Пролог.

Пролог

Париж пах кофе, мокрым камнем, дорогими духами и чужими надеждами.Элеонора Вальмон всегда считала это сочетание самым честным ароматом города. Не сирень на открытках, не свежие круассаны из туристических буклетов, не романтический туман над Сеной, а именно кофе, камень, духи и надежды. Потому что надежды, если присмотреться, пахли сильнее всего: тревогой перед первым свиданием, страхом стареть в одиночестве, жадным желанием устроить жизнь выгодно, нежностью, которую люди стеснялись показать, и отчаянием тех, кто приходил в брачное агентство с лицом «я просто посмотреть», а глазами «спасите меня, пока я не вышла замуж за своего кота».На стеклянной двери старого дома в седьмом округе золотыми буквами было написано:«Maison Valmont. Частное брачное бюро. Конфиденциальный подбор пар».Под буквами, если присмотреться, виднелась едва заметная царапина — память о том дне, когда бывший клиент, очень богатый, очень женатый и очень глупый, попытался войти в агентство после того, как Элеонора отказалась подбирать ему «вторую жену без развода с первой, но чтобы морально всё было чисто».Элеонора тогда велела секретарше вызвать охрану, а сама вышла к нему с улыбкой и сказала:— Месье, вам нужна не жена. Вам нужен нотариус, психотерапевт и, возможно, новый мозг. Последнее, увы, не входит в наши услуги.С тех пор царапину не убирали. Элеонора называла её «знаком качества».Утро началось с дождя, поломанного лифта и сообщения от кардиолога.«Элеонора, вы опять отменили обследование. Это не просьба. Перезвоните».Она посмотрела на экран телефона, сделала глоток двойного эспрессо и убрала сообщение в сторону.— Я тоже тебя люблю, доктор Моро, — пробормотала она. — Но сегодня у меня три развода до обеда, один наследник с комплексом павлина и вдова, которая хочет мужчину “строго до шестидесяти, но с энергией сорокалетнего”. Сердце подождёт.Сердце, как назло, не согласилось.Оно болезненно толкнулось в грудную клетку — коротко, резко, будто изнутри кто-то ударил костяшками пальцев по тонкому стеклу. Элеонора замерла у окна, держась за край письменного стола. За стеклом парижские крыши блестели от дождя, серые голуби топтались на карнизе соседнего дома, а внизу по узкой улице скользили зонты: чёрные, синие, красные, один ядовито-жёлтый, похожий на перевёрнутую чашку лимонного сорбета.Боль ушла почти сразу. Осталась слабость, знакомая, противная, липкая. Та самая, которую она ненавидела больше плохих свиданий, дешёвого шампанского и мужчин, начинающих анкету словами «ищу женщину без материальных запросов».Элеонора медленно выдохнула, расправила плечи и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле шкафа.Тридцать девять лет. Тёмно-русые волосы, уложенные в мягкую волну. Серо-зелёные глаза, слишком внимательные для романтического бизнеса. Тонкое лицо, дорогая помада цвета спелой вишни, шёлковая блуза, строгий жакет цвета мокрого асфальта. На шее — маленький кулон в виде сердца, подарок самой себе после операции.Не сентиментальный. Ироничный.Потому что если у женщины стоит искусственный клапан, она имеет право носить сердце на цепочке и смеяться над этим первой, пока не начали сочувствовать остальные.Дверь кабинета распахнулась без стука.— Ты опять разговариваешь с врачом в голове? — спросила Камилла Лефевр, входя с двумя стаканами кофе, папкой под мышкой и выражением лица человека, который уже утром готов уничтожить половину человечества во имя психологической гигиены.Камилла была лучшей подругой Элеоноры, совладелицей агентства, клиническим психологом, обладательницей чёрных кудрей, алой помады и характера, от которого даже самые самоуверенные клиенты начинали сидеть ровнее. Они вместе поднимали агентство с нуля: сначала маленький кабинет над булочной, где зимой мёрзли пальцы, а летом плавился тональный крем; потом две комнаты в старом доме с протекающей крышей; потом первый серьёзный клиент, первая скандальная удача, первые деньги, первая секретарша, первая статья в журнале, где их назвали «женщинами, которые продают любовь богатым».— Я не продаю любовь, — сказала тогда Элеонора журналистке. — Я продаю людям шанс не испортить себе жизнь идиотским выбором. Любовь они портят бесплатно.Статья вышла великолепная.Камилла поставила кофе на стол и прищурилась.— Лицо у тебя такое, будто сердце снова решило напомнить, что оно тут главный акционер.— Моё сердце — миноритарий, — отрезала Элеонора. — Контрольный пакет у меня.— У тебя контрольный пакет только над упрямством.— Неправда. Ещё над сарказмом, клиентской базой и шкафом с шоколадом.Камилла опустилась в кресло напротив, закинула ногу на ногу и открыла папку.— С шоколадом беда. Я вчера проверяла. Там осталось три плитки.— Проверяла или ела?— Диагностировала уровень запасов методом внутреннего анализа.— То есть ела.— Я психолог. Я называю вещи так, чтобы за них платили дороже.Элеонора засмеялась, и смех сразу вернул цвет комнате.Кабинет был её маленьким королевством: высокие окна, книжные шкафы, старинный письменный стол, купленный на блошином рынке и отреставрированный собственными руками, два кресла для клиентов — удобные, но не слишком, чтобы люди не расслаблялись до полной глупости. На стене висели чёрно-белые фотографии старого Парижа, рядом — доска с цветными карточками клиентов, где каждая карточка означала не человека, а загадку.Богатая наследница, боящаяся охотников за деньгами.Вдовец, который говорил, что хочет тихую женщину, а сам влюблялся только в тех, кто доводил его до инфаркта.Дипломат, ищущий жену «без амбиций», хотя на самом деле боялся, что умная женщина увидит его слабости.Балерина, которой нужен был не муж, а зритель.Айтишник-миллионер, убеждённый, что романтика — это «оптимизация эмоциональных процессов».Элеонора любила их всех почти одинаково: с профессиональным интересом и лёгким желанием встряхнуть за плечи.— Сегодня сначала мадам Рено, — сказала Камилла, листая расписание. — Она хочет пересмотреть анкету.— Опять?— Теперь ей нужен мужчина высокий, щедрый, верный, спортивный, интеллигентный, без бывших жён, без детей, без финансовых проблем, с чувством юмора, но не саркастичный.— То есть единорог, прошедший терапию и оформивший налоговую декларацию.— Я сказала примерно то же самое, но мягче.— Камилла, твоя мягкость звучит как судебный приговор в бархатной обложке.Подруга улыбнулась.— Дальше месье Дюран. Наследник винного дома. Мама хочет ему жену.— А он?— Он хочет, чтобы мама перестала хотеть.— Прекрасно. Запишем: “требуется невеста с функцией отпугивания матери”.— И последнее: новая клиентка. Сорок два года. Развод. Двое детей. Говорит, что больше никогда не хочет замуж.— Значит, хочет, — сказала Элеонора. — Просто боится признать, что хочет не повторить прошлую ошибку.Камилла внимательно посмотрела на неё поверх папки.— Ты читаешь людей слишком быстро.— Люди повторяются.— Не все.— Все. Просто некоторые делают это в дорогой обуви.Первой вошла мадам Рено.Пахла она ирисовой пудрой, влажной шерстью дорогого пальто и тревогой. Пальцы в перчатках слишком крепко сжимали сумочку. На лице — тщательно выстроенное спокойствие женщины, которая утром долго выбирала серьги, чтобы выглядеть не одинокой, а свободной.Элеонора предложила ей кофе, дождалась первого глотка и только потом спросила:— Вы снова изменили требования к мужчине?— Я уточнила, — сухо ответила мадам Рено.— Нет, вы построили крепостную стену и удивляетесь, почему никто не приходит к воротам.Камилла едва заметно кашлянула, скрывая улыбку.Мадам Рено вскинула подбородок.— Я имею право выбирать.— Конечно. Но вы выбираете не мужа. Вы выбираете безопасное отсутствие риска. Это разные вещи.Женщина замолчала.За окном прошуршали шины по мокрой мостовой. Где-то внизу хлопнула дверь булочной. В кабинет на миг проник запах тёплого масла и свежего хлеба.Элеонора чуть наклонилась вперёд.— Вы боитесь не того, что мужчина окажется плохим. Вы боитесь, что он окажется хорошим, а вам придётся снова доверять.Мадам Рено медленно опустила взгляд.Вот оно.Всегда было мгновение, когда человек переставал играть роль. Иногда оно длилось секунду. Иногда меньше. Взгляд съезжал в сторону, пальцы слабели, рот чуть приоткрывался, плечи опускались. И если в эту секунду не давить, не жалеть, не суетиться — можно было увидеть правду.Элеонора не любила жалость. Жалость превращала взрослого человека в мокрый платок. Она предпочитала точность.— Мы не будем искать вам единорога, — сказала она мягче. — Мы найдём мужчину, рядом с которым вам не придётся всё время держать меч под юбкой. Но для этого вы хотя бы иногда должны выпускать рукоять.Камилла потом сказала, что это было жестоко.Элеонора ответила, что жестоко — это оставить женщину умирать от одиночества среди идеально сформулированных требований.К полудню она успела: убедить наследника винного дома, что жениться назло матери — плохая стратегия, потому что мать всё равно выиграет, если он выбирает жизнь вокруг её мнения; объяснить его матери, что сын не виноградная лоза и прививать к нему удобную невестку бессмысленно; отказать одному депутату, который хотел подобрать «скромную девушку, не увлечённую карьерой», хотя сам на фото обнимал трёх разных женщин на трёх разных курортах; и съесть половину плитки шоколада, спрятав вторую половину от Камиллы в ящик с пометкой «налоговые документы».— Ты чудовище, — сказала Камилла, когда нашла обёртку.— Я предприниматель.— Ты прячешь шоколад в налогах.— Там его точно никто не ищет.День разгонялся, как карета на скользкой мостовой: быстро, шумно, с риском врезаться в чужую драму.После обеда пришла молодая пара.Жюль и Софи.Он — красивый, самоуверенный, с улыбкой рекламного щита и руками, которые всё время пытались занять больше пространства, чем положено. Она — тонкая, тихая, в бежевом пальто, с глазами, где уже поселилась привычка извиняться заранее.Они хотели «проверить совместимость перед свадьбой».Элеонора слушала их пятнадцать минут.На шестнадцатой поняла: свадьбу надо отменять.На двадцатой захотела запустить в Жюля серебряной ручкой.— Софи слишком эмоциональна, — говорил он, снисходительно улыбаясь. — Я хочу помочь ей стать спокойнее.Софи сидела рядом и молчала.— А что именно вы называете эмоциональностью? — спросила Камилла.— Ну… она расстраивается. Спорит. Иногда плачет. Женщинам полезно уметь контролировать себя.Элеонора посмотрела на его часы, на лакированные туфли, на идеальную линию стрижки, на то, как он чуть наклонялся к Софи каждый раз, когда та хотела открыть рот.— Месье, — сказала она ласково, — вы хотите жену или домашнее растение?Он моргнул.— Простите?— Домашнее растение. Тихое, красивое, стоит там, куда поставили, не спорит, не плачет, не требует уважения. Правда, иногда сохнет.Камилла опустила глаза в блокнот.Софи впервые подняла голову.Жюль натянуто улыбнулся.— Мне кажется, вы меня неправильно поняли.— Нет. Я вас прекрасно поняла. Это моя работа. Вы хотите, чтобы Софи уменьшилась до размеров, удобных для вашего эго. А она, судя по всему, уже очень старается.Воздух в комнате стал плотным.— Элеонора, — тихо произнесла Камилла тем тоном, которым обычно предупреждала: ещё шаг, и клиент уйдёт со скандалом.Элеонора не остановилась.— Софи, — сказала она, не глядя на мужчину, — когда человек любит вас, он не просит вас исчезать по частям.Девушка побледнела.Жюль резко поднялся.— Это непрофессионально.— Возможно. Зато бесплатно.Он ушёл первым. Дверь хлопнула так, что дрогнуло стекло в книжном шкафу.Софи осталась сидеть.А потом заплакала.Не красиво, не по-киношному, а тихо, сжав губы, будто стыдилась даже слёз.Камилла пересела к ней, подала салфетку, заговорила мягко. Элеонора встала, подошла к окну и почувствовала, как сердце снова неприятно сбилось.Раз.Пауза.Два быстрых удара.Пустота.Она вцепилась пальцами в подоконник.Снаружи Париж продолжал жить. Курьер на велосипеде ругался с таксистом. Женщина в красном берете смеялась в телефон. У входа в кафе официант выставлял мокрые стулья под навес.Жизнь была наглой.Жизнь не ждала, пока ты будешь готов.И Элеонора именно поэтому её любила.Вечером Камилла всё-таки загнала её в маленькую кухню агентства, где стоял диван, кофемашина, чайник, коробки с печеньем и аптечка, которую Камилла пополняла с таким выражением лица, будто готовилась к войне с самой Элеонорой.— Сядь.— Я стою прекрасно.— Сядь, пока я не использовала на тебе психологическое насилие и физическое преимущество.— У тебя нет физического преимущества.— Зато у меня есть твои анализы и номер доктора Моро.Элеонора села.Камилла поставила перед ней чашку травяного чая.— Это что?— Напиток без кофеина.— То есть наказание.— То есть забота.— Я просила не выражаться.Камилла присела напротив. В кухне было тепло, пахло мятой, пылью от старых батарей и шоколадным печеньем. За стеной секретарша выключала принтер. В коридоре приглушённо звякали ключи.— Ты сегодня побледнела, — сказала Камилла.— Свет такой.— Элеонора.— Камилла.Они посмотрели друг на друга.Такие взгляды у них были с тех времён, когда агентство ещё не имело вывески, зато имело долги, холодный офис и одного клиента, который хотел жену «желательно с квартирой и без кошек». Камилла тогда сказала, что бизнес не взлетит. Элеонора ответила, что он не взлетит только в том случае, если они обе умрут от глупости клиентов раньше, чем заработают на аренду.Бизнес взлетел.Глупость клиентов оказалась неисчерпаемым топливом.— Ты обещала врачу обследование, — сказала Камилла.— Я много кому много чего обещала. Например, себе — не работать с мужчинами, которые говорят “женщина должна”. Видишь? Не всё получается.— Это не шутка.— Для меня почти всё шутка. Иначе слишком страшно.Камилла замолчала.Вот за это Элеонора её и любила: Камилла умела слышать то, что пряталось под словами. Не лезла с жалостью. Не хватала за руки. Не говорила «бедная моя». Просто сидела рядом, злилась, молчала и оставалась.— Я не хочу, чтобы ты умерла от упрямства, — сказала она наконец.— Это будет красиво звучать в некрологе.— Я серьёзно.— Я тоже. “Элеонора Вальмон. Умерла от упрямства, кофе и чужих брачных перспектив”.Камилла закрыла лицо рукой.— Ты невозможна.— Зато не скучна.— Это не достоинство, если кардиолог седеть начал.Элеонора взяла чашку, поморщилась от вкуса и поставила обратно.— Камилла, я знаю. Правда знаю. Я слышу его. Каждый день. Иногда ночью. Иногда в лифте. Иногда когда смеюсь. Оно напоминает мне: “милая, у тебя аренда тела не бессрочная”. И что мне делать? Лечь, смотреть в потолок и беречь себя до идеальной, стерильной, унылой смерти?— Жить осторожнее.— Я живу достаточно осторожно для женщины, которая с детства слышит, что ей нельзя волноваться, нельзя переутомляться, нельзя злиться, нельзя слишком радоваться, нельзя слишком много кофе, нельзя слишком быстро ходить, нельзя слишком громко смеяться. Знаешь, что самое смешное? Все эти нельзя почему-то не делают жизнь длиннее. Они только делают её серее.Камилла смотрела на неё с болью, которую пыталась прятать за раздражением.— Я не прошу тебя стать серой.— А я не стану.Элеонора улыбнулась.— Серый мне не идёт.Поздно вечером она осталась в агентстве одна.Париж за окнами темнел, превращаясь в россыпь золотых пятен на мокром стекле. В кабинетах пахло бумагой, кофе, духами клиентов, воском от маленькой свечи на ресепшене и дождём, который просачивался даже сквозь закрытые окна — не водой, а настроением.Элеонора выключила верхний свет и оставила только настольную лампу. Её кабинет сразу стал похож на сцену после спектакля: кресла пустые, чашки убраны, карточки клиентов на доске молчали, как заговорщики.Она открыла ящик, достала шоколад, отломила кусочек и положила на язык.Горький. Настоящий. Почти чёрный.Вот так должна была ощущаться жизнь: не приторно, не безопасно, не диетически, а насыщенно, чтобы после неё оставался след.На столе лежала новая папка — подарок от старой клиентки, благодарной за удачный брак. Внутри были документы, фотографии и странная вещица, которую женщина купила на аукционе: письмо XVII века, связанное с какой-то французской дворянкой по имени Элеонора де Вальмон.Элеонора сначала смеялась.— Даже мёртвые тёзки теперь приходят ко мне за консультацией.Но письмо оказалось красивым.Старый плотный лист, неровные края, чернила, выцветшие до коричневого, изящный наклон почерка. Камилла сказала, что от него веет плесенью, историей и богатой депрессией.Элеонора теперь развернула письмо снова.Французский был старый, витиеватый, с оборотами, от которых современный человек мог сломать шею. Она читала медленно, с интересом, наслаждаясь не смыслом даже, а фактурой: чужая рука, чужой страх, чужая эпоха.«…мадам Вальмон всё слабее, но король всё ещё спрашивает о её здоровье…»Элеонора нахмурилась.«…дочь её держат при дворе как драгоценный залог…»Дальше чернила расплылись.Она провела пальцем по строке, почувствовала подушечкой неровность бумаги.В груди кольнуло.Не сильно. Сначала.Потом воздух будто стал густым.Элеонора выпрямилась, вдохнула — и не смогла вдохнуть до конца.— Только не сейчас, — прошептала она зло. — У меня завтра мадам Рено и единорог.Сердце ударило резко. Сбилось. Забилось часто, неправильно, испуганно, как птица в стеклянной клетке.Она потянулась к телефону.Пальцы не сразу послушались.Экран вспыхнул. На заставке — фото их с Камиллой: обе смеются, у Элеоноры в руках бокал безалкогольного шампанского, у Камиллы — огромный кусок торта, а между ними вывеска первого офиса, кривая, дешёвая, родная.Телефон выскользнул из руки и упал на ковёр.Элеонора попыталась встать, но колени подломились. Кабинет качнулся. Лампа расплылась золотым пятном. Париж за окном стал далёким, как нарисованная декорация.Страха не было сразу.Сначала пришла ярость.Нелепая, горячая, почти обидная.Как это — всё?Сейчас?Когда у неё ещё не выпит лучший кофе в Риме. Когда она ещё не съездила в Марракеш за специями, хотя обещала себе три года подряд. Когда не сказала Камилле, где спрятан настоящий запас шоколада. Когда не успела влюбиться по-настоящему, не как в юности — глупо, не как после развода — осторожно, а так, чтобы смеяться в лицо судьбе и говорить: ну что, завидуешь?Она лежала на ковре, щекой к старому письму, и видела совсем близко выцветшие строки.Элеонора де Вальмон.Тёзка из прошлого.Скучная, слабая, благочестивая женщина, о которой кто-то писал как о вещи, мешавшей чужим планам.— Бедная моя, — выдохнула Элеонора почти беззвучно. — Тебя, похоже, тоже не спросили.Где-то далеко за стеной щёлкнула труба отопления.Дождь стучал по стеклу.Сердце сделало ещё один неверный, болезненный удар.Элеонора вдруг подумала, что если всё-таки существует какой-то небесный администратор по распределению вторых шансов, он должен быть мужчиной. Только мужчина мог выдать женщине новую жизнь без инструкции, мелким шрифтом и в самый неподходящий момент.Ей стало смешно.Смех не получился — только слабый выдох.Перед глазами потемнело.Последней мыслью было не «я умираю».Элеонора Вальмон была слишком упряма для такой банальности.Последней мыслью было:«Если там что-то есть — надеюсь, у них приличный кофе».А потом Париж исчез.Исчез дождь, телефон на ковре, лампа, кабинет, карточки клиентов, запах шоколада, Камиллина злость, письмо под щекой, тяжёлый воздух в груди.Вместо них пришёл холод.Запах воска.Трав.Сырого камня.И чей-то испуганный женский голос совсем рядом:— Мадам?.. Мадам, ради всех святых… она открыла глаза.

Глава 1.

Глава 1

Ночная ваза под кроватьюЭлеонора Вальмон вернулась в жизнь от запаха.Не от света, не от звуков, не от чьего-то молитвенного шёпота, не от боли в груди, которая ещё мгновение назад рвала её изнутри в парижском кабинете, а именно от запаха — резкого, едкого, наглого, сунутого прямо под нос.Она дёрнулась всем телом, будто её окатили ледяной водой, резко вдохнула и распахнула глаза.Перед лицом качалась женская рука с маленьким флаконом. Узкие пальцы дрожали так сильно, что мутная жидкость внутри плескалась у горлышка. Над флаконом — белый чепец, круглые от ужаса глаза, приоткрытый рот, из которого вырывалось что-то между молитвой и писком.— Мадам! Мадам, ради всех святых!Элеонора села рывком.И тут же поняла три вещи.Первая: она не в своём кабинете.Вторая: она не в больнице.Третья: если это загробная жизнь, то у небесной администрации серьёзные проблемы с санитарией.Комната вокруг была огромной.Не просто большой — чудовищно, неприлично большой, как музейный зал, который кто-то по ошибке решил использовать под спальню. Высокий потолок с потемневшей лепниной уходил вверх так далеко, что утренний серый свет едва доставал до углов. Стены были затянуты тканью цвета выцветшего граната; на ней темнели пятна времени, старые затяжки и следы от гвоздей, где когда-то, вероятно, висели картины. У дальней стены стоял камин с мраморной полкой, украшенной бронзовыми завитками, по бокам — два канделябра с оплывшими свечами. В камине тлели угли, лениво отдавая комнате слабое тепло и горьковатый запах дыма.Кровать, на которой сидела Элеонора, была размером с небольшую сцену. Четыре резные колонны, тяжёлый балдахин цвета старого вина, шёлковые занавеси, вышитые золотой нитью, перины, подушки, простыня, такая холодная и гладкая, что кожа от неё покрывалась мурашками. На полу — ковёр, тёмный, дорогой, немного затёртый возле кровати. У окна — кресло с высокой спинкой, маленький столик, фарфоровая чашка, серебряная ложечка, сложенная салфетка. Рядом — ширма с расписными птицами, такими унылыми, будто их тоже держали здесь без свежего воздуха.Но красивее всего в комнате было то, что она стоила состояние.А хуже всего — то, что пахла она, как плохо проветриваемая история болезни.Воск. Травы. Старое бельё. Ладан. Влажный камень. Горький дым. И что-то кислое, спрятанное где-то рядом, но достаточно наглое, чтобы испортить всё впечатление от роскоши.Элеонора застыла, переводя взгляд с балдахина на камин, с камина на испуганную девушку, с девушки на собственные руки.Руки были чужие.Тонкие. Очень бледные. С прозрачной кожей, под которой синели вены. Пальцы длинные, изящные, слабые, с аккуратными ногтями без лака, без кольца на среднем пальце, без тонкой царапины у основания большого пальца, которую она получила в прошлом месяце, открывая коробку с рекламными буклетами.Элеонора подняла одну руку к лицу.Запястье казалось почти детским. Хрупким. Слишком лёгким.— Прекрасно, — хрипло сказала она.Голос тоже был чужой.Ниже, мягче, с едва заметной хрипотцой после болезни. Французский слетал с языка свободно, но странно — с непривычной старомодной округлостью звуков, будто рот помнил правила, которым её никто не учил.Служанка издала тонкий звук.Элеонора медленно повернула к ней голову.Девушка стояла в полушаге от кровати, прижимая к груди флакон. На ней было серое шерстяное платье с простым лифом, белый передник, чепец, из-под которого выбились светлые пряди. Лицо круглое, веснушчатое, глаза серые, заплаканные, губы дрожат. Держится так, будто привыкла в любой момент получить выговор, толчок или обвинение в чужой беде.«Личная служанка», — автоматически решила Элеонора. — «Запуганная. Недосып. Руки в красных пятнах — стирает, таскает воду или мёрзнет. Плечи втянуты. Значит, хозяйка была тихая, но домом управлял кто-то другой. Или хозяйка болела так долго, что все вокруг привыкли ходить на цыпочках».Она моргнула.Стоп.Хозяйка.Дом.Служанка.Кровать.Балдахин.Запах.Флакон.Чужие руки.Элеонора вдохнула медленно, осторожно, как человек, который собирается открыть дверь в комнату, где уже слышно рычание.— Как тебя зовут?Служанка хлопнула глазами.— М… мадам?— Имя, — сказала Элеонора. — Твоё. Личное. Родители ведь не назвали тебя «мадам?» с вопросительным знаком.У девушки вытянулось лицо.Она не ожидала шутки. Она вообще, похоже, не ожидала от хозяйки ничего, кроме слабого стона, обморока или благочестивого молчания.— Жанна, мадам, — выдохнула она. — Жанна Брио.— Отлично, Жанна Брио.Элеонора протянула руку, ухватила девушку за рукав и резко потянула к себе.Жанна пискнула так, что одна из унылых птиц на ширме, казалось, стала ещё печальнее.— Мадам!— Садись.— Я не могу!— Можешь. У тебя есть ноги, платье и выражение лица человека, который сейчас упадёт. Лучше сядь добровольно, чем рухнешь на меня, и я получу вторую травму за утро.— Вторую?..— Не отвлекайся.Элеонора дёрнула сильнее.Жанна села на край кровати так осторожно, будто не на матрас опустилась, а на заряженную пушку. Спина прямая, руки сжаты на коленях, глаза круглее монет. Флакон она продолжала держать, как священную реликвию.Элеонора забрала его из её пальцев, понюхала, поморщилась и отставила на столик.— Это ты мне под нос совала?— Да, мадам. Вы… вы опять не дышали ровно. Я думала, вы… — Жанна сглотнула. — Простите, мадам.— Опять?Жанна побледнела.— Я… я не должна была…— Жанна.Элеонора наклонилась ближе.Голова тут же неприятно качнулась, перед глазами на секунду поплыли золотые пятна от канделябров. Тело было слабым, как мокрый шёлк. В груди тянуло после чужой — или уже своей? — болезни. Но мозг работал. Мозг цеплялся за детали, расставлял флажки, строил схему.Паника где-то пыталась поднять голову.Элеонора мысленно придавила её каблуком.Паниковать она будет позже.По расписанию.Когда будет кофе, дверь с замком и хотя бы минимальное понимание, куда именно её занесло.— Смотри на меня, — сказала она.Жанна послушно подняла взгляд.— Сейчас ты отвечаешь коротко. Без молитв, без «о, мадам», без обмороков. Какой сегодня день?— Среда, мадам.— Число?— Двадцать четвёртое октября.— Год?Жанна замерла.У неё было такое лицо, будто хозяйка спросила, сколько ног у короля.— Год, Жанна.— Тысяча шестьсот девяносто восьмой от Рождества Христова, мадам.Элеонора медленно прикрыла глаза.Открыла.Комната никуда не делась.Балдахин тоже.Жанна сидела рядом и смотрела так, словно уже мысленно выбирала святого, которому будет молиться за безумную госпожу.— Тысяча шестьсот девяносто восьмой, — повторила Элеонора.— Да, мадам.— Франция?— Мадам?..— Мы во Франции?— Конечно, мадам.— Город?— Париж, мадам. В вашем доме на улице Сен-Доминик.Элеонора медленно выдохнула.Париж.Ну хоть не болото, не монастырь и не телега с сеном. Уже подарок судьбы. Или чувство юмора у того, кто этим заведует.Она опустила взгляд на свои руки.Тридцать девять лет, больное сердце, кабинет, письмо, пол, дождь.И вот теперь — Париж, 1698 год, чужое тело, огромная спальня и служанка, которая боится собственной тени.— Моё имя, — сказала Элеонора.Жанна открыла рот.Закрыла.— Мадам…— Быстро.— Элеонора де Вальмон.Элеонора замерла.Внутри что-то тихо щёлкнуло.Письмо. Старый лист. Выцветшие чернила. «Мадам Вальмон всё слабее…»— Возраст?Жанна уже не просто боялась. Она начинала подозревать, что хозяйка либо потеряла память, либо решила проверить, насколько служанка умеет держать лицо. С лицом у Жанны получалось плохо. На нём сейчас честно отражались ужас, растерянность и слабая надежда спрятаться под кровать.— Тридцать два года, мадам.Элеонора машинально приподняла брови.— Тридцать два?— Да, мадам.— Неплохо, — пробормотала она. — Минус семь лет. Хоть где-то инфляция работает в мою пользу.— Мадам?..— Неважно.Она оглядела комнату снова, уже внимательнее.Дорогая мебель. Хорошее серебро. Ткани. Свечи. Слуги. Дом в Париже. Значит, не бедная. Спасибо, мироздание, хоть за это. Попасть в прошлое, конечно, не входило в её планы, но если уж падать в историю, то лучше в кровать с балдахином, чем в хлев к козе с характером.Запах снова добрался до носа.Элеонора поморщилась.— Что так воняет?Жанна вздрогнула.— Мадам?— Здесь пахнет так, будто кто-то пытается убить роскошь бытовой реальностью. Источник.Жанна покраснела до ушей.— Я… я ещё не успела вынести ночную вазу.Тишина.Очень длинная.Очень плотная.Элеонора медленно повернула голову.— Ночную… что?Жанна сжалась.— Вазу, мадам. Под кроватью. Простите, мадам, вы потеряли сознание, я побежала за флаконом, потом…— Под кроватью.— Да, мадам.Элеонора закрыла глаза.Перед внутренним взором всплыл её парижский кабинет: кофемашина, туалет в конце коридора, белая плитка, ароматическое мыло, тёплая вода, нормальная цивилизация. Потом — эта кровать, балдахин, резные колонны, золото, шёлк.И под всем этим великолепием — ночная ваза.— Нет, — сказала она.Жанна моргнула.— Мадам?— Нет.— Что… нет?— Больше никаких ночных ваз под кроватью.— Но, мадам…— Жанна, я только что умерла, воскресла, попала в тысяча шестьсот девяносто восьмой год и узнала, что у меня под кроватью стоит горшок. Поверь, из всего списка последнее оскорбило меня особенно.Жанна смотрела на неё как на чудо, причём не вполне церковного происхождения.— Вы… умерли?— Фигурально.— Мадам?— Образно, Жанна. Хотя уже не уверена.Элеонора осторожно спустила ноги с кровати.Пол оказался холодным даже через ковёр. Тело тут же напомнило, что оно не подписывалось на резкие движения. В висках стукнуло, желудок свело от пустоты, руки задрожали. Она на секунду ухватилась за резной столбик кровати.Жанна вскочила.— Мадам, нельзя! Лекарь велел вам лежать! Вы слабы, вам нельзя вставать, вам нельзя волноваться, вам нельзя…— Жанна.— …вам нельзя говорить громко, нельзя открывать окна, нельзя есть тяжёлое, нельзя…— Жанна.— …нельзя кофе, нельзя…Элеонора подняла палец.— Вот здесь остановись и подумай, хочешь ли ты продолжать жить в этом доме.Жанна захлопнула рот.— Кофе нельзя? — медленно переспросила Элеонора.— Лекарь говорил, что ваши нервы…— Мои нервы сейчас пережили больше, чем этот лекарь за всю свою практику. Кофе будет.— Но…— Крепкий бульон сначала, кофе потом. Лучше куриный. Горячий. С солью. И хлеб. Белый, если есть. Если нет — любой, который не угрожает сломать мне зубы.— Да, мадам.— Но сначала… — Элеонора посмотрела на край кровати и прищурилась. — Убери эту вазу.Жанна кивнула так быстро, что чепец съехал набок.Она опустилась на колени, нырнула под кровать и вытащила фарфоровый предмет с таким мученическим лицом, будто несла не ночную вазу, а останки семейной чести. Элеонора отвернулась, зажав пальцами переносицу.— Окна.— Мадам, лекарь запрещал сквозняки.— Лекарь далеко?— Внизу ждёт, мадам.— Прекрасно. Значит, сквозняк переживёт вместе со мной. Открывай.Жанна замялась.Элеонора повернула к ней голову.Не повысила голос.Просто посмотрела.Так она смотрела на клиентов, которые пытались соврать в анкете про «не был женат», забыв, что в интернете существуют фотографии с тремя детьми и свадебным тортом.Жанна сглотнула, поставила ночную вазу за ширму и побежала к окнам.Тяжёлые портьеры зашуршали. Ставни скрипнули. В комнату ворвался октябрьский воздух — холодный, влажный, пахнущий дождём, дымом из труб, мокрой землёй и далёкими лошадьми. Свечи дрогнули. Ткань на стенах зашевелилась едва заметно. Элеонора вдохнула полной грудью и чуть не рассмеялась.Воздух.Настоящий.Без трав, воска и ночной вазы.За окнами серел Париж конца XVII века.Крыши — крутые, тёмные, мокрые. Узкие дворы. Камины, из которых поднимались тонкие струи дыма. Где-то внизу стукнули колёса. Мужской голос крикнул что-то грубое. Ответил другой. Лошадь фыркнула. По камням проехала карета, гулко, тяжело, с металлическим дребезгом. Не туристический Париж. Не открытка. Живой, грязный, шумный, дорогой, опасный.Элеонора стояла босыми ногами на ковре и смотрела на город.В голове бешено работали мысли.Она умерла.Или почти умерла.Попала в тело женщины с тем же именем.В 1698 год.В Париж.В дом, где есть слуги, лекарь, дочь, ночные вазы и, судя по всему, куча запретов.Она могла бы закричать.Могла бы упасть в обморок.Могла бы начать спрашивать, где её телефон, почему нет электричества и кто вернёт ей Камиллу.Но в этот момент желудок свело так сильно, что все высокие философские вопросы временно уступили место одному практическому:как быстро здесь подают бульон?Элеонора повернулась к Жанне.— Зеркало где?— В гардеробной, мадам.— Гардеробная у нас есть?— Конечно, мадам.— Большая?Жанна растерянно моргнула.— Мадам, это ваша гардеробная.— Жанна, я сейчас не в состоянии оценивать размеры по сословной гордости. Она больше этой спальни?— Нет, мадам.— Больше моей прошлой квартиры?— Мадам?— Неважно. Веди.— Вам нельзя ходить!— Мне нельзя держать горшок под кроватью. С ходьбой разберёмся.Элеонора сделала шаг.Ноги задрожали. Мир качнулся. Она тут же поймала взгляд Жанны — панический, готовый сорваться в крик.— Ни звука, — сказала Элеонора. — Если я упаду, ты скажешь, что я изучала ковёр.— Мадам!— Жанна, я не шучу.— Вы как раз шутите!— Наконец-то ты начала понимать.До гардеробной оказалось всего несколько шагов, но эти несколько шагов дались как переход через Альпы в корсете.Корсет.Элеонора остановилась.Медленно опустила взгляд.Под тонкой ночной рубашкой тело было перетянуто чем-то жёстким.— Это что на мне?Жанна побледнела ещё сильнее.— Ночная сорочка, мадам.— Под ней.— Корсаж, мадам. Лёгкий. Чтобы спина…— Снять.— Но…— Снять немедленно.— Мадам, лекарь сказал…— Лекарь, судя по всему, мужчина?Жанна растерялась.— Конечно, мадам.— Тогда его мнение о том, в чём женщине удобно дышать, можно вынести вместе с ночной вазой.Жанна прикусила губу.В её глазах мелькнуло что-то новое. Не только страх. Крошечная, опасная искра восторга. Как у человека, которому всю жизнь запрещали смеяться, а потом кто-то рядом вдруг сказал вслух то, что она думала годами.— Поможешь? — спросила Элеонора.— Да, мадам.Гардеробная оказалась не комнатой, а отдельным государством.Элеонора переступила порог и остановилась.— Ого.Высокие шкафы вдоль стен. Деревянные сундуки с медными накладками. Ряды платьев, укрытых полотняными чехлами. Полки с бельём. Коробки с лентами. Флаконы. Перчатки. Веера. Туфли. Маленький столик перед огромным зеркалом в потемневшей золочёной раме. Два манекена у стены. Несколько табуретов. Узкое окно с матовым стеклом. И всё это — пыльное, аккуратное, безжизненное, как витрина с одеждой покойницы, которую никто не решился тронуть.Зеркало стояло напротив.Элеонора подошла.И увидела её.Себя.Не себя.Женщина в зеркале была красива, но так старательно стёрта из жизни, что красота казалась ошибкой.Овальное лицо. Очень бледная кожа, почти прозрачная. Под глазами серые тени. Скулы тонкие. Губы сухие, бесцветные. Волосы — длинные, густые, но тускло-русые, заплетённые в слабую косу, из которой выбились пряди. Глаза — зелёные.И вот глаза не подходили ко всему остальному.Они были яркие.Усталые — да.Испуганные — нет.Злые — немного.Живые — уже.Элеонора медленно коснулась щеки.Женщина в зеркале повторила движение.— Тридцать два, — сказала Элеонора тихо. — Милая моя, что же они с тобой сделали?Жанна замерла у двери.— Мадам?Элеонора наклонилась ближе к зеркалу.Кожа действительно была как тонкий пергамент. Шея хрупкая. Ключицы слишком острые. Руки слабые. В волосах ни блеска, ни ухода, только постоянная болезнь и, возможно, чужие запреты.Она вспомнила фразу из письма: «всё слабее…»Всё слабее.Кому-то было удобно, чтобы мадам Вальмон была слабой.Очень удобно.Элеонора выпрямилась.В зеркале бледная вдова тоже выпрямилась.И сразу стала другой.Не здоровой — нет.Не сильной — пока нет.Но опасной.— Жанна, — сказала она.— Да, мадам?— У меня есть дочь?Жанна, кажется, почти обрадовалась нормальному вопросу.— Да, мадам. Мадемуазель Изабель.Элеонора медленно повернулась.— Сколько ей?И тут почему-то в груди вспыхнула нелепая надежда.Пять?Семь?Маленькая девочка, к которой можно привыкнуть постепенно. Косички. Куклы. Сказки. Конфеты. Лёгкий ужас материнства, но в пределах разумного.— Семнадцать, мадам, — сказала Жанна. — Через полгода исполнится восемнадцать.Элеонора застыла.Лицо в зеркале вытянулось.Рот приоткрылся.Она медленно подняла палец, будто просила вселенную подождать.— Семнадцать.— Да, мадам.— Я только что стала матерью, а вы уже хотите сделать меня тёщей.Жанна открыла рот.Закрыла.Потом тихо пискнула:— Мадам, мадемуазель Изабель очень беспокоится. Она рвалась к вам, но господин лекарь сказал, что ей нельзя входить, пока вы не очнётесь окончательно.— Господин лекарь, похоже, любит всем всё запрещать. У него других радостей нет?Жанна опустила глаза.Но уголок её рта дрогнул.Элеонора заметила.Хорошо.Очень хорошо.Смеяться в этом доме ещё не разучились окончательно. Просто забыли, где лежит разрешение.— Изабель, — повторила Элеонора. — Дочь. Семнадцать лет. Скоро замуж?— Да, мадам.— За кого?Жанна занервничала.— Об этом говорят при дворе.— При каком дворе?Служанка снова посмотрела так, будто хозяйка окончательно сошла с ума.— При королевском, мадам.Элеонора закрыла глаза на секунду.Открыла.— Прекрасно. У меня есть взрослая дочь, королевский двор, лекарь-запретитель, гардеробная размером с приличную квартиру и горшок под кроватью. День начинает нравиться.— Мадам, вам надо лечь.— Мне надо понять, кто я, где мои деньги, кто управляет домом, почему я выгляжу как благочестивая тень и почему здесь пахнет травами так, будто меня собирались законсервировать.Жанна побледнела.Элеонора заметила и эту реакцию.— Что?— Ничего, мадам.— Жанна.Девушка сжалась.— Я не знаю, мадам.— Зато подозреваешь.Молчание.За окном гардеробной шумел Париж. Внизу где-то гулко хлопнула дверь. По коридору прошли шаги, потом стихли.Элеонора смотрела на служанку через зеркало.В отражении Жанна казалась ещё моложе. Маленькая, затюканная, в сером платье, с красными руками и огромным грузом чужих тайн на плечах.«Вот она», — подумала Элеонора. — «Моя первая карточка клиента в этом мире. Только вместо анкеты — чепец, страх и привычка молчать».— Слушай меня внимательно, — сказала она спокойно. — Я понимаю, что утром была почти покойница, а теперь задаю вопросы, ругаюсь на ночную вазу и требую кофе. Это выглядит странно.Жанна сглотнула.— Немного, мадам.— Спасибо за дипломатичность. Но тебе придётся быстро решить, кем ты будешь: испуганной мебелью или моей помощницей.— Вашей… помощницей?— Да. Личной. Настоящей. Не той, что молча таскает воду и боится лекаря. Мне нужны глаза, уши и человек, который умеет вовремя сказать: «мадам, туда лучше не идти, там вас хотят сожрать».Жанна посмотрела на неё так, будто в комнате открыли окно не только на улицу, но и в какой-то совершенно невозможный мир.— Я… я служанка, мадам.— Я заметила. По чепцу и выражению лица обречённой святости.— Я не умею…— Научишься. Люди редко умеют быть полезными сразу. Обычно им мешает страх.Жанна молчала.Элеонора мягко, но цепко взяла её за руку.Рука была холодная, шершавая от работы.— Первый урок. Когда я спрашиваю — ты отвечаешь. Не потому что я страшная. Хотя я могу. А потому что незнание сейчас опаснее грубости. Кто давал мне лекарства?Жанна сжала губы.— Лекарь, мадам.— Имя.— Месье Ламбер.— Кто его привёл?— Господин управляющий сказал, что так велено… что месье Ламбер служит хорошим домам.— Каким хорошим домам?— Я не знаю, мадам.— Кто велел?Жанна опустила глаза.— Письмо было от двора.Вот.Элеонора почти физически почувствовала, как в голове щёлкнула ещё одна деталь.От двора.Очень мило.Её лечили по письму от двора.Не болезнь, а политический сервис на дому.— Дальше, — сказала она. — Какие средства мне давали?Жанна побледнела.— Настои. Капли для спокойствия. Порошки для сна. Утром, вечером, иногда после волнения. Я… я только подавала, мадам. Я не знаю, что в них.— Где они?— В спальне. В маленьком шкафчике у камина. И у лекаря.— Больше не подавать без моего приказа.— Но лекарь…— Жанна.Служанка вздрогнула.— Если лекарь скажет, что мне надо выпить что-то для спокойствия, ты скажешь: мадам спит. Если он войдёт сам — случайно уронишь поднос. Если будет настаивать — зовёшь меня. Если я не могу говорить — зовёшь управляющего, дочь, собаку, дворецкого, пожар, кого угодно, но не даёшь мне ничего в рот.Жанна слушала с расширенными глазами.— Вы думаете…— Я думаю, что женщина в тридцать два года не должна выглядеть так, будто её три месяца сушили между страницами молитвенника.Жанна дёрнула губами.На этот раз улыбка почти получилась.Элеонора отпустила её руку.— Теперь корсаж.Жанна помогла ей распустить завязки.Когда жёсткая ткань ослабла, Элеонора вдохнула так глубоко, что чуть не застонала от облегчения. Тело под корсажем было действительно слабым, но живым. Рёбра ныли, кожа чесалась, плечи болели от долгого лежания. Она провела ладонью по груди и поймала себя на том, что слушает сердце.Бьётся.Ровно?Не совсем.Но бьётся.Свое? Чужое? Уже неважно.— Ну здравствуй, новое сердце, — пробормотала она. — Давай договоримся: ты не устраиваешь забастовку, я не таскаю тебя в корсете. Идёт?— Мадам?..— Я разговариваю с внутренними органами. В моём положении это вполне разумно.Жанна почему-то снова улыбнулась.Элеонора заметила в зеркале — и вдруг ощутила странное, почти болезненное тепло.Камилла.Её ударило воспоминанием так резко, что пришлось схватиться за край столика.Камилла на кухне агентства. Чёрные кудри. Алая помада. «Ты невозможна». Шоколад в налоговых документах. Телефон на ковре. Она найдёт её? Уже нашла? Плачет? Злится? Ругает? Конечно, ругает. Камилла будет ругаться даже над гробом.Горло сжалось.Вот сейчас паника попыталась подняться по-настоящему.Не из-за XVII века.Не из-за ночной вазы.Из-за того, что назад, возможно, нельзя.Из-за того, что Камилла осталась там.Элеонора прикрыла глаза.Один вдох.Второй.Третий.Нет.Не сейчас.Если она развалится сейчас, её снова уложат в кровать, напоят неизвестной дрянью и будут гладить по руке до полного превращения в мебель.Камилла бы сказала: «Сначала стабилизируй ситуацию, потом устраивай экзистенциальную истерику».Камилла была бы права.Как обычно, что особенно раздражало.Элеонора открыла глаза.— Платье.— Какое, мадам?Она обернулась к рядам чехлов.— Покажи, что у нас есть.Жанна оживилась — осторожно, будто боялась, что за оживление тоже могут наказать. Она начала снимать чехлы.Платья оказались дорогими.И чудовищно скучными.Серое. Тёмно-синее. Коричневое. Бледно-лиловое, такое унылое, что даже моль, наверное, ела его без аппетита. Чёрное вдовье. Ещё одно чёрное. Ещё одно, но с кружевом. Платье цвета старой овсянки. Платье цвета приличного отчаяния.Элеонора смотрела всё мрачнее.— Я что, при жизни дала обет пугать краски?Жанна смутилась.— Вы предпочитали скромность, мадам.— Это не скромность. Это медленное самоисчезновение.— Так прилично для вдовы.— Жанна, приличия придумали люди, которым нечем было заняться между обедом и чужим осуждением.Служанка прижала ладонь ко рту.На этот раз она почти рассмеялась.— Есть зелёное? — спросила Элеонора.— Зелёное?— У меня глаза зелёные. Было бы преступлением не использовать.— Есть одно, мадам. Старое. Вы его не носили. Сказали, что оно слишком яркое.— Неси. Срочно. Пока я не передумала и не сожгла всё коричневое.Жанна достала платье из глубины шкафа.Тёмно-зелёный шёлк.Не новый, но прекрасный. Глубокий цвет лесной тени после дождя. Лиф с вышивкой, рукава с кружевом, юбка тяжёлая, но мягкая. На свету ткань переливалась почти изумрудом.Элеонора провела пальцами по шёлку.— Вот.Жанна смотрела на неё с тревогой и восторгом.— Мадам, оно очень заметное.— Жанна, я умерла в сером жакете. Второй раз в сером жить не собираюсь.Одевание оказалось отдельной битвой.Тело слабело, руки дрожали, Жанна хлопотала, путалась, шептала извинения, Элеонора то садилась, то вставала, то ругалась шёпотом, то требовала объяснить, почему в этой эпохе женщина не может просто надеть платье без инженерного образования и двух свидетелей.Когда зелёный шёлк наконец лёг на тело, когда волосы кое-как расплели и подняли наверх мягким узлом, когда на плечи накинули шаль, Элеонора снова встала перед зеркалом.И замолчала.Нет, чуда не произошло.Она не стала мгновенно здоровой красавицей с обложки.Лицо всё ещё было бледным. Под глазами тени. Губы сухие. Волосы тусклые.Но зелёный цвет вытащил из глаз жизнь.Подчеркнул шею. Сделал бледность не болезненной, а почти фарфоровой. В осанке появилась линия. Взгляд стал острее. Женщина в зеркале больше не казалась покойницей, которую забыли похоронить.Она казалась человеком, который только что встал из гроба и очень недоволен качеством обслуживания.— Уже лучше, — сказала Элеонора.Жанна смотрела на неё, не моргая.— Мадам… вы совсем другая.— Надеюсь.— Простите!— Не извиняйся за правду. Извиняются за ложь, плохую обувь и пережаренную курицу.В дверь спальни осторожно постучали.Жанна вздрогнула.— Лекарь, наверное.Элеонора повернула голову.— Нет.— Но он ждёт…— Пусть подождёт ещё. Мужчинам полезно иногда познакомиться с этим чувством.— Мадам…— Сначала бульон.— Я сейчас велю.Жанна бросилась к двери, но Элеонора остановила её:— И управляющего.— Управляющего?— Да. Как его зовут?— Месье Фурнье.— Пусть придёт. И дворецкий, если есть.— Есть, мадам. Месье Жиро.— Прекрасно. Фурнье, Жиро, бульон, хлеб, кофе. И ещё…Элеонора окинула взглядом гардеробную.Размером с половину её бывшей квартиры.Даже больше.В Париже XXI века за такую площадь люди бы дрались ипотеками, наследниками и моральными принципами.— Сколько слуг-мужчин в доме могут таскать мебель?— Я… не знаю, мадам. Несколько лакеев, конюхи, работники…— Позвать двух самых толковых. Не самых красивых, не самых родовитых, не тех, кто умеет кланяться. Толковых. С руками.Жанна осторожно спросила:— Для чего, мадам?Элеонора улыбнулась.Медленно.Хищно.Сама увидела эту улыбку в зеркале и осталась довольна.— Мы будем перестраивать гардеробную.Жанна замерла.— Сейчас?— Нет, Жанна, через двадцать лет, когда ночные вазы войдут в моду. Конечно, сейчас.— Но… зачем?Элеонора повернулась к ней всем корпусом.— Потому что это помещение размером с мою… с очень приличную комнату. Потому что в спальне нельзя держать то, что должно находиться отдельно. Потому что женщине, которая почти умерла, нужен воздух, вода, чистота и место, где можно привести себя в порядок без зрителей, лекаря и запаха исторического унижения. Здесь будет туалетная комната.Жанна несколько секунд молча шевелила губами.— Туалетная… комната?— Да. Для умывания, переодевания, хранения белья, ухода за лицом, волосами и нервами. Нервы, кстати, будем хранить отдельно от лекаря.— Но как?..— Вода у вас в доме есть?— В колодце во дворе, мадам. И её носят наверх.— Значит, будут носить сюда, а не туда, где я сплю. Нужны тазы, кувшины, чистые полотна, полка, ширма, закрывающийся ящик, угольная грелка или жаровня, если можно безопасно, и место для… — она выдержала паузу, — ночной вазы, которая больше никогда, слышишь, никогда не будет жить под моей кроватью.Жанна смотрела так, будто при ней объявили реформу государства.— Это… необычно, мадам.— Жанна, я проснулась в 1698 году. Необычность сегодня уже исчерпала право меня смущать.В дверь снова постучали.На этот раз настойчивее.— Мадам де Вальмон? — послышался мужской голос. — Это месье Ламбер. Мне сообщили, что вы очнулись.Голос был масляный.Уверенный.Слишком спокойный для врача, чья пациентка только что воскресла из состояния почти покойницы.Элеонора посмотрела на дверь.Потом на Жанну.— Это он?Жанна кивнула.— Да, мадам.— У него есть привычка заходить без разрешения?— Иногда, мадам. Когда вы были слабы.— Больше нет.Элеонора подняла голос:— Месье Ламбер, я очнулась, но пока не настолько, чтобы терпеть мужчин до завтрака. Подождите внизу.За дверью наступила тишина.Жанна побелела и схватилась за спинку стула.— Мадам!— Что?— Так нельзя говорить лекарю!— Почему? Он не мужчина?— Мужчина, но…— Значит, сказано точно.За дверью голос лекаря стал чуть холоднее:— Мадам, ваше состояние требует немедленного осмотра.— Моё состояние требует бульона, свежего воздуха и отсутствия ночной вазы под кроватью. С первым вы не помогли, второму мешали, о третьем даже не предупредили. Ваша срочность подождёт.Жанна закрыла глаза.Кажется, она решила, что сейчас их обеих унесёт молния.Молния не ударила.Месье Ламбер молчал слишком долго.Потом произнёс:— Я распоряжусь, чтобы вам принесли укрепляющий настой.Элеонора подошла к двери на два шага.Слабость качнулась в коленях, но голос её прозвучал мягко, почти ласково:— Месье Ламбер, если в мою комнату войдёт хоть один настой без моего личного разрешения, я велю вылить его вам в шляпу. А если шляпы не окажется — найдём другую ёмкость.За дверью что-то глухо скрипнуло.Возможно, лекарь сжал трость.Жанна издавала беззвучные молитвы.— Мадам, — сказал Ламбер очень медленно, — болезнь повлияла на ваш нрав.— Нет, месье. Болезнь временно мешала ему проявиться.Тишина.Потом шаги удалились.Жанна повернулась к Элеоноре.Лицо у неё было совершенно потрясённое.— Вы… вы прогнали лекаря.— Я отложила мужчину. Это разные вещи.— Мадам, господин управляющий…— Тоже мужчина?— Да.— Значит, пусть входит после бульона. У мужчин сегодня очередь.Жанна вдруг зажала рот ладонью.Плечи её задрожали.Сначала Элеонора решила, что служанка плачет.Потом поняла — смеётся.Тихо, испуганно, почти беззвучно, но смеётся.И это было так прекрасно, что Элеонора на мгновение забыла про слабость, страх и 1698 год.— Вот, — сказала она. — Уже лучше. Смех тебе идёт больше, чем ужас.Жанна тут же опустила глаза.— Простите, мадам.— Не порти момент.— Да, мадам.— Иди. Бульон, хлеб, кофе, управляющий, дворецкий, двое толковых мужчин, чистая вода. И Жанна…Служанка остановилась у двери.— Да?— Если кто-то спросит, что со мной случилось, скажешь правду.— Какую?Элеонора посмотрела на своё отражение в зеркале: бледная кожа, зелёное платье, живые глаза, чужое лицо, которое уже начинало становиться её.Она улыбнулась.— Мадам де Вальмон пришла в себя.Жанна выскользнула за дверь.Элеонора осталась одна.На несколько секунд тишина стала почти полной. Только потрескивали угли в камине, хлопала портьера у приоткрытого окна, где-то далеко в доме глухо переговаривались слуги. Париж шумел за стеклом. Новая жизнь стояла вокруг неё — холодная, роскошная, неудобная, опасная, пахнущая воском, дымом и старой властью.Она подошла к столику, где лежали флаконы, гребни, ленты и маленькая шкатулка.Открыла.Внутри — чётки, несколько писем, сухие лепестки, маленький медальон и тонкая золотая цепочка. Всё аккуратное. Скромное. Тихое. Так жила прежняя Элеонора: будто извинялась за само существование.Элеонора взяла медальон, открыла.Внутри был крошечный портрет девушки.Юное лицо. Светлые волосы. Серьёзные глаза. Слишком взрослая линия губ для семнадцати лет.Изабель.Дочь.Её дочь теперь.— Ну здравствуй, проблема номер один, — тихо сказала Элеонора. — Надеюсь, ты хотя бы не хочешь замуж за идиота. Хотя кого я обманываю, конечно, хочешь не ты. За тебя уже всё решили.Она закрыла медальон.В животе заурчало так громко, что она посмотрела вниз с уважением.— А ты, похоже, проблема номер ноль.Дверь открылась через несколько минут.Жанна вошла первой, сияя тревогой и важностью. За ней — лакей с подносом. Следом двое мужчин: один сухой, аккуратный, в тёмном камзоле, с лицом человека, который пересчитывает свечи во сне; второй ниже, шире, с серебристыми волосами и глазами, привыкшими замечать пыль на карнизе и ложь в голосе.— Месье Фурнье, управляющий, — быстро сказала Жанна. — И месье Жиро, дворецкий.Оба мужчины поклонились.Фурнье смотрел настороженно. Жиро — осторожно. Оба явно уже слышали, что хозяйка воскресла не в прежнем виде.Элеонора стояла посреди гардеробной в зелёном платье, бледная, худая, но прямая.Поднос с бульоном пах так божественно, что она чуть не потеряла достоинство.— Сначала еда, — сказала она. — Государственные перевороты на голодный желудок не делаются.Фурнье моргнул.Жиро медленно перевёл взгляд на Жанну.Та уставилась в пол, но губы у неё дрожали от сдерживаемой улыбки.Элеонора села за маленький столик в гардеробной, взяла чашку с бульоном и сделала первый глоток.Горячий.Солёный.Живой.Она прикрыла глаза на секунду.Вот.Не кофе, конечно.Но уже шаг к цивилизации.— Месье Фурнье, — сказала она, открывая глаза. — Сколько денег в доме?Управляющий чуть не кашлянул.— Мадам?— Я спросила не о ваших чувствах, а о финансах. Сколько денег в доме, каковы расходы, кто утверждает счета, какие долги, какие доходы и почему моя спальня пахла так, будто ею управлял враг человеческого достоинства?Жиро опустил взгляд.Фурнье выпрямился.— Мадам, вы были больны. Все распоряжения велись согласно указаниям лекаря и…— И?— И письмам из дворца.— Каким письмам?Фурнье замолчал.Элеонора поставила чашку.Очень аккуратно.— Месье Фурнье, я сегодня уже узнала, что живу в 1698 году, имею семнадцатилетнюю дочь и ночную вазу под кроватью. Не испытывайте мой запас нежности к мужчинам с документами.Жиро кашлянул в кулак.Фурнье побагровел.— Мадам, вам нужен покой.— Мне нужен список. Письма. Счета. И люди, которые умеют переставлять мебель.— Мебель?— Да. Эта гардеробная станет туалетной комнатой.Фурнье посмотрел на Жиро.Жиро посмотрел на гардеробную.Жанна посмотрела на Элеонору с преданным ужасом.— Мадам, — осторожно сказал дворецкий, — это возможно устроить, но потребуются распоряжения.— Вот я и распоряжаюсь.— Слуги удивятся.— Пусть. Удивление полезно для кровообращения.Фурнье явно решил зайти с другой стороны:— Господин лекарь не одобрит лишних волнений.Элеонора улыбнулась.— Месье Фурнье, запомните важную вещь. С сегодняшнего дня в этом доме моё здоровье не будет зависеть от одобрения мужчины, который запрещает воздух и кофе. Если месье Ламбер расстроится, дайте ему стул. Если упадёт в обморок — флакон, которым мучили меня. Если начнёт возражать — проводите к выходу.Жиро отвернулся к окну.Плечи его подозрительно дрогнули.Фурнье смотрел на хозяйку как на пожар, начавшийся в бухгалтерской книге.— Мадам, — сказал он наконец, — прикажете принести бумаги?— Да. Все. И отдельно — список слуг. Кто за что отвечает, кто кому подчиняется, кто ворует, кто ленится, кто боится, кто умён, но его не слушают.— Мадам!— Что? В каждом доме есть такие люди. Не делайте лицо оскорблённой невинности, вам не идёт.Жанна тихонько икнула.Элеонора повернулась к ней:— Воды.— Да, мадам!Она убежала к кувшину.Фурнье всё ещё стоял, будто пытался понять, можно ли отменить воскресение приказом.Элеонора доела хлеб, допила бульон и почувствовала, как в тело возвращается крошечная, но настоящая сила.— И последнее, — сказала она. — Мадемуазель Изабель не пускали ко мне?— По распоряжению лекаря, — ответил Жиро.— Больше не надо прикрывать чужую трусость заботой. Передайте моей дочери, что я очнулась, поела, не умерла и приму её после того, как приведу себя в порядок. Нет, подождите.Она задумалась.Изабель.Семнадцать лет.Девочка, которую, возможно, уже тянут в королевскую брачную игру. Девочка, у которой мать была тихой, слабой, благочестивой тенью. Девочка, которая сейчас, скорее всего, плакала, боялась или уже училась не показывать страх.Нельзя принимать её сейчас.Не в этой сумятице.Не с голодным желудком и не рядом с управляющим.Первое впечатление новой матери должно быть точным.— Передайте мадемуазель Изабель, — сказала Элеонора медленнее, — что я жду её через час. Одну. Без лекаря, без наставниц, без придворных советчиков и без людей, которые считают, что знают, как ей лучше плакать.Жиро поклонился.— Будет исполнено, мадам.Элеонора посмотрела на гардеробную.На шкафы.На платья цвета овсяной тоски.На зеркало.На Жанну, которая уже стояла у стены с кувшином и смотрела на хозяйку так, будто та была не воскресшей больной, а внезапно найденным оружием.— А сейчас, господа, — сказала Элеонора, — начнём с малого.Фурнье осторожно спросил:— С чего именно, мадам?Элеонора подняла подбородок.— С того, что горшки, страх и мужские запреты покидают мою спальню.За окном по мокрой улице снова прогрохотала карета. Где-то в доме торопливо зашептались слуги. В коридоре уже собирались шаги, любопытство, тревога, слухи.Париж жил.Дом просыпался не сам — его будили распоряжениями, открытыми окнами, звоном кувшинов, шорохом платьев, испуганными взглядами и первой за долгое время женской улыбкой в комнате, где слишком долго пахло болезнью.Элеонора Вальмон посмотрела на своё отражение в огромном зеркале и тихо сказала:— Ну что, мадам де Вальмон. Горбатого, говорят, могила исправит. Нас, похоже, решила исправить смерть.Жанна услышала.И впервые за всё утро засмеялась вслух.

Глава 2.

Глава 2

Апгрейд начинается с портьерК полудню дом мадам де Вальмон пребывал в состоянии тихой паники.Слуги шептались по углам.Дворецкий Жиро выпил уже второй стакан успокоительного настоя и теперь смотрел в пространство с выражением человека, который внезапно понял: прежняя хозяйка, возможно, была не наказанием, а милостью небес.Месье Ламбер дважды пытался попасть к мадам.Оба раза его не пустили.Во второй раз Элеонора лично открыла дверь, посмотрела на лекаря сверху вниз и ласково сообщила:— Месье Ламбер, если вы ещё раз попробуете напоить меня чем-то «успокаивающим», я лично проверю, насколько ваш организм устойчив к собственным составам.После чего дверь закрылась.Лекарь остался стоять в коридоре с лицом мужчины, который пришёл проведать умирающую вдову, а наткнулся на вооружённый переворот.А сама Элеонора в это время стояла посреди большой гостиной второго этажа и руководила уничтожением интерьерного безумия.— Это убрать.— Но, мадам…— Жанна, если эта фарфоровая пастушка ещё хоть день простоит на этом столике, я начну подозревать, что именно она управляет домом.Жанна, прижимая к груди блокнот, кивнула так серьёзно, будто речь шла о государственной измене.— На склад, — быстро записала она.— Осторожно. Не разбить. Через триста лет какая-нибудь нервная школьная экскурсия будет ходить вокруг неё с экскурсоводом и делать вид, что понимает искусство.Фурнье замер.— Простите, мадам?— Ничего. Это я мысленно спорю с будущим.Управляющий уже даже не пытался скрывать растерянность.Рыжий месье Фурнье вообще за последние два часа пережил эмоционально больше, чем за последние несколько лет.Сначала хозяйка воскресла.Потом выгнала лекаря.Потом объявила войну ночным вазам.Теперь вот громила гостиную.И при этом — улыбалась.Не истерично.Не безумно.А с тем оживлённым, азартным выражением лица, которое бывает у человека, наконец-то получившего возможность переделать мир под себя.Элеонора медленно прошлась по комнате.Шёлк юбки тихо шуршал по ковру. Иногда тело ещё подводило: ноги быстро уставали, сердце неприятно толкалось в груди, а слабость поднималась волнами. Но вместе с этим приходило другое чувство — ощущение пространства.Она снова могла влиять.Могла менять.Могла оживлять.И это чувство было почти физически сладким.— Мадам, — осторожно сказал Жиро, — может быть, вам всё-таки лучше отдохнуть?Элеонора остановилась возле огромной бронзовой вазы.Посмотрела на неё.Потом на дворецкого.— Месье Жиро.— Да, мадам?— Если я сейчас лягу обратно в кровать, меня снова начнут жалеть, лечить и превращать в декоративный предмет. А я ещё в прошлом веке насмотрелась на женщин, которых общество медленно запихивало в красивые гробы под названием “приличия”.Жиро моргнул.Фурнье кашлянул в кулак.Жанна уткнулась в блокнот, пряча улыбку.Элеонора ткнула пальцем в вазу.— Это оставить.— Оставить? — удивился Жиро.— Да. Она хотя бы выглядит так, будто может убить человека при необходимости. Уважаю характер.Она двинулась дальше.Картины.Подсвечники.Резные столики.Ещё статуэтки.Господи, сколько же у людей свободного времени, если они добровольно заставляют комнаты таким количеством барахла.— Это убрать.— Но это подарок герцогини де Монфор…— На склад.— Этот столик из Венеции…— На склад.— Эти часы…— Оставить. Они хотя бы красивые.— А эта скульптура?Элеонора остановилась.Небольшая мраморная композиция стояла возле окна: женщина в лёгких одеждах держала ветвь оливы, а у её ног сидел ребёнок с книгой.Очень тонкая работа.Живая.Не вычурная.Элеонора медленно подошла ближе.Пальцы коснулись холодного мрамора.И вдруг что-то кольнуло память.Большой музейный зал.Камилла тащит её за локоть:— Элеонора, перестань читать подписи к каждой вазе!— Это не ваза, это работа Бернье.— Ты пугаешь экскурсовода.Точно.Она видела эту скульптуру.Или очень похожую.В музее.Уже в XXI веке.Элеонора замерла.По спине пробежали мурашки.Странное ощущение.Будто время внезапно свернулось кольцом.Она смотрела на вещь, которая переживёт её дважды.— Мадам? — тихо спросил Фурнье.Элеонора медленно убрала руку.— Это не трогать.— Хорошо.— Вообще никому не давать трогать. Если кто-то разобьёт — я восстану из могилы лично.— Мадам…— Я серьёзно.Фурнье кивнул уже без тени улыбки.Кажется, он понял: за всеми её шутками скрывается очень внимательный ум.Элеонора подошла к окну и резко раздвинула тяжёлые портьеры.Свет ворвался в комнату.Живой.Холодный.Осенний.Вместе с ним в дом пришли звуки улицы: — колёса карет; — крики торговцев; — далёкий лай собак; — звон подков по мокрому камню.Париж дышал.А этот дом слишком долго задыхался.— Портьеры убрать.— Но они из Генуи, мадам! — не выдержал Жиро.— По колено мне эта Генуя.Жанна резко закашлялась.Фурнье отвернулся.Плечи у него подозрительно дрожали.Элеонора прищурилась.— Месье Фурнье.— Да, мадам?— Вы сейчас смеётесь над хозяйкой дома?Он повернулся.И вот тут Элеонора впервые увидела его улыбку нормально.Господи.Опасно красивый мужчина.Особенно когда улыбается.Рыжие волосы, светлые глаза, острые скулы, тонкий рот — и всё это внезапно оживилось, стало тёплым, живым, молодым.— Я кашляю, мадам, — невинно сообщил он.— Врёте плохо.— Простите.— Не извиняйтесь. В этом доме наконец-то кто-то начал получать удовольствие от происходящего.Она снова посмотрела на его волосы.Рыжие.Яркие.Живые.Потом перевела взгляд на собственные блеклые пряди в зеркале между окнами.Нет.С этим определённо нужно было что-то делать.— Жанна.— Да, мадам?— Чем здесь красят волосы?Тишина.Абсолютная.Даже Жиро перестал дышать.— Волосы?.. — осторожно переспросила Жанна.— Ну не стены же.— Мадам… волосы не красят.— Вообще?— Иногда используют хну… восточные женщины…Элеонора резко повернулась.— Вот!Жанна вздрогнула.— Что?— Уже что-то. Где её достать?— На рынке… наверное. Или у торговцев специями.— Отлично. Завтра идём.Фурнье моментально напрягся.— Куда?— На рынок.— Мадам, это невозможно.— Почему?— Потому что вы дворянка.— И?— Благородные дамы не ходят по рынкам.Элеонора задумалась.Потом совершенно серьёзно спросила:— А как тогда они живут?Жанна пискнула.Фурнье несколько секунд смотрел на неё так, будто пытался понять: она шутит или действительно считает всех аристократок слегка недоразвитыми.Судя по выражению её лица — второе.— Мадам, это небезопасно.— Я умерла вчера вечером.Тишина.— Или позавчера, — задумчиво уточнила Элеонора. — Я пока не разобралась с расписанием смерти. Но, месье Фурнье, после такого меня сложно напугать рынком.Она подошла ближе.Управляющий оказался выше, чем ей показалось сначала.И пах приятно: — бумагой; — холодным воздухом; — немного чернилами; — и чем-то древесным.Не духами.Настоящим мужчиной.Элеонора подняла взгляд.— Мне нужны: — ткани; — специи; — кофе; — хна; — красивая посуда; — цветы; — идеи.И я не собираюсь всю жизнь смотреть на мир через занавеску.Фурнье смотрел ей прямо в глаза.Очень внимательно.Слишком внимательно.Будто пытался понять, кем именно стала его хозяйка после болезни.— Вы сильно изменились, мадам, — тихо сказал он.Элеонора улыбнулась.— Да.И пошла дальше по комнате.— Так. Цветы оставить. Даже добавить. Много. Этот дом выглядит так, будто здесь умерла радость и её забыли похоронить.Жанна быстро записывала.— Больше света. Больше воздуха. Меньше мрачного бархата. И убрать половину этих столиков.— Но они дорогие…— Жанна, дорогая вещь и красивая вещь — не всегда одно и то же. Запомни это. Это спасёт тебе жизнь и брак.Жанна моргнула.Фурнье тихо фыркнул.Элеонора обернулась к нему.— Месье Фурнье, вы опять кашляете?— Простуда, мадам.— Враньё вам тоже не идёт.Она подошла к очередной стене.Там висел огромный портрет прежней Элеоноры.Элеонора замерла.На картине женщина выглядела красивой.Очень.Но потухшей.Тусклые волосы.Светлое платье.Сложенные руки.Опущенный взгляд.Ни жизни.Ни огня.Будто художник рисовал не женщину, а дорогое воспитанное смирение.— Господи, — тихо пробормотала Элеонора. — Милая моя… тебя здесь медленно хоронили при жизни.Жанна опустила глаза.— Мадам…— Этот портрет перевесить.— Куда?Элеонора задумалась.Потом хищно улыбнулась.— В кабинет лекаря.Жиро издал странный звук.Фурнье резко отвернулся к окну.Плечи его уже откровенно тряслись от смеха.— Мадам, — прохрипел дворецкий, — месье Ламбер может обидеться.— Прекрасно. Тогда рядом повесим ещё и ночную вазу.Жанна согнулась пополам, зажимая рот ладонями.Элеонора смотрела на неё и вдруг поняла:дом действительно оживает.Люди оживают.Они слишком долго здесь шептали.Слишком долго ходили на цыпочках.Слишком долго жили возле умирающей женщины.И теперь не понимали, что делать с живой.— Так, — сказала Элеонора. — Где столовая?— Внизу, мадам.— Отлично. Я голодна. А революции плохо делаются на пустой желудок.— Мадам… вам, возможно, лучше поесть в спальне?Элеонора медленно повернулась.— Месье Жиро.— Да?— Если я ещё хоть раз услышу предложение спрятать меня обратно в спальню, я начну подозревать, что вы все тайно работаете на производителей ночных ваз.Жиро поклонился.Очень быстро.Чтобы скрыть улыбку.Столовая оказалась великолепной.И такой же душной.Длинный стол из тёмного дерева, тяжёлые серебряные подсвечники, огромная люстра, слишком много золота, слишком мало воздуха.Но зато окна.Большие.Высокие.И за ними — мокрый осенний Париж.Элеонора села во главе стола.Слуги тут же засуетились.Перед ней поставили: — бульон; — жареную птицу; — хлеб; — сыр; — виноград; — маленькие пирожки; — и шоколад.Элеонора замерла.— Это что?Жанна просияла:— Горячий шоколад, мадам. Вы раньше иногда его пили во время болезни.Элеонора медленно взяла чашку.Запах.Густой.Горьковатый.Тёплый.Она сделала глоток.И чуть не застонала от счастья.— Всё. Я остаюсь.Фурнье поперхнулся воздухом.— Простите, мадам?— Я говорю, шоколад великолепен.Она закрыла глаза на секунду.Господи.Да.Вот за это можно простить XVII веку очень многое.— Нужно больше шоколада, — серьёзно сказала Элеонора.Жиро машинально кивнул.Потом понял, что кивнул.И выглядел так, будто впервые в жизни утверждал стратегические запасы сладкого официально.В дверь осторожно постучали.Жанна замерла.Фурнье выпрямился.Элеонора подняла голову.— Войдите.Дверь открылась.И в столовую вошла девушка.Тонкая.Очень прямая.В сером платье.С мышино-русой косой.С опущенными глазами.И с белым кружевным воротничком, который выглядел здесь почти маленьким бунтом.Элеонора сразу заметила: — манжеты; — кружево; — аккуратную работу; — желание хоть как-то оживить серость.«О, нет», — подумала она. — «Девочка уже пытается бороться с тоской эстетикой. Это наследственное. Срочно спасать».Изабель остановилась у стола.Сделала реверанс.Очень правильный.Очень холодный.Слишком взрослый для семнадцати лет.— Матушка.И вот тут Элеонору ударило.Это её дочь.Не биологически.Но теперь — её.Она увидела: — напряжённые плечи; — тонкие пальцы; — тревогу; — ожидание выговора.Девочка пришла готовой к критике.Господи.Что же прежняя Элеонора делала с ребёнком?— Подойди ближе, — мягко сказала Элеонора.Изабель замерла.Потом осторожно подошла.Элеонора смотрела внимательно.Очень красивые глаза.Изумрудные.Живые.Умные.И полностью задавленные правилами.— Где ты взяла этот воротник?Изабель побледнела.Вот теперь — настоящий страх.— Простите, матушка… я знаю, вы не любите лишние украшения… я сама сплела кружево… если вам неприятно, я сниму…Элеонора медленно моргнула.Потом перевела взгляд на Жанну.Жанна смотрела на хозяйку с таким ожиданием, будто сейчас решалась судьба Франции.Элеонора снова посмотрела на девочку.На кружево.На манжеты.На серое платье.На опущенные глаза.И вдруг ей захотелось кого-нибудь стукнуть.Возможно, прежнюю себя.— Изабель.Девушка вздрогнула.— Да, матушка?— Я сейчас скажу вещь, и ты постарайся не упасть.Изабель растерянно подняла взгляд.Элеонора улыбнулась.— Кружево великолепное.Тишина.Изабель застыла.Жанна приоткрыла рот.Фурнье медленно отвернулся к окну.— Матушка?..— Оно делает тебя живой. И подчёркивает глаза.Изабель смотрела так, будто мать внезапно заговорила на турецком.— Но… вы говорили, что яркость и украшения вульгарны.— Я была неправа.Шок.Настоящий.Элеонора буквально видела, как эмоции на лице Изабель меняются одна за другой — растерянность, подозрение, надежда, испуг, снова надежда.Словно светофор на очень нервном перекрёстке.— И вообще, — продолжила Элеонора, — почему на тебе платье цвета грусти библиотекаря?Изабель моргнула.— Матушка?..— С твоими глазами тебе нужен: — голубой; — светло-зелёный; — серебристый; — мягкий золотистый; — да хоть сливочный оттенок. Но не это скорбное серое страдание.Изабель открыла рот.Закрыла.Жанна уже откровенно сияла.— Матушка… но вы сами велели носить только серое и коричневое…— Значит, болезнь пошла мне на пользу.Фурнье всё-таки закашлялся.Элеонора ткнула в него пальцем:— Месье Фурнье, вы опять смеётесь?— Простуда, мадам.— Рыжим вредно так много врать.Изабель смотрела на них обоих абсолютно потрясённо.И впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то живое.Интерес.Элеонора это заметила.О, да.Вот теперь мы поработаем.

