он открыл глаза.

— Я не хочу второй раз смотреть, как это работает.

— То есть всё-таки спасаете.

— Нет.

А меня несло.

— Почему вы вообще так реагируете на женщин без денег? — спросила я. — Из-за Ольги?

Волков взял стакан воды, но не пил. Ему этот допрос явно не нравился.

— Не только.

Он явно не хотел продолжать. Очевидно, я лезла не в своё дело, но мне было страшно, страшно доверять человеку, не понимая, что у него на уме.

— Из-за матери. Позвольте мне не рассказывать вам всё. Мы, как вы сами говорили, едва знакомы.

Я вспомнила аптеку, Викину тысячу и вопрос судьи: куда я собиралась привести детей?

— Вы решили, что со мной будет то же самое?

— Я решил, что вам нельзя оставаться без защиты. Когда увидел вас.

Я вспомнила, как меня трясло. Удивительно, что он не вызвал врача в ту же секунду.

— А если я не хочу, чтобы меня защищали?

Волков смотрел устало, но внимательно. Слегка улыбнулся.

— Тогда скажите прямо. И я перестану вести дело.

Морщина пролегла между бровями. Захотелось дотронуться до его лба. Разгладить.

— И из дома выгоните?

— Да. И сменю замки и проверю кофемашину.

Я фыркнула. Он тоже едва заметно улыбнулся.

— Вы должны были рассказать про Илью раньше, — повторила я.

— Да.

— До суда.

— Да.

— Я могу отказаться от вас?

— Можете.

Он ответил без паузы.

— И вы вернёте деньги?

— Я выставлю вам счёт и учту все расходы.

Глава 21. Своя дверь

— Я выставлю вам счёт и учту все расходы, — сказал Волков.

— Пришлите утром. Дело пока ведите.

Волков кивнул. Его недоеденная тарелка уже стояла в раковине, моя так и осталась на столе.

Он снова посмотрел на телефон и перевернул его экраном вниз. Лампа отразилась в чёрном стекле. За последние десять минут Волков делал это уже в третий раз.

Я убрала свою со стола и включила чайник. На вопрос про мёд Волков кивнул.

Мёд оказался густым, ложка застряла в банке. Я размешала его в горячей воде и поставила чашку на край стола. Волков к ней не притронулся. Сидел, сцепив пальцы, и смотрел на выключенный телефон.

Пока закипала вода, он сел в гостиной на диване. Узкая чёрная консоль у окна, которую я днём приняла за письменный стол, оказалась цифровым пианино. Волков откинул крышку, включил лампу над пюпитром и поставил громкость на двойку.

— Вы играете? — спросила я.

— Иногда.

На четвёртой фразе я узнала вальс Доги.

Я помнила в основном первые три такта. Было слышно, как клавиша возвращалась под пальцем. Уставший мужчина в футболке пытался не сбиться в собственной гостиной.

Губы у него едва шевелились — считал. На меня не смотрел. Через минуту я заметила, что слежу уже не за музыкой, а за его левой рукой. Перевела взгляд на ноты.

Днём этими руками он перелистывал моё дело, ставил галочки на полях и придерживал передо мной дверь. Сейчас большой палец брал нижнюю ноту, запястье уходило в сторону, и я почему-то замечала каждое движение. Пришлось заняться чаем.

Я принесла чай и поставила на низкий столик, подальше от инструмента.

— Давно играете?

— С детства. Семь лет музыкальной школы. Потом иногда вечерами, успокаивает.

Он кивнул на раскрытую тетрадь. В нижнем углу обложки сохранилась выцветшая наклейка с синим котом. Над трудным переходом детским почерком было написано: «Папа, медленнее».

Края страниц растрепались, две были подклеены прозрачной лентой. Возле нот стояли даты десятилетней давности и короткие замечания карандашом: «не спешить», «левая», «ещё раз». Волков не переписал их в новую тетрадь и не стёр Лерины пометки.

— Это Лера?

— Да. После развода я купил пианино сюда, чтобы она могла заниматься и у меня. Лера заявила, что одна не будет. Пришлось садиться рядом. Она выросла, а пианино осталось.

— А вальс?

— Она выбрала его для выпускного. Играла, а я переворачивал страницы и мешал советами. А вы?

— Совсем чуть-чуть.

Я провела пальцем по надписи «Папа, медленнее». Карандаш почти стёрся, но Волков всё равно открывал тетрадь на этой странице.

— Она ещё играет?

— Когда приезжает. Редко.

— Играете, когда не спится?

— Да.

Волков снова взял первые аккорды, но через несколько тактов сбился и убрал руки. Телефон лежал рядом на диване.

— Я всё время думаю, что мог успеть, — сказал он.

— Знаю.

Он посмотрел на меня, потом на клавиши.

— Мне нужно было что-то ещё сказать?

— Ничего.

— Сыграйте ещё.

— Я могу уйти в гостевую, если мешаю.

— Не мешаете.

Я села на диван. Волков повторил трудный переход ещё несколько раз. На пятом перестал смотреть на телефон. Один раз начал не с той страницы, заметил только в середине и вернулся. Я ничего не сказала.

Через двадцать минут он впервые доиграл вальс до конца. Последний аккорд получился глухим; Волков поморщился, но начинать заново не стал. Закрыл крышку и только тогда вспомнил про чай. Тот давно остыл.

— Спасибо, — сказал он.

— Утром позвоните Лере.

— Уже написал. Она увидит сообщение и приедет.

Он принёс мне полотенце и ушёл в свою спальню. Я вылила остывший чай, вымыла чашку и вытерла со столика липкий круг от мёда. Потом легла в гостевой и закрыла дверь. Из гостиной больше не донеслось ни звука. Перед сном я снова вспомнила его левую руку на клавишах.

Утром квартира молчала, только за стеной коротко зашумела вода. Я приняла душ и нашла в нижнем ящике фен с буквой «Л», выведенной розовым лаком.

Я стёрла остатки лака у кутикулы, подпилила два сломанных ногтя и замазала серое под глазами. Подсохшая тушь оставила точку на веке; пришлось смыть и начать заново. Седую прядь у виска пригладила кремом. Последний раз я так собиралась на свидание к малознакомому мужчине больше двадцати лет назад. Илья тогда позвонил на домашний, назначил встречу у метро и опоздал на двенадцать минут.

В сумке лежали две чистые блузки. Белая делала меня похожей на женщину, которая пришла за справкой, синяя мялась ещё до того, как её надевали. Я выбрала синюю и десять минут отпаривала над душем. Не хотелось почему-то просить отпариватель.

Потом расстегнула верхнюю пуговицу, застегнула обратно и рассердилась на себя. А после сорока как люди ходили на свидания и влюблялись? Как люди понимают, что нравятся друг другу? И как понять, что у мужа другая?

Никто, разумеется, не звал меня на свидание. Волков играл, потому что не мог уснуть. А я уже минуту пилила один и тот же ноготь, вспоминая его руки.

На кухне Волков наливал кофе. Уже побритый, в белой рубашке, но кожа под глазами оставалась серой. Когда я вошла, он посмотрел на меня и сказал:

— Вам идёт.

— Что именно?

— Волосы.

Он говорил о волосах, но взгляд на секунду опустился к синей блузке.

Я поправила прядь, которую полчаса укладывала именно так.

— Спасибо.

Он поставил передо мной кофе и снова проверил телефон.

— Вы спали?

— Часа два.

— Лере про Ольгу сказали?

— Не сообщением. Она вечером приедет.

Волков в половине девятого уехал. Я обещала ему поискать жильё. Я открыла ноутбук.

Написала Елена из магазина текстиля.

«Марина, здравствуйте. Ваше предложение ещё в силе? У меня перед сезоном опять всё поехало: продажи выросли, а на счёте пусто. Сможете сегодня посмотреть?»

В прошлый раз она ответила: «Спасибо, буду иметь в виду». Теперь вернулась сама.

Я запросила доступ к кабинету, закупочные цены, расходы на упаковку и рекламные отчёты.

«Первичный разбор — двенадцать тысяч. Половина до начала, остаток после отчёта».

После Олега работу без предоплаты я больше не начинала.

Елена прислала шесть тысяч через четыре минуты. Следом пришли логин, пароль, ссылка и три голосовых сообщения общей длиной почти восемь минут. В первом она ругала маркетплейс. Во втором — покупателей, которые не умели читать размеры. В третьем — бухгалтера, уверявшего, что всё нормально.

Я открыла кабинет. Оборот рос. Прибыль — нет.

Самыми популярными были комплекты с простынёй на резинке. Их же чаще всего возвращали.

В карточке крупными буквами стояло: «Подходит для любого матраса». Ниже, под фотографиями спальни в бежевых тонах, пряталась таблица с тремя размерами и высотой борта двадцать сантиметров. Покупатели смотрели на крупную надпись, натягивали простыню на матрас высотой двадцать пять или тридцать сантиметров, а потом отправляли комплект обратно.

За каждую поездку платила Елена.

Я выгрузила продажи, возвраты, рекламу, хранение и логистику. Отделила обычные простыни от комплектов на резинке и пересчитала каждый товар отдельно.

Два самых популярных набора уходили в минус. Возвращали каждый четвёртый.

Я пересчитала оставшийся ассортимент. Ещё три позиции съедали прибыль из-за хранения. Одна участвовала в акции по цене ниже закупочной. Бухгалтер или менеджер видел правильные цифры, но смотрел на каждую отдельно: выручку в одном отчёте, возвраты в другом, рекламу в третьем.

К половине второго я отправила Елене таблицу и список действий: исправить четыре карточки, отключить две рекламные кампании, вывести остатки одного комплекта из платного хранения и пересчитать цены после акции.

Оставшиеся шесть тысяч пришли без напоминания.

Утром я разослала ещё несколько сообщений, на почту и в мессенджерах. Никто согласием не ответил. Конечно, мало кому хочется платить за такое так много. Обычно единственная проблема селлеров — это невозможность конкурировать ценой.

Я внесла оплаты в свою таблицу и вычла налог.

Рядом с ноутбуком лежал вчерашний лист: одиннадцать номеров, четыре отказа, два центра без семейных мест и мошенница с платной бронью. За ночь новых чудес не появилось. Агент по первой же студии запросил тридцать пять тысяч за месяц, столько же залога и столько же комиссии. Сто пять тысяч при въезде.

Я закрыла объявление. Комнату опека могла счесть временным вариантом, а хозяйки отказывали, как только слышали про Даню и Лёву. Нужна была отдельная дверь и обычный договор, но без трёх платежей сразу.

Написала Волкову, что всё ещё жду счёт. Счёт пришёл, пока я закрывала объявления. Две тысячи четыреста: такси, обед. Напротив строки «проживание» стоял прочерк.

Я перевела деньги по реквизитам из письма. После налога и счёта от сегодняшней работы оставалось на несколько ночей в хостеле. Не на залог. Не на комиссию. И даже не на первый месяц.

Одной таблицей отдельную дверь было не купить.

Я позвонила в прежний хостел. В женском номере освободилась верхняя койка. Бронь держали до четырёх.

Ключ Волкова я положила на тумбу в прихожей. Сумку собрала до того, как успела ещё раз открыть объявления и уговорить себя остаться «только до завтра».

До хостела я поехала на метро. Такси уже было строчкой в счёте, вторую такую строчку я себе позволить не могла.

Синяя табличка над металлической дверью всё ещё топорщилась одним углом. В арке пахло мокрым картоном и мусорными баками. За стойкой сидела та же девушка. На экране её телефона мужчина беззвучно кричал на женщину в больничном халате.

Девушка подняла глаза.

— Бронь?

— Звонила. Женский номер, верхняя койка.

Она нашла фамилию в компьютере.

— На сколько?

— На одну ночь.

Я приложила карту. Терминал подумал и одобрил.

— Кровать шестая, — сказала девушка.

Я знала.

В комнате ничего не изменилось: три металлические кровати, узкие шкафчики и жалюзи со сломанной планкой.

Я заперла ноутбук и документы в шкафчике, положила сумку на матрас и написала Волкову: «Заселилась в хостел».

Через полминуты ответ: «Если что-то изменится — звоните».

Я не стала спрашивать, что именно должно измениться в шестиместном номере.

Телефон зазвонил сам.

— Марина Андреевна? Меня зовут Татьяна Павловна, я психолог районного семейного центра. Поступил запрос на первичную оценку ситуации в семье. Вы сможете подъехать сегодня к половине шестого?

— Какой запрос?

— На встрече я объясню порядок работы.

— Это из суда?

— Возьмите, пожалуйста, паспорт. Если есть документы о месте проживания — тоже.

Она повторила адрес и отключилась прежде, чем я успела ещё раз спросить, кто её направил.

До половины шестого оставалось меньше двух часов. Я достала из шкафчика договор с хостелом и чек. Документом о месте проживания была койка номер шесть, оплаченная до завтрашнего утра.

Семейный центр занимал первый этаж обычного жилого дома. В коридоре висели детские рисунки: одинаковые квадратные дома, родители с длинными руками, солнце в верхнем углу. Администратор выдала бахилы, сняла копию паспорта и попросила подождать.

На стене часы показывали половину шестого. На моём телефоне было без трёх минут.

Татьяна Павловна пригласила меня через десять минут. В кабинете стояли два бежевых кресла, коробка бумажных платков и стеллаж с детскими книгами. Из стеклянного флакона на подоконнике тянуло сладким апельсином.

