Исключение из правил
Татьяна  Берест

Родители сдали Алису в изоляцию — под присмотр грозного Фарида, чья мощная тишина обещает скорее сломать, чем спасти. Но Алиса не из тех, кто ждёт спасения: она приехала с чётким планом — выкрасть этого мужчину, разрушить его ледяную броню и стать первой, кого он не сможет вышвырнуть. Фарид же видит в ней лишь очередную лёгкую девчонку, сжигающую себя в пустоту, и чётко обозначает границу — приятельское общество, пока она гостит в доме его отца. Только вот Алиса не умеет дружить с тем, кого собирается присвоить. И когда она влезает в его работу, в его прошлое, в его жизнь с приёмной дочерью — границы начинают трещать с обеих сторон. Он боится, что в нём нет того, что она ищет. Она уверена, что он ещё не осознал масштаб своего счастья. Кто из них окажется исключением из правил — пока не ясно, но сдаваться никто не намерен.

====================

1

1
1
За окном уже ночь, а духота всё равно давит на стекла. Жить можно только под кондиционером, но, как вещают все умные подкасты, иногда необходимо выходить из зоны комфорта.
Дверь открывается без стука. На пороге вырастает отец. Стоит молча и сканирует меня взглядом, будто я не его дочь, а юридический договор со скрытыми убытками.
«И что мы тут так старательно ищем, папочка? Следы глубокого морального разложения? Не найдешь. Я слишком хорошо умею прятать улики».
Он делает шаг в комнату.
— Знаешь, Алис… — папа тяжело выдыхает. — Я терпеть не могу приводить в пример себя, это глупо. Вот взять хотя бы твою мать... Мы в вашем возрасте тоже были далеко не святыми. Косячили, всякое бывало, но у нас стержень был, цели и амбиции. Мы четко знали себе цену и куда идем.
«И я знаю свою цену, пап. Намного лучше, чем ты думаешь».
Привычно пропускаю мимо ушей обязательный воспитательный блок про то, какие они с мамой были целеустремленные молодцы.
Отец откашливается.
— А у вас сейчас что за поколение? Хлещете как не в себя. Да, не дешевое пойло в подворотне, но суть-то не меняется! И всё это на родительские деньги. Вам, блядь, двадцати еще нет, а вы уже… — он запинается и брезгливо кривит губы. — Вы же уже друг друга по кругу перепробовали. Ни тормозов, ни фильтров. Сегодня один, завтра второй, через месяц сотый. Сжигаете себя в ноль без всякого смысла.
«Ух ты. Какие мы сегодня жесткие и откровенные. Прямо вечер срывания масок».
— Думал, что сейчас просто время такое, — отец качает головой. — Думал, все такие пустые. Но нет, ко мне в офис пацаны и девчонки ваших лет на подработки приходят. Курьерами мотаются, бумажки в архивах перекладывают за копейки. Глаза голодные, вгрызаются в каждую возможность, чтобы наверх вылезти. Прихожу домой, смотрю на тебя… и просто не понимаю. Где мы с матерью свернули не туда? В какой момент мы тебя упустили?
«Ничего, папуль, жги. Собаки лают, а караван идет. Я слушаю… примерно через раз и очень избирательно».
Его взгляд становится еще требовательнее. Отец в упор смотрит на мое лицо:
— Сказать мне ничего не хочешь? Вообще никак это не прокомментируешь?
«Только рок-н-ролл, папочка. Только хардкор».
Приподнимаю одно плечо, сохраняя безмятежное спокойствие:
— Нет.
Слышится его усталый выдох.
— Разочаровываешь ты меня, Алиса… Очень сильно разочаровываешь.
Отец молча разворачивается и выходит, прикрыв за собой дверь.
«Разочаровываю. Ну и пусть. Иногда, чтобы спасти весь организм, хирургу приходится ампутировать гнилую часть».
Вот уже слепящий день бьет по глазам, послушно еду на заднем сиденье. Для полной картины мне не хватает разве что детского кресла с пятиточечным ремнем и блокировки дверей.
Мать ведет машину уверенно, ловит мой невозмутимый вид через зеркало заднего вида. Тонкие пальцы сильнее сжимают руль, губы поджаты.
— Мне за тебя стыдно, дочь, — цедит она холодным голосом. — Просто стыдно.