— Садись, Изабель, — сказала Элеонора.Девушка замерла у стола так, будто ей предложили не сесть, а выйти на сцену перед всем двором и прочесть неприличную песенку.— Здесь? — осторожно уточнила она.— Нет, на люстре, дорогая. Конечно, здесь.Жанна резко отвернулась к буфету. Плечи у неё дрожали. Жиро, стоявший у двери с лицом дворецкого, пережившего уже слишком многое для одного утра, сделал вид, что изучает рисунок ковра. Фурнье окончательно потерял выражение официальной выдержки и теперь смотрел на Элеонору с таким вниманием, будто пытался понять, где именно у хозяйки спрятан механизм, который за одну ночь заменил благочестивую вдову на женщину, способную ломать привычный порядок одной фразой.Изабель медленно опустилась на стул справа от Элеоноры.Не рядом, а ровно на том расстоянии, которое приличия считали безопасным. Спина прямая. Пальцы сложены на коленях. Подбородок чуть опущен. Красивое юное лицо, тонкое, ещё не полностью сформированное, но уже обещающее редкую, строгую красоту, было совершенно неподвижным.Слишком неподвижным.Элеонора эту неподвижность знала.Так сидели женщины перед мужчинами, которые могли одним словом испортить им жизнь. Так сидели невесты перед властными матерями. Так сидели клиентки, приходившие в брачное агентство с улыбкой «у меня всё хорошо», хотя на самом деле они давно не спали без тревоги.«Дрессировали», — с холодной злостью подумала Элеонора. — «Не воспитывали. Дрессировали. Под будущую роль. Молчать. Терпеть. Не спорить. Не сверкать. Не смеяться. Не хотеть».Она взяла чашку с горячим шоколадом, сделала маленький глоток и медленно поставила её на блюдце.— Ты завтракала?Изабель моргнула.Вопрос был простым. Бытовым. Почти нежным.И именно поэтому застал её врасплох.— Да, матушка.— Что ела?— Хлеб. Немного сыра. Травяной настой.Элеонора прикрыла глаза.Травяной настой.Опять.В этом доме, похоже, травами пытались лечить всё: слабость, характер, женское мнение, плохую погоду и, возможно, налоговые проблемы.— Шоколад любишь?Изабель посмотрела на чашку, потом быстро опустила глаза.— Это слишком тяжёлый напиток для утра, матушка.— Это тебе кто сказал?— Вы.— Прежняя я была очень утомительной женщиной.Тишина.У Изабель дрогнули ресницы.Ей хотелось улыбнуться. Очень. Но привычка оказалась сильнее. Уголки губ едва заметно поднялись и тут же вернулись на место, словно их одёрнули невидимой ниткой.Элеонора поставила перед ней вторую чашку, которую слуга только что принёс для неё самой.— Пей.— Но…— Изабель, если женщина с семнадцати лет боится горячего шоколада, то к тридцати она начинает бояться собственной тени. Нам это не подходит.Девушка подняла на неё глаза.Вот теперь Элеонора увидела цвет полностью.Не просто зелёные.Изумрудные, с золотистыми крапинками вокруг зрачка. У прежней Элеоноры тоже были зелёные глаза, но у Изабель они сияли моложе, ярче, упрямее. Этот взгляд пытались опустить в пол, но в нём всё равно оставалась искра. Небольшая, спрятанная, но настоящая.«Есть характер», — с удовлетворением подумала Элеонора. — «Зарыт под серыми платьями, но есть. Отлично».Изабель взяла чашку обеими руками. Пальцы тонкие, аккуратные, ногти короткие. Кружевные манжеты дрогнули у запястий.Она сделала глоток.И лицо её изменилось.Не сильно. Почти незаметно.Но Элеонора увидела всё.Как расширились зрачки. Как тень удовольствия прошла по губам. Как напряжение в плечах на полсекунды ослабло. Как девочка, впервые за долгое время позволившая себе что-то вкусное без чувства вины, мгновенно испугалась собственного удовольствия.— Нравится, — сказала Элеонора.Изабель смутилась.— Это… приятно.— Вот. Уже лучше. Слова «приятно» бояться не надо. Оно не кусается.Фурнье, стоявший чуть поодаль, тихо произнёс:— Мадам, если позволите, бумаги по дому я могу принести после обеда.Элеонора повернула к нему голову.— Принесёте. И отдельно список торговцев, с которыми дом уже работает.— Торговцев?— Ткани, свечи, кофе, шоколад, специи, цветы, мебель, краски, стекло, зеркала, бельё, мыло.— Мыло? — переспросил Жиро с таким лицом, будто мыло внезапно стало политическим вопросом.— Да, мыло. Много мыла. Хорошего. И ароматического. И обычного. И для стирки. И для рук. И если в доме снова появится запах ночной вазы, я сделаю кого-нибудь ответственным за санитарный отдел.Жанна быстро записала.Потом подняла взгляд:— Санитарный… отдел?Элеонора замерла.Слово выскочило само.Она плавно улыбнулась.— Это когда один человек отвечает, чтобы остальные не жили как свиньи.Жиро кивнул с видом человека, который понял мало, но уже боится оказаться этим одним человеком.Изабель неожиданно тихо спросила:— А разве можно менять поставщиков без совета?Элеонора медленно повернулась к дочери.Хороший вопрос.Не «зачем?», не «а вдруг нельзя?», а именно — «разве можно?». Девочка знала, что в доме есть система. Знала, что деньги идут через кого-то. Знала, что решения не обязательно принадлежат женщине, даже если дом её.— А кто советует? — спросила Элеонора.Изабель растерялась.— Господин Фурнье ведёт счета. Месье Жиро знает дом. Лекарь решает, что нужно для вашего здоровья. Иногда… — она запнулась.— Иногда?Девушка посмотрела на Фурнье.Фурнье едва заметно напрягся.Элеонора уловила это мгновенно.— Иногда приходят письма из дворца, — договорила Изабель.— От кого?— Матушка…— Изабель, это не допрос. Хотя, признаю, получается похоже. Я спрашиваю, потому что после болезни плохо помню порядок дел.Эта ложь была удобной.Не слишком большой.Не требующей объяснять Париж XXI века, агентство, Камиллу, кардиолога и то, что последним нормальным туалетом в её жизни был белый санузел рядом с кухней, где прятали шоколад.Изабель опустила взгляд на чашку.— Чаще всего от мадам де Мортен.Жиро побледнел.Фурнье медленно вдохнул.Жанна перестала писать.Элеонора отметила реакцию всех троих и мысленно приколола имя на доску.Мадам де Мортен.Значит, есть паучиха.Отлично.Без паучих при дворе скучно.— Кто она? — спросила Элеонора.Изабель удивилась.— Матушка, вы… вы были с ней близки.— Я после болезни могу быть близка только с бульоном и шоколадом. Отвечай.На этот раз губы Изабель дрогнули заметнее.— Мадам де Мортен — вдова маркиза. Она часто бывает при дворе. Говорят, она… очень благоразумна.— Когда о женщине говорят «благоразумна», обычно имеют в виду, что она опасна и умеет не пачкать перчатки.Фурнье кашлянул.Жиро закрыл глаза.Изабель уставилась на мать.— Матушка…— Что?— Вы раньше говорили, что мадам де Мортен достойна подражания.— Возможно, у меня была высокая температура.И вот тут Изабель не выдержала.Улыбка вырвалась совсем крошечная, почти испуганная, но настоящая. Она вспыхнула на её лице и тут же спряталась, однако Элеонора успела увидеть, какой красивой становится девочка, когда перестаёт быть серой тенью.«Вот так», — подумала она. — «Вот такой тебя надо показывать миру. Живой. Умной. С улыбкой. А не зажатой куклой в платье цвета выдохшегося супа».Элеонора поставила локоть на подлокотник кресла, подпёрла подбородок пальцем и внимательно посмотрела на дочь.— Расскажи мне о сватовстве.Изабель снова выпрямилась.— Матушка…— Кто именно хочет на тебе жениться?— Не… не совсем на мне.— Вот как?— Это обсуждение между семьями. Его Высочество…— Стоп. Его Высочество кто?— Принц Луи-Огюст.— Сын короля?— Да, матушка.Элеонора медленно повернулась к Жанне.Потом к Фурнье.Потом к Жиро.— Я правильно поняла: меня только что воскресили в теле женщины, чью дочь собираются выдать за сына короля?Жиро издал тихий стон.Жанна прижала блокнот к груди.Фурнье смотрел на неё уже не просто с тревогой, а с почти профессиональным интересом: как на необычное экономическое явление, последствия которого пока невозможно рассчитать.— Это не решено окончательно, мадам, — сказал он осторожно. — Но Его Величество благоволит к вашему дому. И мадемуазель Изабель рассматривается как одна из возможных невест.— Одна из?Изабель едва заметно сжала чашку.Вот оно.Боль.Ревность?Страх?Сравнение.— Кто ещё? — мягко спросила Элеонора.— Мадемуазель Шарлотта де Мортен, — ответил Фурнье.Пазл щёлкнул.Мадам де Мортен.Письма.Лекарь.Слабая вдова.Дочь-соперница.Элеонора очень спокойно взяла кусочек хлеба, намазала мягким сыром и откусила.Жевала медленно.Все молчали.Она проглотила.— Интересно.Жиро явно считал, что слово «интересно» прозвучало слишком опасно.— Мадам, при дворе много тонких обстоятельств…— Обстоятельства редко бывают тонкими. Тонкими бывают пальцы тех, кто их плетёт.Фурнье опустил глаза, но Элеонора заметила, как у него дёрнулась щека.Опять сдерживает улыбку.Хороший мужчина.Не такой, как Рэйвен Эшкрофт из будущей линии, но как рыжий союзник — очень даже.— Изабель, — сказала Элеонора. — Ты хочешь этого брака?Девушка застыла.Так резко, что стало больно смотреть.— Матушка…— Я спросила не что хочет король, не что хочет мадам де Мортен, не что прилично сказать за столом. Я спросила: ты хочешь?Изабель побледнела.Она посмотрела на Жанну.На Жиро.На Фурнье.Все трое сделали вид, что внезапно очень заинтересованы серебряными приборами, окнами и воздухом.— Я… не знаю Его Высочество достаточно хорошо, — тихо сказала она.Хороший ответ.Дипломатичный.Выученный.— А если без красивой обёртки?Изабель подняла глаза.В них мелькнул испуг.И злость.Слабая, но настоящая.— Я не хочу быть глупой, — сказала она вдруг.Элеонора замерла.— Продолжай.Девушка сглотнула.— Все говорят, что будущая жена принца должна быть благочестивой, скромной, мягкой, послушной. Что я должна уметь молчать, когда мужчины говорят. Что я должна быть украшением. Что Его Высочеству нужна спокойная жена. Но если я буду только украшением, тогда любая другая красивая девушка сможет занять моё место. А если я скажу что-то лишнее, меня сочтут дерзкой. Если промолчу — глупой. Я не знаю, как быть.Она замолчала так резко, будто сама испугалась сказанного.Элеонора смотрела на неё.И внутри поднималось то странное чувство, которое она знала по работе.Момент, когда человек вдруг снимает маску не потому, что доверяет, а потому что больше не может её держать.Элеонора встала.Слишком резко.Голова тут же закружилась.Фурнье сделал шаг вперёд.— Мадам…— Сижу, — отрезала она и действительно опустилась обратно.Изабель испуганно поднялась.— Матушка!— Всё хорошо. Не надо делать из меня фарфоровую пастушку. С ними сегодня и так перебор.Жанна подала ей воду.Элеонора сделала глоток, дождалась, пока комната перестанет качаться, и снова посмотрела на дочь.— Изабель, запомни. Украшения ставят на камин. Женщины за камином не стоят.Девушка не дышала.— Если ты станешь женой принца, тебе понадобится не только скромность. Скромность хороша, когда надо спрятать нож. Тебе понадобятся: ум; вкус; выдержка; умение слушать; умение говорить так, чтобы мужчины думали, будто сами дошли до твоей мысли; и умение улыбаться женщине, которая только что попыталась воткнуть тебе шпильку между рёбер.Жиро у двери посерел.Фурнье смотрел на Элеонору почти заворожённо.Жанна сияла.Изабель сидела неподвижно.Глаза у неё были огромные.— Матушка… вы никогда так не говорили.— Значит, начнём.Элеонора откинулась на спинку кресла.— С сегодняшнего дня твоё воспитание меняется.— Меняется?— Да. Меньше серого. Больше ума. Меньше страха. Больше наблюдательности. Меньше «я должна понравиться». Больше «пусть они заслужат мою улыбку».Изабель прижала пальцы к чашке.— Но если я буду слишком заметной…— Дорогая, если ты идёшь к трону, тебя всё равно заметят. Вопрос только в том, что увидят: испуганную девочку в сером или женщину, рядом с которой мужчина чувствует себя королём, а враги — слегка неуютно.У Изабель вспыхнули щёки.Это было первое настоящее оживление.Розовый цвет под бледной кожей.Живой взгляд.Пальцы перестали дрожать.Элеонора улыбнулась.— Вот. Уже лучше. Тебе идёт кровь в лице.Жанна тихо ахнула.— Что?— Ничего, мадам.— Не «ничего», а «я согласна, мадам».— Я согласна, мадам, — быстро сказала Жанна.Фурнье уже даже не скрывал улыбку.Элеонора повернулась к нему.— Месье Фурнье, сколько у нас денег на платья?— Мадам…— Я не спрашиваю, сколько прилично. Я спрашиваю, сколько есть.— Достаточно, чтобы заказать несколько новых нарядов.— Несколько — это сколько?— Три-четыре.— Скучно.Фурнье моргнул.— Мадам?— Нам нужен гардероб для меня, гардероб для Изабель, новые ткани для дома, лёгкие занавеси, цветы, мыло, возможно, краска для волос, и стратегический запас шоколада.— Стратегический?— Месье Фурнье, женщина без шоколада принимает решения жёстче. Подумайте о безопасности дома.Жиро тихо сказал:— Это разумно.Все посмотрели на него.Дворецкий выпрямился.— Я имел в виду… запасы всегда полезны, мадам.Элеонора одобрительно кивнула.— Вот. Месье Жиро начинает понимать государственное управление.Изабель вдруг тихо рассмеялась.Совсем чуть-чуть.Но звук был звонкий.Неуверенный.Как первая трещинка во льду.Элеонора не стала смотреть на неё сразу. Не спугнула. Только взяла чашку, сделала вид, что пьёт шоколад, и позволила этому маленькому смеху остаться в комнате.Пусть привыкает.Пусть слышит себя живой.После обеда Элеонора всё-таки поднялась.Не потому что силы вернулись полностью. Нет. Тело по-прежнему было слабым, как плохо завязанный узел. Но она прекрасно знала: если сейчас позволит всем уложить себя обратно, дом опять затянет её в прежнюю болезнь.Она велела подать лёгкую шаль, оперлась на руку Жанны и отправилась осматривать нижний этаж.За ними двинулись Фурнье с блокнотом, Жиро с лицом обречённого порядка и Изабель — тихая, но уже не такая застывшая.Слуги выглядывали из дверей.Кухарка, полная женщина с красными руками и круглым лицом, едва не выронила корзину с зеленью, когда увидела хозяйку в зелёном платье, идущую по коридору собственными ногами.— Добрый день, — сказала Элеонора.Кухарка застыла.— М… мадам.— Как тебя зовут?— Марта, мадам.— Марта, бульон был хорош. Шоколад — великолепен. Хлеб — достойный. Пирожки — спорные.Марта побледнела.— Мадам…— Не плачь. Спорные — это не смертельно. Просто начинки больше, теста меньше. И меньше экономить на масле. Экономия на масле — это путь к семейным трагедиям.Марта открыла рот.Изабель прижала пальцы к губам.Жанна смотрела на кухарку с видом: привыкай, теперь так всегда.— И ещё, Марта, — добавила Элеонора. — Мне нужен кофе. Настоящий. Крепкий. Не водичка, которая стесняется собственной природы.— Кофе есть, мадам, но вы редко…— Теперь часто.— Да, мадам.— И шоколад.— Да, мадам.— И завтра я хочу посмотреть кухню.Марта побледнела ещё сильнее.— Кухню?— Да. Не бойся. Я не собираюсь отнимать у тебя ложку и командовать супом. Я хочу понять, чем живёт дом.Марта не поверила.Но кивнула.Они пошли дальше.Коридоры были длинные, холодные, с тёмными панелями, коврами, картинами предков и тяжелыми запахами: воск, дерево, пыль, ладан, ткань, дым от каминов. Красиво. Дорого. Давяще.Элеонора останавливалась у каждой стены.— Это снять.— Мадам, это ваш прадед.— Пусть прадед отдохнёт в менее проходном месте. Он смотрит так, будто осуждает даже движение воздуха.— А это?— Оставить. У этой дамы хороший взгляд. Кто она?Жиро подошёл ближе.— Ваша бабка, мадам. Леди Маргерит де Вальмон.На портрете была женщина лет сорока. Тёмные волосы, тонкое лицо, прямой взгляд. Не красавица по мягким меркам, но с таким выражением, будто при жизни она не только держала дом, но и могла удержать осаду.— Вот её оставить, — сказала Элеонора. — И перевесить туда, где её будут видеть. В этом доме не хватает женщин с позвоночником.Изабель подняла глаза на портрет.— Говорят, она была очень строгой.— Строгость без ума — занудство. Строгость с умом — управление.— Она сама вела счета после смерти мужа, — тихо сказала Изабель. — И не позволила родственникам забрать земли.Элеонора медленно повернулась к дочери.— Вот. Видишь? В семье уже были нормальные женщины. Просто потом что-то пошло не туда.Жанна улыбалась так широко, что чепец почти не выдерживал.Фурнье сделал пометку.— Портрет леди Маргерит — в главную гостиную?— Да. Вместо охотника с лицом запора.— Мадам!— Что? Посмотрите на него.Фурнье посмотрел.И не смог сразу ответить.Потому что охотник на соседнем портрете действительно имел лицо человека, переживающего внутренний конфликт с пищеварением.Изабель тихо хихикнула.А потом испуганно посмотрела на мать.Элеонора подмигнула ей.Девочка застыла.Такого прежняя мать точно не делала.Подмигивание попало в Изабель сильнее любой речи. Оно было заговором. Союзом. Разрешением.«Я на твоей стороне».И девочка это поняла.Они дошли до малой гостиной.Там было чуть светлее. Обои нежного голубого оттенка, но их почти не было видно за шкафчиками, ширмами, низкими столиками, вышитыми подушками, подставками, вазами и искусственными цветами из ткани.Элеонора остановилась на пороге.— Это что?Жиро осторожно ответил:— Малая гостиная, мадам.— Нет. Это склад тревожной рукодельницы.Изабель прыснула.На этот раз уже заметно.Элеонора не удержалась и улыбнулась.— Вот эту комнату я забираю.— Под что? — спросил Фурнье.— Под живую гостиную.— Она и так гостиная, мадам.— Нет, месье Фурнье. Гостиная — это место, где люди разговаривают. А здесь люди могут только сесть, зацепиться юбкой за столик, уронить вазу и умереть от стыда.Жанна записала: «малая гостиная — освободить».— Убрать половину мебели. Оставить диван, два удобных кресла, стол, место для вышивания Изабель и место для чтения. Цветы — живые. Не эти тряпичные трупики.— Они шёлковые, мадам, — робко сказала Жанна.— Они всё равно трупики.Изабель снова улыбнулась.Элеонора повернулась к ней:— Ты читаешь?— Да, матушка.— Что?Девушка смутилась.— Жития святых. Поэзии немного. Историю. Иногда… пьесы.— Почему «иногда» прозвучало как признание в преступлении?Изабель покраснела.— Вы считали пьесы пустым развлечением.— Болезнь точно была тяжёлой.Фурнье коротко хмыкнул.Элеонора продолжила:— Пьесы оставить. Историю добавить. Письма великих женщин — найти. Книги о государствах — найти. О торговле — найти.Фурнье поднял брови.— О торговле для мадемуазель?— Конечно. Если девочку могут выдать за принца, ей полезно понимать, откуда берутся деньги, хлеб и недовольные люди. Мужчины почему-то часто забывают, что короны стоят на налогах, зерне и чужом терпении.В комнате стало тихо.Фурнье смотрел на неё уже совсем иначе.Не как на больную госпожу.Не как на капризную вдову.Как на человека, сказавшего что-то слишком разумное для домашней прогулки.— Вы интересовались торговлей раньше? — спросил он.Элеонора мягко улыбнулась.— Я интересовалась людьми. Торговля — это люди, только с ценниками и кораблями.Он медленно кивнул.— Верно.— Вот и подберёте мне книги. И карту. Большую.— Карту Франции?— Франции, Европы, торговых путей, портов. Чем больше, тем лучше.— Зачем?— Чтобы перестать быть женщиной, которая знает только, где стоит её ночная ваза.Жанна издала странный звук.Изабель снова засмеялась — уже свободнее.Жиро посмотрел на потолок с выражением: «Господи, дай мне сил, но не забирай эту женщину обратно, потому что скучно уже не будет».К концу прогулки Элеонора устала.Сильно.Так сильно, что шутки начали требовать усилий, а ступени казались маленькими горами. Она чувствовала пот под корсетом, дрожь в коленях, неприятную пустоту внутри, будто тело всё ещё не верило, что ему разрешили жить.Но останавливаться не хотела.Потому что за каждой дверью находилась новая территория.Кабинет покойного мужа прежней Элеоноры — тёмный, пыльный, с запертым бюро. Записать: вскрыть, проверить бумаги.Библиотека — красивая, но запущенная. Записать: проветрить, составить каталог.Молельная комната — слишком строгая, холодная, с тяжёлым запахом ладана. Оставить, но открыть окна.Комната для шитья — прекрасная находка. Изабель оживилась, едва они вошли.Вот там Элеонора увидела настоящую дочь.Не серую девочку у стола.А мастера.На столе лежали кружева. Белые, тонкие, сложные. Узоры цветов, листьев, маленьких завитков. Работа была изумительной.Элеонора взяла один фрагмент в руки.— Это ты?Изабель смутилась.— Да.— Сколько времени?— Несколько вечеров.— Несколько?Элеонора подняла брови.— Дорогая, у тебя золотые руки.Изабель покраснела до ушей.И растерялась так искренне, что Элеоноре захотелось обнять её.Но она не стала.Слишком рано.Девочка могла испугаться нежности сильнее критики.— Почему это не используется? — спросила Элеонора.— Матушка, вы говорили, что слишком тонкое кружево привлекает ненужные взгляды.— Прежняя я явно боялась всего, что красивее серой мыши. Мы это исправим.Она повернулась к Фурнье:— Можно ли продать такие кружева?Фурнье осторожно взял фрагмент, рассмотрел.— Работа очень тонкая. При дворе за такое заплатят хорошо.Изабель вскинула голову.— Продать?— Или подарить нужной даме, — сказала Элеонора. — Иногда подарок приносит больше денег, чем продажа. Особенно если его видят завистливые женщины.Фурнье улыбнулся.— Вы мыслите как торговец, мадам.— Нет. Как сваха. Просто браки, ткани, должности и кружева работают одинаково: важно понять, кто чего хочет и сколько готов отдать, чтобы другие подумали, будто он это уже имеет.Фурнье замолчал.Теперь он смотрел на неё с явным уважением.Элеонора заметила.И мысленно усмехнулась.«Спокойно, рыжий. Ты ещё не видел, как я подбирала пару владельцу трёх отелей и женщине, которая ненавидела богатых мужчин, пока не поняла, что у него есть библиотека».Изабель тихо спросила:— Вы правда думаете, что это красиво?Элеонора повернулась к ней.— Нет.Лицо девочки тут же упало.— Я думаю, это очень красиво. Разница существенная.Изабель замерла.Потом улыбнулась.Настояще.Так, что её лицо стало почти сияющим.И Элеонора вдруг увидела будущую королеву.Не покорную.Не громкую.Не пустую красавицу.А девушку, которая, если дать ей знания, вкус и уверенность, сможет сидеть рядом с мужчиной у власти и тихо направлять его туда, куда нужно.— С сегодняшнего дня, — сказала Элеонора, — ты будешь плести кружева не тайком, а открыто. Жанна, запиши: лучшие нитки для мадемуазель. И хорошее освещение в этой комнате. И удобное кресло. И коробки для хранения работ.— Да, мадам!Жанна писала с таким жаром, словно составляла манифест новой эпохи.— И ещё, — добавила Элеонора. — Мне нужна женщина, которая разбирается в платьях. Не та, что умеет повторять «так прилично», а та, что умеет смотреть на фигуру, цвет кожи, глаза и понимать, что женщину можно не только прикрыть тканью, но и показать миру.Жиро тихо сказал:— У нас есть модистка, мадам. Мадлен Ру. Вы редко её принимали. Считали слишком дерзкой.— Прекрасно. Зовите.— Когда?— Вчера.— Мадам?— Сегодня. Как можно скорее.Фурнье записал.Элеонора ещё раз посмотрела на кружева.— Изабель, выбери самый красивый воротник. Сегодня вечером ты наденешь его не как преступление, а как заявление.— Заявление?— Да. О том, что ты живая.Девушка молчала.Потом очень тихо произнесла:— Вы тоже.Элеонора застыла.Эти два слова попали неожиданно глубоко.Вы тоже.Не прежняя мать.Не святая вдова.Не больная женщина.Живая.Элеонора вдруг почувствовала, как внутри на секунду качнулась тоска по Камилле, по Парижу, по телефону на ковре, по своему кабинету. Но рядом стояла девочка, которой она была нужна. Стояла Жанна, уже смотревшая на неё не со страхом, а с почти смешной преданностью. Стоял рыжий управляющий, явно начинавший понимать, что в дом пришла не беда, а движение.И Элеонора выбрала.Не навсегда.Не громко.Просто на ближайший час.Потом ещё на один.Потом на день.Так, собственно, и строится жизнь, когда всё остальное рухнуло.— Да, — сказала она. — Я тоже.К вечеру гардеробная уже перестала быть унылым складом платьев.Четверо лакеев таскали сундуки, два работника снимали лишние полки, Жанна командовала полотнами с неожиданной строгостью, Марта прислала из кухни горячий напиток и пирожки «с большей начинкой», а Жиро лично следил, чтобы ни один кувшин с водой не оказался слишком близко к одежде.Фурнье принёс первые бумаги.Элеонора, сидя в кресле у открытого окна, листала счета и быстро понимала: дом богат, но управляется так, будто деньги здесь росли на фамильном гербе.Слишком много расходов на лекарства.Слишком много «особых доставок» от месье Ламбера.Слишком много закупок через посредников, имена которых ничего не говорили, но суммы говорили громко.Очень громко.— Вот это, — сказала она, ткнув пальцем в строку, — что?Фурнье наклонился.Пахнуло чернилами и холодным воздухом.— Укрепляющие составы для вашего здоровья.— По цене серебряной посуды?— Месье Ламбер утверждал, что редкие средства…— Редкие средства пусть теперь укрепляют его кошелёк без моего участия. Больше не покупать.— Мадам, если это предписано…— Месье Фурнье.Он замолчал.— Я могу быть очень слабой физически. Но арифметика у меня не болеет.Он внимательно посмотрел на неё.И медленно улыбнулся.— Как прикажете.— Дальше. Кто такой Бастьен Леруа?— Поставщик свечей.— Почему свечи стоят как маленькая война?— Вы предпочитали лучшие восковые свечи.— Я предпочитала или мне говорили, что предпочитаю?Фурнье не ответил.Вот это молчание было важным.— Найти другого поставщика, — сказала Элеонора. — Не хуже качеством, но без ощущения, что он продаёт нам свет лично от солнца.— Да, мадам.— И цветы.— Цветы?— Живые. В гостиную, малую гостиную, столовую и мою спальню. Не лилии. Они пахнут похоронами.Жанна кивнула:— Розы?— Розы, фиалки, зелень, ветви, что угодно по сезону. Пусть дом пахнет жизнью.Фурнье что-то записал.— Завтра вы всё ещё намерены ехать на рынок?— Да.— Инкогнито?Элеонора подняла глаза.— Конечно.— Мадам, вы понимаете, что инкогнито с лакеями, каретой и домом Вальмон за спиной будет несколько условным?— Значит, поедем не как Вальмон.— А как кто?Она задумалась.Потом посмотрела на Жанну.— Как вдова небогатого провинциального дворянина и её служанка.Жанна вытаращила глаза.— Я?— А ты думала, я возьму с собой фарфоровую пастушку?— Мадам, я никогда…— Вот и начнёшь.Фурнье медленно сказал:— Я всё же должен настаивать на сопровождении.— Двое мужчин. Без ливрей. Толковые. Не болтливые. И вы.Он замер.— Я?— Вы же управляющий. Хотите управлять — смотрите, откуда приходит то, чем дом живёт.— Рынок не место для вас.— Месье Фурнье, это вы уже говорили. Повторение — признак усталости аргумента.Он прищурился.И снова улыбнулся.— С вами трудно спорить.— Неправда. Со мной легко спорить. Трудно выиграть.Жанна тихо хихикнула.В этот момент в гардеробную заглянула Изабель.Она переоделась.Платье всё ещё было серым, другого пока просто не было, но кружевной воротник стал заметнее, манжеты расправлены, волосы уложены чуть мягче, не так туго. И лицо… лицо уже не пряталось полностью.Элеонора отложила бумаги.— Вот. Гораздо лучше.Изабель смущённо коснулась воротника.— Жанна помогла.— Жанна сегодня быстро повышается в должности до специалиста по маленьким революциям.Жанна покраснела от удовольствия.Изабель подошла ближе.— Матушка, вы правда завтра поедете на рынок?— Да.— Можно мне?Все замерли.Даже Фурнье.Элеонора медленно посмотрела на дочь.Вот он.Первый самостоятельный шаг.Не «можно мне надеть кружево?»Не «простите, что я существую?»А «можно мне выйти в мир?»— Нет, — сказала Элеонора.Изабель побледнела.— Но…— Завтра нет. Ты не готова. И я пока не готова тащить тебя в толпу, где не понимаю правил. Сначала я изучу место. Потом ты поедешь со мной. В приличной одежде, под охраной и с видом девушки, которая знает, зачем пришла.Изабель заморгала.Это был не запрет.Это было обещание.— Правда?— Правда. Но взамен сегодня вечером ты расскажешь мне всё, что знаешь о принце Луи-Огюсте, мадам де Мортен, её дочери Шарлотте и придворных дамах, которые любят говорить слово «благоразумие» слишком часто.У Изабель медленно загорелись глаза.— Всё?— Всё. Сплетни особенно.— Матушка!— Сплетни — это информация в кружевном чепце. Будущая королева должна уметь отличать пустой шелест от полезного шёпота.Фурнье смотрел на Элеонору так, будто ему только что раскрыли торговый принцип, применимый к половине двора.— Вы опасная женщина, мадам, — тихо сказал он.Элеонора улыбнулась.— Нет, месье Фурнье. Пока я просто женщина, которой наконец-то открыли окна.За окном темнело.Париж постепенно зажигал огни. В доме таскали мебель, снимали пыльные чехлы, открывали сундуки, спорили шёпотом, смеялись там, где утром боялись дышать. Из спальни вынесли последнюю ночную вазу и водрузили её в специально отведённое место за ширмой в гардеробной — временно, как подчеркнула Элеонора, потому что вечность у таких вещей должна быть только в археологии.В большой гостиной сняли две портьеры.Свет, даже вечерний, сразу изменил комнату.На стол поставили живые ветки с красными ягодами, найденные садовником во дворе. Маленькая деталь. Почти ничего.Но Элеонора, проходя мимо, остановилась.Улыбнулась.— Вот, — сказала она. — Уже дышит.Жанна рядом тихо спросила:— Что именно, мадам?Элеонора посмотрела на неё.На Изабель, которая держала в руках свои кружева.На Фурнье с бумагами.На Жиро, который делал вид, что недоволен, но уже сам приказал открыть окна в коридоре.И подумала, что если произнести вслух «дом», прозвучит слишком странно. Слишком сентиментально. Слишком похоже на то, как будто она пытается одушевить стены, хотя на самом деле всё было проще: не дом менялся, а люди внутри него наконец-то получали разрешение жить.— Воздух, Жанна, — сказала она. — Воздух.Поздним вечером Элеонора снова оказалась перед зеркалом в гардеробной.Одна.Почти одна.Жанна возилась за ширмой, раскладывая полотна и ворча на какого-то лакея, который поставил кувшин «так, будто у него обе руки предназначены только для красоты». Слышать такое от утренней запуганной служанки было маленьким личным праздником.Элеонора смотрела на своё отражение.Бледность никуда не ушла.Слабость тоже.Волосы всё ещё были тусклыми.Но взгляд изменился.И платье.И осанка.И рот.Этот рот теперь умел улыбаться так, что люди либо пугались, либо начинали смеяться.— Хна, — сказала она своему отражению. — Кофе. Шоколад. Платья для Изабель. Книги. Деньги. Лекарь. Мадам де Мортен. Принц. Двор. Поставщики. Портьеры. Горшки.Она помолчала.— Отличный список для женщины, которая утром не знала, какой сейчас год.Сзади показалась Жанна.— Мадам?— Что?— Вы правда хотите рыжие волосы?Элеонора посмотрела на неё через зеркало.— Хочу огненные.Жанна осторожно улыбнулась.— Вам пойдёт.— Конечно пойдёт. Просто мир пока не готов.Служанка уже не опускала глаза так быстро, как утром.— А если при дворе будут говорить?Элеонора медленно провела пальцами по тусклой косе.— Будут.— И что мы скажем?Элеонора улыбнулась.— Ничего, Жанна. Если женщина достаточно хорошо выглядит, пусть за неё говорят другие.Жанна смотрела на неё сияющими глазами.— Я запомню, мадам.— Запоминай всё. У меня большие планы.— На дом?— На дом. На дочь. На тебя. На себя. На рынок. На этого лекаря с его золотыми настойками. На мадам де Мортен, которая пока думает, что имеет дело с тихой вдовой.Жанна чуть наклонилась вперёд.— А с кем она имеет дело?Элеонора повернулась от зеркала.Бледная, слабая, в зелёном платье, с усталым телом и живыми глазами.— С женщиной, которая слишком долго не жила.За дверью послышался лёгкий стук.Жанна открыла.На пороге стояла Изабель.В руках — тонкая тетрадь в кожаном переплёте.— Матушка, — сказала она тихо. — Я записывала иногда… то, что слышала при дворе. Имена, разговоры, кто с кем говорил. Я думала, это глупо.Элеонора медленно выпрямилась.Вот оно.Золото.Не кружева даже.Не глаза.Ум.Девочка сама собирала информацию.Просто никто не сказал ей, что это не глупость, а власть.Элеонора протянула руку.— Иди сюда.Изабель вошла.Осторожно.Но уже не как наказанная.Как человек, несущий тайное сокровище.Она отдала тетрадь.Элеонора открыла первую страницу.Аккуратный почерк.Имена.Даты.Короткие заметки.«Мадам де Мортен говорила с месье Ламбером после мессы».Элеонора замерла.Очень медленно подняла глаза.Изабель заметила.— Это важно?— Да, дорогая.— Я не знала.— Теперь знаешь.Элеонора закрыла тетрадь.И улыбнулась так, что Жанна тихо втянула воздух.— Завтра, — сказала Элеонора, — мы начинаем не только с рынка.Изабель посмотрела на неё.— А с чего?— С того, что учимся видеть, кто подливает яд не в чашу, а в жизнь.В комнате стало тихо.За окнами темнел Париж. На столике пах горячий шоколад. Внизу слуги продолжали передвигать мебель, и где-то в коридоре Жиро строгим голосом требовал убрать «эти проклятые пылесборники, раз мадам велела».Элеонора Вальмон держала в руках тетрадь дочери и впервые за весь день чувствовала не только азарт.А направление.Она ещё была слаба.Ещё не знала правил этого мира.Ещё не понимала, кто друг, кто враг, кто просто идиот в дорогом камзоле.Но у неё уже было: дочь с умом; служанка с искрой; рыжий управляющий с чувством юмора; дом, который можно привести в порядок; и враги, которые совершили главную ошибку.Они решили, что тихая женщина будет удобной всегда.Элеонора посмотрела на Изабель, потом на Жанну, потом на своё отражение.— Ну что, девочки, — сказала она мягко. — Кажется, нас ждёт очень весёлая жизнь.Изабель впервые улыбнулась без страха.А Жанна, сияя, прошептала:— Да, мадам.И на этот раз в её голосе не было покорности.Только восторг.

Глава 3.

Глава 3Рыжая катастрофа в чепцеУтро в доме де Вальмон началось со скандала.Тихого.Благородного.Почти аристократического.То есть слуги не кричали, не дрались и не падали в обморок посреди коридоров — они просто шептались с такой скоростью, будто в доме одновременно воскресли хозяйка, король и сам здравый смысл.Причиной скандала была Элеонора.Точнее — её гардероб.— Нет, — сказала она, глядя на разложенные платья так, будто перед ней лежали доказательства преступления против женского достоинства. — В этом я похожа на грустную занавеску.Жанна нервно поправила чепец.— Но, мадам… это ваше прогулочное платье.— Тогда я искренне сочувствую женщине, которая его носила.— Это вы, мадам.— Вот именно.Она оттолкнула очередное серо-коричневое произведение тоски и подняла другое.Бежевое.С рюшами.Господи.— Это вообще что?— Платье для визитов.— Для визитов куда? В монастырь уныния?Жанна зажала рот ладонью.Элеонора стояла посреди гардеробной босиком, в нижней юбке и тонкой рубашке, и рассматривала шкафы с выражением женщины, случайно обнаружившей, что предыдущая версия её личности добровольно состояла в секте «Смерть ярким цветам».За окном серел Париж.Ночью прошёл дождь. Мокрые крыши блестели под бледным осенним солнцем, трубы дымили, внизу уже слышались голоса торговцев и скрип телег.Город жил.И Элеонора тоже.Даже сердце сегодня билось легче.Не идеально.Но легче.Она подошла к зеркалу и распустила волосы.Тусклые.Русые.Безжизненные.Нет, волосы были хорошие — густые, длинные, мягкие. Просто их будто специально прятали от мира.Как и саму Элеонору.— Сегодня всё изменится, — сообщила она своему отражению.Жанна осторожно уточнила:— Вы правда хотите ехать на рынок, мадам?— Да.— Инкогнито?— Особенно инкогнито.— Но если вас узнают…Элеонора повернулась к ней.— Жанна, ты когда-нибудь видела, чтобы женщина в дорогом доме могла узнать, чем живут люди, если все вокруг ей кланяются?Служанка моргнула.— Нет, мадам.— Вот и я нет. Поэтому мы идём смотреть мир.Она снова полезла в шкаф.Через минуту из глубин гардероба было извлечено самое скромное платье из всех возможных.Тёмно-коричневое.Простое.Почти без отделки.— Отлично.Жанна выглядела так, будто собиралась возразить, но уже понимала бесполезность этого занятия.— Чепец, — велела Элеонора.— Какой?— Самый скучный.— У нас все скучные, мадам.Элеонора посмотрела на неё с уважением.— Начинаешь разбираться в проблеме.Через полчаса из боковой двери особняка вышли: — вдова небогатого дворянина; — её служанка; — и двое мужчин в тёмных плащах.То есть официально — именно так.Неофициально Париж получил очень опасную женщину в коричневом платье и ужасно довольную этим женщину в чепце рядом.Жанна нервничала.Очень.Она то и дело поправляла корзину в руках, оглядывалась, прижимала пальцы к плащу.Элеонора, наоборот, выглядела почти счастливой.Воздух пах: — мокрым камнем; — дымом; — хлебом; — лошадьми; — жареными каштанами; — и городом.Настоящим городом.Не салоном.Не дворцом.Не спальней больной вдовы.Она медленно шла по улице, рассматривая всё подряд с тем жадным любопытством, которое невозможно было спрятать.Кареты.Торговцев.Вывески.Одежду.Женщин.Мужчин.Мальчишек, бегущих между телегами.Уличного музыканта.Прачек у канала.Двух дам в слишком пышных платьях.И Париж отвечал ей тем же — шумом, движением и жизнью.— Мадам… — тихо прошептала Жанна. — Вы улыба… вы слишком счастливы для бедной вдовы.— Жанна, я впервые за двое суток вышла туда, где нет ночных ваз. Дай мне насладиться моментом.Один из охранников кашлянул, скрывая смех.Элеонора мгновенно это заметила.— Как тебя зовут?Мужчина растерялся.— Пьер, мадам.— Пьер, если хочешь смеяться — смейся нормально. Мужчина, который давится смехом, выглядит подозрительно.Жанна окончательно зафыркала в чепец.Они свернули к рыночной площади.И вот тут Элеонора замерла.Господи.Как же это было прекрасно.Шум.Цвет.Движение.Ряды тканей.Фрукты.Рыба.Крики торговцев.Запах кофе.Пряности.Медь.Дерево.Шёлк.Вино.Каштаны.Мыло.Лавки.Пёстрые навесы.Турецкие ковры.Голоса на разных языках.Женщины в ярких платках.Мужчины с восточными кинжалами на поясах.Она медленно выдохнула.— Вот теперь я понимаю, зачем люди живут.Жанна уставилась на неё.— Из-за рынка?— Из-за ощущения, что мир огромный.Она пошла дальше.Медленно.Внимательно.И тут же начала торговаться.Причём с таким азартом, что Жанна сначала испугалась, а потом начала получать удовольствие.— Мадам, этот шёлк стоит дорого…— Он стоит дорого потому, что ты увидел женщину в чистом плаще и решил, что она не умеет считать.Торговец поперхнулся.— Я не…— Милый мой, я двадцать лет смотрела, как люди пытаются продать любовь втридорога. После этого шёлком меня не испугаешь.— Матушка Божья… — прошептала Жанна.Элеонора уже трогала ткань.Мягкая.Хорошая.Но цена действительно завышена.— Твоя жена выбирала цвет? — неожиданно спросила она.Торговец моргнул.— Что?— Цвет выбирала жена?— Да…— Тогда ей вкус я доверяю больше, чем тебе арифметику.За спиной Жанна издала звук человека, который одновременно смеётся и задыхается.Через пять минут они уходили: — с тканью; — по нормальной цене; — и с абсолютно ошарашенным торговцем.А Элеонора была в прекрасном настроении.— Мадам… — прошептала Жанна. — Вы словно… играете.— Конечно. Торг — это флирт, драка и театр одновременно.Они свернули дальше.Ювелирная лавка оказалась маленькой, но дорогой.Внутри пахло металлом, маслом и духами.За прилавком стоял хозяин.Полный.Самодовольный.И с лицом мужчины, уверенного, что женщины созданы исключительно для того, чтобы восхищаться его мнением.Элеонора поняла это за три секунды.Его жена сидела в углу за столиком и перебирала жемчуг.Тихая.Красивая.С уставшими глазами.Именно к ней Элеонора подошла первой.— Великолепная сортировка.Женщина вздрогнула.Подняла глаза.— Простите?— Жемчуг. Вы раскладываете его по оттенкам. Очень правильно.Ювелир тут же вмешался:— Моя жена просто помогает.Элеонора даже не посмотрела на него.— У вас хороший глаз, мадам.Женщина растерялась.Кажется, с ней давно не разговаривали как с человеком.— Благодарю…Ювелир уже начал раздражаться.— Сударыня, если вам нужны украшения…— Мне нужны серьги.— Для себя?— Нет. Для соседской козы. Конечно для себя.Жанна закашлялась в ладонь.Ювелир натянуто улыбнулся.— Тогда позвольте мне показать…— Нет, — перебила Элеонора. — Пусть показывает ваша жена.Тишина.Жена ювелира замерла.Сам ювелир побагровел.— Сударыня…Элеонора наконец повернулась к нему.И улыбнулась.Очень мягко.Очень вежливо.Очень опасно.— Месье, если женщина умеет отличать хороший жемчуг от плохого быстрее вас, возможно, ей стоит позволить говорить с клиентами.Он открыл рот.Закрыл.Жена смотрела на Элеонору почти с ужасом.А потом…Потом впервые за всё время выпрямила спину.Совсем немного.Но Элеонора это увидела.— Покажите мне серьги, мадам, — мягко повторила она.И женщина подошла.Руки у неё сначала дрожали.Потом перестали.А через десять минут Элеонора уже слушала, как она рассказывает: — какие камни сейчас модны; — какие оттенки идут светлой коже; — и какие украшения любят придворные дамы.Ювелир стоял рядом с лицом человека, внезапно обнаружившего, что жена существует.Жанна сияла как начищенный подсвечник.Когда они вышли из лавки, служанка наконец не выдержала:— Мадам… вы его просто… уничтожили.Элеонора поправила перчатку.— Нет. Я просто напомнила ему, что жена — это не предмет интерьера.— Но вы говорили так… так…— Как?Жанна задумалась.— Как будто улыбаетесь и одновременно точите нож.Элеонора просияла.— Лучший комплимент за неделю.Они шли дальше.И именно тогда Элеонора почувствовала запах.Кофе.Кардамон.Корица.Гвоздика.Тёплый воздух буквально вытянул её за собой.Небольшая восточная лавка стояла чуть в стороне от основных рядов.Ткани.Латунные лампы.Ковры.Специи.Медные подносы.И мужчина за прилавком.Высокий.Тёмноволосый.Очень красивый.Но главное — спокойный.Настоящий.Не суетливый.Не заискивающий.Он разговаривал с женщиной рядом — своей женой — и слушал её.Именно слушал.Элеонора заметила это мгновенно.Женщина смеялась.Тихо.Свободно.Без страха.И вот это понравилось Элеоноре больше всего.Мужчина поднял взгляд.Их глаза встретились.— Сударыня, — мягко сказал он с лёгким акцентом. — Вам что-то подсказать?Элеонора медленно улыбнулась.— Да. Мне нужен апгрейд.Жанна тихо пискнула.Мужчина моргнул.Его жена удивлённо подняла брови.А Элеонора уже смотрела на: — баночки с хной; — специи; — ткани; — масла; — украшения; — и понимала: вот отсюда начнётся её новая жизнь.И, кажется, очень весёлая.

Мужчина за прилавком всё ещё смотрел на Элеонору с лёгким недоумением.Не настороженно.Не снисходительно.Именно с любопытством.Как человек, внезапно услышавший знакомое слово в совершенно неожиданном месте.А Элеонора стояла посреди лавки, медленно вдыхая воздух, и почти физически чувствовала, как напряжение последних суток начинает спадать.Господи.Как здесь пахло.Не духами.Не пудрой.Не затхлым бархатом дворцовых комнат.Жизнью.Корица.Кофе.Кардамон.Апельсиновая цедра.Масла.Древесина.Тёплый шёлк.И что-то ещё — мягкое, дымное, пряное.Будто сама лавка дышала теплом.Над головой тихо позванивали маленькие латунные лампы. Ткани спадали с деревянных перекладин мягкими волнами: тёмно-синие, янтарные, зелёные, золотистые. На полках стояли баночки, мешочки, медные коробки, стеклянные флаконы с маслами. У дальней стены — низкий столик с кофейником и маленькими чашками без ручек.Жена торговца поднялась первой.Она была красивой.Не придворной красотой — холодной и выученной.Тёплой.Живой.Тёмные волосы были спрятаны под лёгким платком цвета граната, на смуглых руках звенели тонкие золотые браслеты, а глаза — большие, карие — смотрели открыто и внимательно.— Простите… апгрейд? — осторожно переспросила она.Жанна за спиной Элеоноры едва не задохнулась от смеха.Элеонора невозмутимо кивнула.— Да. Полное обновление женщины. Желательно без смертельного исхода.Торговец неожиданно рассмеялся.Низко.Красиво.И вот этот смех Элеоноре понравился сразу.Потому что в нём не было: — насмешки; — мужского превосходства; — раздражения от «слишком разговорчивой женщины».Только удовольствие от неожиданного разговора.— Тогда вы пришли по адресу, сударыня, — сказал он. — Моя жена уверяет, что половина красоты начинается с хороших масел и уверенности в себе.— Ваша жена умная женщина.Женщина улыбнулась.И Элеонора мгновенно заметила: её здесь любят.Не терпят.Не используют.Любят.Это чувствовалось в том, как мужчина поворачивался к ней во время разговора. Как слушал. Как освобождал место рядом. Как его взгляд смягчался, стоило жене заговорить.Редкость.Даже в XXI веке редкость.— Меня зовут Самира, — сказала женщина.— Элеонора.На долю секунды Жанна напряглась.Настоящее имя.Но Элеонора уже решила: здесь она не хочет врать.Почему-то именно здесь.Торговец слегка склонил голову.— Амир.— Очень приятно, Амир.Он внимательно посмотрел на неё.На простое платье.На дешёвый чепец.На перчатки.На осанку.На взгляд.И Элеонора почти услышала, как у него в голове сталкиваются два вывода: «небогатая вдова» и «эта женщина явно привыкла, чтобы её слушали».— Что именно вы хотите изменить? — мягко спросила Самира.Элеонора медленно сняла чепец.Жанна пискнула.Тёмно-русые волосы тяжёлой волной упали на плечи.Самира сразу всё поняла.Женщины вообще замечают такие вещи мгновенно.— Вы хотите цвет, — тихо сказала она.— Хочу жизнь.Самира подошла ближе.Пальцы у неё были тёплые и пахли жасминовым маслом.Она осторожно взяла прядь волос Элеоноры.— Красивые волосы.— Уставшие.— Нет. Спрятанные.Элеонора замолчала.Потому что попало точно.Амир в это время уже ставил на стол маленькие чашки.— Кофе? — предложил он.— Да.— Крепкий?Элеонора посмотрела на него почти с уважением.— Вы сейчас задали правильнейший вопрос дня.Он улыбнулся.Жанна всё ещё стояла возле входа с лицом человека, который утром вышел с хозяйкой за тканями, а теперь наблюдает начало какой-то подозрительно красивой дружбы.Самира подвела Элеонору к зеркалу в резной деревянной раме.Не огромному.Небольшому.Но хорошему.— Смотрите, — сказала она мягко.Элеонора посмотрела.И снова увидела: бледную кожу; усталость; тонкие губы; слабость; серость.Но теперь рядом стояла другая женщина.Тёплая.Уверенная.Живая.И почему-то от этого собственное отражение уже не казалось таким мёртвым.Самира медленно перебирала её волосы.— Вам нужен медный оттенок. Не слишком тёмный. С золотом. Тогда глаза станут ярче.— Вот! — оживилась Элеонора. — Вот именно это я и хочу!Жанна подпрыгнула.— Мадам, вы говорите так, будто выбираете оружие.— Жанна, хорошие волосы — это и есть оружие.Амир тихо рассмеялся, разливая кофе.Запах оказался божественным.Густым.Горьким.Настоящим.Элеонора взяла чашку обеими руками и закрыла глаза после первого глотка.Господи.Вот теперь она почти готова простить прошлому отсутствие канализации.— Это лучший кофе в моей жизни, — честно сказала она.Амир усмехнулся.— Вы либо очень искренни, либо очень опасны.— Одно другому не мешает.Самира уже доставала баночки с порошками.Хна.Травы.Масла.Элеонора наклонилась ближе.Пахло землёй, солнцем и специями.Совсем не так, как современные краски.Мягче.Живее.— А это? — спросила она, касаясь маленькой коробочки.— Растёртая корица с маслом апельсина, — объяснила Самира. — Для блеска волос.— Беру.— И это?— Розовое масло.— Беру.— И это?— Масло жасмина.— Тоже беру.Жанна тихо прошептала:— Мадам… мы разоримся.— Нет, дорогая. Мы инвестируем в великолепие.Самира засмеялась.Настоящим женским смехом.И Элеонора вдруг поймала себя на том, что улыбается просто потому, что рядом смеются женщины без страха.Как мало, оказывается, нужно человеку.Амир поставил перед ней тарелочку с маленькими сладостями.Орехи.Мёд.Что-то с фисташками.Элеонора попробовала и застонала от удовольствия.— Всё. Я остаюсь жить у вас.Амир поднял брови.— Боюсь, мой дом уже занят женой.— И правильно. Умных мужчин нельзя оставлять без присмотра.Самира снова рассмеялась.А Амир посмотрел на жену так тепло, что Элеонора мгновенно это отметила.Да.Вот такое она уважала.Не громкие речи.Не красивые титулы.А вот это: взгляд мужчины на женщину, рядом с которой ему хорошо.Элеонора облокотилась на столик.— Скажите честно, Амир. Вы всегда так смотрите на жену?Он удивился вопросу.Потом спокойно ответил:— А как ещё смотреть на человека, рядом с которым хочется возвращаться домой?Тишина.Жанна медленно открыла рот.Самира отвела взгляд, но улыбнулась.А Элеонора вдруг почувствовала лёгкий укол где-то внутри.Потому что никто и никогда не смотрел так на неё.Ни в одной жизни.Ни там.Ни здесь.Но боль пришла и ушла быстро.Потому что вместо жалости к себе Элеонора выбрала другое.Интерес.— Хороший ответ, — сказала она мягко.И отпила ещё кофе.Пока Самира смешивала краску, Элеонора успела: — расспросить про ткани; — узнать, где покупать лучшие специи; — выяснить, какие дамы двора тайно заказывают масла; — и даже получить список мест, где не обманывают с кофе.Амир в ответ тоже внимательно её изучал.Слишком внимательно.И однажды всё-таки спросил:— Вы точно не простая вдова?Жанна побледнела.Элеонора невозмутимо взяла орех в мёде.— А что меня выдаёт?— Вы входите в комнату как женщина, привыкшая, что её слушают.Она усмехнулась.— Может, я просто громкая.— Нет. Громкие люди пытаются занять пространство голосом. Вы занимаете его взглядом.Жанна посмотрела на хозяйку почти с суеверным ужасом.Самира тоже улыбнулась.— Это правда.Элеонора сделала вид, что задумалась.— Ладно. Тогда открою страшную тайну. Я просто очень долго работала с людьми.— С какими людьми?Она чуть не сказала: «с клиентами брачного агентства».Вовремя остановилась.— С очень проблемными.Амир рассмеялся.— Тогда Париж вам понравится.Самира уже закончила готовить смесь.— Садитесь.Элеонора опустилась на низкий стул перед зеркалом.Жанна тут же оказалась рядом.— Мадам… а вдруг вам не пойдёт?Элеонора посмотрела на неё через зеркало.— Жанна, если женщине не идёт цвет, значит ей не хватает наглости его носить.Амир тихо выдохнул в кулак.Самира начала наносить смесь на волосы.Пальцы двигались уверенно, ловко.Тёплые.Запах хны постепенно становился сильнее — травяной, солнечный, немного терпкий.Элеонора закрыла глаза.И позволила себе расслабиться.Впервые за эти дни.Не быть хозяйкой.Не быть матерью.Не быть женщиной, которую все изучают.А просто сидеть, пить кофе и чувствовать, как кто-то заботливо касается её волос.— Вы устали, — тихо сказала Самира.Элеонора открыла глаза.— Очень заметно?— Женщины всегда видят усталость друг друга.И вот тут Элеонора неожиданно улыбнулась совсем иначе.Не колко.Не насмешливо.Тепло.— Тогда вы понимаете, почему я решила начать с волос.Самира встретилась с ней взглядом.И кивнула.Поняла.Полностью.Жанна сидела рядом, держа корзину, и смотрела на хозяйку так, будто присутствовала при каком-то священном ритуале.Честно говоря, для неё так и было.Потому что женщина перед ней действительно менялась.Не только внешне.Внутри тоже.А Париж за окнами шумел, пах специями, дымом и осенью.И где-то очень далеко, в огромном богатом доме, слуги наверняка уже обсуждали, что мадам де Вальмон окончательно сошла с ума.Если бы они сейчас увидели её здесь — без чепца, с распущенными волосами, смеющуюся в восточной лавке с чашкой кофе в руках, — половина особняка точно потребовала бы священника.А Элеонора вдруг поняла: это прекрасно.Очень прекрасно.

Глава 4.

Глава 4

Женщина с огненными волосамиДом де Вальмон с самого утра пах не болезнью, а жизнью.Элеонора заметила это первой.Она проснулась не от шёпота у кровати, не от шороха лекарских флаконов, не от удушающего запаха травяных настоев, которыми прежнюю мадам де Вальмон, похоже, пытались не лечить, а медленно превращать в благочестивую сушёную грушу. Нет. Утро вошло в спальню свежим воздухом из приоткрытого окна, слабым серебристым светом, запахом дождя, мокрых крыш, воска, горячего хлеба и чего-то сладкого — корицы или гвоздики, тёплой, домашней, такой нагло живой, что Элеонора, ещё не открывая глаз, улыбнулась.Потом вспомнила, где она.Париж. 1698 год. Дом де Вальмон. Чужое тело, ставшее её телом. Семнадцатилетняя дочь. Отсутствующий сын, о котором она узнала из бумаг и вчерашних разговоров. Заговоры, лекарь Ламбер, мадам де Мортен, принц, рынок, Амир, Самира, хна, кофе, шоколад, служанка Жанна, рыжий управляющий Фурнье и целый дом, который за двое суток начал напоминать не мавзолей приличий, а место, где люди снова решались дышать.Элеонора открыла глаза.Балдахин над кроватью всё ещё был тяжёлым, винно-тёмным, с золотой вышивкой по краю, но теперь занавеси были раздвинуты, и вместо ощущения, будто лежишь внутри дорогого гроба, появилось нечто почти уютное. У камина потрескивали угли. На столике стоял кувшин со свежей водой, рядом — белые полотна, маленькая миска с розовой водой, гребень, коробочка с маслом жасмина и вчерашний мешочек с хной, завязанный зелёной лентой. В вазе у окна — настоящие цветы. Не шёлковые, не вышитые, не «приличные», а живые: белые осенние розы, ветки с красными ягодами и тёмная зелень, от которой спальня сразу перестала выглядеть комнатой умирающей вдовы.У двери кто-то тихо сопел.— Жанна, — сказала Элеонора, не поворачивая головы, — если ты стоишь там с лицом священномученицы, то предупреждаю: я сегодня не умираю. У меня дела.За дверью что-то глухо стукнуло.— Я не стою с лицом священномученицы, мадам! — тут же отозвалась Жанна, распахивая дверь. — Я стою с тазом.Она действительно стояла с медным тазом в руках. За ней лакей нёс горячую воду, а ещё одна горничная — стопку полотен. Жанна вошла с таким важным видом, будто несла не таз, а королевские регалии. Чепец её сидел чуть криво, на щеках горел румянец, глаза блестели. За последние дни в ней произошла почти неприличная перемена: плечи расправились, голос стал живее, а когда она думала, что хозяйка не видит, уголки её губ всё время сами тянулись вверх.Элеонора видела.И гордилась так, словно лично вырастила редкий сорт дерзкой розы в сером переднике.— Вода горячая? — спросила она.— Да, мадам. Как вы велели. Не кипяток, чтобы не обварить руки, и не холодная, «чтобы укрепить тело», как говорил месье Ламбер.— Месье Ламбер укрепил бы мне нервы лучше всего своим отъездом в дальний монастырь.Горничная за спиной Жанны дёрнулась и опустила голову, пряча улыбку. Лакей резко заинтересовался ножкой стола.— И кофе? — уточнила Элеонора.Жанна просияла.— Уже несут. Марта сказала, что если мадам сегодня опять собирается переворачивать дом, то пусть хотя бы делает это с полным желудком, иначе у нас не дом, а поле битвы после поста.— Марта умная женщина. Передай ей, что я ценю стратегическое мышление.— Да, мадам.Элеонора села в кровати и на секунду застыла.Тело всё ещё напоминало о себе. Слабость была не такой липкой, как в первый день, но оставалась: тонкая дрожь в руках, тяжесть в рёбрах, быстрое сердцебиение после резкого движения. Она положила ладонь на грудь и прислушалась.Бьётся.Ну и хорошо.— Мы сегодня не падаем, — тихо сказала она собственному сердцу. — Максимум эффектно садимся.— Мадам?— Договариваюсь с внутренней администрацией.Жанна уже привыкла к подобным фразам и только кивнула так, будто «внутренняя администрация» была вполне уважаемой частью домашнего управления.Умывание стало маленьким праздником.Гардеробная за ночь изменилась так сильно, что Элеонора, войдя туда, остановилась на пороге и даже не сразу нашла, к чему придраться. Лишние сундуки убрали, пыльные чехлы вынесли, у окна поставили высокий столик с тазом, кувшинами и полотнами. На стене, где раньше висели унылые мешки с платьями, теперь стояла узкая полка с маслами, гребнями, шпильками, коробочками с пудрой и баночками, купленными у Самиры. У ширмы — новый уголок, обозначенный Элеонорой как «место для человеческого достоинства», и Жанна уже следила за ним с такой строгостью, что ночная ваза, кажется, сама боялась попасть не туда.В окно лился холодный свет. Он ложился на пол, на зелёное платье, приготовленное на спинке кресла, на медный таз, где от горячей воды поднимался пар, на флакон с жасминовым маслом. В воздухе смешивались запахи розовой воды, кофе из коридора, прогретой ткани, воска и хны.Хна лежала в глиняной миске, уже разведённая Самирой вчера и доведённая Жанной до нужной густоты утром. Паста была тёмной, травяной, с рыжеватым отблеском, пахла землёй, солнцем, корицей и чем-то чуть горьким.Элеонора посмотрела на неё как на оружие.— Ну что, — сказала она. — Начинаем государственный переворот с головы.Жанна сглотнула.— Мадам, вы уверены?— Жанна, если я буду ждать уверенности, то так и умру русой.— Ваш цвет тоже красивый.— Мой цвет выглядит так, будто его выбирал месье Ламбер для успокоения нервов.Горничная у двери не выдержала и фыркнула. Жанна строго на неё посмотрела, но сама тут же улыбнулась.Процесс оказался долгим, пахучим и совершенно восхитительным.Жанна разделяла волосы на пряди. Пальцы у неё сначала дрожали, потом стали увереннее. Паста ложилась тяжело и прохладно, потом чуть теплела у кожи. Волосы темнели, слипались, пахли травами. Элеонора сидела перед зеркалом в одной тонкой рубашке, укутанная полотнами, и смотрела, как в отражении медленно исчезает прежняя женщина.Серое.Тусклое.Удобное.Исчезает.На его месте появлялось ожидание огня.— Самира сказала держать долго, — напомнила Жанна.— Значит, будем держать.— Вам надо будет сидеть спокойно.— Самое страшное испытание в моей новой жизни.— Не страшнее ночной вазы, мадам.Элеонора медленно повернула голову.Жанна замерла.Потом поняла, что сказала, и покраснела так густо, что веснушки на носу почти исчезли.Элеонора рассмеялась.— Вот! Вот это я понимаю. Растёшь, Жанна Брио.Служанка сияла.Пока хна делала своё дело, принесли кофе и завтрак: горячий хлеб, мягкий сыр, тонкие ломтики яблок, мёд, маленькие пирожки с начинкой и чашку густого шоколада, который Марта, кажется, теперь считала личным оружием мадам против слабости. Элеонора ела медленно, потому что тело всё ещё требовало осторожности, но удовольствие от каждого вкуса было таким сильным, будто она заново училась жить.Хлеб хрустел корочкой.Сыр таял на языке.Кофе был тёмный, крепкий, почти дерзкий.Шоколад пах детским счастьем и взрослыми грехами.— Вот скажи, Жанна, — сказала Элеонора, отламывая кусочек хлеба, — почему женщины веками соглашаются страдать, если в мире есть горячий шоколад?Жанна задумалась очень серьёзно.— Потому что им не всегда разрешают его пить?Элеонора подняла на неё взгляд.— Блестящий ответ. Запиши где-нибудь. Начинаем философскую школу имени нас.К полудню волосы промывали.Это стало отдельным спектаклем.Воды ушло столько, что лакеи, носившие кувшины, выглядели как участники малой войны. Жанна командовала ими строго: — сюда ставьте; — нет, не на платье; — осторожнее с полотном; — да не смотрите вы так, мадам не чудовище, мадам красится.Последняя фраза прозвучала так гордо, будто краситься было новым гербом дома де Вальмон.Когда волосы наконец промыли, отжали полотнами, смазали каплей масла и распустили перед зеркалом, в комнате стало тихо.Элеонора тоже молчала.Из зеркала на неё смотрела женщина с огненными волосами.Не кричащими, не рыжими «морковкой», а глубокими, медно-золотыми, с тёплым отблеском каштана у корней и ярким пламенем на прядях, куда попадал свет. Глаза сразу стали зелёными до неприличия. Кожа — не болезненно-бледной, а фарфоровой. Даже тени под глазами теперь выглядели не следами смерти, а драматическим штрихом, который можно было обыграть.Элеонора медленно подняла руку и коснулась волос.Мягкие.Живые.Тяжёлые.Чужая женщина в зеркале исчезла окончательно.Вместо неё появилась Элеонора Вальмон.Та самая.Новая.— Ого, — выдохнула Жанна.Элеонора улыбнулась.— Согласна.— Мадам… вы… вы такая…— Опасная?— Красивая.Жанна сказала это почти шёпотом, искренне, без лести. И в этом шёпоте было столько восхищения, что Элеонора вдруг почувствовала странное тепло под рёбрами.Не от комплимента.От того, что рядом с ней тоже оживала женщина.— Красота — это не лицо, Жанна, — сказала она, глядя на своё отражение. — Красота — это когда женщина перестаёт извиняться за то, что занимает место.Жанна замолчала.Потом тихо повторила:— Перестаёт извиняться…— Именно.— Я запомню.— Надеюсь. У меня на тебя планы.— Страшно спросить какие.Элеонора повернулась к ней, и медные пряди скользнули по плечу.— Хороший признак. Значит, ты уже не боишься спрашивать.Платье выбрали зелёное.Не вчерашнее — другое, найденное в глубине гардероба и срочно оживлённое Жанной и двумя горничными. Тёмно-изумрудный шёлк, тяжёлый, но текучий, с узким лифом, мягкими складками юбки и старым золотым шитьём по рукавам. К нему добавили тонкий пояс из тёмного бархата, серьги с маленькими зелёными камнями, купленные вчера у жены ювелира, и лёгкую шаль цвета сливок, чтобы бледность выглядела не болезнью, а аристократической задумкой.Когда Элеонора вышла из гардеробной в спальню, лакей у двери открыл рот.И забыл его закрыть.— Пьер, — сказала она, застёгивая перчатку. — Если ты сейчас проглотишь воздух целиком, Марта будет недовольна: ей придётся кормить нового лакея.Пьер захлопнул рот, покраснел и поклонился так резко, что едва не ударился лбом о косяк.— Простите, мадам.— Прощаю. Реакция правильная, техника хромает.В коридоре реакция повторилась.Горничная с полотнами застыла.Двое лакеев у окна одновременно выпрямились.Жиро, выходивший из малой гостиной с серебряным подсвечником в руках, остановился так резко, что подсвечник звякнул.Он смотрел на Элеонору долго.Слишком долго для безупречного дворецкого.Потом медленно поклонился.— Мадам.— Месье Жиро, по вашему лицу я вижу: дом выжил.— Дом, мадам, — сказал он сухо, — пытается соответствовать.— Прекрасно. Пусть продолжает.Жиро всё-таки улыбнулся.Едва заметно.Но улыбнулся.Внизу, в главном холле, где мраморный пол ещё вчера был почти скрыт коврами и тёмными дорожками, теперь стало свободнее. Лишние столики убрали, две огромные вазы перенесли к стенам, на консоли поставили живые ветки и белые розы. С лестницы снимали пыльные ковровые накладки, и дерево ступеней, тёмное, старое, натёртое, вдруг оказалось красивым само по себе.Элеонора спускалась медленно.Не из жеманства.Из осторожности.Тело ещё не прощало слишком много жизни сразу. Но каждый её шаг по лестнице стал представлением, потому что весь дом, кажется, внезапно нашёл причину оказаться неподалёку.Кухарка Марта выглянула из коридора.И перекрестилась.— Марта, — сказала Элеонора. — Если это от восторга, я принимаю.— Мадам… вы как пламя.— Хорошо. Значит, к ужину не замёрзнем.Слуги засмеялись.Не все.Не громко.Но уже смеялись.И это было важнее, чем любая новая портьера.Фурнье она нашла в бывшей большой гостиной, которую теперь называли просто «гостиной», потому что слово «большая» звучало слишком напыщенно для комнаты, где наконец-то появились воздух и смысл.Он стоял у стола, заваленного бумагами, тканевыми образцами, счетами и списками поставщиков. Рыжие волосы были перехвачены чёрной лентой, камзол тёмно-синий, манжеты безупречно белые, лицо сосредоточенное. Он что-то объяснял Жиро, но, услышав шаги, поднял голову.И захлебнулся воздухом.Именно захлебнулся.Сначала застыл.Потом вдохнул, но забыл выдохнуть.Потом выдохнул слишком резко, словно в груди у него сломался механизм.Элеонора остановилась в дверях и подняла бровь.— Месье Фурнье, вы сегодня решили умереть первым? Учтите, я ещё не разобралась со счетами.Жиро отвернулся к окну.Жанна за спиной Элеоноры тихо пискнула от восторга.Фурнье поклонился, но не сразу.— Мадам… — сказал он и замолчал.— Продолжайте. Мне нравится начало.Он поднял глаза.Теперь уже справился с лицом, но не до конца. Взгляд всё равно выдавал его полностью: удивление, восхищение, растерянность и мысль, которую приличный управляющий никогда не произнесёт хозяйке.— Цвет вам идёт, — сказал он наконец.— Какой именно? Платье или волосы?— Да.Элеонора рассмеялась.— Умный ответ.Фурнье сам улыбнулся, чуть склонив голову.— Я учусь, мадам.— Прекрасно. Учиться рядом со мной придётся быстро. Что с поставщиками?Он собрался.Вот за это Элеонора его уже уважала: мужчина умел возвращаться к делу, даже если перед ним появлялась женщина, выглядевшая как пожар в изумрудном шёлке.— По свечам я нашёл две альтернативы. По мылу — три. По тканям можно вызвать модистку сегодня после полудня, если вы всё ещё желаете…— Желаю. А кофе?— Старый поставщик брал вдвое дороже.— Прекрасно. Люблю, когда мошенничество не стесняется цифр.— Я отправил человека узнать о лавке, где вы были вчера.— Об Амире?Фурнье поднял взгляд.Слишком быстро.Ага.Ревность пока не его линия, но мужское любопытство уже есть.— Вы называете торговца по имени?— Да. И его жену тоже. Самира. Запишите: с ними работать аккуратно, честно и без барской спеси. Они умнее половины людей, которые задирают нос при дворе.Фурнье помолчал.— Вы быстро составляете мнение о людях.— Это мой единственный честный талант.— Единственный?— Остальные нечестные.Жиро опять закашлялся.В этот момент в холле раздался шум.Не обычный домашний.Другой.Колёса кареты во дворе.Голос конюха.Лязг шпор.Чей-то молодой смех.Потом быстрые шаги.Фурнье выпрямился.Жиро сразу стал совершенно официальным.Жанна ахнула.— Месье Арман!Элеонора почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.Сын.Она знала о нём теперь из разговоров и бумаг.Арман де Вальмон. Девятнадцать лет. Старше Изабель почти на два года. Обучался при военном корпусе и при дворе, последние месяцы был в сопровождении одного из королевских офицеров на северных учениях. Писал матери редко, но аккуратно. Почерк уверенный, сдержанный. В письмах — забота, спрятанная под формальной вежливостью.«Матушка, надеюсь, ваше здоровье не ухудшилось».«Изабель, прошу, не забывайте отдыхать».«Фурнье, следите, чтобы счета Ламбера не раздувались».Последнее особенно понравилось Элеоноре.Мальчик не дурак.Но видеть его…Это другое.В холл вошли двое молодых мужчин.Первым — Арман.Высокий. Ещё не полностью взрослый, но уже не мальчик. Тёмно-русые волосы, чуть волнистые, перевязанные лентой. Серые глаза, внимательные, настороженные. Красивое строгое лицо, унаследовавшее, видимо, лучшие черты семьи, но уже с собственной линией подбородка — упрямой, почти солдатской. На нём был дорожный камзол тёмного сукна, сапоги в дорожной пыли, плащ, мокрый по краям от осеннего дождя. Перчатки он держал в руке, и пальцы были крепкими, с маленькой царапиной на костяшке.Рядом с ним вошёл второй.Чуть выше.Темнее.Широкоплечий, с карими глазами и открытым лицом. Брюнет, но не мрачный: в его улыбке было что-то быстрое, живое, почти солнечное. Он нёс шляпу под мышкой, оглядывал дом с любопытством и явно пытался понять, почему слуги выглядят так, будто стали свидетелями чуда и пожара одновременно.Арман уже снял плащ, передал лакею, сделал два шага вперёд — и увидел мать.Он остановился.Молодой человек, который, судя по осанке и движению, привык держать себя в руках, просто застыл посреди холла.Лицо его изменилось так резко, что Элеонора физически почувствовала, как тишина вокруг сгущается.Сначала — неверие.Потом — шок.Потом — страх.Потом — надежда, которую он тут же попытался спрятать.— Матушка? — сказал он.Одно слово.И в нём было столько всего, что Элеонора на секунду забыла все шутки.Вот он.Её сын.Не её.Но теперь её.Мальчик, который слишком рано привык, что мать болеет, бледнеет, говорит тихо, смотрит мимо, пахнет травами и постепенно исчезает из жизни.И сейчас он видел перед собой женщину с огненными волосами, в зелёном платье, с живыми глазами и улыбкой, которая явно не собиралась извиняться за своё существование.Элеонора спустилась на последнюю ступень.Медленно.Потому что колени вдруг напомнили, что эмоциональные сцены тоже нагрузка.— Арман, — сказала она.Он вздрогнул, будто само его имя прозвучало иначе.— Вы… — Он запнулся. Взгляд скользнул по её волосам, лицу, платью, снова вернулся к глазам. — Вы встали.— Да. И даже кое-кого напугала. День прошёл плодотворно.Юноша не улыбнулся.Ему было не до смеха.Он подошёл ближе, взял её руку и наклонился, целуя пальцы. Движение было правильным, воспитанным, но пальцы его чуть дрожали.Элеонора заметила.Конечно заметила.Она мягко сжала его руку.— Я жива, Арман.Он поднял глаза.И вот тут в нём на секунду треснула вся выученная выдержка.— Я вижу, — сказал он хрипловато. — Просто… не ожидал увидеть вас такой.— Рыжей?Его губы дрогнули.Совсем немного.— Живой.Тишина.Даже Жанна перестала дышать.Элеонора почувствовала, как сердце ударило больнее обычного.Не от болезни.От этих четырёх букв.Живой.Утром Изабель сказала то же самое.Теперь сын.Значит, прежняя Элеонора умерла не вчера.Она умирала для них годами.Элеонора медленно провела большим пальцем по его руке.— Придётся привыкать.Арман вдруг улыбнулся.Сдержанно.Осторожно.Но так тепло, что лицо его сразу стало моложе.— Постараюсь, матушка.Второй молодой человек сделал шаг вперёд и поклонился.— Простите за вторжение, мадам. Габриэль де Сен-Клер. Я сопровождал Армана и, кажется, приехал как раз вовремя, чтобы понять: слухи о вашем нездоровье сильно устарели.Голос приятный.Умный.С лёгкой дерзостью.Элеонора посмотрела на него внимательно.Вот он.Друг брата.Тот самый тип мужчины, рядом с которым Изабель, возможно, начнёт дышать чаще. Молодой, красивый, не пустой. Глаза открытые, но не наивные. Улыбка — уверенная, но без самодовольства. Одежда хорошая, не чрезмерная. Смотрит не только на красивую женщину, а на комнату, на людей, на реакции.Наблюдательный.Интересно.— Месье де Сен-Клер, — сказала Элеонора. — В этом доме слухи за последние дни вообще быстро устаревают. У нас ремонт здравого смысла.Габриэль моргнул.Потом рассмеялся.Арман посмотрел на мать так, будто услышал от неё колокольный звон на турецком языке.— Ремонт… чего?— Здравого смысла, дорогой. Начали с портьер, ночных ваз и лекаря. Продолжим, вероятно, двором.Фурнье у стола тихо прикрыл глаза.Габриэль рассмеялся ещё шире.— Арман, ты не говорил, что твоя матушка опасна.Арман всё ещё смотрел на Элеонору.— Я… сам не знал.Элеонора уловила в его голосе не обиду.Растерянность.И осторожную радость.Она тут же решила: с этим мальчиком надо аккуратно. Не бросаться материнскими объятиями. Не играть в чужие чувства. Он взрослый почти мужчина, но внутри наверняка лет десять уже ждёт, когда мать снова увидит его по-настоящему.— Ты устал с дороги, — сказала она. — Разденься, умойся. Марта устроила на кухне малую войну, так что обед будет достойным. Потом поговорим.Арман кивнул.— Да, матушка.Он всё ещё держал её руку.Потом словно вспомнил приличия, отпустил и отступил.Габриэль поклонился.Но уходя, бросил на Элеонору ещё один взгляд — быстрый, заинтересованный. Не флирт. Скорее уважительное любопытство.«Хорошо», — подумала Элеонора. — «Не дурак. Изабель, кажется, у тебя вкус лучше, чем у половины двора».Изабель появилась через несколько минут.Она почти бежала по коридору, но у входа в гостиную вспомнила воспитание и замедлилась. На ней было всё ещё скромное платье, но уже не серое. Жанна и горничные с утра нашли в её сундуках старое светло-голубое, перешили ворот, добавили кружевные манжеты самой Изабель, и теперь девушка выглядела не как «подходящая невеста», а как юная женщина, впервые решившая, что цвет ей не враг.Волосы уложили мягче.Глаза сияли.И когда она увидела Армана, лицо её вспыхнуло радостью.— Брат!Арман обернулся.Вся его строгость исчезла мгновенно.— Изабель.Он обнял её быстро, крепко, не слишком показательно, но так, что Элеонора сразу поняла: они близки.Очень.Габриэль стоял рядом.И смотрел на Изабель.Вот теперь всё стало видно.Не грубо.Не с жадностью.Не с мужским «ах, красивая».Он смотрел так, будто ждал именно её появления.И когда Изабель подняла глаза и увидела его, краска вспыхнула у неё от шеи до висков.Ага.Элеонора медленно подняла чашку кофе, которую Жанна подала ей как оружие наблюдателя, и сделала вид, что просто наслаждается напитком.Внутри же профессиональная сваха уже открыла блокнот.Габриэль де Сен-Клер: — друг брата; — молод; — наблюдателен; — реагирует на Изабель мягко; — она краснеет; — он не смотрит как хищник; — нужно проверить происхождение, доходы, характер, отношение к женщинам, возможные долги, мать, тёток, политические связи и склонность к азартным играм.Работа началась.— Мадемуазель, — сказал Габриэль, склоняясь над рукой Изабель. — Вы изменились.Изабель замерла.— В худшую сторону?Он поднял взгляд.— В сторону, которую трудно не заметить.Господи.Элеонора чуть не поперхнулась кофе.Мальчик умеет говорить.Арман посмотрел на друга с подозрением.Изабель покраснела ещё сильнее.Элеонора мысленно поставила плюсик.— Дети, — сказала она вслух.Все четверо повернулись к ней.Арман — удивлённо.Изабель — смущённо.Габриэль — заинтересованно.Фурнье — с таким лицом, будто слово «дети» в адрес двух молодых мужчин и почти невесты королевского уровня может закончиться дипломатическим пожаром.— Обед через полчаса, — продолжила Элеонора. — До этого все умываются, меняют дорожную пыль на приличный вид и не обсуждают мои волосы за спиной. Обсуждать можно только в лицо и с комплиментами.Арман вдруг улыбнулся.Шире.Почти мальчишески.— Они… невероятные, матушка.— Волосы?— Вы.Элеонора замолчала.Вот это было уже опасно.Сын смотрел на неё с таким выражением, что внутри снова сжалось. Он не понимал, что произошло. Не мог понимать. Но он видел результат: мать, которую он, возможно, уже мысленно хоронил, вдруг стоит перед ним живая, острая, красивая, смеющаяся.— Ладно, — сказала она мягче. — Такой комплимент принимается.Габриэль тихо произнёс:— Арман редко так говорит.— Значит, будем развивать.— Матушка, — начал Арман.— Что? Мужчина, который умеет делать комплименты женщинам своей семьи, менее опасен для общества.Изабель хихикнула.Арман закрыл лицо рукой.Но сквозь пальцы улыбался.Обед стал первым настоящим семейным спектаклем.Столовую тоже успели изменить.Не радикально, но достаточно, чтобы прежняя тяжесть отступила. Портьеры раздвинули. На столе — не только серебро и фарфор, но и ветки с ягодами, белые розы, зелень в низких вазах. Свечи горели ровно. Свет из окон смешивался с огнём камина. Пахло жареной птицей, пряным соусом, свежим хлебом, сливочным маслом, мускатным орехом, яблоками и горячим шоколадом.Марта превзошла себя.Птица была нежной, с хрустящей кожицей. Соус — густой, с лёгкой сладостью. Пирог с грибами и травами оказался настолько хорош, что Элеонора мысленно простила кухне половину прошлых грехов. Подали тушёные груши, сыр, виноград и маленькие пирожки с миндалём.Элеонора сидела во главе стола.Справа — Изабель.Слева — Арман.Габриэль чуть ниже, рядом с Арманом.Фурнье не сидел за столом, конечно, но несколько раз входил с бумагами и распоряжениями, и каждый раз взгляд его слишком быстро цеплялся за медные волосы Элеоноры.Она замечала.И развлекалась.Арман рассказывал о дороге.О дождях.О плохой гостинице.О том, как Габриэль поссорился с хозяином постоялого двора из-за лошади.— Не из-за лошади, — возразил Габриэль. — Из-за отношения к лошади. Это разные вещи.Элеонора подняла бровь.— Мужчина, который защищает животных, получает предварительный плюс.Изабель едва не уронила вилку.Арман насторожился:— Предварительный плюс за что?— За право не быть записанным в идиоты.Габриэль приложил руку к груди.— Мадам, я польщён тем, что ещё не записан.— Не расслабляйтесь. Список открыт.Изабель смеялась глазами.Не губами ещё.Глазами.И Габриэль это видел.Арман, кажется, тоже начинал видеть, и взгляд у него становился всё более старше-братским.Элеонора решила немного отвлечь его.— Арман, мне сказали, ты служишь и учишься при военном корпусе.— Да, матушка.— Тебе нравится?Он замялся.Едва заметно.Но Элеонора уловила.— Нравится порядок, — сказал он.— А война?— Война редко спрашивает, нравится ли она.Хороший ответ.Слишком взрослый.— Значит, мозг у тебя есть, — сказала она.Арман поперхнулся водой.Габриэль опустил голову, скрывая улыбку.— Матушка…— Что? Я мать. Мне положено проверять наличие мозга у детей. Особенно если один ребёнок возможная будущая королева, а второй ходит с оружием.Изабель замерла.Слово «королева» всё ещё пугало её.Элеонора заметила и тут же сменила тон.— Кстати о дворе. Арман, ты знаешь принца Луи-Огюста?Арман посмотрел на сестру.Потом на мать.— Да.— Какой он?Ответил не сразу.Это уже было интересно.— Не плохой, — сказал Арман осторожно. — Но… не свободный.— В каком смысле?— В том, в каком при дворе никто не свободен, но некоторые ещё и не понимают этого.Габриэль вдруг стал серьёзнее.Изабель опустила взгляд.Элеонора медленно отломила кусочек хлеба.— Он хочет жениться на твоей сестре?Тишина стала острой.Жиро у двери замер.Жанна, стоявшая у буфета, даже перестала дышать.Арман посмотрел на Изабель.Изабель — в тарелку.Габриэль — на свои руки.Ответ нашёлся сам.— Понятно, — сказала Элеонора. — Не хочет.Арман резко поднял глаза.— Матушка…— Спокойно. Я не падаю в обморок от мысли, что молодые люди могут иметь собственные желания. У нас в доме уже достаточно трагедий от чужих решений.Габриэль посмотрел на неё с таким удивлением, что она чуть не улыбнулась.— Но это политический вопрос, — сказал Арман.— Почти всё в жизни политический вопрос, если рядом достаточно неприятных людей.— Брак с принцем…— Это не брак, если оба входят в него как заключённые.Изабель вздрогнула.Арман побледнел.— Матушка, такие вещи опасно говорить.— Значит, будем говорить тихо и действовать умно.Элеонора отпила шоколад.— Расскажи мне о дочери короля.Арман слишком быстро поставил бокал.Ага.Вот и вторая половина схемы.Габриэль медленно повернул голову к другу.Изабель подняла глаза.Элеонора внутренне усмехнулась.«Ну здравствуйте, дети. Кажется, у нас тут не одна любовная линия, а целый клуб».— Принцесса Мари-Луиза? — спросил Арман слишком ровно.— Если дочь короля зовут так, то да.— Она… достойная.— Арман.— Что?— Ты только что сказал о девушке «достойная» таким голосом, каким мужчины описывают крепостную стену, за которой прячут сердце.Габриэль закашлялся.Изабель открыла рот.Арман стал пунцовым.Очень интересно.Очень вкусно.— Матушка, — сказал он сдавленно, — вы сегодня… необычайно проницательны.— Я всегда была такой. Просто раньше, судя по всему, предпочитала болеть молча.Арман смотрел на неё, и в его глазах боролись смущение, радость, тревога и облегчение.— Мы с принцессой почти не знакомы, — сказал он.— Почти — это самое опасное расстояние между «ничего» и «глупость уже случилась».Габриэль не выдержал и рассмеялся.Изабель тоже.Арман закрыл глаза.— Я забыл, каково это.— Что?Он открыл глаза и посмотрел прямо на мать.— Когда за столом смеются.Элеонора снова почувствовала тот самый укол.Но теперь не дала ему превратиться в боль.— Тогда будем вспоминать.После обеда Элеонора настояла на прогулке по дому.Не по саду — дождь снова начал моросить, и мокрый воздух за окнами стал холоднее. Но по дому.Ей важно было, чтобы Арман увидел перемены не по слухам, а сам.Они шли по коридорам: Элеонора, Изабель, Арман, Габриэль, Жанна и чуть позади Фурнье с бумагами, который делал вид, что оказался рядом исключительно по хозяйственным причинам.Арман замечал всё.Снятые портьеры.Перевешенный портрет бабки Маргерит.Открытые окна.Цветы.Отсутствие некоторых статуэток.Малую гостиную, где теперь можно было действительно сидеть.Комнату для шитья, где кружева Изабель разложили не как тайное нарушение, а как гордость дома.— Это твоё? — спросил Арман сестру, беря в руки тонкий воротник.Изабель покраснела.— Да.— Почему я раньше не видел?Она опустила глаза.Элеонора ответила вместо неё:— Потому что раньше в этом доме хорошее прятали, чтобы оно никого не потревожило.Арман молча посмотрел на мать.Потом снова на кружево.— Это очень красиво, Изабель.Девочка просияла.Габриэль, стоя чуть в стороне, смотрел на неё с такой мягкостью, что Элеонора мысленно написала красным: «Проверить семью Сен-Клер срочно».В библиотеке Арман удивился ещё больше.— Вы заказали карты?— Да.— Торговые?— И политические. И морские, если Фурнье не попытается умереть от бухгалтерской тоски раньше.Фурнье сухо сказал:— Я уже почти привык, мадам.— Прекрасно. Значит, к следующей неделе перейдём к чудесам.Габриэль подошёл к полке.— Вы интересуетесь торговлей?— Интересуюсь тем, от чего зависят люди. Деньги, хлеб, слухи, браки, дороги, мода, страхи. Торговля — просто одна из честных форм этого хаоса.Арман смотрел на неё всё внимательнее.— Матушка, кто с вами говорил об этом?Элеонора улыбнулась.— Жизнь.Он хотел спросить ещё.Она видела.Но не стал.Умный мальчик.В гардеробной их ждала Мадлен Ру.Модистка пришла после обеда и сразу понравилась Элеоноре.Невысокая, сухая, с острым носом, живыми чёрными глазами и лицом женщины, которая трижды в день мысленно убивает клиенток, но вслух говорит: «как пожелаете, мадам». Одета просто, но идеально: тёмное платье, чистейший воротник, игольница на запястье, ленты на поясе. В руках — тканевые образцы.Когда она увидела Элеонору, то остановилась.Но не испугалась.Оценила.Волосы, глаза, платье, осанку.Потом медленно улыбнулась.— Наконец-то, мадам.Элеонора подняла брови.— Что именно?— Наконец-то цвет.— Мадлен Ру, вы мне уже нравитесь.Модистка поклонилась.— Жаль, что раньше вы меня почти не слушали.— Болезнь, приличия, плохое настроение, возможно, временная потеря вкуса.— Последнее точно.Жанна ахнула.Фурнье замер.Изабель испуганно посмотрела на мать.Элеонора расхохоталась.— Берём её.Мадлен повернулась к Изабель.И тут же нахмурилась.— Это платье надо сжечь.Изабель побледнела.— Но…— Не вас, мадемуазель. Платье. Вы очень красивы, но вас одели так, будто хотели извиниться перед мебелью.Элеонора хлопнула в ладони.— Божественно. Мадлен, вы будете работать с нами часто.Арман покраснел.Габриэль тихо сказал:— Мадемуазель де Вальмон действительно идёт голубой.Изабель замерла.Мадлен прищурилась.Элеонора тоже.Арман резко посмотрел на друга.Габриэль понял, что сказал слишком прямо, но не отвёл взгляд.— Это правда, — добавил он спокойно.Элеонора мысленно поставила ещё один плюс.Не выкрутился. Не спрятался. Сказал и выдержал.Мальчик интересный.— Значит, голубой оставляем, — сказала она. — Но добавим зелёный, сливочный и серебро. Изабель, подойди к зеркалу.Девушка подошла.Мадлен подняла к её лицу ткань цвета молодой листвы.Комната будто светлее стала.Глаза Изабель вспыхнули.Кожа ожила.Губы стали ярче.— Вот, — сказала Элеонора. — Видишь?Изабель смотрела в зеркало.И впервые, кажется, видела не будущую обязанность, а себя.— Это… я?— Пока набросок, — сказала Элеонора. — Но очень перспективный.Мадлен уже суетилась вокруг неё с тканями, лентами, булавками. Жанна подавала образцы, как оруженосец мечи. Габриэль стоял у двери и старался смотреть не слишком пристально, что у него плохо получалось. Арман заметил и, судя по лицу, уже строил планы допроса.Элеонора ловила всё.Мимику.Паузы.Взгляды.Напряжение плеч.Слишком быстрые вдохи.Смущение.Молчание.Её прежняя работа никуда не исчезла. Только теперь вместо анкет, кофе-машины и удобного кабинета были шёлк, свечи, родовые портреты и дети, которых собирались продать политике под видом брака.Не выйдет.По крайней мере, не без боя.Поздним вечером, когда дом наконец немного стих, Элеонора сидела в малой гостиной у камина.Комната стала почти уютной. Лишнюю мебель убрали, кресла поставили ближе к огню, на столе лежали кружева Изабель, рядом — карты, счета, образцы тканей, чашки из-под шоколада и маленькая коробочка с серьгами. В воздухе пахло горячим воском, цветами, хной от её волос, яблочным пирогом, который Марта прислала «случайно», и дождём за окнами.Изабель сидела на низком кресле и вышивала.Арман стоял у камина.Габриэль рассматривал карту.Фурнье докладывал о счетах.Жанна у двери делала вид, что просто ждёт распоряжений, но на самом деле слушала всё.Элеонора смотрела на них и думала, что за несколько дней получила семью, дом, врагов, союзников, финансовые проблемы, рынок, будущую королевскую интригу и рыжие волосы.Для начала неплохо.— Арман, — сказала она.Он повернулся.— Да, матушка?— Твоя сестра не выйдет замуж за человека, который не хочет жениться на ней.В комнате стало тихо.Даже дождь за окном будто пошёл мягче.Арман медленно выпрямился.— Это решаете не только вы.— Знаю. Поэтому решать будем умно.Изабель перестала вышивать.Габриэль застыл у карты.Фурнье поднял глаза от бумаг.— Матушка, — тихо сказал Арман, — вы понимаете, какие силы задействованы?— Нет. Пока нет. Но я понимаю людей. А силы состоят из людей, даже если носят парики и говорят о долге.Габриэль медленно улыбнулся.Арман смотрел на неё почти с болью.— Вы правда изменились.— Да.— Почему?Элеонора долго молчала.Потому что ответов было много.Потому что сказать правду нельзя.Потому что ложь не должна быть дешёвой.Она посмотрела на огонь.— Потому что я слишком долго была удобной. И почти умерла. Знаешь, Арман, болезнь иногда делает странный подарок: показывает, что приличия не согреют, когда тебе холодно; чужие ожидания не помогут дышать; а хорошая репутация не обнимет твоих детей, если ты исчезнешь.Арман опустил взгляд.Изабель тихо всхлипнула, но тут же взяла себя в руки.Элеонора увидела.Не стала делать вид, что нет.— Я не хочу исчезать, — сказала она. — И не хочу, чтобы вы жили так, будто уже заранее согласились на чужие решения.Арман подошёл к ней.Опустился на одно колено рядом с креслом.Не театрально.Просто так ему было удобнее смотреть ей в лицо.— Я боялся, что потеряю вас, — сказал он тихо.Элеонора почувствовала, как внутри всё сжалось.Она положила ладонь ему на щёку.Молодая кожа.Лёгкая щетина у подбородка.Сын.Чужой.Её.— Я тоже, — сказала она. — Но, кажется, меня плохо терять. Я возвращаюсь и начинаю переставлять мебель.Арман засмеялся.Не громко.Но искренне.И накрыл её руку своей.— Вы всегда должны были быть такой.— Нет, дорогой. Я должна была стать такой раньше.Изабель поднялась и подошла ближе.Элеонора протянула вторую руку.Девушка вложила в неё пальцы осторожно, как в первый раз.Габриэль отвернулся к окну, давая им эту минуту.Фурнье молчал.Жанна у двери вытирала глаза рукавом и делала вид, что у неё просто пыль.Элеонора сидела между двумя детьми, которых не рожала, но за которых уже чувствовала ответственность такой силы, что это пугало.И где-то на краю сознания возникла Камилла.«Ну что, Элеонора, — сказала бы подруга. — Ты опять взяла сложный случай?»Элеонора мысленно ответила:«Камилла, дорогая, я взяла целую эпоху».На следующее утро их ждала работа.Мадлен снимет мерки.Фурнье принесёт новые счета.Жанна будет учиться командовать без дрожи в голосе.Изабель начнёт рассказывать о дворе и мадам де Мортен.Арман — о принце и принцессе.Габриэль — о том, что скрывает его осторожная улыбка.А где-то там, за стенами дома, двор всё ещё думал, что мадам де Вальмон — тихая вдова, которую можно было ослабить, отодвинуть и использовать.Элеонора посмотрела на своё отражение в тёмном окне.Огненные волосы.Зелёные глаза.Усталое лицо.Живая улыбка.— Ну что, — тихо сказала она. — Посмотрим, кто кого апгрейдит.Арман, не поняв последнего слова, всё равно улыбнулся.— Что это значит?Элеонора повернулась к нему.— Это значит, сын мой, что скучно больше не будет.И впервые за много лет вся малая гостиная ответила ей смехом.