Я села, положив папку на колени.

— Так откуда поступил запрос?

— Сначала побеседуем, — ответила она. — Потом я объясню дальнейший порядок.

Она открыла папку, но развернула её так, чтобы я не видела верхний лист.

Сначала вопросы были обычными. Кто водил детей к врачам. Кто общался с учителями. Во сколько Даня возвращался из школы, что ел Лёва, кто укладывал его спать. Я назвала ортодонта, имя воспитательницы, размер Даниной обуви и сироп, от которого у Лёвы была сыпь. И другие мелочи, которых Илья не знал.

Татьяна Павловна записывала тонкой синей ручкой. Иногда кивала.

Первые десять минут мне даже стало спокойнее. Это была территория, на которой я знала каждую цифру.

Потом она спросила:

— Как часто Даниил оставался ответственным за младшего ребёнка?

— Не оставался.

— Вы говорили, что он мог покормить брата.

— Мог дать йогурт, пока я готовила или была в душе. Я находилась дома.

— То есть обязанности по уходу он всё-таки выполнял?

— Нет. Он был старшим братом десять минут. Это не работа няней.

Она записала.

— Допишите, что я была дома.

Татьяна Павловна подняла глаза, потом добавила. Она перевернула лист.

— Как вы обычно наказываете детей?

— Могу забрать телефон, отменить прогулку. Сначала предупреждаю.

— Физическую силу применяете?

— Нет.

— Никогда не хватали Даниила за руки? Не толкали?

— За руку хватала у дороги, когда он был маленьким. Не толкала и не била.

— Синяки после ваших наказаний оставались?

— Нет. Каких наказаний?

Татьяна Павловна не ответила. Поставила галочку и оставила рядом свободное место.

— Как часто вы лишали Даниила ужина?

Я решила, что ослышалась.

— Никогда.

— А запирали в комнате или ванной?

— Нет.

— Кто обычно открывал дверь?

— Никто. Я его не запирала.

— Сколько времени Даниил проводил в ванной после ссоры с вами?

— Не знаю. Он мог уйти умыться, если плакал. Две минуты, пять. Дверь закрывал сам.

— Вы стучали?

— Конечно. Если просил не входить, я ждала за дверью.

Ручка снова задвигалась. Все мои ответы получались длиннее вопросов. Каждое уточнение добавляло ещё одно слово, которое можно было вынуть отдельно: «плакал», «ждала», «за дверью».

— Почему именно ванная? — спросила я.

— Мы рассматриваем разные семейные ситуации.

— Нет. Кто-то назвал вам ванную.

Татьяна Павловна переложила ручку из правой руки в левую.

— Я пока не могу обсуждать поступившую информацию.

— Какую информацию?

— Продолжим. Даниил когда-нибудь закрывал собой младшего ребёнка во время вашего конфликта?

— Какого конфликта?

— Любого семейного эпизода.

— Он мог увести Лёву в комнату, если мы с Ильёй спорили. Чтобы маленький не слышал крика. Не чтобы защищать его от меня.

— Кто обычно кричал?

— Мы оба. Иногда Илья, иногда я.

В ответе снова оказалось достаточно слов, чтобы выбрать удобные.

— Вы ставили Даниила в угол?

— Когда был маленьким. Два или три раза, на несколько минут.

Она записала это полностью. Я сразу пожалела, что не ответила одним словом, а потом разозлилась на себя. Мне предлагали бояться даже правды о трёх минутах в углу.

— Вы говорили сыну, что перестанете его любить, если он выберет отца?

— Нет. Откуда это?

— Я должна оценить разные способы эмоционального воздействия.

— Это не разные способы. Вы спрашиваете обо мне.

Татьяна Павловна поправила листы. Верхний лежал текстом вниз. На обратной стороне синим маркером просвечивали несколько подчёркнутых строк.

— Я не могу раскрывать содержание поступивших материалов до окончания первичной оценки.

— Каких материалов?

— Если специалисты сочтут их значимыми, они будут приобщены к заключению.

— Кто их передал?

— Не на этом этапе.

Она снова взяла ручку.

— Случалось, что вы бросали предметы, когда злились?

— Нет.

— Угрожали уйти и оставить детей?

— Нет.

— Употребляли алкоголь при них?

— Бокал вина за ужином считается?

— Как часто?

— Несколько раз в месяц. Один бокал.

Татьяна Павловна записала только частоту.

— Вы говорили детям, что из-за них у вас нет своей жизни?

— Нет.

— «Я от вас устала», «оставьте меня в покое», «сколько можно»?

— «Сколько можно» говорила. Когда Даня третий раз забывал форму или оставлял мокрое полотенце на кровати.

— То есть сообщали ребёнку, что он вызывает у вас раздражение?

— Я сообщала, что мокрое полотенце портит матрас.

Татьяна Павловна записала что-то ещё.

— А когда вы плакали при детях, кто вас успокаивал?

— Иногда никто. Иногда Даня спрашивал, что случилось.

— Он чувствовал себя ответственным за ваше состояние?

— Спросите у него. Я не делала его ответственным.

— Но обсуждали с ним поведение отца?

— Нет. После того как Илья подал в суд, я сказала только, что между взрослыми идёт спор и Даня не виноват.

— То есть о конфликте родителей он знал от вас.

— Он живёт в доме, откуда меня выгнали. Думаю, заметил не только по моим словам.

На этот раз она ничего не записала сразу. Сначала посмотрела на меня, потом всё-таки поставила короткую галочку у края листа.

— Когда Даниил в последний раз говорил, что боится оставаться с вами один?

— Никогда.

Вопрос был устроен так, будто правильной датой могло быть только «вчера» или «месяц назад». Слова «такого не было» в него не помещались.

— Вы с ним уже разговаривали? — спросила я.

— Сегодня мы обсуждаем ваши реакции.

— Нет. Сегодня вы проверяете чьи-то слова. Это сказал Илья?

Татьяна Павловна закрыла ручку колпачком.

Глава 22. Уже не 20

Татьяна Павловна закрыла ручку колпачком.

Я взялась за сумку, но она не убрала папку.

— Ещё один блок, Марина Андреевна. О помощи с детьми.

Она снова открыла ручку.

На столе между нами лежала папка, в которой уже было больше сведений о моей семье, чем я сама получила за последнюю неделю.

— Кто мог остаться с детьми, когда вам требовалось уехать?

— Илья. Вика. Иногда Нина Алексеевна.

— Мать супруга?

— Да.

— Часто она забирала Льва?

Я не сразу ответила.

Имя свекрови Татьяна Павловна знала заранее. Возможно, Илья уже перечислил всех, кто подтвердит, что рядом с ним детям лучше.

— Не часто. Иногда на несколько часов. Иногда до вечера. Иногда на целый день.

— По вашей просьбе?

— Бывало по моей. Бывало, Илья сам ей звонил. Или она хотела увидеть внука и приходилось отдавать.

Татьяна Павловна записала ответ. Левой рукой прикрыла нижнюю часть листа.

— В каких случаях вы просили её приехать?

— Когда работала. Когда везла Даню к врачу. Когда Лёва плохо спал, а мне надо было закончить отчёт.

— То есть вы уставали настолько, что не могли заниматься ребёнком?

— Я уставала. Ребёнком всё равно занималась.

— Но обращались за помощью.

— Да.

Она кивнула и снова опустила глаза к бумаге.

Я отвозила Даню в школу, возвращалась к Лёве, а потом садилась считать чужие возвраты. Но в её папке всё это, вероятно, помещалось в одну короткую строку: «обращалась за помощью».

— У Нины Алексеевны есть место, где дети могут остаться на ночь?

— Есть диван. Для Лёвы мы покупали кроватку.

— Вы сами предложили её купить?

— Не помню. Наверное, вместе решили.

— Значит, дети привыкли оставаться у бабушки?

— Даня давно у неё не ночевал. Лёва оставался несколько раз, она сама просила.

Татьяна Павловна перелистнула страницу.

— Как вы относились к её участию в воспитании?

— Смотря к какому участию.

Она подняла голову.

— Поясните.

— Если она сидела с Лёвой, пока я работала, я была благодарна. Если объясняла при детях, что мать всё делает неправильно, — не очень.

— Она так говорила?

— Не этими словами.

— А какими?

Я вспомнила Нину Алексеевну у нашего стола. Как она поправляла салфетку и говорила гостям, что я всё тащу на себе, потому что никому не доверяю. Как после моего ухода объяснила, что детям сейчас нужен покой.

— Что я упрямая. Что не умею принимать помощь. Что Илье со мной тяжело.

— При детях?

— Иногда.

— Вы с ней ссорились?

— Да.

— Повышали голос?

— Обе повышали.

Татьяна Павловна задержала ручку над листом.

— После таких конфликтов она забирала детей?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Сейчас Нина Алексеевна помогает Илье?

— Думаю, да.

— Вы против её общения с внуками?

— Нет.

— Но считаете, что она настроена против вас?

— Она мать Ильи. Она всегда выбирала его.

— Даже когда он был неправ?

— Особенно тогда.

Татьяна Павловна посмотрела на меня чуть дольше обычного. Потом записала ещё несколько слов.

— А ваши родители?

— Не хочу говорить об этом.

Ручка остановилась.

— Я должна понимать, есть ли с вашей стороны родственники, которые смогут помогать с детьми.

— Сейчас — нет.

— Почему?

— Я не хочу это обсуждать.

Татьяна Павловна подождала. Я провела пальцем по ремню сумки, но больше ничего не сказала. Наконец она опустила глаза и написала что-то в папке.

У Ильи получались дом, доход и мать рядом. У меня — отказ отвечать на вопрос о собственных родителях.

— Кто останется с детьми, если вы заболеете? — спросила она.

— Вика. Можно нанять няню.

— Сейчас няня есть?

— Нет.

— Раньше была?

— Несколько раз приходила женщина. Не постоянно.

— Почему отказались?

— Я не отказывалась. Илья не хочет лишний раз платить.

— Он объяснял, почему?

— Говорил, что это дорого. Что с Викой и Даней я справлялась без няни. Что все справляются.

— А с младшим ребёнком вам было тяжелее?

— Да.

Слово вышло тихим.

Я провела пальцем по молнии сумки. Металл был холодным.

— Почему? — спросила она.

— Мне было уже не двадцать. Лёва плохо спал. Параллельно я работала.

— Вы говорили супругу, что не справляетесь?

— Говорила, что устала.

— Просили о помощи?

— Да.

— Он помогал?

— Иногда.

Татьяна Павловна ждала продолжения.

Я не продолжила.

— Сейчас вы можете оплачивать няню самостоятельно?

— Не знаю. Илья ограничил карту и закрыл мне доступ к семейному счёту.

Она подалась вперёд.

— Когда?

— На следующий день после моего дня рождения.

— Есть подтверждение?

— Есть уведомления банка и переписка.

— Это повлияло на детей?

Я усмехнулась.

— Я не смогла оплатить заказ из аптеки для Лёвы.

— Чем всё закончилось?

— Вика перевела мне тысячу.

— То есть старшая дочь дала деньги на лекарства младшему брату?

— Один раз.

— Почему вы не попросили Нину Алексеевну?

— Потому что написала отцу ребёнка.

— Он отказался?

— Ответил, что за рулём и переведёт позже.

— Но лекарство было нужно сразу?

— Да.

— В такой ситуации можно было обратиться к бабушке.

Я медленно выпрямилась. Поясница ныла уже несколько минут, но после этих слов боль будто поднялась выше.

— Можно было. Ещё можно было не ограничивать деньги матери, которая осталась с больным ребёнком.

Татьяна Павловна не ответила. Записала что-то.

— Что именно вы сейчас написали?

— Содержание вашего ответа.

— Полностью?

— Достаточно для работы.

— Запишите, что карту ограничил Илья. И что он знал про лекарства.

Она подняла на меня глаза.

— Марина Андреевна, я не веду стенограмму.

— Тогда смысл может получиться другим.

В кабинете стало тихо. Увлажнитель на подоконнике тихо булькнул.

Татьяна Павловна отвела взгляд и дописала строку. Ручка прошла почти до края листа.

— Хорошо, — сказала она. — Зафиксировала.

Я не знала, что именно. Но спрашивать второй раз не стала.

Она перевернула лист.

— Теперь вопрос о ваших отношениях с супругом.

Я ждала продолжения.

— Он когда-нибудь применял к вам физическую силу?

— Нет.

Ответ вылетел раньше, чем я успела подумать.

Татьяна Павловна не отвела глаз.

— Не толкал?

— Нет.

— Не удерживал за руки?

— Нет.

— Не мешал выйти из комнаты или квартиры?

Я сжала ремень сумки.

— Нет.

— Не бросал в вас предметы?

— Нет.

На этот раз она ничего не записала сразу.

— Вы испугались моего вопроса, — сказала она.

— Я устала.

— Хорошо.

Татьяна Павловна закрыла ручку.

— На сегодня закончим.

Она подвинула ко мне лист согласия. Я наклонилась, но мелкий текст расплылся. Придвинула ближе — стало хуже. Пришлось отодвинуть к лампе.

— Можно копию?

— Конечно.

Татьяна Павловна встала, положила лист в принтер. Пока аппарат гудел, я посмотрела на её папку.