«Стыдно, мамуль — это когда видно...».
Отец на переднем пассажирском тяжело выдыхает:
— Оль, да брось. Ей не стыдно. Ей абсолютно нормально.
«Ваше воспитательное бла-бла-бла зависло на репите. Можете смело жать на перемотку, я текст наизусть знаю».
Мама дергано ведет плечом.
— Я бы со стыда сгорела на месте, если бы мои родители в восемнадцать лет панически боялись оставить меня одну в пустой квартире!
Отец зло фыркает:
— Я же тебе говорил: расслабься. Бесполезно стучаться туда, где никто не живет. В пустую тару бить — только гул слушать. Там вакуум, Оль. Ничего не отзовется.
«Ох, какие мы сегодня глубокие и метафоричные. До совести моей заколоченной достучаться пытаетесь? Ну-ну. Стучите громче, родные мои, не жалейте костяшек. Главное — свято верьте в процесс».
Машина плавно тормозит, родители выходят из салона синхронно, с идеально ровными спинами — статуи, блин, непогрешимые. Цепляю на плечо ремень спортивной сумки, толкаю дверь и вываливаюсь на жару.
Оглядываюсь по сторонам. Ничего себе.
«Вот это размах… Не дом, а декорации для элитного триллера про мафию».
Перевожу взгляд на родителей. Они стоят возле какого-то мужчины.
«Мать твою… Это что за Кинг-Конг? Просто гора бетона в человеческом обличии. Спасибо, горячо любимые мои предки. Надзирателя выбрали такого, чтоб я об него убилась при первой же попытке к бегству?»
Подхожу ближе. Отец мажет по мне уставшим взглядом и кивает громиле:
— Вот она.
Мужчина коротко жмет отцу руку своей огромной лапой. Поворачивает голову ко мне. Его глаза — черные, как экран сдохшего телефона. Непроницаемый мрак, в котором вообще ни одной эмоции не прочитать.
Он сканирует меня сверху вниз, и вдруг рокочет так низко, что у меня по позвоночнику прокатывается ледяной холодок:
— Ну, пошли, арестантка.
Коротко киваю родителям.
«Всё, свободны. Спасибо за доставку, дальше я сама».
Уверенно шагаю за необъятной спиной к дому. Входная дверь открывается мягко и беззвучно. Он заходит внутрь — плавно, как хищник, вообще без шума, хотя в нем центнер чистой мощи. Делаю шаг следом.
Дверь за моей спиной глухо захлопывается,. Мужчина медленно поворачивается ко мне… и всё. Обзор закончен. Я тупо ничего не вижу дальше его плеч. Передо мной просто стена, гора мышц в черной футболке, перекрывающая весь кислород в прихожей.
Черные, тяжелые глаза впиваются в мои. Смотрят так прицельно и жестко, что я невольно начинаю дышать через раз, изо всех сил стараясь не выдать мандраж.
— Расклад такой, — разносится вокруг его гортанный голос. — Кухня — первая дверь налево. Твоя спальня — второй этаж, направо у окна. Никаких левых пассажиров сюда не таскать. В комнате не дымить. И самое главное — не беси меня. Я тебе не отец, лекции о морали читать не буду.
«Как скажешь, новый папочка…».
Обхожу эту скалу и поднимаюсь на второй этаж. Толкаю нужную дверь. Отлично, огромная кровать, дизайнерский ремонт, все удобства.
«Да плевать вообще. Будь тут голый бетон и брошенный на пол матрас — меня бы устроило».
Падаю на покрывало. Пару часов извожу себя ожиданием, гипнотизируя потолок, пока с улицы, наконец, не доносится шуршание гравия и хлопок автомобильной двери.
«Боже, боже, боже… Давай, Алис, твой выход!»
Слетаю вниз по лестнице, заворачиваю на кухню. Подготовка идеальная: на мне топ и юбка — одно название, куцый лоскут ткани, который даже зад толком не прикрывает. Волосы небрежно рассыпаны по плечам. Я готова.
Встаю у барной стойки, тянусь к верхней стеклянной полке за стаканом. Приподнимаюсь на мыски, максимально выгибая спину.
«Давай, Алиса. Зря, что ли, задницу качала до потери пульса?»