Глава 5.

Глава 5

Слухи в кружевном воротникеК утру дом де Вальмон окончательно перестал притворяться тихим.Он скрипел, звенел, пах, шуршал, ворчал, спорил и временами так откровенно смеялся, что Жиро, проходя по коридору с выражением пожилого римского сенатора, трижды произнёс:— Приличный дом так себя не ведёт.После чего лично велел лакеям вынести из малой гостиной два резных столика, потому что, по словам мадам, «если человек не может пройти через комнату, не рискуя оставить на мебели подол, честь и терпение, это не гостиная, а мебельная засада».Элеонора услышала это из коридора, когда шла из гардеробной в библиотеку, и остановилась.— Жанна.— Да, мадам?— Запиши. Жиро начал цитировать меня в хозяйственных распоряжениях. Это первый признак цивилизации.Жанна, прижимая к груди стопку чистых полотен и маленькую записную книжку, которую теперь носила с собой почти как оружие, торжественно кивнула.— Запишу, мадам.За эти несколько дней Жанна изменилась так заметно, что Элеонора временами ловила себя на странном чувстве — почти материнском, хотя служанка была ей не дочерью, не ученицей официально, а просто первым человеком этого мира, которого она схватила за рукав в момент собственного воскресения и посадила рядом на кровать.Тогда Жанна дрожала, боялась лекаря, извинялась за каждый вдох и смотрела на хозяйку как на святыню, которой надо подавать воду и ночную вазу.Теперь она ходила быстрее, говорила яснее, иногда даже спорила — осторожно, но уже с искрой. И когда утром одна из младших горничных попыталась поставить чистые полотна прямо на сундук с платьями, Жанна сказала таким тоном:— Мари, если мадам увидит воду рядом с шёлком, она не вас уволит. Она меня воспитает. А я сегодня не готова к апгрейду через страдание.Элеонора, услышав это из-за ширмы, едва не рассмеялась вслух.Слово «апгрейд» начинало пускать корни.Пока не в том смысле, в каком она употребляла его в голове, конечно. Для Жанны оно означало нечто среднее между «мадам снова придумала невозможное», «после этого станет красиво» и «лучше не сопротивляться, будет больнее». Прекрасное начало для новой семейной философии.Дом сегодня пах иначе.Не просто свежими цветами и снятой пылью.Пахло работой.На лестнице — влажным деревом и пчелиным воском: лакеи натирали перила, ворча и переговариваясь. В холле — мокрыми плащами, потому что мастера приходили с улицы один за другим, стряхивали дождь с широкополых шляп, снимали грязь с сапог и шептались, не понимая, почему благородная дама велела убрать половину дорогих вещей, а другую половину переставить «чтобы дом перестал выглядеть так, будто его украшал человек, боявшийся пустого пространства».В малой гостиной пахло тканями: образцы от Мадлен Ру лежали на длинном столе, разложенные по оттенкам — зелёные, голубые, сливочные, серебристые, тёпло-золотые, медовые, гранатовые. Шёлк, бархат, тонкая шерсть, кружево, ленты. Элеонора провела рукой по ткани цвета молодой листвы и поймала себя на том, что улыбается.В XXI веке она работала с людьми.С их надеждами, комплексами, страхами и плохими семейными сценариями.Но здесь, в этом доме, оказалось, что ткань тоже может быть психологией.Серое платье учило девочку исчезать.Голубое — давало ей воздух.Зелёное — вытаскивало глаза.Кружево — говорило: «я умею создавать красоту».А хорошая посадка лифа могла сделать для женской самооценки больше, чем два часа нравоучений.— Мадемуазель снова боится рукавов, — сообщила Жанна, понижая голос.Элеонора посмотрела на неё.— Рукавов?— Мадлен предложила чуть открыть запястья.— И что?— Мадемуазель сказала, что это, возможно, слишком смело.Элеонора закрыла глаза на секунду.— Семнадцатый век, — пробормотала она. — Эпоха, где женщины могут погибнуть от вида собственного запястья.— Мадам?— Идём спасать ребёнка от рукавов.Изабель стояла в гардеробной перед большим зеркалом.Если бы Элеонора была менее занята, она бы просто села в кресло и любовалась.Потому что за несколько дней с девочкой произошло нечто тихое, но драгоценное: её ещё не преобразили полностью, не раскрыли, не научили держаться как будущая хозяйка собственной судьбы, но первый слой серой скорлупы уже треснул.На Изабель было пробное платье из недорогой голубоватой ткани — пока только макет, с наметанными швами, булавками у лифа и неподшитым низом. Волосы убрали мягче, оставив несколько прядей у висков. Кружевной воротничок, сплетённый ею самой, лежал поверх ткани тонкой белой пеной. Глаза стали огромными, почти прозрачными от внутреннего волнения.Мадлен Ру кружила вокруг неё с булавками на манжете и выражением лица полководца, которому вручили хорошую крепость и плохих строителей.— Если оставить рукав таким, мадемуазель станет похожа на воспитанную свечу, — объявила она.Изабель вспыхнула.— Мадлен!— Это правда, — спокойно сказала модистка. — Красивая свеча, благородная, из хорошего воска, но всё равно свеча.Элеонора вошла как раз вовремя, чтобы увидеть лицо дочери.Там были: обида; стыд; смех, который она попыталась спрятать; и желание всё-таки посмотреть на рукав ещё раз.Прелесть.— Мадлен, — сказала Элеонора, — я просила оживить дочь, а не превратить её в осветительный прибор.— Вот я и стараюсь, мадам.Мадлен даже не поклонилась сразу — только ткнула булавкой в складку, оценила линию плеча и потом уже склонила голову. За это Элеонора её ценила всё больше. Женщина, которая перед красотой и кроем забывает приличия, заслуживала доверия.— Матушка, — тихо сказала Изабель, — разве это не слишком открыто?Элеонора подошла ближе.Запястья.Господи.Тонкие, изящные запястья, белая кожа, голубые жилки под ней, пальцы кружевницы — нервные, длинные, красивые. И всё это девочка считала почти неприличным.— Дорогая, если мужчина потеряет разум от твоего запястья, это не твоя вина. Это слабость его воспитания.Мадлен замерла.Жанна за спиной издала странный звук.Изабель открыла рот.— Но…— Но показывать надо не ради мужчин, — продолжила Элеонора, беря её руку и мягко поворачивая к свету. — А ради линии. Смотри.Она подвела дочь ближе к зеркалу.— Когда рукав закрывает всё до костяшек, ты становишься меньше. Видишь? Плечи прячутся, рука выглядит зажатой. А когда здесь немного воздуха…Мадлен ловко подвернула ткань и закрепила булавкой.— Вот.Изабель посмотрела.И замолчала.Потому что увидела.Сама.Рука стала изящнее. Движение легче. Кружевная манжета не кричала, а подчеркивала. Платье перестало быть «приличным мешком для молодой девицы» и начало служить той, кто его носит.Элеонора чуть наклонилась к дочери.— Одежда не должна тебя прятать. Она должна предупреждать: внутри есть человек.Изабель медленно подняла глаза.Взгляд её был влажным, но не плачущим. Скорее ошеломлённым.— Вы раньше говорили, что красота опасна.Элеонора не отвела взгляда.Вот оно.Каждая такая фраза была маленьким камнем из стены прежнего воспитания. Камней было много. Очень. И вынимать их надо было осторожно, чтобы девочка не осталась среди обломков без опоры.— Я была неправа, — сказала она.Слова прозвучали просто.Но в комнате стало тихо.Потому что взрослая мать, благородная мадам, хозяйка дома сказала дочери: «я была неправа».В этом времени, возможно, такие вещи случались реже, чем солнечные затмения.Изабель моргнула.Мадлен резко отвернулась к столу с лентами.Жанна уставилась в пол, будто там внезапно появились жизненные истины.Элеонора мягко продолжила:— Опасна не красота. Опасно, когда женщина верит, что имеет право быть красивой только с чужого разрешения.Изабель смотрела на неё так, будто пыталась запомнить каждую букву.— А если меня сочтут тщеславной?— Пусть. Люди, которые боятся чужого цвета, всегда называют его грехом.Мадлен тихо произнесла:— Золотые слова, мадам.— Записывайте, Мадлен. Потом выпустим руководство для несчастных приличных женщин.Изабель неожиданно рассмеялась.Коротко.Светло.И в этот момент в дверях появился Арман.Он остановился на пороге.Сначала, как всякий брат, увидел не платье, не рукав, не линию. Он увидел сестру — смеющуюся, раскрасневшуюся, стоящую в голубом платье, с распущенной вокруг лица мягкостью, которую раньше ему, вероятно, не показывали.Лицо Армана изменилось.Не резко.Он слишком хорошо был воспитан для резких реакций.Но Элеонора заметила: как он чуть вдохнул; как взгляд стал мягче; как пальцы на перчатках ослабли.— Изабель, — сказал он тихо. — Тебе очень идёт.Девочка вспыхнула.— Правда?— Да.И тут же, словно спохватившись, добавил с братской сухостью:— Только не позволяй Мадлен сделать тебя слишком заметной.Мадлен фыркнула.— Месье де Вальмон, если мадемуазель нельзя будет заметить, я уйду в монастырь и буду шить мешки для картофеля. Это, по крайней мере, честнее.Арман растерялся.Элеонора улыбнулась.— Арман, если ты пришёл защищать сестру от рукавов, опоздал. Мы уже победили.— Я пришёл сказать, что прибыл гонец от мадам де Мортен.Воздух изменился.Не сильно.Но достаточно.Изабель побледнела. Жанна напряглась. Мадлен прищурилась с видом женщины, которая не знает политических подробностей, но по лицам понимает: сейчас может испортиться посадка платья.Элеонора медленно повернулась к сыну.— Письмо?— Да. Для вас.— Где?— В библиотеке. Фурнье принял гонца.— Прекрасно. Изабель, стой. Мадлен, режьте рукав так, как считаете нужным. Жанна, со мной.— А я? — спросил Арман.Элеонора посмотрела на него.— Ты тоже. Будешь делать вид, что я понимаю дворцовые правила лучше, чем есть на самом деле.— Матушка…— Не переживай. Если что, я буду выглядеть уверенно. Люди часто путают это с компетентностью.Мадлен кашлянула так, что булавки на её манжете звякнули.Библиотека за эти дни изменилась меньше, чем гостиные, но уже перестала быть пыльным складом книг, которые никто не любил достаточно, чтобы открыть окна. Шторы раздвинули, стол переставили ближе к свету, часть кресел вынесли, старый глобус очистили от пыли, и теперь он стоял у камина как круглый немой свидетель того, что мир гораздо больше, чем чужие брачные планы.Фурнье ждал у стола.На тёмной поверхности лежало письмо с печатью.Восковая печать была аккуратной, тёмно-красной, с гербом: птица с распростёртыми крыльями и три звезды.Мадам де Мортен.Элеонора взяла письмо.Не торопилась вскрывать.Сначала посмотрела на Фурнье.— Гонец что-нибудь сказал?— Только что письмо срочное. И что мадам де Мортен надеется на ваше благоразумие.— Какое неприятное слово.Арман едва заметно напрягся.— Матушка, прошу осторожнее. Мадам де Мортен имеет влияние.— Дорогой, люди с влиянием особенно любят, когда все заранее пугаются их писем. Не будем портить ей удовольствие слишком быстро.Она сломала печать.Письмо было написано изящным почерком. Слишком изящным. С завитками, с растянутыми хвостами букв, с аккуратной женской выучкой. Элеонора читала медленно, привыкая к витиеватому стилю, где за каждым «дорогая подруга» могло прятаться «я держу нож у вашего горла, но в перчатке».«Дорогая мадам де Вальмон… с радостью узнала, что ваше здоровье улучшилось… двор беспокоился… Его Величество благоволит… будущность мадемуазель Изабель… необходимость скромности… благоразумие… званый ужин… присутствие принца Луи-Огюста… мадемуазель Шарлотта…»Элеонора дочитала.Положила письмо на стол.— Какая заботливая гадюка.Фурнье закрыл глаза.Арман побледнел.Жанна тихо прошептала:— Мадам…— Что? Я сказала почти нежно.Арман взял письмо.Прочитал.Лицо его стало жёстче.— Они хотят ужин через два дня.— Помолвочный?— Неофициальный. Смотр. Разговор. Но все поймут.— Все всегда всё понимают именно тогда, когда надо сделать вид, что ничего не происходит.Элеонора подошла к камину.Огонь горел ровно. Пахло сухими дровами, бумагой, кожаными переплётами и дождём, просочившимся в дом через плащи мастеров.Она думала.Мадам де Мортен ускоряется.Почему?Потому что слухи о выздоровлении мадам де Вальмон уже дошли до двора? Потому что прежняя удобная вдова внезапно начала открывать окна, менять поставщиков, отстранять лекаря и вытаскивать дочь из серого кокона? Потому что кто-то сообщил о рыжих волосах? Или потому что мадам де Мортен боится, что Изабель станет заметной раньше, чем её успеют связать чужим решением?— Кто будет? — спросила Элеонора.Арман ответил не сразу.— Принц Луи-Огюст. Мадам де Мортен с дочерью Шарлоттой. Возможно, принцесса Мари-Луиза, если король позволит ей сопровождать брата. Несколько придворных дам. Двое советников. Месье Эшкрофт, вероятно, тоже.Элеонора повернулась.— Кто?Фурнье поднял глаза.— Рэйвен Эшкрофт, мадам. Министр торговли. Один из самых молодых при дворе.Арман добавил:— И один из самых опасных.— Опасных — это уже интересно.— Он близок к королю, но не принадлежит полностью ни одной партии. Его не любят, потому что он умеет считать деньги и людей.Элеонора медленно улыбнулась.— О, почти коллега.— Матушка?— Ничего.Рэйвен Эшкрофт.Вот оно.Будущая буря на горизонте.Но пока — дети.Всегда сначала дети.— Изабель знает о письме?— Ещё нет.— Узнает от меня. Не от шёпота служанок и не от чужой дрожи в коридоре.Арман опустил взгляд.— Она боится этого ужина.— Знаю.— Вы не знаете всего.— Тогда расскажи.Он молчал.Слишком долго.Элеонора не торопила.В XXI веке она давно выучила: люди чаще рассказывают правду не тогда, когда их давят, а когда им оставляют место для выбора. Особенно мужчины, воспитанные думать, что чувства — это слабость, которую надо носить под камзолом и никому не показывать.Арман подошёл к окну.Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками. За окном серел внутренний двор: мокрые камни, куча вынесенных старых ковров под навесом, работник, несущий доски, конюх с ведром. Мир продолжал жить, даже когда чьи-то сердца застревали между долгом и желанием.— Изабель любит другого, — сказал он наконец.Жанна замерла.Фурнье сделал вид, что изучает счета, но рука его остановилась над бумагой.Элеонора не двинулась.— Габриэля?Арман резко обернулся.— Вы знаете?— Я не ослепла, дорогой. Они смотрят друг на друга так, что между ними можно сушить бельё от напряжения.Жанна всхлипнула от подавленного смеха.Арман покраснел.— Матушка!— Что? Это точное наблюдение.— Габриэль достойный человек.— Я заметила.— Но он не партия для Изабель, если король…— Если король решит иначе, все должны лечь ковриком?Арман сжал губы.— Я не это сказал.— Но подумал.— Я подумал, что мы не можем поставить желание выше безопасности семьи.Вот.Вот он.Ответственный мальчик.Слишком рано наученный думать как старший мужчина дома.Не «моя сестра несчастна».А «семья».«Безопасность».«Король».«Долг».Элеонора подошла к нему ближе.— Арман, хороший переговорщик никогда не начинает с фразы «мы ничего не можем». Это фраза людей, которые уже проиграли, но ещё не получили счёт.Он смотрел на неё почти сердито.И растерянно.— Это не переговоры. Это двор.— Двор и есть переговоры. Только все одеты неудобнее и улыбаются злее.Фурнье тихо кашлянул.Арман отвернулся, но Элеонора видела: он слушает.— Габриэль любит её? — спросила она.Арман ответил слишком быстро:— Да.— Она любит его?— Да.— Принц любит Изабель?— Нет.— Изабель любит принца?— Нет.— Тогда у нас не любовный треугольник, а плохо составленная ведомость, где все строки перепутаны местами.Арман закрыл глаза.— Матушка, вы говорите так, будто можно просто переставить людей.— Нет. Людей нельзя переставить просто. Но можно понять, кто куда сам хочет идти, и перестать мешать.Он молчал.Жанна смотрела на Элеонору как на пророка нового, очень удобного и слегка опасного учения.— А принцесса? — тихо спросила Элеонора.Арман напрягся так, будто она коснулась раны.— Что принцесса?— Ты слишком аккуратно произносишь её имя. Это всегда подозрительно.— Мари-Луиза ни при чём.— Обычно так говорят как раз о тех, кто очень даже при чём.— Она дочь короля.— Это я уже поняла. Ей сколько?— Шестнадцать.— Младше Изабель. И?— И ничего.Элеонора смотрела на сына.На прямую спину.На сжатую челюсть.На пальцы, сцепленные за спиной.На упрямое мужское лицо, в котором чувства пытались сидеть тихо, но всё равно лезли через глаза.— Арман.— Матушка.— Ты её любишь?Он побледнел.Не покраснел.Именно побледнел.Вот это было страшнее.— Такие слова нельзя говорить.— Значит, любишь.— Матушка, прошу вас.Он сказал это не резко.Почти больно.И Элеонора отступила на полшага. Не физически — голосом.— Хорошо. Не сейчас.Арман выдохнул.Но в комнате уже всё изменилось.Теперь Элеонора видела схему полностью.Изабель и Габриэль.Арман и Мари-Луиза.Принц Луи-Огюст, который, возможно, тоже кого-то любит или просто не хочет быть пешкой.Мадам де Мортен, которая толкает свою Шарлотту.Король, благоволящий дому Вальмон.Лекарь Ламбер, связанный с де Мортен.Рэйвен Эшкрофт, министр торговли, опасный человек, который придёт на ужин и будет смотреть на всё как на рынок, где цена у каждого своя.Прелестно.У неё в руках был не один брак.А узел.И тянуть его грубо нельзя.Порвётся.— Где сейчас Габриэль? — спросила она.Арман нахмурился.— В саду, кажется. Он хотел посмотреть старую галерею у беседки.— А Изабель?Жанна тихо сказала:— Мадемуазель просила немного воздуха после примерки. Она тоже вышла в сад.Арман резко повернулся к ней.— Одна?Жанна вспыхнула.— С накидкой! И недалеко!Элеонора подняла руку.— Тихо. Никто никого не обвиняет. Арман, останься здесь.— Матушка…— Если ты сейчас побежишь в сад с лицом разъярённого брата, ты испортишь мне наблюдение.— Наблюдение?— Да. Иногда, чтобы понять правду, надо дать людям пять минут без родни.Арман смотрел на неё так, будто она предложила вывести сестру на площадь и вручить пиратам.— Вы не понимаете…— Понимаю больше, чем тебе удобно. Оставайся.И вышла.Жанна, конечно, пошла следом.— Мадам, вы устали.— Я уже почти привыкла быть уставшей.— Дождь.— У нас есть плащи.— Сад мокрый.— Жанна, я не сахарная статуэтка, не растаю.— Но если вы заболеете, месье Ламбер…Элеонора остановилась.— Не угрожай мне Ламбером, дорогая. Это низко.Жанна покраснела, но улыбнулась.Сад дома де Вальмон оказался маленьким по сравнению с королевскими парками, но для парижского особняка — почти роскошью. За домом уходили вглубь дорожки из мокрого гравия, по бокам — подстриженные кусты, голые уже почти ветви роз, каменные вазоны, тёмная зелень лавра, несколько яблонь у стены и старая беседка с колоннами, увитая остатками виноградной лозы. Дождь стал тоньше, почти туманом. В воздухе пахло мокрой землёй, прелыми листьями, камнем и холодной корой.Элеонора накинула капюшон.Жанна шла рядом, стараясь не наступать в лужи и одновременно не отставать.Голоса они услышали у беседки.Тихие.Молодые.Напряжённые.Элеонора остановилась за высоким кустом лавра и подняла палец к губам.Жанна замерла.В беседке стояли Изабель и Габриэль.Девушка была в накидке поверх пробного голубого платья. Дождь чуть увлажнил пряди у висков. Щёки у неё горели. Габриэль стоял напротив, без шляпы, с мокрыми волосами, с таким лицом, будто ему приходилось держать себя за горло, чтобы не сказать лишнего слишком громко.— Вы должны уехать после ужина, — говорила Изабель.— Почему?— Потому что если останетесь, всё станет труднее.— Для кого?— Для всех.— Это слово обычно означает «для тех, кто боится назвать себя».Изабель отвернулась.— Не надо.— Изабель.Она вздрогнула от имени.Не «мадемуазель».Не «дочь дома».Изабель.Элеонора почувствовала, как у неё внутри что-то тихо сжалось.Габриэль сделал шаг ближе, но не коснулся её.И это было важно.Он держал границу.— Я не могу смотреть, как вас ведут к принцу, будто вы уже согласились.— А если я должна согласиться?— Должны — кому?— Семье. Матушке. Королю. Брату.— Арман не хочет этого.— Арман хочет, чтобы я была в безопасности.— А вы?Изабель молчала.Долго.Дождь шуршал по листьям.Где-то на улице глухо стучали колёса.— Я хочу быть не только безопасной, — сказала она наконец. — Я хочу быть живой.Жанна рядом бесшумно прижала ладонь к груди.Габриэль закрыл глаза на секунду.Потом открыл.— Тогда не исчезайте.— Вы говорите так, будто это легко.— Нет. Я говорю так, потому что не знаю, как жить в мире, где вы исчезли.Изабель резко подняла глаза.И вот тут Элеонора поняла: всё серьёзно.Не девичья влюблённость в красивого друга брата.Не игра взглядами.Не тайная радость от комплиментов.Любовь.Молодая, да.Испуганная.Но уже настоящая.Изабель прошептала:— Габриэль, если кто-то услышит…— Я молчал два года.— Я знаю.— Я буду молчать ещё десять, если это защитит вас. Но не просите меня делать вид, что я хочу видеть вас несчастной.Он не взял её за руку.Не обнял.Не нарушил приличий.Просто стоял рядом, мокрый от дождя, бледный от сдержанности, и смотрел так, что Элеонора мысленно поставила ещё один плюс. Огромный. Не за страсть. За уважение.Изабель сама протянула руку.Только на секунду.Коснулась его пальцев.— Я не знаю, что делать.— И я.Они смотрели друг на друга так, как смотрят очень молодые люди, которым взрослые уже придумали судьбу, а они ещё не знают, можно ли её украсть обратно.Элеонора тихо отступила.Жанна пошла за ней.Когда они отошли достаточно далеко, служанка выдохнула:— Мадам…— Да.— Они…— Да.— Что вы будете делать?Элеонора остановилась на дорожке.Капли дождя повисли на её медных волосах, выбившихся из-под капюшона, как маленькие искры. Плащ пах мокрой шерстью. Вдалеке дом светился окнами — тёплыми, живыми, полными людей, которых она ещё недавно не знала, а теперь уже не могла бросить.Что она будет делать?Хороший вопрос.Нельзя просто сказать: «Любитесь, дети, я всё устрою».Это не XXI век.И даже в XXI веке богатые семьи умели ломать судьбы не хуже королей.Здесь же — двор.Король.Политика.Партии.Деньги.Мадам де Мортен.Принц.Принцесса.Министр торговли.Опасный ужин через два дня.— Сначала, — сказала Элеонора медленно, — я узнаю, кто за что готов продать чужое счастье.Жанна сглотнула.— А потом?Элеонора посмотрела на беседку, где двое молодых людей всё ещё стояли слишком далеко друг от друга для влюблённых и слишком близко для равнодушных.— А потом поднимем цену.

К ужину дождь почти закончился.Небо над Парижем всё ещё оставалось тяжёлым, серым, с мутным серебром за облаками, но воздух изменился. После долгой сырости он стал прозрачнее, холоднее, и запах мокрой земли в саду смешался с дымом каминов и чем-то сладким, доносившимся с кухни.Дом де Вальмон готовился к вечеру.Не к балу.Не к официальному приёму.Но Элеонора уже поняла: даже обычный семейный ужин в аристократическом доме XVII века требует примерно столько же людей, сколько небольшая военная операция.На кухне царила Марта.И если раньше кухарка казалась просто громкой женщиной с тяжёлыми руками и подозрительным отношением к специям, то теперь Элеонора наблюдала за ней почти с уважением.Марта управляла кухней как полководец.Кастрюли кипели.Помощницы бегали.Кто-то ощипывал птицу.Кто-то рубил зелень.Кто-то нёс корзины с яблоками.В углу на длинном столе лежали огромные карпы со стеклянными глазами, рядом — утки, зелень, морковь, лук, бутылки с маслом и мешочки пряностей.Пахло жареным мясом, вином, корицей, дымом, тестом и горячим маслом.— Нет, нет и ещё раз нет! — рявкнула Марта на молодого поварёнка так, что тот едва не уронил миску. — Если ты ещё раз утопишь мясо в соусе, я утоплю в бульоне тебя! Мы не кормим гостей кашей для беззубых!Элеонора остановилась в дверях кухни и с удовольствием наблюдала за происходящим.Тепло ударило в лицо сразу.Огонь в печах пылал ярко.Медная посуда блестела.На окнах оседал пар.Поварята носились так быстро, будто им обещали отпущение грехов за скорость.И среди всего этого хаоса Марта двигалась уверенно, как корабль среди волн.— Мадам!Кухарка резко выпрямилась, увидев хозяйку.Остальные тоже дёрнулись.Некоторые попытались поклониться одновременно с переноской подносов, что выглядело опасно.— Продолжайте, — сказала Элеонора. — Я пришла не мешать, а вдохновляться.Марта подозрительно посмотрела на неё.— Вдохновляться кухней?— Хорошая кухня — основа цивилизации.— Хм.Марта явно не ожидала такого ответа.Элеонора прошла дальше, медленно рассматривая столы.Связки чеснока.Пироги.Груши.Свежий хлеб с хрустящей коркой.Горшочки с кремом.Тушёное мясо в густом соусе.Сыр.Орехи.Яблоки.Корзины с зеленью.Её XXI век внутри одновременно восторгался и тихо паниковал из-за отсутствия холодильников.— А это что? — спросила она, поднимая крышку с маленького медного котелка.Марта подскочила.— Осторожно, мадам!Внутри оказался густой шоколад.Тёмный.Горячий.С запахом корицы и ванили.Элеонора закрыла глаза на секунду.— Я официально люблю этот век.— Мадам?— Ничего. Марта, если вы продолжите так готовить, я вас никому не отдам.Кухарка фыркнула, но уголок её рта дёрнулся.— Меня и так никто не заберёт. Я слишком дорого ругаюсь.Элеонора расхохоталась.И вдруг заметила, что кухня замолчала.Поварята.Служанки.Даже мальчишка с корзиной яблок.Все смотрели на неё.На хозяйку дома.Которая стоит посреди кухни в зелёном платье, с медными волосами, смеётся и разговаривает с кухаркой так, будто люди вокруг — живые.Не мебель.Не фон.Не прислуга без лиц.Элеонора почувствовала это мгновение почти физически.Как что-то меняется.Не резко.Не магически.Но необратимо.— Ну что вы смотрите? — спросила она. — Работайте. Иначе я решу, что у нас слишком мало дел и начну реформы прямо здесь.Поварята в ужасе снова бросились к столам.Марта пробормотала:— Господи, ещё и реформы…— Не переживайте. До революции кухни мы дойдём позже.— Я не знаю, что это такое, но уже боюсь.— Правильная реакция.Когда Элеонора вышла обратно в коридор, за спиной снова закипела работа и голоса.И это было хорошо.Очень.Потому что дом переставал быть местом, где все ходят на цыпочках вокруг чужого уныния.На втором этаже её догнал Фурнье.Он явно искал её целенаправленно и, судя по выражению лица, уже минут десять мысленно спорил сам с собой, насколько прилично догонять хозяйку почти бегом.— Мадам.— Месье Фурнье.— Простите, но прибыл список гостей от мадам де Мортен.— О, прекрасно. Люблю вечерние угрозы на бумаге.Он протянул ей лист.Почерк был другой — деловой, мужской, вероятно, секретаря. Имена шли ровными строчками.Принц Луи-Огюст.Мадам де Мортен.Мадемуазель Шарлотта де Мортен.Маркиз и маркиза д’Обер.Графиня де Савьер.Месье Рэйвен Эшкрофт.И ещё несколько фамилий.Элеонора читала медленно.Фурнье наблюдал за ней.Она это чувствовала.Не как мужчина на женщину.Пока нет.Скорее как человек, который пытается понять: опасна ли новая хозяйка для окружающих или только для мебели и плохого вкуса.— Что вы знаете об Эшкрофте? — спросила она.Фурнье замолчал.На секунду дольше, чем обычно.— Немногое.— А если честно?Он посмотрел ей прямо в глаза.— Достаточно, чтобы не хотеть иметь его врагом.Хм.Интересно.— Молод?— Для своей должности — да.— Женат?— Нет.— Любовница?Фурнье моргнул.— Мадам…— Что? Я готовлюсь к ужину. Мне нужны данные.— Официально — нет.— А неофициально?— Он слишком осторожен.Элеонора медленно улыбнулась.— О, вот теперь мне действительно интересно.Фурнье чуть нахмурился.— Мадам, с ним лучше быть осторожнее.— Дорогой Фурнье, — мягко сказала она, складывая письмо, — мужчины всегда говорят женщине «будь осторожнее», когда встречают человека умнее привычного круга.Он открыл рот.Потом закрыл.Потом неожиданно усмехнулся.— Возможно.— А возможно, вы все просто недооцениваете женщин.— Я больше не уверен, что это безопасно.Элеонора прошла дальше по коридору.И уже у лестницы вдруг остановилась.Из соседней комнаты доносились голоса.Мужские.Арман и Габриэль.Дверь была приоткрыта.Элеонора не собиралась подслушивать.Честно.Но потом услышала:— Ты должен прекратить смотреть на неё так.И осталась.Габриэль ответил не сразу.— Как именно?— Будто весь мир исчезает, когда она входит в комнату.Тишина.Элеонора медленно прислонилась к стене.Жанна за её спиной округлила глаза до размеров чайных блюдец.— Я ничего не делаю, — тихо сказал Габриэль.— Ты делаешь всё.— Арман…— Я не слепой.Голос сына был усталым.Не злым.И это цепляло сильнее.— Если бы речь шла о любой другой девушке…— Но это не любая другая девушка.— Да.Пауза.Потом шаги.Кажется, Габриэль подошёл к окну.— Ты думаешь, я не понимаю? — спросил он спокойно. — Думаешь, мне нравится смотреть, как её ведут к принцу?— Тогда зачем ты остался?— Потому что если уеду сейчас, она решит, что я сдался.Элеонора прикрыла глаза.Господи.Молодые идиоты.Очень хорошие молодые идиоты.— А если король решит всё окончательно? — спросил Арман.— Тогда я всё равно буду её любить.Вот так.Без пафоса.Без клятв.Спокойно.Именно такие фразы обычно и оказываются самыми опасными.Арман тихо выдохнул.— Ты хоть понимаешь, что это значит?— Да.— Нет, не понимаешь. Если принц заметит…— Он не любит её.— Это неважно!— Для меня важно.Тишина.Потом Арман тихо сказал:— Ты не должен делать её жизнь тяжелее.Габриэль ответил почти шёпотом:— Я пытаюсь сделать так, чтобы у неё вообще была жизнь.Элеонора медленно выдохнула.Рядом Жанна вытирала глаза рукавом.— Не реви, — шепнула Элеонора.— Я не реву.— Тогда почему лицо мокрое?— От чувств.— Господи, Жанна, ты становишься сентиментальной.— А вы нет?Элеонора не ответила.Потому что да.Немного.Совсем немного.И это было опасно.Очень.Потому что в XXI веке она привыкла смотреть на отношения как профессионал: кто подходит; кто врёт; кто ломает; кто спасает; кто играет.А сейчас…Сейчас ей хотелось защитить этих детей.Всех.Даже Армана с его молчаливой невозможной любовью.Это уже было личным.И именно поэтому надо было быть вдвойне осторожнее.

Глава 6.

Глава 6

Ужин, где все улыбались слишком осторожноК вечеру дом де Вальмон перестал быть просто богатым особняком.Он стал сценой.Элеонора почувствовала это ещё за час до приезда первых карет.Дом будто выпрямился.Каждый лакей двигался быстрее обычного. Горничные шептались в коридорах и тут же замолкали при появлении Жиро. На кухне Марта командовала так, словно готовилась накормить не аристократов, а голодных демонов. В холле пахло воском, свежими цветами, мокрым камнем от принесённой с улицы сырости и дорогими духами — первые гости ещё не приехали, но напряжение уже имело запах.Элеонора стояла посреди спальни перед большим зеркалом и молча рассматривала женщину в отражении.До сих пор временами накатывало странное ощущение.Будто она одновременно: — хозяйка этого дома; — и чужачка, случайно забредшая в чужую жизнь.Сегодня это ощущение было особенно острым.Потому что вечер обещал стать первым настоящим выходом новой Элеоноры в свет.Не рынок.Не семейный обед.Не разговоры в библиотеке.Сегодня будут люди, умеющие смотреть так, будто вскрывают тебя ножом для писем.И ей это… нравилось.Немного.Самую малость.Потому что старая привычка из XXI века никуда не исчезла: чем сложнее переговоры — тем живее она себя чувствовала.— Мадам…Жанна стояла у туалетного столика с таким серьёзным видом, будто собиралась не помогать одеваться, а проводить государственную церемонию.На столике лежали: — шпильки; — гребни; — ленты; — маленькие флаконы с маслами; — коробочки с пудрой; — серьги; — кружево; — и тонкая золотая цепочка, найденная сегодня в старом сундуке.Свечи отражались в зеркале длинными тёплыми огнями.За окном медленно темнел Париж.— Жанна, — сказала Элеонора, не отрывая взгляда от отражения, — если я сегодня кого-нибудь убью, ты скажешь, что это было от усталости.Жанна побледнела.Потом поняла.Потом закатила глаза.— Мадам!— Что? Я заранее готовлю алиби.— Вы пугаете меня всё меньше.— Это тревожный признак. Значит, ты адаптируешься.Жанна невольно улыбнулась.За эти дни она тоже изменилась.Сегодня на ней было новое платье — тёмно-синее, простое, но с аккуратным белым воротничком и чуть более приталенным силуэтом. Волосы уложены лучше. Спина прямая. В глазах — не вечный испуг, а настороженная живость.Элеонора это видела.И тихо гордилась.Она села перед зеркалом.Волосы после хны стали ещё красивее при свечах — медь, золото, тёмный янтарь. В них будто жил огонь. Зелёные глаза на этом фоне казались почти неприлично яркими.Прежняя Элеонора де Вальмон, вероятно, умерла бы от ужаса при мысли так выглядеть.Новая собиралась выйти к придворным именно такой.— Мадлен сказала, что сегодня вы должны выглядеть как женщина, которую невозможно забыть, — сообщила Жанна, осторожно разделяя волосы.— Прекрасно. Значит, половина двора меня возненавидит ещё до десерта.— Мадам…— Жанна, дорогая, красивые женщины при дворе — это политическая проблема. Особенно если они ещё и разговаривают.Жанна прыснула.Потом тут же зажала рот рукой.Элеонора довольно улыбнулась.Платье лежало на ширме.И даже Элеонора, видевшая дорогие вещи XXI века, замерла, когда его принесли после финальной подгонки.Тёмно-зелёный шёлк.Не кричащий.Не ядовито-яркий.Глубокий цвет старого изумруда и леса после дождя.При свечах ткань уходила почти в чёрный, а на свету вспыхивала зелёным золотом. Лиф сидел идеально — Мадлен Ру явно заключила личную сделку с дьяволом за умение строить силуэт. Рукава стали уже, мягче, кружево — тонким и дорогим, но не тяжёлым. Юбка ложилась складками, которые двигались вместе с телом, а не отдельно от него, как большинство местной моды.На шее — тонкая цепочка.Никаких тяжёлых ожерелий.Никаких башен из драгоценностей.Только серьги с зелёными камнями.И волосы.Огненные волосы.— Мадам… — тихо сказала Жанна. — Вы правда как королева.Элеонора посмотрела на неё через зеркало.— Нет, Жанна. Королевы слишком часто несчастны. Я предпочитаю быть проблемой.Жанна снова рассмеялась.И в этот момент в дверь постучали.— Войдите.На пороге появился Арман.И замер.О.Вот это уже было интересно.Элеонора заметила всё сразу: — как он остановился; — как взгляд сначала автоматически скользнул по платью; — потом по волосам; — потом по лицу; — и как он резко вспомнил, что он воспитанный молодой дворянин, а не мальчик, впервые увидевший красивую женщину.— Матушка… — произнёс он.Голос слегка охрип.Элеонора мысленно поставила себе плюс.— Арман, — спокойно сказала она. — Ты сейчас выглядишь так, будто я убила предыдущую хозяйку дома и заняла её место.Он моргнул.Потом неожиданно усмехнулся.— Иногда мне кажется, что так и произошло.На секунду в комнате стало тихо.Жанна уронила шпильку.Элеонора почувствовала, как внутри всё неприятно дрогнуло.Но лицо не изменилось.Только уголок губ чуть приподнялся.— Если так, — сказала она мягко, — то предыдущая хозяйка явно оставила ужасный интерьер и плохие жизненные решения.Арман смотрел на неё долго.Слишком внимательно.Сын был умным.Очень.И опасность здесь заключалась не в том, что он может что-то узнать. Нет. Но он слишком хорошо помнил прежнюю мать.Настолько хорошо, что перемены уже не укладывались просто в «болезнь пошла на пользу».Однако сейчас в его взгляде было не подозрение.Скорее… потрясение.И восхищение, которое он пытался скрыть из уважения.— Вам невероятно идёт этот цвет, — сказал он наконец.— Платья или волос?— Всё.Элеонора улыбнулась.— Вот теперь верю, что ты мой сын. Комплименты начинаются улучшаться.Он подошёл ближе.Сегодня Арман выглядел иначе, чем в день приезда.Не дорожный молодой мужчина.Не уставший наследник дома.Сегодня он был аристократом.Чёрный камзол с серебряной вышивкой по вороту сидел идеально. Волосы убраны лентой. Высокие сапоги начищены до блеска. На шее — белоснежный кружевной галстук. Лицо серьёзное, собранное.Красивый мальчик.Очень.И очень напряжённый.— Ты волнуешься, — сказала Элеонора.— Это важный вечер.— Значит, волнуешься.Арман выдохнул.— Я не люблю двор.— Никто умный его не любит.— Тогда почему вы так спокойны?Элеонора медленно поднялась с кресла.Шёлк тихо скользнул по полу.— Потому что, дорогой мой, половина придворных манипуляций — это театр. А я много лет работала с людьми, которые тоже считали себя очень опасными.— Вы опять говорите странные вещи.— Привыкай. Это часть моего очарования.В дверь снова постучали.На этот раз вошёл Габриэль.И вот тут стало совсем весело.Потому что Габриэль де Сен-Клер, увидев Элеонору, совершенно неприлично потерял мысль.Элеонора буквально увидела этот момент: — вошёл; — уверенно шагнул; — поднял взгляд; — увидел; — забыл, зачем пришёл.Прелестно.— Господи, — пробормотал он раньше, чем успел вспомнить о приличиях.Арман медленно повернул голову к другу.— Очень дипломатично.Габриэль пришёл в себя.Поклонился.Но глаза всё ещё выдавали его полностью.— Простите, мадам.— За что именно? За честность или за «Господи»?— За оба пункта.— Принимается.Сегодня он тоже был красив.Опасно красив.Тёмно-синий камзол подчёркивал широкие плечи. Тёмные волосы чуть влажные — видимо, спешил и попал под моросящий дождь. Лицо открытое, живое. И глаза… глаза человека, который слишком многое чувствует и слишком старается этого не показывать.Элеонора сразу поняла: половина придворных дам наверняка считает его очаровательным.И половина матерей — опасным.Правильно считает.— Я пришёл сообщить, что первые кареты уже на улице, — сказал Габриэль.— Так быстро?— Двор любит приходить заранее, чтобы успеть обсудить хозяев до их появления.— Прекрасная традиция. Надо будет поддерживать.Арман вдруг нахмурился.— Где Изабель?— Мадлен ещё с ней, — ответила Жанна. — И, кажется… спорит.Элеонора закрыла глаза.— О чём?— О декольте.— Господи. Семнадцатый век действительно тяжёлое место для жизни.Габриэль кашлянул, скрывая улыбку.Арман мгновенно насторожился.— Каком декольте?— Обычном, — невинно сказала Элеонора. — Не переживай, сын мой. Мы не собираемся выставлять твою сестру на ярмарке невест. Только позволим ей выглядеть живой.— Матушка…— Арман, если ты сейчас скажешь «но приличия», я отправлю тебя помогать Мадлен с корсетами.Габриэль расхохотался.Арман закрыл лицо рукой.Именно в этот момент двери распахнулись.И появилась Изабель.Тишина.Настоящая.Даже Жанна замерла.Элеонора почувствовала, как внутри разливается медленное удовлетворение.Потому что это была уже не прежняя бледная девочка в сером платье.Нет.Перед ними стояла молодая женщина.Платье было светлым — мягкий серебристо-голубой шёлк с жемчужным отливом. Не детский цвет. Не кукольный. Благородный. Нежный. Живой. Волосы уложены выше, чем обычно, и несколько мягких прядей падали у лица. Кружево — тонкое, почти воздушное. Шея открыта ровно настолько, чтобы не выглядеть ни вызывающе, ни монастырски.А главное — глаза.Изабель впервые за всё время не пыталась стать меньше.Она всё ещё волновалась.Очень.Но уже не пряталась.Габриэль смотрел на неё так, будто у него внезапно перестало работать сердце.Арман медленно выпрямился.А Элеонора увидела ещё кое-что.Изабель вошла и первым делом посмотрела не на брата.Не на мать.На Габриэля.Всего на секунду.Но этого хватило.Ох.Очень.Очень плохо для политических браков.И очень хорошо для жизни.— Боже мой, — тихо сказал Габриэль.Арман резко посмотрел на него.— Ты сегодня особенно разговорчив.— Я стараюсь страдать молча, но получается плохо.Изабель вспыхнула.Элеонора мысленно аплодировала.— Дорогая, — сказала она дочери, подходя ближе, — если сегодня кто-нибудь упадёт к твоим ногам, постарайся не наступить на него каблуком. Это испортит ковёр.Изабель не выдержала и рассмеялась.Нервно.Красиво.И именно в этот момент внизу раздался голос Жиро:— Карета мадам де Мортен!

Голоса внизу изменились сразу.Дом будто втянул воздух.Лакеи выпрямились.Шаги стали тише.Даже свечи в холле, казалось, начали гореть ровнее.Элеонора почувствовала это почти физически.Вот он.Момент.Когда в дом входит не просто гостья, а человек, привыкший считать чужие гостиные продолжением собственного влияния.Жанна нервно поправила манжету.Изабель побледнела.Арман мгновенно стал жёстче — плечи расправились, лицо закрылось, взгляд остыл. Молодой мужчина исчез. Остался наследник дома де Вальмон.Только Габриэль продолжал смотреть на Изабель.Господи.Элеонора мысленно закатила глаза.«Дети. Просто катастрофически красивые дети с трагическими лицами».— Так, — спокойно сказала она. — Все перестали выглядеть так, будто нас ведут на казнь.— Матушка… — тихо начал Арман.— Нет. Даже не начинай. Если мадам де Мортен хочет увидеть нервную семью — она разочаруется.Она подошла к Изабель.Поправила кружево у её плеча.Тонкие пальцы девочки дрожали.Совсем чуть-чуть.Но Элеонора почувствовала.— Дыши, — сказала она тихо.— Я дышу.— Нет. Ты пытаешься умереть красиво. Это другое.Изабель невольно улыбнулась.Вот.Уже лучше.Элеонора посмотрела ей прямо в глаза.— Сегодня ты никому ничего не должна, кроме одного.— Чего?— Не исчезай.Девушка замерла.Потом медленно кивнула.Арман наблюдал за ними молча.И в его взгляде снова мелькнуло это странное выражение — почти болезненное удивление. Словно он никак не мог привыкнуть к новой матери.К женщине, которая: — шутит; — поддерживает; — видит; — и не заставляет всех вокруг жить на цыпочках.Внизу снова раздался голос Жиро.Теперь уже громче.— Маркиз и маркиза д’Обер!— Графиня де Савьер!— Месье Рэйвен Эшкрофт!Тишина.Очень короткая.Но Элеонора уловила её мгновенно.Даже Жиро произнёс это имя иначе.Без подобострастия.Но осторожнее.Интересно.Очень.Габриэль первым посмотрел на Армана.Арман — на Фурнье.Фурнье отвёл взгляд слишком быстро.О.Вот теперь стало совсем любопытно.— Что? — спокойно спросила Элеонора.Никто не ответил.Подозрительно.Очень подозрительно.Она медленно улыбнулась.— Дорогие мои, я сейчас чувствую себя единственным человеком в комнате, который ещё не знает, почему все внезапно вспомнили о приличиях.Арман кашлянул.Габриэль сделал вид, что изучает складки собственного рукава.Фурнье внезапно заинтересовался свечами.— Это просто Эшкрофт, — сказал Арман.— А-а-а. Тогда, конечно. Совершенно понятное выражение лиц.— Матушка…— Что? Я люблю загадочные коллективные нервные реакции.Изабель неожиданно тихо спросила:— Он правда такой опасный?Фурнье ответил раньше остальных:— Да.Очень спокойно.Очень уверенно.И вот это Элеонора отметила отдельно.Потому что обычно Фурнье подбирал слова осторожно. Особенно при детях. Особенно при разговорах о дворе.А тут — ни секунды сомнения.Да.Опасный.Любопытно.— Тогда мне уже нравится вечер, — сказала Элеонора.Арман закрыл глаза.— Господи.— Нет, дорогой. Господь здесь ни при чём. Это исключительно моя плохая склонность к интересным мужчинам и сложным переговорам.Габриэль поперхнулся воздухом.Изабель резко уставилась в пол.Жанна тихо пискнула.А Фурнье впервые за весь вечер посмотрел на Элеонору так, будто пытался понять: она безумная или просто не боится того, чего боятся остальные.Элеонора сама ещё не решила.Из холла донеслись новые голоса.Женские.Смех.Шуршание платьев.Запах духов.Тяжёлых.Сладких.Удушающе дорогих.И вместе с этим — холодный ветер с улицы, ворвавшийся в дом через открывающиеся двери.Пора.Элеонора расправила плечи.Шёлк мягко скользнул по фигуре.Свечи отражались в зелёной ткани тёплым золотом. Огненные волосы казались почти медными в вечернем свете.Она посмотрела на детей.На Армана.На Изабель.На Габриэля.«Ну что», — подумала она. — «Пойдём смотреть на цирк высокородных манипуляторов».— Улыбаемся, — сказала она вслух. — Но не как идиоты. Мы всё-таки аристократия.И первой вышла из комнаты.Главная лестница дома де Вальмон сегодня выглядела совсем иначе.Ещё неделю назад она была тёмной, перегруженной и мрачной. Тяжёлые ковры съедали пространство. Огромные вазы стояли так тесно, будто хозяева боялись пустоты больше пожара. Подсвечники душили свет.Теперь лестница дышала.Ковровую дорожку укоротили. Лишние столики убрали. Свет свечей отражался в тёмном дереве перил. У основания лестницы стояли высокие вазы с белыми розами и ветками осенней зелени. Воздух пах воском, цветами, дымом камина и дорогими духами гостей.Элеонора спускалась первой.И чувствовала взгляды.Сразу.Все.Женские.Мужские.Любопытные.Оценивающие.И несколько откровенно потрясённых.Прелестно.Внизу у камина стояла мадам де Мортен.И вот тут Элеонора окончательно поняла: некоторые женщины стареют не лицом.Они стареют ядом.Мадам де Мортен была красивой.Очень.Той холодной породистой красотой, которая держится не на молодости, а на власти и привычке контролировать комнату одним взглядом. Тёмное платье из тяжёлого бархата, жемчуг на шее, идеально уложенные волосы цвета старого серебра, тонкие пальцы в кольцах.И глаза.Холодные.Умные.Опасные.Она смотрела на лестницу с выражением женщины, ожидающей увидеть прежнюю бледную вдову.А увидела Элеонору.Огненную.Живую.Улыбающуюся.Элеонора буквально увидела момент удара.Вот он: — взгляд вверх; — уверенность; — узнавание; — и короткая, почти невидимая трещина в самообладании.Победа.Маленькая.Но вкусная.— Мадам де Вальмон, — произнесла мадам де Мортен.Идеальный тон.Только пальцы на веере сжались чуть сильнее.— Мадам де Мортен, — так же мягко ответила Элеонора.Они улыбались друг другу.И если бы улыбки могли убивать, Жиро уже заказывал бы новые ковры.Рядом с мадам де Мортен стояла её дочь.Шарлотта.Ах.Теперь понятно.Очень красивая девушка.Не нежная.Не мягкая.Именно красивая.Высокая. Светловолосая. С безупречной осанкой. В бледно-розовом платье, расшитом серебром. Лицо почти идеальное — если бы не выражение вечной внутренней злости человека, которого с детства учили быть главным призом комнаты.И сейчас этот приз явно не радовался тому, что внимание внезапно ушло к другой женщине.Потому что мужчины в комнате уже смотрели не на Шарлотту.На Элеонору.Элеонора это чувствовала физически.Старый маркиз у окна.Молодой виконт возле камина.Даже принц Луи-Огюст, стоявший чуть в стороне с графиней де Савьер, поднял взгляд слишком быстро.О.А принц красив.Опасно красив.Тёмные волосы. Тонкое лицо. Улыбка человека, привыкшего нравиться. И при этом глаза… скучающие.Очень скучающие.Элеонора мгновенно поняла: этот мужчина не хочет жениться на Изабель.Вообще.И проблема не в дочери.Проблема в том, что принца самого продают как породистого жеребца.Он посмотрел на неё.На её волосы.На улыбку.И в его глазах впервые за вечер мелькнул живой интерес.— Ваше Высочество, — сказала Элеонора, склоняя голову.Принц улыбнулся.— Мадам де Вальмон. Париж явно многое потерял, пока вы болели.О.Неплохо.Очень неплохо.— Ваше Высочество, — ответила она мягко, — Париж вообще многое теряет, когда женщины перестают получать удовольствие от жизни.В комнате стало тихо.Графиня де Савьер застыла с бокалом.Шарлотта медленно повернула голову.Мадам де Мортен едва заметно прищурилась.А принц…Принц рассмеялся.По-настоящему.Первый раз за вечер.И вот это было уже опасно. Очень.

Принц смеялся недолго.Ровно столько, сколько мог позволить себе человек, выросший при дворе.Но даже этот короткий смех изменил комнату.Потому что люди вокруг мгновенно насторожились.Элеонора увидела это сразу: — как графиня де Савьер чуть выпрямилась; — как Шарлотта медленно сжала веер; — как мадам де Мортен опустила ресницы, скрывая раздражение; — как несколько молодых придворных мужчин обменялись быстрыми взглядами.Двор жил реакциями.Не словами.Никогда словами.Здесь можно было пережить откровенную ложь, но опасно было вызвать у нужного человека искреннюю эмоцию.А она только что заставила принца смеяться.Очень нехорошее начало.И очень хорошее одновременно.— Матушка, — тихо произнёс Арман за её плечом.Элеонора не обернулась, но уловила предупреждение в голосе.«Осторожнее».Да, дорогой.Поздно.— Вы необычная женщина, мадам де Вальмон, — сказал принц Луи-Огюст.Голос у него оказался красивый.Тёплый.Опасно располагающий.Таким голосом мужчины обычно: — уговаривают; — соблазняют; — и приказывают казнить с одинаковой мягкостью.Элеонора улыбнулась.— Это вежливый способ сказать, что я доставляю неудобства?В уголках губ принца мелькнуло что-то живое.— Это способ сказать, что вы не похожи на большинство придворных дам.— Ваше Высочество, большинство придворных дам меня бы уже давно отравили за рыжие волосы.Тишина.На этот раз — тяжелее.Мадам де Мортен подняла глаза.Очень медленно.Арман напрягся.Фурнье у стены прикрыл веки.А вот принц…Принц снова улыбнулся.Но теперь внимательнее.Он понял.Не всё.Но достаточно.Элеонора только что сделала опасную вещь: намекнула на яд в обществе, где все прекрасно понимали, что иногда люди умирают очень вовремя.— Париж действительно стал интереснее без вашей болезни, мадам, — сказал он.«Острый мальчик», — подумала Элеонора.Не глупый.Совсем не глупый.Просто несчастный.И теперь она это видела особенно ясно.Потому что, пока говорил с ней, принц ни разу не посмотрел на Изабель как мужчина, заинтересованный в будущей жене.Ни разу.Зато…Элеонора медленно повернула голову.Ага.Вот оно.Принцесса Мари-Луиза.Она вошла позже остальных.Тихо.Почти незаметно.И именно поэтому половина комнаты не сразу поняла, почему Арман внезапно стал похож на человека, которого ударили под дых.Принцесса была совсем молодой.Шестнадцать.И, Господи, какая же она ещё девочка.Не роковая красавица.Не холодная придворная кукла.Нет.Живая.С тонким светлым лицом, большими глазами цвета тёмного мёда и тем выражением осторожной доброты, которое при дворе, вероятно, считалось опасным недостатком. На ней было кремовое платье с золотистой вышивкой, очень скромное по королевским меркам. Волосы убраны просто. Почти без драгоценностей.И она явно чувствовала себя здесь неловко.Элеонора увидела, как Мари-Луиза вошла и первым делом начала искать глазами брата.Но вместо этого встретилась взглядом с Арманом.Вот так.Всё.Катастрофа.Маленькая.Тихая.Абсолютно неизбежная.Потому что оба тут же попытались сделать вид, что ничего не произошло.И именно это выдало их сильнее всего.Арман мгновенно отвёл взгляд.Слишком быстро.Принцесса опустила ресницы.Щёки её едва заметно порозовели.О Господи.Элеонора едва не прикрыла лицо рукой.«Да у меня тут не дом, а склад трагических романтических линий».— Ваше Высочество, — произнесла мадам де Мортен сладко, — мадемуазель Изабель сегодня особенно прелестна.И вот тут начался настоящий ужин.Потому что все наконец вспомнили, зачем собрались.Изабель стояла рядом с матерью.Красивая.Бледная.Спокойная только снаружи.Элеонора чувствовала напряжение дочери почти физически. Девочка держалась великолепно — спина прямая, подбородок чуть поднят, движения плавные, но пальцы возле юбки выдавали её полностью.Принц повернулся к Изабель.Улыбнулся.Очень красиво.Очень правильно.И совершенно без любви.— Мадемуазель де Вальмон, — сказал он, — мне кажется, вы стали ещё прекраснее с нашей последней встречи.Изабель поклонилась.— Благодарю, Ваше Высочество.Голос ровный.Молодец.Только Габриэль у камина побледнел так заметно, что Элеонора захотела дать ему бокал вина и успокоительное одновременно.А вот Шарлотта…О.Шарлотта была в ярости.Потому что принц сейчас говорил с Изабель.Потому что комната смотрела на Элеонору.Потому что вечер внезапно перестал быть сценой мадам де Мортен.И ещё потому, что Шарлотта, кажется, любила принца.Очень зря.Элеонора заметила всё: — как девушка сжимает веер; — как смотрит на Изабель; — как раздражённо дёргается уголок губ.Бедная девочка.Её растили как победительницу.А потом жизнь внезапно решила играть не по сценарию.Жиро объявил ужин.Гости двинулись в столовую.И вот тут Элеонора впервые увидела Рэйвена Эшкрофта.До этого момента он стоял у дальней стены почти неподвижно, разговаривая с маркизом д’Обером.И, вероятно, наблюдал.Потому что когда люди действительно опасны, они редко лезут в центр комнаты сразу.Элеонора почувствовала его взгляд раньше, чем повернулась.Неприятное ощущение.Слишком внимательное.Слишком спокойное.Она обернулась.И мир на секунду стал тише.Высокий.Очень.Тёмные волосы почти до плеч, собранные чёрной лентой. Не модный красавец-пудель двора, а мужчина, в котором было что-то от хищной птицы. Чёрный камзол без лишнего золота сидел безупречно. Перчатки в руке. Лицо резкое, красивое ровно настолько, чтобы женщины делали глупости, а мужчины начинали ненавидеть заранее.Но главное — глаза.Тёмные.Спокойные.И абсолютно живые.Не скучающие.Не сонные.Не придворно-пустые.Этот мужчина смотрел на людей так, будто разбирал их на детали.И сейчас он разбирал её.Элеонора почувствовала это мгновенно.Ох.Вот это уже интересно.Очень.Рэйвен Эшкрофт слегка склонил голову.— Мадам де Вальмон.Голос низкий.Спокойный.Без заискивания.Без привычного мужского желания немедленно понравиться.Он не флиртовал.Он оценивал.Элеонора внезапно поняла, почему его боятся.Потому что этот человек привык видеть людей насквозь.А ещё — потому что он явно не считал женщин глупее себя.Это было редкостью.И опасностью.— Месье Эшкрофт, — ответила она.Он смотрел прямо на неё.Не на волосы.Не на платье.На лицо.И это было… неожиданно приятно.— Париж последние дни говорит только о вас, — сказал он.— Какой кошмар. Я надеялась начать хотя бы с малого скандала.Уголок его рта дрогнул.Почти незаметно.Но Элеонора увидела.О.Такой тип мужчин улыбается редко.Значит, всё ещё лучше, чем она думала.— Поверьте, мадам, — сказал он тихо, — для Парижа вы уже скандал.Господи.Элеонора почувствовала, как внутри медленно просыпается азарт.Потому что впервые с попадания в этот мир напротив стоял человек, рядом с которым ей не хотелось играть милую, безопасную или удобную.Наоборот.Хотелось проверить: — насколько он умён; — насколько опасен; — и кто кого первым начнёт раздражать.Прекрасное начало.Арман подошёл ближе.Слишком вовремя.Слишком настороженно.И Элеонора тут же всё поняла.Сын знает Эшкрофта достаточно, чтобы нервничать.Интересно.Очень.— Месье Эшкрофт, — сказал Арман ровно.— Месье де Вальмон.Тон вежливый.Но между мужчинами явно что-то было.Не вражда.Скорее… осторожность.Рэйвен посмотрел на Армана.Потом снова на Элеонору.— Вы изменились, мадам.Вот так.Без комплиментов.Без «вы прекрасны».Просто факт.И, кажется, он единственный в комнате произнёс это не как восхищение.Как вывод.Элеонора улыбнулась медленно.— Надеюсь, в лучшую сторону.— Пока не решил.О.Ну здравствуй, дорогой.Она чуть склонила голову.— Тогда у вас впереди интересное расследование.На этот раз улыбка всё-таки появилась.Настоящая.Короткая.Опасная.И у Элеоноры внутри вдруг стало очень тихо.Потому что впервые за долгое время кто-то разговаривал с ней как равный противник.Не как: — с красивой женщиной; — с вдовой; — с матерью; — с придворной дамой.А как с человеком, которого стоит просчитать.И ей это понравилось гораздо сильнее, чем следовало.

Глава 7.