Верхний лист лежал неровно. В углу я увидела свою фамилию и несколько слов ниже.

«Отрицает физическое…»

Остальное закрыла обложка.

Я подписала оба экземпляра и забрала свой.

— Протокол беседы можно получить?

— После завершения первичной оценки сможете подать заявление.

Она назвала отдел. Я записала в телефон, увеличив шрифт.

— С Даней уже разговаривали?

Татьяна Павловна собрала листы в стопку.

— Я не могу это обсуждать.

— Он мой сын.

— С вами свяжутся.

Она открыла дверь.

В коридоре ждал мужчина с девочкой. Мужчина сразу поднялся. Девочка осталась сидеть, зажав куртку между коленями.

Я вышла, и дверь закрылась за спиной.

На лестнице пахло мокрой одеждой и апельсиновым маслом. На стене висел рисунок семьи: мама, папа и ребёнок возле дома с красной крышей.

Я прошла один пролёт.

На втором пришлось остановиться. Поясницу тянуло справа, ладонь скользила по гладким перилам.

«Не толкал?»

Нет.

Лёве было четыре месяца.

В тот вечер он плакал уже несколько часов. Я ходила с ним по кухне, прижимала к плечу, снова давала грудь, проверяла подгузник. На плите остывала каша. В машинке лежало бельё, которое я запустила утром и дважды забыла развесить.

Илья сидел за столом с телефоном.

— Давай всё-таки наймём няню, — сказала я. — Хоть два раза в неделю.

— Опять начинаешь?

Он даже не поднял голову.

— Я почти не сплю.

— Все не спят с младенцами.

— Мне тяжело.

— С Викой было тяжело. С Даней было тяжело. Справилась же.

Лёва задёргал ногами и снова закричал.

— Возьми его на десять минут. Я хотя бы умоюсь.

— Марина, я работаю.

— Ты читаешь новости.

Илья положил телефон на стол.

— И что?

— Возьми сына.

Я протянула ему Лёву. Не отдала, просто шагнула ближе.

Илья резко встал. Стул проехал по плитке и ударился о шкаф.

— Не суй мне его!

Его ладонь попала мне в плечо.

Я отступила и ударилась бедром о стол. Чашка упала. Осколки разлетелись под батарею.

Лёва закричал ещё громче.

Илья тут же схватил меня за локоть.

— Держи нормально! Ты его чуть не уронила!

Я прижала ребёнка к себе.

— Отпусти.

— Успокойся сначала.

Пальцы сжались сильнее.

— Мне больно.

Он отпустил.

На коже остались четыре красных пятна. Через час они стали синими.

Я собрала осколки сама. Илья ушёл в кабинет и закрыл дверь. Потом вышел, увидел синяк на бедре и спросил:

— Сильно ударилась?

Я сказала:

— Нормально.

Потому что ударилась о стол.

Потому что ребёнок был на руках.

Потому что он меня не бил.

Я дошла до первого этажа и толкнула тяжёлую дверь.

На улице моросило. Ветер бросил дождь в лицо. Я застегнула пальто до подбородка.

«Не мешал выйти?»

И ещё. Даня плакал в своей комнате. Мы с Ильёй ругались в прихожей. Я надела куртку и хотела выйти хотя бы на десять минут.

Илья встал перед дверью.

— Куда пошла?

— Пройдусь.

— Сначала успокойся.

— Отойди.

Я потянулась к ручке. Он схватил меня выше локтя и дёрнул назад. Затылок ударился о дверцу шкафа.

Илья сразу отпустил.

Потом принёс лёд и сам держал свёрнутое полотенце у моей головы.

— Ну зачем доводить до такого? — спросил он.

Я помнила холод от льда.

Удар почти не помнила.

На остановке стояли трое. Я отошла к краю навеса, достала телефон и открыла заметки.

Пальцы дрожали. Пришлось печатать двумя руками.

«Нина Алексеевна названа до моего ответа».

«Спрашивала про няню и деньги».

«Отдельно спросила про физическую силу».

Последнюю строку я стёрла.

Волков написал первым:

«Закончили?»

«Да».

«Вы где?»

Я указала остановку.

«Выйдите у метро. Я подъеду. Есть новости».

Автобус подошёл через несколько минут.

В салоне было душно. От мокрых курток пахло шерстью и стиральным порошком. Сесть не удалось. Я держалась за поручень, стараясь не поворачиваться резко.

Поясница ныла. Болело предплечье, хотя следы от пальцев Ильи давно исчезли.

Я несколько раз посмотрела на экран. Волков больше не писал.

Возле метро нашлось маленькое кафе рядом с книжным магазином.

Я села у окна, не снимая пальто. Сказала, что жду.

Волков приехал минут через двадцать.

На висках блестели капли дождя. Синюю папку он держал под пальто, чтобы не намокла.

— Давно ждёте?

— Не очень.

— Опять не ели?

— Нет.

Волков сел напротив, снял пальто и подозвал официантку. Заказал кофе и суп.

— Мне не надо, — сказала я.

— Это мне.

Официантка ушла.

— Рассказывайте.

Я рассказала о свекрови, родителях и няне. О том, как Татьяна Павловна спрашивала, почему я не позвонила Нине Алексеевне из аптеки.

Волков слушал, иногда делал пометки.

Принесли суп. Волков подвинул тарелку к себе, попробовал и поморщился.

— Холодный?

— Пересоленный.

Он съел ещё ложку.

— Ещё что-то было?

— Нет.

Я ответила почти так же быстро, как в кабинете.

Волков задержал на мне взгляд, но спрашивать второй раз не стал.

Закрыл блокнот.

— Почему вы уехали из моей квартиры?

— Решила, что так лучше.

— Для кого?

— Для меня.

— В хостеле лучше?

— Нет.

Я смяла салфетку и положила рядом с тарелкой.

— У вас было спокойно.

— Это плохо?

— Сейчас — да.

Он сморщил лоб.

— Объясните нормально.

— Я начала привыкать. Ждать, когда вы вернётесь. Слушать, ходите вы по квартире или нет. Мне это не понравилось.

Волков молчал.

Я добавила:

— Я только из одного дома ушла. Не хочу сразу устраиваться в другом.

— Я не предлагал вам устраиваться.

— Знаю. Это я сама начала.

Он провёл пальцем по краю чашки.

— Поэтому верхняя койка?

— Поэтому койка, за которую я плачу сама.

Я сказала это резче, чем собиралась, и мне стало неловко.

— Возвращаться не уговариваю, — добавил он. — Только пишите вечером, что дошли.

— Зачем?

— Хостел мне не нравится.

— Вы его даже не видели.

— Видел отзывы.

— Вы читали отзывы о моём хостеле?

— Да.

— Когда?

— Утром.

Я посмотрела на него.

— Там один человек жаловался, что украли шампунь.

— Другой — что ночью не закрывалась дверь в коридор.

— Дверь уже починили.

— Откуда знаете?

— Я проверила.

Волков кивнул.

— Тогда только сообщение вечером.

— Хорошо.

Он открыл синюю папку и достал два листа.

— Теперь хорошие новости.

Глава 23. Мамины вещи

— Теперь хорошие новости.

— Нашёлся человек, который помнит семнадцать Б.

— Кто?

— Пока неважно.

— Для вас, может быть.

— Для вас сейчас тоже. Чем меньше имён вы знаете до разговора, тем меньше вероятность, что случайно дадите понять Илье, куда мы смотрим.

— Я с Ильёй не разговариваю.

— Он говорит с вами через детей, адвоката и семейный центр.

— Что человек помнит?

Волков открыл папку, но ничего не вынул. Внутри лежали листы, разделённые прозрачными файлами. Верхний был перевёрнут чистой стороной ко мне.

— Сам номер партии. Коробки. И то, что вокруг них было какое-то движение, которое не совпадает с нормальной процедурой возврата.

— Какое движение?

— Этого он пока не объяснил.

— Почему?

— Боится.

— Илью?

— Потерять работу. Получить проблемы. Оказаться крайним в чужой истории. Выберите любой вариант, скорее всего, верны сразу несколько.

Я смотрела на синюю папку. В ней ничего не было, что можно приложить к делу. Ни подписи. Ни фотографии. Ни записи. Только чужой страх, переданный словами Волкова.

— Значит, у нас ничего нет.

— У нас есть человек, который узнал номер партии без подсказки.

— Этого мало.

— Конечно мало. Поэтому я называю это зацепкой, а не доказательством.

— Он видел товар?

— Возможно.

— Возможно?

— Марина Андреевна, я не стану додумывать за него. Он сказал достаточно, чтобы я продолжил искать контакт.

И всё-таки номер партии он назвал сам.

Семнадцать Б.

Кто-то ещё помнил эти коробки.

— Он согласится встретиться?

— Не знаю.

— Вы с ним говорили?

— Через человека, которому он доверяет. Пока достаточно.

— Что значит «пока»?

— Значит, не давим. Если он почувствует, что из него прямо сейчас делают главного свидетеля, исчезнет раньше, чем мы услышим второе предложение.

Я стала ковырять кутикулу.

— И это хорошая новость?

— Утром вы были единственным человеком, который утверждал, что с партией не сходятся цифры. Теперь вы не единственная.

Я посмотрела на него.

Он сказал это без улыбки. Просто положил одну строку рядом с другой, как в таблице.

Было: Марина что-то нашла и пытается обвинить мужа.

Стало: посторонний человек тоже помнит номер партии и странность вокруг неё.

Немного.

Но уже не ноль.

— Ладно, — сказала я. — Какая вторая?

— Вы можете забрать вещи из дома.

Я не сразу поняла.

— Сегодня?

— Да.

— Илья согласился?

— Его представитель подтвердил, что препятствовать не будут.

Я придвинулась к столу.

— Сколько у меня времени?

— Достаточно, чтобы спокойно собрать личное. Не надо смотреть на часы каждые две минуты, но и разбирать рабочие шкафы не стоит.

— Я и не собиралась.

— Знаю.

— Вы будете со мной?

— Доеду. В квартиру зайду только в случае необходимости. Вам сейчас полезно забрать вещи самой, без ощущения, что вас ведут под конвоем.

Я представила прихожую. Свои кроссовки у банкетки. Крючок, на котором висела моя куртка. Щётку для волос в ванной. Серый халат на двери спальни.

В прошлый раз я ушла с пакетом из супермаркета. Нижнее бельё, чужие носки, зарядка и таблетка, которая потом раскрошилась на дне.

Теперь можно было взять чемодан.

Я открыла заметки и начала писать список. Куртка. Ботинки. Бельё. Домашняя одежда. Косметика. Лекарства. Документы. Зарядка для часов. Фен. Спортивная сумка.

На последнем пункте остановилась.

До всего этого я положила туда чистую футболку и собиралась в зал. Потом Лёва заболел, пришёл отчёт по семнадцать Б, начался день рождения. Сумка так и осталась в гардеробной.

Я убрала телефон и поднялась.

Справа в пояснице сразу схватило. Пришлось опереться ладонью о край стола и постоять несколько секунд.

Волков тоже встал.

— Сильно?

— Сейчас отпустит.

Он не спорил. Закрыл папку, надел пальто и пошёл к выходу. Я двинулась за ним, стараясь не делать широких шагов.

На улице дождь почти закончился. Вода стекала с навеса книжного магазина, редкие капли попадали за воротник. До машины было недалеко, но возле витрины я остановилась. Поясницу снова стянуло, теперь так, что следующий шаг пришлось отложить.

Я достала телефон и открыла приложение страховой.

На главном экране было приложение страховой. Выбрала невролога, поставила фильтр «сегодня». В ближайшей клинике нашлось свободное окно.

Нажала «записаться».

Приложение запросило подтверждение, затем показало зелёную галочку: «Приём включён в программу ДМС. К оплате: 0 рублей».

— Сначала заедем к врачу, — сказала я.

Волков посмотрел на адрес на экране.

— По пути.

Он открыл машину.

В салоне было тепло. Я села осторожно, подвинула сумку к ногам и пристегнулась. Волков включил навигатор и выехал со двора.

Мы не обсуждали мою спину. На стойке администратор попросила паспорт и нашла запись по фамилии.

— Всё подтверждено страховой, — сказала она. — Приём и назначения в рамках программы. Подпишите согласие.

Я взяла планшет. Стоять оказалось неудобно, пришлось опереться локтем о стойку.

— Присядьте, — предложила администратор и отодвинула серое кресло. — Я принесу планшет туда.

Она принесла ещё и маленькую подушку под спину.

— Так удобнее?

— Да. Спасибо.

— Врач скоро пригласит.

В анкете была строка «контактное лицо». Я по привычке начала писать Илью. Вывела первую букву, стёрла и оставила поле пустым.

Волков стоял возле дверей.

— Я буду в машине, — сказал он. — Напишите, когда закончите.

— Хорошо.

Он ушёл.

Мне это понравилось. Не остался рядом, чтобы следить, как я заполняю медицинские бумаги. Не сел напротив, ожидая отчёта. Просто оставил меня самой разбираться с врачом.

Невролог оказался мужчиной лет пятидесяти с короткими седыми волосами. На столе лежал раскрытый ежедневник, рядом стояла кружка с остывшим чаем.

— Что беспокоит?

Я показала место справа от позвоночника.

— В ногу отдаёт?