Воздух на кухне резко меняет плотность. Становится тяжелым, густым, наэлектризованным. Голова идет кругом, а мышцы во всем теле начинает пробивать мелкая дрожь.
«Давай. Не трусь. Отклячь бампер еще призывнее».
Слышу его тяжелые шаги. Чувствую спиной, как надвигается это огромное тело, затапливая пространство своей животной энергетикой. Щеки вспыхивают огнем, сердце лупит безумно.
По кухне расстилается его низкий, хрипловатый, наглый голос:
— Грамотно стоишь, — рокочет он с откровенно циничной усмешкой. — Специально так прогнулась, чтобы мне было удобнее тебя прямо на этой столешнице выебать?

----------

2

2
2
И грянул гром. И сотряслись все стены.
Пол под ногами потерял гравитационные свойства. В ушах звенит вакуум. Ты со мной говоришь? Мне?
«Соберись давай, девчуля. Ты, что ли, зря столько времени самозабвенно сажала печень, мучилась жуткими головными болями и даже загремела однажды в СИЗО? Вижу цель — не вижу препятствий».
Резко выдыхаю. Только не свались тут в обморок, Алиса, не опозорься на самом старте. Плавно, не забыв провокационно вильнуть бедрами, оборачиваюсь.
Силы небесные… Он же не рожденный женщиной. Он словно собран по какому-то секретному, совершенному чертежу. Созданный специально для меня.
Взгляд сам собой цепляется за его огромные, перекатывающиеся под тканью футболки мышцы, за мощные предплечья с выступающими венами. А потом я сталкиваюсь с его глазами. Чернее самого черного омута. Тяжелые, поглощающие любой свет, заставляющие всё внутри сначала сжаться, а потом взорваться на миллион горящих осколков.
Он стоит невероятно близко. Настолько близко, что меня накрывает его подавляющей энергетикой. Ощущаю этот жар. Слышу, как он дышит. Ритмично, глубоко, тяжело. Самое лучшее, самое дурманящее дыхание на свете. Этот мужчина даже дышит так красиво, что у меня перехватывает горло!
Скольжу взглядом по его шее к лицу. Жесткие, хищные черты, непробиваемая челюсть и этот наглый прищур темных глаз, который просто сканирует меня до костей.
«Ну и чего ты молчишь? Испепеляешь? Ладно. Алиса девочка целеустремленная, Алиса всё сделает сама».
Незаметно впиваюсь ногтями в ладони, унимая дрожащие руки. Натягиваю на губы полуулыбку, хлопаю ресницами и выдаю с небрежной хрипотцой:
— О, добрый вечер. Я Алиса… Гощу тут, так сказать. А… Вы?
Эти глаза… Они настолько невероятные, непроглядно-черные, затягивающие, что я готова стоять вот так вечно. Пока ноги не превратятся в ничто. Пусть за окном сменяются дни, пусть солнце садится и встает заново, пусть проносятся времена года и рушится к чертям этот мир — я буду стоять, не шелохнувшись, пока ты на меня так смотришь.
На его идеальном, жестком, лице пробивается едва заметная, скупая усмешка.
«Да. Улыбайся, мальчик. Я заставлю тебя улыбаться. Что смотришь? Нравится? Бери. Бери что хочешь, делай как хочешь, только не смей отводить взгляд…»
По кухне раскатывается его голос. Звук, который доводит меня до исступления. Настолько глубокий, вибрирующий, почти нечеловеческий, я не сразу улавливаю саму суть слов. Но я слушаю. Жадно, как больная, сжираю каждый рычащий звук.
— Ни хера себе у моего отца гости нарисовались, — выдает он с тяжелой хрипотцой. — Пока жены дома нет.
Делает микроскопическое движение головой, прищуривается, впиваясь в мое лицо еще прицельнее, еще глубже.
— Опа… А я тебя знаю.
«Нет, нет, нет… Ни хрена ты меня не знаешь. Но обещаю, скоро ты узнаешь меня так близко, что тебе сорвет крышу. Тебе очень понравится».
С колоссальным усилием воли загоняю дрожь глубоко под кожу и удерживаю ровный тон:
— Это вряд ли. Что-то не припоминаю.
Он медленно, с легким хрустом ведет шеей. Мощной, литой, самой невероятной шеей на свете.
«Господи… дашь поласкать? Дашь прижаться губами к этой пульсирующей вене?»