Глава 7

Люди, которых подают к десертуСтоловая дома де Вальмон была создана для того, чтобы производить впечатление.Не уют.Не тепло.Именно впечатление.Высокие окна в тёмных рамах сейчас отражали только огонь свечей и смутные силуэты людей. Длинный стол сиял серебром, хрусталём и белоснежной скатертью такой чистоты, будто прачки заключили сделку с небесами. Между канделябрами тянулись композиции из белых роз, осенней зелени и тонких ветвей с мелкими тёмно-красными ягодами. Свечи горели ровно, отражаясь в бокалах золотыми искрами.И среди всей этой роскоши сидели люди, готовые вежливо перегрызть друг другу глотки за удачный брак, должность или расположение короля.Элеонора почувствовала себя почти дома.Её посадили напротив принца.Справа — Рэйвен Эшкрофт.Слева — маркиз д’Обер, который уже пять минут пытался понять, насколько прилично смотреть на рыжие волосы хозяйки дома дольше трёх секунд.Напротив Изабель сидел Луи-Огюст.Рядом с ней — мадам де Мортен.Габриэля, разумеется, посадили дальше.Настолько демонстративно дальше, что Элеоноре захотелось лично переставить карточки мест и посмотреть, кто первым упадёт в обморок.Арман сидел возле принцессы Мари-Луизы.И оба делали вид, что не замечают друг друга.Катастрофически плохо делали.Слуги начали подавать первое блюдо.Пахло сливочным соусом, белым вином, травами и горячим хлебом.Тарелки двигались бесшумно.Лакеи скользили вокруг стола как тени.Аристократы улыбались друг другу с тем особым выражением лица, которое Элеонора называла «социально приемлемое хищничество».— Ваш дом изменился, мадам де Вальмон, — произнесла мадам де Мортен, аккуратно беря бокал.Вот оно.Первый удар.Не комплимент.Проверка.Элеонора улыбнулась.— Надеюсь, в лучшую сторону.— Он стал… живее.О.Как изящно.Перевод: «Раньше ваш дом был удобным и предсказуемым, а теперь здесь происходит что-то подозрительное».— Благодарю, — спокойно ответила Элеонора. — Мне всегда казалось, что дом, где люди боятся смеяться, начинает плохо влиять на мебель.Маркиз д’Обер поперхнулся вином.Принц прикрыл рот рукой.Рэйвен Эшкрофт медленно повернул голову к Элеоноре.И впервые за вечер посмотрел на неё по-настоящему внимательно.Не оценивая внешность.Ум.Мадам де Мортен улыбнулась тоньше.— Париж уже обсуждает ваши… реформы.— Париж всегда обсуждает женщин, которым не скучно жить.— Некоторые считают, что резкие перемены могут быть опасны.— Особенно для людей, привыкших к чужой покорности.Тишина.Небольшая.Но вкусная.Маркиза д’Обер опустила глаза в тарелку, пряча улыбку.Шарлотта сжала вилку так сильно, что Элеонора начала переживать за серебро.А вот принцесса Мари-Луиза смотрела на Элеонору почти восхищённо.Господи.Только не говорите, что она сейчас начнёт видеть в ней союзницу. Тут и без того дворцовый серпентарий.— Вы удивительно смелы, мадам, — тихо сказал принц Луи-Огюст.Элеонора посмотрела на него.Красивый.Очень.И всё сильнее похожий на человека, которому смертельно скучно жить по чужому сценарию.— Ваше Высочество, — мягко ответила она, — женщины моего возраста либо становятся смелыми, либо начинают коллекционировать болезни и обиды.Принц неожиданно рассмеялся.Снова.И на этот раз громче.Половина стола напряглась.Потому что наследник престола уже второй раз за вечер искренне смеялся рядом с Элеонорой де Вальмон.А это означало: — влияние; — интерес; — слухи; — проблемы.Элеонора прекрасно понимала, как сейчас мысленно дёрнулась мадам де Мортен.Рэйвен Эшкрофт лениво крутил бокал в пальцах.Наблюдал.Не вмешивался.Но Элеонора чувствовала его внимание почти кожей.Это раздражало.И нравилось одновременно.Опасное сочетание.— А вы, месье Эшкрофт? — вдруг спросила она, поворачиваясь к нему. — Тоже считаете мои перемены угрозой общественному порядку?Вот.Теперь стол окончательно замолчал.Даже слуги стали двигаться осторожнее.Потому что люди за столом уже поняли: хозяйка дома решила играть с самым неудобным человеком при дворе.Рэйвен медленно поставил бокал.Красивые руки.Спокойные движения.Слишком спокойные.— Нет, мадам, — произнёс он. — Я считаю угрозой общественному порядку только скучных людей. Они обычно творят самые страшные вещи.О.Очень хорошо.Очень.Элеонора почувствовала, как внутри просыпается азарт.Наконец-то.Человек, умеющий отвечать.— Тогда мы с вами уже почти союзники.— Не спешите, мадам. Я редко бываю удобным союзником.— Прекрасно. У меня аллергия на удобных мужчин.Маркиза д’Обер закашлялась.Принц откровенно веселился.А вот Арман…Арман сейчас смотрел на мать так, будто пытался понять: она флиртует, воюет или одновременно делает обе вещи.Правильный ответ: да.Рэйвен чуть склонил голову.И впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то по-настоящему живое.Интерес.Не придворный.Личный.— Вы всегда так разговариваете с людьми, мадам? — спросил он тихо.— Только с теми, кто способен выдержать.Тишина снова стала густой.Элеонора видела: — как мадам де Мортен теряет контроль над разговором; — как Шарлотта начинает ненавидеть её всё сильнее; — как принцесса едва сдерживает улыбку; — как Луи-Огюст откровенно наслаждается происходящим.А ещё она видела детей.Изабель сидела идеально прямо.Слишком идеально.Девочка почти не ела.И каждый раз, когда принц обращался к ней, отвечала вежливо, спокойно и очень красиво.Только вот Габриэль через весь стол смотрел на неё так, будто это была публичная казнь.А Изабель…Ох.Изабель украдкой искала его глазами.Совсем чуть-чуть.Но Элеонора замечала всё.Арман рядом с Мари-Луизой был ещё хуже.Потому что эти двое вообще почти не разговаривали.Но молчание между ними уже выглядело подозрительно интимным.Принцесса нервничала.Элеонора видела, как дрожат её пальцы возле бокала.Арман замечал это тоже.И каждый раз незаметно двигал разговор так, чтобы внимание уходило с девушки на кого-то другого.О Господи.Он уже защищает её.Всё.Можно заказывать четыре гроба для родительских нервов.— Мадемуазель Изабель, — сладко произнесла мадам де Мортен, — Его Высочество говорил, что вы прекрасно играете на клавесине.Изабель замерла.Ага.Началось.Элеонора медленно положила вилку.Принц едва заметно нахмурился.Ему это тоже не нравилось.Интересно.— Немного, — спокойно ответила Изабель.— Вы слишком скромны, дитя. При дворе восхищались вашим исполнением.Шарлотта улыбнулась.Как кошка, наблюдающая за птицей.Элеонора уже поняла, куда ведут разговор.Сейчас Изабель попытаются выставить: — тихой; — удобной; — воспитанной; — будущей идеальной женой наследника.И девочка снова начнёт исчезать.Нет.Не сегодня.— Изабель ещё и прекрасно плетёт кружево, — произнесла Элеонора. — И, что особенно приятно, умеет думать.Мадам де Мортен посмотрела на неё почти ласково.Так смотрят на людей, которых хочется столкнуть с лестницы.— Разумеется, мадам. Но при дворе женщине важнее мягкость, чем ум.О.Плохо.Очень плохо.Потому что Элеонора почувствовала: внутри неё сейчас просыпается женщина XXI века с опытом, сарказмом и хронической непереносимостью подобного бреда.Опасная смесь.Она улыбнулась.Очень мягко.— Мадам де Мортен, если бы мужчины действительно ценили только мягкость, половина двора давно женилась бы на подушках.Маркиз д’Обер издал странный звук.Принц закашлялся от смеха.Мари-Луиза закрыла рот ладонью.Даже Рэйвен отвернулся к бокалу.И плечи у него подозрительно дрогнули.О.Господи.Да он смеётся.Элеонора почувствовала почти детское удовлетворение.Потому что этот мужчина выглядел как человек, забывший, что такое искренне веселиться.А теперь сидит и пытается не расхохотаться из-за неё.Прекрасно.Просто прекрасно.Мадам де Мортен побледнела ровно на полтона.Шарлотта смотрела на Элеонору так, будто мысленно уже хоронила её где-нибудь под розами.А Изабель…Изабель вдруг улыбнулась.Не робко.Не виновато.По-настоящему.И впервые за вечер посмотрела на мать с восхищением, которое уже невозможно было спрятать.Вот ради этого стоило попадать в чужой век.Даже со всеми местными идиотами.

Рэйвен Эшкрофт всё-таки не рассмеялся.Он только опустил взгляд в бокал, провёл большим пальцем по тонкой ножке хрусталя и позволил себе такую короткую, почти незаметную улыбку, что половина людей за столом её не увидела бы.Элеонора увидела.Разумеется, увидела.Она за последние дни вообще начала подозревать, что её новая жизнь, помимо рыжих волос, дочери, сына, политических ловушек и отсутствия нормальной ванной, выдала ей ещё и усиленное зрение на мужские микрореакции. Впрочем, это было не новое. Это было старое. Её профессия, привычка, навык, отточенный годами чужих брачных анкет, встреч, фальшивых улыбок, отчаянных женщин и самодовольных мужчин.Только теперь вместо уютного кабинета с кофемашиной перед ней сидел двор в свечах.И выглядел он великолепно.До отвращения великолепно.Столовая сияла золотом огня. Высокие канделябры отражались в хрустальных бокалах и серебряных блюдах. На белой скатерти лежали мягкие тени от веток зелени и красных ягод, а между цветами, свечами и фарфоровыми тарелками двигались руки — в перчатках, в кольцах, с тонкими запястьями, с кружевными манжетами. Мужские камзолы были тёмными, глубоких цветов: чёрный бархат, синий шёлк, винный атлас, тёмно-зелёное сукно с золотой вышивкой. Женщины переливались тканями, как драгоценные рыбы в опасном пруду: жемчужно-серое, розовое, лиловое, серебро, бледное золото, холодный голубой.И на этом фоне Шарлотта де Мортен была почти безупречна.Почти.Платье её было цвета нежнейшего розового фарфора, расшитое серебряными нитями по лифу и рукавам. Кружево вокруг шеи — тончайшее, дорогое, явно выбранное для того, чтобы подчеркнуть молодость кожи и правильность воспитания. Светлые волосы подняты высоко, несколько завитков у висков уложены так аккуратно, будто каждый отвечал за честь рода. Лицо красивое, тонкое, с маленьким ртом и глазами цвета холодного неба.Но глаза портили всё.В них было слишком много злости для невинной невесты.«Девочка, — подумала Элеонора, глядя на неё поверх бокала, — тебя растили не женщиной, а оружием. И теперь ты злишься, что тебя могут не выстрелить в нужную цель».Жаль.Но не настолько, чтобы позволить ей растоптать Изабель.Изабель же сидела в своём серебристо-голубом платье, как тихий свет. Шёлк у плеч мягко ловил свечи, кружево на манжетах казалось тонким инеем, а глаза — зелёные, глубокие, ещё испуганные, но уже не пустые — время от времени поднимались от тарелки к матери, к принцу, к Габриэлю.К Габриэлю чаще.Элеонора мысленно поставила ещё одну отметку.«Держись, девочка. Сегодня ты не исчезнешь».Слуги подали рыбу в сливочном соусе с травами, и на несколько минут разговоры стали чуть мягче. Пахло белым вином, лимонной цедрой, укропом, горячим маслом и свежим хлебом. Марта, безусловно, старалась как полководец перед решающим сражением, и Элеонора уже решила, что после ужина надо будет лично зайти на кухню и сообщить кухарке: битва выиграна, но война продолжается.— Ваша дочь действительно похорошела, мадам, — произнесла графиня де Савьер.Графиня была женщиной лет пятидесяти, сухой, нарядной и чрезвычайно наблюдательной. Её платье цвета старого серебра идеально сочеталось с жемчугом в ушах и хитрыми глазами, в которых не было ни капли старческого угасания. Такие женщины при дворе не всегда нападали. Иногда они просто смотрели, запоминали и потом рассказывали нужным людям нужные вещи.— Благодарю, графиня, — ответила Элеонора. — Изабель наконец позволила платью помогать ей, а не спорить с ней.Графиня медленно улыбнулась.— Необычная мысль.— Зато полезная.— Вы сами выбирали ткань?— Мы с модисткой спорили, Изабель краснела, Жанна почти молилась, а Мадлен грозилась уйти в монастырь и шить мешки. В итоге победила красота.Принц Луи-Огюст снова усмехнулся.— Я начинаю жалеть, что не присутствовал при этом сражении.— Ваше Высочество, — мягко сказала Элеонора, — мужчина, присутствующий при выборе женского платья, либо быстро взрослеет, либо навсегда теряет иллюзии.— А что хуже?— Для него — второе. Для женщины — первое полезнее.Рэйвен Эшкрофт повернул голову к ней.— Вы считаете, мужчинам полезно терять иллюзии?Элеонора даже не сразу ответила.Она позволила себе посмотреть на него чуть дольше.При свечах он выглядел ещё опаснее.Чёрный камзол почти не имел украшений — только тонкая тёмная вышивка по вороту и манжетам, едва заметная, но безукоризненная. Никаких лишних кружев, никакой напудренной нелепости, ничего от тех придворных петухов, что сражались друг с другом количеством золота на пуговицах. Волосы у него были тёмные, длинные, гладкие, собранные лентой, но несколько прядей выбились у виска и смягчали резкость лица. Смуглая кожа на фоне белого воротника казалась тёплой, почти южной. Нос прямой, рот строгий, подбородок упрямый. Красота не сладкая, не молодая, не удобная.Взрослая.Опасная.Такая красота не просит восхищения. Она просто входит в комнату, и люди начинают следить за словами.Элеонора отметила, что его руки тоже многое говорят.Длинные пальцы. Крепкие. Без лишних колец. Ногти короткие, ухоженные. Движения медленные, экономные, без суеты. Он не пытался казаться больше, чем есть. И именно поэтому казался.«Вот же зараза», — подумала она почти весело. — «Красивый, умный и явно неприятный. Самый опасный сорт».— Мужчинам полезно терять иллюзии ровно настолько, чтобы перестать требовать от женщин быть удобными, — сказала она вслух.Рэйвен чуть прищурился.— А женщинам?— Женщинам полезно терять иллюзию, что удобство — это добродетель.Рядом с Элеонорой маркиз д’Обер снова заинтересовался своей тарелкой так срочно, будто в рыбе внезапно появилась государственная тайна.Принцесса Мари-Луиза смотрела на Элеонору широко раскрытыми глазами.Вот она, бедная девочка.В кремово-золотом платье, почти скромном для принцессы. Шёлк нежный, вышивка лёгкая, жемчужины в волосах мелкие, не подавляющие. Её лицо было совсем юным — ещё мягкие щёки, тонкий нос, губы, которые слишком часто сжимались, чтобы не сказать лишнего. При дворе такие девочки быстро учатся молчать, иначе их сначала называют милыми, потом неразумными, потом опасными.Арман рядом с ней сидел слишком прямо.Слишком спокойно.Слишком не смотрел в её сторону.И каждый раз, когда кто-то обращался к принцессе, он едва заметно напрягался, как мужчина, готовый подставить плечо под удар, который никто, кроме него, не заметил.«Сынок, — подумала Элеонора, — ты весь сияешь своим молчанием. Если я вижу это с другого конца стола, то надеюсь, остальные заняты слишком дорогими соусами».Но остальные не все были заняты.Рэйвен Эшкрофт тоже заметил.Его взгляд скользнул от Армана к принцессе, потом к Элеоноре.О.Так.Этот мужчина собирает ту же картину.Прекрасно.Значит, надо быть осторожнее.— Мадемуазель Изабель, — вдруг произнесла Шарлотта, и голос её был сладким, как засахаренная вишня с косточкой внутри, — говорят, ваша матушка теперь поощряет рукоделие? Это так трогательно.Изабель подняла глаза.Габриэль замер.Элеонора внутренне улыбнулась.Шарлотта решила укусить.Детским зубиком, но с ядом.Рукоделие — как намёк на провинциальность, домашность, отсутствие придворного блеска. Мол, пока одни сияют при дворе, другие плетут кружевца у окна.Изабель уже вдохнула, чтобы ответить вежливо и сжаться.Но Элеонора чуть повернула к ней лицо.Не помогла словами.Только взглядом.«Ты можешь».Изабель увидела.И вдруг выпрямилась.Не резко.Не демонстративно.Просто позволила себе стать на полдюйма выше.— Да, мадемуазель де Мортен, — сказала она спокойно. — Матушка считает, что умение создавать красоту руками полезнее, чем просто носить чужую.Тишина.Секунда.Вторая.Габриэль опустил взгляд в бокал, но его рот дрогнул.Арман застыл с таким выражением лица, будто одновременно гордится сестрой и хочет спрятать её за спину.Принц Луи-Огюст посмотрел на Изабель уже иначе.Не как на назначенную возможную невесту.Как на человека.Вот это было важно.Шарлотта вспыхнула.Мадам де Мортен медленно повернула к дочери лицо. Не резко. Но достаточно, чтобы Шарлотта поняла: промах.Элеонора отпила воды, пряча удовольствие.«Умница. Вот теперь я тебя узнаю».— Великолепно сказано, мадемуазель, — неожиданно произнёс Рэйвен.Изабель растерялась.Похвала от Эшкрофта, судя по реакции стола, была явлением редким, почти метеорологическим.Мадам де Мортен улыбнулась.— Месье Эшкрофт всегда ценил острые ответы.— Только если они точны, — спокойно ответил он.О.Вот теперь мадам де Мортен не понравилось уже совсем.Элеонора почувствовала, как воздух за столом становится плотнее.Разговоры продолжались.Но уже не свободно.Теперь каждый ждал следующего движения.Принц, кажется, начал получать удовольствие от вечера. Он разговаривал с Изабель мягко, но без попыток собственничества. Спросил о музыке, о книгах, о доме. Изабель отвечала сначала осторожно, потом свободнее. И чем больше она говорила, тем очевиднее становилось: она вовсе не глупая благочестивая кукла, которую так удобно было бы пристроить рядом с мужчиной.Она умела слушать.Умела отвечать.Умела замечать.Только раньше ей запрещали быть видимой.Элеонора смотрела и думала: «Вот что значит снять серое платье. Иногда человеку достаточно дать цвет, чтобы он вспомнил голос».Габриэль за столом почти не говорил.Но его лицо было отдельным романом.Когда Изабель смеялась над словами принца — он бледнел.Когда принц наклонялся к ней чуть ближе — пальцы Габриэля сжимались на ножке бокала.Когда Изабель украдкой смотрела в его сторону — он оживал так резко, что это надо было запрещать законом.Арман заметил.Элеонора заметила, что Арман заметил.Рэйвен тоже заметил обоих.Господи, да за этим столом скоро можно будет торговать не специями, а чужими тайнами. И, подозревает она, Рэйвен уже оценил рынок.Подали жареную утку с густым тёмным соусом, яблоками и пряностями.Запах наполнил столовую сразу: румяная кожа, горячий жир, мускат, перец, сладость печёных фруктов. Марта превзошла себя так, что Элеонора решила — завтра кухарка получит не только похвалу, но и больше масла в бюджет. Женщины, которые держат дом едой, заслуживают уважения, даже если ругаются как портовые грузчики.— Ваш повар превосходен, — сказал принц.— Повариха, Ваше Высочество, — мягко поправила Элеонора. — Марта. И да, она превосходна. Хотя, если ей это сказать слишком прямо, она станет невыносимой, поэтому я передам осторожно.Принц снова улыбнулся.— Вы знаете имена слуг?За столом стало странно тихо.Вот ведь.Для них это было почти экзотикой.Элеонора подняла брови.— Они знают моё. Было бы невежливо не ответить тем же.Рэйвен смотрел на неё без улыбки.Но взгляд изменился.Опять.Глубже.Точнее.Элеонора почувствовала это и мысленно выругалась.«Не смотри так, дорогой. Я ещё не решила, хочешь ты меня разоблачить, использовать или просто понять. Все три варианта меня раздражают».— Интересный подход, — сказал он.— Практичный. Дом держится не только на гербе.— А на чём?— На людях, которые знают, где лежит чистое бельё, кто крадёт свечи, какой поставщик врёт, что любит есть наследник и почему хозяйка внезапно решила открыть окна.Уголок его рта снова дрогнул.— Вы опасны, мадам де Вальмон.— Мне уже говорили.— И вы этим довольны?— После многих лет, когда меня, судя по всему, считали удобной? Несомненно.Вот это она сказала тише.Не для всего стола.Для него.Рэйвен услышал.И мгновенно перестал улыбаться.Глаза стали внимательными, почти жёсткими.— Судя по всему? — повторил он.Элеонора поняла: ошибка.Слишком современная оговорка.Слишком личная.Но отступать поздно.— Болезнь, месье, иногда оставляет после себя мутные воспоминания. Зато прекрасно очищает взгляд.— От чего?— От благодарности за плохое обращение.Он смотрел на неё несколько секунд.Потом медленно кивнул.И почему-то этот кивок оказался почти поддержкой.Не сочувствием.Элеонора терпеть не могла сочувствие.А признанием.Мол, да, понимаю.Откуда?Интересно.Очень интересно.Мадам де Мортен в это время решила вернуть разговор к цели вечера.— Ваше Высочество, — произнесла она, — мадемуазель Изабель, как мне кажется, сегодня раскрылась с неожиданной стороны. Возможно, это влияние материнского выздоровления. Нежные юные сердца так легко откликаются на перемены.Перевод: «Девочка стала дерзкой, потому что мать сошла с ума».Элеонора медленно положила нож.Принц посмотрел на мадам де Мортен с лёгкой скукой.А вот Изабель напряглась.— Перемены полезны, — сказал Луи-Огюст. — Особенно если делают людей менее печальными.Хм.Принц сегодня набирает очки.Шарлотта побледнела.Мадам де Мортен чуть улыбнулась.— Разумеется. Но печаль иногда украшает женщину.Элеонора не выдержала.— Только если женщину собираются повесить на стену в виде портрета.Тишина.А потом принц рассмеялся.Снова.Теперь уже не он один.Маркиза д’Обер тихо хихикнула.Графиня де Савьер прикрыла лицо веером, но плечи её дрогнули.Даже Мари-Луиза улыбнулась так открыто, что Арман потерял целых две секунды жизни, просто глядя на неё.Рэйвен Эшкрофт повернул голову к окну.Но Элеонора видела его профиль.Улыбается.Вот теперь точно улыбается.Мадам де Мортен держалась великолепно.Надо отдать ей должное.Не каждая женщина способна пережить публичную шутку о собственной философии женской печали и не пролить соус на скатерть.— Вы стали остроумны, мадам де Вальмон, — сказала она.— Нет, мадам. Я просто стала говорить вслух.Этот удар был уже прямее.И мадам де Мортен его поняла.Именно в этот момент Элеонора увидела, как Рэйвен слегка наклонил голову.Не к ней.К самой ситуации.Он оценивал не слова. Расстановку сил.«Министр торговли», — подумала она. — «Считает выгоду, риски, цену, возможные потери. Прелесть какая».— Месье Эшкрофт, — обратилась к нему графиня де Савьер, явно желая разрядить воздух или, наоборот, подлить масла в огонь, — а что скажет человек, отвечающий за торговлю? Перемены в доме де Вальмон повлияют на парижские рынки?Рэйвен перевёл взгляд на Элеонору.— Уже повлияли.Элеонора прищурилась.— Вот как?— Сегодня утром три торговца тканями спорили, кто из них первым получит заказ от вашего дома. Два поставщика свечей начали снижать цены. Один ювелир пытался выяснить, кем была женщина, заставившая его жену говорить с клиенткой. А на рынке уже обсуждают благородную вдову, которая торгуется лучше купца и пьёт кофе у восточного торговца.Стол ожил.Шепот.Взгляды.Шарлотта вскинула брови.Мадам де Мортен медленно посмотрела на Элеонору.Арман закрыл глаза.Изабель испуганно повернулась к матери.Жанны за столом не было, но Элеонора готова была поклясться: если бы была, сейчас бы умерла от гордости.Рэйвен ждал.О, какой же он мерзавец.Красивый, умный мерзавец.Он только что бросил ей под ноги слух о рынке, торговце и кофе.При всех.Проверка.Посмотрим, как выкрутится рыжая вдова.Элеонора откинулась на спинку кресла.Медленно.Позволила свечам поймать волосы.Позволила всем смотреть.И улыбнулась.— Приятно знать, что парижская торговля наконец занята важными вопросами.У Рэйвена чуть дрогнули ресницы.— Вы не отрицаете?— Что именно? Что умею торговаться? Что пью хороший кофе? Или что ювелир впервые за годы услышал, как говорит его собственная жена?Принц Луи-Огюст тихо произнёс:— Вот это уже интересно.— Совершенно неинтересно, Ваше Высочество, — сказала мадам де Мортен с холодной улыбкой. — Благородным дамам не пристало посещать подобные места.Элеонора повернулась к ней.— Благородным дамам много чего не пристало, мадам. Думать, например, тоже не всегда поощряют. Но некоторые всё равно рискуют.Графиня де Савьер снова спряталась за веером.Рэйвен смотрел на Элеонору теперь уже открыто.И в его взгляде было что-то почти весёлое.Почти.— Вы ездили инкогнито? — спросил принц.— Пыталась.— Не получилось?— Ваше Высочество, выяснилось, что инкогнито требует не только чепца, но и менее выразительного характера.Луи-Огюст рассмеялся.— Блестяще.— Не совсем. Один торговец шёлком всё равно пытался обмануть меня по цене.— И?— Потерпел неудачу.— Сочувствую ему.— Не стоит. Он выжил и, надеюсь, чему-то научился.Рэйвен тихо сказал:— Судя по тому, что он сегодня рассказывал всем подряд о даме, которая «смотрит как сборщик налогов и улыбается как грех», научился он недостаточно.Элеонора медленно повернулась к нему.— Грех?— Цитата.— Надеюсь, хотя бы дорогой грех?На этот раз Рэйвен не спрятал улыбку.Она появилась на губах коротко, остро, как лезвие.— Очень.Воздух между ними на секунду стал плотнее.Элеонора почувствовала это всем телом.Как странный жар под кожей.Непозволительно.Непрактично.Не вовремя.И совершенно великолепно.Она отпила воды.Медленно.Чтобы никто не увидел, как ей захотелось рассмеяться.«Так, Элеонора. Спокойно. У тебя тут дочь почти продают принцу, сын любит принцессу, мадам де Мортен точит зубы, а ты флиртуешь с человеком, который способен сделать из твоих семейных проблем доклад королю. Молодец. Просто вершина стратегического мышления».Но, Господи, как же приятно было наконец встретить мужчину, который не рассыпается от её фразы, не пугается, не злится тупо, а отвечает.И ещё лучше — кусается в ответ.Ужин продолжался.Подали перепелов, потом овощи в масле, потом сыры и фрукты. Вино лилось в бокалы, свечи укорачивались, воздух становился теплее и гуще от еды, духов, живых разговоров и скрытого напряжения. На висках у некоторых мужчин блестел пот. Дамы чаще раскрывали веера. Шёлк шуршал, кольца звякали о хрусталь, лакеи меняли тарелки с бесшумной точностью.Элеонора успела заметить ещё десять важных вещей.Первое: принц Луи-Огюст не влюблён в Изабель, но относится к ней с уважением. И, возможно, тоже не хочет этого брака.Второе: Шарлотта де Мортен отчаянно хочет принца. Или корону. Или победить. Разницу она сама, вероятно, давно потеряла.Третье: мадам де Мортен не просто продвигает дочь. Она боится чего-то. Каждый раз, когда разговор касался лекаря, здоровья Элеоноры или рынка, пальцы её сжимали веер.Четвёртое: принцесса Мари-Луиза не пустышка. Она молчит, потому что её научили молчать, но слушает так, что потом вспомнит каждое слово.Пятое: Арман влюблён в неё до состояния стратегической глупости, но пока держится.Шестое: Габриэль и Изабель скоро начнут светиться в темноте от своих взглядов, если их срочно не научить нормальному заговорщическому поведению.Седьмое: Рэйвен Эшкрофт заметил всё выше перечисленное.Восьмое: он заметил, что она заметила.Девятое: это его забавляет.Десятое: это раздражает её сильнее всего.Когда подали десерт — миндальные пирожные, печёные груши, засахаренные апельсины и густой горячий шоколад в маленьких чашках, — Элеонора почти физически почувствовала, как вечер переходит в другую фазу.Сытые люди становятся либо мягче, либо опаснее.Дворяне — чаще второе.— Мадемуазель Изабель, — сказал принц, беря чашку шоколада, — вы позволите мне после ужина услышать вашу игру?Изабель побледнела.Габриэль тоже.Шарлотта оживилась.Мадам де Мортен довольно опустила глаза.Ага.Ловушка.Если Изабель играет — она становится «милой, пригодной, воспитанной». Если отказывается — выглядит грубо. Если волнуется — слаба. Если играет хорошо — её снова подают принцу как украшение вечера.Элеонора медленно повернула ложечку в чашке.Шоколад пах корицей, ванилью и спасением.Она подняла глаза на дочь.Изабель смотрела на неё.Не умоляюще.С вопросом.«Что мне делать?»Элеонора едва заметно улыбнулась.«Не исчезай».Изабель вдохнула.И повернулась к принцу.— С удовольствием, Ваше Высочество. Но если позволите, я сыграю не то, что обычно исполняют при дворе.Принц заинтересовался.— А что же?— Небольшую пьесу, которую я нашла в старом сборнике отца. Она не слишком известна.— Тем лучше.Мадам де Мортен чуть нахмурилась.Шарлотта явно ожидала не этого.Элеонора почувствовала прилив гордости такой силы, что пришлось взять чашку, чтобы руки не выдали.Умница.Не отказалась.Но и не дала им прежнюю Изабель.После ужина гости перешли в музыкальную гостиную.Комната была подготовлена прекрасно.Жиро, благослови его прогрессирующую душу, действительно постарался. Портьеры раздвинуты. Камин горит. Вокруг клавесина — достаточно места, чтобы не казалось, будто исполнительницу выставили в витрину. На столиках — свечи и цветы, не слишком много, чтобы не душить воздух. Стулья расставлены полукругом.Изабель села за клавесин.Пальцы дрожали.Элеонора видела это.Габриэль видел.Принц видел.Рэйвен, конечно, тоже.Проклятый мужчина видел всё.Первый аккорд прозвучал чуть осторожно.Второй — увереннее.А потом музыка пошла.Не сладкая.Не придворно-беззубая.Странная, тонкая, с грустью в середине и живым, почти упрямым движением под ней. Изабель играла не идеально. Но искренне. И чем дальше, тем больше её плечи расслаблялись, пальцы находили дорогу, лицо становилось другим — сосредоточенным, взрослым, красивым.Гости молчали.Элеонора смотрела на дочь и думала: «Вот. Вот она. Не будущая жена. Не партия. Не пешка. Человек».Когда музыка закончилась, тишина длилась несколько секунд.Потом принц Луи-Огюст встал.Первым.И поклонился Изабель.— Благодарю, мадемуазель. Это было… честно.Не «прелестно».Не «миленько».Честно.Изабель подняла глаза.И впервые за вечер посмотрела на принца без страха.— Благодарю, Ваше Высочество.И в этот момент Элеонора поняла: эти двое могут стать союзниками.Не супругами.Союзниками.Это меняло многое.Мадам де Мортен тоже поняла, что вечер уходит из-под её контроля.И решила действовать.— Как трогательно, — сказала она. — Но для будущей супруги человека столь высокого положения важна не только искренность. Покорность обстоятельствам — редкое украшение женщины.Элеонора почти устала от этой женщины.Почти.Но тут рядом с ней тихо произнёс Рэйвен:— Покорность редко украшает тех, кому её навязывают.Все повернулись к нему.Даже Элеонора.Потому что не ожидала.Мадам де Мортен прищурилась.— Месье Эшкрофт, вы стали защитником юных девиц?— Нет, мадам. Я стал противником плохих сделок.О.Вот оно.Министр торговли.Человек, который умеет называть брачные интриги сделками.Элеонора почувствовала, как внутри щёлкнула новая деталь.Он не просто наблюдает.Он вмешался.Почему?Рэйвен посмотрел на неё.Коротко.Почти незаметно.Но достаточно.«Я вижу вашу игру», — говорил этот взгляд.И, возможно:«Пока она мне интересна».Элеонора улыбнулась ему краем губ.«Дорогой мой, вы ещё не знаете, во что ввязались».Принц подошёл к Изабель у клавесина.Говорил тихо.Достаточно тихо, чтобы остальные не слышали.Элеонора не слышала слов, но видела лица.Сначала напряжение Изабель.Потом удивление.Потом облегчение.Принц сказал ей что-то доброе.И не собственническое.Габриэль у окна смотрел на них с таким лицом, что Элеонора решила: этого молодого человека надо будет срочно занять разговором, иначе он прожжёт взглядом кружевную занавеску.Она уже собиралась подойти, но Рэйвен оказался рядом.Бесшумно.Как будто просто переместился через комнату, пока она моргнула.— Вы собираете союзников, мадам? — спросил он тихо.Элеонора не повернулась сразу.— А вы считаете?— Я считаю всё.— Профессиональная болезнь?— Средство выживания.Она посмотрела на него.Вблизи он был ещё опаснее.Запах дорогой кожи, холодного воздуха, слабый след табака и чего-то древесного. Не сладкие духи придворного. Не тяжёлый мускус. Ничего лишнего.— Тогда посчитайте, месье Эшкрофт, сколько женщин за этот вечер попытались не исчезнуть.Он чуть склонил голову.— Три.Элеонора замерла.— Три?— Ваша дочь. Принцесса. И вы.Она молчала.Вот гад.Попал.Прямо.— Осторожнее, месье, — сказала она мягко. — Некоторые выводы опасно произносить вслух.— Вы ведь именно этим и занимаетесь весь вечер.— Я хозяйка дома. Мне можно быть неразумной.— Нет, мадам. Вы слишком разумны, чтобы это было случайностью.Она медленно повернулась к нему полностью.Между ними было меньше шага.Вокруг говорили, смеялись, звенели чашки, шелестели платья. Но в этом маленьком пространстве стало тихо.— Вы мне льстите?— Я проверяю.— И как успехи?— Пока раздражающие.Элеонора рассмеялась.Не громко.Но искренне.И увидела, как у него на секунду изменилось лицо.Не сильно.Господи, этот мужчина умел держать лицо почти лучше неё.Но всё же.Взгляд потеплел.На миг.— Мне редко говорят комплименты так честно, — сказала она.— Это не был комплимент.— Тем более ценно.Он посмотрел на её волосы.Не так, как смотрели остальные.Без откровенного восхищения.С интересом к решению.— Хна?Элеонора подняла брови.— Вы разбираетесь в женских волосах?— Я разбираюсь в товарах, которые меняют рынок.— Мои волосы уже стали товаром?— Ваши волосы стали слухом. Слухи иногда дороже товара.Элеонора улыбнулась.— Значит, надо правильно назначить цену.— Вот теперь вы говорите как купец.— Нет, месье. Как женщина, которую слишком долго оценивали без её согласия.Его взгляд стал серьёзнее.— И теперь вы собираетесь оценивать всех остальных?— Нет. Я собираюсь научить некоторых людей поднимать собственную цену.Рэйвен молчал.И вот тут Элеонора вдруг поняла: он слушает не из вежливости.Ему действительно интересно.Не её лицо.Не волосы.Не скандал.Мысль.О, это было опаснее любого комплимента.Потому что женщину можно приучить не реагировать на восхищение.Но на интерес к её уму?С этим сложнее.Гораздо.— Тогда, мадам де Вальмон, — сказал он наконец, — вы выбрали очень дорогой вечер для начала.— Я люблю качественные материалы.— Даже если они сопротивляются обработке?— Особенно тогда.Он улыбнулся.И на этот раз не спрятал.У Элеоноры на секунду сбилось дыхание.Неприлично.Совершенно не по плану.«Так, — сказала она себе. — Спокойно. Это просто красивый мужчина с мозгом. Таких надо использовать осторожно, любоваться издалека и ни в коем случае не подпускать к внутренним органам, особенно к тем, что уже однажды подводили».— Мадам де Вальмон! — позвала графиня де Савьер. — Вы оставили нас без истории о рынке.— О нет, — тихо сказала Элеонора. — Меня зовёт общественный позор.Рэйвен наклонился чуть ближе.— Не переживайте. Вам идёт.Она повернула к нему голову.— Позор?— Общественный.— Месье Эшкрофт, вы опасно близки к тому, чтобы мне понравиться.— Предупредите, если это станет угрозой.— Непременно. Я всегда сообщаю мужчинам о приближении катастрофы.И пошла к графине, чувствуя его взгляд между лопатками.Да.Вот это уже была проблема.Большая, красивая, черноволосая проблема.Вечер продолжался ещё долго.Гости смеялись, спорили, слушали музыку, пили шоколад и вино, обменивались фразами, каждая из которых имела второе дно. Элеонора рассказывала о рынке — осторожно, но достаточно ярко, чтобы половина дам начала мечтать о восточных маслах, а другая половина ужасаться собственной скучной жизни. Упомянула Самиру так, что графиня де Савьер потребовала адрес лавки. Рассказала о жене ювелира, не называя имени, и несколько мужчин слишком быстро заинтересовались своими перчатками.Мадам де Мортен молчала всё больше.Шарлотта пыталась вернуть внимание принца, но Луи-Огюст теперь говорил с Изабель легко, почти дружески. И Элеонора видела: между ними происходит важное. Не любовь. Нет. Лучшее — понимание.Арман однажды оказался рядом с Мари-Луизой у стола с нотами. Принцесса уронила веер. Он поднял. Их пальцы не соприкоснулись, но оба покраснели так, что Элеонора мысленно застонала.«Дети, ну вы хоть пытайтесь быть менее очевидными».Габриэль всё же нашёл минуту с Изабель у окна.Они говорили о музыке.Только о музыке.Разумеется.Если не считать того, что их лица при этом выражали: «я умру, если вы выйдете за другого» и «я тоже, но у нас хорошие манеры».К концу вечера Элеонора устала так сильно, что ноги стали ватными, а в груди снова появилась тонкая, неприятная тяжесть. Она держалась на кофе, шоколаде, упрямстве и чистой злости к людям, которые считали женщин украшениями.Когда последние гости начали собираться, мадам де Мортен подошла к ней.Почти вплотную.Запах её духов был холодным, цветочным, дорогим и совершенно безрадостным.— Вы устроили необычный вечер, мадам де Вальмон.— Благодарю.— Это не был комплимент.— Я решила не обижать его отказом.Глаза мадам де Мортен стали совсем холодными.— При дворе не любят внезапных перемен.— Тогда двору придётся расширить вкусы.— Осторожнее. Женщины, которые слишком быстро выходят из тени, часто забывают, что свет может обжечь.Элеонора улыбнулась.Устало.Но совершенно спокойно.— Мадам, я только что стала рыжей. Поверьте, с огнём я уже договорилась.На секунду лицо де Мортен застыло.Потом она поклонилась и ушла.Элеонора проводила её взглядом.И только когда дверь за последними гостями закрылась, позволила себе медленно выдохнуть.Дом тоже будто выдохнул.Слуги задвигались быстрее.Жиро начал отдавать распоряжения.Жанна появилась рядом мгновенно.— Мадам, вам нужно сесть.— Мне нужно выпить что-нибудь горячее и не содержащее дворцовых интриг.— Шоколад?— Жанна, ты становишься незаменимой.В малой гостиной собрались только свои.Арман.Изабель.Габриэль.Жанна.Фурнье у двери с бумагами, хотя всем было очевидно, что бумаги сейчас никому не нужны.Элеонора опустилась в кресло у камина и впервые за вечер позволила себе устало закрыть глаза.Медные волосы упали на плечо.Шёлк платья мягко зашуршал.Камин пах углями и сухим деревом.— Матушка, — тихо сказал Арман.Она открыла глаза.Все смотрели на неё.Изабель — сияющими глазами.Габриэль — с благодарностью, которую не решался произнести.Арман — с тревогой и гордостью.Фурнье — с уважением.Жанна — почти с обожанием.— Что? — спросила Элеонора. — У меня на лице соус?Изабель вдруг рассмеялась.И этот смех разрядил всё.Арман тоже улыбнулся.Габриэль сел на край кресла, забыв о приличиях, и тут же вскочил, вспомнив.— Простите.— Сидите уже, месье де Сен-Клер, — сказала Элеонора. — После сегодняшнего вечера приличия тоже устали.Он сел.Изабель покраснела.Арман заметил.Элеонора заметила, что Арман заметил.И решила, что завтра будет тяжёлый разговор.Но не сегодня.Сегодня они выиграли маленькую битву.Не войну.Даже не сражение.Но позицию.Принц увидел Изабель человеком.Принцесса увидела, что можно говорить иначе.Рэйвен Эшкрофт увидел слишком много.Мадам де Мортен поняла, что прежняя тихая вдова не вернётся.А двор получил тему для сплетен минимум на неделю.Неплохой вечер.— Ну что, — сказала Элеонора, принимая у Жанны чашку шоколада, — кто-нибудь хочет обсудить, насколько мы сегодня были неприличны?Арман устало сел напротив.— Матушка, вы были невозможны.— Это хорошо или плохо?Он посмотрел на сестру.Потом на Габриэля.Потом снова на мать.И вдруг улыбнулся.— Похоже, это было необходимо.Элеонора подняла чашку.— За необходимость.Изабель тихо подняла свою.Габриэль — тоже.Жанна, забывшись, тоже приподняла чашку, которую держала для хозяйки, и тут же замерла.Элеонора посмотрела на неё.— Жанна.— Да, мадам?— Пей уже. Ты сегодня пережила двор, тебе можно.Служанка просияла и сделала маленький глоток.Фурнье у двери тихо сказал:— Если позволите, мадам… рынок завтра будет обсуждать не только ваши волосы.— А что ещё?Он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.— Месье Эшкрофт редко улыбается.В комнате стало тихо.Арман поднял голову.Изабель распахнула глаза.Габриэль заинтересованно посмотрел на Элеонору.Жанна застыла с чашкой.Элеонора медленно поставила шоколад на блюдце.— Месье Фурнье.— Да, мадам?— Если вы собираетесь начать сплетничать, делайте это профессионально. Что именно будет обсуждать рынок?Фурнье чуть поклонился.— Что мадам де Вальмон заставила самого Рэйвена Эшкрофта улыбаться при свидетелях.Элеонора закрыла глаза.Господи.Вот только этого ей не хватало.Потом открыла.И улыбнулась.— Прекрасно. Значит, завтра нам понадобится больше кофе.

Глава 8.

Глава 8

Париж просыпается раньше сплетен. Но ненамного.Утро после помолвочного ужина началось не с солнца.С шёпота.Дом де Вальмон ещё только просыпался, а Элеонора уже поняла: Париж пережил вечер прекрасно.И теперь собирается обсосать его до костей.Она открыла глаза медленно.Плотные портьеры не пропускали почти никакого света, но сквозь ткань всё равно пробивалось мутное серое утро. За окнами стучал дождь — мелкий, холодный, парижский. Где-то внизу уже двигались слуги. Слышались далёкие шаги, скрип дверей, звон посуды.И запах.Кофе.Господи.Она готова была расцеловать весь XVII век за одну только привычку варить горячий густой кофе с утра.Элеонора лежала неподвижно ещё несколько секунд.Тело ныло.Ноги болели.Голова слегка гудела от разговоров, музыки, вина, свечей и бесконечной необходимости быть одновременно: — женщиной; — матерью; — хозяйкой; — стратегом; — и человеком, который не должен забывать, что вообще-то он умер в другом времени.Весёленькая жизнь.Она медленно села.Ночная рубашка мягко скользнула по коже.В камине почти догорели угли.На кресле лежало зелёное платье со вчерашнего вечера — тяжёлый шёлк сейчас казался уставшим, будто тоже пережил дворцовые интриги и хотел выходной.Элеонора потёрла лицо ладонями.И вдруг поймала себя на том, что улыбается.Чёрт.Ей понравилось.Весь этот безумный, опасный, роскошный вечер.Понравилось пикироваться с мадам де Мортен.Понравилось видеть, как расправляет плечи Изабель.Понравилось, как принц впервые начал смотреть на её дочь не как на будущую покупку.И, Господи помоги её бессмертной душе…Ей понравился Рэйвен Эшкрофт.Очень.Это уже было проблемой.Большой.Красивой.Черноволосой проблемой с глазами человека, который замечает слишком многое.— Мадам?Жанна вошла осторожно, почти бесшумно, но лицо у неё уже сияло так, будто она лично победила двор.В руках поднос.Кофе.Булочки.Масло.Апельсиновый джем.И шоколад.Элеонора посмотрела на неё с настоящей любовью.— Жанна.— Да, мадам?— Если однажды мне придётся бежать из страны, я заберу тебя и кофе.Жанна хихикнула.— После вчерашнего вечера это может понадобиться быстрее, чем вы думаете.О.Началось.Элеонора взяла чашку.Горячий запах кофе ударил в лицо — горький, густой, тёплый. Она прикрыла глаза от удовольствия.— Рассказывай.Жанна просияла окончательно.Господи.Служанка обожала сплетни так искренне, что это почти умиляло.— Уже говорят, мадам.— Кто?— Все.— Прекрасно. Конкретнее.Жанна поставила поднос и понизила голос:— Кухня говорит, что вы победили мадам де Мортен.— Кухня всегда умнее двора.— Конюхи спорят, влюбился ли в вас принц.Элеонора закашлялась кофе.— Что?!— А прачки уверены, что месье Эшкрофт.Вот теперь она чуть не подавилась окончательно.Жанна засияла ещё сильнее.— И ещё…— Господи, сколько там ещё?— Говорят, вы вчера были похожи на королеву огня.Элеонора медленно поставила чашку.— Кто это сказал?Жанна замялась.— Месье Фурнье.Ах.Вот предатель интеллигентный.— И что ещё говорит этот рассадник слухов?— Что Париж давно не видел женщину, способную одновременно рассмешить принца и заставить мадам де Мортен побледнеть.Элеонора легла обратно на подушки.— Всё. Я официально стала общественной проблемой.— Вам идёт.— Жанна!— Простите, мадам… но это правда.Элеонора посмотрела на неё внимательно.Служанка тоже изменилась.Очень.На ней сегодня было тёмно-зелёное платье попроще вчерашнего, но уже с аккуратно подогнанной талией. Волосы лучше уложены. Щёки розовые. Глаза живые.Человек, которого начали замечать.Вот что делает нормальное отношение.Иногда женщине достаточно, чтобы на неё впервые посмотрели как на человека, а не на функцию.— Ну? — спросила Элеонора. — А ты сама что думаешь?Жанна расправила плечи.И почти торжественно произнесла:— Я думаю, мадам, что вы вчера напугали половину Парижа.Элеонора довольно улыбнулась.— Значит, вечер удался.Через час дом уже жил полной жизнью.После завтрака Элеонора решила пройтись по комнатам.И сразу поняла: вечер изменил не только её положение при дворе.Дом тоже изменился.Слуги теперь двигались иначе.Не испуганно.Живее.В коридорах появились цветы — кто-то сам начал ставить свежие ветки в вазы. Горничные открывали окна без приказа. В малой гостиной лакеи переставляли кресла, обсуждая, где вчера сидел принц. На кухне Марта орала уже не раздражённо, а вдохновенно.Дом начал дышать.И это было красиво.Элеонора медленно шла по галерее второго этажа, проводя пальцами по тёмному дереву перил.За окнами Париж был серым и мокрым.Кареты ползли по улице.Люди спешили под плащами.Дым поднимался над крышами.Господи.Она действительно живёт в XVII веке.Иногда это ощущение накатывало внезапно.Как удар.Не игра.Не сон.Не роман.Настоящая жизнь.Без права выйти из роли.— Матушка?Она обернулась.Изабель.И сразу видно: девочка не спала полночи.Но глаза сияли.Вот что значит впервые почувствовать себя не товаром.Сегодня на ней было светло-серое домашнее платье с голубой лентой в волосах. Простое. Но уже живое. Волосы мягче уложены. И главное — взгляд больше не прятался.Элеонора почувствовала почти материнскую нежность.Опасное чувство.Очень.— Доброе утро, дорогая.Изабель подошла ближе.Замялась.Потом вдруг обняла её.Так резко и искренне, что Элеонора растерялась на секунду.Ох.Вот это уже совсем нечестно.Она осторожно обняла дочь в ответ.Изабель пахла лавандой, дождём и молодостью.— Спасибо, — тихо сказала девушка.Элеонора провела ладонью по её волосам.— За что?— За вчера.Голос дрогнул.— Я… я впервые не чувствовала себя… пустой.Господи.Элеонора прикрыла глаза.Вот за это она готова была перегрызть горло половине двора.— Изабель, послушай меня внимательно.Девушка подняла глаза.— Никогда больше не позволяй делать из себя красивую мебель.Изабель тихо рассмеялась сквозь слёзы.— Это очень странный совет для благородной девушки.— Зато полезный.— Матушка…— Да?Изабель покраснела.Ага.Вот сейчас будет интересно.— Как вам кажется… принц… он…— Не любит тебя?Девушка вздрогнула.Потом медленно кивнула.Элеонора вздохнула.— И слава Богу.Изабель уставилась на неё.— Что?— Дорогая, любовь мужчины, которому нельзя принадлежать себе самому, — сомнительное счастье.— Но если король решит…— Тогда мы будем думать.Изабель нервно сжала пальцы.— А если я не хочу?Элеонора посмотрела на дочь очень внимательно.Вот он.Момент.Первый настоящий выбор.Не платье.Не кружево.Жизнь.— А ты не хочешь?Изабель молчала.Долго.Потом почти шёпотом:— Я хочу, чтобы меня хотя бы спросили.Ох.Элеонора почувствовала, как внутри медленно поднимается злость.Спокойная.Холодная.Та, которая делает женщину опасной.— Тогда начнём с этого, — сказала она мягко. — С того, что ты имеешь право хотеть.Изабель смотрела на неё так, будто впервые слышала подобное.Господи.Что они сделали с женщинами этого века?Шаги в коридоре.Мужские.Тяжёлые.Арман.И — да.Габриэль.Элеонора даже улыбнулась.Ну конечно.Где Изабель — там и этот трагический красавец с лицом человека, страдающего красиво и профессионально.Оба вошли в галерею.И Габриэль мгновенно посмотрел на Изабель.Нет.Это уже невозможно.Надо будет выдать им пособие: «Как скрывать чувства и не светиться как церковные свечи».Арман поклонился матери.Сегодня он выглядел усталым.И очень задумчивым.Интересно.— Матушка.— Сын мой.— Париж сегодня сошёл с ума.— Быстро. Я рассчитывала минимум на три дня.Арман закатил глаза.Габриэль не выдержал и рассмеялся.Изабель тоже.Элеонора заметила, как легко они теперь смеются рядом с ней.И это снова кольнуло сердце чем-то тёплым.Опасно тёплым.— Вас обсуждают везде, — сказал Арман.— Надеюсь, хотя бы красиво?— Очень.— Ну и прекрасно.Арман подошёл ближе.Нахмурился.— Матушка… вы устали.О.Наблюдательный мальчик.— Просто поздно легла.Он не поверил.Разумеется.Но промолчал.И именно за это Элеонора любила его всё больше.Не лезет.Замечает.Ждёт.В этот момент снизу донёсся голос Жиро:— Месье Амир аль-Насир!Элеонора замерла.А потом улыбнулась.Очень.— О. А вот и мои специи.

Арман медленно повернул голову к матери.Потом — к лестнице.Потом снова к матери.— Ваши… специи? — осторожно переспросил он.Элеонора невинно поправила кружево на рукаве.— Разумеется.Габриэль подозрительно прищурился.— Это тот самый торговец?— Какой именно? Их у Парижа много.— Матушка, — сухо сказал Арман, — весь город уже знает, что вы пьёте кофе у какого-то восточного красавца.Изабель ахнула.Элеонора расхохоталась.— Восточного красавца?— Это цитата.— Господи, Париж работает быстрее газет.— А что такое газеты? — автоматически спросил Габриэль.— Оружие массового раздражения.— Матушка…— Потом объясню.Она уже направилась к лестнице.Шёлк домашнего платья мягко скользил по полу. Огненные волосы были собраны не так строго, как вчера вечером, и несколько прядей выбились у висков. После ужина, свечей и дворцовых игр Элеонора специально выбрала сегодня более мягкий образ: тёплый кремовый шёлк, лёгкий тёмно-зелёный халат сверху, тонкая золотая цепочка на шее.Но даже в этом виде она прекрасно понимала: сейчас половина дома будет рассматривать Амира как потенциальную угрозу государству.Особенно если он действительно красив.А он был.Очень.Она ещё вчера это прекрасно заметила.И, судя по выражению лиц сыновей — да, Габриэля она уже мысленно тоже начала считать частью этого дурдома — они тоже собирались заметить.Внизу, в малой приёмной, пахло дождём, кофе и специями.Тёплый восточный запах заполнил комнату раньше, чем Элеонора увидела самого Амира: кардамон, корица, гвоздика, кожа, дым, что-то древесное, что-то сладкое, и тонкий аромат дорогого масла.Ах.Вот за это она любила восточные лавки ещё в XXI веке.За ощущение, будто мир внезапно становится шире.Амир аль-Насир стоял у окна.Высокий.Широкоплечий.Сегодня на нём был тёмный длинный кафтан глубокого винного цвета с чёрной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань мягко переливалась при движении. Тёмные волосы убраны назад. Смуглая кожа после серого Парижа казалась почти золотистой. На пальцах — два кольца. На поясе — тонкий кинжал в дорогих ножнах, скорее часть статуса, чем оружие.И улыбка.Вот мерзавец.Красивая улыбка человека, прекрасно знающего, какое впечатление производит.— Мадам де Вальмон, — произнёс он мягко, склоняя голову. — Париж сегодня говорит только о вас.— Тогда Парижу пора найти работу.Амир рассмеялся.Тепло.Искренне.Он вообще смеялся легко — редкое качество для мужчины, который занимается торговлей и выживает при дворах.— Вы прекрасно выглядите.— А вы прекрасно умеете льстить.— Это профессиональное.— А я-то думала, специи.— Одно другому не мешает.Элеонора заметила движение у двери.Арман.Габриэль.Оба стоят так, будто сейчас будут оценивать потенциального жениха матери.Господи.Это становилось всё веселее.Амир тоже их заметил.И, о да.Он понял ситуацию мгновенно.Умный.Очень.— Позволите? — спросила Элеонора, оборачиваясь. — Мой сын Арман де Вальмон. И месье Габриэль де Сен-Клер.Амир поклонился без подобострастия.Красиво.Уверенно.— Для меня честь.Арман ответил вежливо.Но настороженность в глазах осталась.Габриэль же вообще смотрел на Амира с выражением: «Я пока не понял, опасен ты или нет, но уже заранее ревную за кого-то».Прелестные дети.— Матушка, — сухо сказал Арман, — вы не говорили, что месье аль-Насир приедет к нам домой.— Арман, если бы я предупреждала тебя о каждом красивом мужчине в своей жизни, у нас бы не хватило бумаги.Амир закашлялся от смеха.Габриэль уставился в потолок.Арман медленно закрыл глаза.— Господи…— Нет, сын мой. Господь сейчас наблюдает и тоже осуждает мой характер.Изабель как раз спускалась по лестнице.И замерла.Ах да.Для девушки XVII века восточный торговец выглядел примерно как персонаж романтического романа, случайно попавший в реальную жизнь.Амир повернулся к ней.И мгновенно стал мягче.Не липко-вежливым.Просто внимательным.— Мадемуазель.Изабель покраснела.Элеонора заметила, как Арман автоматически шагнул ближе к сестре.Защитный инстинкт.Мило.Очень.— Амир приехал не только поболтать, — сказала Элеонора. — Он обещал показать ткани и новые краски.Глаза Изабель вспыхнули.Вот.Правильно.Женщины должны загораться не только от мужчин.— Правда?— Разумеется, мадемуазель, — улыбнулся Амир. — И ещё я привёз кое-что для вашей матушки.Арман подозрительно прищурился.Элеонора ощутила почти физическое удовольствие.Потому что да.Её сын ревнует.Не как мужчина.Как ребёнок, который внезапно понял: у матери есть собственная жизнь.Интересно.Очень.Амир щёлкнул пальцами.Вошёл молодой помощник с длинным деревянным ящиком.Когда крышку открыли, комната сразу наполнилась цветом.Ткани.Господи.Элеонора даже шагнула ближе.Шёлк цвета ночного неба.Тёмно-изумрудный бархат.Тонкая золотистая ткань почти как жидкий свет.Ярко-синий атлас.Тёплый янтарный шёлк.И кружево.Невероятное кружево.Изабель ахнула.Жанна, возникшая словно из воздуха, тоже.Даже Арман невольно подошёл ближе.— О Боже… — пробормотала Элеонора.Амир довольно улыбнулся.— Я рад, что вам нравится.Она осторожно провела пальцами по тёмно-зелёному шёлку.Мягкий.Прохладный.Тяжёлый.Ткань текла между пальцами как вода.Господи.После синтетики XXI века это ощущалось почти неприлично роскошно.— Если рай существует, — сказала она, — то там женщины трогают ткани и никто не заставляет их носить серое.Амир рассмеялся.Изабель тоже улыбнулась.Арман посмотрел на мать с тем особым выражением, которое всё чаще появлялось у него в последние дни: «Кто вы и почему мне это нравится?»— Матушка, — осторожно произнёс он, — вам не кажется, что это… слишком щедро?Ах.Вот и аристократическая подозрительность.Элеонора мысленно похлопала его по голове.Правильно, мальчик.Думай.Амир же выглядел совершенно спокойным.— Месье де Вальмон, — мягко сказал он, — хороший торговец знает: женщина, способная задавать моду, — лучшая инвестиция.О.Арман замолчал.Элеонора едва не расхохоталась.Потому что Амир только что: — не соврал; — не заискивал; — и одновременно сделал ей комплимент.Умный мужчина.Очень.— Вот за это я вас и люблю, — сказала она. — За честность.В комнате повисла тишина.Арман медленно повернул голову.Изабель широко распахнула глаза.Габриэль поперхнулся воздухом.Амир же только поднял бровь.А потом с удовольствием продолжил:— Взаимно, мадам.И вот теперь Арман выглядел так, будто ему срочно нужен алкоголь.Которого тут не будет.Потому что Элеонора прекрасно помнила собственные запреты.— Господи, — пробормотал Габриэль. — Я больше не понимаю, что происходит в этом доме.— Добро пожаловать в новую эпоху, — сказала Элеонора.Она уже собиралась продолжить издеваться над окружающими, когда вдруг почувствовала.Взгляд.Очень знакомый.Тяжёлый.Внимательный.Опасный.Ох.Только не говорите…Элеонора медленно повернула голову к окну.За дождливым стеклом, возле ворот, стоял всадник.Чёрный плащ.Тёмная лошадь.И лицо, которое она уже слишком хорошо начала узнавать.Рэйвен Эшкрофт.Господи.Он смотрел прямо в окно.И видел: — её; — Амира; — ткани; — смех; — близость; — и красивого восточного мужчину в её доме.Ах.Вот теперь стало действительно интересно.Элеонора почувствовала, как внутри поднимается совершенно неприличное веселье.Потому что лицо у месье Эшкрофта было…О.Очень.Очень нехорошее.Он не выглядел ревнивым мальчиком.Нет.Он выглядел мужчиной, который внезапно понял, что кто-то занял место, на которое он сам ещё даже не успел официально заявить права.Опасное выражение.И невероятно красивое.Амир заметил её взгляд.Повернулся.Увидел Рэйвена.И…О нет.Вот теперь она точно попала.Потому что Амир улыбнулся.Очень медленно.Очень по-мужски.И явно всё понял.Господи, мужчины — это всё-таки стихийное бедствие.— Вы кого-то ждёте? — невинно спросил Амир.Элеонора прикрыла глаза.— Теперь, похоже, да.Арман уже подошёл к окну.И резко выпрямился.— Эшкрофт?Габриэль тоже напрягся.Изабель растерянно переводила взгляд с одного мужчины на другого.Амир, мерзавец восточный, выглядел так, будто ему внезапно подарили бесплатное театральное представление.— Как интересно, — протянул он.— Нет, — сказала Элеонора. — Пока ещё нет. Но подозреваю, сейчас станет.И словно услышав её, Жиро торжественно объявил из холла:— Месье Рэйвен Эшкрофт!

Жиро ещё не успел договорить имя до конца, а воздух в комнате уже изменился.Вот буквально.Только что здесь пахло: — кофе; — корицей; — дождём; — тканями; — смехом; — и восточными специями.А теперь ко всему этому примешалось что-то холодное.Опасное.Как перед грозой.Элеонора медленно поставила чашку на столик.Амир рядом выглядел слишком довольным.Нет.Слишком.Этот мерзавец сейчас получал искреннее удовольствие от происходящего.И хуже всего — он прекрасно понимал, что происходит.Арман застыл у окна.Габриэль выглядел человеком, который не знает: надо ли вмешиваться или лучше сразу позвать священника.Изабель переводила взгляд с одного мужчины на другого с таким напряжённым интересом, будто впервые в жизни увидела настоящий взрослый флирт и пока не решила, опасно это или увлекательно.Правильный ответ: оба варианта.Шаги в холле.Медленные.Спокойные.Без суеты.Рэйвен Эшкрофт не входил в чужой дом как человек, который сомневается в праве быть здесь.И, Господи, как же это было… заметно.Он появился в дверях без театральности.Просто вошёл.Высокий.В чёрном плаще, на который ещё падали капли дождя. Тёмные волосы влажные у висков. Перчатки в руке. Лицо спокойное.Слишком спокойное.Но глаза…О.Глаза были уже не такими спокойными, как вчера вечером.И Элеонора поняла это сразу.Он увидел: — Амира; — ткани; — её улыбку; — домашнюю обстановку; — лёгкость между ними.И ему это не понравилось.Очень.Прелесть какая.— Месье Эшкрофт, — сказала Элеонора мягко. — Какой неожиданный визит.Рэйвен перевёл взгляд на неё.Медленно.С головы до ног.Не нагло.Но внимательно.И, Господи, почему от одного мужского взгляда вдруг становится так жарко в комнате?— Мадам де Вальмон, — произнёс он ровно. — Надеюсь, я не помешал.Амир рядом чуть улыбнулся.Ах ты восточная зараза.— Пока нет, — ответила Элеонора. — Но у вас есть все шансы.Арман закрыл глаза.Изабель едва не рассмеялась.Рэйвен посмотрел на Амира.Тот — на него.И вот теперь Элеонора почувствовала себя человеком, случайно заперевшим в одной комнате двух очень красивых, очень умных хищников.Оба улыбались.И оба явно уже мысленно точили ножи.Прекрасно.— Месье Амир аль-Насир, — спокойно сказала она. — Месье Рэйвен Эшкрофт.Мужчины слегка склонили головы.Вежливо.Холодно.Опасно.— Наслышан, — произнёс Амир.— Взаимно, — ответил Рэйвен.Голос у него был идеально ровным.Только вот Элеонора уже научилась замечать: когда Рэйвен злится, он начинает говорить ещё спокойнее.Очень плохой признак.— Месье Эшкрофт приехал по делам? — спросила она.— Разумеется.— Какая жалость. Я уже начала надеяться, что мужчины могут приезжать ко мне просто так.Амир откровенно ухмыльнулся.Габриэль тихо отвернулся к окну, явно пытаясь не рассмеяться.Арман выглядел так, будто прямо сейчас стремительно взрослеет.Рэйвен же только поднял бровь.— Осторожнее, мадам. Париж и без того говорит о вас слишком много.— Это вы сейчас как министр предупреждаете или как мужчина?Тишина.Густая.Изабель уставилась на мать с таким восторгом, что Элеонора едва не расхохоталась.Амир медленно повернулся к тканям.— Я, пожалуй, всё-таки сяду. Кажется, сейчас будет интересно.О да.Очень.Рэйвен снял плащ.И, Господи помоги ей.Ну нельзя быть настолько красивым в дождливое утро.Чёрный камзол сидел безупречно. Тёмная ткань подчёркивала широкие плечи и узкую талию. Белый воротник резко контрастировал со смуглой кожей. Волосы чуть влажные, несколько прядей выбились и теперь делали его слишком живым для человека с такой опасной репутацией.Он подошёл ближе.И только сейчас Элеонора поняла: Рэйвен пахнет дождём.Холодным воздухом.Кожей.И чем-то терпким, древесным.Никакой сладкой придворной парфюмерии.Ничего лишнего.Опасный мужчина.Очень.— Матушка, — вдруг произнёс Арман, — мы с Изабель, пожалуй…— Нет, — одновременно сказали Элеонора и Рэйвен.Все замолчали.Элеонора медленно повернула голову к Эшкрофту.Он посмотрел на неё.И впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое.Смущение.Крошечное.Но настоящее.Амир едва не зааплодировал.— О нет, — протянул он. — Теперь я точно останусь.— Вы невероятно раздражающий человек, — сказала Элеонора.— Благодарю.— Это не был комплимент.— Но звучал как восхищение.Рэйвен молча наблюдал за их перепалкой.И Элеонора чувствовала: он анализирует.Всё.Слова.Паузы.Интонации.То, как Амир смотрит на неё.То, как она отвечает.То, как легко они шутят друг с другом.Ах.Ревнует.Не как мальчик.Нет.Хуже.Как взрослый мужчина, который привык контролировать пространство и внезапно обнаружил, что кто-то другой чувствует себя рядом с ней слишком свободно.Ох.Это было опасно приятно.— Вы привезли ткани? — спросил Рэйвен у Амира.— Разумеется.— Для мадам де Вальмон?— А вы видите здесь другую женщину с подобным вкусом?Изабель тихо ахнула.Арман начал подозрительно кашлять в кулак.Элеонора закрыла глаза на секунду.Господи, эти двое сейчас начнут мериться эго прямо поверх её кофе.— Месье аль-Насир чрезвычайно любезен, — сказала она.— Я вижу, — ровно ответил Рэйвен.О.Очень.Очень интересно.Она подошла к тканям, специально отворачиваясь от них обоих.Надо было хоть немного остыть.Потому что воздух в комнате уже буквально искрил.Элеонора провела пальцами по тёмно-синему шёлку.Прохладный.Мягкий.Почти как вода.— Это из Смирны, — сказал Амир, подходя ближе. — Новая партия.— Великолепно.— Вам пойдёт.— Мне сейчас пойдёт только отпуск от мужчин с характером.— Поздно, — спокойно произнёс Рэйвен у неё за спиной.О.Господи.Она медленно обернулась.Он стоял слишком близко.Непозволительно близко.И смотрел на неё так, будто вообще забыл о существовании остальной комнаты.Изабель сейчас точно перестала дышать.Арман, судя по лицу, мысленно уже писал завещание.Амир наслаждался происходящим с видом человека, купившего лучший билет в театр.— Поздно? — переспросила Элеонора.Рэйвен чуть склонил голову.— Париж уже увидел вас.— Какая трагедия.— Для Парижа — возможно.Она почувствовала, как уголки губ сами ползут вверх.Чёрт.С ним было слишком легко играть.И слишком сложно остановиться.— Месье Эшкрофт, — мягко сказала она, — вы сейчас угрожаете или ухаживаете?Амир тихо выдохнул: — Ох…Рэйвен не отвёл взгляд.Вообще.— Пока пытаюсь понять, есть ли разница.Тишина.Полная.Даже дождь за окнами словно притих.Элеонора смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно, опасно просыпается.Не девичья романтика.Нет.Хуже.Интерес женщины, слишком долго прожившей среди скучных мужчин.А потом встретившей того, кто умеет отвечать ударом на удар.Опасный человек.Очень.И самое ужасное — он ей нравился именно поэтому.— Господи, — пробормотал Арман.— Полностью согласен, — тихо сказал Габриэль.Элеонора всё-таки рассмеялась.И напряжение чуть отпустило комнату.Чуть-чуть.Рэйвен отступил на полшага.Но взгляд остался.— Так зачем вы приехали? — спросила она.Он помолчал секунду.Потом достал из внутреннего кармана сложенное письмо.— Приглашение во дворец.Вот так.И веселье мгновенно закончилось.Элеонора взяла письмо.Тяжёлая бумага.Королевская печать.Проклятье.— Как быстро, — тихо сказала она.— После вчерашнего вечера — ожидаемо.Амир рядом едва заметно прищурился.Арман побледнел.Изабель сжала пальцы.Рэйвен смотрел только на Элеонору.— Вас желают видеть через три дня.— Кто именно?Он выдержал паузу.— Королева.Ох.Вот теперь начались настоящие проблемы.

Глава 9.

Глава 9

Женщины, которых боятся королевыПосле ухода Рэйвена дом де Вальмон ещё долго не мог прийти в себя.Да и сама Элеонора, если честно, тоже.Она стояла посреди малой гостиной с королевским приглашением в руках и чувствовала себя человеком, который только что случайно поджёг половину Парижа, а теперь вынужден делать вид, что всё под контролем.За окнами продолжал идти дождь.Мелкий.Серый.Упрямый.Париж вообще удивительно умел быть одновременно роскошным и мокрым.В камине потрескивали дрова.На столике ещё пахло кофе, шоколадом и специями, которые привёз Амир. Ткани переливались на диване драгоценными цветами — изумруд, сапфир, золото, винный бархат. Изабель всё ещё сидела рядом с ними, осторожно касаясь пальцами шёлка так, будто боялась испортить красоту.Арман стоял у окна.И выглядел чрезвычайно подозрительно.Элеонора прищурилась.— Ну?— Что «ну»?— Не делай вид, будто ты не хочешь что-то сказать.Арман медленно повернулся.— Матушка…— О нет. Это лицо означает либо осуждение, либо семейный разговор. И то и другое я сегодня уже заслужила.Габриэль, всё ещё сидевший в кресле, тихо кашлянул, скрывая улыбку.Амир же вообще не скрывал ничего.Этот восточный интриган устроился с чашкой кофе так удобно, будто собирался прожить в доме де Вальмон ближайшую неделю.— Матушка, — повторил Арман терпеливо, — вы понимаете, что половина Парижа теперь считает вас любовницей либо Эшкрофта, либо месье аль-Насира?Изабель уронила кусочек кружева.Габриэль закрыл лицо рукой.Амир от души рассмеялся.А Элеонора медленно отпила кофе.— Только половина? Париж теряет хватку.— Матушка!— Что? Я вдова, а не монастырский гобелен.Арман выглядел так, будто его одновременно смешат и ужасают собственные родственники.Прекрасно.Значит, семья оживает правильно.— Вы понимаете, что Эшкрофт ревновал?О.Вот это уже интереснее.Элеонора медленно поставила чашку.— Арман де Вальмон…— Я серьёзно.— И давно мой сын начал анализировать мужчин, которые смотрят на его мать?— С того момента, как один из них выглядел готовым убить торговца шёлком взглядом.Амир довольно ухмыльнулся.— Приятно знать, что я всё ещё опасно красив.— Вы опасно живы, — сухо сказал Арман.— А вот это уже почти угроза.— Господа, — вмешалась Элеонора, — не начинайте дуэль в моей гостиной. Я только переставила мебель.Изабель тихо засмеялась.И именно в этот момент Элеонора вдруг очень ясно поняла: дом стал живым.Настоящим.Тёплым.Люди разговаривали.Смеялись.Спорили.Дышали.Никто больше не говорил шёпотом вокруг «больной мадам».Господи.Она действительно всё изменила.— Матушка, — осторожно сказала Изабель, — вы поедете во дворец?Элеонора посмотрела на письмо.Тяжёлая бумага.Королевская печать.Да.Вот это уже не рынок и не семейные ужины.Это уровень, где женщин либо принимают, либо уничтожают.И, что особенно неприятно, делают это в очень красивых платьях.— Разумеется, поеду, — спокойно сказала она.— Одна? — спросил Арман.Амир поднял бровь.Габриэль тоже напрягся.О Господи.Мужчины.Стоит женщине получить приглашение ко двору, как они начинают выглядеть так, будто хотят завернуть её в ковёр и спрятать в подвале.— Нет, сын мой, — сладко сказала Элеонора. — Я планировала взять с собой боевого дракона и три армии.Арман закрыл глаза.— Матушка…— Что? Это был хороший план.— Королева не любит женщин, которые выделяются.— Прекрасно. Значит, мы уже начали с взаимности.Габриэль всё-таки расхохотался.Даже Изабель улыбнулась.Только Арман продолжал хмуриться.И Элеонора вдруг поняла: он действительно боится.Не за репутацию.За неё.Ах.Вот это уже било по сердцу опасно сильно.Она подошла к сыну.Положила ладонь ему на щёку.— Арман.Он посмотрел на неё.Такой взрослый.И всё ещё мальчик.— Я не собираюсь бросаться на королеву с вилкой.— Это не успокаивает.— Я постараюсь быть вежливой.— Это пугает ещё больше.Она рассмеялась.И обняла его.Боже.Когда она вообще успела привязаться к этим детям?В XXI веке у неё не было времени даже на нормальные отношения.Работа.Клиенты.Больное сердце.Страх не успеть.Она всегда бежала.А теперь внезапно получила семью.Странную.Красивую.Проблемную.Слишком дорогую для сердца.И именно поэтому страшную.Потому что терять снова она уже не хотела.— Матушка… — тихо сказал Арман.— М-м?— Только не позволяйте им себя сломать.Ох.Она прикрыла глаза на секунду.Потом поцеловала сына в висок.— Поздно, дорогой. Я уже рыжая.Амир простонал от смеха.— Всё. Я официально ваш поклонник.— Встаньте в очередь.И именно в этот момент в комнату ворвался Жиро.Не вошёл.Именно ворвался.Лицо напряжённое.Глаза круглые.— Мадам!Все мгновенно насторожились.— Что случилось?Жиро перевёл дыхание.И трагически произнёс:— Приехала мадам де Брион.Тишина.Элеонора нахмурилась.— И?Жиро моргнул.— Ваша свекровь, мадам.Ах.Вот же.Господи.Как вовремя.Амир медленно поставил чашку.На его лице появилось выражение человека, который понимает: спектакль сейчас станет ещё лучше.Арман резко выпрямился.Изабель побледнела.Габриэль тихо пробормотал:— О нет…Элеонора медленно вдохнула.Потом выдохнула.Ну конечно.Вселенная просто не могла позволить ей спокойно пережить один день.— Она одна?Жиро кашлянул.— Нет, мадам.О.Нет.Только не говорите…— С ней молодой виконт.Амир едва не подавился кофе.Элеонора закрыла глаза.Господи.У неё будет свекровь с молодым любовником.Это уже даже не жизнь.Это подарок сценаристам.— Сколько лет виконту? — спокойно спросила она.Жиро замялся.— Думаю… около двадцати пяти.Изабель ахнула.Арман посмотрел в потолок так, будто просил небеса о терпении.А Элеонора вдруг почувствовала совершенно неприличный прилив веселья.Нет.Она уже заранее любила эту женщину.Немного.Совсем чуть-чуть.Хотя бы за драматизм.— Где они?— В синем салоне, мадам.— И как выглядит моя свекровь?Жиро моргнул.Потом осторожно ответил:— Очень дорого.Амир тихо рассмеялся.— Это описание или предупреждение?— В данном случае — оба.Элеонора поставила чашку.Медленно поправила волосы.Огненные пряди скользнули по плечам.И вдруг поймала своё отражение в зеркале.Рыжая.Живая.С зелёными глазами, в которых снова появился блеск.Господи.Прежняя Элеонора де Вальмон сейчас бы умерла от ужаса.Новая почувствовала азарт.— Изабель.— Да, матушка?— Смотри внимательно. Сейчас ты увидишь очень важный урок.— Какой?Элеонора улыбнулась.Опасно.— Как правильно приручать свекровей.И пошла в синий салон.Ох.Даже дверь выглядела напряжённой.Она открыла её спокойно.И почти сразу поняла: эта женщина умеет входить в комнату как катастрофа.Мадам де Брион сидела у камина.И, Господи.Вот это была женщина.Не старая.Нет.Из тех красавиц, которые не стареют тихо — они воюют с возрастом как генералы.Тёмно-фиолетовое платье из тяжёлого бархата облегало всё ещё великолепную фигуру. Шея открыта чуть больше, чем позволяла строгая мода вдовы. Волосы цвета тёмного серебра уложены роскошно и слишком молодо для её возраста. На пальцах — кольца. На губах — лёгкая помада. В ушах — сапфиры.И глаза.О.Вот это были глаза профессиональной манипуляторши.Тёплые ровно настолько, насколько выгодно.Рядом с ней стоял виконт.Молодой.Красивый.И смотрел на мадам де Брион с тем самым выражением: «я прекрасно понимаю, почему меня держат рядом».Прелестно.Мадам де Брион подняла глаза.И замерла.Потому что ожидала увидеть прежнюю бледную невестку.А увидела Элеонору.Рыжую.Улыбающуюся.Живую.Ах.Элеонора буквально услышала этот внутренний удар.Вот он: — взгляд; — узнавание; — потрясение; — мгновенный пересчёт стратегии.Прекрасно.— Элеонора… — медленно произнесла свекровь.— Мадам де Брион.Они улыбались друг другу.И обе уже понимали: мирной эта война не будет.