— Нет.

— Онемение, слабость были?

— Нет.

— Температура?

— Нет.

Он попросил пройти по кабинету, подняться на носки, потом на пятки. Я сделала всё быстрее, чем требовалось.

— Не спешите, — сказал врач.

Потом проверил наклоны и повороты. На движении вправо мышцу свело.

— Что было перед этим?

— Много ходила. Носила сумки. Плохо спала.

— Где спите?

— В хостеле. На верхней койке.

Он записал.

— Верхнюю пока исключить.

— Там может не быть свободных мест внизу.

— Обратитесь к администратору. Я укажу в заключении, что вам временно нельзя подниматься на верхний ярус.

— Только без лишнего про хостел.

Врач поднял глаза.

— Почему?

— Идёт спор о детях. Я не хочу, чтобы из справки потом сделали, что я больная, без жилья и не могу о них заботиться.

Он отложил ручку.

— В заключении будут жалобы, осмотр и рекомендации. Не оценка вашей способности быть матерью. Боль в спине не делает человека опасным для ребёнка.

Он произнёс это обычным голосом. Без утешения. Просто сообщил факт.

Я легла на кушетку. Он проверил чувствительность ног, силу мышц, попросил поднять одну ногу, потом другую. На одном движении справа снова дёрнуло.

— Выраженный мышечный спазм. Срочных признаков по осмотру не вижу. Но если появится слабость в ноге, онемение, температура или боль резко усилится, обращайтесь сразу. Сейчас дам назначения. Двигаться можно, лежать пластом не надо. Тяжёлое не поднимать.

— Мне сегодня надо забрать вещи.

— Чемодан сами не несите.

— Не буду.

— И зал пока отложите.

— Я и не собиралась сегодня.

Врач усмехнулся.

— Хорошо. Значит, договорились.

Он предложил сделать укол, чтобы быстрее снять боль.

— По ДМС входит?

— Входит.

Медсестра отвела меня в процедурную, помогла лечь на бок и накрыла ноги тонкой пелёнкой.

— Расслабьтесь.

— Стараюсь.

— Пока не очень.

Укол оказался неприятным, но быстрым.

— Полежите десять минут. Потом сядете, посидите ещё немного и только после этого пойдёте.

Она поставила рядом воду. Через несколько минут вернулась и принесла чай в бумажном стакане.

— С сахаром. Вы бледная.

— Спасибо.

— Пейте.

Никто не спрашивал, почему я довела себя до такого состояния. Никто не советовал позвонить мужу. Никто не напоминал, что другим женщинам тоже тяжело.

Просто дали чай и время полежать.

Боль не исчезла, но стала тупее. Я смогла сесть без резкого рывка в боку.

На выходе администратор отдала заключение и распечатку назначений.

— Всё прошло по ДМС, доплачивать ничего не нужно. Вот препараты на первые дни, они тоже включены в программу.

Медсестра вынесла небольшой пакет с коробками и тюбиком.

— Схема в заключении. Если что-то не подойдёт, звоните по номеру клиники.

Я убрала лекарства в сумку.

Ноль рублей.

После аптеки, где карта не прошла из-за шестисот восьмидесяти рублей, это ощущалось почти неправдоподобно.

Волков ждал в машине. Я написала, что вышла, и он подъехал к дверям.

— Что сказал врач?

— Спазм. Ничего срочного. Несколько дней не носить тяжёлое и не ходить в зал.

— Понял.

И всё.

Никакой лекции.

Я открыла заметки и дополнила список: спортивные кроссовки, легинсы, футболки, перчатки, лента, полотенце. Потом написала «кружка с синей каймой».

Посмотрела на слово.

Стёрла.

— Забыли что-то? — спросил Волков.

— Нет.

У дома всё выглядело как раньше. Те же липы, мокрая дорожка, лужа у ворот. За стеклом стойки горела зелёная лампа.

Алла Павловна увидела меня и сразу поднялась.

— Марина Андреевна.

— Добрый вечер.

— Лёва дома. Они недавно вернулись с прогулки.

Сердце ударило сильнее.

— Кто «они»?

— Няня. Новая женщина. Спокойная вроде.

Алла Павловна нажала кнопку лифта и придержала двери.

На нашем этаже пахло стиральным порошком и тушёными овощами. Возле двери лежал новый бежевый коврик. Старый выбирала я.

Волков нажал звонок.

Открыла женщина лет тридцати пяти в джинсах и светлой футболке. Волосы собраны в хвост, на плече мокрое пятно от детской ладони.

— Марина Андреевна? Я Ольга.

— Здравствуйте.

Она посмотрела на Волкова.

— Мне сказали, что вы приедете. Ильи Сергеевича и остальных нет. Я со Львом. Проходите.

Волков остался у двери.

— Я буду внизу. Если понадобится помощь с вещами, позвоните.

— Хорошо.

Двери закрылись.

Я стояла в прихожей собственного дома рядом с незнакомой женщиной и не знала, снимать ли пальто.

Граф выбежал первым. Остановился, узнал меня и заорал. Потом бросился к ногам, тёрся о джинсы, цеплялся когтями и снова орал, хрипло, возмущённо.

— Он последние дни возле входа спит, — сказала Ольга.

— Там сквозняк.

— Значит, ждёт.

Из гостиной донеслись быстрые шаги.

Лёва выбежал в коридор в одном носке и с ложкой в руке. Увидел меня и остановился. Лицо стало серьёзным, почти испуганным.

— Мам?

— Я.

Ложка упала на пол.

Он побежал, заваливаясь на одну сторону. Я опустилась на колени и выставила руки. Лёва врезался в меня всем телом, обхватил за шею и заплакал.

— Мам. Мам. Мам.

— Я здесь.

Я гладила его по спине и затылку. От него пахло улицей, кашей и детским шампунем.

Хотела поднять, но поясница сразу напомнила о себе.

Ольга принесла из гостиной низкий пуф.

— Сядьте. Он сам залезет.

Она не пыталась забрать Лёву. Не сказала ему успокоиться. Просто подставила пуф и отошла.

Я села. Лёва устроился на коленях, спрятал лицо у меня на шее и продолжал всхлипывать.

— Где была? — спросил он.

— Работала.

— Долго.

— Долго.

— Домой?

Я прижала губы к его волосам.

— Я пришла за вещами. Немного побуду с тобой.

Он поднял лицо. Щёки мокрые, ресницы слиплись.

— Не уходи.

— Сейчас не ухожу.

Не завтра. Не навсегда.

Сейчас.

Это я могла обещать.

Ольга присела рядом и вытерла ему нос салфеткой.

— Он каждый раз проверяет дверь, когда слышит шаги в коридоре.

Я посмотрела на новый коврик.

— Как он?

— Хорошо. Кашель почти прошёл. Температуры не было. Ест нормально, днём спал.

Она показала лист на холодильнике: лекарства, еда, сон, температура. Дозировки совпадали.

— Спасибо.

— Не за что.

Лёва не отпускал мой свитер. Я сняла пальто одной рукой. Ольга приняла его и повесила на крючок.

— Мне нужно собрать вещи наверху.

Лёва сразу поднял руки.

— На ручки.

— Давай за руку.

— На ручки.

Ольга присела перед ним.

— У мамы спина болит. Покажешь, как ты сам умеешь подниматься?

Лёва посмотрел на меня, потом взял за два пальца. На каждой ступеньке останавливался и ставил обе ноги рядом. Очень серьёзно.

В спальне было убрано. Покрывало натянуто, подушки стояли ровно. На Ильиной тумбе лежали часы, зарядка и стакан воды.

Моя тумба была пустой, кроме крема для рук.

Я открыла шкаф.

Одежда висела на своих местах. Будто я не ушла, а задержалась на несколько дней и теперь собиралась в поездку.

Я выбрала джинсы, свитера, футболки, бельё, тёплую пижаму и домашние брюки. Светлый шарф, подаренный Ильёй, подержала и повесила обратно.

Не всё моё нужно было забирать.

Лёва сидел на ковре и вытаскивал носки. Красный потребовал взять обязательно.

— Не такой, — объяснил Лёва.

— С чем не такой?

Он поднял синий в полоску.

— Вот.

— Хорошая пара.

Я положила оба в чемодан.

Лёва полез в нижний ящик и вытащил старую серую толстовку. На рукаве осталось маленькое светлое пятно, которое не вывелось после детского пюре.

— Мама, — сказал он и положил толстовку мне на колени.

Я давно её не носила. В ней ходила с коляской по двору, когда Лёва соглашался спать только на улице. Илья говорил выбросить: растянулась, цвет никакой. Я всё откладывала.

— Берём, — решила я.

Лёва кивнул, будто именно этого и добивался, и полез за следующей вещью. Пришлось остановить его, иначе в чемодан отправились бы Ильины домашние штаны, один детский сапог и полотенце с утками.

Я застегнула внутренний карман. Впервые собирала не то, что понадобится семье, а то, что понадобится мне. Раньше даже в поездку сначала складывала лекарства детям, зарядки, сменную одежду Лёве, документы Илье и только потом вспоминала про собственные трусы. Сейчас детских вещей в чемодане не было. От этого было неправильно и одновременно легко.

В верхнем ящике лежали документы и коробочка с детскими молочными зубами. Документы забрала. Коробочку оставила.

Я забрала фен, крем и косметичку.

Ольга ждала в коридоре и не заглядывала в комнаты.

— Чемодан в гардеробной, — сказала я.

— Покажите.

— Я сама.

Она посмотрела на то, как я держу спину.

— После врача тяжёлое нельзя.

— Откуда вы знаете про врача?

— Алексей Викторович предупредил, что вы можете приехать после клиники и что сумки должны нести не вы.

— Он всем раздал поручения?

— Мне одно.

Чемодан стоял на верхней полке. Ольга сняла его и поставила на пол.

— Спасибо.

— Нормально.

Спортивная сумка лежала внизу за коробкой с зимними шапками. Чёрная, с потёртой молнией. В боковом кармане нашлась карта клуба.

Я провела пальцем по своему имени.

До всего этого положила сюда чистую футболку и собиралась утром в зал. Футболка так и лежала сложенной.

Добавила легинсы, ещё две футболки, перчатки и резиновую ленту.

— Мама спорт, — сказал Лёва.

— Да.

— Я тоже.

Он схватил ленту и растянул перед собой. Лента выскользнула и мягко ударила его по животу. Лёва замер, потом рассмеялся.

Я тоже.

Смех вышел громким и непривычным. Из коридора заглянула Ольга, увидела нас и улыбнулась.

Лёва снова потянул ленту.

— Ещё.

— Потом.

— Дома.

Он обвёл комнату рукой.

— Тут дом.

— Да. Тут дом.

Я не добавила «мой».

Не смогла.

В кабинете всё стояло почти как раньше. Рабочие документы не трогала. Сегодня не нужен был ещё один ролик, где я якобы рылась в бумагах.

Забрала медицинскую папку, старые тетради и зарядку от часов. Под столом лежал кабель от старого ноутбука. Я наклонилась слишком быстро, и поясницу свело.

— Мам?

Лёва стоял у двери.

— Всё нормально.

Он подошёл и погладил меня по спине маленькой ладонью.

— Бобо?

— Немного.

— Подую.

Он задрал край свитера и начал дуть возле лопатки. Совсем не туда.

Я не поправила.

Ольга принесла воду.

— Вам уже можно лекарство?

— Да.

Я достала таблетку из пакета клиники и выпила.

Незнакомая женщина дала мне стакан просто потому, что увидела, что мне больно. Без свидетелей, объяснений и слов о том, что я сама себя довела.

Вещи были собраны.

Я посмотрела на телефон.

Можно было уходить.

Вместо этого села с Лёвой на пол в детской.

Он высыпал коробку машинок и начал рассказывать, какая куда едет. Красная — к бабе. Синяя — в магазин. Жёлтая — к врачу. Машинка без колеса ехала ко мне.

— Почему сломанная ко мне?

— Починишь.

— Конечно.

Граф улёгся рядом и положил голову мне на ногу. Ольга принесла чай и поставила на детский столик.

— Я буду на кухне. Позовите, если нужно.

Она прикрыла дверь, оставив щель.

Лёва строил дорогу из кубиков. На большом пальце у него была синяя точка от фломастера.

Обычный ребёнок.

Не «несовершеннолетний». Не предмет определения места жительства. Не доказательство моей родительской пригодности.

Мы построили гараж. Лёва трижды разрушил его машиной и каждый раз смеялся так, будто случайно.

Я смеялась вместе с ним.

Телефон завибрировал.

Волков написал:

«Помощь нужна?»

Я ответила:

«Поднимайтесь. Вещи готовы».

Лёва увидел экран.

— Папа?

— Нет. Алексей Викторович.

— Лексей.

— Да.

Когда Волков вошёл, Лёва сидел между моих ног, а Граф лежал на спортивной сумке.

Ольга показала на чемодан и сумку.

— Тяжёлое она не носила.

Волков взял чемодан и сумку.

Лёва вцепился в мой свитер.

— Мама тут.

Я присела перед ним. Медленно.

— Мне надо уйти. Я скоро позвоню.

— Нет.

— Я тебя люблю.

— Нет.

Он потянул меня к детской. Я обняла его.

Не обещала завтра, потому что не знала.

Не сказала, что папа не разрешает, потому что ребёнку не нужно это.