Склоняет голову набок. В черных глазах вспыхивает откровенно злая ирония.
— Да ладно? А у меня память отличная, — рокочет он, цинично кривя губы. — Это же ты в прошлом году приперлась со своими родителями к Лейле на день рождения. Пялилась на меня весь вечер так маниакально, что даже мне не по себе стало... Думал слюной подавишься за столом. А потом, видимо от жесткого недотраха, еще полгода названивала мне с левых номеров по ночам и томно дышала в трубку. Скажешь, не было?
«Было и прошло. Записывай это в свои прошлые победы, потому что теперь правила меняются. У тебя просто нет выбора, большой мальчик. Ты еще не осознал, насколько ты меня любишь. Но я обещаю… очень скоро ты всё поймешь».
Делаю скользящий шаг в его личное пространство. Сейчас…
— Ты путаешь, — говорю ровно. — Я не из тех, кто привык молча сопеть в трубку. Я предпочитаю стонать в голос. Так что ты там говорил про удобный ракурс на этой столешнице? Озвучь еще раз.
Смотрит. Снова невыносимо, давяще, тяжело смотрит.
«Ну чего ты тянешь? Давай же…»
Резко, словно ледяной ливень ударил посреди слепящего солнца, его жесткие губы разъезжаются в откровенно хищной улыбке.
— Ты берега не попутала? — выдает он. — Посмотри на меня внимательно. Я похож на отбитого дегенерата, который подбирает малолетних шлюх, готовых раздвинуть ноги по первому щелчку?
«Не похож. Конечно, ни хрена ты не похож. Забудь про них всех, мой хороший. Они просто пыль».
Чуть склоняю голову, позволяя легкой полуулыбке тронуть мои губы:
— Я не они. Тебе очень понравится.
Он делает шаг назад. Резко, без предупреждения лишая меня своего давящего тепла, своего животного магнетизма, своей гравитации.
«Нет, стой… Так нельзя делать! Вернись!»
— Я хер знает, что ты тут делаешь, — бьет его равнодушный тон. — Но отъебись от меня сразу, пока не отлетела. Сверни свою убогую презентацию и слейся с кухни.
«Держись. Только не падай ему в ноги сейчас. Не вздумай ломаться. Упадешь потом, к этим ногам, когда он сам тебя об этом попросит...»
Обходит меня — брезгливо, по широкой дуге, как обходят красивую, но отравленную дрянь на дороге. Его движения тяжелые, хищные, в них ни одного лишнего жеста.
«Ничего, мой хороший. Я тебе этот ледяной снобизм еще припомню. Обязательно припомню. В красках расскажу, как ты от меня шарахался, когда мы будем сидеть на нашей золотой свадьбе».
Чувствую, как к горлу подкатывает удушливый ком. Глаза уже щиплет от подступающей влаги. Нет. Только не это. Слезами такого мужчину не возьмешь — он по ним просто пройдется и не заметит. Заставляю себя развернуться и, всё так же демонстративно покачивая бедрами, выхожу из кухни.
Боже, как же невыносимо оставлять его там одного. Как больно отрываться от него... Но это не поражение. Это тактическая пауза. Сейчас я просто сдохну на пару минут, проревусь, а потом снова займусь тобой.
Залетаю в свою комнату, захлопываю дверь и падаю на кровать. До боли, до скрипа в челюсти впиваюсь зубами в подушку и ору в нее что есть сил — глухо, надрывно, стравливая этот сумасшедший, сжигающий вены адреналин. Сердце лупит о ребра с бешеной, ненормальной скоростью, кажется — всё, сейчас не выдержит, просто разорвется в клочья.
«Нельзя. Нельзя помирать, Алиса. Тебе еще замуж за него выходить».
Со всхлипом втягиваю воздух. Хватаю телефон и открываю запароленную папку. Листаю свои тайные, по крупицам собранные драгоценности — фотографии, короткие записи. Запускаю файл, который всегда работает для меня как дефибриллятор.
На экране — он.
Сидит расслабленно, откинувшись назад, развалившись в потрясающе небрежной позе. В руках гитара. Он держит ее так бережно, так уверенно и мягко...
«Именно так ты будешь держать меня. Очень, очень скоро».