Синий салон был одной из тех комнат, которые прежняя Элеонора, вероятно, считала достойными приёма родственников.Новая Элеонора считала его достойным немедленной реформы.Стены были затянуты синим шёлком — когда-то глубоким, теперь чуть выцветшим, словно цвет устал от чужих разговоров. Над камином висело огромное зеркало в золочёной раме, и в нём отражались свечи, фиолетовый бархат платья мадам де Брион, серебристые волосы, сапфиры в ушах и рыжая Элеонора у двери.Контраст был почти неприлично красив.У камина пахло сухими дровами, воском, старой пудрой, фиалковыми духами свекрови и свежим дождём от плащей, которые лакей не успел унести достаточно быстро. На маленьком столике стояла чашка шоколада, но мадам де Брион к ней даже не притронулась. Значит, приехала не пить. Приехала атаковать.Виконт рядом с ней был одет безукоризненно и слишком старательно: тёмно-серый камзол с серебряной вышивкой, кружево у горла, тщательно уложенные светлые волосы, кольцо с аметистом на пальце. Красивый, холёный, молодой. Из тех мужчин, которые привыкают быть украшением при женщине старше себя и даже умудряются считать это карьерой.Элеонора прошла в салон медленно.Не потому что хотела произвести впечатление.Хотя, конечно, хотела.Просто тело всё ещё требовало аккуратности. После ужина, разговоров, Рэйвена, Амира, королевского письма и теперь вот фиолетовой свекрови с молодым виконтом, её организм явно начинал подозревать, что новая хозяйка решила добить его светской жизнью.Она остановилась у кресла напротив.Не села.Сначала пусть посмотрят.Мадам де Брион смотрела.О, как смотрела.Она скользнула взглядом по волосам Элеоноры, по платью, по лицу, по осанке, задержалась на улыбке и чуть сузила глаза.— Должна признать, — произнесла она наконец, — слухи не преувеличивали.Голос был красивый. Низкий, бархатный, с лёгкой усталостью женщины, привыкшей, что её слушают даже тогда, когда она говорит полную ерунду.— Как редко такое случается со слухами, — ответила Элеонора.У виконта дёрнулся уголок рта.Мадам де Брион перевела взгляд на него.Коротко.Этого хватило.Молодой человек снова стал серьёзным.«Дрессирован, — отметила Элеонора. — Но не окончательно. Смеяться умеет. Значит, не всё потеряно».— Вы выглядите… иначе, — сказала свекровь.— Благодарю.— Это не было похвалой.— Я решила не обижать вашу любезность отказом.В воздухе что-то тонко звякнуло.Нет, не хрусталь.Нервы.Мадам де Брион медленно положила руку на подлокотник. Кольца блеснули в свете свечей.— Болезнь изменила ваш характер?— Скорее, освежила.— Необычное последствие.— Гораздо приятнее смерти.Виконт всё-таки тихо кашлянул.Элеонора повернулась к нему.— Мы не представлены.Молодой человек поклонился с изяществом человека, который много тренировался перед зеркалом.— Виконт Этьен де Лаваль, мадам.— Очень приятно, виконт.Мадам де Брион слегка улыбнулась.— Этьен сопровождает меня. Дорога после дождя была утомительной, а я, увы, уже не в том возрасте, чтобы путешествовать без помощи.Элеонора посмотрела на виконта.Потом на свекровь.Потом снова на виконта.— Какая предусмотрительность. Помощь выглядит превосходно.Этьен покраснел.Совсем чуть-чуть.Но покраснел.Мадам де Брион подняла бровь.— Вы стали острее на язык, дорогая.— А вы всё ещё прекрасно умеете формулировать упрёки как комплименты. Семейные традиции радуют.Теперь уже мадам де Брион замолчала.Элеонора села.Медленно, удобно, не спрашивая разрешения у чужого недовольства. Шёлк её платья мягко лёг на кресло, огненные волосы скользнули по плечу. Она видела себя в зеркале над камином: живая, яркая, с зелёными глазами, в которых сейчас плясала почти неприличная искра.За дверью, она была уверена, кто-то слушал.Жанна точно.Возможно, Изабель.Возможно, Арман, если здравый смысл снова проиграл семейной тревоге.И Амир, мерзавец восточный, наверняка хотел бы купить билет.— Итак, — сказала Элеонора. — Что привело вас так внезапно, мадам?Свекровь откинулась на спинку кресла.— Забота.— О ком?— О вас, разумеется.— Как неожиданно.— И о доме.— Дом прекрасно себя чувствует. Мы вынесли половину пылесборников, открыли окна и почти победили ночные вазы.Этьен издал звук, подозрительно похожий на подавленный смешок.Мадам де Брион медленно повернула к нему голову.Он мгновенно стал похож на мраморную статую молодого сожаления.— Ночные вазы? — холодно переспросила она.— О, простите. Вы предпочитаете не обсуждать бытовые реалии? Я тоже предпочитала бы их не нюхать, но жизнь иногда откровеннее приличий.Свекровь смотрела на неё так, будто пыталась понять: это болезнь, дерзость или новая стратегия.Правильный ответ: да.— Мне писали, — сказала мадам де Брион, — что вы ведёте себя… странно.— Кто писал?Пауза.Маленькая.Вкусная.— Доброжелатели.— Обожаю людей без имени. Они всегда так смелы.— Элеонора.О.Вот он.Тон старшей женщины, привыкшей ставить на место.Прежняя мадам де Вальмон, возможно, сразу бы опустила глаза.Новая Элеонора только чуть наклонила голову.— Да?— Вы забываетесь.— Нет. Наоборот. Начала вспоминать себя.Мадам де Брион прищурилась.— Вы были вдовой благородного дома. Матерью взрослых детей. Женщиной, которую уважали за скромность.— За удобство, — мягко поправила Элеонора. — Не путайте.— Скромность украшает женщину.— Только если женщину больше нечем украсить.Этьен не выдержал.Он отвернулся к окну.Плечи дрогнули.Свекровь медленно закрыла глаза.Потом открыла.И улыбнулась.Вот теперь было интересно.Потому что улыбка была уже не раздражённой.Азартной.Мадам де Брион тоже начала получать удовольствие.Опасная женщина.Смешная, театральная, эгоистичная — да.Но не глупая.И Элеонора это оценила.— Кажется, мне придётся привыкать к новой вам, — сказала свекровь.— Не торопитесь. Я сама ещё привыкаю.— Слышала, вы красите волосы восточными средствами.— Да. Рекомендую. Отлично оживляет лицо и сплетни.— И ездите на рынок.— Тоже рекомендую. Отлично оживляет мозг.— И принимаете торговцев дома.— Только красивых, умных и полезных.Этьен снова кашлянул.Мадам де Брион посмотрела на Элеонору внимательнее.— Опасная формулировка для вдовы.— Опасность не в формулировке, мадам. Опасность в том, что вдовы иногда начинают жить.Они помолчали.И в этот раз молчание было другим.Не оскорблённым.Взвешивающим.Мадам де Брион чуть провела пальцем по краю веера. Очень красивый веер — чёрное кружево, перламутровые пластины, тонкая работа. Вещь женщины, которая понимает театр жеста.— Мне нужны деньги, — сказала она вдруг.Вот.Элеонора почти улыбнулась.Наконец-то честность.— Сколько?Мадам де Брион явно не ожидала такого прямого вопроса.— Обычно вы сначала выражали сочувствие.— Оно уменьшало сумму?Этьен закрыл лицо рукой.На этот раз уже открыто.— Виконт, — сказала мадам де Брион, не глядя на него, — если вы продолжите веселиться, я отправлю вас слушать проповедь аббата Мореля.— Простите, мадам.— Не прощаю.Элеонора откинулась в кресле.— Итак. Деньги.Свекровь оценила её взгляд.— Пять тысяч ливров.— На что?— На расходы.— Какие?— Личные.— Мадам де Брион, личные расходы на пять тысяч ливров обычно либо лечат разбитое сердце, либо оплачивают очень дорогое молчание.Свекровь улыбнулась почти ласково.— Вы стали вульгарны.— Нет. Практична.— Женщине не всегда полезно быть практичной.— Зато очень полезно быть платёжеспособной.Теперь уже мадам де Брион рассмеялась.Негромко.Красиво.И совершенно неожиданно.Смех у неё оказался молодой.Глубокий.И от этого Элеонора на секунду увидела не манипуляторшу, не свекровь, не женщину с молодым виконтом, а просто живого человека, который слишком давно привык добиваться всего через спектакль, потому что иначе его перестали бы замечать.О.Так вот где слабое место.Возраст.Не старость.Страх стать невидимой.Боже, как банально и как больно.— Вы забавны, — сказала мадам де Брион.— А вы дороже, чем я планировала на сегодня.— Я мать вашего покойного мужа.— Я помню.— И бабушка ваших детей.— Это сильнее.Свекровь чуть замерла.Элеонора заметила.Ага.Дети.Вот где не только деньги.— Вы видели Армана и Изабель? — спросила Элеонора.— Ещё нет. Они стали взрослыми, пока вы болели и забывали приглашать меня чаще.— Я была, судя по всему, очень занята медленным исчезновением.Мадам де Брион сжала веер.— Не стоит драматизировать.— Вы приехали с молодым виконтом и просите пять тысяч ливров. Позвольте мне хотя бы драматизировать бесплатно.Этьен тихо сказал:— Это становится лучшим визитом сезона.— Виконт, — одновременно произнесли обе женщины.Он поклонился и отошёл к окну, но улыбку не спрятал.Элеонора вдруг поняла, что он ей нравится. Не как мужчина. Как хороший декоративный элемент с мозгом. И, возможно, с добрым сердцем, если не испортили окончательно.— Я не откажу вам сразу, — сказала Элеонора.Мадам де Брион медленно подняла брови.— Как великодушно.— Но и не дам деньги без понимания, куда они уйдут.— Вы намерены контролировать меня?— Нет. Я намерена перестать оплачивать туман.Свекровь прищурилась.— Ваш муж никогда не требовал отчётов.— Мой муж умер, мадам.Тишина.Вот теперь удар был жёстче.Но нужный.— А я, как видите, нет.Мадам де Брион смотрела на неё долго.Потом очень медленно закрыла веер.Щёлк.Тихий звук.Как начало дуэли.— Вы считаете себя хозяйкой дома.— Я ею являюсь.— Дом принадлежит не только вам. У вас есть сын.— И я намерена оставить ему не счета за чужие удовольствия, а устойчивое состояние.— Вы обвиняете меня в расточительности?— Пока только подозреваю с большим уважением к вашим способностям.И тут в дверях раздался тихий звук.Изабель.Конечно.Девушка стояла у порога, бледная, напряжённая, в светлом платье с голубой лентой. За ней — Арман. Мрачный. Габриэль чуть дальше. И Жанна, которая делала вид, что вообще-то просто несла салфетки через салон.Превосходно.Вся семья в сборе.Мадам де Брион повернулась.И на её лице впервые появилась настоящая эмоция.Не театральная.Не рассчитанная.Боль.Мимолётная, быстро спрятанная, но Элеонора успела увидеть.Она смотрела на Армана и Изабель так, будто вдруг поняла, сколько пропустила.— Дети, — произнесла она.Изабель сделала реверанс.— Бабушка.Арман поклонился.— Мадам.О.Не «бабушка».Интересно.Мадам де Брион заметила тоже.Губы её чуть дрогнули.— Арман, вы стали совсем мужчиной.— Время имеет такую привычку.Элеонора мысленно присвистнула.Так.У сына с бабушкой непросто.Очень.Мадам де Брион перевела взгляд на Изабель.И снова замерла.Потому что Изабель тоже изменилась.Не так ярко, как мать.Но достаточно.Больше не серенькая внучка в платье цвета покорности. Голубая лента, мягче уложенные волосы, кружево собственного плетения, прямой взгляд.— Изабель… — медленно сказала свекровь. — Вы похорошели.Девушка осторожно посмотрела на мать.Элеонора едва заметно кивнула.Мол, принимай.Не бойся.— Благодарю, бабушка.— Это платье…— Матушка помогла выбрать.Мадам де Брион повернула голову к Элеоноре.И вот там было всё: удивление; недоверие; ревность; и что-то вроде уважения.— Разумеется.Арман подошёл ближе.— Ваш приезд неожиданен.— Я соскучилась по семье.— Правда?Тишина стала ледяной.Габриэль перестал улыбаться.Изабель нервно сжала пальцы.Элеонора поднялась.Не спеша.— Арман.Он посмотрел на неё.Взгляд жёсткий.Обиженный.Вот она — старая история.Бабушка, которая появлялась, когда нужны деньги. Мать, которая болела. Дом, который держали дети, управляющий и привычка не жаловаться.Нет, взрываться сейчас нельзя.Элеонора подошла к сыну и положила ладонь ему на рукав.— Не сегодня.Он сжал челюсть.Но промолчал.Мадам де Брион наблюдала за этим с выражением женщины, которой неприятно видеть, что влияние на внука теперь у другой.Хорошо.Пусть привыкает.— Мадам де Брион останется на ужин, — сказала Элеонора. — И виконт тоже.Жиро у двери слегка вздрогнул.Бедный Жиро.Его жизнь стала трудной.— Я распоряжусь, мадам.— И пусть Марта не пугается. Просто добавит приборы и что-нибудь сладкое.— Марта не пугается, мадам. Она злится.— Ещё лучше. Злость улучшает её соусы.Этьен тихо засмеялся.Мадам де Брион посмотрела на него так, будто всерьёз выбирала между аббатом Морелем и убийством.Элеонора обернулась к свекрови.— А после ужина мы обсудим ваши расходы.— За ужином?— Нет. За ужином мы будем изображать любящую семью. Я хочу посмотреть, насколько хорошо у нас получится.Арман вдруг фыркнул.Изабель зажала рот ладонью.Габриэль отвернулся.Даже мадам де Брион не выдержала — уголок губ дрогнул.— Вы невозможны, Элеонора.— Это теперь семейное достоинство.Ужин получился странным.И великолепным.Столовую быстро подготовили заново: свечи, свежие тарелки, дополнительные приборы. Марта прислала запечённую птицу, густой суп с травами, пирог с грибами и сливочным соусом, груши в пряном сиропе и маленькие пирожные с миндалём. Пахло маслом, жареной кожицей, корицей, горячим тестом и дымом от камина.Мадам де Брион сидела напротив Элеоноры.Этьен рядом с ней, но не слишком близко — ровно так, чтобы все заметили связь и никто не мог открыто обвинить.Арман молчал.Изабель пыталась быть вежливой.Габриэль спасал разговор лёгкими замечаниями.Амир, к счастью или к несчастью, к ужину не остался, но перед уходом успел шепнуть Элеоноре:— Ваша семья интереснее многих дворцов.— Вы ещё не видели нас после десерта.— Я почти жалею, что ухожу.— Не почти. Жалейте полностью.Он рассмеялся, поцеловал ей руку и ушёл, оставив после себя запах кофе и чужую уверенность, что жизнь должна быть яркой.Теперь же за столом главной силой была мадам де Брион.Она ела мало, говорила красиво и наблюдала много.— Слышала, вы были приглашены во дворец, — сказала она между супом и птицей.— Слухи, как всегда, пришли быстрее кареты.— Королева редко приглашает женщин без причины.— Как и свекрови.Этьен подавился вином.Арман тихо сказал:— Матушка.Но в голосе его была уже не паника, а почти смех.Мадам де Брион склонила голову.— Вы хотите знать причину моего приезда?— Деньги.— Это повод. Не причина.О.Вот теперь стало интереснее.Элеонора отложила ложку.— Продолжайте.Свекровь посмотрела на Изабель.Потом на Армана.— Я слышала о вечере. О принце. О мадам де Мортен. О том, что ваша дочь внезапно стала заметной.Изабель напряглась.— Это плохо? — тихо спросила она.Мадам де Брион посмотрела на неё.Долго.И в этот раз без театра.— Это опасно, дитя.Элеонора впервые за вечер промолчала.Потому что свекровь была права.— Мадам де Мортен не простит вам вчерашнего, — продолжила мадам де Брион. — Ни вам, Элеонора. Ни Изабель. Ни, возможно, даже принцу.— Вы хорошо её знаете?— Достаточно, чтобы не пить из чашки, которую она мне подаст.Хм.Вот это уже союзный материал.С ядом, конечно.Но где сейчас найти без добавок?— И вы приехали предупредить?— Я приехала посмотреть, правда ли вы сошли с ума.— И?Мадам де Брион улыбнулась.— Нет. Вы стали гораздо хуже.Элеонора рассмеялась.— Вот это уже комплимент.— Это диагноз.— Диагнозы в этом доме теперь не принимаются от посторонних без второго мнения.Изабель тихо засмеялась.Мадам де Брион посмотрела на внучку.— А вы стали смелее.— Матушка говорит, что смелость можно тренировать.— Ваша матушка теперь говорит много опасных вещей.— Но интересных, — неожиданно сказала Изабель.И покраснела.Элеонора посмотрела на дочь с огромным удовольствием.Молодец.Мадам де Брион тоже заметила.И вдруг в её взгляде мелькнуло не раздражение.Грусть.Совсем короткая.— Когда я была вашего возраста, — сказала она тихо, — мне говорили меньше. И требовали больше.В комнате стало тише.Даже Арман поднял взгляд.Элеонора не вмешалась.Иногда людям надо дать самим раскрыть трещину.— И вы слушались? — спросила Изабель.Свекровь усмехнулась.— Не всегда.Этьен вдруг мягко сказал:— Это самая скромная ложь за вечер.Мадам де Брион повернулась к нему.— Виконт, вы хотите лишиться десерта?— Ради истины? Почти готов.Элеонора посмотрела на него с новым интересом.Так.Виконт не просто украшение.Он умеет быть рядом без страха.И мадам де Брион не разозлилась по-настоящему. Наоборот, в её взгляде мелькнуло тепло.Вот и ещё одна линия.Очень живая.После десерта они вернулись в синий салон.Элеонора уже чувствовала усталость.Но уходить не хотела.Потому что между ней и свекровью возникла странная, опасная возможность: не дружба. Ни в коем случае. Но понимание, что они обе — женщины, выжившие в мире, где им разрешали быть либо удобными, либо красивыми, но не свободными.Мадам де Брион села у камина.Элеонора — напротив.Дети остались чуть в стороне. Арман у окна, Изабель рядом с Габриэлем за столиком с нотами. Этьен стоял у камина с бокалом шоколада, который он держал с таким серьёзным видом, будто это было редкое лекарство от семейных сцен.— Пять тысяч я не дам, — сказала Элеонора.Свекровь подняла брови.— Как прямолинейно.— Зато экономит время.— Сколько дадите?— Две тысячи. И ещё тысячу — если вы честно скажете, на что.Мадам де Брион постучала веером по ладони.— Вы торгуетесь со мной?— Я вчера торговалась с шёлком. Вы дороже, но принцип тот же.Этьен закашлялся.Арман отвернулся к окну.Мадам де Брион посмотрела на Элеонору.Долго.Потом вдруг сказала:— Долги.Вот.Тихо.Без театра.— Карточные?— Не мои.Элеонора перевела взгляд на Этьена.Он не отвёл глаза.О.— Ваши? — спросила она.— Моего брата, — ответил виконт. — Он умер. Долги остались. Мадам де Брион помогает мне выкупить имя семьи из чужих рук.Тишина.Арман обернулся.Мадам де Брион смотрела в огонь.Элеонора внезапно поняла: всё сложнее, чем казалось.Конечно.Всегда сложнее.— Почему не сказали сразу? — спросила она.Свекровь усмехнулась.— Дорогая, я слишком долго живу на свете, чтобы сразу показывать женщине, где у меня болит.Элеонора молчала.Потом медленно кивнула.— Три тысячи сейчас. Остальное — после того, как Фурнье проверит бумаги.— Вы не доверяете мне?— Нет.— Возмутительно.— Зато честно.Мадам де Брион вдруг рассмеялась.Не громко.Но по-настоящему.— Вы мне нравились больше, когда были тихой.— А вы мне больше нравитесь, когда говорите правду.Свекровь посмотрела на неё внимательнее.— Опасный обмен.— Семейный.И вот тогда Элеонора увидела: мадам де Брион не побеждена.Не приручена.Да и слава Богу.Скучные союзники не нужны.Но она заинтересована.А это уже начало.Позже, когда свекровь ушла в приготовленные комнаты вместе с виконтом, а дети разошлись, Жанна помогала Элеоноре снять серьги в гардеробной.— Мадам…— Да?— Вы правда дадите ей деньги?Элеонора посмотрела на своё отражение.Огненные волосы чуть растрепались. Лицо усталое. Глаза блестят.— Да.— Но вы же сказали, что не доверяете.— Я и не доверяю.— Тогда почему?Элеонора сняла вторую серьгу.— Потому что иногда человеку надо дать не деньги. Возможность не врать в следующий раз.Жанна задумалась.— Это тоже апгрейд?Элеонора улыбнулась.— Самый сложный.За дверью послышался тихий стук.Жанна открыла.На пороге стоял Арман.— Матушка, можно?Жанна тут же исчезла так быстро, будто обучалась у лучших шпионов двора.Арман вошёл.Он выглядел серьёзным.Но уже не злым.— Вы сегодня… — Он замолчал, подбирая слово. — Не унизили её.— Хотел?— Немного.— Понимаю.Он опустил взгляд.— Я злился на неё много лет.— За то, что она приезжала только за деньгами?— За то, что она могла быть рядом, но не была.Ох.Элеонора подошла к нему.— Арман, взрослые иногда так боятся оказаться ненужными, что сами уходят первыми. А потом делают вид, что это свобода.Он смотрел на неё долго.— Вы правда думаете, она боялась?— Я думаю, она стареет в мире, где женщину ценили за красоту, влияние и способность быть желанной. А теперь пытается доказать всем, что ещё существует.Арман молчал.— Это не оправдание, — добавила Элеонора. — Но объяснение.Он тихо выдохнул.— Вы всё время так делаете.— Как?— Видите людей глубже, чем они заслуживают.Элеонора улыбнулась.— Это профессиональное.— Опять странности.— Привыкай.Арман вдруг обнял её.Неловко.Крепко.Почти как мальчик.— Спасибо, — сказал он.— За что?— За то, что не разрушили всё сильнее.Она закрыла глаза и обняла его в ответ.Господи.Эта семья добьёт её быстрее любого сердца.— Я стараюсь разрушать только то, что мешает дышать, — сказала она.Арман тихо рассмеялся.— Тогда вам предстоит много работы.— Даже не начинай. У меня завтра дворец.Он отстранился.Лицо снова стало тревожным.— И Эшкрофт.О.Ну конечно.— Что Эшкрофт?— Он будет там.— Я знаю.— Матушка.— Арман, если ты сейчас начнёшь предупреждать меня об опасном мужчине, я окончательно почувствую себя юной девицей.— Вы ведёте себя рядом с ним не как юная девица.— А как кто?Арман посмотрел на неё.И вдруг улыбнулся.— Как женщина, которая нашла достойного противника.Элеонора замерла.Потом медленно прищурилась.— Сын мой, ты становишься слишком наблюдательным.— Наследственное.— Дерзость тоже.— Судя по последним дням — да.Он поцеловал ей руку и ушёл.А Элеонора осталась стоять перед зеркалом.Одна.В тишине, пахнущей жасминовым маслом, воском и усталостью.На завтра был дворец.Королева.Рэйвен.Мадам де Мортен.Возможно, новые ловушки.А в доме уже спала свекровь, которую надо было то ли приручить, то ли спасать, то ли держать на расстоянии вытянутого веера.Элеонора посмотрела на своё отражение.— Ну что, — тихо сказала она. — Одна семья, один двор, одна свекровь, один опасный мужчина и королева. Неплохой список на неделю.Потом улыбнулась.— Камилла бы сказала, что я опять взяла слишком много клиентов одновременно.И впервые за вечер ей стало не грустно от этого воспоминания.А тепло.Будто где-то очень далеко подруга всё ещё закатывает глаза и говорит:«Элеонора, только не влюбись в самого проблемного».Поздно, дорогая.Проблема уже вошла в дом под дождём.

Ночь в доме де Вальмон никогда не была по-настоящему тихой.Старые дома вообще умеют дышать даже во сне.Где-то скрипели балки. Внизу на кухне кто-то из слуг ещё двигал посуду. В каминах потрескивали угли. За окнами шуршал дождь. Ветер цеплялся за ставни, кареты изредка проезжали по мокрой улице, и Париж звучал как огромный уставший зверь, который не умеет молчать окончательно.Элеонора стояла у окна своей спальни босиком.Пол был прохладным.Шёлковый халат мягко скользил по коже. Волосы распущены — тяжёлые, медные, почти огненные в свете камина. Она специально не заплетала их на ночь. Нравилось ощущение этой новой себя.Живой.Слишком живой.Она смотрела на мокрые крыши Парижа и думала о том, что ещё месяц назад умерла.А теперь спорит со свекровью, флиртует с министром торговли и получает приглашения от королевы.Ну и кто после этого скажет, что судьба не умеет издеваться с фантазией?В дверь тихо постучали.Не Жанна.Жанна стучала быстрее.— Войдите.Дверь открылась.Мадам де Брион.Конечно.Свекровь была уже без парадного бархата. На ней оказался тёмный домашний халат цвета вина с чёрным кружевом у рукавов. Волосы распущены частично, и теперь серебро в них выглядело мягче. Без жёсткой осанки приёмов, без веера, без украшений она внезапно стала не старше — человечнее.Но глаза всё равно остались опасными.— Не спится? — спросила Элеонора.— После нашего семейного ужина? Разумеется нет.Элеонора усмехнулась.— Входите. Раз уж мы обе бессовестно живы, можно хотя бы выпить шоколад.Мадам де Брион посмотрела на неё так, будто всё ещё не решила: восхищаться, раздражаться или вызывать экзорциста.Но вошла.Через несколько минут Жанна — уже явно предупреждённая кем-то из слуг — принесла поднос: густой шоколад, сливки, маленькие пирожные, миндаль, и крошечный кофейник.Свекровь посмотрела на кофе подозрительно.— Вы действительно пьёте это на ночь?— Мадам, после сегодняшнего дня мне уже нечего терять.— Кроме сна.— Он сбежал ещё после появления Эшкрофта под дождём.Мадам де Брион медленно подняла глаза.О.Так.Интерес появился мгновенно.— Значит, слухи не врут?— Какие именно? Их уже слишком много.— Что министр торговли смотрит на вас так, будто собирается либо жениться, либо совершить государственное преступление.Элеонора расхохоталась.И чуть не пролила шоколад.— Господи, Париж невозможен.— Париж внимателен.Свекровь села ближе к камину.Тепло огня золотило её лицо, сглаживало возраст, и сейчас Элеонора особенно ясно увидела: в молодости мадам де Брион была ослепительной.Из тех женщин, из-за которых мужчины проигрывают состояния и войны.И, вероятно, проигрывали.— Он опасен, — спокойно сказала свекровь.— Кто именно? Париж или Эшкрофт?— Оба. Но Париж хотя бы предсказуем.Элеонора отпила шоколад.Густой. Горячий. С корицей.Господи.Иногда счастье всё-таки очень простое.— Вы хорошо его знаете? — спросила она.— Достаточно.— Это тревожит.— И правильно.Мадам де Брион поставила чашку.— Рэйвен Эшкрофт не тот мужчина, который начинает игру ради развлечения.— А если это я начала?Свекровь медленно улыбнулась.— Тогда я впервые за много лет сочувствую мужчине.О.Вот это было хорошо.Очень.Элеонора даже уважительно кивнула.— Мадам де Брион…— Агата.Элеонора моргнула.— Что?— Если вы собираетесь обсуждать мужчин после полуночи в халатах и с шоколадом, можете хотя бы называть меня по имени.Ах.Вот оно.Не дружба.Нет.Но первая трещина в официальности.— Хорошо… Агата.Свекровь удовлетворённо кивнула.— Так вот. Эшкрофт.Она произнесла фамилию так, будто говорила о породистом хищнике.— Он вдовец уже шесть лет. После смерти жены женщин возле него было много, но ни одной — долго.— Почему?— Потому что он не терпит глупость. И фальшь. И слёзы как инструмент.— А что терпит?— Ум. Опасность. И вызов.Свекровь медленно посмотрела на Элеонору поверх чашки.— Поэтому я и не сплю.О.Элеонора почувствовала, как по позвоночнику прошёл лёгкий жар.Не от страха.От предвкушения.Проклятье.Она слишком давно не чувствовала ничего похожего.— И вы решили предупредить меня? — спросила она мягко.— Нет.Агата усмехнулась.— Я решила посмотреть, насколько далеко вы готовы зайти.Тишина.Камин тихо треснул.За окнами ветер ударил в ставни.Элеонора медленно поставила чашку.— Вы всегда так разговариваете с женщинами сына?— Нет. Обычно они скучнее.Элеонора снова рассмеялась.Боже.Свекровь ей нравилась.Это уже почти диагноз.— А вы всегда так тестируете невесток?— Обычно они не проходят даже первую беседу.— Тогда мне повезло.— Или нет.Агата внимательно смотрела на неё.Очень.И вдруг спросила:— Вы действительно были так несчастны до болезни?Улыбка Элеоноры дрогнула.Вот.Наконец-то вопрос не про волосы.Не про двор.Не про деньги.Про неё.Она подошла к окну.За стеклом дождь размазывал Париж в серо-золотые пятна фонарей.— Прежняя Элеонора… — тихо сказала она. — Думаю, она слишком долго старалась быть правильной.— И?— И почти исчезла.Агата молчала.— Знаете, что страшнее всего? — продолжила Элеонора. — Когда женщина начинает жить так тихо, что сама перестаёт замечать своё отсутствие.Свекровь опустила взгляд.О.Попала.Точно.— А теперь? — спросила она после паузы.Элеонора медленно улыбнулась своему отражению в стекле.— А теперь я хочу всё.Тишина.Большая.Настоящая.Агата смотрела на неё долго.Потом тихо сказала:— Осторожнее с такими желаниями.— Поздно.— Из-за Эшкрофта?Элеонора повернулась.И впервые за всё время не стала шутить.— Нет.Она коснулась пальцами собственных волос.— Из-за жизни.Свекровь неожиданно мягко усмехнулась.— Вот теперь я окончательно понимаю, почему он смотрит на вас как сумасшедший.Ох.Элеонора ощутила, как внутри снова всё опасно теплеет.— Он не смотрит как сумасшедший.— Дорогая моя, — лениво протянула Агата, — я пережила три романа, одного мужа, двух любовников и половину французского двора. Поверьте женщине с опытом: этот мужчина уже почти пропал.Господи.Это было слишком приятно слышать.Слишком.— Вы делаете выводы слишком быстро.— Нет. Это вы слишком долго были среди скучных мужчин.Элеонора молча подняла чашку в знак согласия.Агата довольно улыбнулась.— Вот. Теперь вижу, что вы не безнадёжны.В дверь снова постучали.Обе женщины повернули головы одновременно.— Да? — произнесла Элеонора.Жанна приоткрыла дверь.И выглядела так, будто сейчас взорвётся от новостей.— Мадам…— Что случилось?Жанна сглотнула.— Там… там месье Эшкрофт.Тишина.А потом Агата очень медленно откинулась в кресле.— О нет, — протянула она с почти неприличным удовольствием. — Я никуда не уйду.Элеонора закрыла глаза.Господи.Ну конечно.Разумеется.Ночь. Шоколад. Свекровь. И опасный мужчина под дождём.Судьба окончательно решила превратить её жизнь в роман для нервных женщин.— Он сказал, зачем приехал? — спросила она.Жанна покраснела.О.Нет.— Жанна.— Он сказал… — служанка сглотнула. — Что не смог уснуть.Агата издала звук, подозрительно похожий на победный смешок.Элеонора медленно посмотрела в потолок.— Господи.— Нет, — мягко сказала свекровь. — Это уже точно не Господь. Это мужчина. И, судя по всему, очень решительно настроенный мужчина.

Глава 10.

Глава 10

Мужчина под дождёмАгата де Брион не ушла.Разумеется.Элеонора вообще уже начала подозревать, что её свекровь питается драмой как некоторые люди шоколадом.Мадам де Брион устроилась в кресле у камина ещё удобнее, поправила складки тёмного халата и с таким удовольствием взяла новую чашку шоколада, будто сейчас собиралась смотреть премьеру сезона.— Даже не думайте выгнать меня, — лениво произнесла она.— Я ещё не решила, чего хочу больше: выгнать вас или продать билеты.— Дорогая, если мужчина приезжает к женщине ночью под дождём, билеты уже не нужны.Жанна у двери издала звук, подозрительно похожий на восторженный писк.Элеонора медленно закрыла глаза.— Жанна.— Да, мадам?— Если ты сейчас умрёшь от любопытства, я не смогу объяснить это полиции будущего.— Что такое полиция будущего?— Очень занудные люди. Позови месье Эшкрофта.Жанна вылетела за дверь с такой скоростью, будто лично бежала навстречу романтическому роману.Агата проводила её взглядом.— У вас удивительно счастливые слуги.— Это называется нормальное отношение.— Нет, дорогая. Это называется влияние.Элеонора подошла к зеркалу.Быстро собрала волосы, потом снова распустила.Нет.Пусть будут распущены.Господи.Она действительно сейчас думает о том, как выглядит перед мужчиной, который приехал ночью.С ума сойти.— Не нервничайте так, — протянула Агата. — Он уже видел вас прекрасной.— Я не нервничаю.— Конечно.— Агата.— Что?— Я вас почти полюбила. Не разрушайте это.Свекровь довольно улыбнулась.— О, дорогая. Если вы меня почти полюбили, значит, вам срочно нужен отдых.Шаги в коридоре.Тяжёлые.Мужские.Жанна распахнула дверь.И Рэйвен Эшкрофт вошёл в спальню Элеоноры де Вальмон глубокой ночью.Вот теперь ситуация официально перестала быть приличной.Он снова был в чёрном.Мокрый плащ снят, но волосы всё ещё влажные после дождя. На скулах — холод улицы. На перчатках — капли воды. И взгляд…О.Господи.Вот этот взгляд она уже начинала узнавать слишком хорошо.Внимательный. Тяжёлый. Личный.Он вошёл и почти сразу увидел Агату.Замер буквально на секунду.Очень короткую.Но Элеонора заметила.И Агата заметила тоже.Свекровь медленно подняла чашку шоколада.— Месье Эшкрофт.— Мадам де Брион.Оба произнесли это с таким видом, будто встретились на похоронах общего врага.Прекрасно.— Какой неожиданный вечер, — мягко сказала Агата.— Для кого именно? — спокойно спросил Рэйвен.О.Он даже не пытается быть милым.Как чудесно.— Для вас, разумеется, — ответила свекровь. — Ночные визиты к рыжим вдовам редко проходят спокойно.Жанна у двери покраснела так сильно, что стала почти цвета портьер.Элеонора мысленно решила: завтра служанка точно перескажет всё кухне.С подробностями.Возможно, с музыкальным сопровождением.Рэйвен медленно перевёл взгляд на Элеонору.И вот тут воздух снова изменился.Чёрт.Почему этот мужчина умеет смотреть так, будто вокруг внезапно никого нет?Это нечестно.— Простите поздний визит, — сказал он тихо.Элеонора подняла брови.— Вы же не умеете извиняться.Агата довольно прикрыла глаза.Рэйвен чуть склонил голову.— Учусь.— Ночью?— Вы плохо влияете на мой режим.О Господи.Элеонора почувствовала, как по коже проходит предательское тепло.Нет.Нельзя.Не при свекрови.Особенно не при свекрови, которая сейчас выглядит как женщина, получившая лучший подарок сезона.— Шоколад? — спросила Элеонора.— Если это официальный способ пережить вашу семью — да.— Видите? — довольно сказала Агата. — Уже адаптируется.Рэйвен наконец посмотрел на неё внимательнее.И впервые за всё время его лицо дрогнуло чем-то похожим на настоящую эмоцию.— Вы приехали.— Разумеется. Я не могла пропустить мужчину, который приехал к женщине ночью и выглядит так, будто готов совершить глупость.— Агата…— Что? Я старая вдова. Мне можно быть наблюдательной.— Вы не старая.— О, месье Эшкрофт, — протянула она почти мурлыкающе, — осторожнее. Я ещё способна неправильно понять комплимент.Элеонора расхохоталась.Рэйвен посмотрел на неё.И тоже едва заметно улыбнулся.Господи.Она окончательно пропала.Потому что мужчина, который улыбается редко, опаснее красивого мужчины.Особенно если эта улыбка появляется из-за тебя.— Итак, — сказала Элеонора, устраиваясь в кресле напротив. — Раз вы приехали ночью, под дождём и без приглашения, предполагаю, произошло что-то важное.Рэйвен несколько секунд молчал.Потом достал из кармана тонкий конверт.— Неофициальное предупреждение.Вот.Веселье чуть осело.Агата тоже мгновенно перестала выглядеть расслабленной.— От кого?— От человека, который должен мне услугу.Элеонора взяла письмо.Бумага пахла сыростью и табаком.Она развернула его.Несколько строчек.Без подписи.Без печати.Но содержание было более чем понятным.«Королева уже слышала о рынке, тканях и восточном торговце. Будьте осторожны с мадам де Мортен. Она настроена решительно.»Элеонора медленно подняла глаза.— Как мило. Меня ещё даже официально не уничтожают, а уже предупреждают.— Это не шутка, — тихо сказал Рэйвен.О.Вот теперь в его голосе не было игры.Совсем.Агата тоже это услышала.Свекровь поставила чашку.— Насколько плохо?Рэйвен посмотрел на неё.— Настолько, что я приехал ночью.Тишина.За окнами дождь усилился.Элеонора снова посмотрела на письмо.Потом на Рэйвена.Высокий. Уставший. С мокрыми волосами. Красивый как проблема, которую нельзя решить разумом.И приехал.Сам.Ночью.Не ради интриги.Ради неё.Ох.Это уже было слишком.Слишком по-настоящему.— Почему? — спросила она тихо.Он понял вопрос сразу.Почему приехал.Почему предупредил.Почему вообще ввязался.Рэйвен смотрел на неё долго.Очень.А потом спокойно сказал:— Потому что мне не понравилась мысль, что с вами может что-то случиться.И вот тут Агата очень медленно поднялась.— Что ж, — произнесла свекровь с абсолютно довольным видом, — теперь я точно пойду спать.— Агата…— Нет-нет, дорогая. Я старая женщина, а не препятствие для судьбы.— Вы невыносимы.— Зато права.Она подошла к Рэйвену.Остановилась рядом.И тихо сказала так, чтобы слышал только он и Элеонора:— Если обидите её, я переживу вас чисто из принципа.Рэйвен посмотрел на неё совершенно серьёзно.— Справедливо.Агата удовлетворённо кивнула.Потом повернулась к Элеоноре.— И не сиди до утра. У тебя завтра дворец и эмоциональная катастрофа одновременно.— Спокойной ночи, Агата.— О, дорогая. После такого вечера она точно не будет спокойной.И ушла.Дверь закрылась.Тишина.Большая.Настоящая.Только дождь. Камин. И двое людей, которые уже слишком сильно чувствовали друг друга.Жанна исчезла раньше, чем Элеонора успела понять как.Шпионка маленькая.Рэйвен стоял посреди комнаты.Без плаща. Без официального холода. Без дистанции.И спальня внезапно стала слишком маленькой.Элеонора медленно сложила письмо.— Вы действительно приехали только из-за предупреждения?Он смотрел на неё.Долго.Потом подошёл ближе.Не резко.Но у неё всё равно дыхание сбилось.Господи.Взрослая женщина.Тридцать с лишним лет.Умерла один раз.А ведёт себя сейчас как школьница перед самым красивым преподавателем.Позор.— Нет, — сказал он тихо.Вот и всё.Честность.Самая опасная вещь между мужчиной и женщиной.Элеонора почувствовала, как сердце ударилось сильнее.Проклятый орган.Даже в новом теле ведёт себя подозрительно.— Тогда зачем?Он остановился совсем близко.Она чувствовала: запах дождя; кожи; холода улицы; и его тепло под всем этим.— Потому что после вашего дома стало слишком тихо.Ох.Нет.Нельзя так смотреть на женщину ночью.Особенно если она уже давно не чувствовала себя желанной.Элеонора медленно подняла глаза.— Это очень опасные слова, месье Эшкрофт.— Я сегодня вообще плохо принимаю разумные решения.— И давно?— С того момента, как увидел вас рыжей.Она рассмеялась.Негромко.Но нервно.Потому что внутри уже всё плавилось от этого мужчины.— Вы ужасно действуете на моё эго.— А вы — на всё остальное.Господи.Вот теперь она окончательно перестала понимать, как дышать нормально.Рэйвен медленно поднял руку.Очень медленно.Будто давал ей время остановить его.Но она не остановила.Пальцы коснулись её волос.Легко.Осторожно.Так берут не вещь.Чудо.Элеонора закрыла глаза на секунду.Тепло его руки. Шум дождя. Запах шоколада. Треск камина.И ощущение, что она снова живая.По-настоящему.— Это безумие, — тихо сказала она.— Да.— Вы министр торговли.— К сожалению.— А я вдова с проблемной семьёй.— К счастью.Она открыла глаза.Он стоял так близко, что можно было рассмотреть каждую тень у ресниц.И, Господи.Какой же красивый мужчина.Не юношеской красотой.Взрослой.Тяжёлой.Настоящей.— Рэйвен…Он замер.О.Она впервые назвала его по имени.И это явно ударило сильнее, чем она ожидала.— Ещё раз, — тихо сказал он.Элеонора улыбнулась.Опасно.— Нет.— Жестокая женщина.— Осторожнее. Я только начала.И вот тогда он поцеловал её.Не резко.Не жадно.Сначала почти осторожно.Будто проверяя: она настоящая? не исчезнет? не оттолкнёт?А потом…Господи.Взрослые мужчины всё-таки опаснее юношей.Потому что когда такой мужчина перестаёт держать дистанцию, женщина чувствует это всем телом.Его ладонь на её талии. Тепло. Сдержанная сила. Долгое одиночество, которое внезапно нашло ответ.Элеонора тихо выдохнула ему в губы.И поняла: всё.Вот теперь назад дороги уже нет.

Он отстранился первым.Не потому что хотел.Потому что, кажется, у него хватило последних остатков разума.Элеонора это поняла по тому, как напряглась его рука на её талии. По тому, как он медленно выдохнул, не отпуская её сразу. По тому, как закрыл глаза на короткое мгновение, словно удерживал себя за край пропасти.Пропасть, надо признать, была очень привлекательной.За окнами дождь шёл гуще. Капли били по стеклу тихо, настойчиво, будто весь Париж решил отвернуться и сделать вид, что ничего не видит. Камин горел низко, но жарко; алые угли переливались под чёрной коркой, и от них по комнате ползло мягкое тепло. На столике остывал шоколад. В воздухе смешались жасминовое масло, воск, мокрая кожа его перчаток, дождь и мужское дыхание — слишком близкое, чтобы оставаться приличным.Элеонора стояла перед ним босиком, в шёлковом халате, с распущенными огненными волосами и ощущением, что вся её новая жизнь вдруг собралась в одной точке — там, где его ладонь всё ещё лежала у неё на талии.Господи.Женщина с больным сердцем в прошлой жизни, брачный консультант, взрослая, умная, язвительная, привыкшая читать людей как плохие анкеты, сейчас стояла и думала совершенно непрофессиональное:«Ещё».Это было ужасно.Прекрасно.И совершенно не вовремя.— Вы должны уйти, — сказала она тихо.Рэйвен открыл глаза.Тёмные.Слишком живые.— Да.Он не двинулся.Элеонора медленно подняла бровь.— Уход выглядит иначе, месье Эшкрофт.— Я знаю.— Хорошо. А то я уже начала беспокоиться о качестве вашего образования.Уголок его рта дрогнул.И это маленькое движение снова едва не разрушило остатки её здравого смысла.— Вы всегда шутите, когда вам страшно? — спросил он.Элеонора замерла.Вот ведь.Попал.Опять.— А вам всегда обязательно замечать лишнее?— Это не лишнее.— Для мужчины, пришедшего ночью в спальню вдовы, вы слишком много анализируете.— Для вдовы вы слишком хорошо держитесь.— Я много тренировалась.Он не спросил — где.И за это она была ему благодарна.Потому что некоторые вопросы опасны не ответами, а тем, что напоминают: прошлое у неё есть, но не то, которое должны помнить люди вокруг.Рэйвен медленно убрал руку с её талии.Холод сразу стал почти оскорбительным.Элеонора ненавидела это.Слабость тела после болезни, странную уязвимость, то, что прикосновение мужчины, которого она знала всего ничего, успело стать заметным.Надо было немедленно вернуть себе контроль.Она отступила на полшага, взяла чашку с уже остывшим шоколадом, сделала глоток и поморщилась.— Всё. Момент испорчен. Шоколад остыл.Рэйвен посмотрел на неё.И вдруг рассмеялся.Тихо.Низко.Без прежней придворной сдержанности.Вот это было нечестно.Потому что его смех делал с комнатой то же, что огонь с воском: всё становилось мягче.— Я приехал предупредить вас о королеве, мадам, — сказал он. — А вы жалуетесь на шоколад.— Приоритеты, Рэйвен.Он снова замер.О.Имя действовало.Прекрасно.Опасно, но прекрасно.— Вам нравится это делать, — произнёс он.— Что именно?— Проверять, как я реагирую на своё имя в вашем голосе.Элеонора улыбнулась.— Конечно. Я же должна понимать, какие рычаги работают.— И?— Пока результат многообещающий.Он посмотрел на неё так, что ей пришлось срочно вспомнить все причины, по которым целоваться дальше нельзя: дворец завтра; королева; репутация; свекровь за стенкой; Жанна где-то в коридоре, наверняка уже превратившаяся в слуховой орган; дети; мужчина перед ней слишком опасен; и, главное, она сама ещё не решила, готова ли впустить в новую жизнь не только интригу, но и настоящую близость.Последний пункт был самым слабым.Потому что тело уже решило без неё.Но Элеонора была не девочка и не дурочка. Желание — это прекрасно. Но желание без головы превращает женщину в проблему, а проблем у неё уже было достаточно.— Сядьте, — сказала она.Рэйвен чуть склонил голову.— Вы приказываете?— Пока предлагаю. Не вынуждайте меня переходить к настоящему командованию.Он сел в кресло у камина.Выглядел там раздражающе естественно. Будто спальня вдовы, ночной дождь, шоколад и опасный разговор были именно той средой, для которой его и создавали.Элеонора села напротив, поправив халат так, чтобы выглядеть прилично, но не слишком. Агата, будь она здесь, точно бы оценила стратегическую умеренность.— Расскажите мне о королеве, — сказала она.Рэйвен опёрся локтями о подлокотники, сцепил пальцы.— Королева умна.— Уже неприятно.— Осторожна.— Ещё хуже.— И привыкла считать, что все женщины при дворе либо служат системе, либо ломаются о неё.— А третьего варианта она не допускает?— Не встречала достаточно часто.Элеонора улыбнулась.— Значит, завтра будет познавательный день.— Вы не понимаете, насколько это опасно.— Понимаю. Просто предпочитаю не трястись заранее. Это портит цвет лица.Он смотрел на неё серьёзно.Слишком серьёзно.— Мадам де Мортен попытается представить вас нестабильной.— Из-за болезни?— Из-за болезни, рынка, волос, поведения за ужином, торговца, меня, Амира, вашей свекрови, если к утру слухи уже дойдут.— Господи, список растёт быстрее моих расходов на ткани.— Элеонора.Она подняла глаза.Вот теперь он назвал её по имени.Без титула.Без защиты.Просто.Элеонора.Ударило не хуже поцелуя.Тише, но глубже.Она заставила себя не отвести взгляд.— Да?— Завтра вы должны быть осторожны.— Это звучит почти как забота.— Это и есть забота.Тишина.За окнами дождь стал мягче.В камине осел уголёк, рассыпавшись красной искрой.Элеонора молчала, потому что на этот раз шутка не нашлась сразу. И это, возможно, было опаснее всего.Она могла спорить с де Мортен, кусаться со свекровью, смеяться над собственным положением, превращать рынок в театр и дом — в маленькую революцию. Но простая забота мужчины внезапно выбила почву из-под ног.Потому что забота — это не комплимент.Не флирт.Не игра.Забота требует доверия.А доверять она давно разучилась.В прошлой жизни ей заботливо говорили: «Береги себя». «Не перенапрягайся». «Тебе нельзя». «Тебе лучше не рисковать».И под этой заботой часто пряталось: будь тише, будь слабее, будь удобнее, не мешай нам своим хрупким сердцем.Рэйвен смотрел иначе.Не как на хрупкую.Как на опасную женщину, которую всё равно можно ранить.Это было совсем другое.И потому страшнее.— Я не люблю, когда меня пытаются прятать от мира, — сказала она наконец.— Я заметил.— И не люблю, когда мужчины решают за меня, что мне опасно.— Я тоже заметил.— Тогда?— Я не собираюсь вас прятать. Я собираюсь дать вам карту поля боя.Вот.Вот поэтому он был опасен.Другой мужчина сказал бы: «не езжайте», «молчите», «делайте, как я скажу».Рэйвен сказал: карта.Элеонора медленно выдохнула.— Продолжайте.Он чуть кивнул.И начал говорить.Не торопясь.Чётко.Как человек, привыкший объяснять сложные вещи тем, кто не имеет права ошибиться.Королева не любит публичных скандалов, но умеет устраивать тихие. Её главное оружие — не крик и не приказ, а холодная вежливость, после которой человек сам начинает сомневаться, правильно ли дышит. Мадам де Мортен долго держалась возле неё именно потому, что умела подсовывать нужные мысли как чужие опасения. Шарлотта — не просто дочь. Она ставка. Луи-Огюст устал от матримониальных игр, но пока не нашёл способа выйти из них без прямого столкновения. Мари-Луизу берегут как фарфоровую чашку и поэтому почти не дают жить.Элеонора слушала.И мысленно расставляла карточки.Как раньше в агентстве.Только раньше на карточках были: «вдовец, боится снова жениться», «женщина после развода, не верит мужчинам», «наследница, хочет любви, но проверяет всех деньгами».Теперь: королева; де Мортен; принц; принцесса; Шарлотта; Арман; Изабель; Габриэль; Рэйвен.Сложная партия.Очень.Но она всегда любила сложные случаи.— Королева может спросить о вашем здоровье, — сказал Рэйвен.— Отвечу, что теперь оно лучше у всех, кроме моих врагов.Он на секунду прикрыл глаза.— Не отвечайте так королеве.— Жаль. Фраза хорошая.— Великолепная. Поэтому особенно опасная.— Вы скучный стратег.— Живой.— Пока.Он улыбнулся.Едва.— Она может спросить, почему вы изменили внешний вид.— Потому что прежний был ужасен.— Элеонора.— Хорошо. Скажу: болезнь напомнила мне о ценности жизни, и я решила больше не оскорблять Господа унынием.Рэйвен замер.Потом медленно улыбнулся.— Это… почти идеально.— Почти?— Слишком красиво. Королева может услышать правду под кружевом.— Пусть. Правда, хорошо поданная, не хуже духов.— Вы невозможны.— Вы повторяетесь.— Потому что вы не перестаёте быть невозможной.Они посмотрели друг на друга.И снова возникла та самая опасная тишина.В ней были: недосказанные слова; поцелуй, который ещё чувствовался на губах; дождь; завтрашний дворец; и странное ощущение, что оба сейчас стоят на границе чего-то гораздо большего, чем флирт.Элеонора встала первой.Потому что если не встать, она снова потянется к нему.А она не собиралась быть женщиной, которая теряет голову быстрее, чем успевает выстроить план.Она подошла к столу, взяла письмо, которое он принёс, и сложила его в маленькую шкатулку.— Почему вы помогаете мне? Только честно.Рэйвен тоже поднялся.— Честно?— Я переживу.— Сначала потому, что вы мешаете де Мортен.— Практично.— Потом потому, что вы можете изменить расклад вокруг принца.— Политично.— Потом потому, что вы заставили моих людей на рынке говорить о вас как о бедствии в женском платье.— Польщена.Он подошёл ближе.— А теперь — потому что я хочу видеть, что вы сделаете дальше.— И всё?Он остановился рядом.Её сердце снова сбилось.Предатель.— Нет.Слово было тихим.И тяжёлым.Он не коснулся её.И это почему-то было ещё сильнее.— Рэйвен…— Не говорите моё имя, если хотите, чтобы я ушёл.Она замолчала.Правильный ответ был очевиден: сказать имя.Неправильный: тоже сказать имя.Поэтому Элеонора выбрала третье — улыбнулась.— Тогда уходите, месье Эшкрофт.Его взгляд стал темнее.— Разумная женщина.— Временно.— Завтра я буду во дворце.— Я знаю.— Если королева задаст вопрос, на который вы не захотите отвечать, посмотрите на меня.— И что будет?— Я переведу разговор.— Ах, как благородно.— Не обольщайтесь. Возможно, я просто не хочу, чтобы кто-то другой загнал вас в угол раньше меня.Элеонора рассмеялась.Тихо, но от души.— Вот теперь верю.Он взял её руку.Поцеловал пальцы.Дольше, чем требовали приличия.Намного.Губы его были тёплыми. Прикосновение — не показным, не придворным, а слишком личным, почти обещанием.Элеонора смотрела на его склонённую голову, на тёмные волосы, на сильные пальцы, удерживающие её руку, и думала, что пропасть всё-таки не просто привлекательна.Она уже шагает к краю.И, кажется, улыбается.Рэйвен выпрямился.— До завтра, мадам де Вальмон.— До завтра, месье Эшкрофт.Он пошёл к двери.Открыл.И замер на пороге.Повернулся.— Элеонора.Она тоже замерла.— Да?Он смотрел на неё так, что все слова стали лишними.— Закройте дверь на ключ.О.Она медленно подняла бровь.— От кого? От вас?— В первую очередь.И ушёл.Дверь закрылась.Элеонора стояла посреди комнаты ещё несколько секунд.Потом медленно села в кресло.И рассмеялась.Не громко.Устало.Счастливо.Испуганно.Всё сразу.Через минуту дверь приоткрылась.Жанна просунула голову.— Мадам?..— Нет.— Я ещё ничего не сказала.— И не говори.— Но…— Жанна.Служанка вошла полностью, прижимая к груди сложенное полотенце.Лицо у неё было таким, будто она сейчас взорвётся от вопросов, восторга и желания бежать на кухню.— Он ушёл? — прошептала она.— Как видишь, я не прячу его под кроватью.Жанна покраснела.— Мадам!— Что? После ночной вазы это было бы символично.Жанна зажала рот рукой.Но смех всё равно вырвался.— Вы… вы улыбаетесь, — сказала она вдруг.Элеонора замолчала.Потом коснулась пальцами губ.Да.Улыбается.Глупо.Неприлично.Как женщина, которую только что целовали под дождливую ночь, а потом попросили закрыть дверь на ключ от самого себя.— Мне нельзя? — спросила она мягко.Жанна покачала головой.— Можно. Просто… раньше вы так не улыбались.Элеонора посмотрела на неё.Внутри снова что-то сжалось.Эти «раньше» преследовали её всюду.Раньше вы молчали.Раньше вы не смеялись.Раньше вы не ходили на рынок.Раньше вы не смотрели на детей.Раньше вы не жили.— Тогда будем считать, что я учусь, — сказала она.Жанна подошла ближе.— Мадам… он вам нравится?Элеонора медленно повернула голову.— Жанна Брио, ты стала слишком смелой.— Это вы меня научили.Вот.Попала.Элеонора не нашлась сразу.Служанка смотрела на неё сияющими глазами, но без насмешки. С любопытством, нежностью и тем новым доверием, которое между ними выросло странно быстро.— Да, — сказала Элеонора наконец.Жанна вдохнула.— Очень?— Опасно.— Это хуже?— Это интереснее.Служанка прижала ладони к лицу.— Ох, мадам…— Только попробуй пересказать Марте.— Я? Никогда!Элеонора посмотрела на неё.Жанна выдержала ровно три секунды.— Ну… может быть, совсем немного. Без подробностей.— Жанна.— Только про ключ!— Вон.Служанка засмеялась и побежала к двери.— И дверь действительно закрыть? — спросила она с самым невинным видом.Элеонора бросила в неё подушкой.Жанна увернулась, хихикнула и исчезла.Дверь закрылась.И впервые за весь этот безумный день Элеонора осталась одна.Она подошла к двери.Повернула ключ.Щёлк.Тихий звук.Но почему-то он прозвучал как финальная точка.Она вернулась к окну.Дождь почти стих.Париж блестел в темноте, мокрый, живой, опасный. Где-то далеко проехала карета. В доме постепенно затихали шаги. Агата наверняка не спала и улыбалась в своей комнате как довольная ведьма. Арман завтра будет смотреть на неё слишком внимательно. Изабель будет спрашивать о дворце. Жанна будет сиять. Фурнье будет делать вид, что ничего не знает, и, конечно, знать всё.А Рэйвен Эшкрофт будет во дворце.Рядом.Слишком рядом для спокойствия.Элеонора коснулась пальцами губ.И вдруг тихо сказала в темноту:— Камилла, дорогая… кажется, я всё-таки выбрала самый проблемный вариант.В ответ, конечно, был только дождь.Но ей почему-то показалось, что где-то очень далеко подруга закатила глаза и сказала:«Ну наконец-то».Элеонора улыбнулась.Потом задула свечу.И в темноте, пахнущей воском, жасмином, дождём и мужским поцелуем, впервые за много лет — за две жизни, возможно, — уснула не потому, что устала.А потому что завтра ей снова хотелось проснуться.

Глава 11.

Глава 11

Королева любит только удобных женщинУтро во дворце начиналось с шума шёлка.Не с музыки.Не с голосов.Не с шагов.Именно с шёлка.Он скользил по коридорам, шуршал у стен, тянулся за женщинами, как цветные тени. Платья касались паркета, юбки задевали золочёные ножки кресел, ленты дрожали от движения, и весь двор казался огромным дорогим театром, где люди научились улыбаться раньше, чем просыпаться.Элеонора ненавидела и обожала это одновременно.Карета де Вальмон остановилась у дворца ещё затемно, но внутри уже кипела жизнь. Лакеи, фрейлины, пажики, придворные дамы, мужчины в камзолах всех оттенков власти — от бледно-серого до вызывающе бордового — двигались по мраморным галереям с видом людей, которые рождаются с осанкой и умирают с реверансом.Жанна, стоявшая за спиной Элеоноры, выглядела так, будто сейчас потеряет сознание от восторга.— Мадам… — прошептала она. — Здесь всё блестит.— Это потому что тут слишком много людей, которым нечем заняться кроме блеска.Жанна тихо задохнулась от смеха.Элеонора же медленно осматривалась.Высокие окна. Тяжёлые портьеры. Золото. Свечи. Белый мрамор. Запах духов, пудры, воска и дорогой ткани.И взгляды.О.Вот что здесь было главным.Взгляды.Их чувствовалось кожей.Женщины смотрели на неё поверх вееров. Мужчины — чуть дольше положенного. Кто-то шептался. Кто-то отворачивался слишком быстро. Кто-то, наоборот, откровенно разглядывал рыжие волосы.Прекрасно.Париж уже прожевал новость и теперь хотел увидеть блюдо лично.Элеонора сегодня выбрала тёмно-зелёное платье.Не кричащее. Но опасно красивое.Глубокий цвет подчёркивал глаза, медные волосы казались ещё ярче, а тонкое золотое кружево у выреза делало образ не юным — взрослым. Очень взрослым. Женщиной, которая понимает, что делает.Жанна вчера чуть не плакала от счастья, помогая укладывать волосы.А Агата, увидев её за завтраком, только медленно произнесла:— О нет. Вы решили окончательно добить мужское население Франции.Элеонора тогда спокойно намазала масло на хлеб.— Нет. Только самых самоуверенных.Арман подавился кофе.Изабель покраснела.Агата выглядела чрезвычайно довольной.Сейчас же Элеонора шла по галерее дворца с прямой спиной и выражением лица: «если я и упаду, то хотя бы красиво».Внутри всё равно было напряжение.Не страх.Хуже.Предчувствие.Она слишком хорошо знала людей, чтобы не понимать: дворец — это не место, где тебя убивают ножом.Тебя здесь уничтожают улыбкой.— Мадам де Вальмон.О.Вот и первая акула.Высокая женщина в серебристо-голубом платье остановилась у колонны. Худая, красивая, идеально уложенная. Лицо тонкое, холодное. На губах — та самая улыбка, которой женщины при дворе говорят: «я уже решила, что вы мне не нравитесь».— Графиня де Рошфор, — тихо подсказала Жанна.Спасибо, ребёнок.Элеонора улыбнулась.Мягко.Опасно.— Графиня.— Наслышана о вас.— Надеюсь, только хорошее. У меня сегодня нет настроения на плохие отзывы.Графиня слегка моргнула.Ага.Неожиданно.— Париж говорит, что после болезни вы очень изменились.— Болезнь — прекрасный способ понять, сколько времени потрачено на глупости.— И что же вы сочли глупостью?Элеонора посмотрела на её платье.Потом снова в глаза.— Жить так, будто тебя уже похоронили.О.Попала.Графиня замолчала буквально на секунду.Но Элеонора успела увидеть: усталость под пудрой; напряжение в уголках губ; и слишком молодого любовника у стены.Боже.Да тут половина женщин отчаянно боится старости.Поле непаханое для психотерапии.— Вы стали смелее, — произнесла графиня.— Нет. Просто перестала экономить себя для будущего, которое может не наступить.Жанна рядом буквально светилась восхищением.Графиня же смотрела уже иначе.Не как на добычу.Как на что-то непонятное.— Осторожнее, мадам де Вальмон. При дворе не любят женщин, которые говорят вслух.— Тогда им стоит перестать задавать вопросы.И пошла дальше.Жанна за спиной едва не подпрыгивала.— Мадам! Это была графиня де Рошфор!— Вижу. И у неё тяжёлый характер и неудобные туфли.— Как вы поняли?— Она злится на весь мир и слишком осторожно идёт.Жанна открыла рот.— Вы ведьма.— Нет. Просто долго работала с неудачными браками.— Что такое браки?Элеонора закашлялась.Чёрт.— Потом объясню.Они свернули в длинную галерею.И вот там стало хуже.Потому что она увидела Шарлотту де Мортен.О.Ну конечно.Мадам де Мортен стояла возле окна в окружении трёх дам и выглядела так, будто лично изобрела высокомерие.Сегодня на ней было тёмно-бордовое платье, слишком роскошное для молодой девушки, но идеально соответствующее материным амбициям. Волосы уложены безупречно. Украшения дорогие. Лицо красивое.И абсолютно несчастное.Элеонора заметила это сразу.Шарлотта стояла с идеальной осанкой человека, которого слишком долго учили быть «выгодной партией».Боже.Ещё одна.Девушка подняла глаза.И увидела Элеонору.Рядом мгновенно зашептались.Ах.Началось.Шарлотта смотрела прямо.Без улыбки.Но и без открытой враждебности.Интересно.Очень.Элеонора остановилась.Жанна рядом перестала дышать.Ну да.Сейчас будет либо дипломатия, либо убийство кружевным веером.— Мадемуазель де Мортен, — спокойно сказала Элеонора.Шарлотта слегка склонила голову.— Мадам де Вальмон.Они молчали секунду.Оценивая.Изучая.И Элеонора вдруг очень ясно поняла: Шарлотта устала.Не капризничает. Не интригует. Не наслаждается борьбой.Устала.От матери. От ожиданий. От роли красивой ставки в политической игре.И от этого стало почти жаль девочку.— Ваши волосы действительно такого цвета? — вдруг спросила Шарлотта.Три придворные дамы рядом едва не умерли от шока.Жанна — от восторга.Элеонора медленно улыбнулась.— Да.— Это… смело.— Это дешевле, чем новая жизнь, но эффект похожий.Уголок губ Шарлотты дрогнул.О.Вот оно.Она умеет смеяться.Просто давно не разрешала себе.— Мама считает вас опасной.— А вы?Шарлотта посмотрела ей прямо в глаза.— Пока не решила.Честно.Как неожиданно приятно.— Разумный подход.— Но вы действительно ездите на рынок?— Да.— И пьёте кофе с торговцами?— Иногда с министрами тоже.О.Вот теперь Шарлотта чуть не улыбнулась по-настоящему.— Вы шокируете двор.— Двор слишком давно не шокировали.Одна из дам рядом не выдержала:— Мадам де Вальмон, вы ведёте себя так… свободно.Элеонора повернула голову.Ах.Вот и классическая придворная моль.Маленькая. Напудренная. Злая.Прелесть.— Спасибо.— Это не было похвалой.— У вас тут все очень любят повторять эту фразу. Неужели никто не умеет делать комплименты нормально?Шарлотта резко отвернулась к окну.Плечи дрогнули.О Господи.Она сдерживает смех.Элеонора едва удержалась сама.И именно в этот момент в галерее стало тихо.Очень.Опасно.Она почувствовала это раньше, чем увидела.Взгляды начали смещаться. Дамы выпрямились. Мужчины замолчали.Элеонора медленно повернула голову.Рэйвен Эшкрофт шёл по галерее.И, Господи.Ну нельзя быть настолько красивым среди мрамора и золота.Сегодня он был в тёмно-синем.Почти чёрном.Камзол сидел безупречно. Волосы убраны назад. Лицо спокойное. Холодное. Министр торговли. Опасный мужчина. Власть. Контроль.Но потом он увидел её.И всё.Вот теперь Элеонора окончательно поняла: Агата была права.Он действительно уже почти пропал.Потому что лицо осталось спокойным.А глаза — нет.

Рэйвен не ускорил шаг.Не улыбнулся.Не сделал ничего такого, что дало бы двору повод для сплетен.Но вся галерея всё равно почувствовала: он идёт к ней.Боже.Иногда мужчины опаснее всего именно тогда, когда ведут себя идеально прилично.Элеонора стояла у окна, ощущая на себе десятки взглядов, и мысленно уже представляла, как к вечеру половина дворца будет обсуждать: — сколько секунд министр торговли смотрел на вдову де Вальмон; — как именно она поправила волосы; — и было ли это «слишком лично».Ответ: разумеется было.Шарлотта де Мортен тоже заметила.И, о, как интересно.В её взгляде не было злорадства.Только любопытство.Словно девушка впервые увидела не очередную придворную игру, а что-то живое.Рэйвен остановился рядом.Слишком близко.Как всегда.— Мадам де Вальмон.— Месье Эшкрофт.Боже.Какими же скучными кажутся официальные обращения после ночного поцелуя.— Вы прекрасно выглядите, — сказал он ровно.И только Элеонора заметила: голос стал чуть ниже.Ох.— А вы слишком хорошо умеете врать, — ответила она.— Я не вру.— Тогда это тревожно. Потому что вы выглядите так, будто не спали.Шарлотта резко отвернулась.Нет.Она точно сейчас улыбается.Рэйвен смотрел только на Элеонору.— Не спал.Жанна за спиной издала звук человека, который сейчас потеряет сознание от счастья.Элеонора мысленно пообещала себе: либо повысить служанке жалование, либо убить её раньше, чем та начнёт писать мемуары.— Вы выглядите довольным собой, — сказала она.— Нет. Скорее обречённым.— Уже лучше.— Для кого?— Для моего самолюбия.Рэйвен едва заметно улыбнулся.И именно это движение окончательно добило ближайших придворных дам.Потому что, судя по их лицам, министр Эшкрофт не улыбался публично примерно никогда.Шарлотта медленно произнесла:— Теперь я понимаю, почему мама вас ненавидит.Элеонора перевела взгляд на девушку.— За волосы?— За влияние.О.Вот это уже был разговор взрослого человека.Шарлотта де Мортен, возможно, оказалась умнее, чем хотел двор.Опасная комбинация.— Влияние — это просто уверенность, за которой слишком долго наблюдают, — спокойно сказала Элеонора.— Нет, мадам. Влияние — это когда мужчины начинают забывать, что вокруг есть другие люди.И посмотрела на Рэйвена.Господи.Умная девочка.Очень.Рэйвен же выглядел абсолютно невозмутимым.Но Элеонора уже научилась читать его слишком хорошо.Он напрягся.Совсем чуть-чуть.Потому что Шарлотта только что сказала правду вслух.Опасно.— Мадемуазель де Мортен, — мягко произнесла Элеонора, — вам говорили, что вы слишком наблюдательны?— Постоянно.— Поздравляю. Значит, вы действительно опасны.Шарлотта всё-таки улыбнулась.Тонко.Красиво.И впервые — искренне.Одна из её спутниц тут же вмешалась:— Мадам де Вальмон, вы, кажется, любите поощрять дерзость.— Нет. Только интеллект.— Это почти одно и то же.— Тогда Франции срочно нужны умные женщины.Тишина.Неловкая.Великолепная.Рэйвен медленно повернул голову к Элеоноре.И вот теперь в его взгляде уже совершенно откровенно было: «Господи, что ты творишь».Она ответила глазами: «Живу».И, кажется, это было ошибкой.Потому что его лицо стало ещё опаснее.— Королева уже принимает? — спросила Элеонора спокойно.Рэйвен отвёл взгляд первым.Победа.Маленькая. Очень приятная.— Через несколько минут.— И сколько у меня времени, чтобы сбежать через окно?— Недостаточно.— Жестокий человек.— Практичный.— Зануда.— Вы говорили это вчера.— Значит, проблема системная.Шарлотта снова чуть не рассмеялась.Да что ж такое.Элеонора уже почти начала получать удовольствие от присутствия девушки.А это плохо.Очень.Потому что симпатия — слабость.Особенно при дворе.По галерее пронёсся шёпот.Элеонора даже не обернулась сразу.Она уже начала понимать механику дворца: если люди вдруг замолчали, значит, в комнату вошёл либо человек с властью, либо женщина с очень хорошими бриллиантами.На этот раз — первое.Королева.О.Вот теперь стало по-настоящему тихо.Она вошла без спешки.Без лишних движений.И всё равно пространство вокруг мгновенно стало принадлежать ей.Высокая.Худая.В бледно-золотом платье.Без чрезмерных украшений — только тонкая нить жемчуга и кольцо с большим сапфиром. Волосы убраны идеально. Лицо красивое, но жёсткое. И глаза…Господи.Вот это были глаза женщины, которая слишком долго выживала среди мужчин и потому научилась резать людей без повышения голоса.Королева скользнула взглядом по галерее.По Шарлотте.По Рэйвену.По Элеоноре.И задержалась.Ах.Ну конечно.Рыжая вдова уже официально стала событием сезона.Все поклонились.Элеонора тоже.И мысленно порадовалась, что не навернулась в новом платье.Королева подошла ближе.Медленно.Очень.— Мадам де Вальмон, — произнесла она.Голос был спокойным.Красивым.И совершенно нечитаемым.Вот это уровень.Элеонора подняла глаза.— Ваше Величество.Королева смотрела прямо на неё.Не на платье. Не на волосы. Не на украшения.На неё.Как человек, который привык видеть людей насквозь.Неприятное ощущение.Очень.— О вас много говорят.— Париж редко умеет молчать.Одна из придворных дам чуть не задохнулась.Рэйвен застыл.Шарлотта резко опустила голову.Боже.Ну что ж она делает-то.Но королева неожиданно не рассердилась.Наоборот.Уголок её губ едва заметно дрогнул.— И вы, кажется, тоже.О.Так.Это уже интересно.— Только когда скучно, Ваше Величество.— А вам часто бывает скучно?Элеонора выдержала паузу.— До недавнего времени — слишком часто.Тишина.Королева смотрела на неё.Очень внимательно.И Элеонора вдруг поняла: вот сейчас идёт не светская беседа.Проверка.Настоящая.Королева оценивала: опасна? глупа? истерична? полезна? сломается? или нет?Элеонора медленно улыбнулась.Не вызывающе.Живо.— Болезнь сильно меняет отношение ко времени, Ваше Величество.Королева чуть склонила голову.— Да. Мне говорили, вы были очень плохи.— Настолько, что решила больше не тратить жизнь на серые платья.Шарлотта тихо кашлянула, пряча смех.О Господи.Рэйвен сейчас точно мысленно её душит.Королева же неожиданно посмотрела на волосы Элеоноры.Дольше, чем требовали приличия.— Смело.— Мне идёт, — спокойно сказала Элеонора.Вот теперь молчание стало почти опасным.Придворные дамы замерли.Жанна, кажется, вообще перестала дышать.А потом…Королева улыбнулась.Совсем чуть-чуть.Но улыбнулась.— Да, — произнесла она тихо. — И это, мадам де Вальмон, вероятно, самая большая проблема для всех вокруг вас.О.Вот теперь двор окончательно взорвался внутри себя.Элеонора буквально почувствовала волну взглядов.Шарлотта подняла глаза.И впервые за всё время посмотрела на Элеонору с настоящим восхищением.Рэйвен же…О нет.У него сейчас было лицо мужчины, который одновременно: — хочет гордиться женщиной; — хочет её поцеловать; — и хочет срочно спрятать от половины Франции.Прекрасное выражение.Королева медленно перевела взгляд на него.И тут Элеонора поняла: она всё видит.Абсолютно всё.— Месье Эшкрофт, — произнесла королева спокойно. — Кажется, вы сегодня необычно молчаливы.О.Вот теперь опасно стало уже ему.Рэйвен поклонился идеально.— Я наслаждаюсь беседой, Ваше Величество.Королева чуть прищурилась.— Разумеется.Шарлотта резко отвернулась к окну.Плечи дрогнули.Господи.Да она сейчас умрёт от попыток не смеяться.И именно в этот момент по галерее пронёсся новый шёпот.Нервный.Взволнованный.Элеонора ещё не успела понять почему, когда увидела Агату.Свекровь шла по галерее так, будто дворец принадлежал лично ей и её прошлым любовникам.В тёмно-синем бархате. С сапфирами. С идеально уложенными серебряными волосами.И под руку с молодым виконтом Этьеном.О.Нет.Нет-нет-нет.Элеонора прикрыла глаза на секунду.Потому что Агата де Брион только что вошла во дворец как женщина, которая либо собирается устроить скандал, либо уже устроила его по дороге.И, судя по довольному лицу свекрови…Второй вариант был ближе к правде.