— Я обязательно снова приду.

Это было обещание, которое я собиралась выполнить.

Ольга присела рядом.

— Мы сейчас пойдём кормить Графа. Ты покажешь, сколько ему надо?

— Много.

— Проверим.

Лёва отпустил меня не сразу. Потом убежал в детскую и вернулся с динозавром, тем самым, с обгрызенным хвостом.

Он запихнул его в открытую спортивную сумку.

— Это твоё, — сказала я.

— Маме.

— Дино нужен тебе ночью.

— Маме.

Я достала игрушку. Лёва сразу закричал и снова сунул её в сумку.

— Маме!

Ольга посмотрела на него.

— У него есть медведь. Но динозавра обычно никому не отдаёт.

Я застегнула молнию так, чтобы голова динозавра торчала наружу.

Лёва успокоился.

В лифте Волков держал чемодан и сумку. Я — только свою сумку и пластиковую голову динозавра, выглядывающую из чёрной молнии.

На первом этаже Алла Павловна осторожно обняла меня.

— Приходите, Марина Андреевна.

— Приду.

На улице дождь закончился. Волков уложил вещи в багажник. Спортивную сумку поставил сверху, чтобы не придавить динозавра.

— Куда? — спросил он.

— В хостел.

— С нижней койкой?

— Сначала поговорю с администратором.

Он открыл мне дверь. Я села осторожно.

Телефон Волкова завибрировал. Он прочитал сообщение и положил экраном вниз.

— Про человека? — спросила я.

— Да.

— Что?

— Он не отказался от разговора. Больше пока ничего.

Ни имени. Ни места. Ни точного обещания.

Просто не отказался.

.

Глава 24. Справедливость

В хостел мы вернулись после девяти. Дождь снова усилился, и двор перед аркой блестел под фонарями, будто его залили тёмным стеклом. Вода текла по стене тонкими дорожками, собиралась на выступе над дверью и падала тяжёлыми каплями ровно в то место, где приходилось переступать порог. Волков вынес из багажника чемодан и спортивную сумку. Голова Лёвиного динозавра всё ещё торчала из-под молнии и покачивалась при каждом шаге.

— Так ты её оторвёшь, — сказала я.

Волков остановился под дождём, расстегнул сумку и уложил игрушку глубже. Снаружи осталась только зелёная морда с почти стёртым глазом.

— Теперь динозавр задохнётся.

Волков посмотрел на меня так, словно хотел напомнить, что игрушка резиновая, но передумал. Наверное, увидел, что дело не в игрушке.

За стойкой сидела та же девушка. Перед ней остывал чай в прозрачной кружке, на экране телефона без звука шёл сериал. Женщина в больничном халате что-то кричала мужчине, мужчина хватался за голову. Девушка поставила видео на паузу и посмотрела сначала на чемодан, потом на меня. Я оплатила ещё несколько дней и достала заключение невролога. Бумага успела помяться в сумке, но фраза о запрете подниматься на верхний ярус читалась хорошо.

— Нижних мест пока нет, — сказала девушка, изучив экран. — Завтра должна выехать женщина у окна.

Она поставила возле моей фамилии отметку.

— Если койка действительно освободится, переселю вас первой.

В её голосе не было ни участия, ни раздражения.

В женский номер, как и дальше по коридору Волкова не пустили.

— Статус адвоката не меняет пол, — сказала девушка.

— Я только донесу вещи, — ответил Волков.

— Нельзя.

Она вызвала охранника. Высокий мужчина в растянутом синем свитере приподнял чемодан, прикинул вес и спросил:

— У вас там кирпичи?

— Женские вещи.

— Я так и сказал, — сказал он и понёс чемодан наверх.

Волков остался у двери.

— Лекарство не забудьте.

— Не забуду.

— И ночью не работайте.

— Не буду.

Он посмотрел так, будто прекрасно понимал цену моему обещанию. Я кивнула, дождалась, пока за ним закроется стеклянная дверь, и пошла наверх.

В комнате пахло лаком для ногтей, мокрыми куртками и сладкими духами. Женщина с нижней койки уже спала лицом к стене. На её тумбочке стоял открытый бордовый лак, рядом лежала ватная палочка с засохшим тёмным кончиком. У окна другая женщина тихо разговаривала по телефону, прикрыв рот ладонью.

— Ключи в верхнем ящике, за полотенцами, — объясняла она кому-то. Потом долго слушала и повторила: — В верхнем ящике. За полотенцами.

Я не знала, кому она звонила и кто теперь жил среди её вещей, пока она ночевала здесь.

Охранник поставил чемодан возле шкафа и снова сказал:

— Тяжёлый.

— Там почти всё, что у меня сейчас есть.

Он посмотрел внимательнее, будто решал, шучу я или нет, но спрашивать не стал. Почему-то охраннику заходить можно, хотя он тоже мужчина.

Я открыла шкафчик. Ещё утром в нём лежали ноутбук, документы и две блузки. Теперь появилась нормальная одежда.

Спортивная сумка в шкаф не поместилась. Я оставила её возле кровати и вынула динозавра.

На боку у него были мелкие царапины, хвост был обгрызен, один глаз почти стёрся. Лёва таскал его в ванную, в сад и не раз пытался накормить гречкой. Я поставила игрушку у подушки и сфотографировала. Отправила Дане короткое:

«Скучает».

Он ответил почти сразу:

«Он не мой. Лёвкин».

«Знаю».

«Зачем тогда сообщаешь мне?»

Я долго смотрела на экран, прежде чем признаться:

«Потому что скучаю».

В ответ пришёл один поднятый большой палец. Не объятие, не длинное сообщение. Но и не молчание.

Я приняла лекарство, запила водой и медленно поднялась на верхнюю койку. Металлические перекладины были узкими, ступня помещалась только наполовину. Справа снова потянуло, но уже не так резко. Укол ещё действовал. Телефон завибрировал.

«Добрались до комнаты?» — спрашивал Волков.

Я отправила фотографию динозавра на подушке.

«Считаю это подтверждением», — ответил он.

В комнате кто-то ворочался, пружины тихо скрипели. Из коридора доносился гул фена.

Внизу, в шкафчике, стояли мои ботинки. На крючке висела моя куртка. В пакете лежали лекарства. Всё это было мелким, почти смешным по сравнению с домом, детьми и семейным счётом. Но последние дни я жила среди вещей, которые либо дали на время, либо разрешили взять. Кружка в квартире Волкова была его. Постель в хостеле освобождалась днем, если не успеть оплатить ещё сутки. Даже собственную одежду пришлось забирать по согласованному списку.

Теперь возле подушки лежала чужая детская игрушка, которую мне отдали добровольно.

Я раньше думала, что дом — это стены, ключ и адрес в документах. Оказалось, иногда он начинался с гораздо меньшего. С того, что ребёнок выбирал одну вещь и решал: она должна быть у мамы.

Утром меня разбудило уведомление от Елены. Она прислала скриншоты отчётов за последние три месяца и короткое сообщение:

«Бухгалтер подтвердил ваши расчёты. Расходы снизились. Теперь мне нужен постоянный контроль, чтобы снова не дождаться катастрофы».

Я спустилась с койки, стараясь не разбудить соседок, взяла ноутбук и пошла на кухню. Там горела одна лампа. На столе лежали хлебные крошки, в раковине стояла кастрюля с присохшей гречкой. Из открытой форточки тянуло сыростью. На подоконнике в пластиковом горшке торчал засохший укроп. Один стебель ещё оставался зелёным, но настолько тонким, что нельзя было понять, жив ли.

Я посмотрела отчёты. Елена действительно исправила карточки, отключила две рекламные кампании и вывезла товар, который месяцами съедал деньги за хранение. Продажи пока не выросли, но перестали проваливаться.

Иногда хорошая работа выглядела не как сумма, которую заработали, а как сумма, которую больше не потеряли. Об этом редко рассказывали на семейных праздниках. Никто не поднимал бокал за женщину, которая вовремя увидела лишние расходы, неверный тариф или сорок две единицы товара, зависшие между возвратом и складом. Победой считали деньги, которые пришли. Те, что не утекли из-за чьей-то внимательности, будто никогда не существовали.

Я написала Елене:

«Еженедельная проверка продаж, возвратов, рекламных расходов, хранения и остатков. Двадцать четыре тысячи в месяц, оплата дважды в месяц авансом».

Раньше я добавила бы, что цена обсуждается. Объяснила бы каждую цифру, перечислила объём работы, предложила попробовать дешевле. Илья говорил, что люди не любят, когда на них давят ценой. При этом сам никогда не называл стоимость услуги так, будто заранее извинялся.

Я перечитала сообщение и отправила без оправданий.

Елена согласилась через четыре минуты.

«Подходит. Куда перевести первый аванс?»

Перевод пришёл почти сразу — двенадцать тысяч рублей. Я сначала проверила имя отправителя, потом сумму. Внесла доход в таблицу, отдельно посчитала налог. Лишь после этого открыла оплату хостела и продлила место ещё на неделю.

До квартиры было по-прежнему далеко. Даже до комнаты с дверью было далеко. Но семь следующих ночей уже не зависели от того, появится ли вечером случайный заказ.

Раньше через меня проходили суммы намного крупнее. Я знала, когда Илье должен прийти перевод, сколько оставить на закупку, сколько можно потратить на школу и ремонт. Оплачивала врачей, продукты, секции, коммунальные счета. Деньги проходили через мои руки каждый день, но моими не становились.

Я была похожа на трубу в стене. Через неё шла вода, и никто не спрашивал, принадлежит ли ей хоть капля.

Двенадцать тысяч были намного меньше семейного оборота. Зато они остановились у меня. Пока мне не не назначили алименты…

В десять мне позвонил Волков.

— Человек согласился встретиться в двенадцать сорок. Вадим Сергеевич Костин, старший смены, почти семь лет на складе.

— Где?

— Место сообщу позже.

Больше Волков по телефону не сообщил. Он опасался, что встреча сорвётся, если кто-то узнает место раньше времени.

Я успела принять душ, переодеться и высушить волосы общим феном. На середине он перегрелся, и пришлось ждать, пока остынет. В зеркало смотрела женщина в тёмных джинсах и сером свитере. Под глазами всё ещё лежали тени, возле губ шелушилась кожа. Но одежда была моей, чистой и по размеру. После нескольких дней в одной и той же блузке это почти меняло лицо.

Волков ждал возле арки. На заднем сиденье лежала синяя папка, поверх неё — сложенный зонт. Я села осторожно и пристегнулась. Мы ехали на территорию старой овощной базы, где сохранилась столовая для водителей. Костин выбрал место сам: не хотел появляться возле адвокатского кабинета и боялся камер у входа.

За окном тянулись шиномонтажи, склады, бетонные заборы с выцветшими объявлениями. За забором возвышались штабеля поддонов. В лужах плавали обрывки упаковочной плёнки.

— Что он рассказал? — спросила я.

— Пока только главное. Сам назвал номер партии и количество коробок. Сказал, что их двигали не через возвратную рампу.

— Почему сразу не согласился встретиться?

— Сначала отказался говорить. Потом перезвонил через знакомого Романа Николаевича.

— Это хорошо?

— Это значит, что человек боится конкретной ответственности.

Столовая находилась в одноэтажном здании с зелёной крышей. Перед входом стояли два грузовика, на мокром асфальте растекалась радужная бензиновая плёнка. Внутри пахло капустой, крепким кофе и жареным тестом. За стойкой женщина в белом колпаке раскладывала пирожки по металлическим лоткам. Пластиковые цветы на подоконнике покрылись серой пылью, на стене висел календарь за прошлый месяц.

В дальнем углу сидел мужчина лет пятидесяти. Тёмная рабочая куртка висела на спинке стула, руки он держал вокруг бумажного стакана. Кожа на пальцах была сухой, в мелких белых трещинах. Увидев Волкова, он не встал, только коротко кивнул.

Он помнил меня по одной инвентаризации полтора года назад. Я приезжала с Катей. Самого Костина я не узнала. Возможно, тогда прошла мимо, поздоровалась, попросила пересчитать ряд и больше не посмотрела в его сторону. Для меня он был фамилией. Для него я осталась женщиной, которая не разрешала закрывать разницу.

— Сразу предупреждаю: подписывать ничего не буду, — сказал он.

Его пугала не только работа. Он не верил, что наш с Ильёй развод окончателен.

— Вы завтра помиритесь, а крайним останусь я. Я двадцать два года в браке. Сколько раз слышал: всё, конец, больше никогда. А потом люди возвращаются домой.

Волков не спорил и не убеждал.

— Расскажите, что произошло с 17Б.

Костин достал старый телефон. Экран был покрыт сеткой трещин, по углам стёрлась краска.

— Партия пришла двумя группами. Сначала сорок две единицы поставили во временное хранение. На части коробок стоял заводской брак. Ещё сорок две должны были уйти обратной машиной поставщику. Машина пришла, забрала другой товар, а эти коробки оставила.

Перед погрузкой Костин получил сообщение от Кати: 17Б с возврата не грузить, обе палеты перевести в третий сектор, в системе закрыть по заявке. Отдельной строкой: акты она заберёт после ПВЗ.

На экране чужого телефона стояла та самая фраза, которую я помнила из таблицы. Не приблизительно. Не по смыслу. Именно так.