Густое закатное солнце на видео заливает комнату, и в золотистом свете его жесткие черты лица смотрятся невероятно мягко. Никакой брони. Никакого льда. Длинные, сильные пальцы касаются струн, извлекая первый аккорд. А потом его голос — с бархатной хрипотцой — выхватывает из тишины строчки его собственной песни:
— Пусть этот мир летит в пустоту... Ночью и днем мы с тобой лишь вдвоем. Прощай, этот город, все правила — в ноль. Просто держи мою руку... Не отпускай.
Смотрю на его губы, вслушиваюсь в каждый слог, глотаю его голос как единственное лекарство.
«Не отпущу. Слышишь меня, Фарид? Ни за что в жизни не отпущу!»

----------

3

3
3
Не сведу глаз. Не сдвинусь с этого подоконника ни на миллиметр. Плевать на затекшие ноги, плевать на всё. Сижу в кромешной темноте огромного холла и жду. Жду его. Всю эту бесконечную ночь.
Меня ломает изнутри. Выворачивает наизнанку каждый мускул, скручивает в жгут каждый оголенный нерв. Уйти сейчас? Абсурд. Сдаться? Не помню, как пишется это слово. Мне необходимо снова его увидеть.
Увидеть черные, тяжелые глаза. В них столько всего — столько невысказанной мощи, скрытой, почти осязаемой боли и глубины, после них смотреть на кого-то другого тошно. Он стирает собой любую другую реальность, делая весь мир вокруг блеклым суррогатом.
Остальные могут сутками убиваться в качалках, натягивать на себя самое дорогое брендовое шмотье, до хрипоты строить из себя опасных хищников. Дешевая бутафория. Ни один из них никогда не станет им. Никто не сможет так ломать пространство одним своим шагом. Никто не сможет так оглушающе молчать.
Чувствую это не логикой, впитываю это всем своим бьющимся сердцем, каждой клеткой под кожей: ты особенный. Ты такой один, Фарид.
И ты создан для меня одной. Ты просто еще не знаешь этого. Но я дождусь.
Наконец-то нормально рассвело. Окна налились светом, вытягивая меня из ночного морока. Спасибо тебе, природа, а то я уже начала забывать, как кислород поступает в легкие.
Справа, со стороны коридора, раздаются шаги. Его шаги. Глухие, размеренные, впечатывающие власть в каждый квадратный сантиметр пола. Я выучила этот ритм наизусть, впитала его под кожу. Самые тяжелые, самые неотвратимые шаги на свете.
Бесшумно соскальзываю с подоконника на затекшие ноги. Иду следом, как тень, крадущаяся за хищником. Главное — не спугнуть. Отрезать пути к отступлению, не оставить ни единого слепого пятна для маневра.
Выворачиваю из-за угла и… теряю связь с реальностью. Зрение, слух, осязание — всё растворяется в утреннем воздухе и отключается за ненадобностью.
Впереди — только его необъятная спина. Он неспешно спускается по лестнице. В каждом его движении сквозит скрытая звериная грация и покой. Сгусток совершенной мощи, закованный в железобетонное равнодушие. От одного взгляда на разворот широченных плеч у меня легкие сводит судорогой, а по венам растекается жар.
«Попался… Никуда ты от меня не денешься. Вот сейчас мы с тобой и побеседуем, мой ледяной, мой несговорчивый…»
Толкаю дверь на первом этаже, за которой он только что скрылся. Скольжу взглядом по полутемному пространству. Бильярдная… Массивный стол, тени на зеленом сукне, стойка с киями. Пусто. А где Фарид?
Бесшумно крадусь ко второй, чуть приоткрытой двери в глубине комнаты. Толкаю ее, шагаю в наполненный влажным теплом воздух и… замираю, прирастая к порогу.
Небольшой бассейн залит пронзительным утренним светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Этот свет превращает воду в дрожащее сапфировое стекло. И эту идеальную, слепящую синюю гладь сейчас безжалостно разрезает надвое его спина.
Он плывет. С завораживающей грацией высшего хищника, оказавшегося в своей стихии. Темная голова скрыта под водой, тело вытянуто в струну, прошивающую толщу воды, словно торпеда. Забываю, как дышать, гипнотизирую взглядом каждое его движение.