Агата де Брион умела появляться так, будто опоздание было не нарушением приличий, а отдельным видом власти.Галерея застыла.Вот буквально.Женщины с веерами перестали обмахиваться. Мужчины повернули головы. Молодые фрейлины вытянули шеи так, что их гувернанткам в ином месте пришлось бы читать лекцию о скромности. Даже паж у дальней двери, державший поднос с записками, замер с открытым ртом.Элеонора медленно выдохнула.Нет, ну конечно.Разве могла её свекровь просто спокойно приехать во дворец? Нет. Разумеется, нет. Она должна была войти в тот самый момент, когда королева уже оценивает новую невестку, Рэйвен стоит рядом с лицом человека, который пытается не выдать слишком много, а Шарлотта де Мортен впервые в жизни почти начинает смеяться.И под руку — с молодым виконтом.Прекрасно.Просто великолепно.Если судьба где-то сидела с пером и писала этот сюжет, то у неё, безусловно, было дурное чувство юмора.Агата шла медленно, легко, с точным знанием того, как двигается бархат при правильном шаге. Тёмно-синее платье сидело на ней безупречно: лиф подчёркивал всё ещё гордую линию плеч, рукава были отделаны чёрным кружевом, у горла лежал сапфир в старой золотой оправе — не молодой блеск, а тяжёлый родовой камень, который говорит за женщину громче фамилии. Серебряные волосы убраны высоко, но несколько тонких прядей нарочно оставлены у висков, чтобы смягчить лицо. На губах — лёгкая улыбка.И рядом виконт Этьен де Лаваль.Молодой.Слишком красивый.Слишком довольный.В серо-голубом камзоле с серебряной вышивкой, с идеально завязанным кружевом у горла, он шёл с видом мужчины, который знает, что его присутствие вызывает вопросы, и совершенно не против, чтобы их задавали мысленно.Элеонора вдруг с ужасом поняла: Агата тоже умеет использовать красивых мужчин как декоративное оружие.Семейное, видимо.Королева повернула голову.Очень медленно.И вот здесь Элеонора впервые увидела на лице Её Величества не контроль, не холодную оценку, не придворную маску.А узнавание.О.Так.Агата и королева явно были знакомы не только по спискам гостей.— Мадам де Брион, — произнесла королева.Голос остался ровным.Но в нём появилась нота, которой не было с Элеонорой.Старая память.Не обязательно приятная.Агата сделала реверанс.И сделала его великолепно.Так, как умеют женщины, которых учили не просто склоняться, а превращать поклон в напоминание: я признаю ваш ранг, но не исчезаю.— Ваше Величество.Виконт рядом поклонился ниже.Умный мальчик.Знает своё место в сцене.— Я не знала, что вы сегодня во дворце, — сказала королева.— Я сама узнала об этом только утром, Ваше Величество. Возраст, знаете ли, делает женщину непредсказуемой.Где-то за спиной Элеоноры кто-то задохнулся.Она сама едва не прикрыла лицо рукой.Агата.Господи.Рэйвен повернул голову совсем чуть-чуть. В его глазах мелькнуло что-то опасно похожее на веселье.Шарлотта смотрела на Агату с таким выражением, будто ей только что показали, какой можно быть в зрелости, если не слушаться всех подряд.Королева молчала секунду.Потом сказала:— Вы всегда были непредсказуемы.— Как приятно, что вы помните меня прежней.— Некоторые вещи трудно забыть.Ага.Вот теперь Элеонора окончательно поняла: между этими двумя когда-то была история.Не обязательно любовная интрига. Скорее придворная. Женская. Старая. С колкостями, соперничеством, возможно, общим мужчиной, общей тайной или общей ненавистью к какой-нибудь третьей даме.Прекрасно.Ещё один пласт.И ещё одна головная боль.Агата повернулась к Элеоноре.И улыбнулась так, будто они с утра не обсуждали Эшкрофта, двор и ночной визит мужчины.— Дорогая, — сказала она ласково, — вы выглядите так, будто дворец вас ещё не съел.— Он старается, — ответила Элеонора. — Но пока кусает вяло.Виконт Этьен прикусил губу.Шарлотта отвернулась к окну.Рэйвен закрыл глаза на долю секунды.Королева посмотрела на Элеонору внимательнее.— У вас в семье принято так выражаться?— Нет, Ваше Величество, — спокойно сказала Агата. — Это новая традиция. Я наблюдаю с осторожным восторгом.Элеонора медленно повернула к ней голову.Свекровь выглядела невинно.Настолько невинно, что её хотелось немедленно в чём-нибудь обвинить.Королева неожиданно улыбнулась.Не широко.Но заметно.И вот тут двор вздрогнул уже второй раз за утро.Потому что королева, судя по реакции окружающих, тоже не разбрасывалась улыбками как лепестками роз.— Мадам де Вальмон, — сказала она, — я начинаю понимать, почему вокруг вас так быстро меняется воздух.Элеонора сделала реверанс.— Надеюсь, в лучшую сторону.— Пока не решила.— Разумный подход.Рэйвен тихо кашлянул.Почти бесшумно.Но Элеонора уловила.Он пытался не смеяться.Ох, мужчина.Подожди.Ещё не вечер.Королева перевела взгляд на Жанну, стоявшую позади Элеоноры с таким лицом, будто та одновременно молится, восхищается и готова умереть за хозяйку на месте.— Ваша служанка выглядит так, будто вы только что победили войну.Жанна побледнела.Элеонора мягко сказала:— Она просто быстро учится радоваться малым победам, Ваше Величество.— Малые победы — это опасная привычка.— Только если они начинают складываться в большие.Королева молчала.И смотрела.Очень долго.В этой паузе было больше смысла, чем в половине придворных разговоров. Элеонора чувствовала, как под её взглядом проверяют не только слова, но и вес. Сломается? Начнёт суетиться? Отступит? Попытается понравиться? Испугается?Нет, Ваше Величество.Поздно.Я уже умерла один раз. После этого чужой взгляд неприятен, но не смертелен.— Пройдёмте, — наконец сказала королева. — Я хотела бы поговорить с вами в малом кабинете.Вот.Приплыли.В галерее шёпот поднялся мгновенно, хотя все пытались изображать тишину.Королева приглашает рыжую вдову в малый кабинет.После беседы в галерее.При свидетелях.Париж получит новую пищу на неделю.Элеонора чувствовала взгляд Рэйвена.Не обернулась.Потому что если обернётся, все увидят слишком много.Но знала: он рядом.И если понадобится — вмешается.Странное ощущение.Опасно приятное.Агата вдруг подошла ближе.— Ваше Величество, позволите мне сопровождать невестку?О.Свекровь, значит, решила включиться.Королева подняла бровь.— Вы беспокоитесь за неё?— Скорее за кабинет.Элеонора резко прикусила внутреннюю сторону щеки.Жанна издала тихий звук, похожий на умирающий чайник.Королева посмотрела на Агату.Потом на Элеонору.И в её глазах впервые мелькнуло настоящее веселье.— Нет, мадам де Брион. Думаю, мадам де Вальмон справится.— Несомненно. Но если что, я буду неподалёку. У меня большой опыт наблюдения за катастрофами.— Я это помню.Ага.Вот теперь точно история.Королева пошла первой.Элеонора — за ней.Рэйвен остался в галерее.Но когда она проходила мимо, он произнёс очень тихо, почти не шевеля губами:— Помните карту.Она не посмотрела на него.Только ответила так же тихо:— Не мешайте мне рисовать новую.И пошла дальше.Малый кабинет королевы оказался совсем не таким, как ожидалось.Элеонора думала увидеть золото, тяжёлую роскошь, безупречную придворную сцену.А увидела комнату, где женщина устала быть королевой.Да, здесь всё было дорого.Панели светлого дерева, тонкая резьба, ковёр с приглушённым узором, письменный стол у окна, два кресла, небольшая софа, камин, над ним портрет святой с печальным лицом. На столе — письма, раскрытая книга, очки в золотой оправе, маленькая серебряная шкатулка. У окна стояла ваза с белыми цветами, почти без запаха.Здесь не пахло дворцом.Здесь пахло бумагой, воском, холодным чаем и усталостью.Королева вошла, жестом отпустила фрейлину и закрыла дверь.Сама.О.Элеонора отметила это мгновенно.Значит, разговор будет настоящий.— Садитесь, мадам де Вальмон.— Благодарю, Ваше Величество.Кресло оказалось удобным.Неожиданно.Ткань под пальцами мягкая, плотная, чуть прохладная. За окном виднелся внутренний двор: мокрый камень, стража, кареты, обрезанные деревья в больших кадках. Небо серое, низкое.Королева села напротив.И несколько секунд просто смотрела.Без придворной улыбки.Без игры.— Вы не похожи на женщину, о которой мне рассказывали.Элеонора мягко ответила:— Возможно, рассказы устарели.— Или были неверны.— И такое бывает.— Мне говорили, что вы тихая, благочестивая, слабая, удобная вдова.— Боже мой. Какой ужасный некролог при живом человеке.Королева замерла.А потом неожиданно рассмеялась.Тихо.Устало.Почти по-человечески.Элеонора поняла: правильно.Здесь нельзя подлизываться. Королева сыта этим до тошноты.Ей нужна правда, завернутая достаточно красиво, чтобы не ранить корону.— Вы понимаете, почему я пригласила вас? — спросила королева.— Потому что мадам де Мортен решила, что я мешаю.— Прямо.— Вы просили сесть, не кланяться у порога. Я решила, что мы экономим время.Королева откинулась на спинку кресла.— Осторожнее. Экономия времени при дворе иногда стоит головы.— Я постараюсь оставить голову при себе. Она мне ещё нужна.— Для чего?Вот.Вопрос.Настоящий.Элеонора посмотрела на неё спокойно.— Для детей.Королева чуть изменилась.Не лицом даже.Взглядом.— Ваших?— Моих.Да.Уже так.Без «чужих». Без «детей прежней Элеоноры». Без оговорок.Моих.— Изабель не хочет брака с принцем, — сказала королева.Элеонора не дрогнула.— Принц не хочет брака с Изабель.Пауза.Опасная.Королева медленно подняла бровь.— Вы смелы.— Нет. Просто считаю бессмысленным связывать двух молодых людей, которые будут вежливо мучиться и рожать несчастных детей.— Вы говорите о королевской крови.— Я говорю о людях, Ваше Величество. Кровь, даже королевская, всё равно течёт в живых телах. И болит тоже в них.Королева смотрела на неё долго.Очень.Элеонора чувствовала, что ходит по тонкому льду.Но отступать нельзя.Сейчас решается слишком многое.— Вы предлагаете мне отказаться от союза? — тихо спросила королева.— Я предлагаю не делать плохую сделку.— Это слова Эшкрофта.О.Вот так.Элеонора позволила себе улыбнуться.— Значит, иногда он говорит разумные вещи.— Он редко говорит неразумные.— Как скучно.Королева снова едва заметно улыбнулась.Потом встала и подошла к окну.— Луи-Огюст не хочет Шарлотту де Мортен.— Я заметила.— Не хочет Изабель.— Тоже заметила.— Вы слишком многое замечаете.— Это моя дурная привычка.— И кого, по-вашему, хочет принц?А вот это было интересно.Элеонора молчала.Потому что пока не знала.Не видела.Принц скучает. Принц сопротивляется. Принц не любит Изабель. Принц не любит Шарлотту. Принц, возможно, вообще любит свободу больше людей.— Себя, — сказала она наконец.Королева обернулась.— Что?— Он хочет хотя бы немного принадлежать себе. Это не романтично, но очень понятно.Королева смотрела на неё.И медленно села обратно.— Вы опасная женщина, мадам де Вальмон.— Мне часто говорят.— И вы не боитесь?— Боюсь.Королева удивилась.Элеонора впервые сказала это честно.— Но страх — плохой советчик. Он всегда предлагает спрятаться. А прятаться я уже пробовала. Не понравилось.Королева опустила взгляд на свои руки.Очень красивые руки.Тонкие.Усталые.С сапфиром на пальце.— Женщины вроде вас редко доживают до спокойной старости при дворе.— Женщины вроде меня редко становятся такими без причины.Тишина.Королева поняла.Не всё.Но достаточно.— Мадам де Мортен утверждает, что ваше состояние после болезни нестабильно.— Удобно.— Что вы поддались влиянию торговцев, сомнительных людей, новых привычек.— Тоже удобно.— Что вы ставите под угрозу будущее дочери.— А вот это уже нагло.Королева подняла глаза.Элеонора улыбалась.Но внутри стало холодно.— Я не ставлю под угрозу будущее дочери. Я впервые пытаюсь выяснить, есть ли у неё будущее, которое не выбрали вместо неё.— И если выбор семьи не совпадает с её желанием?— Тогда семья должна быть умнее.— А если желание юной девушки — ошибка?— Тогда рядом должны быть взрослые, которые помогут ей ошибиться не смертельно.Королева молчала.Потом тихо сказала:— У вас нет дочери по крови.Элеонора почувствовала удар.Острый.Неожиданный.Она могла бы солгать.Сказать: «есть».Но королева говорила не о юридическом факте.О сути.Элеонора медленно выдохнула.— Иногда кровь слишком переоценивают, Ваше Величество. Женщину делает матерью не только роды. Иногда — момент, когда она понимает, что готова встать между ребёнком и миром.Королева отвернулась.К окну.И Элеонора поняла: попала.Не как в рану.Как в память.Мари-Луиза.Конечно.— Вы видели мою дочь вчера, — сказала королева.— Да.— И что заметили?Элеонора не стала притворяться.— Что она умнее, чем ей позволяют показывать. И гораздо несчастнее, чем положено принцессе в красивом платье.Королева закрыла глаза.Совсем на секунду.Но Элеонора увидела.— Осторожнее, мадам.— Поздно. Вы сами спросили.— Вы можете позволить себе смелость, потому что пока ничего не потеряли при дворе.— Я уже теряла жизнь. Двор немного запоздал, чтобы пугать меня полностью.Королева повернулась.И вот теперь в её взгляде было не только холодное любопытство.Уважение.Маленькое.Осторожное.Но настоящее.— Чего вы хотите?Элеонора знала: вот он.Главный вопрос.Не про Изабель. Не про принца. Не про рынок. Не про волосы.Про цену.Чего хочет женщина, которая вошла во двор и не стала просить защиты?— Времени, — сказала она.Королева прищурилась.— Для чего?— Чтобы понять, какой союз действительно нужен дому Вальмон и короне. Чтобы не дать мадам де Мортен навязать вам решение под видом удобства. Чтобы принц Луи-Огюст мог не возненавидеть жену заранее. Чтобы Изабель не превратилась в красивую тень. И чтобы ваша дочь…Она остановилась.Опасно.Очень.Королева не помогла.Ждала.Элеонора закончила:— Чтобы ваша дочь не решила, что долг всегда означает одиночество.Долгая тишина.За дверью было не слышно ничего.Даже дворец словно замер.Королева медленно села.— Вы просите много.— Нет. Я прошу отложить ошибку.— А взамен?Элеонора улыбнулась.Вот теперь начались настоящие переговоры.— Взамен я стану очень удобной причиной отказать мадам де Мортен немедленно.Королева подняла брови.— Объясните.— Скажите, что после моей болезни и перемен в доме вы хотите наблюдать за Изабель дольше. Что мадемуазель де Вальмон стала заметнее, но ещё требует придворного шлифования. Что я, как мать, должна представить её не только как невесту, но как достойную участницу двора. Это даст вам время. Мне — тоже. А мадам де Мортен не сможет обвинить вас в отказе, потому что формально вы продолжите рассматривать кандидатуры.Королева смотрела на неё уже совсем иначе.Не как на экзотическую вдову.Как на игрока.— Вы предлагаете мне использовать вашу репутацию нестабильной женщины как дипломатическую ширму?— Я предпочла бы слово «яркой».— Разумеется.— Но да.Королева вдруг рассмеялась.Тихо.Настояще.И почти устало.— Эшкрофт был прав.Элеонора замерла.— В чём?— Вы действительно опасны.Чёрт.Этот мужчина уже говорил с королевой о ней.Хорошо это или плохо?Пока непонятно.Но сердце почему-то предательски согрелось.Проклятье.— Передайте месье Эшкрофту, что я начинаю уставать от однообразия комплиментов.— Передайте сами.Королева встала.Разговор окончен.Но не поражением.Точно нет.— Я дам вам время, мадам де Вальмон.Элеонора тоже поднялась.— Благодарю, Ваше Величество.— Но если вы обманете моё доверие…— Вы уничтожите меня красиво и без пятен на ковре?Королева посмотрела на неё.И вдруг улыбнулась.— Именно.— Справедливо.— И ещё, мадам.— Да?Королева подошла ближе.Понизила голос.— Мари-Луиза действительно несчастна?Вот теперь в комнате осталась только мать.Не королева.Мать.Элеонора ответила так же тихо:— Да.Королева закрыла глаза.На этот раз дольше.— Спасибо.Одно слово.Очень тихое.И от этого сильнее всех королевских приказов.Когда Элеонора вышла из кабинета, галерея снова встретила её взглядами.Рэйвен стоял у окна.Агата — неподалёку, беседовала с какой-то старой герцогиней и выглядела так, будто уже успела устроить маленький пожар.Шарлотта была там же.И мадам де Мортен тоже.О да.Мадам де Мортен ждала.Она смотрела на Элеонору с улыбкой женщины, уверенной, что сейчас увидит следы поражения.Элеонора медленно пошла по галерее.Спина прямая.Шёлк тихо шуршит.Зелёное платье ловит свет.Огненные волосы сияют на фоне мрамора.Она чувствовала усталость так сильно, что колени стали ватными. Но лицо держалось.Всегда держать лицо после переговоров.Первое правило.Даже если внутри хочется сесть на пол и попросить шоколад.Рэйвен сделал шаг навстречу.И остановился.Потому что понимал: если подойдёт слишком быстро, все увидят.Но глаза…Глаза спросили сразу:«Что?»Элеонора едва заметно улыбнулась.«Время».Он понял.Мгновенно.И в его лице мелькнуло такое уважение, что у неё чуть не дрогнули пальцы.Мадам де Мортен подошла первой.— Мадам де Вальмон. Надеюсь, беседа была… полезной.Элеонора посмотрела на неё.И улыбнулась так мягко, что сама бы себе не поверила.— Очень. Королева решила, что спешка в делах брака вредна для здоровья всех участников.Лицо де Мортен не изменилось.Почти.Но глаза.Ах, глаза сказали всё.Удар достиг цели.— Как мудро, — произнесла она.— Да. Я тоже оценила.Шарлотта рядом побледнела.Но не от злости.От облегчения.О.Девочка тоже не хотела этого спектакля так, как мать.Вот теперь точно надо будет поговорить с ней отдельно.Агата, услышав фразу, медленно раскрыла веер.И сказала старой герцогине:— Видите? Я же говорила, рыжие женщины редко бывают скучными.Герцогиня поперхнулась.Рэйвен наконец подошёл ближе.— Мадам.— Месье.— Удачно?— Я ещё жива.— Это не ответ.— Лучший из возможных.Он посмотрел на неё внимательно.— Вы устали.— А вы опять замечаете лишнее.— Это уже не лишнее.Её сердце предательски дрогнуло.Снова.Чёрт бы его побрал.— Мне нужен кофе, — сказала она.— Во дворце?— Желательно не отравленный.— Сложный запрос.Она рассмеялась.И в этот момент увидела за плечом Рэйвена двух девочек.Одинаковые.Лет семи.Темноволосые.В одинаковых тёмно-синих платьях.С огромными глазами.Они стояли у колонны рядом с гувернанткой и смотрели на Элеонору так, будто увидели сказочную птицу.Одна прошептала другой:— Это она.Вторая кивнула.— У неё волосы как огонь.Рэйвен замер.Медленно.Очень медленно повернулся.И лицо у него изменилось.Совсем.Отец.Вот теперь не министр, не хищник, не опасный мужчина.Отец.— Эмилия, — сказал он.Одна девочка вздрогнула.— София.Вторая спряталась за сестру.О.Близняшки.Господи.И они великолепны.Элеонора почувствовала, как усталость на секунду отступила.Потому что две маленькие девочки продолжали смотреть на неё с таким восторгом, что перед этим не устояла бы даже королева.Рэйвен выглядел так, будто одновременно хочет: — спрятать детей; — извиниться перед королевой; — и запретить им смотреть на Элеонору так, будто они уже решили: вот она, новая любимая взрослая.Поздно, дорогой.Дети быстрее взрослых.Элеонора сделала шаг к девочкам.Медленно.Чтобы не испугать.— Добрый день, мадемуазель.Они синхронно сделали реверанс.Одинаково неловкий.Очаровательно.— Вы правда красили волосы? — спросила та, что смелее.— Эмилия! — тихо ужаснулась гувернантка.Элеонора присела чуть ниже, чтобы быть с девочкой почти на одном уровне.— Правда.Глаза Эмилии засияли.— А можно нам тоже?Рэйвен закрыл глаза.Агата где-то за спиной издала звук чистейшего восторга.Элеонора медленно улыбнулась.— Это надо спросить у вашего отца.Две пары глаз мгновенно повернулись к Рэйвену.О.Вот это было оружие.Гораздо страшнее мадам де Мортен.Рэйвен посмотрел на Элеонору.И в его взгляде было: «Вы сделали это нарочно».Она ответила улыбкой: «Конечно».— Нет, — сказал он.— Почему? — хором спросили близняшки.Элеонора едва не рассмеялась.Рэйвен выглядел так, будто министр торговли сейчас проиграет переговоры двум детям в синих платьях.— Потому что вам семь.— Почти восемь, — уточнила София.— Это меняет всё, — серьёзно сказала Элеонора.Рэйвен медленно повернул к ней голову.— Не помогайте им.— Я просто оцениваю аргументы.Эмилия шагнула ближе к Элеоноре.— А у вас есть дочери?— Да. Одна почти взрослая.— И у неё тоже красивые платья?— Теперь да.— А раньше?— Раньше она носила слишком много серого.Девочки синхронно сморщились.— Серый скучный, — сказала София.— Абсолютно, — согласилась Элеонора.— Нам тоже дают тёмно-синий, — пожаловалась Эмилия. — Потому что это прилично.— Тёмно-синий может быть красивым. Но если только тёмно-синий — это уже не платье, а военная служба.София захихикала.Эмилия тоже.Рэйвен смотрел на неё так, будто она только что развязала маленькое восстание в его собственной семье.— Мадам де Вальмон, — сухо сказал он.— Да, месье Эшкрофт?— Вы опасны для детей.— Нет. Только для скучной одежды.Девочки засмеялись.И вот тут случилось что-то важное.Рэйвен смотрел на своих дочерей.На их смех.На то, как они тянутся к Элеоноре.И его лицо смягчилось так неожиданно, что у неё внутри стало тихо.Не жарко.Не остро.Тихо.Потому что она вдруг увидела его уязвимым.А это было гораздо опаснее, чем поцелуи.Элеонора выпрямилась.— Ваши дочери прекрасны.Он посмотрел на неё.— Они чудовища.— Лучшие дети всегда немного чудовища.Эмилия сияла.София уже трогала край её зелёного рукава.— Можно?— София! — опять ужаснулась гувернантка.Элеонора улыбнулась.— Можно.Маленькие пальцы осторожно коснулись шёлка.— Как вода, — прошептала девочка.— Хороший шёлк всегда немного притворяется водой.— А можно нам такое платье?Рэйвен выдохнул.— Нет.— Папа!— Нет.Элеонора задумчиво сказала:— Не такое. Вам подойдёт что-то светлее. Может быть, голубой с серебром. Или зелёный, но мягкий.Рэйвен посмотрел на неё с отчаянием.— Вы уже их одеваете.— Мысленно.— Это хуже.— Привыкайте. У меня талант.Агата подошла как раз вовремя.— О, близняшки Эшкрофта. Какое прелестное начало катастрофы.— Мадам де Брион, — сказал Рэйвен.— Месье Эшкрофт, ваши дочери только что выбрали себе новую икону стиля. Соболезную.Элеонора усмехнулась.— Агата, не мешайте мне портить детей красиво.— Дорогая, я здесь именно затем, чтобы учиться.Близняшки смотрели на Агату с восторгом.Потому что Агата тоже выглядела как персонаж сказки — только не фея, а та самая королева, которая точно умеет превращать людей в лягушек, если они скучные.Коридор вокруг них уже откровенно наблюдал.Королева, стоявшая у двери кабинета, тоже смотрела.И, к удивлению Элеоноры, не вмешивалась.Наоборот.В её взгляде была мысль.Очень глубокая.Очень материнская.Она видела, как Элеонора говорит с детьми.И, возможно, впервые понимала: эта рыжая вдова опасна не потому, что разрушает порядок.А потому что рядом с ней люди начинают хотеть жить иначе.Даже маленькие девочки в тёмно-синих платьях.Даже Шарлотта.Даже Мари-Луиза.Даже, возможно, сама королева.— Мадам де Вальмон, — сказала королева.Все сразу притихли.Элеонора повернулась.— Ваше Величество.Королева посмотрела на близняшек, потом на Рэйвена, потом на Элеонору.— Кажется, вы действительно меняете воздух.— Я стараюсь только открывать окна, Ваше Величество.Королева едва заметно улыбнулась.— Иногда этого достаточно, чтобы простудить весь двор.— Тогда нам понадобится хороший бульон.Агата тихо засмеялась.Рэйвен закрыл глаза.Близняшки захихикали.И королева…О да.Королева тоже улыбнулась.Почти тепло.— Езжайте домой, мадам де Вальмон. Вы сегодня уже произвели достаточно впечатления.— С радостью, Ваше Величество.— Но мы ещё поговорим.— Я буду ждать.— Не слишком радуйтесь.— После сегодняшнего утра я осторожна с радостью.Королева кивнула.И ушла.А Элеонора вдруг поняла, что ноги дрожат.Совсем.Всё.Запас сил закончился.Рэйвен заметил первым.Разумеется.Он сделал шаг ближе.— Вам нужно сесть.— Мне нужно выйти так, чтобы никто не понял, что я сейчас превращусь в красивый коврик.— Элеонора.О.Имя.Тихо.Резко.Лично.Она посмотрела на него.— Не здесь.Он понял.И чуть отступил.Но протянул руку — как будто просто помогает даме пройти.И она приняла.Пальцы легли на его руку.Сквозь ткань рукава она почувствовала тепло.Силу.И снова эту опасную, почти невозможную мысль: рядом с ним можно не тащить всё одной.Страшная мысль.Очень.Они шли по галерее вместе.За ними — Агата с виконтом, Жанна, гувернантка с близняшками, придворные взгляды, шёпот и целый дворец, который уже не был прежним.У выхода Рэйвен остановился.— Я приеду вечером.— Это вопрос?— Нет.— Как смело.— После ваших разговоров с королевой я решил, что осторожность переоценена.— Плохое влияние, месье Эшкрофт.— Ваше.Близняшки тут же подбежали.— Папа, а мы можем приехать тоже?Рэйвен застыл.Элеонора медленно улыбнулась.О.Вот он.Подарок судьбы.— Конечно, можете, — сказала она раньше него.Рэйвен посмотрел на неё.Очень.Очень выразительно.— Мадам.— Что? Девочкам нужен хороший чай, пирожные и хотя бы один разговор о платьях.— Им нужны уроки.— Вот и устроим урок вкуса.— Вы невыносимы.— Да, но вашим дочерям я уже нравлюсь.Эмилия кивнула.— Очень.София добавила:— И у неё волосы как огонь.Агата сзади сказала:— Месье Эшкрофт, сдавайтесь. Вас уже численно превосходят.Рэйвен посмотрел на своих дочерей.Потом на Элеонору.И в его взгляде было столько всего — раздражение, нежность, обречённость, желание, опасение, — что у неё вдруг стало почти больно.— Хорошо, — сказал он наконец. — Вечером.Близняшки тихо взвизгнули от радости.Элеонора присела перед ними.— Только одно условие.— Какое? — спросила Эмилия.— Никакой хны без разрешения отца.Рэйвен выдохнул с облегчением.Элеонора добавила:— Пока.— Элеонора, — сказал он предупреждающе.Она поднялась.— До вечера, Рэйвен.Теперь он замер.Потому что она назвала его по имени.При детях.При Агате.При слугах.Очень тихо, почти прилично.Но он услышал.И она увидела, как это ударило.Прекрасно.Она села в карету уже почти без сил.Жанна забралась следом и тут же выдохнула:— Мадам… это был дворец!Элеонора закрыла глаза.— Да, Жанна.— Королева улыбалась!— Да.— Месье Эшкрофт привезёт дочерей!— Да.— Близняшки хотят волосы как у вас!— Да.— А вы назвали его Рэйвеном!Элеонора открыла один глаз.— Жанна.— Всё, молчу.Карета тронулась.За окном дворец медленно отъезжал назад — золото, мрамор, влажные камни, стража, шёпоты, окна, за которыми продолжались чужие игры.Элеонора откинулась на спинку.Голова гудела.Тело было ватным.Но внутри снова горел тот самый огонь.Сегодня она получила время.Увидела королеву как мать.Зацепила Шарлотту.Встретила близняшек.И пригласила в дом мужчину, которого опасно хотела видеть вечером.Неплохое утро.Очень неплохое.Агата, сидевшая напротив, медленно раскрыла веер.— Дорогая.— Что?— Если вы так продолжите, к концу недели Франция начнёт дышать иначе.Элеонора закрыла глаза.— Пусть сначала даст мне поспать.Агата тихо рассмеялась.Карета покатила по мокрому Парижу.А где-то позади дворец уже начинал шептаться о рыжей женщине, которая пришла к королеве — и вышла не сломанной.А с приглашением для двух маленьких девочек на чай.

Глава 12.

Глава 12

Чай, близняшки и очень плохие решенияДом де Вальмон впервые за долгое время шумел по-настоящему.Не придворно. Не натянуто. Не как место, где люди ходят на цыпочках рядом с чужим холодом.Живо.Из кухни тянуло корицей, горячим тестом и шоколадом. Где-то наверху ругалась Марта, потому что Жанна опять утащила хорошие салфетки «для особого вечера». В коридоре бегали лакеи с цветами, а Фурнье стоял посреди холла с лицом человека, который одновременно: — хочет всё контролировать; — ничего уже не контролирует; — и подозревает, что хозяйка окончательно перевернула его спокойную старость вверх ногами.Элеонора спускалась по лестнице медленно.Не потому что хотела произвести впечатление.Потому что после дворца ноги действительно были ватными.Тело ещё не до конца привыкло к новому ритму жизни. Болезнь прежней Элеоноры никуда не исчезла полностью — просто теперь вместо тихого угасания в этом теле поселилась женщина, которая упрямо отказывалась лежать и ждать конца.Иногда организм напоминал: «дорогая, ты вообще-то не железная».Очень раздражало.Она провела ладонью по перилам.Тёмное дерево было прохладным, гладким от времени. На стенах уже висели другие портьеры — более лёгкие, светлые, без прежнего ощущения душной усыпальницы. В вазах стояли белые и оранжевые цветы. Вечерний свет от высоких окон ложился на мрамор мягкими полосами.Да.Дом начинал дышать.И это было приятно почти физически.— Мадам! — Жанна вылетела из коридора с таким видом, будто сейчас сообщит о вторжении армии. — Они приехали!Элеонора остановилась на лестнице.И почему-то сердце ударило быстрее.Господи.Взрослая женщина.Умерла. Попала в прошлое. Ведёт политические переговоры с королевой.А нервничает из-за мужчины с двумя детьми.Позор.— Жанна, — спокойно сказала она, — если ты будешь смотреть на меня такими глазами, люди решат, что здесь не чай, а публичная казнь.— Но месье Эшкрофт…— Жив?— Очень.— Тогда дыши ровнее.Жанна прижала ладони к щекам.— А девочки…— Что девочки?— Они как ангелочки!— Это подозрительно. Обычно дети сначала выглядят ангелочками, а потом начинают разрушать мебель.Жанна захихикала.Элеонора спустилась ниже.И почти сразу услышала.Смех.Детский.Настоящий.Не приглушённый.Не воспитанный.Свободный.Она замерла на последней ступеньке.В холле стояли близняшки Эшкрофта.Сегодня они были в светлом.О.Нет.Кто-то уже рискнул.Платья всё ещё оставались прилично скромными — кремовые, с голубыми лентами и маленькими серебряными пуговицами, — но после дворцового тёмно-синего выглядели почти бунтом.Эмилия крутилась возле огромной напольной вазы с цветами, а София осторожно трогала шёлковую кисть на портьере.Гувернантка стояла рядом с выражением обречённого достоинства.А Рэйвен…Рэйвен смотрел на дочерей так, будто уже заранее смирился с катастрофой.И, Господи.Домашний Рэйвен был хуже придворного.Гораздо.Без официального камзола. В тёмном жилете. В белой рубашке с расстёгнутым верхним крючком. Волосы не так строго убраны. На лице — усталость длинного дня.И тепло.Опасное. Мужское. Настоящее.Он поднял голову.Увидел её.И весь остальной холл исчез.Чёрт.Она уже слишком хорошо знала этот взгляд.Тот самый.Когда мужчина ещё держит себя в руках, но уже явно думает не о политике.— Мадам де Вальмон, — сказал он.— Месье Эшкрофт.Эмилия резко обернулась.— Она спустилась!София ахнула так искренне, будто Элеонора была сказочной феей, а не вдовой с проблемами.— У вас другое платье! — сказала София.— И волосы распущены! — добавила Эмилия.— Боже мой, — пробормотал Рэйвен, — вы их уже окончательно испортили.— Нет, — спокойно ответила Элеонора, — я только начала.Агата, сидевшая в кресле у камина, расхохоталась.О.Ну конечно.Свекровь уже тут.И уже наблюдает.Сегодня на ней было тёмно-сливовое платье и вид женщины, которая запаслась развлечением на весь вечер.Рядом с ней сидел виконт Этьен.Опять.Элеонора медленно прищурилась.Нет.Эту линию она ещё выяснит.Потому что слишком молодой виконт возле слишком довольной Агаты выглядел как сюжет, за который приличные вдовы обычно получают отдельную главу сплетен.— Дорогая, — протянула Агата, — вы опоздали к самому прекрасному моменту.— Какому?— Месье Эшкрофт уже пять минут пытается объяснить дочерям, почему они не могут покрасить волосы.Элеонора медленно повернулась к близняшкам.Девочки тут же синхронно сложили руки за спиной.О нет.Это выражение лица она знала.Так выглядят дети, которые уже придумали преступление, но пока ищут взрослого со слабой психикой.— И что вы им сказали? — спросила она у Рэйвена.— Что нет.— Сурово.— Разумно.— Скучно.Эмилия просияла.София активно закивала.Рэйвен посмотрел на Элеонору так, будто она только что предала его в особо крупных размерах.Прекрасное выражение.— Мадам де Вальмон…— Что? Я же не предлагаю хну прямо сейчас.Близняшки оживились.— Прямо сейчас нельзя? — уточнила Эмилия.— Эмилия, — устало сказал Рэйвен.— Я просто уточняю.— Вы ужасно влияете на детей.— Спасибо.— Это не был комплимент.— У вас сегодня удивительно однообразный набор фраз.Агата закашлялась, пряча смех.Виконт Этьен опустил голову.Гувернантка близняшек выглядела так, будто молится всем святым сразу.Элеонора подошла ближе.Эмилия немедленно взяла её за руку.Вот так просто.Без сомнений.Детям вообще легче.Они либо чувствуют тепло, либо нет.Без придворных игр.— Вы правда будете пить с нами чай? — спросила София.— Да.— И рассказывать про рынок?— Возможно.— И про ткани?— Тоже возможно.— И про волосы?Рэйвен закрыл глаза.Элеонора ласково улыбнулась девочке.— Особенно про волосы.— Элеонора.О.Имя.При всех.Низким голосом.Опасно.Она подняла голову.Рэйвен смотрел прямо на неё.Без улыбки.Но в глазах уже было то знакомое тёмное тепло, от которого ей становилось слишком жарко даже в прохладной комнате.— Не провоцируйте их, — сказал он тихо.— А если мне нравится?— Тогда мне придётся вас остановить.Господи.Ну нельзя говорить такие вещи в гостиной при детях.Даже если дети ничего не понимают.А вот Агата поняла.И судя по её лицу, чуть не умерла от удовольствия.— Боже мой, — пробормотала свекровь. — Как давно в этом доме не было нормального флирта.— Агата, — одновременно сказали Элеонора и Рэйвен.Свекровь довольно раскрыла веер.— Уже начинаете говорить хором. Как трогательно.Элеонора почувствовала, как предательски теплеют щёки.Нет.Только не краснеть.Она взрослая женщина.Соберись.— Чай подан, мадам, — объявил Фурнье с достоинством человека, спасающего ситуацию.— Благословляю вас, Фурнье, — сказала Элеонора.— Я стараюсь, мадам.Он посмотрел на близняшек.Потом на Рэйвена.Потом на Элеонору.И лицо управляющего приобрело то самое выражение: «я уже всё понял, но предпочёл бы не понимать».Очень мудрый человек.Столовая изменилась сильнее всего.Тяжёлые тёмные портьеры исчезли. Мрачные гобелены сняли. Часть мебели убрали. Стало больше света, воздуха и цветов.На длинном столе стояли серебряные чайники, фарфоровые чашки, маленькие пирожные с ягодами, шоколад, миндальное печенье и тонкие ломтики апельсинов в сахаре.Эмилия ахнула.София — тоже.— Это всё нам? — прошептала Эмилия.— Нет, — серьёзно сказала Элеонора. — Это всё мне. А вам — смотреть.Девочки потрясённо замолчали.Рэйвен медленно сел за стол.— Жестоко.Элеонора выдержала паузу.Потом улыбнулась.— Конечно вам тоже.Близняшки засмеялись.И вот тут она заметила.Рэйвен смотрит не на стол.Не на детей.На неё.Так, будто впервые за очень долгое время слышит дома смех и не хочет, чтобы он заканчивался.Ох.Нет.Вот это уже слишком интимно.Гораздо интимнее поцелуя.Она села напротив.Агата тут же устроилась сбоку как зритель в театре.Виконт Этьен — рядом с ней.И Элеонора наконец не выдержала:— Агата, вы собираетесь объяснить, почему виконт де Лаваль уже второй день появляется рядом с вами как очень дорогое приложение?В столовой стало тихо.Этьен поперхнулся чаем.Рэйвен резко опустил чашку.Близняшки мгновенно навострили уши.Агата же выглядела оскорблённой.— Дорогая, как грубо.— Нет, мне правда интересно.— Мы беседуем.— Уже второй день?— Иногда хорошие беседы требуют времени.Элеонора медленно подняла бровь.Виконт неожиданно улыбнулся.О.А мальчик-то не глупый.— Мадам де Вальмон, — сказал он спокойно, — должен признать, ваша свекровь — самая опасная женщина из всех, кого я встречал.— Спасибо, — довольно сказала Агата.— Это не было…— Даже не начинайте, дорогой. Эта фраза в доме уже занята.Рэйвен закрыл лицо рукой.Элеонора расхохоталась.И вместе с ней — близняшки.София тихо прошептала сестре:— Они все странные.Эмилия кивнула.— Поэтому хорошие.Ох.У неё внутри вдруг стало так тепло, что пришлось срочно сделать глоток чая.Потому что нельзя так быстро привязываться к чужим детям.Нельзя.Очень опасно.Особенно женщине, которая в прошлой жизни так и не успела стать матерью.Рэйвен услышал.Она поняла это сразу.По тому, как изменился его взгляд.Мягче.Глубже.Господи.Этот мужчина слишком многое замечает.Элеонора поспешно перевела разговор:— Итак, мадемуазель Эшкрофт, рассказывайте. Что вам запрещают кроме ярких платьев?— Бегать по лестнице, — сказала Эмилия.— Лазить на деревья, — вздохнула София.— Есть сладкое до обеда.— И спорить с папой.Элеонора посмотрела на Рэйвена.— Последний пункт звучит как вызов.— Последний пункт спасает мне жизнь.— Пока проигрывает.Эмилия радостно кивнула.Предательницы.Рэйвен медленно откинулся на спинку стула.И вдруг спросил:— А что запрещали вам?Вот.Неожиданно.Очень.Элеонора замолчала на секунду.Потому что ответов было слишком много.В прошлой жизни: не уставать; не нервничать; не мечтать слишком громко; не жить слишком быстро; не любить слишком сильно; не строить планы на далёкое будущее.В этой: не смеяться; не выделяться; не дышать слишком свободно.Она улыбнулась.— Всё интересное.Близняшки захихикали.Но Рэйвен продолжал смотреть.Внимательно.Слишком.И она поняла: он услышал больше, чем остальные.Чёрт.Опасный мужчина.Очень.

Изабель вошла в столовую как раз в тот момент, когда Эмилия пыталась убедить отца, что лазить на деревья полезно для осанки, а София — что если платье тёмно-синее, то его хотя бы нужно украсить серебряными звёздами, иначе «оно грустит».Элеонора услышала эту фразу и чуть не зааплодировала.— Ребёнок гениален, — сказала она.Рэйвен посмотрел на Софию с видом человека, который проигрывает семейные переговоры уже не первый раз, но сегодня впервые делает это при свидетелях.— Платье не может грустить.— Может, — уверенно сказала София. — У нас в шкафу все грустят.Эмилия кивнула с такой серьёзностью, будто подтверждала государственный доклад.— Особенно коричневое.— Коричневое — трагедия, — согласилась Элеонора. — Если только это не бархат, кофе или шоколад.Рэйвен медленно повернул голову к ней.— Не помогайте им.— Я не помогаю. Я спасаю ткань от несправедливого обращения.— Ткань тоже страдает? — спросил Этьен с живым интересом.Агата откинулась на спинку кресла, лениво обмахиваясь веером.— В этом доме, виконт, страдают все, кто недостаточно красив.— Тогда я в безопасности.Элеонора посмотрела на него.— Уверенный мужчина — это прекрасно. Самоуверенный — уже повод позвать Мадлен и подобрать вам другой камзол.Этьен приложил руку к груди.— Мадам, вы раните.— Пока только примеряюсь.Близняшки захихикали.Рэйвен, к её удовольствию, тоже едва заметно улыбнулся.И вот в этот смех вошла Изабель.Сначала на пороге показалась голубая лента в волосах, потом тонкая рука на косяке, потом сама девушка. Сегодня она была в светлом платье — не парадном, домашнем, но уже совершенно не прежнем. Мягкий оттенок молодой листвы чудесно подсвечивал её глаза, а кружевной воротничок, сплетённый ею самой, лежал у горла как тонкая белая пена. Волосы убраны просто, без дворцовой тяжести, несколько прядей у висков смягчали лицо.Она остановилась, увидев близняшек, Рэйвена, Агату с Этьеном и собственную мать во главе этого странного, шумного, почти неприлично живого сборища.И улыбнулась.Не робко.Не виновато.Настояще.Элеонора заметила это сразу и почувствовала тихую гордость.Вот так.Ещё недавно девочка входила в комнаты так, будто заранее просила прощения за своё существование. А теперь — смотрит, видит, выбирает, кому улыбнуться первой.Её взгляд, конечно, первым делом скользнул к двери.Где должен был быть Габриэль.Ох, дети.— Изабель, дорогая, — сказала Элеонора, — иди к нам. Здесь как раз судят тёмно-синие платья за эмоциональную холодность.Изабель рассмеялась и подошла к столу.Близняшки мгновенно уставились на неё.Обе.С одинаковым выражением восторга.— Вы дочь мадам де Вальмон? — спросила Эмилия.— Да.— Вы тоже раньше носили скучные платья?Изабель замерла.Рэйвен резко произнёс:— Эмилия.Но Элеонора подняла руку.Не надо.Пусть.Это не жестокость. Детский вопрос иногда лечит лучше взрослых утешений.Изабель посмотрела на девочку.Потом на мать.Потом снова на Эмилию.— Да, — сказала она. — Очень скучные.— Почему?Изабель медленно села рядом с близняшками.Пальцы её коснулись чашки, но не спрятались, как раньше. Просто легли на фарфор.— Потому что я думала, что если буду незаметной, то всем будет удобнее.София нахмурилась.— А вам?Изабель замолчала.Ох.Вот оно.Элеонора почувствовала, как в груди чуть сжалось.Дети умеют попадать туда, куда взрослые обходят из вежливости.— Мне было грустно, — тихо сказала Изабель.Эмилия подалась к ней ближе.— А потом мадам де Вальмон сказала, что нельзя быть мебелью?Изабель резко взглянула на мать.Элеонора сделала вид, что изучает миндальное печенье.Ну да.Некоторые фразы уже расходятся по дому быстрее пожара.— Примерно так, — сказала Изабель.София с торжественным видом объявила:— Мы тоже не будем мебелью.Рэйвен закрыл глаза.Агата сказала:— Поздравляю, месье Эшкрофт. Ваш дом пал.Элеонора поднесла чашку к губам, чтобы скрыть улыбку.Но Рэйвен смотрел не сердито.Не по-настоящему.Он смотрел на дочерей, на Изабель, на то, как три девочки разных возрастов за одним столом вдруг начинают понимать друг друга через платья, скуку и право быть видимой.И в его лице была такая странная смесь боли и нежности, что Элеонора замолчала.Вот что она видела.Мужчину, который любил своих дочерей, но не знал, как растить девочек в мире, где женщин либо прячут, либо выставляют напоказ.Он умел защищать. Обеспечивать. Давать лучших гувернанток. Выбирать безопасные цвета.Но как научить их жить — не знал.А она знала.И именно это его пугало.И притягивало.Элеонора вдруг почувствовала, как между ними меняется что-то важное. Раньше их тянуло друг к другу умом, опасностью, флиртом, желанием, поцелуем ночью под дождём. А сейчас между ними возникло другое.Доверие через детей.Самое страшное.Самое серьёзное.Она не стала смотреть на него слишком долго.Опасно.Очень.Вместо этого взяла блюдо с пирожными и подвинула к близняшкам.— Выбирайте. Но только по одному.Эмилия посмотрела на стол с видом полководца перед картой.— А если я выберу большое?— Тогда это будет одно большое.Рэйвен открыл глаза.— Нет.— Папа!— Одно маленькое.Элеонора вздохнула.— Месье Эшкрофт, вы сейчас разрушаете основы детской дипломатии.— Детская дипломатия заканчивается больным животом.— Скучный, но убедительный аргумент.— Благодарю.— Это не был комплимент.Теперь уже все за столом рассмеялись.Даже гувернантка — тихо, почти испуганно, но рассмеялась.Элеонора заметила и её.Женщина лет тридцати пяти, суховатая, с бледным лицом и очень аккуратной причёской. Платье простое, тёмное. Руки сложены на коленях. Глаза внимательные, усталые. Человек, который привык отвечать за чужих детей и не иметь права на собственную усталость.— Как вас зовут? — спросила Элеонора.Гувернантка вздрогнула.— Меня, мадам?— Нет, канделябр. Разумеется, вас.Эмилия прыснула.Гувернантка покраснела.— Мадемуазель Клара Бомон, мадам.— Мадемуазель Бомон, садитесь.— Я не могу…— Можете. Вы весь день ходите за двумя маленькими ураганами в одинаковых платьях. Вам положен чай.Рэйвен чуть напрягся.Не потому что был против.Потому что его, вероятно, этому не учили.Гувернантка должна стоять.Дети сидеть. Дамы пить чай. Мужчины принимать решения.Элеонора уже устала от этих правил.— Садитесь, Клара, — сказал Рэйвен после короткой паузы.Голос у него был спокойный.Но Элеонора услышала, что решение он принял не автоматически.А потому что доверился ей.Мадемуазель Бомон села на край стула так осторожно, будто мебель могла обвинить её в самозванстве.Жанна, появившаяся с новым чайником, заметила это и мгновенно поставила перед ней чашку.Не как слуге.Как гостье.Элеонора увидела, как у Клары дрогнули губы.Вот.Ещё одна женщина.Сколько их вокруг, Господи.Зажатых. Умных. Полезных. Невидимых.Ей внезапно стало смешно и страшно одновременно.Она действительно превращает дом де Вальмон в приют для женщин, которым надо напомнить, что они люди.Брачное агентство отдыхает.— Мадемуазель Бомон, — сказала она, — девочки хорошо учатся?Клара осторожно посмотрела на Рэйвена.Тот едва заметно кивнул.— Да, мадам. У них живой ум.— Мы слышали, — сказала Агата. — Особенно когда платье грустит.София гордо расправила плечи.— Я сама придумала.— Видно, — сказала Элеонора. — У тебя хороший образный язык.София не поняла половину, но решила, что это комплимент, и просияла.— А они читают? — спросила Изабель с интересом.— Конечно, мадемуазель.— Что?Клара перечислила книги — нравоучительные, правильные, скучные до зевоты. Элеонора слушала и чувствовала, как в ней просыпается тихий педагогический ужас.— Так, — сказала она после третьего названия о послушных девицах и добродетельных сиротах. — Срочно разбавить.Рэйвен насторожился.— Чем?— Историями, где девочки не только вышивают и ждут одобрения.— Элеонора…— Что? Я не предлагаю им трактат о политике. Пока.Близняшки одновременно оживились.— А потом? — спросила Эмилия.— Потом посмотрим, насколько ваш отец готов к страданиям.— Я не готов, — сказал Рэйвен.— Никто не готов к образованным дочерям. Но некоторые выживают.Агата медленно похлопала веером по ладони.— Дорогая, вы сегодня особенно прекрасны.— Это от недосыпа.— Нет, это от власти.Рэйвен посмотрел на Агату.— Вы ей не помогаете.— Я? Месье, я старшая женщина в этом доме. Моё предназначение — сидеть у камина и подливать масло в огонь.— Вы блестяще справляетесь.— Наконец-то мужчина с хорошими манерами.Этьен тихо сказал:— Я тут весь вечер, мадам.— Дорогой, вы украшаете фон. Это тоже важно.Виконт прижал руку к сердцу.— Я раздавлен.— Не сутультесь, это портит линию плеч.Близняшки хохотали уже открыто.Изабель смеялась вместе с ними.И в этот момент в столовую вошёл Габриэль.Он остановился на пороге, увидел Изабель смеющейся за столом рядом с близняшками, и лицо его изменилось так мягко, так ясно, что Элеонора даже мысленно не стала шутить.Вот она — любовь.Не страсть ещё. Не борьба. Не трагедия.Радость от того, что любимый человек живой.Изабель подняла голову.И улыбка её стала другой.Тише.Глубже.Только для него.Арман, вошедший следом, увидел то же самое и устало потёр переносицу.Бедный брат.В его жизни слишком много женщин внезапно начали чувствовать, а он теперь должен как-то с этим жить.— У нас чай или собрание заговорщиков? — спросил Арман.— В этом доме это почти одно и то же, — сказала Агата.Рэйвен посмотрел на сына Элеоноры внимательнее.Арман поклонился ему.Вежливо.Сдержанно.Между ними пока не было тепла, но было уважение. Мужчины чувствовали друг в друге ответственность. И оба, что забавно, пытались защитить женщин, которые уже явно не собирались покорно сидеть под защитным колпаком.— Месье Эшкрофт, — сказал Арман.— Месье де Вальмон.— Ваши дочери собираются красить волосы.— Не напоминайте.— Моя мать сочтёт это победой.— Ваша мать сочтёт победой всё, что не успеет стать катастрофой.— Вы быстро её поняли.Рэйвен посмотрел на Элеонору.— Недостаточно быстро.О.Тон.Слишком личный.Арман заметил.Конечно заметил.Сын вообще всё чаще смотрел на Рэйвена с выражением мужчины, который ещё не решил, готов ли позволить этому опасному человеку приблизиться к матери, но уже понимает, что остановить процесс будет сложно.Элеонора решила спасать ситуацию.— Арман, садись. Габриэль, вы тоже. У нас воспитательное чаепитие.— Кого воспитываем? — спросил Габриэль.— Всех.— Даже меня?— Особенно вас. Вы слишком красиво страдаете у окон.Изабель вспыхнула.Габриэль застыл.Арман тихо сказал:— Матушка.Агата расхохоталась.Рэйвен повернулся к Элеоноре с таким видом, будто хотел сказать: «Вы невыносимы», но понял, что повторяется.— Что? — невинно спросила она. — Я просто не люблю бесполезные страдания. Если страдать — то с результатом.Габриэль покраснел.Но неожиданно ответил:— А если результата добиться нельзя?В комнате стало тише.Вот.Тема сама пришла.Элеонора посмотрела на него внимательно.Не как на друга сына.Как на мужчину, который любит её дочь.— Тогда надо сначала убедиться, что действительно нельзя. А не просто поверить людям, которым удобно, чтобы вы сдались.Изабель подняла глаза.Арман напрягся.Рэйвен стал серьёзнее.Близняшки, к счастью, были заняты пирожными, но даже они почувствовали, что взрослые вдруг перестали играть.Габриэль молчал.— Это общий совет? — тихо спросил он.— Пока да.— А если речь о семье?— Особенно если речь о семье.Элеонора откинулась на спинку кресла.— Семья, месье де Сен-Клер, часто считает, что любит нас, когда выбирает за нас безопасность. Иногда она права. Иногда просто боится чужого счастья, потому что не знает, что с ним делать.Арман посмотрел на неё.Очень внимательно.Возможно, думая о Мари-Луизе.Возможно, о себе.Изабель — о Габриэле.Габриэль — о ней.Рэйвен — о своих дочерях.Агата — о прошлом.И Элеонора вдруг поняла: этот чай перестал быть детским развлечением.Он стал маленьким семейным советом, только с пирожными.— А если безопасность и счастье спорят? — спросил Арман.Элеонора посмотрела на сына.Он держался спокойно, но глаза выдавали его полностью.Мари-Луиза.Конечно.— Тогда нужно выяснить, кто именно называет это безопасностью, — сказала она. — Иногда это просто страх, переодетый в приличия.Рэйвен тихо произнёс:— Опасная мысль.— У вас сегодня всё опасное.— Рядом с вами — да.Вот опять.Господи.У него талант превращать обычную фразу в прикосновение.Элеонора почувствовала, как внутренне откликается на его голос, и разозлилась на себя.Не время.Хотя, честно говоря, когда вообще будет время? После того как двор успокоится? Дети переженятся? Королева выдаст грамоту? Свекровь станет святой? Близняшки перестанут хотеть рыжие волосы?То есть никогда.Она отпила чай.Он оказался крепким, с тонким ароматом бергамота. Горячий фарфор грел пальцы. За окнами вечер сгущался, стекла темнели, отражая свечи, лица, движение рук. Дом был полон света, запахов и голосов. За стенами шумел Париж, мокрый, холодный, огромный. А здесь, в столовой, становилось тепло не от камина даже — от людей.Элеонора вдруг почувствовала, что хочет запомнить этот момент.Близняшки с пирожными. Изабель в зелёном. Габриэль, который не может отвести от неё глаз. Арман, серьёзный и слишком взрослый. Агата с веером и ядом на языке. Этьен, довольный своей ролью красивого свидетеля. Жанна у двери, сияющая так, будто её лично пригласили в новую жизнь. Рэйвен напротив.Рэйвен.Смотрит.Замечает.Не торопит.И, возможно, тоже понимает, что этот вечер опасен не сплетнями.А тем, что слишком легко представить его не гостем.Своим.Эта мысль ударила неожиданно.Своим.Элеонора быстро отвела взгляд.Проклятье.Вот этого она не планировала.Желание — можно пережить. Флирт — приятно. Поцелуй — опасно, но объяснимо.А вот «свой» — это уже угроза всей тщательно выстроенной внутренней обороне.— Мадам де Вальмон, — тихо сказала София.— Да, дорогая?— А можно мы будем иногда приходить к вам на чай?Рэйвен замер.Элеонора тоже.Ох.Вот оно.Детская прямота, от которой невозможно спрятаться за сарказм.Она посмотрела на Рэйвена.Не на девочку.На него.Потому что это уже не про чай.Это про границу.Можно ли им входить в её жизнь?Можно ли ей — в их?Рэйвен молчал.В глазах у него было слишком много.Осторожность. Страх. Надежда. И то же самое слово, которое она не хотела произносить.Свой.Элеонора медленно улыбнулась Софии.— Можно.София просияла.Эмилия тут же добавила:— А можно с пирожными?— Без пирожных это будет деловая встреча, а не чай.— А можно с платьями?— Обязательно.— А можно с хной?— С разрешения вашего отца.Девочки синхронно повернулись к Рэйвену.Он поднял руку.— Нет.— Но…— Нет.Элеонора наклонилась к близняшкам и заговорщически прошептала:— Начнём с лент. Ленты безопаснее для нервов отца.— Я всё слышу, — сказал Рэйвен.— Вот и привыкайте.Агата вздохнула с удовольствием.— Какой прекрасный дом.— Вы говорили, что он слишком шумный, — напомнил Арман.— Я ошибалась. Он стал именно достаточно шумным.Элеонора посмотрела на свекровь.Агата поймала её взгляд и чуть кивнула.Да.Она тоже это чувствует.Дом живёт.И, возможно, всем им это нужно больше, чем кажется.После чая дети потребовали посмотреть комнату Изабель, потому что «там точно есть кружева». Изабель, смущённая, но счастливая, повела их наверх вместе с Жанной и Кларой. Габриэль, конечно, вызвался сопровождать «на случай, если понадобится нести коробки». Арман посмотрел на него так, что коробки чуть не стали причиной дуэли, но всё же промолчал.Этьен ушёл с Агатой в малую гостиную, где, по словам свекрови, ему срочно требовался урок «как держать себя, когда вокруг слишком много умных женщин».В столовой остались только Элеонора и Рэйвен.Вдруг стало тихо.Слишком.Слуги убрали часть чашек, оставили шоколадник, фрукты, свечи. За окном уже почти стемнело. От камина тянуло теплом, в воздухе всё ещё пахло корицей, сахаром и свежими лентами, которые близняшки успели разложить по столу как боевые трофеи.Элеонора медленно провела пальцем по краю чашки.— Вы молчите.— Думаю.— Опасно.— Очень.Он сидел напротив, но теперь стол между ними казался почти лишним.— Они редко так смеются, — сказал Рэйвен.Голос стал тише.Без игры.Элеонора не стала сразу шутить.— Ваши дочери?— Да.— Они чудесные.— Они упрямые.— Это часто одно и то же.Он посмотрел на неё.— Вы легко находите путь к детям.Ох.Нельзя.Такой тон — нельзя.— Я просто отношусь к ним как к людям маленького роста, а не к будущим проблемам.— А к взрослым?— К взрослым сложнее. Они уже успели поверить в собственные глупости.Рэйвен чуть улыбнулся.— Это вы обо мне?— А вы уже верите в собственные глупости?— В некоторые.— Например?Он молчал.Потом сказал:— Что могу держать всё под контролем.Тишина стала плотной.Элеонора подняла глаза.Он смотрел на неё.Прямо.Без защиты.— И как успехи? — тихо спросила она.— С вами — провальные.Сердце сделало что-то недопустимое.Слишком сильный удар. Слишком тёплый.Она медленно вдохнула.— Рэйвен…— Не говорите моё имя таким голосом.— Каким?— Тем, после которого я забываю, что в вашем доме полно людей.Вот теперь уже она не смогла сдержать улыбку.— А он полон.— Я заметил.— И детей.— Особенно.— И свекрови.— Её невозможно не заметить.— И виконт.— Он меня раздражает меньше, чем Амир.Элеонора рассмеялась.Вот.Наконец.— Всё ещё?— Да.— Амир женат.— Я знаю.— Любит жену.— Я заметил.— И всё равно?Рэйвен откинулся на спинку кресла.Лицо спокойное, но глаза потемнели.— Он слишком легко заставляет вас смеяться.Ох.Это было честно.Слишком честно.И очень взрослое признание ревности.Без сцены. Без обвинения. Без глупости.Просто факт.Элеонора почувствовала, как внутри поднимается нежность, смешанная с удовольствием.— А вы слишком легко заставляете меня забывать, что надо смеяться.Он замер.Вот теперь попала она.Рэйвен медленно наклонился вперёд.— Это хорошо или плохо?— Опасно.— У вас всё сводится к опасности.— У меня богатая жизнь.— С недавних пор.— С рыжих волос, если быть точной.Он улыбнулся.— Благодарю хну.— Поблагодарите Самиру. Она творец катастрофы.— Я почти готов.— Что?— Поблагодарить женщину, которая сделала вас ещё заметнее.Господи.Этот мужчина умел говорить так, будто гладит по коже словами.Элеонора посмотрела на дверь.Закрыта.Но не заперта.Слава здравому смыслу.Хотя здравый смысл в последнее время вообще работал с перебоями.Рэйвен тоже посмотрел.И всё понял.— Я не должен задерживаться.— Верно.— Девочки наверху.— Тоже верно.— В доме ваша семья.— Очень верно.— А я всё равно хочу подойти.Элеонора закрыла глаза на секунду.Ну вот зачем.Зачем говорить честно.С честностью невозможно фехтовать так же легко, как с намёками.Она открыла глаза.— Тогда не подходите.Он не двигался.— Это приказ?— Это просьба к вашему самоконтролю.— Он вас не любит.— Кто?— Мой самоконтроль.Она рассмеялась тише.Мягче.И от этого стало ещё опаснее.— Бедный мужчина.— Очень.— Ужасно страдает.— Невыносимо.— Может быть, ему дать пирожное?Рэйвен улыбнулся.— Лучше не надо. Я могу счесть это поощрением.Вот теперь она всё-таки встала.Потому что сидеть дальше напротив него было невозможно.Слишком много воздуха между ними стало электрическим.Она подошла к окну.На стекле отражались свечи, её медные волосы, зелёное платье, силуэт Рэйвена за спиной.Он тоже встал.Но не подошёл.Умный.Опасно умный.— Завтра я отправлю Изабель к мадам де Ларош, — сказала Элеонора, заставляя голос звучать ровно.— К наставнице?— Да. Закрытое обучение для девушек из хороших домов. Музыка, языки, история, этикет, придворные манеры. Но я хочу добавить другое.— Что?— Уверенность. Наблюдательность. Умение задавать вопросы. И умение не выходить замуж только потому, что кто-то хорошо разложил карточки.Рэйвен подошёл ближе.Не вплотную.Но достаточно, чтобы она почувствовала его присутствие.— Вы создаёте опасных женщин.— Я создаю живых.— Для двора это одно и то же.— Тем лучше.Он молчал.Потом тихо сказал:— Моим дочерям тоже нужна такая школа.Элеонора повернулась.— Им семь.— Почти восемь, как мне уже объяснили.Она улыбнулась.— Им нужна не школа. Им нужен дом, где они могут смеяться, и отец, который не пугается голубых лент.Рэйвен посмотрел на неё так, что все шутки умерли.— А если я пугаюсь не лент?— А чего?— Того, как быстро они к вам привязались.Ох.Вот.Самая суть.Элеонора не ответила сразу.Потому что это был её страх тоже.— Дети чувствуют, где тепло, — сказала она наконец.— И если это тепло исчезнет?Она поняла.Смерть жены.Конечно.Рэйвен уже терял женщину, к которой привязались дети.Неудивительно, что он осторожен.Элеонора подошла ближе сама.Медленно.И впервые положила ладонь ему на руку не в игре, не во флирте.Просто так.— Я не обещаю того, чего не могу удержать.— Знаю.— Но пока я здесь — я не буду холодной с ними нарочно, чтобы кому-то было удобнее.Он закрыл глаза на секунду.И когда открыл, в них было столько усталой благодарности, что у Элеоноры сжалось горло.— Вы понимаете, что делаете со мной? — спросил он тихо.— Примерно то же, что вы со мной.— Значит, оба в беде.— Да.— Хорошо.Она удивилась.— Хорошо?— Я устал быть осторожным один.Господи.И вот после такой фразы ей полагалось отступить, пошутить, вернуть дистанцию.Она не смогла.Только смотрела на него.А он наклонился и поцеловал её руку.Не пальцы.Запястье.Там, где тонкая кожа и пульс.Губы коснулись едва-едва.Но Элеонора почувствовала это во всём теле.— Рэйвен…Сверху раздался детский смех.Они оба замерли.Потом одновременно отступили.И рассмеялись.Тихо.Почти беззвучно.Как взрослые люди, которых спасли от собственного безрассудства две маленькие девочки, требующие ленты.— Ваши дочери обладают отличным чувством времени, — сказала Элеонора.— К сожалению.— К счастью.— Я не уверен.— А я уверена. Сегодня.Он посмотрел на неё с улыбкой, от которой ей снова захотелось сделать что-нибудь глупое.Но в дверь уже влетели близняшки.Эмилия держала в руках зелёную ленту.София — голубую.За ними шла Изабель, смеясь, Габриэль нёс коробку с кружевами, Жанна держала ещё три ленты, Клара выглядела почти счастливой, а Арман замыкал процессию с лицом старшего мужчины, который окончательно смирился: женская революция захватила верхний этаж.— Папа! — сказала Эмилия. — Мы решили!Рэйвен медленно обернулся.— Боюсь спрашивать.— Нам не нужны рыжие волосы.Он выдохнул.— Благодарю небеса.София сияла.— Пока.Элеонора отвернулась к окну.Просто чтобы не расхохотаться ему в лицо.Рэйвен посмотрел на неё.— Вы виноваты.— Безусловно.— И довольны.— Очень.Эмилия подняла зелёную ленту.— Зато мы хотим такие ленты. И платья. И приходить сюда учиться не быть мебелью.Элеонора медленно повернулась.Смех ушёл.Не весь.Но стал мягче.Она посмотрела на Рэйвена.Он — на неё.И в этот раз решение было уже не шуткой.— Хорошо, — сказал он тихо.Близняшки замерли.— Правда?— Правда. Но с уроками. И без бунта против Клары.Клара Бомон выглядела так, будто ей впервые за долгое время предложили не только обязанность, но и помощь.— И без хны, — добавил он.София вздохнула.— Пока.— София.— Я сказала «пока» тихо.— Я слышал.— У вас очень хорошие уши, папа.— Мне приходится.И вот тут вся комната снова засмеялась.Вечер, начавшийся как чай для двух маленьких девочек, стал чем-то гораздо большим.Маленьким союзом.Без подписей.Без печатей.Без королевских решений.Просто за столом с пирожными, лентами, шёлком, шоколадом и людьми, которые вдруг позволили себе быть живыми.Позже, когда Рэйвен собирался уезжать, близняшки долго прощались с Изабель, Жанной, Агатой, Кларой и даже Мартой, которая вышла из кухни с корзинкой пирожков «для дороги» и видом женщины, которая не признается, что ей понравились дети.Элеонора стояла в холле.Рэйвен рядом.Дождь за дверями почти прекратился. Ночь была тёмная, влажная, пахнущая камнем и лошадьми.— Сегодня было хорошо, — сказала она.Он посмотрел на неё.— Опасное слово.— Хорошо?— Да. К нему быстро привыкают.Она улыбнулась.— Тогда будем осторожны.— Вы?— Я умею делать вид.Он тихо рассмеялся.Потом наклонился к её руке.Поцеловал пальцы.Прилично.Почти.Если не считать взгляда.— До завтра, Элеонора.— До завтра, Рэйвен.Близняшки из кареты хором крикнули:— До завтра!Рэйвен закрыл глаза.— Теперь уже точно до завтра.Карета тронулась.Элеонора стояла на ступенях, пока тёмный экипаж не исчез за поворотом.Ветер тронул её волосы.Дом за спиной светился окнами.Изнутри доносился смех.А рядом вдруг появилась Агата.— Ну что, дорогая, — сказала свекровь мягко, почти без яда. — Кажется, вы приручили не только детей.Элеонора не стала спорить.Она смотрела в тёмную улицу, где ещё недавно исчезла карета Рэйвена, и думала, что опасность иногда приходит не с кинжалом.Иногда она приезжает с двумя дочерьми, мокрым плащом и взглядом мужчины, который слишком долго держал сердце на замке.— Нет, Агата, — сказала она тихо. — Это он опасно приручается.Свекровь улыбнулась.— Главное, дорогая, не забудьте: приручённые хищники всё равно кусаются.Элеонора посмотрела на неё.И медленно улыбнулась.— А я, по-вашему, кто?Агата рассмеялась.И дом де Вальмон, освещённый свечами, полный голосов, лент, запаха шоколада и новой жизни, впервые за много лет услышал, как две взрослые женщины смеются не потому, что им положено.А потому что им хорошо.

Глава 13.

Глава 13

Женщина, которую начинают боятьсяУтро в доме де Вальмон пахло кофе, мокрым садом и катастрофой.Последнее Элеонора почувствовала ещё до того, как открыла глаза.Есть вещи, которые женщина начинает различать инстинктивно: — слишком тихие шаги служанки; — напряжённое дыхание за дверью; — и то особое молчание дома, когда все уже знают новость, кроме хозяйки.Она лежала неподвижно ещё несколько секунд, глядя в балдахин кровати.Тяжёлая кремовая ткань мягко золотилась от утреннего света. Где-то за окнами стучал дождь по камню. В камине почти догорели угли, в комнате пахло воском, лавандой и вчерашним вечером.Вчерашним вечером.Рэйвен. Близняшки. Ленты. Смех. Поцелуй в запястье.Господи.Она закрыла глаза.Опасно всё это. Очень.— Мадам… — осторожно позвала Жанна за дверью.Вот.Точно катастрофа.Жанна никогда не говорила таким голосом, если дело касалось просто завтрака.— Входи.Служанка вошла быстро, но старалась выглядеть спокойной.Получалось плохо.Щёки розовые. Глаза огромные. В руках поднос.И газета.О нет.Только не газета.Элеонора медленно села в постели.Тонкая ночная рубашка скользнула по плечам, прохладный воздух сразу коснулся кожи. Она поморщилась и подтянула покрывало выше.— Кто умер?— Пока никто.— Уже обнадёживает.Жанна молчала.Только смотрела.С тем выражением, которое у людей бывает перед пожаром.Элеонора вздохнула.— Давай сюда.Газета была сложена пополам.Тёмная типографская краска чуть пачкала пальцы.И уже по заголовку Элеонора поняла: Париж не спал.«Рыжая вдова де Вальмон покоряет двор».Господи.Она закрыла лицо рукой.— Ну хоть не «сожгла двор».— Там дальше хуже, — трагически прошептала Жанна.— Боже, дай сил.Она развернула лист.И едва не подавилась кофе.«…по слухам, мадам де Вальмон провела почти час наедине с Её Величеством…»«…министр Эшкрофт сопровождал вдову с необычайным вниманием…»«…маленькие дочери месье Эшкрофта уже называют мадам де Вальмон своей новой любимицей…»О нет.Нет-нет-нет.— Кто писал эту мерзость?— Пол-Полье, мадам.— Ах. Этот хорёк в кружевном воротнике.Жанна нервно хихикнула.Элеонора продолжала читать.И с каждой строкой её брови поднимались всё выше.«…новая мода, введённая рыжеволосой вдовой, уже обсуждается в салонах…»«…по неподтверждённым данным, мадам де Вальмон намерена открыть в доме собственный “женский круг”…»Она резко опустила газету.— Что?!Жанна вздрогнула.— Я не говорила!— Да я понимаю, что не ты. Но откуда они вообще взяли женский круг?!Служанка осторожно отвела взгляд.Элеонора медленно прищурилась.— Жанна.— Да, мадам?— Кто болтал.— Никто!— Жанна.— Ну… может… Марта сказала кухарке графини Бельер, что у нас теперь дамы пьют чай без мужчин…Элеонора закрыла глаза.— И?— И что вы сказали, что женщины должны говорить не только о вышивке…— И?— И что мадемуазель Изабель поедет учиться…— И?Жанна совсем сникла.— И что близняшкам месье Эшкрофта разрешили голубые ленты…Тишина.Густая.Плотная.Элеонора медленно откинулась на подушки.— Всё. Франция пала.Жанна не выдержала и рассмеялась.И вот тут Элеонора тоже начала смеяться.Потому что, Господи, ну действительно.Она просто: — перекрасила волосы; — начала нормально разговаривать с женщинами; — дала девочкам ленты; — и один раз сказала, что нельзя быть мебелью.И этого оказалось достаточно, чтобы Париж решил: началась революция.Прекрасно.— Что ещё? — спросила она, вытирая уголок глаза.Жанна сразу снова стала серьёзной.— У ворот уже две кареты.Элеонора замерла.— Какие?— Графиня Бельер и баронесса де Сент-Клер.О.Так.Понятно.Женщины поехали смотреть.Как на пожар. Или новую комету.— И ещё приехал портной.— Почему?— Потому что половина города срочно хочет «рыжий оттенок де Вальмон».Элеонора медленно уставилась в пространство.Потом произнесла:— Я официально ненавижу Париж.— Но очень красиво ненавидите, мадам.— Жанна.— Молчу.Она снова взяла газету.И уже внимательнее посмотрела на строки.Нет.Это было не просто светское злословие.Между строк читалось другое.Страх.Нервный. Женский. Придворный.Потому что двор привык к определённому типу вдов: тихих, печальных, удобных.А Элеонора не только не спряталась — она начала влиять.На дочь. На дом. На мужчин. На детей. На королеву.Ох.Вот теперь действительно становится опасно.Она медленно поднялась с кровати.Ступни коснулись ковра.Мягкого. Тёплого. Цвета тёмного мёда.Жанна сразу подала халат — светлый, с тонкой золотистой вышивкой по краю.Элеонора накинула его на плечи и подошла к окну.Сад после дождя был прекрасен.Мокрые кусты роз. Тёмная земля. Серое небо. Фонтан с тонкой струёй воды. И две кареты у ворот.Да.Они приехали смотреть на рыжую катастрофу лично.— Как думаешь, — задумчиво спросила она, — если я выйду к ним с зелёной маской на лице и скажу, что это секрет красоты Востока, сколько женщин Парижа начнут мазаться болотом?Жанна захихикала.— Все, мадам.— Пугающий ответ.Она смотрела на сад и вдруг поймала себя на странной мысли: ей нравится.Не скандал. Не сплетни.А ощущение жизни.В прошлой жизни всё давно стало слишком правильным: работа, усталость, одиночество, кофе на бегу, вечера перед экраном, редкие подруги, вечное «потом».А здесь…Здесь её боялись. Хотели копировать. Обсуждали. Ждали. Любили. Ревновали.Жили рядом с ней слишком громко.И она впервые за долгое время чувствовала себя не тенью.— Мадам… — снова осторожно сказала Жанна.— Что ещё?— Месье Эшкрофт прислал цветы.Ох.Нет.Нет-нет-нет.— Какие?Жанна расплылась в улыбке.— Огромные.— Это не вид цветов.— Белые розы. И записка.Элеонора медленно повернулась.— Давай.Жанна подала карточку.Всего одна строчка.«Если Париж всё равно решил нас поженить, предлагаю хотя бы сначала выпить кофе.Р.»Господи.Она села прямо на край туалетного столика и закрыла глаза ладонью.Нет.Этот мужчина её погубит.Окончательно.— Мадам? — тихо спросила Жанна.Элеонора медленно улыбнулась.Очень медленно.— Подай мне зелёное платье.Жанна просияла.— Тёмное или светлое?— То, после которого Париж окончательно потеряет сон.Служанка чуть не подпрыгнула от счастья.Через час дом уже напоминал осаждённую крепость.В холле стояли коробки с тканями. Портной спорил с Фурнье. Кухня гремела посудой. Марта ругалась на поставщика сливок. Агата принимала графиню Бельер с видом королевы, которой привезли новое развлечение.Элеонора спускалась по лестнице и чувствовала на себе взгляды ещё до того, как вошла в гостиную.Да.Вот теперь она понимала, почему красивые женщины иногда начинают сутулиться.Когда на тебя смотрят постоянно — это утомляет.Особенно женщины.Графиня Бельер оказалась высокой брюнеткой лет сорока с очень хорошими бриллиантами и ещё лучшим любопытством.Баронесса де Сент-Клер — тонкой блондинкой с нервными пальцами и лицом женщины, которая последние десять лет жила исключительно ради того, чтобы никого не раздражать.Ох.Ещё одна.— Мадам де Вальмон, — протянула графиня, рассматривая её с ног до головы. — Вы действительно… изменились.— Болезнь творит чудеса.— Нам говорили, вы были при смерти.— Мне тоже.Баронесса нервно улыбнулась.А графиня неожиданно рассмеялась.О.Не дура.Хорошо.— Париж сходит по вам с ума, — сказала графиня.— Парижу просто скучно.— Нет, дорогая. Париж чувствует кровь.Тишина.Интересная фраза.Очень.Элеонора медленно села в кресло.Зелёный шёлк платья мягко лёг вокруг неё волнами. Сегодня волосы были убраны выше, но несколько медных прядей специально оставлены свободными.Она уже понимала силу образа.И училась им пользоваться.— И чью же кровь чувствует Париж? — спокойно спросила она.Графиня улыбнулась.— Старого порядка.О.Вот теперь разговор стал интересным.Агата за спиной Элеоноры едва заметно усмехнулась.Баронесса же выглядела испуганной.— Боже, Клотильда…— Что? Мы же все думаем одно и то же.Она посмотрела на Элеонору прямо.— Женщины начали говорить о вас.— Надеюсь, не только плохое.— Нет. Гораздо хуже.Элеонора подняла бровь.— Они начали надеяться.Тишина.Настоящая.Даже Фурнье у двери замер.Элеонора почувствовала, как внутри что-то медленно меняется.Вот оно.Суть.Не волосы. Не платья. Не флирт.Надежда.Самая опасная вещь на свете.Баронесса тихо сказала:— Моя дочь вчера попросила голубое платье.Элеонора посмотрела на неё.Женщина выглядела почти виноватой.— И?— Раньше она никогда ничего не просила.Ох.Господи.Она ведь действительно не замечала, как далеко всё зашло.Когда лакей объявил о приезде Рэйвена, в гостиной стало подозрительно тихо.Агата довольно раскрыла веер.Графиня Бельер буквально засияла. Баронесса напряглась. Жанна у двери перестала дышать.Элеонора же мысленно сказала себе: «веди себя нормально».План был хороший.Невыполнимый — но хороший.Рэйвен вошёл быстрым шагом.В чёрном. Как всегда слишком красивый для мужского спокойствия.И сразу увидел: — полный салон женщин; — цветы; — Элеонору в зелёном; — и газету на столике.Он остановился.Очень медленно.— Я так понимаю, Париж выжил после утра.— Пока да, — сказала Элеонора. — Но ненадолго.Графиня Бельер наблюдала за ними с жадностью человека, который пришёл в театр и внезапно получил места в первом ряду.Рэйвен поклонился дамам.Безупречно.Но взгляд всё равно вернулся к Элеоноре слишком быстро.Ох.Даже не пытается скрывать.Опасный мужчина.— Ваши цветы устроили новый скандал, — сказала она.— Правда?— Белые розы теперь считают политическим заявлением.Он чуть улыбнулся.— Надеюсь, красивым.— Безусловно. Но Париж уже уверен, что вы собираетесь меня украсть.Рэйвен посмотрел ей прямо в глаза.— А вы против?Тишина.Агата прикрыла веером лицо.Графиня Бельер чуть не умерла от счастья.Баронесса схватилась за чашку.Элеонора медленно поставила свою.— Месье Эшкрофт.— Да, мадам де Вальмон?— Вы сейчас либо очень смелый, либо очень глупый.— С вами это почти одно и то же.Господи.Нет.Ну нельзя так при людях.И хуже всего было то, что он даже не флиртовал специально.Он говорил правду.И именно поэтому воздух между ними становился почти осязаемым.Элеонора вдруг почувствовала: Париж действительно всё видит.И если раньше это была игра — то теперь начиналось нечто серьёзнее.Потому что мужчина напротив смотрел на неё не как на красивую вдову.А как на женщину, которую уже впустил в свою жизнь.И все вокруг это заметили.