Чужая переписка подтверждала память, которую последние дни пытались превратить в мою обиду.

— Я ей написал: так нельзя, — продолжил Костин. — Если возврат закрыт, товар должен находиться в машине или быть оформлен отдельным актом хранения. Иначе утром инвентаризация даст лишние восемьдесят четыре единицы.

Катя ответила:

«Марина проверила. Закрывайте как сказано».

— Я не поверил, — сказал Костин. — Вы на той инвентаризации заставили искать разницу в несколько десятков рублей и поднять три отчёта. Женщина, которая цепляется за такую мелочь, не могла спокойно разрешить исчезновение восьмидесяти четырёх корпусов без документа.

Он всё равно закрыл смену по заявке — иначе утром мог не выйти на работу, — но перед этим снял фактические остатки и сфотографировал обе палеты.

Фотографии были тёмными, с жёлтым светом складских ламп. На первой стояла палета в мутной плёнке. На белой наклейке читалось «17Б», ниже — количество сорок две. На второй этикетку наклеили сбоку, но номер тоже был виден. В углу экрана стояли дата и время. Следующий снимок показывал распечатку фактических остатков. В системе по строке 17Б стоял ноль. Рядом ручкой было приписано: «Факт 84. Сектор 3». Подпись Костина.

— Утром лист исчез, — сказал он. — Начальник склада принёс другой, без этой строки. Сказал, что всё провели корректировкой.

Потом Костин включил голосовое от Ильи. Голос был усталым и раздражённым, тем самым голосом, которым он закрывал вопросы:

«Вадим, не разводите самодеятельность. Марина цифры видела, вопросы сняты. Закройте смену как в заявке. Завтра Катя заберёт оригиналы».

— Включите ещё раз, — попросила я.

«Марина цифры видела, вопросы сняты».

Я действительно видела цифры. Просто не успела задать их вслух.

Илья взял половину правды и сделал из неё разрешение.

Костин сохранил запись не ради меня. Через неделю на складе вылезла недостача по другой партии, и начальник попытался переложить ответственность на смену. Тогда Костин выгрузил рабочие сообщения на старый телефон, чтобы иметь чем защищаться в трудовом споре. Его осторожность, родившаяся из недоверия к начальству, теперь стала единственным мостом между моей памятью и доказательством. Но зачем подставляться так из-за небольшой суммы, это было мне совершенно непонятно. Разве что все свалить на меня. Но у него ничего не выйдет, не такой уж он гениальный стратег.

Товар всё ещё находился на территории склада, но уже не в третьем секторе.

— Через два дня его перенесли в шестой корпус, — сказал Костин. — Формально он арендован другой фирмой. Коробки переупаковали, старые наклейки заклеили. Я видел две палеты в понедельник. На одной плёнка была порвана в том же месте. Количество совпадало: сорок два и сорок два.

Волков вышел звонить Роману Николаевичу. Через стекло было видно, как он ходит вдоль стены, прикрыв ухо ладонью. Костин сидел напротив и крутил пустой стакан.

— Почему вы всё-таки решили говорить? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— Сын у меня на стройке работает. Сантехнику ставит. В прошлом году на одном объекте корпус треснул, пришлось вскрывать четыре этажа. Поставщик винил монтажников, монтажники — завод. Жильцы два месяца без нормальной воды жили. В 17Б я тоже микротрещину видел. Мелкую, почти незаметную под резинкой.

Он провёл большим пальцем по краю стакана.

— И моё имя в смене стоит. Если история всплывёт, меня и обвинят.

Не чистая совесть и не героизм. Страх за себя, за сына, усталость быть удобным крайним. Человек редко совершал правильный поступок из одной красивой причины. Обычно в нём смешивались забота, обида, осторожность и желание потом спокойно смотреть на собственную фамилию в бумагах.

От этого поступок не становился хуже.

Волков вернулся.

— Люди Романа Николаевича уже на территории. Официально проверяют сохранность будущей поставки. Им требуется время.

Мы ждали почти два часа. Волков пил кофе, я взяла чай и пирожок с капустой, Костин отказался от еды и каждые несколько минут смотрел на дверь. За соседним столом водитель медленно ел суп, не отрываясь от телефона. В кухне звенели металлические крышки, женщина за стойкой ругалась:

— Кто опять поставил мокрый поднос на чистые салфетки?

Жизнь шла рядом, не зная, что в нескольких корпусах от нас сейчас находят товар, из-за которого может рухнуть контракт.

Роман Николаевич позвонил в 14:27.

— Нашли, — сказал он.

Две палеты, восемьдесят четыре места. Этикетки сверху другие, под ними старые. Вскрыли шесть коробок. В четырёх обнаружили дефекты: трещины и повреждённую резьбу. Документы на хранение оформили вчерашним числом на другую фирму и другой товар, но внутренние номера совпали со спецификацией Романа.

— Приёмку остановили. Вместе с ней — весь договор. Юристы уже готовят уведомление. Илья звонит каждые пять минут.

Потом Роман попросил передать трубку мне.

— Ты была права.

Они оказались тяжелее, чем я ожидала. Не приятнее. Именно тяжелее. Их пришлось удержать, как чемодан, который нельзя поставить на мокрый пол.

— Хорошо, что проверку успели провести до монтажа, — ответила я.

Роман пообещал прислать письменное подтверждение и отдельно указать, что предупреждение поступило от меня до приёмки и оплаты. Он благодарил, а я смотрела на жирное пятно возле бумажного стакана и не знала, что делать с благодарностью. Последние дни я хотела только одного: чтобы кто-то подтвердил — я не придумала. Когда подтверждение пришло, оно не принесло облегчения сразу. Сначала освободилось место, где всё это время стояло сомнение.

Костин передал фотографии, выгрузку переписки и голосовое на адрес Волкова. Потом написал короткое объяснение. Каждое предложение давалось ему трудно. Он избегал слова «подмена», написал «перемещение, не соответствовавшее заявке». Не обвинял Катю напрямую, указал только имя контакта и номер.

— Пишите только то, что видели сами, — сказал Волков. — Не больше и не меньше.

Он не подталкивал.

Правда, произнесённая в голове, была бесплатной. Правда с фамилией внизу могла стоить работы, денег и спокойствия. Я раньше злилась на людей, которые молчали. Казалось, достаточно открыть рот — и всё станет правильно. Теперь видела, сколько человек должен положить рядом с каждым словом, прежде чем решиться его записать.

Костин подписал объяснение пальцем на экране.

— Оригинал позже передам.

— На сегодня этого достаточно, — ответил Волков.

Когда мы вышли, дождь прекратился. Между облаками появился узкий бледный просвет. На стоянке водители курили возле грузовика, кто-то громко ругался с диспетчером. Обычный рабочий день продолжался вокруг партии, которая только что лишила Илью большого контракта.

Костин быстро пошёл к проходной.

— Я договорился с Романом Николаевичем, — сказал Волков. — Он поможет Костину найти место в другой складской компании.

Он не называл это защитой свидетеля. Просто практическая мера, чтобы человек не остался без зарплаты за то, что однажды решил не молчать.

По дороге в хостел пришло официальное письмо. В теме стояло: «Партия 17Б. Результаты проверки». К письму были приложены акт осмотра, фотографии коробок и уведомление о приостановке приёмки. В конце Роман Николаевич подтверждал, что я предупредила его до подписания документов и тем самым предотвратила возможный ущерб.

Я сохранила письмо в три места. Отправила Волкову, скачала на ноутбук и переслала на новую почту. Потом открыла старую заметку: «17Б. Не списывать. Проверить склад временного хранения. Маржа положительная». Ниже стояли расчёты и короткое: «К. заберёт акты после ПВЗ».

Я добавила сегодняшнюю дату: «Фактическое наличие: 84. Дефекты подтверждены. Приёмка остановлена. Договор расторгнут».

Телефон зазвонил раньше, чем я успела закрыть заметку.

Илья.

Я смотрела на его имя, пока звонок почти не закончился. Потом ответила.

Сначала он молчал. В динамике слышалось движение, хлопнула дверь.

— Довольна? — спросил он тихо, без крика.

Так начинались разговоры, в которых я должна была сама почувствовать себя виноватой и начать объяснять, что не хотела ничего плохого.

— Я не довольна тем, что ты собирался отправить брак.

— Ты понимаешь, что сделала? Платежи остановлены. Поставщик под угрозой, аренда, сотрудники, обязательства. Один твой звонок уничтожил контракт, который мы строили восемь месяцев.

Слово «мы» появилось сразу, как только возникли убытки.

Когда контракт приносил деньги, я была женой, которая иногда помогала. Когда выяснилось, что придётся отвечать, мы снова строили его вместе.

— Договор остановили не из-за моего звонка. Его остановили потому, что товар нашли.

— Это рабочая ситуация. Задержанный возврат.

— В шестом корпусе? С переупаковкой и новыми этикетками?

— Волков объяснил тебе, что говорить?

Потом он предложил всё исправить.

— Позвони Роману. Скажи, что выводы сделаны на фоне семейного конфликта, а доступа к актуальным данным у тебя не было.

— Нет.

— Ты хочешь меня уничтожить.

В его голосе впервые появилась настоящая обида. Не из-за товара, не из-за людей, которым могли установить дефектные корпуса, а из-за того, что я перестала быть безопасной. Пока я проверяла его таблицы, закрывала мелкие дыры и молчала о том, чего не знала, моя полезность казалась естественной. Стоило использовать те же навыки против его лжи — и это стало уничтожением.

— Насколько опасны дефекты? — спросила я.

Он замолчал.

Илья действительно ни разу не спросил, нашли ли трещины. Не спросил, могли ли корпуса протечь. Не спросил, что будет с квартирами и кто заплатит за ремонт. Его интересовали контракт, деньги и то, кто увидел.

Раньше я думала, что стыд начинается там же, где вина. Человек понимает, что сделал плохо, ему становится стыдно, потом он пытается исправить.

Оказалось, они могли смотреть в разные стороны.

Вина поворачивала человека к тому, кому он навредил. Стыд — к тем, кто об этом узнал.

Илья злился не на поступок. Он злился, что поступок перестал быть тайной.

— Это наш бизнес, Марина, — под конец снова сказал он. Медленно, словно давал последний шанс вспомнить правильную роль.

— Ты закрыл мне доступы и назвал сторонним лицом.

— Не цепляйся к словам.

— Я не цепляюсь. Теперь это действительно твой бизнес.

Я отключилась первой.

Телефон зазвонил снова. Я убрала звук и положила его экраном вниз. Волков не спрашивал, о чём был разговор.

— Записали?

— Нет.

— Следующий нужно записать.

— Надеюсь, следующего не будет.

— Будет.

Иногда он мог бы соврать из вежливости. Но, наверное, тогда мне действительно понадобился бы другой адвокат.

— Сегодня вы хорошо поработали.

— Я сидела в столовой и слушала.

— До этого вы увидели цифры, сохранили заметку и позвонили заказчику в день, когда проще было заниматься только собственной жизнью.

Моей жизнью как раз и занимался Илья.

Женщина у окна съехала раньше, чем обещала администратор. Через полчаса я переносила белье на нижнюю койку. Металлическая сетка была такой же жёсткой, матрас — таким же тонким, но больше не требовалось карабкаться по лестнице, придерживая поясницу.

Я поставила динозавра возле стены, открыла ноутбук и снова проверила письмо Романа Николаевича.

Внизу стояла электронная подпись.

Нарушения подтверждены. Приёмка отменена. Договор расторгнут. Моё предупреждение получено до оплаты.

Все последние дни я пыталась доказать, что не придумала цифры, не перепутала дату и не полезла в чужое дело из ревности. Теперь существовал документ, в котором моя память больше не нуждалась в защите.

Он не возвращал мне дом. Не приводил Лёву. Не стирал Катю из спальни и не менял слов Вики.

Справедливость вообще редко возвращала отнятое. Чаще она просто останавливала человека, который собирался отнять ещё.

Но иногда и этого было достаточно.

Я открыла заметку с заголовком «17Б — проверить».

Убрала последнее слово.

Осталось: «17Б — подтверждено».

Я поставила точку и больше ничего не добавила.

Я уже собиралась закрыть ноутбук, когда Волков прислал фотографию еще одного заявления Ильи.

В первой строке было написано: «Мой сын боится рассказать, что на самом деле происходило с ним рядом с матерью».

глава

Глава 25. Даня приехал

Волков прислал еще одно сообщение:

«Теперь понятно, откуда у психолога были вопросы. Илья утверждает, что Даня солгал ей по вашему указанию».

Я прочитала.

Потом ещё раз.

Возле подушки лежал Лёвин динозавр. Зелёная резина посерела на сгибах, кончик хвоста был весь в маленьких следах от зубов. Лёва грыз его, когда резались последние коренные.

Я перевернула игрушку на другой бок.

— Какому психологу он солгал?

Женщина на верхней койке перестала шуршать пакетом. Наверное, решила, что я разговариваю с ней. Волков ответил не сразу.

«Татьяне Павловне. Илья передал дополнительные материалы. Полный комплект получим утром. Ему не отвечайте. С Даней сами обвинения не обсуждайте».

Теперь понятно, откуда взялась ванная.

И ужин.

И вино.

Я открыла переписку с Даней. Последним стоял серый палец вверх под моим сообщением: «Потому что скучаю».