Вот его огромные руки с сокрушительной силой взрезают поверхность. При каждом баттерфляе под влажной смуглой кожей тяжело перекатываются бугры мышц. Вижу, как натягиваются стальные канаты на его спине, как рельефно вздуваются колоссальные дельты и трицепсы, подчиняя себе сопротивление воды.
Кажется, я могу смотреть на то, как работают его мышцы, целую вечность.
«У японских самураев есть правило: на принятие решения дается ровно семь вдохов. Но у меня нет в запасе вечности даже на них. Время не ждет, а я не собираюсь стоять на берегу и просто созерцать».
Одним движением стягиваю через голову футболку, отшвыриваю на кафель шорты. Оставшись в белье, отталкиваюсь от края и бесшумно ухожу под воду.
Прохладная толща обхватывает разгоряченную кожу. Под синевой я вдруг перестаю слышать внешний мир — остается только мой собственный пульс. Удары сердца гулом отдаются в висках, сбитый, сумасшедший, оглушающий ритм, который вибрирует в горле.
Резко выныриваю на поверхность, втягивая ртом воздух. Распахиваю глаза и… замираю.
Он напротив. Глаза — серьезные, непроглядно-черные, без дна, без каких-либо мыслимых границ. Это космос, схлопнувшийся до размеров радужки. Мрак, в который хочется погружаться с лупой, маниакально, миллиметр за миллиметром изучая каждую тень.
«Посмотри на меня… Господи, просто посмотри на меня так же, как я смотрю на тебя. Увидь меня. Ты мне нужен. Так отчаянно, так смертельно нужен, что ты даже в своих самых смелых фантазиях не можешь себе этого представить…»
Он надвигается. Бесшумно разрезая воду мощной грудью. От его огромного тела, от каждого скупого движения исходит подавляющая, тяжелая энергетика, у меня до боли скручивает низ живота. Мышцы сводит от желания податься вперед, броситься к нему, вцепиться в эти стальные плечи и прижаться так крепко, чтобы врасти в него.
«Нет… Держись, Алиса. Я заманю тебя к самому краю. Сдам позиции так грамотно, чтобы ты до последней капли верил: это ты загнал меня в ловушку. Это ты меня поймал».
Гипнотизируя его взглядом, пячусь назад. Не могу оторвать глаз от его сокрушительной мужской мощи. От широкой, блестящей от капель воды груди, которая сейчас тяжело вздымается. От сосредоточенного лица. От напряженной шеи, на которой пульсирует вена.
Лопатки обжигает гладким холодом кафеля. Бортик. Дальше отступать некуда.
«Почти… ну же, мой хороший…»
Вода вокруг внезапно вскипает от его резкого броска. В следующую долю секунды он нависает надо мной. Две руки тяжело опускаются на бортик по обе стороны от моего лица.
Его глаза сужаются. Смотрят прицельно, безжалостно, словно лазер.
«Смотри, Фарид… Смотри на меня, пожалуйста…»
Его жесткие губы кривятся в едва заметной, но идеальной ухмылке.
— Ты следишь за мной? — глухо рокочет он.
«Я тебя преследую…»
Невинно хлопаю мокрыми ресницами.
— Вообще-то, я просто пришла поплавать.
Он с шумом выдыхает. Горячий воздух обжигает мои влажные щеки.
— Вот как, — тянет Фарид. Его взгляд скользит ниже моей шеи и возвращается обратно. — Поплавать пришла. И поэтому занырнула в кружевном белье?
«У меня просто не было времени на долгие сборы, когда я увидела твою спину…»
Склоняю голову набок и, в точности копирую его ухмылку, медленно веду губами:
— А что? Нужно было прийти вообще без него?
Фарид подается вперед. Чувствую под водой жар его каменного живота, который практически трется о мой. Кислород в легких заканчивается. Вдохнуть просто невозможно.
Я тону в его глазах, пока он приближает свое лицо к моему.
«Только не завизжи от радости, Алиса. Держи лицо, умоляю, не угробь такой момент…»
Он говорит, едва размыкая жесткие губы. Звук его низкого голоса резонирует в моей грудной клетке.
— Тебя же кроет, — рокочет он с удовлетворением. — Так сильно меня хочешь, что аж трясет?
«Ты даже в самых диких фантазиях не можешь вообразить, насколько сильно. Я хочу сожрать тебя целиком».
— Хочу... — еле слышно отвечаю я.