Графиня Бельер первой пришла в себя.И Элеонора почти зауважала эту женщину за скорость восстановления после светского удара.— Месье Эшкрофт, — протянула графиня, поправляя браслет на запястье, — Париж уверяет, что вы редко делаете необдуманные шаги.— Париж часто переоценивает моё благоразумие, — ответил Рэйвен.Он стоял у камина, высокий, тёмный, спокойный, будто не сказал только что фразу, от которой в гостиной едва не расплавились фарфоровые чашки. Свет из окон ложился на его плечо холодной полосой, а огонь камина давал тёплый отблеск на тёмных волосах. В чёрном камзоле, без лишней вышивки, с белым кружевом у горла, он выглядел так, будто явился не на утренний визит, а на объявление войны.И, похоже, наслаждался.Элеонора сидела в кресле, чувствуя, как ткань зелёного платья прохладно касается запястий. В комнате пахло кофе, белыми розами, духами графини, влажной шерстью дорожных плащей и горячим миндалём. На столике стояли чашки, блюдо с маленькими пирожными, тарелка засахаренных апельсинов и раскрытая газета, которая теперь выглядела почти как доказательство преступления.Агата сидела рядом и изображала пожилую благородную даму.Не получалось.В глазах у неё сияло чистое, неприличное удовольствие.Баронесса де Сент-Клер нервно теребила кружево на манжете, но уже не пыталась уйти. Её тонкое лицо было бледным, а губы чуть приоткрыты, словно она впервые в жизни оказалась в комнате, где люди говорили не только дозволенное, но и настоящее. Графиня Бельер, напротив, расправлялась как охотничья кошка: ей явно нравилось быть свидетельницей момента, который завтра будут пересказывать в шести салонах, трёх каретах и одной очень дорогой модной мастерской.Элеонора медленно подняла чашку.Надо было пить.Иначе она могла сказать что-нибудь ещё более опасное.— Месье Эшкрофт, — сказала Агата сладко, — вы приехали к нам на кофе или всё-таки на казнь репутации?— Я предпочёл бы кофе, мадам де Брион.— Какая жалость. Казнь обещала быть зрелищнее.— Не сомневаюсь, вы бы заняли лучшее место.— Дорогой мой, я бы продавала билеты.Элеонора закрыла глаза.— Агата.— Что? Я старшая женщина в доме. Моя задача — поддерживать семейные традиции.— У нас есть такая традиция?— С этой минуты есть.Рэйвен сел напротив Элеоноры.Не рядом.Напротив.И это оказалось хуже.Потому что теперь он мог смотреть на неё открыто, а она не могла делать вид, что не замечает. Между ними был стол, чашки, розы, газета, две любопытные дамы и одна свекровь, но всё это не помогало. Воздух всё равно натягивался, как тонкая струна.Жанна подала ему кофе.Рука служанки чуть дрогнула.Рэйвен заметил и мягко сказал:— Благодарю, мадемуазель Брио.Жанна едва не выронила кофейник.Ох.Попал.Да ещё как.Служанку назвали по фамилии. Вежливо. Без снисхождения. В доме де Вальмон это стало нормой, но от министра торговли? При гостях?Баронесса де Сент-Клер подняла глаза.Элеонора увидела её реакцию.Как тонкая игла в ткань.Женщина заметила.Все эти маленькие вещи работали сильнее, чем громкие речи. Мужчина, который знает имя служанки, опасен для привычного порядка не меньше рыжей вдовы.Рэйвен сделал глоток кофе.— Хороший.— Амир поставляет, — невинно сказала Элеонора.Он на секунду замер.Агата прикрыла рот веером.Графиня Бельер резко заинтересовалась чашкой.О да.Ревность никуда не делась.Просто стала лучше воспитанной.— Я заметил, — сказал Рэйвен.— По вкусу?— По вашему выражению лица.Элеонора улыбнулась.— Вы ревнуете к кофе или к поставщику?— Пока решаю.— Решайте быстрее. Кофе я менять не собираюсь.— А поставщика?Она чуть наклонила голову.— А поставщик женат.— Это не ответ.Господи.В комнате стало так тихо, что было слышно, как в камине треснула ветка.Баронесса де Сент-Клер вспыхнула до ушей.Графиня Бельер выглядела абсолютно счастливой.Агата тихо сказала:— Я точно должна была продавать билеты.Элеонора рассмеялась.И напряжение чуть отпустило комнату.— Месье Эшкрофт, — сказала она, — вы ужасно портите мой безупречный утренний образ.— Ваш образ пережил дворец. Переживёт меня.— Самоуверенность вам идёт, но в умеренных количествах.— Я стараюсь.— Плохо.— С вами вообще трудно хорошо себя вести.Вот это он сказал тише.И не для графини.Не для баронессы.Для неё.Элеонора почувствовала, как по коже прошёл тёплый, опасный ток. В памяти сразу вспыхнуло: его губы на её запястье, запах дождя, голос ночью — «закройте дверь на ключ».Чёрт.Она резко положила ложечку на блюдце.— Графиня, — сказала она, заставляя себя повернуться к Бельер, — вы говорили о дочери.Графиня с удовольствием сменила объект наблюдения, но глаза её всё ещё смеялись.— Да. Луиза. Ей шестнадцать. Она вчера заявила, что больше не желает носить платья цвета «испуганной овсянки».Элеонора моргнула.— Умная девочка.— Я тоже так подумала. После того как пришла в себя.— И вы хотите?Графиня неожиданно стала серьёзнее.— Я хочу понять, что с этим делать. До вчерашнего дня я считала, что хорошее воспитание — это когда дочь не создаёт проблем. А сегодня утром поняла, что, возможно, это просто значит, что она научилась прятать их от матери.Баронесса де Сент-Клер тихо сказала:— Это страшная мысль.— Да, — согласилась графиня. — Поэтому я и приехала.Элеонора медленно поставила чашку.Вот оно.Не просто сплетни.Не просто мода.Движение началось.Пока маленькое. Женское. Скрытое. В гостиных, за чаем, под видом разговоров о платьях.Но началось.Женщины начали задавать вопросы.Про дочерей. Про себя. Про цвет платья. Про право хотеть. Про то, почему удобство годами называли добродетелью.И это было гораздо опаснее, чем её флирт с Рэйвеном.Хотя флирт, конечно, тоже работал на репутацию катастрофы.— Присылайте Луизу ко мне, — сказала Элеонора.Графиня подняла брови.— Так сразу?— А что мы будем ждать? Пока она выйдет замуж за человека, который любит её приданое, и начнёт коллекционировать головные боли?Баронесса тихо ахнула.Агата довольно кивнула.— Очень точный прогноз.— Агата.— Что? Я видела такие браки пачками.Рэйвен смотрел на Элеонору с тем самым выражением, от которого она всё время забывала, что в комнате люди.Гордый?Нет.Не совсем.Поражённый — да.И ещё… тронутый.Ему нравилось, что она делает. Нравилось опасно сильно.— Вы собираетесь открыть школу? — спросила графиня.— Нет.— Салон?— Боже упаси.— Тогда что?Элеонора подумала.В голове вдруг возникла картинка из прошлой жизни: её агентство, мягкие кресла, столик с кофе, Камилла с блокнотом, женщины, которые приходили «подобрать мужа», а на самом деле впервые рассказывали, чего боятся. Тогда она называла это работой.Здесь это могло стать оружием.— Круг, — сказала она медленно.Жанна у двери замерла.Рэйвен чуть прищурился.Агата опустила веер.— Не политический, — уточнила Элеонора. — Не заговор. Не сборище скучающих дам, которые обсуждают чужие шляпы.— А что? — спросила баронесса почти шёпотом.Элеонора посмотрела на неё.И почему-то именно ей ответила мягче.— Место, где женщина может прийти с дочерью и услышать, что её ребёнок — не только будущая жена. Где девочек учат не только танцевать и молчать, но и держать себя, думать, читать лица, понимать деньги, отличать комплимент от крючка, а заботу — от клетки.В комнате стало очень тихо.Даже Рэйвен не двигался.Графиня смотрела на неё уже без светского блеска.Баронесса де Сент-Клер побледнела так сильно, что Элеонора почти пожалела о прямоте.Агата медленно закрыла веер.— Дорогая, — сказала свекровь, — вы понимаете, что только что придумали то, за что половина мужчин Парижа захочет вас запереть?— Значит, вторую половину надо успеть научить делать кофе.Рэйвен тихо рассмеялся.Вот за это она его…Нет.Стоп.Не продолжать мысль.— А если королева узнает? — спросила графиня.— Королева уже знает, что я открываю окна.— Это не ответ.— Это начало ответа.Рэйвен поставил чашку.— Делайте это под покровительством полезного дела.Все повернулись к нему.Он говорил уже не как мужчина, который ревнует к торговцу.Как министр.— Не “круг женщин”. Не “новая мода”. Назовите это подготовкой девушек хороших домов к придворной службе, благотворительности и управлению хозяйством. Добавьте музыку, языки, этикет. Пусть снаружи всё выглядит достаточно прилично, чтобы глупые мужчины не поняли, чему их дочерей действительно учат.Элеонора смотрела на него.Вот.Вот почему он был опасен.Не потому что красивый. Не потому что целует так, что у неё сбивается дыхание. Не потому что ревнует к Амиру.А потому что понимает.Понимает и не пытается остановить.Более того — помогает выстроить форму, в которой её идеи выживут.— Месье Эшкрофт, — сказала Агата медленно, — я начинаю подозревать, что вы не просто влюблены. Вы ещё и полезны.Баронесса де Сент-Клер чуть не уронила чашку.Графиня Бельер распахнула веер так резко, будто защищалась от счастья.Элеонора закрыла глаза.— Агата.— Что? Я старшая женщина. Мне положено говорить правду, которую молодые стесняются.— Вы невыносима.— Зато я права.Рэйвен, к невероятному раздражению Элеоноры, не стал отрицать.Вообще.Просто посмотрел на неё.Спокойно.Тяжело.И в этом молчании было больше признания, чем в любом слове.Ох.Нет.Нельзя.Не при гостях.Не при Агате.Особенно не при Агате.— Месье Эшкрофт, — сказала Элеонора, стараясь звучать ровно, — вы предлагаете узаконить мою катастрофу?— Я предлагаю сделать её слишком полезной, чтобы её было легко запретить.— Опасно умный мужчина, — сказала графиня.— Вот именно, — вздохнула Элеонора.Рэйвен чуть улыбнулся.— Вы жалуетесь?— Я оцениваю риски.— И?— Пока риск красивый.Агата счастливо откинулась на спинку кресла.— Всё. Мне сегодня больше ничего не нужно.— Мне нужно, — тихо сказала баронесса.Все посмотрели на неё.Она сжала пальцы на чашке так сильно, что костяшки побелели.— У меня две дочери. Старшей пятнадцать. Младшей двенадцать. Старшая… очень тихая. Я всегда думала, что это хорошо.Голос дрогнул.— А сегодня утром она сказала, что хочет научиться говорить так, чтобы её слышали. И я… я испугалась.Не дочери.Себя.Элеонора видела это.Женщина испугалась не дерзости девочки. Она испугалась, что сама всю жизнь молчала слишком хорошо.Вот почему здесь нужна осторожность.Она не может просто ломать стены.За стенами стоят люди, которые не знают, как жить без них.— Привозите её, — сказала Элеонора мягко.Баронесса подняла глаза.— Вы думаете, ей можно помочь?— Её не надо чинить. Ей надо дать место, где голос не накажут сразу.Баронесса прикрыла рот ладонью.Графиня молчала.Агата не шутила.Рэйвен смотрел в сторону окна, но лицо у него было жёстким.Интересно.Почему его так задело?Дочери.Конечно.Эмилия и София тоже растут в этом мире.И если ничего не менять, им однажды тоже скажут: будь удобной, будь тихой, будь выгодной, не слишком умной, не слишком яркой, не слишком живой.А Рэйвен, возможно, впервые увидел это не как абстракцию.А как будущее собственных детей.— Мои дочери тоже будут приходить, — сказал он.Тихо.Но так, что это прозвучало как решение.Элеонора посмотрела на него.— Вы уверены?— Нет.— Зато честно.— Я уверен в другом.— В чём?— Что если они всё равно станут опасными, пусть лучше учатся у вас.У неё на секунду перехватило дыхание.Не из-за флирта.Не из-за желания.Из-за доверия.Это было страшнее.Она медленно кивнула.— Тогда начнём с лент, книг и приличного предлога.— И без хны.— Не давите на творческий процесс.— Элеонора.— Хорошо. Без хны. Пока.Графиня Бельер расхохоталась.Даже баронесса улыбнулась сквозь слёзы.И в этот момент Фурнье вошёл в гостиную с лицом человека, который хочет уволиться, но воспитание не позволяет.— Мадам.— Да?— Простите, но прибыл посыльный от мадам де Мортен.О.Всё.Воздух сразу изменился.Живое тепло гостиной стало холоднее.Агата закрыла веер.Рэйвен поднялся.Не резко.Но сразу.Элеонора почувствовала, как улыбка исчезает с её лица.— Письмо?— Да, мадам.Фурнье подал конверт.Печать де Мортен.Тёмно-красный воск.Очень аккуратный.Слишком аккуратный.Элеонора сломала печать.Читала медленно.И с каждой строкой внутри поднималось холодное, злое спокойствие.«…с сожалением узнала, что мадемуазель Изабель испытывает недомогание после вчерашнего вечера…»Ложь.«…ввиду шаткого состояния дома де Вальмон…»Удар.«…Её Величество, безусловно, заинтересована в надлежащей подготовке юной особы…»Подмена.«…предлагаю поручить дальнейшее наставничество мадемуазель Изабель моему доверенному кругу дам…»Вот оно.Забрать Изабель.Не физически сразу.Нет.Сначала — влияние. Наставницы. Приличное окружение. Медленное возвращение в серость.Элеонора дочитала.Положила письмо на стол.Очень аккуратно.Графиня Бельер побледнела.Баронесса де Сент-Клер шепнула:— Господи…Агата сказала одно слово:— Сука.В комнате стало так тихо, что даже Жанна у двери забыла ахнуть.Элеонора медленно повернулась к свекрови.— Агата.— Что? Я сказала почти мягко.Рэйвен стоял рядом.И теперь в нём не было ни флирта, ни мягкости.Министр.Опасный мужчина.— Она хочет изолировать Изабель, — сказал он.— Да.— Через “заботу”.— Самый мерзкий способ.Элеонора встала.Медленно.Шёлк платья зашуршал, как предупреждение.— Где Изабель?— В комнате кружев с мадемуазель Бомон и девочками, — ответила Жанна.— Прекрасно. Она пока не должна видеть это письмо.— Что вы будете делать? — спросила графиня Бельер.Элеонора посмотрела на письмо.Потом на женщин в своей гостиной.На графиню. На баронессу. На Агату. На Жанну. На Рэйвена.И вдруг всё стало ясно.Мадам де Мортен хотела отнять у неё дочь через «женское наставничество»?Прекрасно.Значит, Элеонора создаст своё.Быстрее. Громче. Легальнее. И так красиво, что отказать будет почти невозможно.— Фурнье, — сказала она спокойно.— Да, мадам.— Бумагу. Чернила. И пошлите за Мадлен Ру.— Модисткой?— Да. Если мы начинаем войну за девочек Парижа, нам понадобятся хорошие платья.Рэйвен медленно повернул голову к ней.— Войну?Элеонора улыбнулась.Холодно.Опасно.— Нет, месье Эшкрофт. Официально — благотворительный образовательный круг для юных дам при доме де Вальмон.Агата заулыбалась первой.Графиня Бельер — второй.Баронесса выдохнула так, будто ей впервые за много лет разрешили надеяться.Рэйвен смотрел на Элеонору с таким выражением, что все поцелуи мира могли бы позавидовать этой тишине.— А неофициально? — спросил он.Элеонора взяла письмо мадам де Мортен двумя пальцами.Как грязную тряпку.— А неофициально, дорогой мой, — сказала она мягко, — мы научим их не быть мебелью до того, как мадам де Мортен успеет расставить их по углам.Агата рассмеялась.Рэйвен улыбнулся.Жанна у двери засияла так, будто вот прямо сейчас начиналась революция.И, возможно, она действительно начиналась.Только пахла она кофе, белыми розами, типографской краской и свежим шёлком.

Глава 14.

Глава 14

Клуб опасных женщинПариж узнал о «благотворительном образовательном круге для юных дам» раньше, чем Фурнье успел заказать достаточно бумаги.Это было даже не смешно.Это было уже почти мистикой.Элеонора стояла у окна малого салона и смотрела, как во двор въезжает третья карета за утро.Третья.За. Утро.— Фурнье, — сказала она спокойно, — если сейчас выяснится, что половина Франции решила воспитывать дочерей, я начну верить в чудеса.— Простите, мадам, — ответил управляющий с достоинством человека, пережившего уже две войны и один ремонт гостиной, — но чудеса начались в тот момент, когда вы перекрасили волосы.Жанна за спиной захихикала.Элеонора медленно обернулась.— Ты тоже против меня?— Никогда, мадам. Но господин Фурнье прав.Фурнье выглядел оскорблённым.— Мне не нравится, когда молодёжь радуется моей правоте.— Привыкайте, — сказала Элеонора. — В этом доме теперь всё идёт не по плану.Она снова посмотрела в окно.Дождь прекратился, и Париж блестел мокрым камнем, золотыми вывесками, тёмными крышами и лужами, в которых отражалось серое небо. Возле ворот уже толпились кучера, лакеи, мальчишки-посыльные и две дамы, которые делали вид, будто случайно прогуливаются рядом.О нет.Не случайно.Теперь возле дома де Вальмон будут гулять так же, как возле театра перед премьерой.Она вздохнула.— Кто на этот раз?— Маркиза де Руаль и виконтесса Арден, мадам.— Обе с дочерьми?— Да.— Господи.Жанна сияла так, будто лично организовала женское восстание.Элеонора медленно провела пальцами по вискам.Усталость уже снова начинала гудеть в теле — тонко, глубоко, под рёбрами. Организм напоминал, что прежняя хозяйка этого тела годами жила на грани болезни и нервного истощения.Но останавливаться было поздно.Слишком поздно.Малый салон пришлось переделывать буквально за два часа.И теперь он выглядел так, будто туда переехала сама идея женского уюта.Светлые шторы. Низкие диваны. Цветы. Книги. Небольшие столики с чаем. Подушки у камина. Шкатулки с лентами и образцами тканей. Глобус, который Арман притащил из кабинета со словами: «раз уж вы учите женщин думать, пусть хотя бы знают, где находится Англия».Элеонора тогда чуть не расцеловала сына.Вместо этого только сказала:— Осторожнее, Арман. Ещё немного — и ты начнёшь мне нравиться.— Матушка, я и так вам нравлюсь.— Самоуверенность — семейное проклятие.Сейчас глобус стоял у окна и вызывал у юных девушек почти мистический ужас.Особенно после того, как Элеонора casually сообщила: — женщина должна понимать, где находится её муж, прежде чем позволять ему тратить её деньги.После этого баронесса де Сент-Клер чуть не подавилась чаем.А её старшая дочь впервые за встречу рассмеялась.Элеонора наблюдала.Всегда наблюдала.Вот сидит Луиза Бельер — красивая брюнетка с тревожными глазами и привычкой всё время извиняться взглядом ещё до того, как открыла рот.Вот Мари де Сент-Клер — тонкая, почти прозрачная девочка, сжимающая пальцы на коленях так сильно, будто боится собственного тела.Вот близняшки Эшкрофта, которые уже считают салон своей территорией и сидят на ковре у камина, обсуждая, какого цвета должны быть «боевые ленты».Вот Изабель.Ох.Изабель изменилась сильнее всех.Она сидела у окна в платье цвета молодой мяты и что-то объясняла Луизе Бельер с такой спокойной уверенностью, что Элеонора иногда забывала: ещё совсем недавно эта девочка боялась собственного голоса.Теперь она смеялась. Смотрела людям в глаза. Спорила. Даже жестикулировала.Габриэль, стоявший у двери с Арманом, наблюдал за ней так, будто солнце лично соизволило выйти только ради него.Арман уже даже не делал вид, что не замечает.Прогресс.— Мадам де Вальмон? — осторожно спросила Мари де Сент-Клер.— Да, дорогая?— А если девушка… не хочет замуж?В комнате стало тихо.Вот.Первый настоящий вопрос.Не про платья. Не про ленты. Не про музыку.Про жизнь.Элеонора медленно поставила чашку.— Не хотеть замуж — не преступление.Баронесса де Сент-Клер резко побледнела.Мари тоже.Как будто они ожидали совсем другого ответа.— Но… — тихо сказала девушка, — а если семья уже всё решила?Элеонора смотрела на неё внимательно.Маленькая. Испуганная. Умная. И уже заранее готовая уступить.Господи.Сколько же таких девочек.— Тогда сначала надо понять, чего хочешь ты сама, — мягко сказала Элеонора.— А если это никому не важно?— Значит, пора сделать важным.Тишина.Очень плотная.Даже Агата, сидевшая в кресле с вышиванием, подняла голову.Мари смотрела на Элеонору широко раскрытыми глазами.— Но как?Вот теперь Элеонора улыбнулась.Медленно.Опасно.— Для начала перестать просить прощения за то, что ты существуешь.Мари замерла.Баронесса закрыла глаза.Луиза Бельер тихо выдохнула: — Боже…А близняшки Эшкрофта синхронно закивали, будто только что услышали священную истину.Эмилия даже прошептала Софии: — Я же говорила, здесь учат важному.Рэйвен, стоявший у камина, посмотрел на Элеонору так, что у неё внутри снова стало слишком тепло.Да.Он опять всё чувствует.Проклятье.Позже, когда девушки ушли смотреть ткани с Мадлен Ру, а Агата увела графиню Бельер обсуждать «тонкости женской власти через шляпки», в салоне стало тише.Только камин. Запах чая. Дождь за окнами. И Рэйвен.Он стоял у книжного шкафа, листая одну из книг Армана.Тёмный. Спокойный. Слишком красивый для мужского самообладания.Элеонора сидела на диване, вытянув ноги под длинной юбкой, и впервые за день позволила себе закрыть глаза.Устала.Очень.Она услышала, как Рэйвен подошёл ближе.Медленно.Без спешки.— У вас болит голова.Не вопрос.Констатация.— Немного.— Лжёте.— Самую малость.Он сел рядом.Слишком близко.Тепло его тела ощущалось даже сквозь слои ткани.Опасно.Очень.— Вы бледная.— Я рыжая. Это другое.Он тихо выдохнул.Почти смех.— Элеонора.Вот так он произносил её имя только тогда, когда переставал быть министром.Она открыла глаза.И сразу пожалела.Потому что Рэйвен смотрел слишком мягко.Слишком лично.— Что? — тихо спросила она.— Вы опять пытаетесь сделать невозможное.— У меня плохая привычка.— Вы не железная.— Какое разочарование для Парижа.— Я серьёзно.Она отвела взгляд.Камин трещал. За окном шумел ветер. Где-то наверху смеялись близняшки.Дом жил.А внутри неё вдруг поднялся старый страх.Очень старый.Из прошлой жизни.Страх стать обузой.Слабой. Больной. Женщиной, о которой начинают заботиться из жалости.Она ненавидела это чувство.Всегда.— Не смотрите на меня так, — сказала она тихо.Рэйвен замер.— Как?— Будто сейчас предложите мне лечь и не двигаться.— Я не настолько жесток.— Рэйвен.Он понял.Сразу.И лицо его изменилось.Мягкость осталась. Жалость исчезла.Слава Богу.— Хорошо, — сказал он спокойно. — Тогда просто признайте, что вы устали.Она молчала секунду.Потом выдохнула:— Устала.— Уже лучше.— Ненавижу это слово.— Почему?Она улыбнулась краем губ.— Потому что в прошлой жизни после него обычно начинались советы: «тебе надо меньше работать», «береги себя», «не нервничай».— А вы?— А я продолжала работать.— Глупо.— Зато привычно.Он смотрел на неё внимательно.Слишком.— Вы боитесь слабости.Не вопрос.Чёрт.— Нет, — соврала она.— Элеонора.— Ладно. Да.Тишина.Очень честная.Она редко говорила об этом даже самой себе.В прошлой жизни болезнь медленно забирала у неё будущее. Сначала — осторожно, почти вежливо. Потом наглее. Врачи говорили мягкими голосами, подруги смотрели сочувственно, мужчины начинали либо жалеть, либо исчезать.Она ненавидела оба варианта.И поэтому привыкла быть сильной заранее.Чтобы никто не успел увидеть страх.— Я не хочу, чтобы на меня смотрели как на хрупкую вещь, — тихо сказала она.Рэйвен молчал долго.Потом неожиданно взял её руку.Просто взял.Большая тёплая ладонь. Спокойное уверенное прикосновение.Не страсть. Не игра.Поддержка.Самая опасная вещь на свете.— Тогда не заставляйте себя быть неуязвимой всё время, — сказал он тихо. — Это тоже клетка.У неё перехватило дыхание.Потому что он понял.По-настоящему понял.Не тело. Не болезнь. Не усталость.Суть.Она посмотрела на их руки.И вдруг поняла: ей спокойно.Рядом с ним — спокойно.Господи.Вот это уже действительно катастрофа.Катастрофа, как выяснилось, пришла раньше, чем она успела насладиться этим открытием.Потому что дверь распахнулась без стука.И в салон влетела Эмилия.— Папа!За ней София.За ними Жанна.За Жанной — Арман с лицом человека, который уже понял: спокойствия в доме больше не будет никогда.— Что случилось? — спросил Рэйвен, сразу вставая.Эмилия сияла.— Мы придумали название!О.Нет.Нет-нет-нет.Элеонора медленно закрыла глаза.— Какое ещё название?София гордо объявила:— Клуб опасных женщин!Тишина.Жанна прикусила губу.Арман отвернулся к окну.Рэйвен закрыл лицо рукой.Элеонора смотрела на близняшек.Потом на потолок.Потом снова на близняшек.— Кто вам это сказал?— Никто, — радостно сказала Эмилия. — Мы сами!— Господи, они гении, — пробормотала Агата, появляясь в дверях.— Агата, не помогайте.— Я? Дорогая, я уже мысленно заказываю вывеску.Рэйвен медленно опустил руку.— Нет.— Но папа…— Нет.— Почему?— Потому что это ужасное название.Элеонора вдруг начала смеяться.Сначала тихо. Потом сильнее.Потому что, Господи, ну конечно.Она пыталась создать приличный образовательный кружок для юных аристократок.А дети уже превратили его в тайное общество будущих проблем для Франции.И хуже всего было то, что название идеально подходило.Очень.Эмилия подбежала к Элеоноре.— Вам нравится?Она посмотрела в сияющие детские глаза.На Софию с голубой лентой. На Рэйвена, который уже заранее страдал. На Агату, едва живую от восторга. На Армана, прячущего улыбку. На Изабель, застывшую в дверях с книгой в руках.И вдруг поняла: да.Ей нравится.Потому что это больше не просто дом.И не просто салон.Это место, где девочки впервые слышат: не будь мебелью.Элеонора медленно улыбнулась.— Очень плохое название, — сказала она серьёзно.Близняшки сразу сникли.И тут она добавила:— Поэтому, разумеется, мы его оставим.Эмилия завизжала от радости.София подпрыгнула.А Рэйвен посмотрел на Элеонору с таким обречённым восхищением, что ей снова стало опасно хорошо рядом с ним.

Эмилия всё ещё подпрыгивала возле дивана, когда Фурнье вошёл в салон с видом человека, которого судьба лично ненавидит.— Мадам.— Я уже боюсь вашего лица, Фурнье.— И правильно делаете.Рэйвен тихо кашлянул, скрывая смех.Фурнье смерил его взглядом старого управляющего, который видел ещё прадедов нынешних министров и не впечатлялся мужчинами в хороших камзолах.— Прибыли новые гости.Элеонора закрыла глаза.— Сколько?— Три кареты.— Господи.— И одна из них королевская.Тишина.Вот теперь действительно.Даже близняшки перестали шуметь.Агата медленно опустила вышивание.Рэйвен сразу стал другим.Собраннее. Жёстче. Министр.— Кто именно? — спросил он.— Леди Генриетта Морвен и мадам де Мортен.О.Нет.Нет-нет-нет.Элеонора почувствовала, как внутри всё мгновенно холодеет.Леди Морвен была одной из ближайших придворных дам королевы — умной, ледяной и опасной женщиной, которая улыбалась только тогда, когда собиралась кого-то аккуратно уничтожить.А мадам де Мортен…Ну. Эта сука пришла лично.Прекрасно.Эмилия тихо спросила Софию:— Это плохие женщины?София шёпотом ответила:— Очень хорошо одетые плохие женщины.Элеонора чуть не расхохоталась.Нет. Определённо. Близняшек уже не спасти.— Девочки, наверх, — спокойно сказал Рэйвен.— Но…— Сейчас.Тон был мягкий. Но без вариантов.Эмилия вздохнула так трагично, будто её ссылали в монастырь.София быстро схватила её за руку.— Идём. Мне кажется, сейчас взрослые начнут кусаться.Ох.Да.Очень точное описание.Изабель подошла ближе.На лице — тревога.Она уже поняла.Элеонора увидела это сразу.Девочка снова начинает бояться, что её сейчас заберут обратно в клетку.Нет.Только не это.Элеонора поднялась с дивана.Медленно подошла к дочери.И поправила воротничок её платья.Просто так.Спокойно.— Иди с девочками, дорогая.— Матушка…— Всё хорошо.— Но мадам де Мортен…— Будет очень красиво злиться. И только.Изабель всё ещё тревожно смотрела.Элеонора чуть наклонилась к ней.— Ты больше не одна. Запомнила?Ох.Вот теперь глаза у девочки заблестели.Она кивнула.Тихо. Но уже без прежнего ужаса.Прогресс.Габриэль, стоявший рядом, неожиданно произнёс:— Я тоже останусь рядом с мадемуазель Изабель.Арман резко повернул голову.О.Интересно.Очень.Потому что это было уже не «я провожу». Не «я помогу». Не «я друг семьи».Это было заявление мужчины.Почти публичное.Изабель вспыхнула.Габриэль, кажется, только сейчас понял, что именно сказал при всех.Поздно.Агата медленно улыбнулась.Как акула.Рэйвен едва заметно поднял бровь.Арман смотрел на Габриэля так, будто решал: — задушить; — или сначала поговорить.Элеонора решила спасать ситуацию.— Отлично. Значит, наверху будет хотя бы один человек с мозгами.— Матушка!— Что? Я не уточнила кто именно.Эмилия захихикала.Напряжение чуть отпустило комнату.Дети ушли наверх.Изабель — с книгой. София — с голубой лентой. Эмилия — с выражением человека, которого незаконно лишили спектакля. Габриэль — слишком прямо держа спину. Арман — за ними, как охранный пёс аристократии.Когда дверь закрылась, в салоне стало тихо.Очень.Элеонора подошла к зеркалу.Поправила волосы.Рыжие пряди мягко сияли в свете камина.Зелёное платье. Жемчуг на шее. Спокойное лицо.Она почти не узнавала женщину в отражении.И иногда это пугало.Рэйвен подошёл ближе.Не касаясь.Но достаточно близко, чтобы она почувствовала его тепло.— Вы готовы?Она посмотрела на него через зеркало.— Нет.— Хороший ответ.— А вы?— Я министр. Мне нельзя отвечать честно.Она фыркнула.И вот тогда он тихо добавил:— Но если честно — я бы предпочёл сейчас увезти вас отсюда.Сердце дёрнулось слишком резко.Господи.Ну нельзя так говорить.Не сейчас.Особенно когда она и так держится на чистом упрямстве.Она медленно повернулась к нему.— Рэйвен.— Да?— Не смотрите на меня так перед боем.— Почему?— Потому что мне начинает хотеться победить ради вас, а это уже опасная территория.Вот теперь он улыбнулся.Очень медленно.Той редкой улыбкой, от которой у неё внутри всё начинало плавиться.— Поздно, Элеонора.Ох.Нет.Она уже собиралась ответить что-нибудь язвительное, когда двери салона открылись.И вошла мадам де Мортен.Как всегда — идеально.Тёмно-сливовое платье. Жемчуг. Высокая причёска. Лицо женщины, которая считает себя воплощением порядка.А рядом — леди Генриетта Морвен.Вот она была по-настоящему опасной.Седые волосы. Серебристое платье. Спокойный взгляд. И то особое выражение лица, которое бывает у женщин, умеющих разрушать чужую жизнь тихо и без свидетелей.Элеонора улыбнулась первой.— Мадам де Мортен. Леди Морвен. Какой неожиданный визит.— Дорогая мадам де Вальмон, — сладко произнесла де Мортен, — Париж невозможно оставить без присмотра даже на один день.— Особенно если в Париже появляются рыжие вдовы, — добавила Генриетта Морвен.О.А вот это было интересно.Без яда. Почти с любопытством.Элеонора сделала реверанс.Игра началась.— Надеюсь, мои волосы ещё не признали угрозой государству.— Пока нет, — спокойно сказала Морвен. — Но женщины уже начали приносить модисткам медные ленты.Агата тихо пробормотала:— Прекрасно.Мадам де Мортен бросила на неё ледяной взгляд.О да.Свекровь её раздражала.Это было взаимно и красиво.Рэйвен поклонился.— Леди Морвен.— Месье Эшкрофт.И вот тут Элеонора увидела.Очень тонко. Почти незаметно.Но увидела.Генриетта Морвен знала.Не сплетни. Не слухи.Она знала, что между ними что-то происходит.И теперь оценивала: опасно ли это для двора.Проклятье.Элеонора жестом предложила сесть.Жанна мгновенно подала чай.Руки служанки дрожали меньше, чем утром.Горжусь ребёнком.— Я слышала, — сказала Морвен, принимая чашку, — вы открываете образовательный круг для молодых дам.— Благотворительный.— Разумеется.Вот теперь яд появился.Очень тонкий.Элеонора улыбнулась.— Женщинам иногда полезно учиться не только вышивать.— Осторожнее, дорогая. Некоторые мужчины начинают нервничать уже после слова «учиться».— Тогда, возможно, проблема не в женщинах.Тишина.Агата чуть не зааплодировала.Де Мортен резко поставила чашку.— Вы слишком быстро меняете правила для женщины, которая ещё недавно лежала при смерти.Удар.Прямой.Вот теперь даже Жанна побледнела.Элеонора почувствовала, как внутри мгновенно становится холодно.Но не испуганно.Нет.Зло.Спокойное женское зло.— Возможно, — мягко сказала она, — именно близость смерти отлично прочищает голову.Морвен посмотрела на неё внимательнее.Очень.А де Мортен прищурилась.— И что же вы поняли?— Что женщины слишком часто тратят жизнь на то, чтобы быть удобными для чужого спокойствия.Ох.Рэйвен медленно опустил взгляд.Потому что понял: сейчас Элеонора говорит уже не только о женщинах.О себе.В прошлой жизни тоже.Она продолжала спокойно:— А потом однажды обнаруживают, что прожили красиво оформленную клетку.Мадам де Мортен холодно улыбнулась.— Смелые речи для салона.— А мы разве не в салоне?— Пока да.— Тогда я в безопасности.Леди Морвен неожиданно тихо рассмеялась.Вот теперь стало совсем интересно.Де Мортен резко повернулась к ней.— Генриетта?— Простите. Просто мадам де Вальмон напоминает мне некоторых женщин при дворе тридцать лет назад.— И что с ними стало?— Мужчины их недооценили.О.Вот теперь Элеонора окончательно насторожилась.Потому что Генриетта Морвен явно пришла не уничтожать.Проверять.— И вы одобряете происходящее? — спросила де Мортен.Морвен спокойно отпила чай.— Я одобряю умных женщин. Они делают двор менее скучным.— Или менее управляемым.— Это уже зависит от мужчин.Тишина стала плотной.Очень.Элеонора чувствовала: сейчас решается что-то важное.Не официально. Не документами.Женщинами.Тем самым древним способом, которым столетиями двигались дворы: взглядами, намёками, симпатией, репутацией.И Генриетта Морвен сейчас выбирала сторону.Рэйвен молчал.Правильно.Это уже территория женщин.Опасная территория.— Я беспокоюсь за мадемуазель Изабель, — сказала де Мортен. — Её помолвка требует осторожности.— Разумеется, — ответила Элеонора.— И стабильности.— Безусловно.— И отсутствия… радикальных идей.Вот теперь Агата фыркнула.Не выдержала.— Боже мой, Клотильда. Можно подумать, девочка собирается свергать короля, а не учиться держать спину.— Всё начинается с малого.— Да, — согласилась Элеонора спокойно. — Обычно всё начинается с женщины, которая впервые понимает, что имеет право на собственное мнение.Морвен снова посмотрела на неё.И вдруг улыбнулась.Очень слабо.Но настоящей улыбкой.Ох.Кажется, вот это была победа.Мадам де Мортен тоже это поняла.И именно поэтому её голос стал холоднее:— Париж уже называет ваш дом клубом опасных женщин.Эмилия.Я тебя когда-нибудь придушу.Элеонора медленно отпила чай.— У детей богатое воображение.— Значит, это неправда?Вот.Ловушка.Очень красивая.Элеонора поставила чашку.Посмотрела прямо на де Мортен.Потом — на Морвен.Потом — на Рэйвена.И улыбнулась.Медленно. Опасно. По-настоящему.— Нет, мадам де Мортен, — сказала она мягко. — Это неправда.Пауза.А потом:— Опасные женщины не собираются в клубы. Они просто однажды перестают бояться.Тишина ударила по комнате почти физически.Даже камин будто притих.Жанна у двери смотрела на Элеонору как на святую покровительницу женских неприятностей.Агата медленно закрыла глаза от удовольствия.Рэйвен…Господи.Лучше бы он не смотрел на неё так.Потому что в его взгляде сейчас было всё: восхищение, желание, гордость, и то опасное мужское чувство, когда мужчина окончательно понимает — эта женщина уже изменила его жизнь.Леди Морвен поставила чашку.— Кажется, — сказала она спокойно, — Парижу действительно давно не хватало свежего воздуха.И вот тут мадам де Мортен поняла: она проиграла этот раунд.Не войну.Но раунд — да.Элеонора увидела это по глазам.Холодным. Раздражённым. И впервые — неуверенным.Ох.Вот теперь действительно началось что-то большое.

Глава 15.

Глава 15

Когда опасные женщины перестают просить разрешенияПосле ухода леди Морвен и мадам де Мортен дом де Вальмон не сразу заговорил.Он сначала выдохнул.Так бывает после грозы, когда молния уже ушла за крыши, гром ещё помнится в груди, а воздух пахнет мокрым камнем, гарью, свежестью и чем-то новым — резким, чистым, почти дерзким.Элеонора стояла посреди малого салона и смотрела на закрытую дверь.На столике ещё дрожали лепестки белых роз от движения воздуха. Чай в чашках остыл. На скатерти осталась тёмная капля — кто-то пролил кофе, когда мадам де Мортен произнесла «клуб опасных женщин». У камина тихо осел уголёк. За окнами Париж был серым, мокрым и совершенно невинным, будто не он только что разносил сплетни быстрее пожара.А в доме было тихо.Слишком тихо.Потом Агата де Брион медленно раскрыла веер.Щёлк.И сказала:— Дорогая, если после этой фразы вас не начнут бояться всерьёз, я разочаруюсь во Франции.Жанна у двери икнула.Фурнье закрыл глаза.Рэйвен Эшкрофт, стоявший у камина, посмотрел на Элеонору так, будто всё ещё продолжал слышать её голос:«Опасные женщины не собираются в клубы. Они просто однажды перестают бояться».Господи.Она сама теперь слышала.И, если честно, чуть-чуть пугалась.Не фразы.Последствий.Потому что иногда слова становятся поступками быстрее, чем человек успевает передумать.— Я хочу шоколад, — сказала Элеонора.Все повернулись к ней.— Что? — спросила Агата.— Шоколад. Горячий. Густой. Можно с корицей. Если я сегодня официально стала угрозой приличному обществу, хочу хотя бы сладкого.Жанна всхлипнула от смеха.Фурнье поклонился с достоинством спасённого человека.— Немедленно, мадам.— И кофе.— Разумеется.— И что-нибудь с миндалём.— Марта уже готовит пирожные.Элеонора медленно повернулась к нему.— Откуда Марта знает?Фурнье кашлянул.— Мадам, кухня слышит всё раньше Бога.Агата расхохоталась.Даже Рэйвен улыбнулся.И вот тогда напряжение окончательно лопнуло.Салон снова стал комнатой, а не полем боя.Жанна вылетела за шоколад. Фурнье — за бумагами, потому что теперь «благотворительный круг» надо было срочно превращать в приличную форму, пока Париж не превратил его в тайную армию. Агата пересела ближе к огню, отложила веер и выглядела счастливой так, будто лично пережила двадцать лет ради сегодняшнего спектакля.Рэйвен остался.Разумеется.Он стоял молча, но его молчание сегодня было громче чужих речей.Элеонора чувствовала его взгляд почти кожей.И это было плохо.Очень.Потому что после такой сцены, после победы над де Мортен, после поддержки Морвен, после слов о женщинах, которые перестают бояться, хотелось не быть осторожной.Хотелось жить.Встать ближе. Улыбнуться. Назвать его по имени. Проверить, насколько далеко зашёл вчерашний огонь.А в доме были: Агата; Жанна; Фурнье; дети наверху; девочки Рэйвена; Изабель; Арман; Габриэль; пол-Парижа за дверью; и общество, которое сегодня уже наверняка решило, что она либо спасение, либо чума.Удобно, конечно.— Вы молчите, месье Эшкрофт, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Это тревожит.— Я выбираю между тремя реакциями.— Какими?— Поздравить вас. Отругать. Или поцеловать.Агата медленно повернула голову.— О. Я выбираю третью.— Агата!— Что? Старым женщинам нужно хоть какое-то развлечение.Элеонора почувствовала, что краснеет.Преступление.Просто возмутительно.Она не краснела даже перед королевой.А этот мужчина произнёс одну фразу — и пожалуйста.Рэйвен не отвёл взгляда.Негодяй.— Вы ужасно невоспитанны, — сказала она.— Рядом с вами это становится привычкой.— Если вы продолжите, я начну думать, что на вас плохо влияет мой дом.— Ваш дом влияет на всех.Это он сказал тихо.И уже не шутя.Агата тоже замолчала.Элеонора посмотрела в окно.Во дворе лакей убирал следы колёс от кареты мадам де Мортен. На мокром камне оставались тёмные дуги. Ветер трепал ветви кустов. В высоких окнах отражались свечи салона, и в этих отражениях дом казался почти кораблём: светлым, тёплым, упрямым, посреди серого города.— Он просто перестал быть мавзолеем, — сказала она.— Нет, — возразил Рэйвен. — Он стал местом, куда люди приходят дышать.Ох.Вот не надо.Не таким голосом.Элеонора опустила взгляд.Потому что это было слишком близко к правде.И слишком близко к её сердцу.Агата посмотрела на них обоих, потом демонстративно поднялась.— Я пойду проверю, не испортили ли дети наверху весь будущий заговор.— Это не заговор, — автоматически сказала Элеонора.— Конечно, дорогая. Это благотворительность. Я уже запомнила.Свекровь пошла к двери, но на пороге остановилась и обернулась:— Только, пожалуйста, не разрушьте салон. Я к нему почти привыкла.— Агата!— И если будете целоваться, не у камина. Там сквозит.И ушла.Дверь закрылась.Элеонора несколько секунд смотрела на неё.Потом медленно повернулась к Рэйвену.— Ваша очередь сказать, что моя свекровь невозможна.— Нет.— Почему?— Она права.— В чём именно?Он сделал шаг ближе.Не быстрый.Но такой, от которого воздух сразу стал плотнее.— У камина действительно сквозит.Господи.Она рассмеялась.Не потому что было смешно.Хотя было.А потому что иначе пришлось бы признать, насколько сильно она ждала, что он подойдёт.— Рэйвен.— Да?— Вы сейчас ведёте себя очень опасно для мужчины, у которого наверху дети.— Именно поэтому я всё ещё здесь.— Это не ответ.— Это последний остаток благоразумия.Он остановился совсем близко.Не коснулся.Но было достаточно.Она чувствовала тепло его тела, лёгкий запах дождя, кожи, кофе и чего-то древесного. Видела тень усталости под глазами, резкую линию скулы, тёмные пряди у виска. И снова поймала себя на мысли, что этот мужчина красив не потому, что у него правильное лицо.А потому что рядом с ним всё становится важнее.Слова. Молчание. Дыхание. Выбор.— Вы сегодня были великолепны, — сказал он.Голос низкий.Без игры.Элеонора медленно вдохнула.— Сначала поздравить, потом отругать, потом поцеловать?— Я решил начать с того, что труднее всего сказать спокойно.— И как успехи?— Провальные.Она улыбнулась.Но внутри стало тихо.Очень.— Я боялась, — призналась она.Он не удивился.Только взгляд смягчился.— Знаю.— Ненавижу, когда вы так говорите.— Потому что это правда?— Потому что вы замечаете.— Вы тоже.— Но я делаю вид, что это профессионально.— А я — что это стратегия.Их взгляды встретились.Оба улыбнулись.И в этот момент дверь распахнулась.— Мадам! — Жанна вошла с подносом, увидела, насколько близко они стоят, и застыла.На подносе задрожали чашки.Элеонора закрыла глаза.— Жанна.— Я ничего не видела.— Ты видела всё.— Но могу забыть!Рэйвен тихо кашлянул.Элеонора посмотрела на него.— Не смейтесь.— Я стараюсь.— Плохо.Жанна поставила поднос на стол и попыталась исчезнуть. Неудачно. В дверях она столкнулась с Фурнье, который нёс чернильницу и бумаги, с Арманом, который спускался узнать, не разрушила ли мать Францию окончательно, и с Эмилией, которая держала в руках зелёную ленту как боевое знамя.За Эмилией, разумеется, была София.За Софией — Изабель.За Изабель — Габриэль.А за всеми ними — Агата, довольная как дьявол после хорошей сделки.Элеонора посмотрела на эту процессию.Потом на Рэйвена.— Ваш последний остаток благоразумия только что привёл подкрепление.— Я вижу.Эмилия подбежала первой.— Мадам де Вальмон! Мы придумали правила клуба!— О нет.— Да!София торжественно раскрыла лист бумаги.— Правило первое: не быть мебелью.Агата тихо сказала:— Прекрасно.— Правило второе: если платье грустит, его надо спасти.— Логично, — сказала Элеонора.— Правило третье: женщина может быть красивой и умной одновременно, даже если кто-то завидует.Фурнье медленно поднял глаза к потолку.Арман отвернулся к окну.Габриэль закашлялся.Рэйвен посмотрел на дочерей так, будто окончательно понял: прежняя жизнь не вернётся.— Правило четвёртое, — продолжила София, очень серьёзно, — нельзя просить прощения за то, что существуешь.Вот теперь в комнате стало тихо.Совсем.Элеонора почувствовала, как смех исчезает, оставляя вместо себя что-то глубокое и тёплое.София прочитала эту фразу не совсем правильно — по-детски, с ударением не там, где надо, но от этого она прозвучала ещё сильнее.Изабель опустила глаза.Клара Бомон, стоявшая в дверях, прижала ладонь к груди.Жанна всхлипнула.Агата отвернулась к камину.Рэйвен смотрел на дочерей, и в его лице было столько боли и гордости, что Элеонора не выдержала — подошла к Софии и присела перед ней.— Кто это написал?София показала на Изабель.Изабель вспыхнула.— Я только… помогла сформулировать.Элеонора поднялась.Посмотрела на дочь.Долго.Потом сказала:— Значит, у нас уже есть первая наставница.Изабель замерла.— Я?— Ты.— Но я сама только…— Именно поэтому.Девушка смотрела на неё так, будто ей предложили не роль, а крылья.И, Господи, как же это было красиво.— Матушка…— Изабель, девочки поверят тебе быстрее, чем мне. Я для них рыжая катастрофа. А ты — доказательство, что можно измениться.Габриэль смотрел на Изабель так, будто в этот момент влюбился заново.Арман тоже смотрел.И в его глазах наконец не было тревоги.Только тихая гордость.— Я попробую, — сказала Изабель.— Нет, дорогая, — мягко ответила Элеонора. — Ты начнёшь. А пробовать будешь по дороге.Агата закрыла веер.— Так. Если мы создаём правила, добавьте пятое: у каждой женщины должен быть хороший веер, чтобы скрывать смех на приёмах.— И оружие, — добавила Эмилия.Рэйвен резко повернул голову.— Нет.— Не настоящее!— Всё равно нет.— А словесное? — спросила София.Элеонора медленно улыбнулась.— Словесное обязательно.Рэйвен закрыл лицо рукой.— Я привёл их в ваш дом на чай.— А они получили образование, — сказала Агата. — Прекрасная сделка.Фурнье уже раскладывал бумаги на столе.— Мадам, если позволите, нужно решить, как именно оформить круг официально.— Название?Все посмотрели на неё.Близняшки — с надеждой.Агата — с вызовом.Рэйвен — с предупреждением.Элеонора задумалась.«Клуб опасных женщин» было великолепно.И невозможно.Пока.Она взяла перо.Обмакнула в чернила.И написала:«Общество Святой Клотильды для воспитания юных дам в добродетели, разумном ведении дома, благотворительности и придворных искусствах».Фурнье прочёл.Кивнул.— Очень прилично, мадам.Эмилия скривилась.— Скучно.— Вот именно, — сказала Элеонора. — Поэтому мужчины не испугаются сразу.София нахмурилась.— А тайное название?Элеонора посмотрела на Рэйвена.Тот уже понял.И смирился.— Тайное название, — сказала она, — оставляем ваше.Близняшки победно взвизгнули.Фурнье покачнулся.Агата подняла чашку шоколада.— За клуб опасных женщин.— За общество Святой Клотильды, — строго поправил Рэйвен.— Это для документов, — сказала Эмилия.— А для жизни, — добавила София, — клуб.Элеонора рассмеялась.И вся комната вместе с ней.К вечеру дом превратился в мастерскую.На столах лежали бумаги, списки, образцы тканей, книги, ленты, маленькие карточки с именами девушек. Мадлен Ру приехала через час после приказа и, услышав идею, сказала только:— Наконец-то.После чего начала чертить варианты простых, удобных, красивых платьев для занятий — таких, чтобы девочки могли ходить, сидеть, писать и дышать.— Дышать? — переспросила графиня Бельер, которая всё ещё не уехала и явно не собиралась.— Да, графиня, — сказала Мадлен сухо. — Некоторые считают это радикальной роскошью.Элеонора обожала эту женщину всё больше.Изабель составляла список книг.Арман принёс карты.Габриэль предложил пригласить учителя музыки, который «не считает, что девушки должны играть так, будто боятся клавиш».Агата внесла пункт о веерах, походке и искусстве улыбаться так, чтобы неприятный человек сам почувствовал себя лишним.Рэйвен сидел за столом с Фурнье и правил формулировки для официального обращения к королеве.И это было, пожалуй, самым опасным зрелищем дня.Потому что мужчина, который утром флиртовал с ней так, что у гостей плавились чашки, теперь с холодной точностью превращал женский кружок в институцию, которую нельзя легко запретить.Элеонора наблюдала за ним, стоя у книжной полки.И думала: вот.Вот почему он ей нужен.Не как красивый мужчина.Хотя и это тоже, будем честны.Не как защита.Она не собиралась прятаться за его спину.А как партнёр.Человек, который видит её опасные идеи — и не гасит их.А строит для них стены, крышу и официальный вход.Камилла бы сказала: «Дорогая, это уже не просто химия. Это совместимость по уровню безумия».Элеонора улыбнулась.Рэйвен поднял глаза.Сразу.Как будто почувствовал.— Что? — спросил он.— Ничего.— Вы улыбаетесь как женщина, которая придумала ещё одну опасную вещь.— Возможно, я просто любуюсь.Он замер.Не сильно.Но она заметила.Агата, разумеется, тоже.— Чем? — спросил Рэйвен.Элеонора подошла ближе.На столе между ними лежали бумаги, перья, чернила, печати, списки имён.Она чуть наклонилась.— Мужчиной, который умеет делать мои безумства законными.Тишина.Фурнье резко заинтересовался чернилами.Агата закрыла лицо веером.Рэйвен смотрел на Элеонору так, что в комнате снова стало слишком тепло.— Элеонора, — сказал он тихо.— Да?— Не начинайте то, что я не смогу закончить при свидетелях.Фурнье уронил перо.Мадлен Ру сказала:— Наконец-то в этом доме появился хороший мужской ответ.Агата расхохоталась.Элеонора медленно выпрямилась.— Мадлен, я начинаю подозревать, что вы не только модистка.— Мадам, женщина, которая тридцать лет одевает придворных дам, знает больше исповедника.— Тогда нам точно нужен ваш курс.— С удовольствием.Рэйвен смотрел на всё это уже почти обречённо.Но в этой обречённости было счастье.Тихое.Ещё осторожное.Но настоящее.Поздно вечером, когда гости разъехались, девочки уснули в отведённой им комнате, потому что Рэйвен неожиданно позволил им остаться до утра — «слишком поздно ехать по мокрым улицам», — дом наконец стих.Изабель ушла к себе с книгами и сияющим лицом.Арман долго говорил с Габриэлем в библиотеке. Элеонора не знала, о чём именно, но, судя по тому, что никто не был убит, разговор прошёл успешно.Агата увела Этьена играть в шахматы, что звучало сомнительно, но Элеонора решила: взрослая женщина имеет право на собственные сомнительные шахматы.Фурнье унёс бумаги.Жанна заперла двери.И в малой гостиной снова остались двое.Элеонора и Рэйвен.Свечи догорали.На столе лежал первый черновик устава общества Святой Клотильды.Рядом — детский лист с кривыми буквами:«Клуб опасных женщин».Элеонора взяла его.Провела пальцами по неровным строкам.— Они не понимают, что написали.— Понимают больше, чем мы думаем, — сказал Рэйвен.Он стоял у окна.Без камзола, только в жилете и рубашке. Волосы чуть растрепались. В лице усталость. И такая домашняя, глубокая красота, что Элеонора на секунду забыла, как говорить.— Вы оставили девочек здесь, — сказала она.— Да.— Почему?Он не ответил сразу.Потом тихо:— Потому что они счастливы.Ох.Она подошла ближе.Остановилась рядом.За окном ночь была мокрой и тёмной. В отражении стекла они стояли рядом — рыжая женщина в зелёном и тёмный мужчина с уставшими глазами.— Вы боитесь этого счастья, — сказала она.— Да.— И всё равно оставили.— Да.Она посмотрела на его профиль.— Это смело.Он повернулся.— Нет. Это доверие.Вот теперь она замолчала.Доверие.Снова.Это слово с каждым днём становилось тяжелее.Опаснее.Дороже.Рэйвен медленно поднял руку и коснулся её волос.Не как вчера.Не как в первую ночь.Уже естественнее.Будто имел право.И она не отступила.— Вы сегодня снова победили, — сказал он.— Нет. Просто перестала проигрывать заранее.— Это и есть победа.Она улыбнулась.— Вы стали философом?— Нет. Просто провёл день в клубе опасных женщин.Он наклонился.Не спеша.Давая ей возможность остановить.Она не остановила.Поцелуй был мягче, чем вчера.Глубже.Не внезапная искра, а огонь, который уже понял, где ему гореть.Элеонора положила ладонь ему на грудь и почувствовала под пальцами ровный удар сердца.Живой.Тёплый.Настоящий.Он отстранился совсем немного.— Я должен уйти.— Девочки спят наверху.— Именно поэтому.Она тихо рассмеялась.— Вы очень благородны, месье Эшкрофт.— Нет. Я очень стараюсь.— Получается?— Плохо.Он поцеловал её ещё раз.Короче.Почти невыносимо.И всё-таки отступил.— Завтра, — сказал он, — мы отправим письмо королеве.— И начнём войну?— Вы уже начали.— А вы?Он посмотрел на неё.— Я выбрал сторону.Элеонора почувствовала, как сердце ударило так сильно, что стало почти больно.— Какую?Рэйвен взял её руку.Поцеловал пальцы.— Вашу.И ушёл.А Элеонора осталась стоять у окна с детским листом в руке и поняла: история действительно повернула.Теперь это был уже не только её дом.Не только её дочь.Не только её борьба.У неё появилась сторона.Своя.Женская. Семейная. Опасная. Смешная. Тёплая.И рядом с ней стоял мужчина, который не просил её стать тише.А помогал сделать её голос так громко законным, что его уже нельзя будет легко заглушить.На детском листе кривыми буквами сияло:«Клуб опасных женщин».Элеонора улыбнулась.— Ну что, девочки, — тихо сказала она. — Посмотрим, кто теперь попробует расставить нас по углам.

Глава 16.

Глава 16

Женщина, которой начинают подражатьЧерез три дня Париж начал красить волосы.Не весь.Пока.Но Элеонора уже видела первые признаки эпидемии.Медные ленты. Тёплые оттенки тканей. Женщины в кофейнях, которые вдруг начали просить у модисток «что-нибудь живое». Девушки, переставшие бояться зелёного цвета. Матери, которые впервые спрашивали дочерей: «а тебе самой нравится?»И это было одновременно смешно и страшно.Потому что всё зашло гораздо дальше, чем она планировала.Гораздо.— Мадам… — Жанна стояла посреди гардеробной с выражением человека, который только что увидел второе пришествие. — Вам надо посмотреть.— Если там опять газета, я уйду в монастырь.— Хуже.— Господи.Жанна развернула модный листок.На первой странице красовался рисунок.Очень узнаваемый.Рыжая женщина в зелёном платье.У окна.С подписью: «Новый стиль де Вальмон: женщина должна быть заметной».Элеонора медленно села.Потом посмотрела на Жанну.Потом снова на рисунок.— Париж сошёл с ума.— Но красиво, мадам.— Жанна.— Молчу.Она снова посмотрела на изображение.Художник был хорош.Слишком.Даже взгляд уловил: спокойный, прямой, не извиняющийся.Ох.Вот это уже плохо.Потому что теперь дело не в платьях.Теперь появился образ.А образ — это уже влияние.В доме де Вальмон стало шумно.По-настоящему.Не как раньше, когда шум создавали слуги и сквозняки.Теперь шумели люди.Смеялись девочки. Спорили женщины. Кто-то всё время приносил книги. Мадлен Ру ругалась с поставщиками тканей. Близняшки бегали по коридорам с лентами. Клара Бомон составляла расписание занятий так строго, будто готовила маленькую армию.Агата называла это: — цивилизованным женским вторжением.Фурнье — катастрофой.Элеонора — жизнью.Она шла по галерее второго этажа и слышала: пианино; детский смех; голоса; шуршание ткани; стук каблуков; запах шоколада; чернил; роз; кофе.Дом дышал.И, Господи, как же это было красиво.Она остановилась у открытой двери библиотеки.Там сидели: Изабель, Луиза Бельер, Мари де Сент-Клер, и ещё три девушки, приехавшие вчера.На столе лежали книги, карты, листы бумаги.Изабель что-то объясняла.Спокойно. Уверенно. С лёгкой жестикуляцией.А девочки слушали.Внимательно.Элеонора почувствовала, как внутри поднимается тихая гордость.Вот.Вот зачем всё это.Не ради сплетен. Не ради салонов. Не ради рыжих волос.Ради этого.Чтобы девочка, которую годами учили молчать, однажды начала говорить так, что другие захотели слушать.Изабель подняла голову.Увидела мать.И улыбнулась.Не робко.Светло.Ох.Она стала такой красивой.Не «удобной». Не «правильной».Живой.Элеонора не вошла.Не стала мешать.Тихо закрыла дверь и пошла дальше.В малой гостиной Агата принимала очередных гостей.И это уже становилось подозрительным.Потому что свекровь слишком наслаждалась происходящим.Сегодня на ней было серебристо-серое платье, тёмные аметисты и выражение лица женщины, которая снова почувствовала вкус к жизни.Рядом сидела маркиза де Руаль — дама с идеальной осанкой и абсолютно скандальным любопытством.— Дорогая, — сказала Агата, увидев Элеонору, — Париж требует вас обратно.— Париж может записаться через Фурнье.Маркиза рассмеялась.— Боже, вы действительно именно такая, как пишут.— Надеюсь, не настолько страшная.— Гораздо хуже.Элеонора села в кресло.Жанна тут же поставила перед ней кофе.Да. Все уже знали: если мадам де Вальмон без кофе — это риск для общества.— И что же пишет Париж? — спросила она.Маркиза расправила кружевной платок.— Что вы: — опасны; — умны; — слишком красивы для вдовы; — плохо влияете на молодых девушек; — ещё хуже влияете на мужчин; — и, возможно, собираетесь менять Францию через платья.Элеонора задумалась.— Последнее звучит даже неплохо.— Я тоже так подумала, — сказала маркиза.Агата довольно отпила чай.— Видишь, дорогая? Я всегда говорила, что хорошее платье способно разрушить империю.— Вы преувеличиваете.— Нет. Мужчины просто не замечают, как всё начинается.Маркиза посмотрела на Элеонору внимательнее.— А вы замечаете?Вот это уже был настоящий вопрос.Элеонора медленно провела пальцем по чашке.Конечно замечала.Она видела: как женщины начинают расправлять плечи; как девочки перестают опускать глаза; как служанки впервые смеются громче; как мужчины нервничают, когда женщина больше не просит разрешения на собственное мнение.Она видела изменения.Маленькие. Но настоящие.И понимала: обратно уже не получится.— Да, — тихо сказала она. — Замечаю.Маркиза улыбнулась.— Тогда будьте осторожны.— Почему?— Потому что женщины, которым начинают подражать, всегда пугают общество сильнее любовниц королей.Тишина.Интересная мысль.Очень.К вечеру приехал Рэйвен.И дом сразу это почувствовал.Элеонора сама не понимала, как именно, но чувствовала: меняется воздух; Жанна начинает улыбаться; близняшки несутся по лестнице; Фурнье делает вид, что не замечает; Агата устраивается поближе к камину.И у неё самой внутри что-то мягко теплеет.Проклятье.Опасно.Очень.Она стояла в музыкальном салоне, когда услышала смех Эмилии.Потом голос Софии:— Папа! Мы выучили правило шестое!О нет.Элеонора закрыла глаза.Рэйвен вошёл через секунду.И остановился.Потому что увидел её.Сегодня она была в тёмно-зелёном бархате. Волосы собраны выше, но несколько медных прядей падали на шею. На руках — тонкие золотые браслеты. Свет от свечей скользил по ткани, по волосам, по коже.И взгляд Рэйвена…Господи.Вот нельзя так смотреть на женщину при детях.Даже если дети пока заняты собственным заговором.— Вы опять заставили Париж нервничать, — сказал он.— Это не я. Это Париж впечатлительный.— Сегодня в совете обсуждали вас.Элеонора замерла.— Что именно?— «Опасное влияние дома де Вальмон на молодых аристократок».Агата, сидевшая у камина, захлопала.— Великолепно.— Агата!— Что? Меня лет двадцать никто не называл опасным влиянием. Я почти скучала.Рэйвен всё ещё смотрел на Элеонору.— Есть и хорошие новости.— Например?— Королева отказалась закрывать общество.Ох.Вот теперь у неё внутри действительно отпустило.Потому что страх всё это время был.Тихий. Постоянный. Под рёбрами.Что всё закончится слишком быстро.Что у неё отнимут девочек. Дом. Изабель. Смысл.Рэйвен увидел.Конечно увидел.— Элеонора.Тише.Мягче.Она подняла глаза.И поняла: он заметил её облегчение.Проклятье.Этот мужчина замечает всё.— Но есть условие, — сказал он.— Какое?— Королева хочет увидеть общество лично.Тишина.Эмилия ахнула.София тоже.Агата медленно улыбнулась.— О дорогая…Элеонора прикрыла глаза ладонью.— Нет.— Да, — сказал Рэйвен слишком спокойно.— Нет-нет-нет.— Через три дня.— Рэйвен.— Я предупреждал, что вы начали войну.Она посмотрела на него.Он стоял совершенно спокойный.Но в глазах уже было это: тёплое, тёмное, почти гордое выражение мужчины, который любуется женщиной, устроившей хаос на государственном уровне.Негодяй.— И что именно хочет увидеть королева? — спросила Элеонора.— Всё.Ох.Ну конечно.Позже, когда дети ушли спать, а дом начал затихать, Элеонора сидела в библиотеке.На столе: бумаги; списки; наброски; планы занятий; лоскуты ткани; и её собственная паника.Рэйвен вошёл тихо.Без камзола. С бокалом вина. Усталый.Домашний.Самый опасный вариант.— Вы драматизируете, — сказал он.— Нет. Я просто понимаю масштаб катастрофы.Он поставил бокал рядом с её рукой.— Королева уже на вашей стороне.— Королевы иногда меняют сторону быстрее ветра.— Эта — нет.— Вы слишком спокойны.— Потому что видел вас сегодня.Она подняла голову.— И?Он подошёл ближе.Слишком близко.Как всегда.— И понял, что половина двора боится не вас.— А кого?— Женщин, которые после встречи с вами начинают расправлять плечи.Тишина.Элеонора почувствовала, как внутри снова становится слишком тепло.Он смотрел на неё без улыбки.Серьёзно.Почти нежно.— Вы даже не понимаете, что сделали, да?Она тихо выдохнула.— Я просто не хочу, чтобы девочки жили как мебель.— Вот именно.Он коснулся её волос.Медленно провёл медную прядь между пальцами.— И ради этого вы готовы драться со всем Парижем.— Я юрист из двадцать первого века. Вы ещё не видели, как я умею ругаться из-за документов.Рэйвен рассмеялся.Тихо.Низко.Боже.Как же ей нравился его смех.Она вдруг поняла: влюбилась.Не постепенно. Не красиво. Не «ой, кажется».Нет.Как взрослая женщина, которая слишком долго жила одна и однажды встретила человека, рядом с которым перестала чувствовать себя одинокой.Опасное открытие.Очень.Рэйвен будто почувствовал перемену в её лице.— О чём вы думаете?Нельзя говорить правду.Совершенно нельзя.— О том, — сказала она медленно, — что вы ужасно мешаете мне быть разумной женщиной.Он замер.Потом подошёл ещё ближе.Теперь между ними почти не осталось воздуха.— Элеонора.Господи.Вот так нельзя произносить имя.Она поднялась.Медленно.И оказалась совсем рядом.Тёплый свет свечей. Запах вина. Чернила. Кофе. Дождь за окнами. И этот мужчина.— Если вы сейчас меня поцелуете, — тихо сказала она, — я окончательно перестану быть приличной вдовой.— Вы уже открыли клуб опасных женщин.— Это не ответ.— Это напоминание.Он поцеловал её.Не осторожно, как раньше.Не случайно.По-настоящему.Глубоко. Взросло. С тем голодным, честным чувством, которое уже невозможно выдать за игру.Элеонора схватилась за его плечи.Господи.Вот теперь действительно поздно.Совсем.Рэйвен прижал её ближе.Ладонь на талии. Тёплое дыхание. Медленный поцелуй, от которого внутри плавилось всё: разум, осторожность, остатки приличий.Она тихо выдохнула ему в губы:— Мы ужасная идея.— Да.— Нас будут обсуждать.— Уже.Она рассмеялась прямо во время поцелуя.И это почему-то сделало всё ещё интимнее.Рэйвен коснулся лбом её лба.Закрыл глаза на секунду.— Я слишком долго был один, — сказал он тихо.Ох.Нет.Вот это уже не флирт.Она медленно провела пальцами по его щеке.Щетина царапнула кожу.Живой. Настоящий. Тёплый.— Я тоже, — призналась она.Тишина после этих слов стала совсем другой.Не опасной.Домашней.И именно это испугало её сильнее всего.Потому что желание — можно пережить.А вот чувство дома рядом с человеком…Это уже навсегда.

Он сказал это почти беззвучно.Но Элеонора услышала.И, что хуже всего, поняла.Не головой.Голова как раз сейчас пыталась вяло поднять табличку: «Стой. Опасно. Ты взрослая женщина. У тебя завтра королева, послезавтра Париж, через неделю, возможно, общественный скандал, а в доме спят дети».Тело табличку проигнорировало.Сердце — тоже.А душа, если она вообще имела право на голос после всей этой нелепой, невозможной второй жизни, тихо сказала:«Вот он. Дом».Не стены. Не фамилия. Не герб. Не старый особняк, который она переставляла, вычищала, наполняла светом, смехом, книгами и запахом кофе.А этот мужчина, стоящий так близко, что его дыхание касается её кожи.Дом — это не место, где ты прячешься.Дом — это когда рядом с кем-то можно перестать держать плечи как доспех.Элеонора испугалась этой мысли настолько, что почти отступила.Рэйвен заметил.Конечно.Он замечал в ней всё: дрожь пальцев, слишком быстрый вдох, улыбку, которой она прикрывала страх, усталость под глазами, сарказм, которым она отбивалась от нежности.И сейчас заметил тоже.Не стал удерживать.Не потянул обратно.Только опустил руки и позволил ей сделать тот самый маленький шаг назад, который был нужен не для побега, а для воздуха.За окнами шёл дождь.Ночной Париж за стеклом был чёрным, мокрым, золотым от редких фонарей и огней карет. Внизу, на улице, колёса позднего экипажа раздавили лужу; по камню расплескался тусклый свет. Где-то далеко, в сторону набережной, перекликались ночные сторожа. Ветер шевелил тяжёлые ветви в саду, и в этот звук вплетались тихое потрескивание камина, запах горячего воска, чернил, старой кожи книжных переплётов и вина, которое Рэйвен так и не допил.Библиотека дома де Вальмон была одной из тех комнат, которые Элеонора за последние дни полюбила странно сильно.Здесь не было прежней удушающей парадности.После её вмешательства из комнаты вынесли два лишних шкафа с фарфором, три кресла, на которых невозможно было сидеть, и огромный тёмный гобелен, изображавший охоту с таким количеством мёртвых животных, что ей хотелось каждый раз извиняться перед природой. Теперь у стен стояли книжные шкафы из тёмного дерева, тяжёлый письменный стол, два глубоких кресла у камина, длинный низкий диван, несколько подсвечников и тот самый глобус, который Арман принёс для девочек.На столе лежали карты Франции, Испании, итальянских земель, Нидерландов. Рядом — черновики устава общества Святой Клотильды. Детский лист с кривоватой надписью «Клуб опасных женщин» был спрятан между двумя книгами, но уголок всё равно торчал наружу, как маленький язык, показывающий приличному миру своё мнение.Элеонора посмотрела на этот уголок и вдруг рассмеялась.Тихо.Нервно.Рэйвен чуть наклонил голову.— Что?— У меня на столе лежит официальное письмо королеве, план женского образовательного общества и тайное название, придуманное вашими дочерьми. А я стою здесь, босиком почти на краю приличий, и думаю, что мой главный страх сейчас — не де Мортен и не двор.— А что?Она посмотрела на него.Ох.Как же он был красив в этом полумраке.Не придворной красотой.Не парадной.Домашней.Расстёгнутый жилет, рубашка со слегка смятым воротом, тёмные волосы, выбившиеся из ленты, упрямый подбородок, тени под глазами, мужская усталость и то самое внимание, от которого хотелось одновременно спрятаться и раскрыться.— Что я привыкну, — сказала она.Он не улыбнулся.Не пошутил.Только тихо спросил:— К чему?Элеонора провела пальцами по спинке кресла. Бархат был тёплый от камина, чуть шершавый под подушечками пальцев.— К этому. К дому, где шумят дети. К Жанне, которая уже считает себя будущим летописцем моих позоров. К Агате, которая делает вид, что она яд, а на самом деле просто слишком долго боялась быть забытой. К Арману, который смотрит на меня так, будто я одновременно его мать и стихийное бедствие. К Изабель, которая начинает жить. К вашим дочерям, которые уже хотят ленты и власть над миром. К вам.Последние два слова прозвучали тише.Рэйвен сделал шаг ближе, но остановился.Умный.Слишком.— И это плохо?— Это опасно.— Вы всё называете опасным.— Потому что оно и есть опасное.— Нет, — сказал он. — Иногда опасным кажется то, что просто важно.Она замолчала.Вот за это хотелось его стукнуть чем-нибудь тяжёлым.Книгой, например.Желательно в кожаном переплёте.Потому что он снова сказал правду так просто, будто имел право вынимать её страхи изнутри и класть на стол между картами и чернильницей.— В моей прошлой жизни, — тихо сказала она и тут же осеклась.Рэйвен заметил оговорку.Разумеется.Его взгляд стал внимательнее.Но он не перебил.Не спросил.И это спасло.Она медленно выдохнула и поправилась:— До болезни. В прежней жизни до болезни. Я слишком часто думала: потом. Потом отдохну. Потом куплю красивое платье. Потом поеду туда, куда хочу. Потом скажу человеку правду. Потом позволю себе быть счастливой.Она улыбнулась криво.— Потом оказалось очень ненадёжной датой.Рэйвен смотрел на неё без той жалости, которой она боялась.Только с пониманием.— Поэтому вы спешите.— Да.— И поэтому падаете от усталости.— Не падаю.— Почти падаете.— Это художественное преувеличение.— Это наблюдение.— Ненавижу наблюдательных мужчин.— Нет, — спокойно сказал он. — Вы их выбираете.Она хотела возмутиться.Очень.Но вместо этого рассмеялась.Потому что, проклятье, он был прав.И потому что спорить с ним было одно удовольствие.— Знаете, что сказала бы Камилла? — вдруг вырвалось у неё.Рэйвен чуть прищурился.— Камилла?Ох.Элеонора внутренне выругалась.Подруга из XXI века.Психолог. Её напарница. Женщина, с которой они строили брачное агентство из ничего: из маленького офиса, старого дивана, двух ноутбуков, бесконечного кофе и наглости. Камилла, которая умела смотреть на клиента и через десять минут говорить: «он не ищет жену, он ищет маму с хорошими ногами». Камилла, которая таскала её на выставки, на лекции, в музеи, в кафе, заставляла покупать яркие шарфы и однажды сказала:«Элеонора, ты умеешь устраивать чужую личную жизнь лучше, чем свою, потому что свою боишься признать настоящей».Тогда она отшутилась.Конечно.Как всегда.Теперь это воспоминание кольнуло так сильно, что в глазах стало горячо.— Подруга, — сказала Элеонора. — Очень умная. Очень вредная. Она бы сказала, что я снова взяла самый сложный случай.Рэйвен не улыбнулся.— Меня?— Нас.Тишина стала мягче.Тяжелее.Рэйвен медленно сел на край письменного стола, не сводя с неё глаз. Дерево под ним тихо скрипнуло. Свеча рядом колыхнулась, и тени на его лице стали глубже.— Я не простой человек, Элеонора.— Я заметила.— У меня две дочери.— Я тоже заметила. Они громче вас.Он усмехнулся.Но тут же снова стал серьёзным.— У меня враги. Положение. Долги перед королём. Обязанности. Прошлое.— У всех есть прошлое.— Моё иногда кусается.— Моё тоже.Он посмотрел на неё так, будто хотел спросить.И снова не спросил.За это она готова была поцеловать его первой.Почти.Но в этот раз удержалась.— Моя жена умерла тяжело, — сказал он вдруг.Элеонора замерла.Вот.Теперь он сам открыл дверь.Не широко.Но достаточно, чтобы она увидела темноту за ней.Она молчала.Рэйвен смотрел на огонь.— Эмилии и Софии было чуть больше года. Они почти не помнят её. Иногда мне кажется, это милость. Иногда — жестокость.Пламя отразилось в его глазах.— Она была доброй женщиной. Тихой. Очень воспитанной. Все считали, что мне повезло. Она не спорила. Не требовала. Не вмешивалась. Не устраивала скандалов. Не смеялась громко.Он усмехнулся, но без радости.— И я, идиот, долго думал, что это спокойствие.Элеонора почувствовала, как сердце сжимается.— А это было что?— Одиночество. Только я понял поздно.Он замолчал.В библиотеке стало слышно, как дождь бьёт по стеклу мелкими пальцами.— После её смерти я решил, что дочерям нужна безопасность. Лучшие гувернантки. Тишина. Порядок. Никаких скандалов. Никаких ярких женщин рядом. Никаких опасных чувств.Он посмотрел на неё.И в этом взгляде было столько горькой самоиронии, что Элеонора невольно улыбнулась.— И тут я.— И тут вы.— Рыжая катастрофа с клубом опасных женщин.— Да.— Простите.— Не смейте.Она подняла брови.— Что именно?— Извиняться за то, что вошли в мою жизнь.Ох.Вот теперь воздух исчез.Совсем.Элеонора стояла у кресла и понимала, что все её привычные защиты — шутка, сарказм, деловой тон, анализ мимики — внезапно стали бесполезны.Потому что он не пытался её очаровать.Не пытался взять приступом.Не требовал.Не давил.Он просто говорил:«Не извиняйтесь за то, что вы есть».То самое четвёртое правило.София, маленькая гениальная девочка, даже не понимала, насколько сильно попала в самую сердцевину всех взрослых ран.— Рэйвен, — сказала она тихо.Он поднялся.Медленно.Подошёл ближе.На этот раз она не отступила.— Я не обещаю, что будет просто, — сказал он.— Было бы скучно.— Я могу быть тяжёлым человеком.— Я уже открыла благотворительное общество, пережила свекровь, королеву и трёх придворных дам за один день. Мужчина с трудным характером меня не пугает.— Я не всегда буду уметь отпускать контроль.— А я не всегда буду уметь останавливаться.— Вы не умеете вообще.— Зато у меня красивые волосы.Он рассмеялся.Тихо.И в этом смехе наконец не было боли.Элеонора вдруг подумала: когда мужчина смеётся после разговора о смерти жены — это не легкомыслие. Это жизнь осторожно возвращается туда, где давно стояли закрытые ставни.Она подняла руку и коснулась его лица.Легко.Пальцами по щеке, по линии скулы, к виску, где выбилась тёмная прядь.Он закрыл глаза на секунду.И это движение было таким доверчивым, таким незащищённым, что у неё внутри что-то окончательно сдалось.Она сама потянулась к нему.Поцелуй был другим.Не вспышкой.Не борьбой.Не игрой на грани.Он был тише.Глубже.Как признание, которое ещё не произнесли словами, потому что оба слишком умные и слишком напуганные, чтобы поспешить.Рэйвен обнял её осторожно, почти бережно, но за этой осторожностью чувствовалась сила, желание, удерживаемый жар. Элеонора прижалась к нему и вдруг поняла, как сильно устала стоять одна против всего мира, даже когда делала это красиво.Его губы скользнули к виску.Потом к волосам.Он тихо вдохнул их запах.— Хна, розовое масло и кофе, — прошептал он.Она улыбнулась ему в плечо.— Теперь вы разбираетесь и в женских волосах, и в поставках кофе.— Я быстро учусь.— Опасное качество.— У вас всё опасное.— Потому что вы рядом.Он чуть отстранился.Посмотрел на неё.— Вы действительно думаете, что сможете завтра принять королеву, показать девочек, отбить нападение де Мортен, подготовить Изабель к отъезду и при этом не упасть?— Конечно нет.Он замер.Потом улыбнулся.— Вот это уже прогресс.— Я собиралась упасть послезавтра.— Элеонора.— Что? Я планирую реалистично.Он покачал головой.— Завтра часть дел возьму я.— Нет.— Да.— Рэйвен.— У вас есть выбор: согласиться красиво или спорить до полуночи и всё равно согласиться.Она прищурилась.— Вы стали наглым.— Это вы плохо влияете.— Агата бы сказала, что вам идёт.— Агата скажет гораздо хуже.— Наверняка.Они оба рассмеялись.И именно в этот момент за дверью послышался приглушённый шум.Не шаги слуг.Не детский смех.Мужские голоса.Элеонора отстранилась первой.Рэйвен мгновенно стал собранным.Дверь открылась после короткого стука.Арман.И Габриэль.Оба серьёзные.Слишком серьёзные для позднего вечера.Элеонора почувствовала, как внутри напряглась.— Что случилось?Арман посмотрел на Рэйвена.Потом на мать.Потом снова на Рэйвена.Выражение лица у сына было таким, что Элеонора вдруг поняла: да, он всё видит. Возможно, не детали, но направление — точно. И пока держит себя в руках только потому, что воспитан слишком хорошо.Габриэль выглядел иначе.Взволнованно.Даже бледно.— Матушка, — сказал Арман, — пришёл человек от принца Луи-Огюста.О.Вот теперь вечер перестал быть личным.— Где он?— Внизу. Он просит передать письмо только вам.Элеонора и Рэйвен обменялись взглядами.Быстро.Без слов.Рэйвен кивнул.— Принесите.Арман чуть напрягся от этого спокойного «принесите», но спорить не стал. Габриэль вышел, вернулся через минуту с запечатанным конвертом.Печать принца.Не королевская.Личная.Элеонора взяла письмо.Бумага была плотная, дорогая, пахла воском и слабым ароматом сандала. Почерк оказался неожиданно чётким, без придворных украшений.«Мадам де Вальмон,после вчерашней беседы с Её Величеством и после того, что я имел честь наблюдать в вашем доме, прошу вас принять меня завтра до визита королевы, если сочтёте возможным.Вопрос касается мадемуазель Изабель, мадемуазель де Мортен и моей сестры.Я не желаю более быть пешкой в игре, где все стороны делают вид, что речь идёт о долге.Луи-Огюст.»Элеонора дочитала.Медленно подняла глаза.В библиотеке стало тихо.Арман стоял прямо, но лицо его побледнело.Габриэль смотрел так, будто одно имя Изабель в письме принца уже ударило его по груди.Рэйвен взял письмо, быстро прочитал, вернул.— Он решился, — сказал он.Элеонора выдохнула.— Наконец-то.Арман посмотрел на неё.— Что это значит?Она посмотрела на сына.Дорогой мальчик.Слишком взрослый. Слишком сдержанный. Слишком давно влюблённый в принцессу, чтобы спросить о ней прямо.— Это значит, что принц хочет говорить не как наследник, а как человек.Габриэль тихо спросил:— А мадемуазель Изабель?Элеонора посмотрела на него.Долго.Потом мягко сказала:— Завтра, месье де Сен-Клер, возможно, впервые кто-то спросит, чего она хочет. И вам лучше быть готовым услышать ответ не из-за двери.Он побледнел ещё сильнее.Арман резко вдохнул.Рэйвен отвернулся к окну, чтобы скрыть улыбку.Да, господа.Женщины перестают бояться.Привыкайте.— Матушка, — тихо сказал Арман, — если принц откажется от Изабель…— Он не откажется от неё, как от вещи, — резко сказала Элеонора.Сын замер.Она смягчила голос.— Простите. Нет. Он не откажется. Он освободит себя и её от плохого решения.Арман кивнул.Но Элеонора видела, как в его глазах вспыхнула надежда.Мари-Луиза.Конечно.— А если речь коснётся принцессы? — спросил он слишком спокойно.Она подошла к нему.Взяла его за руку.— Тогда ты будешь молчать, пока не поймёшь, когда надо говорить.— А если я не пойму?— Я пну тебя под столом.Габриэль неожиданно фыркнул.Арман тоже почти улыбнулся.Рэйвен тихо сказал:— Очень изящная стратегия.— Рабочая.Элеонора сложила письмо.Положила его рядом с уставом общества Святой Клотильды.И вдруг увидела, как всё сошлось.Дочери. Принцесса. Изабель. Шарлотта. Близняшки. Клуб. Королева. Принц.Всё.Это уже не маленькое женское чаепитие.Это была сеть.Из разговоров. Из доверия. Из девичьих вопросов. Из мужских решений, которые наконец начали учитывать женские желания.И завтра в её доме встретятся: королева, принц, возможно, принцесса, Рэйвен, дети, девочки клуба, и мадам де Мортен, если судьба решит окончательно развлечься.Элеонора вдруг рассмеялась.Тихо.Устало.Арман насторожился.— Матушка?— Ничего. Просто вспомнила, как когда-то организовывала свидания для людей, которые боялись признаться, что хотят любви.Все посмотрели на неё.Чёрт.Снова оговорка.Она махнула рукой.— Неважно. Болезненные фантазии прежней жизни.Рэйвен смотрел на неё чуть дольше остальных.Слишком внимательно.Потом отвёл взгляд.Но она поняла: он всё собирает.Все её странные фразы. Все обрывки. Все «раньше», которые не подходят этой эпохе.Однажды он спросит.И ей придётся решить, насколько далеко можно доверять мужчине, который уже держит её сердце опасно близко к своим рукам.— Хорошо, — сказала она. — Завтра утром принимаем принца.Габриэль побледнел окончательно.— Принца… здесь?— Да.— А Изабель?— Изабель будет присутствовать.Арман резко поднял голову.— Матушка, это может быть…— Скандалом? Да. Именно поэтому мы сделаем всё безупречно прилично.Рэйвен усмехнулся.— Вы умеете?— Я быстро учусь.— Плохая ученица.— Зато талантливая.Габриэль вдруг сказал:— Я должен уехать.Все повернулись.Изабель за дверью не было, но её имя будто стояло между ними.— Если принц будет говорить с ней, моё присутствие…— Ваше присутствие, — перебила Элеонора, — как раз покажет, что мадемуазель Изабель не одинока в своём выборе. Но если вы сейчас сбежите из благородства, я лично сочту вас красивой мебелью.Арман закашлялся.Рэйвен отвернулся.Габриэль уставился на неё.— Мебелью?— Да. Дорогой, красивой, отлично воспитанной, но бесполезной в решающий момент.Лицо Габриэля сначала вытянулось.Потом в глазах медленно появилось понимание.И решимость.— Я останусь.— Вот. Уже лучше. Видите, как полезно быть оскорблённым вовремя?Арман тихо сказал:— Матушка, вы невероятны.— Знаю.— Это не был комплимент.— В нашем доме эта фраза давно потеряла силу.Напряжение чуть отпустило.Но ненадолго.Потому что за дверью снова послышались шаги.На этот раз лёгкие.Жанна заглянула в библиотеку.— Мадам… простите… мадемуазель Изабель спрашивает, можно ли ей войти?Ох.Элеонора посмотрела на Габриэля.Тот застыл.Арман — тоже.Рэйвен тихо отошёл к камину, освобождая пространство.Умный мужчина.— Можно, — сказала Элеонора.Изабель вошла.В ночном домашнем платье, с распущенной косой, без украшений, почти девочка и уже женщина. Лицо бледное, глаза огромные.Она явно слышала не всё.Но достаточно.— Матушка, — сказала она тихо. — Это правда? Принц хочет говорить обо мне?Элеонора подошла к ней.— Да.Изабель сжала пальцы.— И о мадемуазель де Мортен?— Да.— И о принцессе?Арман замер.О.Значит, сестра тоже видит.Конечно видит.Девочки иногда замечают то, что мужчины пытаются похоронить под приличиями.Изабель посмотрела на брата.Мягко.Почти с жалостью.Арман отвёл глаза.— Я не хочу быть причиной несчастья других, — сказала Изабель.Габриэль сделал шаг вперёд.— Вы не причина.Она посмотрела на него.И вот так.Без слов.Всё снова стало ясно.Они любят друг друга.И весь этот двор, короли, письма, печати, матери, интриги — всё это вдруг показалось чудовищно тяжёлым вокруг двух молодых людей, которые просто хотят иметь право выбрать.Элеонора почувствовала, как внутри поднимается та самая холодная решимость.Нет.Она не даст их раздавить.Никого из них.— Изабель, — сказала она, — завтра ты скажешь правду.Девушка побледнела.— Всю?— Достаточную.— А если я испугаюсь?Элеонора взяла её лицо в ладони.— Испугаешься. И всё равно скажешь.Глаза Изабель наполнились слезами.— Я не умею.— Умеешь. Просто раньше тебе говорили, что не надо.Габриэль тихо выдохнул.Арман отвернулся к окну.Рэйвен смотрел в огонь.В комнате было слишком много чувств для одной библиотеки.Элеонора улыбнулась дочери.— И если что, я пну под столом не только Армана.Изабель вдруг рассмеялась сквозь слёзы.— Матушка!— Я серьёзно. У меня завтра тяжёлый день, я не могу пинать всех подряд без расписания.Даже Рэйвен рассмеялся.И это спасло всех от слёз.Ночь закончилась позже, чем следовало.Слишком много бумаг. Слишком много разговоров. Слишком много сердец, которые наконец начали стучать не по приказу.Когда все разошлись, Элеонора осталась одна в библиотеке.На столе лежали: письмо принца, устав общества, детский лист клуба, карта Франции, и маленькая зелёная лента Софии, забытая возле чернильницы.Она взяла ленту в руки.Мягкая. Шёлковая. Тёплая от комнаты.Такая маленькая вещь.И сколько вокруг неё уже изменилось.Элеонора подошла к окну.Дождь почти закончился.Над мокрым Парижем между облаками проступал слабый свет луны. Крыши блестели. Улица внизу была пустой. Дом за её спиной наконец затих.Но она знала: это тишина перед большим днём.Завтра всё решится не окончательно.Нет.До конца ещё далеко.Но завтра молодые люди впервые скажут правду взрослым.Королева увидит, что её дочь не одна.Принц перестанет быть пешкой.Изабель перестанет быть невестой без голоса.А дом де Вальмон официально станет местом, где опасные женщины перестают просить разрешения.Элеонора посмотрела на своё отражение в тёмном стекле.Рыжие волосы. Усталое лицо. Зелёные глаза. Шёлк. Свечи за спиной.И где-то совсем глубоко — женщина из будущего, которая когда-то боялась не успеть жить.Теперь она успевала слишком многое.И всё равно хотела больше.Она улыбнулась.— Ну что, Камилла, — прошептала она. — Завтра у нас групповая консультация с королевской семьёй. Ты бы гордилась.В стекле отразился слабый огонь свечи.И впервые за весь день Элеонора позволила себе не думать о последствиях.Только о том, что завтра, если всё получится, в этом мире станет на несколько свободных женщин больше.А если не получится…Она посмотрела на зелёную ленту в руке.Улыбнулась шире.Если не получится — они попробуют ещё раз.Но уже громче.