Нажала на его имя.

Не позвонила.

Если сейчас напомнить, что дверь ванной он закрыл сам, Илья назовёт это подготовкой ответа.

Если не напомнить, Даня может растеряться. Или сказать не так. Или промолчать.

Илья уже придумал пояснение для каждого варианта.

Я открыла заметки.

«Ванная. Даня закрылся сам. Илья находился дома».

Следующая строка:

«Ужин. Ушёл из-за стола после ссоры с Викой. Тарелка осталась на кухне».

Потом:

«Вино. Один бокал несколько раз в месяц».

Я добавила четвёртый пункт:

«Лёва. Даня давал йогурт, пока я была в душе. Из квартиры не уходила».

Рядом поставила даты, которые ещё могла вспомнить.

Сохранила.

Телефон убрала под подушку.

Через минуту достала обратно и проверила, не написал ли Даня.

Он не написал.

На шестой кровати кто-то повернулся лицом к стене. Металлическая сетка скрипнула. За дверью прошли две девушки. Одна громко рассказывала, что её начальник «совсем охренел». Вторая смеялась.

Обычная жизнь продолжалась в двух метрах от моей койки.

Спать я не легла.

В ванной Даня заперся после истории с Викиным телефоном. Ему было десять. Телефон он взял без разрешения, уронил на лестнице и два дня делал вид, что трещина на экране появилась сама.

Я запретила идти к другу, пока не признается.

Он ушёл в ванную и повернул защёлку.

Я сидела снаружи на холодном полу. Сначала уговаривала. Потом злилась. Потом сказала, что никуда не уйду, пока он не откроет.

Илья прошёл мимо два раза.

Первый раз спросил, долго ли мы ещё собираемся устраивать цирк.

Второй пробубнил что-то более грубое.

Через двадцать минут Даня вышел сам. Красный, с мокрыми глазами. Я обняла его, он оттолкнул меня и ушёл в комнату.

Дверь закрывал он.

Но я действительно сидела с другой стороны и не уходила.

Из таких деталей Илья мог складывать любую семью.

В половине второго я всё-таки выключила свет.

За окном капало с железного отлива. Рядом кто-то сопел, посвистывая на выдохе. Под матрасом давила поперечная перекладина.

Я лежала с открытыми глазами и думала, что утром попрошу у Волкова копию заявления.

Утром всё можно будет разложить.

Дата.

Время.

Свидетели.

Так я решала все проблемы раньше.

Потом вспомнила кабинет Татьяны Павловны. Её тонкую синюю ручку. Как из ответа про ванную на лист могли попасть три слова: «плакал», «ждала», «за дверью».

У чужой ручки была своя арифметика.

Утром меня разбудил телефон.

Сначала я решила, что это будильник, и провела пальцем по экрану. Потом увидела имя.

Даня.

— Мам, я возле метро.

Я села.

Справа сразу потянуло поясницу.

— Возле какого метро?

Он назвал станцию рядом с хостелом.

На заднем плане гудел поезд. Женский голос объявлял закрытие дверей.

— Ты один?

— Да.

— Отец знает, где ты?

— Нет.

Я спустила ноги на пол. Холодный линолеум сразу пробрал через носки.

— Стой на месте. Возле чего ты стоишь?

— Аптека. Красный крест.

— Не отключайся.

Куртку я надела поверх вчерашней футболки. У двери вернулась за сумкой и написала Волкову:

«Даня приехал ко мне один. Я его не звала. Иду встречать».

Сын всё время оставался на линии. Я слышала объявления, чужие шаги и частый шорох куртки возле микрофона.

— Ты стоишь?

— Стою.

— Точно?

— Мам.

Он сказал это раздражённо.

От раздражения стало легче.

Значит, не плачет. Значит, пока держится.

Даня ждал под аптечной вывеской. Красный свет падал ему на лоб и одну щёку. Куртка была расстёгнута, волосы слиплись от мелкого дождя. Рюкзак висел на одном плече, правый шнурок развязался и потемнел от воды.

Увидев меня, сын не улыбнулся.

Только выдохнул и дёрнул рюкзак выше.

— Ты как добрался?

— На метро?

— Почему не предупредил?

— Чтобы папа телефон не забрал.

Он посмотрел на меня, потом сразу отвёл глаза.

— Ты ел?

— Да.

— Когда?

Даня нахмурился. Не вспомнил.

Рядом было кафе на четыре столика. За стойкой стояла женщина в белом фартуке и протирала одну и ту же чашку. Внутри пахло куриным бульоном, мокрой одеждой и тестом, которое слишком долго лежало в холодильнике.

Я заказала суп и чай.

— Я не голоден.

— Хорошо.

Он начал есть раньше, чем я успела снять куртку.

Левой рукой Даня всё время держал телефон. Не смотрел в него, просто сжимал. Костяшки побелели.

Я дождалась, пока он съест половину.

— Папа сказал, завтра я опять должен идти к Татьяне Павловне.

— Я знаю.

Ложка остановилась возле его рта.

— Откуда?

— Волков написал.

— Папа сказал, ты не знаешь.

— Теперь знаю.

Даня положил ложку.

— Он дал мне список.

Рюкзак стоял у его ног. Сын расстегнул молнию и достал сложенный вчетверо лист. Бумага намокла по краю, несколько букв расплылись.

Наверху было напечатано:

«Факты, которые необходимо сообщить специалисту».

Я развернула.

Первый пункт — алкоголь.

Второй — наказание молчанием.

Третий — ванная.

Четвёртый — оставление младшего ребёнка на попечении несовершеннолетнего.

Пятый — лишение еды.

Шестой — угрозы разрушением семьи, если Даня расскажет правду.

Седьмой — подготовка ответов перед беседой с психологом.

Внизу стояло:

«Излагать спокойно. Своими словами. Не спорить о формулировках».

— Он дал это сегодня?

— Утром. Потом Катя спрашивала, прочитал ли я.

Я подняла глаза.

— Катя была рядом?

— Она сказала, что мне тяжело признать плохое про маму. Потому что дети защищают родителей.

— Ещё что она сказала?

Даня потёр большим пальцем край телефона.

— Что видела, как ты дёрнула Лёву.

— Когда?

— На дне рождения. Когда он плакал.

На дне рождения Лёва вырывался у меня из рук и тянулся к Илье. Я перехватила его под мышки, потому что он начал сползать.

Катя стояла возле кухни.

— Она сказала «дёрнула»?

— Сначала сказала «тряхнула». Я спросил, когда. Она сказала, что я тоже был дома и просто не хочу помнить.

— Ты помнишь?

— Нет.

Он ответил слишком быстро, потом разозлился уже на себя.

— Я помню, что Лёва орал. Ты держала его. Папа сказал, после вина.

— Я выпила один бокал за столом.

— Я знаю.

Я снова посмотрела на лист.

Пункты были набраны одним шрифтом, ровно выровнены по левому краю. Без ошибок. Илья всегда проверял документы перед отправкой.

— Вика это видела? — спросила я.

Даня пожал плечами.

— Она подписала какую-то бумагу.

— Какую?

— Не знаю. Папа попросил её написать, когда ты кричала, плакала и пила. Она написала каждый вечер.

— Откуда ты знаешь?

— Они разговаривали на кухне.

Он взял ложку и стал водить ею по дну тарелки. Бульона уже почти не осталось.

— Папа сказал, если я завтра всё буду отрицать, психолог поймёт, что ты заставляешь меня врать. Тогда тебя отправят лечиться.

— От чего?

— От алкоголя. И от эмоциональной нестабильности.

Слово прозвучало гладко. Даня произнёс его не с первого раза, но произнёс целиком.

— А если расскажешь по списку?

— Тогда у тебя будет шанс потом нормально с нами видеться.

Я положила лист на стол.

— Что ты ему ответил?

— Что это враньё.

— Всё?

— Сначала всё.

— А потом?

Он посмотрел в окно.

По стеклу медленно сползала капля. За окном женщина тянула ребёнка к переходу, ребёнок упирался и скользил резиновыми сапогами по плитке.

— Про ванную не совсем враньё, — сказал Даня.

— Ты там закрылся.

— Потому что ты меня достала.

— Да.

Он резко повернулся.

— Ты сейчас будешь им помогать?

— Нет. Но ты действительно закрылся после ссоры со мной. Это не значит, что я тебя запирала.

— Папа говорит, дети не закрываются просто так.

— Иногда закрываются. Иногда потому, что родители их достали.

Даня снова посмотрел на лист.

— Он сказал, что ты сидела под дверью и не выпускала меня.

— Дверь открывалась внутрь. Я физически не могла держать её снаружи.

— Я ему это сказал.

— И?

— Он ответил, что дело не в двери, а в психологическом давлении.

Конечно.

У Ильи даже защёлка работала в обе стороны.

— Про еду? — спросила я.

— Когда я ушёл из-за стола.

— Тарелка осталась на кухне.

— Папа сказал, ты оставила её потом, потому что испугалась.

— Он сидел за тем же столом.

— Я тоже так сказал.

— И?

Даня усмехнулся.

— Ты при нём умела быть нормальной.

В версии Ильи свидетель ничего не доказывал. Если видел иначе — я притворялась. Если не видел — скрывала.

— Почему ты приехал?

Сын положил ложку на стол.

— Потому что он сказал: если я люблю Лёву, должен перестать тебя защищать.

— И что ты ответил?

— Что Лёва тебя любит.

— А он?

Даня сжал губы.

— Что маленькие дети любят и тех, кто им вредит.

Женщина за стойкой поставила рядом с нами сахарницу. Посмотрела на мокрый лист, на Даню, на меня.

Ничего не спросила.

— Я не хочу завтра туда идти, — сказал сын.

— Просто исчезнуть нельзя.

— Можно попробовать.

— Даня.

— Все взрослые говорят, что нельзя. Нельзя не идти. Нельзя молчать. Нельзя кричать.

Я не нашла слов.

Илья готовил список. Я сохраняла переписку для суда. Волков собирал документы. Психолог выбирала слова для своей папки.

Каждый защищал ребёнка, пока ребёнок говорил то, что помещалось в его версию.

— Ты хочешь остаться со мной? — спросила я.

— Я не знаю.

— Хорошо.

Даня насторожился.

— Что хорошо?

— Что не знаешь.

— Папа говорит, ты будешь притворяться, что не давишь.

— Папа много говорит.

— Ты тоже.

Тут спорить было бессмысленно.

Я достала телефон.

— Я должна написать отцу, что ты со мной.

— Зачем?

— Потому что ты несовершеннолетний и ушёл без предупреждения.

— Он приедет.

— Скорее всего.

— Тогда зачем я вообще сюда ехал?

— Чтобы не сидеть с этим листом одному.

Я написала:

«Даня со мной. Он приехал самостоятельно. Мы возле станции, сейчас идём в хостел. Адрес пришлю позже».

Показала сообщение сыну до отправки.

— Нормально?

Он прочитал.

— Про лист не пиши.

— Не буду.

Сообщение ушло. Следом геолокация.

Две галочки стали синими почти сразу.

Ответа не было.

— Ты всё сохраняешь? — спросил Даня.

— То, что относится к суду.

— Мои сообщения тоже?

Я не ответила сразу.

Этого хватило.

— Ты показывала Волкову?

— Некоторые.

— Какие?

— Про переезд. Про бумаги, которые тебе давали. Когда ты написал, что тебе страшно.

Лицо у него изменилось. Не сильно. Просто стало закрытым.

— Почему не сказала?

— Боялась, что ты перестанешь писать.

— Правильно боялась.

— Надо было предупредить.

— Но не предупредила.

— Нет.

Он взял телефон со стола и сунул в карман.

Я могла объяснить, что спасала его сообщения. Что без них Илья сказал бы, будто сын доволен и ничего не боится.

Объяснение было хорошим.

У Ильи тоже все объяснения были хорошими.

— Больше тайком не покажу, — сказала я. — Сначала спрошу. Если будет вопрос безопасности, возможно, всё равно придётся использовать переписку. Но ты будешь знать.

Даня кивнул.

Не простил.

Просто услышал.

До хостела дошли под одним зонтом. Сын шёл чуть впереди, чтобы не задевать меня рюкзаком.

Администратор сразу посмотрела на него.

— Несовершеннолетние в женском номере не ночуют.

— Он не будет ночевать. Посидим на кухне.

— Посетителям долго нельзя.

— Хорошо.

Она проводила Даню взглядом.

— Если будет скандал, вызову охрану.

— Вызывайте сразу полицию, — сказал он.

Администратор перестала жевать.

На кухне я сделала чай. Хлеб оказался сухим по краям, сыр прилип к упаковке. Даня всё равно съел два бутерброда.

Илья позвонил через пять минут.

— Дай адрес.

— Адрес в сообщении.

— О чём ты разговаривала с сыном?

— Он приехал сам.

— Не отвечай за него. Дай трубку.

Я посмотрела на Даню.

Он покачал головой.

— Сейчас он не хочет говорить.

— Конечно. Ты несколько дней его обрабатывала, а накануне повторной беседы он внезапно оказался у тебя.

— Я его не звала.

— Ты никогда ничего не делаешь прямо.

Голос у Ильи был ровный. Почти усталый. Так он говорил, когда хотел, чтобы остальные начали нервничать вместо него.

— Я вызвал полицию.

— Ты знаешь, где Даня.

— Я знаю, что ребёнок находится у женщины, которая заставляет его скрывать насилие.

Даня сидел напротив и слышал каждое слово.

— Какое насилие?

— Это будут оценивать специалисты. Не ты.

— Илья, ты дал ему список.

На другом конце повисла пауза.

Даня поднял глаза.

Я уже сказала лишнее.

— Вот, — спокойно произнёс Илья. — Ты уже обсудила с ним материалы, которые тебе запретили обсуждать.

Он отключился.

Через минуту на телефон Дани посыпались сообщения.

«Вернись домой».

«Не делай глупостей».

«Мать использует тебя».

«Ничего не ешь и не пей, если она давала таблетки».

Даня перевернул телефон экраном вниз.

— У меня есть запись.

— Какая?

— Когда он дал список.

Он достал телефон обратно. Открыл диктофон.

Файл длился двадцать семь минут.

На заставке стояло фото Лёвы с динозавром. Младший сидел на полу, одна штанина задралась до колена.

Я протянула руку.

Остановилась.

— Можно послушать?

— Ты отдашь Волкову?

— Сначала послушаем. Потом решим вместе.

— А полиции?

— Если там отец заставляет тебя лгать, запись важна.

— Это не ответ.

— Скорее всего, да. Но без твоего согласия телефон не заберу.

Даня положил устройство на стол.

Палец несколько секунд лежал над треугольником.

Потом он нажал.

Сначала зашуршало. Глухо стукнула кружка.

Голос Ильи прозвучал дальше от телефона:

— Я не прошу тебя ничего придумывать. Я прошу перестать защищать маму.

— Я не защищаю.

— Ты только что сказал, что она никогда не лишала тебя еды.

— Не лишала.

— А тот ужин после истории с Викой?

— Я сам ушёл.

— Потому что она поставила условие.

— Она сказала извиниться.

— И пока ты не извинишься, еды не будет.

— Тарелка стояла.

— Даня, не спорь с формулировкой. Объясни, что чувствовал.

Потом голос Кати. Тише, ближе:

— Тебе могло казаться, что это нормально. Ты внутри ситуации.

Я узнала её сразу.

По тому, как она тянула гласные, когда пыталась казаться мягкой.

— Я не был внутри тарелки, — сказал Даня на записи.

Катя вздохнула.

— Не груби.

Илья продолжил:

— Завтра Татьяна Павловна спросит про алкоголь.

— Мама не пила каждый день.

— Я не сказал «каждый день». Регулярно.

— На праздники.

— И по вечерам.

— Иногда.

— Вот и расскажи: иногда по вечерам. После этого она становилась раздражительной?

— Она и без вина злилась.

— Значит, становилась.

— Нет.

— Ты сейчас сам себя путаешь.

Даня выключил запись.

На кухне стало слышно холодильник. Мотор истошно задребезжал, потом замолчал. Надо чинить.

— Там дальше про Лёву, — сказал он.

— Волков уже едет.

Сын посмотрел на меня.

— Ты ему написала?

— Когда мы шли сюда.

— Конечно.

Я не стала оправдываться.

Волков приехал через двадцать минут. Без галстука, в тёмном пальто, мокром по плечам. Волосы прилипли ко лбу.

Он сел напротив Дани и не достал блокнот.

— Марина Андреевна сказала, у вас есть запись.

— Она уже всё рассказала?

— Только что запись существует.

Даня посмотрел на меня.

Проверял.

— Полиция скоро будет, — сказал Волков. — Возможно, приедет инспектор по делам несовершеннолетних. Вам не нужно доказывать, что отец плохой, а мать хорошая. Расскажите последовательность.

— Все говорят «расскажите правду».

— Другого способа пока не придумали.

— А если они решат, что это не правда?

Волков снял пальто и повесил на спинку соседнего стула.

— Тогда повторяйте конкретные вещи. Кто где сидел. Что лежало на столе. Какие слова прозвучали. Не объясняйте взрослым их чувства.

— Папа говорит, я вытеснил.

— Вытеснение нельзя подтвердить тем, что человек не согласен с чужой версией.

Даня открыл запись снова.

Дослушать не успели.

В коридоре раздались голоса. Администратор сказала, что кухня в конце. Кто-то ответил коротко и официально.

Первой вошла женщина лет сорока в сером пальто. За ней — двое мужчин. Один в форме. Второй в тёмной куртке, с синей папкой.

Илья появился последним.

Он успел переодеться. Светлая рубашка, тёмное пальто, чистые ботинки. Волосы аккуратно зачёсаны.

Встревоженный отец.

Я посмотрела на свои домашние брюки, старую футболку под курткой и пластырь на пальце.

К встрече готовился не тот родитель, чей ребёнок ушёл.

— Даня, собирайся, — сказал Илья.

Сын отодвинул стул.

Не встал.

— Я не поеду.

Женщина представилась Ларисой Олеговной, инспектором по делам несовершеннолетних. Мужчина в форме показал удостоверение. Второй назвал фамилию, которую я не расслышала, и следственный отдел района.

Волков поднялся.

— Я представляю интересы Марины Андреевны.

Мужчина с папкой посмотрел на него без удивления.

— Документы потом. Сначала установим местонахождение несовершеннолетнего и обстоятельства ухода.

— Я приехал сам, — сказал Даня.

— Мать знала, что ты собираешься?

— Нет.

— Звала тебя?

— Нет.

— Давала деньги на дорогу?

— Нет.

Илья стоял возле двери.

— Он находится под её влиянием.

Даня стиснул зубы.

— Перестань говорить за меня.

Илья сразу повернулся к инспектору.

— Видите? Раньше сын так не разговаривал.

Лариса Олеговна открыла папку.

— Даниил, почему ты ушёл?

— Потому что папа заставлял меня говорить психологу то, чего не было.

— Я помогал ему сформулировать события, — сказал Илья. — Ребёнок годами находился в ситуации психологического давления и сейчас защищает мать.

— У меня запись.

Илья перестал двигаться.

Только на секунду.

Потом протянул руку.

— Дай телефон.

Даня прижал его к груди.

Мужчина в форме встал между ними.

— Без резких движений.

— Телефон куплен мной, — сказал Илья. — На нём могут находиться материалы, полученные незаконно.

— Там ты говоришь мне врать.

— Следи за словами.

— Вот это ты и делаешь! Постоянно объясняешь, какие слова мне можно!

Даня повысил голос.

Лариса Олеговна начала писать.

Я увидела, как сын посмотрел на ручку.

Тонкая синяя линия побежала по листу. Через несколько минут от всей сцены могли остаться три слова:

«Возбуждён».

«Агрессивен».

«Отказывается возвращаться».

— Даня, не кричи, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— А что надо? Спокойно сказать, чтобы она записала, что я спокойный?

Лариса Олеговна закрыла ручку колпачком.

— Мне не нужна демонстрация спокойствия. Мне нужно понять, почему ты ушёл.

— Я сказал.

— Запись готов показать?

Даня посмотрел на меня.

Я положила руки на стол.

Не кивнула.

Он включил файл.

Голос Ильи заполнил маленькую кухню.

«Я не прошу тебя ничего придумывать. Я прошу перестать защищать маму».

Илья не перебивал.

Слушал с тем же выражением, с каким раньше проверял мои упреки, чтобы потом сделать ответный удар. В прямом, а иногда и переносном смысле.

Синие пятна от его рук я всегда тщательно скрывала от всех. Даже от себя, а ведь это могло пригодиться сейчас в суде или нет?

Когда дошло до Кати, в коридоре снова открылась дверь.

Она вошла вместе с Викой.

Катя была в бежевом пальто, которое я видела на фотографии возле детской. Волосы собраны в низкий хвост. Под глазами серые круги.

Не беременная.

Не слабая.

Просто женщина, которая уже несколько недель жила в моём доме и теперь пришла объяснить, какой матерью я там была.

Вика держала телефон обеими руками. Куртка застёгнута до подбородка. Увидев меня, она остановилась.

— Мам.

Катя коснулась её локтя.

Не удержала.

Просто напомнила, рядом с кем надо стоять.

На записи Илья говорил про ванную.

«Ребёнок не закрывается в ванной на двадцать минут без причины».

Даня отвечал:

«Ты видел, что я сам закрылся».

Илья:

«Я видел, до какого состояния она тебя довела».

Следователь попросил остановить.

— Запись будет изъята и осмотрена в установленном порядке.

— Нет, — сказал Даня.

— Телефон останется у тебя до оформления. Никто сейчас его не забирает.

Илья посмотрел на мужчину с папкой.

— Возможно, мать заранее подготовила запись. Она знала, что материалы будут переданы специалистам.

— Я не знала, что Даня приедет.

— Но уже обсудила с ним заявление.

— Ты дал ребёнку список.

— Список фактов, которые он раньше сообщал сам.

— Я такого не говорил! — выкрикнул Даня.

— Сейчас не говорил, — поправил Илья. — После нескольких дней общения с матерью.

— Я с ней не общался несколько дней!

— Она писала тебе. Плакала. Обсуждала деньги и суд. Создавала чувство ответственности.

Он повернулся к следователю.

— Сын считает, что должен её спасать. Это один из признаков эмоционального насилия.

Даже любовь сына Илья успел внести в список симптомов.

— Вика, — сказал следователь. — Вы давали письменные объяснения?

Она кивнула.

— Сегодня утром.

— Добровольно?

Вика посмотрела на отца.

— Да.

— Что именно вы указали?

— Там написано.

— Скажите своими словами.

Она сжала телефон.

— Что мама могла кричать. Что после ссор не разговаривала. Что пила вино.

— Регулярно?

— Почти каждый день.

Это была ложь.

— Вы видели применение физической силы к братьям?

Вика молчала.

Катя ответила вместо неё:

— Она видела последствия.

Следователь повернулся.

— Я спрашиваю Викторию.

Катя поджала губы.

Вика наконец сказала:

— У Дани был синяк на руке.

— Когда?

— Года два назад.

— Откуда он появился?

— Он сказал, в школе.

— Мать хватала его за эту руку?

— Я не видела.

Илья шагнул ближе.

— Вика, ты писала, что слышала конфликт.

— Я слышала, как они кричали.

— И потом увидела синяк.

— Потом.

— На следующий день.

— Не помню.

Он говорил с ней спокойно, но Вика всё сильнее втягивала голову в воротник.

— А ванная? — спросила Лариса Олеговна.

— Даня закрылся.

— Мать держала дверь?

— Она сидела рядом.

— Держала?

— Не знаю. Я была в комнате.

Илья перестал ей помогать.

Следователь посмотрел на Катю.

— Вы указывали, что лично наблюдали насильственные действия в отношении младшего ребёнка?

— Да.

— Какие?

Катя расправила плечи.

— Марина была в состоянии алкогольного опьянения. Лёва плакал. Она резко схватила его, несколько раз тряхнула и сказала, что больше не может это терпеть.

В комнате стало тихо.

Даже холодильник перестал дребезжать.

— Это было на моём дне рождения? — спросила я.

— Да.

— Ты налила мне тот бокал.

Лицо Кати не изменилось.

— Я не считала, сколько ты выпила до этого.

— Ты находилась в доме с шести вечера. Я до шести готовила.

— Я не обязана была следить за тобой весь день.

— Лёва сползал у меня с рук. Я перехватила его.

— Ты его трясла.

— Почему тогда не забрала ребёнка?

Катя посмотрела на Илью.

— Я сказала ему.

— Когда?

— После.

— Через сколько?

— Не помню.

— В полицию обратилась?

— Нет. Я боялась разрушить семью.

Фраза была готовая.

Илья уже использовал такую про скорую и врачей.

Они годами якобы спасали моих детей от меня. Молча. Терпеливо. Не оставив ни одного документа до того дня, когда документы понадобились им самим.

Следователь достал из папки несколько листов.

— Марина Андреевна, вам известно содержание заявления?

— Какого из них?

— О систематическом жестоком обращении с несовершеннолетними.

Слово «систематическом» прозвучало хуже, чем «насилие».

— Нет.

— Заявление поступило три дня назад. Сегодня получены дополнительные объяснения и материалы семейного центра.

Три дня назад.

До Даниных слов.

До сегодняшнего списка.

Илья не защищался после проигрыша по 17Б.

Он начал раньше.

— Уголовное дело возбуждено? — спросил Волков.

Следователь посмотрел на него.

— Постановление вынесено сегодня.

Волков протянул удостоверение.

— Копию.

— После оформления полномочий.

— На каком основании вы проводите опрос моей доверительницы без предоставления документов?

— Я пока не провожу допрос.

Следователь повернулся ко мне.

— Марина Андреевна, пройдёмте с нами.

— Куда?

— В следственный отдел.

— В качестве кого?

Пауза была короткой.

Но я успела понять.

Волков тоже понял.

— Не отвечайте больше ни на один вопрос, — сказал он.

Следователь открыл синюю папку.

— Фёдорова Марина Андреевна, вы задержаны по подозрению в совершении преступлений в отношении несовершеннолетних детей.

Слова он произносил ровно, почти скучно.

Как адрес.

Как время приёма.

— Каких преступлений?

Он назвал статьи.

Истязание несовершеннолетнего.

Ненадлежащее исполнение обязанностей по воспитанию, соединённое с жестоким обращением.