Глава 17.

Глава 17

День, когда пешки заговорилиУтро началось с тишины.Не с той мёртвой, вылизанной, пугающей тишины, какая когда-то лежала в доме де Вальмон тяжёлым серым покрывалом, заставляя слуг ходить на цыпочках, а Изабель — опускать глаза ещё до того, как на неё посмотрят.Нет.Это была другая тишина.Напряжённая.Собранная.Как вдох перед фразой, которую слишком долго боялись произнести.Элеонора проснулась ещё до того, как Жанна постучала в дверь. Просто открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя на балдахин, где утренний свет мягко проступал сквозь кремовую ткань. За окнами Париж был серым, мокрым и почти мирным. По крыше стучали последние капли ночного дождя. В камине оставалось немного тепла, пахло углями, лавандой, воском и тем тонким запахом свежевыглаженного белья, который в этом веке достигался не машиной, а руками женщин, кипятком, щёлоком и терпением.Она медленно села.Тело отозвалось усталостью.Предсказуемо.После вчерашнего дня, после «клуба опасных женщин», после письма принца, после разговоров с детьми, после Рэйвена, после собственных признаний — было бы странно проснуться бодрой как торговка на рынке.Но в усталости сегодня не было прежней безнадёжности.Было ожидание.Элеонора спустила ноги на ковёр и тихо усмехнулась.— Ну что, дорогая, — сказала она собственному отражению в тёмном стекле окна, — сегодня у нас королевская семейная консультация. Бесплатно, но с риском быть казнённой взглядом.Дверь приоткрылась.— Мадам?Жанна вошла с подносом и сразу замерла, увидев, что хозяйка уже сидит на кровати.— Вы не спали?— Спала. Мало. Но качественно ненавидела необходимость вставать.Жанна улыбнулась, но глаза её были тревожными.На подносе стоял кофе, маленький кувшин сливок, горячие булочки, масло, тонко нарезанный сыр и крошечная чашка густого шоколада.— Я попросила Марту сделать вам шоколад покрепче, — сказала Жанна. — Она сказала, что если сегодня в доме будут королевские особы, то вам нужно не шоколад, а пушка.— Марта — мудрая женщина. Но пушку пока неси после обеда.Служанка прыснула.Потом быстро поставила поднос и подошла к шкафу.— Платье зелёное?— Нет.Жанна обернулась, удивлённая.Элеонора взяла чашку кофе, вдохнула горький, тёплый запах и чуть прикрыла глаза от удовольствия.— Сегодня не зелёное. Сегодня — тёмно-синее с золотом.Жанна моргнула.— Но зелёное все уже ждут.— Именно. Двор ждёт рыжую женщину в зелёном, которая снова устроит пожар. А мы дадим им вдову де Вальмон, хозяйку дома, мать, стратегию и очень спокойный синий цвет. Пусть нервничают от несоответствия.Жанна смотрела на неё с благоговением.— Мадам, вы страшная.— Спасибо, дорогая.— Это не было…— В нашем доме это всегда комплимент.Через полчаса Элеонора стояла перед зеркалом.Тёмно-синее платье оказалось идеальным выбором.Глубокий цвет ночного неба при свечах и почти королевской чернильной строгости при утреннем свете. Золотая вышивка по лифу была тонкой, не кричащей, словно солнечные нити легли по ткани осторожно, сдержанно. Рукава мягко облегали руки. Кружево у горла — лёгкое, сливочное. Волосы Жанна подняла выше, но не стала прятать: медные пряди падали у висков, и рядом с синим шёлком огонь в них выглядел не дерзостью, а знаменем.Элеонора смотрела на себя долго.В зеркале была женщина, которую она уже почти перестала считать чужой.Не прежняя Элеонора де Вальмон — бледная, тихая, благочестивая тень, которую все помнили удобной.И не та Элеонора из XXI века — женщина с больным сердцем, брачным агентством, вечным кофе, Камиллой рядом, телефонами, анкетами, диагнозами, встречами и привычкой жить быстрее, чем успевает тело.Нет.Это была третья.Новая.Собранная из обеих жизней.— Пойдём, — сказала она. — Сегодня пешки будут говорить.Дом уже был готов.И это чувствовалось по запахам.В холле пахло воском и свежими цветами. В гостиной — розами, кофейными зёрнами, тонким миндалём от пирожных. На кухне Марта воевала с жаром печей, кастрюлями, поварятами и самой судьбой; из-за двери тянуло тушёной птицей, пряностями, хлебом, яблоками в сиропе, горячим маслом и лёгким дымом. Лакеи двигались быстро, но без паники. Фурнье лично проверял свечи, салфетки и расстановку кресел, как генерал перед боем.Агата стояла в малой гостиной у камина в платье цвета тёмной сливы и выглядела великолепно.— Дорогая, — произнесла она, увидев Элеонору, — вы решили сегодня быть не пожаром, а приговором.— Я взрослею.— Не надо. Вам не идёт.Рядом с ней Этьен де Лаваль поклонился с мягкой улыбкой. Сегодня он был одет скромнее обычного — серый камзол, серебристая вышивка, аккуратное кружево. И всё равно выглядел как мужчина, которого выбрали сопровождать опасную женщину не только за красоту, но и за умение вовремя молчать.— Виконт, — сказала Элеонора, — если сегодня Агата попытается поджечь дворец словесно, отвлеките её шоколадом.— Боюсь, мадам, она сама использует шоколад как оружие.— Умный мальчик, — довольно сказала Агата.Арман вошёл следом.Строгий, бледный, красивый, слишком серьёзный для своих лет. Чёрный камзол с серебром, волосы убраны, лицо сдержанное. Но Элеонора видела пальцы. Слишком напряжённые. Видела тень под глазами. Видела, как он пытается быть наследником дома, а не влюблённым юношей, чья надежда сегодня может либо получить воздух, либо захлопнуться навсегда.— Подойди, — сказала она.Он подошёл.Элеонора поправила складку кружева у его воротника.— Дыши.— Я дышу.— Нет. Ты стоишь как человек, которого сейчас будут судить за государственную измену.— В некотором смысле…— Арман.Он замолчал.Она посмотрела ему прямо в глаза.— Сегодня ты ничего не требуешь. Не бросаешься грудью на амбразуру. Не делаешь трагическое лицо у окна. Сначала слушаешь. Потом говоришь, если тебя спросят. И если не спросят, но момент будет правильный.— Как я пойму, что момент правильный?— Я пну тебя.Он неожиданно улыбнулся.— Я уже почти жду.— Не наглей.Изабель появилась последней.И на мгновение в комнате стало тише.Она была в светлом платье цвета утреннего неба после дождя — не голубом девичьем, а мягком, ясном, с серебристым отливом. Кружево у горла и манжет она сплела сама; Элеонора узнала тонкий узор, похожий на ветви. Волосы убраны проще, чем на приёмах, но изящно. Лицо бледное. Глаза огромные.И всё же она уже не пряталась.Элеонора подошла к ней.— Красавица.Изабель вспыхнула.— Матушка…— Я сказала не для приличия. И не для мужчин. Ты красива, когда не пытаешься исчезнуть.Губы девушки дрогнули.— Я боюсь.— Правильно.Изабель удивлённо подняла глаза.— Смелые люди тоже боятся, — сказала Элеонора тихо. — Просто потом всё равно делают шаг.Габриэль стоял у двери.Сегодня он был почти официально включён в семью, хотя никто этого вслух ещё не признавал. Тёмно-синий камзол, волосы аккуратно убраны, лицо сосредоточенное, глаза — только на Изабель.Элеонора посмотрела на него.— Месье де Сен-Клер.Он выпрямился.— Да, мадам?— Сегодня не надо красиво страдать. Сегодня надо быть рядом.Он побледнел.Потом кивнул.— Буду.— Вот и отлично. Видите, как просто мужчина становится полезным?Агата закашлялась от смеха.Изабель покраснела.Арман закрыл глаза.Всё шло почти идеально.До тех пор, пока не приехал принц.Луи-Огюст прибыл без лишней свиты — всего один секретарь, двое сопровождающих и выражение лица человека, который наконец решил сказать то, что давно носил под ребрами. Сегодня он выглядел иначе, чем на ужине: не скучающим наследником, не красивым заложником придворных ожиданий, а молодым мужчиной с усталыми глазами и слишком прямой спиной.Он поклонился Элеоноре.— Мадам де Вальмон.— Ваше Высочество.— Благодарю, что приняли меня до приезда Её Величества.— В моём доме сегодня все говорят до того, как за них скажут другие.Он посмотрел на неё внимательно.И вдруг улыбнулся.— Именно поэтому я и приехал.В библиотеке собрались сначала только самые необходимые.Элеонора, принц, Арман, Изабель, Габриэль и Рэйвен, прибывший через десять минут после принца и вошедший так спокойно, будто не провёл ночь в её мыслях. Негодяй.Сегодня он был в тёмном камзоле цвета графита. Без лишней отделки. Волосы собраны. Лицо серьёзное. Но когда он увидел её — взгляд на миг изменился.Только на миг.Но ей хватило.— Мадам, — сказал он.— Месье Эшкрофт.Арман перевёл взгляд с матери на него.Потом обратно.И, к счастью, промолчал.Принц тоже заметил.Элеонора поняла это по лёгкому движению его брови.Господи.Мужчины, которые начали наконец видеть очевидное, иногда становятся просто невыносимы.— Итак, — сказала она, садясь за стол. — Ваше Высочество, вы хотели говорить.Луи-Огюст стоял у окна. За стеклом сад блестел после дождя: мокрые ветки, темная земля, каменная дорожка, на которой ещё оставались следы колёс. Он молчал несколько секунд, потом повернулся.— Я не хочу жениться на мадемуазель Изабель.Габриэль перестал дышать.Изабель закрыла глаза.Арман чуть выдохнул.Элеонора не двинулась.— Это хорошее начало, — сказала она спокойно. — Продолжайте.Принц посмотрел на неё почти с благодарностью.— Я не говорю этого из неуважения. Напротив. После вечера в вашем доме я понял, что мадемуазель де Вальмон заслуживает большего, чем стать тихой супругой мужчины, который будет благодарен ей за покорность и равнодушен к её сердцу.Изабель открыла глаза.— Ваше Высочество…— Позвольте, мадемуазель. Я должен сказать это правильно хотя бы один раз.Он подошёл ближе.Не к ней вплотную — приличия соблюдены. Но достаточно, чтобы слова были обращены именно к ней.— Вы не товар. И я тоже устал быть частью сделки. Если бы мы поженились, нас назвали бы благоразумными. Возможно, даже счастливыми. Но мы оба знали бы правду.Голос у него дрогнул впервые.— Я не хочу начинать жизнь с ложного согласия.Тишина.Слишком большая для комнаты.Габриэль смотрел на принца так, будто впервые увидел в нём не соперника, а человека.Изабель медленно поднялась.— Благодарю вас, Ваше Высочество.Она сказала это тихо.Но голос не сорвался.Луи-Огюст поклонился ей.— А теперь худшая часть.Элеонора прищурилась.— Шарлотта?— Да.Он отошёл к камину.— Мадам де Мортен будет добиваться её брака со мной с удвоенной силой. Но Шарлотта тоже не хочет меня.Элеонора вспомнила девочку у окна. Холодное лицо, злые глаза, усталость под идеальной осанкой.— Она хочет корону? — спросила она.— Её мать хочет корону. Шарлотта хочет, чтобы её впервые оставили в покое.Рэйвен тихо сказал:— Это усложняет.— Нет, — ответила Элеонора. — Это проясняет.Все посмотрели на неё.Она положила ладони на стол.— Значит, у нас четыре человека, которых пытаются расставить по углам как мебель: Изабель, вы, Шарлотта и Мари-Луиза.При имени принцессы Арман напрягся.Принц заметил.Конечно.Он посмотрел на Армана долго.Очень долго.— Моя сестра вчера спросила меня, — сказал Луи-Огюст, — правда ли в доме де Вальмон девочкам разрешают говорить, если им страшно.Арман побледнел.Элеонора почувствовала, как сердце тихо сжалось.— И что вы ответили?— Что, кажется, да.— Тогда пусть приезжает чаще.— Вы понимаете, что это опасно?— Ваше Высочество, в этом доме уже есть клуб опасных женщин. Мы переживём ещё одну принцессу.Луи-Огюст рассмеялся.И напряжение в комнате чуть дрогнуло.Но ненадолго.Потому что за дверью раздался голос Жиро:— Её Величество королева.Королева вошла не одна.С ней была Мари-Луиза.И мадам де Мортен.Разумеется.Судьба не могла удержаться.Королева сегодня была в сером с жемчугом — строгая, холодная, почти монастырская роскошь. Мари-Луиза рядом выглядела бледной, но не сломленной: кремовое платье, золотистая вышивка, мягкие волосы, огромные глаза. А мадам де Мортен в тёмном бархате улыбалась так, будто уже подготовила ножи и сейчас выбирает, какой удобнее.Элеонора сделала реверанс.— Ваше Величество.Королева оглядела комнату.И мгновенно всё поняла.Не детали.Но главное.— Кажется, я вошла в середину разговора.— Скорее в начало правды, Ваше Величество, — ответила Элеонора.Мадам де Мортен улыбнулась.— Как возвышенно.Агата, появившаяся в дверях, тихо сказала:— Клотильда, не портите момент. Вам всё равно сегодня не понравится.Королева посмотрела на Агату.— Мадам де Брион, вы тоже здесь.— Я стараюсь не пропускать хорошие семейные катастрофы.— Это не семейная катастрофа, — сказала мадам де Мортен холодно. — Это вопрос государственной важности.— Тем более, — пожала плечом Агата. — Государственные катастрофы обычно хуже сервированы.Королева неожиданно села.— Довольно. Я хочу услышать.Луи-Огюст выступил первым.И сказал всё.Без излишней романтики. Без бунта ради бунта. Он говорил о долге, который не должен начинаться с лжи. О том, что брак с Изабель не принесёт короне силы, если станет клеткой. О том, что Шарлотта де Мортен не любит его и не хочет его, а её мать пытается выдать амбицию за благо государства.Мадам де Мортен побледнела.— Ваше Высочество, вы слишком молоды, чтобы понимать…— Нет, — сказал он тихо. — Я слишком долго позволял другим понимать за меня.Тишина.Вот теперь королева посмотрела на сына иначе.Как мать.Мари-Луиза стояла неподвижно. Но пальцы её дрожали.Арман видел это.Элеонора видела, что он видит.И молчала.Пока.Потом заговорила Изабель.Она встала.Белая как кружево у горла.Габриэль сделал едва заметное движение вперёд, но остановился. Правильно. Сейчас она должна сама.— Ваше Величество, — сказала Изабель, — я благодарна за честь, которую мне оказали. Но я не хочу брака, в котором моё согласие считается заранее данным.Мадам де Мортен холодно фыркнула.— Детские слова.Элеонора резко посмотрела на неё.— Нет. Первые взрослые.Королева подняла руку.— Пусть говорит.Изабель вдохнула.— Я хочу учиться. Хочу быть полезной дому, короне, людям. Но не хочу становиться женой человека, которому буду удобна своей тишиной. И… — Она на секунду закрыла глаза. — Я люблю другого.Габриэль побледнел так, что Элеонора всерьёз испугалась, что он сейчас всё-таки рухнет красиво.Королева посмотрела на него.— Месье де Сен-Клер?Он вышел вперёд.— Ваше Величество.— Это вы?— Да.Ответ был коротким.Твёрдым.Без попытки оправдаться.— Что вы можете ей дать? — спросила королева.Вот это был вопрос не придворный.Материнский.Габриэль взглянул на Изабель.Потом снова на королеву.— Не корону. Не место у трона. Не власть. Но честность, уважение и жизнь, где она не будет просить разрешения быть собой.Элеонора почувствовала, как у неё предательски защипало глаза.Нет.Только не плакать.Не сейчас.Агата отвернулась к окну.Рэйвен смотрел на Элеонору, и в его взгляде было тихое понимание: да, это победа. Маленькая. Ещё не официальная. Но настоящая.Королева молчала долго.Потом перевела взгляд на Мари-Луизу.— А ты?Принцесса вздрогнула.Все замерли.Арман стал почти каменным.Мари-Луиза подняла глаза.— Матушка…Голос дрожал.Королева не смягчилась лицом, но в глазах у неё было то, что Элеонора уже видела в малом кабинете.Боль матери.— Говори.Мари-Луиза сделала шаг вперёд.И вдруг посмотрела не на брата.Не на Элеонору.На Армана.Всего на мгновение.Но этого хватило.Мадам де Мортен увидела.И улыбнулась.— Как любопытно.Элеонора почувствовала, как внутри вспыхнула злость.Рэйвен тихо переместился на полшага ближе к ней. Не касаясь. Просто рядом.Мари-Луиза побледнела, но не опустила глаза.— Я не хочу, чтобы меня выдавали только потому, что так спокойнее. Я… я не знаю, имею ли право хотеть большего. Но после того, как я увидела дом де Вальмон, я поняла, что женщины могут говорить друг с другом не только о платьях. И что можно бояться, но всё равно сказать правду.Королева закрыла глаза.— И твоя правда?Мари-Луиза сжала руки.Арман больше не выдержал.— Ваше Величество.Все повернулись.Элеонора мысленно сказала: «Ну наконец-то, сын мой. Без пинка».Он вышел вперёд.Поклонился.— Я не имею права просить.— Это хорошее начало, — сказала королева холодно.— Но имею право сказать, что если когда-либо буду достоин хотя бы возможности служить рядом с принцессой, я сделаю это честно. Не ради короны. Не ради выгоды. Ради неё.Мари-Луиза закрыла рот ладонью.Луи-Огюст смотрел на Армана с выражением человека, который только что увидел союзника там, где ждал проблему.Мадам де Мортен сказала:— Это уже переходит границы приличия.— Нет, — произнесла королева.Все замолчали.Она открыла глаза.— Это впервые за долгое время похоже на правду.Мадам де Мортен побелела.— Ваше Величество…— Молчите, Клотильда.Тишина стала ледяной.Королева редко повышала голос, но сейчас и не нужно было. В этой фразе было достаточно власти, чтобы стены будто стали выше.— Я слишком долго слушала людей, которые говорили о благе моих детей так, будто дети — строки в договоре.Мадам де Мортен сжала веер.— Я действовала в интересах короны.— Вы действовали в интересах своей дочери.— Разве мать не имеет права?— Имеет. Но не за счёт чужой жизни.Вот.Удар.Точный.Не громкий.Окончательный.Шарлотты в комнате не было, но Элеонора вдруг подумала о ней с острой жалостью. Девочка, которую мать превратила в ставку, даже не присутствует на собственном освобождении.— Ваше Величество, — сказала Элеонора тихо.Королева посмотрела на неё.— Мадемуазель Шарлотта тоже должна быть спрошена.Мадам де Мортен резко повернулась.— Вы не смеете вмешиваться в судьбу моей дочери!Элеонора встала.Медленно.Очень спокойно.— А вы не смеете называть судьбой то, что похоже на продажу в красивой упаковке.В комнате будто воздух закончился.Рэйвен резко вдохнул.Арман побледнел.Агата медленно улыбнулась.Королева смотрела на Элеонору долго.Потом сказала:— Довольно.Элеонора склонила голову.Да.Она перешла грань.Но иногда именно так и надо.Королева поднялась.— Решение будет таким. Брак между принцем Луи-Огюстом и мадемуазель Изабель де Вальмон откладывается без новой даты. Официальная причина — необходимость продолжить образование мадемуазель при обществе Святой Клотильды под моим наблюдением.Мадам де Мортен задохнулась.— Ваше Величество!— Мадемуазель Шарлотта де Мортен будет приглашена ко мне отдельно. Без матери.Вот теперь мадам де Мортен действительно пошатнулась.Элеонора почти пожалела её.Почти.— Принцесса Мари-Луиза, — продолжила королева, и голос её стал тише, — также будет посещать занятия общества.Арман не двинулся.Но Элеонора увидела, как изменилось его лицо.Как будто человеку, долго стоявшему в закрытой комнате, наконец открыли окно.— А вы, мадам де Вальмон, — королева посмотрела прямо на Элеонору, — будете отвечать за то, чтобы это не превратилось в сборище бунтующих девиц.Пауза.Элеонора сделала реверанс.— Разумеется, Ваше Величество. Только в сборище образованных, воспитанных и крайне полезных короне девиц.Рэйвен отвернулся.Агата закашлялась.Королева смотрела на неё.И вдруг улыбнулась.— Упаси нас Бог.Когда королева уехала, дом не сразу понял, что случилось.Потом понял.Изабель первой заплакала.Тихо, почти беззвучно. Габриэль подошёл к ней, остановился в шаге, как будто всё ещё ждал разрешения у мира. Элеонора посмотрела на него и кивнула.Он взял Изабель за руку.Всего за руку.Но для них это было почти обручение.Арман стоял у окна и смотрел в сад. Мари-Луиза уехала с матерью, но перед этим, проходя мимо него, уронила маленький белый платок. Случайно, конечно.Арман поднял его.И сейчас держал в руке, как знамя побеждённого войска, которое вдруг стало надеждой.Луи-Огюст задержался у дверей.— Мадам де Вальмон.— Ваше Высочество?Он поклонился.Не придворно.Глубже.— Благодарю.— За что?— За то, что сделали невозможным молчать.Элеонора улыбнулась.— Осторожнее. Это заразно.Он впервые за всё время улыбнулся почти мальчишески.— Надеюсь.И ушёл.А мадам де Мортен…Она уходила последней.Лицо белое.Губы сжаты.Глаза холодные, ненавидящие.У двери она остановилась рядом с Элеонорой.— Вы думаете, победили?— Нет.— Правильно.— Я думаю, начали.Мадам де Мортен посмотрела на неё так, будто запоминала для будущей мести.— Женщины вроде вас плохо заканчивают.Элеонора улыбнулась.Устало.Спокойно.— Женщины вроде меня хотя бы начинают.И впервые мадам де Мортен не нашла ответа.Вечером дом де Вальмон был другим.Не шумным, как в дни клуба.Не праздничным.Глубоким.Люди ходили тихо, но не от страха — от понимания, что случилось что-то важное. На кухне Марта плакала над тестом и орала на поварёнка, чтобы никто не заметил. Жанна сияла глазами и шмыгала носом. Фурнье трижды перепроверил письма, хотя никто его не просил.Элеонора стояла в садовой галерее.Одна.Почти одна.Потому что знала: Рэйвен придёт.Он пришёл.Без слов.Остановился рядом.Некоторое время они смотрели на мокрый сад, где последние капли дождя блестели на ветках, а в окнах дома отражались свечи.— Вы сегодня перешли грань, — сказал он.— Знаю.— Мадам де Мортен не забудет.— Я тоже.— Королева теперь будет ждать от вас результата.— Будет.— Половина двора захочет отправить своих дочерей к вам. Вторая — закрыть ваш дом.— Значит, у нас будет аншлаг.Он тихо рассмеялся.Потом повернулся к ней.— Элеонора.Она посмотрела на него.И в этот раз в его взгляде не было игры.Ни капли.— Вы понимаете, что теперь пути назад нет?Она улыбнулась.— Рэйвен, я умерла в одной жизни и проснулась в другой. Назад — вообще не моя специализация.Он медленно взял её руку.Поднёс к губам.— Тогда вперёд?Она посмотрела на дом.На окна, где наверху, наверное, Изабель смеялась сквозь слёзы, а Габриэль учился быть рядом без трагедии. Где Арман, возможно, прятал платок принцессы так, будто это государственная тайна. Где близняшки спали в комнате с лентами. Где Агата, скорее всего, уже рассказывала Этьену, что молодёжь наконец начала подавать надежды. Где Жанна пересказывала кухне всё, что можно и нельзя.Дом, который перестал быть мавзолеем.Дом, где пешки заговорили.Элеонора сжала пальцы Рэйвена.— Вперёд.Он наклонился.Поцелуй был коротким.Сдержанным.Потому что за окнами дом, дети, слуги, мир.Но в этом поцелуе было больше обещания, чем в самых длинных речах.Когда он отстранился, Элеонора тихо сказала:— Завтра будет хуже.— Да.— Скандалы. Письма. Сплетни. Де Мортен. Королева. Девочки. Общество. Ваши дочери потребуют новые ленты.— Самое страшное из перечисленного — ленты.Она рассмеялась.И поняла, что больше не боится завтрашнего дня так, как раньше.Потому что теперь она не одна.Не как женщина, которую надо защищать.А как женщина, рядом с которой выбрали стоять.В окнах дома горел свет.Париж за стенами шептался, злословил, боялся и ждал.А в садовой галерее рыжая вдова де Вальмон и самый опасный министр королевства стояли рядом, держась за руки, и смотрели в один и тот же тёмный, мокрый, беспокойный мир.Мир, который уже начал меняться.

Глава 18.

Глава 18

Дом, где женщины перестали боятьсяПариж проснулся раньше обычного.Или, возможно, просто не спал.Потому что к полудню уже весь город знал: королева посетила дом де Вальмон; помолвка принца Луи-Огюста с Изабель де Вальмон отложена без новой даты; принцесса Мари-Луиза будет посещать занятия общества Святой Клотильды; мадам де Мортен уехала от королевы с лицом женщины, которой впервые за много лет сказали «нет»; а мадам Элеонора де Вальмон окончательно превратилась либо в угрозу государству, либо в новую надежду французских матерей — мнения разделились, и обе стороны спорили с таким жаром, будто от этого зависела судьба короны.Газетчики у мостов захлёбывались новостями.В кофейнях мужчины раздражённо стучали тростями по полу и уверяли друг друга, что всё это «дамские капризы», а потом сами же требовали свежий листок с упоминанием дома де Вальмон. Модистки не успевали записывать заказы на зелёные и синие ткани, а одна особо предприимчивая продавщица возле рынка Сен-Жермен уже предлагала ленты «цвета свободы мадемуазель Вальмон», хотя ещё вчера называла этот оттенок просто голубым.Вдовы внезапно начали спрашивать у портних не только чёрный шёлк.Девушки спорили с матерями о книгах.Матери, потрясённые собственной смелостью, впервые спрашивали дочерей:— А тебе самой нравится?И потом пугались собственного вопроса сильнее дочерей.К полудню возле дома де Вальмон проехали семь карет.Три — с визитными карточками.Две — с письмами.Одна — просто очень медленно, потому что внутри сидела дама, которая пыталась увидеть через окна, действительно ли в доме рыжей вдовы растят опасных женщин.Седьмая карета принадлежала графине Бельер, и её дочь Луиза, не дожидаясь лакея, сама почти выпрыгнула на ступеньки, держа под мышкой книгу и свёрток с тканью.Фурнье смотрел на всё это с лицом человека, который больше не верит в спокойную старость.— Мадам, — произнёс он, входя в малую столовую с очередной стопкой писем, — если так продолжится, нам придётся завести отдельную книгу для желающих попасть в общество Святой Клотильды.Элеонора сидела у открытого окна, пила кофе и смотрела в сад.Утро было прохладным, но уже солнечным. После ночного дождя всё вокруг казалось отмытым до новой жизни: мокрые листья блестели, кусты роз тяжело клонились от влаги, на дорожках серебрились лужицы, а в воздухе смешивались запахи земли, мяты, кофе, свежего хлеба и воска.— Заводите, — сказала она.Фурнье замер.— Простите?— Книгу. Заводите. Красивую. В кожаном переплёте. И напишите на первой странице: «Желающие перестать быть мебелью».Жанна, стоявшая у буфета с кофейником, зажала рот рукой.Фурнье закрыл глаза.— Мадам…— Хорошо, хорошо. Для официального вида: «Список воспитанниц и покровительниц общества Святой Клотильды».— Благодарю, мадам. Моё сердце оценило.— А снизу маленькими буквами можно про мебель.— Нельзя.— Какой вы скучный, Фурнье.— Я держу дом от окончательного падения в пропасть.— Нет, дорогой, — лениво сказала Агата де Брион из кресла у камина, — вы просто стоите у края пропасти с подносом и пытаетесь, чтобы все падали красиво.Элеонора расхохоталась.Фурнье поклонился свекрови с таким достоинством, будто она только что вручила ему орден за страдания.— Мадам де Брион, ваше утешение бесценно.— Я знаю.Агата с самого утра выглядела великолепно.На ней было платье цвета тёмного вина, мягкое, но без малейшего намёка на скромное старческое угасание. Тонкое чёрное кружево у рукавов, аметисты в ушах, серебристые волосы убраны высоко, но с тем самым намеренным беспорядком у висков, который говорил: женщина старается, но делает вид, что красота сама случилась.Элеонора посмотрела на неё и подумала, что Агата за эти дни тоже изменилась.Не стала добрее.Упаси Боже.Добрая Агата де Брион была бы подозрительна и, вероятно, опаснее яда.Но она стала живее.Улыбалась чаще.Язвила теплее.Смотрела на Изабель и Армана уже не как на далёких внуков, которых вспоминают между долгами и новыми шляпками, а как на людей, которых она вдруг испугалась потерять окончательно.А вчера вечером Элеонора случайно увидела, как Агата стояла в коридоре у комнаты Изабель и слушала её смех.Просто слушала.С лицом женщины, которая опоздала на годы и теперь не знает, как попросить прощения, не потеряв осанку.Элеонора тогда прошла мимо молча.Некоторые раскаяния нельзя трогать сразу.Пусть дозреют.Сверху донёсся вопль Эмилии:— Это не одинаковые ленты! У неё оттенок теплее!— Потому что мои красивее! — немедленно ответила София.— Девочки! — рявкнула Марта откуда-то с нижнего этажа. — Если вы сейчас не перестанете орать над пирожными, я обеих заплету как монашек и отдам читать молитвы до обеда!Элеонора тихо рассмеялась.Рэйвеновы близняшки остались в доме второй день.Официально — потому что Рэйвен был занят во дворце после вчерашних решений королевы.Неофициально — потому что девочки отказались уезжать от «дома, где можно смеяться громко», а Рэйвен, глядя на их сияющие лица, не нашёл в себе сил снова вернуть их в тишину собственного особняка.И ещё потому, что сам он теперь приезжал в дом де Вальмон так часто, что даже Фурнье перестал объявлять его с прежней торжественностью.Просто говорил:— Месье Эшкрофт.И в этих двух словах уже слышалось: «да, опять; нет, я не комментирую; да, весь дом знает».— Мадам, — тихо сказала Жанна, подходя ближе с новым письмом. — Это от мадемуазель Шарлотты де Мортен.Элеонора подняла голову.В столовой сразу стало тише.Даже Агата перестала обмахиваться веером.Конверт был простой.Слишком простой для дома де Мортен.Без пышной печати матери. Только маленький оттиск с инициалами Ш. М.Элеонора взяла письмо.Бумага была плотная, но без показной роскоши. Почерк ровный, аккуратный, немного напряжённый — так пишут девушки, которых учили выводить буквы идеально, но не учили, что можно писать свободно.«Мадам де Вальмон.Если Ваше приглашение в общество Святой Клотильды распространяется не только на тех, кого Вы любите, но и на тех, кого могли бы считать неприятельницами, я хотела бы прийти.Без матери.Если это невозможно, я пойму.Шарлотта де Мортен.»Элеонора прочитала письмо дважды.Потом медленно положила его на стол.— Ну? — спросила Агата.— Шарлотта хочет прийти.Агата закрыла веер.— Умная девочка.— Очень.— И смелая, если написала без матери.Элеонора посмотрела на письмо.Перед глазами всплыло лицо Шарлотты: красивое, холодное, злое, и где-то под всем этим — измученное.Девочка, которую растили короной, а не человеком.Дочь женщины, которая была готова обменять её жизнь на власть и назвать это материнской заботой.— Жанна, — сказала Элеонора, — приготовь ответ.— Да, мадам.— Напиши: «Мадемуазель де Мортен, двери общества Святой Клотильды открыты для тех, кто приходит учиться говорить своим голосом. Приходите завтра. Без матери».Жанна сияла.— Да, мадам.Фурнье слегка кашлянул.— Мадам, мадам де Мортен будет в ярости.— Фурнье, — сказала Элеонора, беря кофе, — мадам де Мортен всё равно будет в ярости. Наша задача — чтобы её ярость хотя бы приносила пользу.Агата подняла чашку.— За полезную ярость.Они чокнулись чашками с кофе и шоколадом.И в этот момент Элеонора вдруг поняла, что утро уже стало финалом одной эпохи.Той, где все молчали.Теперь даже Шарлотта писала.К полудню дом был полон.Изабель занималась с Луизой Бельер и Мари де Сент-Клер в библиотеке. Девушки сидели за большим столом, на котором лежали карты, книги, чернильницы, перья, листы с упражнениями и маленькая тарелка миндального печенья, потому что, по мнению Марты, «ум без сахара работает как плохая мельница».Элеонора остановилась в дверях и некоторое время просто смотрела.Изабель говорила.Спокойно. Уверенно. С лёгким румянцем, но без прежнего страха.— Если вы не знаете, чего хотите, — объясняла она Мари, — это не значит, что вы ничего не хотите. Иногда нам просто так долго запрещали спрашивать себя, что сначала внутри тишина.Луиза Бельер слушала, подперев подбородок рукой.— А если семья смеётся?Изабель на секунду задумалась.И ответила:— Тогда надо найти хотя бы одного человека, который не смеётся. С него начать.Габриэль стоял у дальней полки с книгой в руках и делал вид, что ищет нужный том.Плохо делал.Очень.Потому что смотрел на Изабель так, будто она только что заново изобрела солнце.Элеонора поймала взгляд Армана, стоявшего рядом с окном.Сын чуть закатил глаза, но в уголках губ пряталась улыбка.— Они оба невыносимы, — тихо сказал он, подходя к матери.— Это семейное.— Габриэль ещё не семья.Элеонора посмотрела на него.Арман выдохнул.— Пока.— Вот видишь, ты взрослеешь.— Не уверен, что мне это нравится.— Никому не нравится. Просто однажды просыпаешься и понимаешь, что уже отвечаешь за людей, которые тебя раздражают.Он тихо рассмеялся.Потом стал серьёзнее.— От королевы было сообщение.Элеонора повернулась к нему.— Что?— Принцесса Мари-Луиза приедет завтра вместе с Шарлоттой. Королева хочет, чтобы первая встреча прошла без неё.О.Вот это было важно.Очень.Королева доверяет.Не полностью.Но достаточно, чтобы отпустить дочь в дом де Вальмон без собственной тени над плечом.Арман старательно смотрел в окно.Слишком старательно.Элеонора заметила, как у него побелели пальцы на подоконнике.— Дыши, — сказала она.— Я дышу.— Опять врёшь.Он закрыл глаза.— Матушка, я не знаю, что делать.— Наконец-то честный мужчина.— Это не смешно.— Это очень смешно, если учесть, сколько лет мужчины делали вид, что всегда знают, что делать.Он посмотрел на неё с тихим отчаянием.И в этот момент Элеонора увидела не наследника, не почти взрослого мужчину, а своего мальчика. Да, чужого по крови. Да, доставшегося ей вместе с телом, домом, долгами и дворцовыми проблемами. Но уже своего.Потому что любовь иногда не спрашивает кровь.Просто приходит и встаёт рядом.— Арман, — сказала она мягко. — Ты не обязан решать всю жизнь завтра. Твоя задача — быть честным, достойным и не испугать девушку своим трагическим лицом.— У меня трагическое лицо?— Иногда такое, что хочется выдать тебе свечу и поставить у окна.Он неожиданно рассмеялся.Нервно.Но живо.— Я постараюсь.— Вот и хорошо.— А если королева передумает?— Тогда будем думать.— А если де Мортен…— Де Мортен будет кусаться. Это её природное состояние.— Матушка.— Что?— Вы совсем не боитесь?Элеонора посмотрела в библиотеку, где Изабель уже смеялась вместе с Луизой, а Габриэль всё ещё держал книгу вверх ногами.— Боюсь, — сказала она тихо. — Но теперь я хотя бы понимаю, ради чего.Арман ничего не ответил.Только наклонился и поцеловал ей руку.Очень по-взрослому.Но потом, уже отходя, тихо сказал:— Если вы пнёте меня завтра под столом, делайте это не очень сильно.— Посмотрим по поведению.Рэйвен приехал ближе к вечеру.Без официального предупреждения.Без свиты.С двумя дочерьми, огромным свёртком и выражением лица человека, который уже знает, что будет проигрывать, но всё равно пришёл.Эмилия неслась впереди.— Мадам Элеонора! Мы привезли ткани!— И не только тёмно-синие! — добавила София, почти врезавшись в Жанну.— Осторожно! — всплеснула руками служанка. — Вы сейчас снесёте столик!— Мы не снесём, — уверенно сказала Эмилия. — Мы обученные.Рэйвен, входя следом, сухо заметил:— Они обученные разрушать тише.Элеонора стояла в холле у лестницы и смотрела на него.Чёрный плащ. Тёмные волосы. Усталые глаза. И свёрток в руках.— Месье Эшкрофт, — сказала она, — вы привезли мне текстильное перемирие?— Нет. Капитуляцию.Он передал свёрток Фурнье.Тот открыл его.Внутри были ленты.Много.Синие, зелёные, золотистые, серебристые, мягко-розовые, кремовые, даже несколько медных.Близняшки смотрели на отца так, будто он совершил подвиг.Элеонора тоже смотрела.Только по другой причине.— Вы купили ленты, — сказала она.— Я сдался.— Это очень привлекательное качество в мужчине.— Сдача?— Умение понять, где сопротивление бесполезно.Он посмотрел на неё так, что холл внезапно стал слишком маленьким.— Я учусь.Агата, появившаяся наверху лестницы, немедленно сказала:— Если этот разговор продолжится, я прикажу принести кресло. Стоя слушать флирт утомительно.— Агата! — возмутилась Элеонора.— Что? Я уже пожила. Мне можно радоваться за тех, кто ещё делает глупости красиво.Рэйвен поклонился свекрови.— Мадам де Брион.— Месье Эшкрофт. Вы сегодня выглядите как мужчина, который проиграл двум маленьким девочкам и одной рыжей вдове.— Это точное описание.— Прелестно. Добро пожаловать в семью.В холле стало тихо.Совсем.Элеонора медленно подняла глаза на Агату.Свекровь на секунду замерла, будто сама услышала, что сказала.Потом расправила плечи.— Что? Я старшая женщина в доме. Мне виднее.Эмилия спросила:— Папа теперь семья?Рэйвен закрыл глаза.София тут же добавила:— А мы?Элеонора почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.Не больно.Сильно.Очень.Она присела перед девочками.— Семьёй становятся не сразу, — сказала она мягко. — Сначала приходят на чай. Потом спорят о лентах. Потом переживают друг за друга. А потом однажды понимают, что уже не хотят уходить.София подумала.— Значит, мы почти?Элеонора посмотрела на Рэйвена.Он смотрел на неё.И в его глазах было то же самое.Страх. Нежность. Надежда.— Да, — сказала она. — Почти.Эмилия удовлетворённо кивнула.— Тогда мы пойдём выбирать ленты для клуба.— Общества Святой Клотильды, — автоматически поправил Рэйвен.— Это для документов, папа, — снисходительно сказала София.И девочки унеслись наверх.Рэйвен смотрел им вслед.— Они стали невозможны.— Они стали живые.— Это опасно.— Да.Он перевёл взгляд на неё.— Я благодарен.Просто.Без игры.Элеонора не нашлась, что ответить.И это было, пожалуй, самым честным ответом.Вечером дом де Вальмон устроил ужин.Не официальный.Семейный.И именно поэтому он оказался важнее всех прежних приёмов.Длинную столовую не стали перегружать серебром. Фурнье, под влиянием новых порядков, наконец перестал пытаться заставить каждую тарелку сиять как королевский указ. На столе стояли свечи, цветы из сада, корзинки свежего хлеба, кувшины с водой, блюда с птицей, овощами, пирогами, сырами, фруктами и пирожными.Пахло жареной кожицей, розмарином, яблоками, корицей, горячим тестом, кофе и тем особым теплом дома, где люди действительно собираются вместе, а не демонстрируют фамильную важность.За столом сидели: Элеонора; Рэйвен; его близняшки; Арман; Изабель; Габриэль; Агата; Этьен; Жанна — сначала пыталась стоять у стены, но Элеонора приказала ей сесть «хотя бы на пять минут и не спорить, иначе будет наказана повышением жалования»; Клара Бомон; Фурнье, которого Марта лично вытолкала из коридора со словами: — Раз уж все сходят с ума, садись и ешь, а то будешь падать в обморок от достоинства.Фурнье сел с лицом мученика.Но суп съел весь.Марта подала пирог с грибами и луком, тушёную птицу в густом соусе, овощи с маслом, мягкий сыр, печёные груши, орехи в меду и густой горячий шоколад для детей, который дети, конечно, выпили быстрее, чем приличия успели возмутиться.Эмилия сидела между Софией и Изабель и задавала вопросы без остановки:— А если принц не женится на вас, вы будете выбирать сами?Изабель покраснела.Габриэль поперхнулся водой.Арман сказал:— Эмилия.— Что? Я уточняю для образования.София добавила:— В клубе надо знать такие вещи.Агата подняла бокал.— За практическое образование.Рэйвен повернулся к дочерям:— Вы обе завтра будете читать час молча.— Про женщин? — спросила София.— Про тишину.— Скучно.— Именно.Элеонора смеялась так, что у неё заболели щёки.И вдруг поняла: она давно так не смеялась.Не из вежливости. Не чтобы разрядить обстановку. Не чтобы спрятать страх.А просто потому, что смешно.За ужином Габриэль наконец перестал выглядеть так, будто его вот-вот поведут на казнь. Он говорил с Изабель мягко, уже без прежней трагической обречённости. Изабель отвечала ему спокойно, но каждый раз, когда их взгляды встречались, у неё теплели щёки.Арман сидел тише обычного.Но не мрачно.В кармане у него лежал платок Мари-Луизы — Элеонора знала, потому что видела, как он проверял его наличие перед ужином с видом человека, который несёт государственную тайну у сердца.Агата почти не язвила Этьену.Это было подозрительнее всего.Виконт наливал ей чай, подавал пирог, то и дело ловил её взгляд и улыбался так, что Элеонора окончательно решила: шахматы у них точно не только шахматы.Но осуждать не собиралась.Пусть.Женщина, слишком долго боявшаяся стать невидимой, имеет право на человека, который смотрит на неё так, будто она всё ещё центр сцены.И пусть весь Париж подавится.Ближе к десерту Рэйвен вдруг поднялся.Столовая стихла.Элеонора напряглась.Он редко делал что-то случайно.— Я хотел бы сказать несколько слов, — произнёс он.Эмилия прошептала:— Папа будет строгий?София ответила:— Нет. У него лицо как перед тем, как он купил ленты.Рэйвен услышал.И чуть улыбнулся.— Когда я впервые пришёл в этот дом, — сказал он, глядя не на стол, а на Элеонору, — я думал, что здесь происходит странная светская болезнь. Вдова после горячки красит волосы, переставляет мебель, пугает слуг и торгуется с купцами.Жанна прыснула.Марта, стоявшая у двери, пробормотала:— А ночные вазы она правильно испугала.Элеонора закрыла лицо рукой.— Марта!— Что? Правда же.Рэйвен продолжил, но в уголках губ у него пряталась улыбка:— Потом я понял, что это не болезнь. Это жизнь возвращалась туда, где её слишком долго не было.В комнате стало тише.— Вы изменили дом, — сказал он. — Но не мебелью. Не тканями. Не цветами. Вы изменили людей. Моих дочерей. Свою дочь. Сына. Слуг. Женщин, которые боялись говорить. Даже меня.Элеонора перестала дышать.Рэйвен посмотрел прямо на неё.Без защиты.Без придворной маски.— Вы однажды сказали, что не хотите быть хрупкой вещью. Так вот, Элеонора де Вальмон, вы никогда ею не были. Вы — огонь. Невыносимый, опасный, упрямый. Но возле этого огня люди перестают мёрзнуть.Тишина.Жанна уже плакала.Изабель тоже.Агата смотрела в свою чашку с подозрительно блестящими глазами.Элеонора сидела неподвижно.И чувствовала, как её тщательно собранное сердце делает что-то невозможное.Раскрывается.Не для боя.Для счастья.— Рэйвен, — сказала она тихо, — если вы сейчас продолжите, я испорчу вам репутацию и расплачусь.Он улыбнулся.— Тогда остановлюсь.— Трус.— Разумный мужчина.— Поздно.Он тихо рассмеялся и сел.Но под столом его рука нашла её руку.И сжала.Просто.Без свидетелей.Хотя свидетели, конечно, всё видели.Особенно Агата.Позднее, когда ужин закончился, дети убежали наверх, Изабель с Габриэлем вышли в садовую галерею под присмотром Армана, который делал вид, что не даёт им уединиться, а сам смотрел в сторону окна, где, возможно, завтра появится Мари-Луиза, Элеонора вышла в сад.Ночь была тёплой.Наконец без дождя.Париж за стенами ещё шумел, но сюда долетал только приглушённый гул экипажей, редкие голоса, лай собаки и далёкий звон колокола.Сад пах мокрой землёй, розами, травой, нагретым камнем и дымом из кухонных труб.Она прошла по дорожке к фонтану.Вода тихо стекала по каменной чаше. В лунном свете капли казались серебряными.Элеонора остановилась и вдруг вспомнила первый день в этом теле.Запах ночной вазы. Ужас служанки. Зеркало. Тусклые волосы. Бледные руки. Чужую комнату. Паническую мысль: «Господи, куда я попала?»И потом — бульон, гардеробная, Жанна, первый приказ, первое «никаких ваз под кроватью», первые смешки слуг, первый шаг.Как далеко она ушла.И как странно — не назад.Только вперёд.— Вы сбежали с собственного вечера?Рэйвен.Она не обернулась сразу.— От счастья иногда тоже надо отойти на минуту.Он подошёл и встал рядом.— Слишком много?— Почти.— Вы устали.— Да.— И впервые не спорите.— Не привыкайте.Он тихо рассмеялся.Некоторое время они стояли молча.Вода в фонтане шептала. Над садом поднимался тонкий туман. В окнах дома горел свет: золотые прямоугольники на тёмном фоне, внутри которых двигались тени людей.— Я говорил с королевой, — сказал Рэйвен.Элеонора повернулась.— Когда?— После совета. До ужина.— И?— Она даст обществу официальное покровительство. Осторожное. Не громкое. Но достаточное.Элеонора медленно закрыла глаза.Ох.Вот теперь действительно.Получилось.— И ещё, — продолжил он. — Принц Луи-Огюст получит время. Без давления брака. Шарлотта будет некоторое время при дворе королевы, отдельно от матери.— Хорошо.— Изабель и Габриэль…— Да?— Формально пока ничего. Но королева не возражает против их дальнейшего общения. Приличного.— Разумеется, приличного. Мы же не варвары.Рэйвен посмотрел на неё.— Вы открыли клуб опасных женщин.— Общество Святой Клотильды.— Для документов?— Именно.Он улыбнулся.— Арман?— А Арман?— Королева считает, что молодой человек, который смог молчать почти до правильного момента, обладает редким достоинством.Элеонора расхохоталась.— Я ему передам.— Не надо. Он станет невыносим.— Уже.— И наконец… — Рэйвен замолчал.Элеонора посмотрела на него внимательнее.— Что?Он достал из внутреннего кармана маленький свёрнутый лист.— Это не от королевы.Она взяла письмо.Почерк был знакомый.Шарлотта.«Мадам де Вальмон.Мать уехала в своё имение. Королева велела мне остаться при дворе. Я не знаю, что чувствую. Кажется, впервые — не страх, а пустоту. Возможно, это и есть место, куда потом приходит собственное желание.Я приду завтра.И если можно, не в розовом.Ш. М.»Элеонора улыбнулась.Слёзы вдруг всё-таки выступили.Она быстро моргнула.— Не в розовом, — сказала она тихо. — Умница.Рэйвен смотрел на неё.— Вы плачете?— Нет.— Элеонора.— Немного.— Это хорошо?Она посмотрела на дом.На свет.На сад.На мужчину рядом.— Да.Он взял её руку.— Тогда можно?— Что?— Стоять рядом, пока вы плачете немного.Господи.Вот именно из-за таких фраз она и пропала.Окончательно.— Можно, — сказала она.Он не обнял её сразу.Просто стоял рядом.Держа за руку.И этого было достаточно.Потом, спустя долгое молчание, Элеонора тихо спросила:— Что будет с нами?Рэйвен не удивился.— Что вы хотите?Она усмехнулась.— Брачный вопрос. Опасно.— Вы специалист.Ох.Она посмотрела на него резко.Он улыбнулся.— Вы сами слишком часто проговариваетесь.— Вы слишком наблюдательны.— Да.— И что вы поняли?— Что вы знаете о людях больше, чем положено женщине, прожившей тихую жизнь вдовы. Что вы иногда говорите так, будто пришли из другого мира. Что вы скучаете по женщине по имени Камилла. Что вы боитесь слова «потом». Что вы любите кофе так, будто его изобрели лично для спасения вашей души. Что вы не прежняя Элеонора.Тишина.Сад будто застыл.Элеонора почувствовала, как сердце ударило глухо.Вот он.Вопрос, которого она ждала и боялась.Рэйвен повернулся к ней.— Но я также понял другое.— Что?— Мне не нужна прежняя.Она смотрела на него.Не дыша.— Мне нужна вы.Простые слова.Без украшений.Без клятв.Без пафоса.И именно поэтому они ударили сильнее всего.Элеонора закрыла глаза.На секунду ей показалось, что где-то далеко, в другой жизни, Камилла сидит в их маленьком офисе, пьёт кофе и улыбается так, будто всё знала заранее.«Ну наконец-то, Элеонора».Она открыла глаза.— Рэйвен…Он медленно опустился перед ней на одно колено.Элеонора замерла.— Нет, — сказала она автоматически.Он поднял бровь.— Нет?— То есть… Господи. Подождите. Я не это имела в виду.— Хорошее начало.— Не смейтесь!— Я стараюсь.Она уставилась на него, потом на сад, потом снова на него.— Вы сейчас делаете предложение?— Пытаюсь, но вы критикуете форму.— Я не критикую! Просто вы внезапно встали на колено в мокром саду!— Камень почти сухой.— Рэйвен!Он рассмеялся.И этот смех снял весь страх.Он взял её руку.— Элеонора де Вальмон. Вы нарушили мой покой, испортили моих дочерей, заставили меня покупать ленты, научили мой дом смеяться до того, как он стал вашим, и превратили осторожность в занятие, которое мне теперь кажется переоценённым.Она уже смеялась сквозь слёзы.— Это предложение или обвинение?— И то и другое.— Продолжайте.Он посмотрел на неё серьёзно.— Я не обещаю вам спокойной жизни. У меня сложная должность, две дочери, враги, привычка всё контролировать и характер, который вы наверняка будете регулярно называть невыносимым.— Уже называю.— Знаю. Но я обещаю стоять рядом. Не перед вами. Не вместо вас. Рядом. Если вы согласитесь стать моей женой.Тишина.Мягкая.Садовая.Ночная.Элеонора смотрела на него и вдруг поняла, что не боится.Не потому что всё будет просто.Нет.Просто впервые «потом» не казалось угрозой.Будущее было перед ней — тёмное, сложное, шумное, полное девочек, писем, королев, сплетен, свекровей, кофе, опасных женщин и этого мужчины на одном колене.И ей хотелось туда.— Да, — сказала она.Рэйвен закрыл глаза.Будто это слово ударило сильнее любого поцелуя.Потом поднялся.И в следующий миг она оказалась в его объятиях.Поцелуй был не придворным.Не осторожным.Не для приличий.Он был как возвращение домой после долгой дороги.Элеонора обняла его за шею и рассмеялась прямо в поцелуй.— Вы мокрое колено испортили ради меня.— Я переживу.— Агата будет невыносима.— Уже.— Дети сойдут с ума.— Слишком поздно.— Париж нас сожрёт.— Попробует.Он поцеловал её снова.И на этот раз она не думала ни о чём.Ни о дворе. Ни о сплетнях. Ни о прошлом. Ни о будущем.Только о том, что жива.И наконец не одна.Через год дом де Вальмон уже никто не называл домом странной вдовы.Его называли по-разному.Официально — домом общества Святой Клотильды.Неофициально — клубом опасных женщин.А совсем тихо, с улыбкой, те, кто бывал внутри, называли его местом, где девочкам впервые разрешали не исчезать.В малой галерее висели новые портреты.Изабель де Вальмон — уже не бледная девочка, а молодая женщина в светло-зелёном платье, с кружевом собственного узора и спокойным взглядом. Рядом с ней, почти всегда и почти официально, был Габриэль де Сен-Клер. Их помолвку объявили весной, после того как королева лично сказала:— Этот брак хотя бы выглядит так, будто в нём есть смысл.Это во дворце сочли благословением.Элеонора — сухим королевским счастьем.Арман де Вальмон стал чаще бывать при дворе.Очень прилично.Очень достойно.Очень под присмотром.Принцесса Мари-Луиза посещала общество дважды в неделю, и каждый раз в саду случайно находилась книга, забытый платок или новый повод для Армана пройти мимо. Королева делала вид, что ничего не замечает.Но однажды, перед отъездом, сказала Элеоноре:— Ваш сын учится терпению.— Ваше Величество, он учится не выглядеть как умирающий лебедь.Королева тогда отвернулась к окну.Плечи у неё подозрительно дрогнули.Шарлотта де Мортен пришла в общество в простом синем платье.Не в розовом.Первый месяц молчала почти всегда.На втором начала спорить с Луизой Бельер о книгах.На третьем сказала Элеоноре:— Я не знаю, чего хочу.Элеонора ответила:— Прекрасно. Это уже честнее, чем хотеть то, что велела мать.К концу года Шарлотта стала одной из самых строгих и полезных наставниц младших девушек. Она умела распознавать ложь в комплиментах, амбицию в заботе и ловушки в брачных предложениях лучше многих взрослых дам.Мадам де Мортен появлялась редко.Писала чаще.Письма её становились всё менее ядовитыми и всё более одинокими.Элеонора не простила её полностью.Но однажды разрешила Шарлотте самой решить, отвечать ли матери.Это тоже было свободой.Агата де Брион стала легендой общества Святой Клотильды.Её занятия по веерам, осанке, светской улыбке и искусству сказать «нет» так, чтобы собеседник поблагодарил, посещали даже замужние дамы. Виконт Этьен де Лаваль неизменно сопровождал её на прогулках и всё ещё утверждал, что они просто играют в шахматы.Никто не верил.Все были слишком воспитаны, чтобы спорить.Марта стала кормить «опасных девиц» так, будто готовила их к осаде крепости.Фурнье завёл уже третью книгу записей.Жанна научилась читать быстрее, писать увереннее и однажды заявила Элеоноре, что хочет вести хронику дома.— Только без моих ночных позоров, — предупредила Элеонора.— Мадам, тогда хроника потеряет половину живости.— Жанна!Близняшки Эмилия и София получили не рыжие волосы.Пока.Но им разрешили ленты всех оттенков, книги, прогулки по саду, занятия с Кларой Бомон и Изабель, а ещё право задавать вопросы, от которых взрослые иногда хватались за голову.Они звали Элеонору «мадам Элеонора» при людях.И «наша огненная» — когда думали, что она не слышит.Она слышала.Всегда.И каждый раз делала вид, что нет.Рэйвен Эшкрофт женился на Элеоноре тихо.Насколько вообще могло быть тихим событие, о котором Париж спорил три недели до свадьбы и ещё месяц после.Церемония прошла в небольшой церкви утром, когда свет ложился на каменные плиты мягкими золотыми полосами. Элеонора была не в белом — в глубоком зелёном шёлке с золотом и медными волосами, уложенными так, что даже священник на секунду потерял место в молитве.Рэйвен стоял рядом в тёмном камзоле и смотрел на неё так, что Агата потом сказала:— Если бы мужчины всегда так смотрели на женщин у алтаря, браки были бы опаснее и честнее.Элеонора рассмеялась.А потом всё-таки заплакала.Совсем немного.Жанна утверждала, что красиво.Марта сказала, что слёзы невесты — это хорошо, если после них она ест.После свадьбы они не уехали из дома де Вальмон.Рэйвен перевёз часть дел, книги, дочерей, несколько слишком строгих слуг, которых Элеонора быстро перевоспитала, и одно кресло, которое ему нравилось, а ей — нет.Кресло прожило в библиотеке три дня.Потом исчезло.Рэйвен нашёл его в кабинете Фурнье.— Элеонора.— Что?— Моё кресло.— Оно угнетало комнату.— Это было моё любимое кресло.— Любовь иногда ошибается.— Вы невыносимы.— Но вы женились.— Сам виноват.Он поцеловал её прямо посреди библиотеки, между уставом общества Святой Клотильды и детским листом «Клуб опасных женщин», который теперь хранился в рамке.И Элеонора подумала, что счастье, возможно, выглядит именно так:не безупречно, не тихо, не удобно, а с переставленной мебелью, детским смехом, спором о кресле, запахом кофе, женскими голосами за дверью и мужчиной, который умеет спорить, целовать и стоять рядом.В день первой годовщины общества Святой Клотильды в доме де Вальмон устроили большой приём.Не придворный.Не официальный.Хотя королева прислала цветы.Белые розы и ветви лавра.На карточке было написано:«Тем, кто открывает окна».Элеонора долго смотрела на эту фразу.Потом тихо сказала:— Хорошая женщина.Агата, проходя мимо, фыркнула:— Королева. Будьте точнее.— Иногда одно другому не мешает.Сад был украшен лентами.Не слишком много — Элеонора всё-таки имела вкус. Зелёные, синие, золотистые, медные полосы ткани шевелились на ветру между деревьями. На длинных столах стояли пироги, фрукты, шоколад, кофе, лимонад, маленькие пирожные и корзинки с хлебом. Девочки бегали по дорожкам, дамы сидели в тени, мужчины осторожно привыкали к мысли, что женщины могут смеяться без их разрешения.Луи-Огюст приехал ближе к вечеру.Свободнее.Светлее.Он всё ещё был принцем, но уже не выглядел как человек, которого ведут к красиво украшенной клетке. Он говорил с Шарлоттой легко, без романтики, но с уважением. И однажды Элеонора поймала момент, когда они оба смеялись над чем-то у стола с книгами.Хорошо.Не все союзы должны быть браком.Иногда достаточно того, что два человека перестают быть пешками в одной игре.Мари-Луиза появилась позже, под надзором старшей фрейлины, которая делала вид, что очень занята розами.Арман встретил её у фонтана.Элеонора смотрела издалека.Принцесса сказала что-то тихо.Арман ответил.Она улыбнулась.И этого было достаточно.Пока.Элеонора уже научилась не торопить счастье чужих детей так же грубо, как несчастье торопили до неё.Изабель и Габриэль официально объявили дату свадьбы.Марта плакала в кухне и ругалась так громко, что поварята боялись даже чистить лук неправильно.Жанна записала всё в хронику.Агата внесла правку:— Напиши, что жених был красив, но слишком бледен. История любит правду.Этьен добавил:— И что бабушка невесты была ослепительна.— Вот это можно без правки, — сказала Агата.Элеонора сидела на скамье у розовой арки и смотрела на всё это.На девочек. На женщин. На мужчин, которые учились не бояться женских голосов. На дом. На сад. На жизнь.Рэйвен подошёл сзади и положил руки ей на плечи.— Устали?— Да.— Счастливы?Она улыбнулась.— Опасный вопрос.— Я люблю опасные вопросы.— Да, — сказала она. — Счастлива.Он наклонился и поцеловал её в висок.— Тогда всё не зря.Элеонора посмотрела на девочек, которые стояли у стола с лентами. Эмилия объясняла новой маленькой воспитаннице, что правило первое — не быть мебелью. София рядом торжественно держала список правил.Шарлотта поправляла девочке воротник.Изабель смеялась.Мари-Луиза слушала Луизу Бельер.Королева прислала белые розы.Агата спорила о веерах.Жанна писала хронику.Марта кормила всех так, будто спасала Францию.Фурнье делал вид, что страдает, но тайком улыбался.Дом де Вальмон был полон голосов.И Элеонора вдруг поняла:вот он — настоящий финал её старой жизни.Не смерть.А этот момент, когда она больше не ждёт «потом».Она живёт сейчас.В доме, который перестал быть мавзолеем.С детьми, которые перестали быть тихими.С женщинами, которые перестали бояться.С мужчиной, который выбрал не укротить её огонь, а стоять рядом, пока он освещает дорогу другим.Она накрыла его руку своей.— Рэйвен.— Да?— Если однажды Камилла всё-таки найдёт способ увидеть, чем всё закончилось, она скажет, что я опять взяла слишком много клиентов.— Кто такая Камилла? — спросил он мягко.Без давления.Без требования.Просто рядом.Элеонора посмотрела на него.И впервые не испугалась.— Подруга из другой жизни.Он не удивился так, как должен был.Только сжал её пальцы.— Вы расскажете?Она посмотрела на сад.На ленты.На свет.На дом.— Да, — сказала она. — Когда-нибудь.— Я подожду.Она рассмеялась.— Опасное обещание. Я рассказываю долго.— У нас есть время.Элеонора закрыла глаза.У нас есть время.Самые невозможные слова.Самые прекрасные.Солнце медленно садилось за крыши Парижа. Вечерний свет золотил окна, листья, лица, шёлк платьев, медные пряди её волос. Где-то в доме снова смеялись близняшки. В саду Шарлотта впервые за весь год громко рассмеялась. Арман поднял руку Мари-Луизы к губам, и фрейлина решительно сделала вид, что смотрит на розы. Агата сказала Этьену, что он плохо играет в шахматы, и он ответил, что зато красиво проигрывает.Жизнь была шумной.Неприлично живой.И Элеонора, когда-то умершая с больным сердцем и страхом не успеть, сидела в саду дома де Вальмон и понимала:она успела.Не всё.Не сразу.Не идеально.Но достаточно, чтобы мир вокруг стал чуть менее тесным для тех, кто пришёл после неё.Рэйвен обнял её за плечи.Она прижалась к нему.И дом, полный света, голосов, лент, кофе, шоколада, смеха и женской смелости, стоял посреди Парижа как доказательство:иногда одна женщина перестаёт бояться — и этого хватает, чтобы окна начали открываться повсюду.

Глава 19. Эпилог

Эпилог

ПарижШесть лет спустя— Нет, мадемуазель, если вы собираетесь выйти за него только потому, что у него красивые ресницы, то хотя бы убедитесь, что за ними есть мозг.— Мадам де Вальмон!— Что? Я стараюсь спасти вам жизнь.Смех прокатился по залу.Большому. Светлому. Шумному.Когда-то здесь была старая бальная галерея заброшенного городского особняка, купленного обществом Святой Клотильды почти за бесценок. Крыша текла. Полы скрипели. Стены пахли сыростью и временем.Теперь здесь были окна до потолка, длинные столы, книжные шкафы, глобусы, карты, ткани, швейные манекены, чернильницы, десятки кресел, мягкие диваны, корзины с книгами, доски для письма, вазоны с мятой и розмарином, а ещё — голоса.Много голосов.Женских.Громких.Живых.И каждый раз, когда Элеонора слышала этот шум, у неё внутри всё ещё происходило что-то странное.Будто сердце, однажды умершее от усталости, до сих пор не могло поверить, что дожило до такого.— Мадам, — простонала Луиза Бельер, уже не воспитанница, а одна из преподавательниц общества, — вы не можете говорить девушкам такие вещи.— Могу. Иначе они опять начнут выбирать мужчин по подбородкам.— Иногда подбородок тоже важен.— Только если он прикреплён к приличному характеру.Девушки за столами снова рассмеялись.Некоторые пытались скрыть улыбки за книгами.Безуспешно.Элеонора прошлась между столами.Её юбки мягко шуршали по деревянному полу. Сегодня на ней было тёмно-зелёное платье с золотистой вышивкой у рукавов, тонкое кружево у горла и медные волосы, убранные высоко, но не слишком строго. Несколько прядей всё равно выбились — к неудовольствию Жанны и к восторгу половины молодых воспитанниц, уверенных, что именно так и выглядит настоящая свобода.Она уже давно перестала быть «скандальной рыжей вдовой».Теперь её называли: мадам де Вальмон, мадам Эшкрофт, основательницей общества, любимицей королевы, опасной женщиной, легендой, и — что пугало её сильнее всего — иногда примером.Последнее звучало почти подозрительно.— Итак, — сказала она, останавливаясь у длинного стола, — повторим ещё раз. Как понять, что мужчина влюблён не в вас, а в удобство рядом с вами?Одна из младших девушек подняла руку.— Он говорит только о себе?— Хорошее начало.Вторая:— Не слушает, когда вы говорите о том, чего хотите?— Уже лучше.Третья, совсем юная, в очках и с пятном чернил на пальцах, тихо сказала:— Если рядом с ним вы всё время стараетесь быть меньше.Тишина.Элеонора посмотрела на девушку внимательнее.Вот.Именно ради этого всё и начиналось.Не ради громких речей. Не ради споров с двором. Не ради газет.Ради вот таких моментов.Когда девочка лет шестнадцати впервые понимает, что не обязана исчезать ради чужого удобства.— Да, — сказала Элеонора мягко. — Именно так.Луиза Бельер улыбнулась.За окнами шумел Париж.Совсем другой Париж.Нет, мир не стал идеальным. Господи, конечно нет.Мужчины не перестали считать себя умнее женщин только потому, что общество Святой Клотильды научило несколько сотен девушек задавать вопросы.Двор всё ещё сплетничал.Газеты всё ещё писали гадости.Мадам де Мортен всё ещё присылала язвительные письма, особенно после того, как Шарлотта официально отказалась от трёх невероятно выгодных браков подряд.Но мир всё-таки изменился.Немного.Достаточно, чтобы девушки начали учиться. Чтобы вдовы перестали исчезать. Чтобы матери иногда спрашивали дочерей: «А чего хочешь ты?»И чтобы королева Франции однажды публично сказала:— Образованная женщина — это не угроза государству. Это угроза скучным мужчинам.После этого половина двора чуть не умерла.А Элеонора смеялась два дня.— Мадам! — дверь распахнулась так резко, что несколько воспитанниц подпрыгнули.София Эшкрофт влетела в зал как маленький ураган.Пятнадцать лет. Рыжеватый отблеск в тёмных волосах. Глаза отца. Характер катастрофы.Следом вошла Эмилия — выше сестры, спокойнее внешне и опаснее внутренне.— Мы нашли их! — объявила София.— Кого? — обречённо спросила Луиза.— Мальчиков, которые подслушивали у окна!Девушки оживились мгновенно.Элеонора закрыла глаза.— София…— Что? Они сами виноваты. Один сказал, что женщинам не нужны уроки политики, потому что у них маленькие ручки.— И? — опасно тихо спросила Элеонора.Эмилия невинно ответила:— Мы провели практическое занятие по дипломатии.— Что вы сделали?София гордо сообщила:— Заперли их в кладовой с трактатом мадам Агаты о брачных манипуляциях.В зале повисла мёртвая тишина.Потом Луиза медленно прошептала:— Господи, дети…— Они просили выпустить их уже через десять минут, — добавила Эмилия. — Один почти плакал.Элеонора прижала пальцы к вискам.Очень знакомое чувство.— Где ваш отец?— Идёт сюда, — радостно сообщила София.— Прекрасно.— Он уже знает.— Ещё лучше.И словно в подтверждение в дверях появился Рэйвен.Спустя шесть лет он всё ещё умел входить в комнату так, что у некоторых девушек сбивалось дыхание. Высокий, тёмноволосый, с тем самым спокойным взглядом мужчины, который слишком многое видел и слишком хорошо умеет думать.Но дома, рядом с Элеонорой, в нём давно появилось что-то другое.Тепло.Оно пряталось в уголках губ, в мягком взгляде на дочерей, в привычке искать глазами жену, едва входя в комнату.— Мадам Эшкрофт, — сказал он невозмутимо. — Ваши дочери ведут войну против мужского населения Парижа.— Неправда, — возразила София. — Только против глупого.— Это сужает круг, но не успокаивает.Эмилия серьёзно добавила:— Мы действовали в интересах образования.Рэйвен посмотрел на Элеонору.Она уже смеялась.Как и половина зала.— Я даже не знаю, кого винить, — сказал он.— Себя, — немедленно ответила Элеонора. — Это твои глаза и мой характер.— Страшное сочетание.— Зато красивое.Он подошёл ближе.И, не обращая внимания на притихших воспитанниц, поцеловал её в висок.По залу прокатился восторженный шёпот.Элеонора закатила глаза.— Рэйвен, ты подрываешь дисциплину.— Она у тебя никогда не держалась долго.— Это потому что вокруг слишком много женщин с характером.София гордо сказала:— Мы стараемся.— Я вижу, — вздохнул отец.Но глаза у него смеялись.Вечером дом де Вальмон снова был полон.Не потому что случился приём.Просто иначе уже не бывало.В библиотеке Арман спорил с Луи-Огюстом о новых торговых законах. Да, принц всё ещё приезжал без лишней церемонии и уже много лет называл дом де Вальмон местом, где можно дышать.Мари-Луиза сидела рядом с Арманом у камина и делала вид, что читает.Получалось плохо.Потому что они оба уже были женаты.Друг на друге.Три года.И всё ещё смотрели друг на друга так, будто не до конца поверили в собственное счастье.Изабель и Габриэль приехали с двумя детьми — тихой Элен и рыжим кошмаром по имени Тео, который однажды уже пытался разобрать глобус «чтобы посмотреть, где внутри Англия».Шарлотта де Мортен официально считалась одной из самых блестящих наставниц общества Святой Клотильды и неофициально — женщиной, которой боялись все матери потенциальных женихов.Она так и не вышла замуж.И была совершенно счастлива.Агата де Брион, пережившая половину парижского света из чистого упрямства, сидела у камина рядом с Этьеном де Лавалем и громко утверждала, что старость придумали скучные люди.— Агата, — сказала Элеонора, входя в библиотеку, — ты пугаешь молодёжь.— Прекрасно. Пусть тренируются.— Вы невыносимы, мадам де Брион, — заметил Луи-Огюст.— А вы наконец научились спорить с женщинами без обморока. Мы оба растём.Рэйвен подал Элеоноре бокал вина.Она взяла его и вдруг остановилась.Посреди комнаты.Посреди смеха. Шума. Разговоров. Света камина. Детских голосов.Сердце болезненно сжалось.Не от боли.От полноты.Господи.Вот оно.Вот эта жизнь, которую она когда-то считала потерянной навсегда.Камилла бы сейчас сказала: «Я же говорила, что тебе нужен не мужчина. Тебе нужен целый шумный клан».И была бы права.Элеонора подошла к окну.За стеклом вечерний Париж мерцал огнями. Шёл снег — редкий, мягкий, почти серебряный в свете фонарей.Рэйвен остановился рядом.— Ты опять ушла в мысли.Она улыбнулась.— Немного.— Хорошие?— Да.Он обнял её за плечи.Привычно. Тепло. Домашне.И всё ещё так, что у неё иногда сбивалось дыхание.— О чём?Элеонора посмотрела на комнату.На женщин, которые больше не боялись говорить. На мужчин, которые научились слушать. На детей, растущих в другом мире.Пусть не идеальном.Но уже другом.— О том, — сказала она тихо, — что однажды я очень боялась не успеть пожить.Рэйвен повернулся к ней.— И?Она улыбнулась.Медленно.Счастливо.— Кажется, теперь придётся жить долго.Он рассмеялся и поцеловал её в волосы.А за окнами Париж шумел, спорил, влюблялся, менялся и учился открывать окна чуть шире.Потому что когда-то одна рыжая женщина перестала бояться.И этого оказалось достаточно, чтобы следом осмелились другие.