Вжимается в меня еще плотнее, безжалостно вдавливая в бортик. Сердце лупит о ребра на убой, отсчитывая секунды перед инфарктом. Ноги под водой окончательно отказывают, превращаясь в невесомую вату. Я точно сейчас сдохну прямо здесь. Господи, как же долго я о тебе мечтала…
Фарид склоняет голову, и его губы оказываются в миллиметре от моего уха. Горячее, влажное дыхание скользит по чувствительной коже так сладко, что шею сводит настоящей судорогой. Это просто невыносимо.
— Я трахаю жестко, — опаляет он хриплым шепотом ушную раковину. — Не сломаешься под моим весом?
«Рви на куски. Делай что хочешь и как хочешь, только не смей отстраняться…»
— Попробуем по-разному, — с вызовом шепчу я.
Он отодвигается. Грубо лишая меня опоры, тепла и кислорода. Впивается холодным взглядом в мои зрачки.
— Разок я тебе, так и быть, присуну, раз сама в койку лезешь. — уголок его губ ползет вверх. — Но губу не раскатывай. Жену я буду брать из своих, правильную. А такие податливые девочки, как ты — это для нас на один раз. Усвоила?
«Ой, во что же мы тут играем, мой грозный восточный падишах? Хо-хо, дорогой, а не ха-ха. Я всю твою подноготную и всю твою уважаемую семью до седьмого колена изучила вдоль и поперек. Какого хрена ты сейчас из себя строишь?»
Медленно приподнимаю одну бровь, глядя на него.
— Погоди, я что-то не догнала, — тяну я. — Тебя уже кто-то успел испортить до меня? Господи… какой позор... Ладно, расслабься. Так и быть, оставим этот твой маленький секрет между нами. Если, конечно, будешь хорошо себя вести и не станешь много болтать.
Он снова чуть ведет вверх один уголок своих губ. Вкусных, я пока не знаю наверняка, но бьюсь об заклад.
— А ты забавная, — роняет он.
«Да. Забавная, веселая, спортивная, преданная, честная. Всё для тебя, всё в твое личное пользование. Забирай, мой порченый, забирай прямо сейчас. Тебе понравится, я клянусь».
Он разглядывает меня. Прицельно, проникая своим черным взглядом прямо под кожу, заставляя легкие сжаться и задержать дыхание. А потом с шумом выдыхает.
Убирает свои руки от бортика, резко лишая меня тепла... лишая меня вообще всей моей жизни. Что это сейчас было?
— Девочка, не лезь в те игры, которые не вывезешь, — его голос звучит сухо. — Я тебе серьезно говорю. Максимум, на что тебя хватит — это чтобы я тебя пару раз потискал по углам, и то не факт, что у меня будет на это время и желание.
«Что ты несешь вообще?.. Господи, что ты сейчас несешь?»
Сердце снова начинает лупить в ребра с оглушающей силой, закладывает уши. Я сейчас утону. Уйду ко дну, захлебнувшись ледяной пустотой. Зачем ты так бьешь?
Молча смотрю на него, не в силах разомкнуть онемевшие губы. Смотрю, как он отворачивается. Текучим рывком огромных рук он подтягивает свое тяжелое тело на бортик и встает. Не оборачиваясь, уверенно и неотвратимо идет к дверям. Смотрю на его широкую спину, по рельефным мышцам которой скользят прозрачные капли воды.
— Я тебя всё равно выкраду! — летит ему в спину мой ровный голос. — Слышишь меня? Будешь моим первым мужем. Так и быть!
Он не оборачивается. Издает сдавленный то ли смешок, то ли рык, и скрывается за дверью.
Он уходит. А я ухожу с головой под воду. На самое дно.
Потому что это больно. Это настолько невыносимо, что разрывает грудную клетку на куски. Прохладная вода смыкается надо мной, я закрываю глаза, чувствуя, как из меня прямо сейчас, на живую выдирают все внутренности.
«Не знаю, есть ли у древних мыслителей подходящая мудрость на этот счет, но звучать она должна примерно так: та, что позорно идет ко дну в собственных соплях, Фарида не получает».
Выныриваю, втягивая в легкие воздух. Подтягиваюсь на бортик ровно в том же самом месте, где пару минут назад выходил он. Вдавливаю ладони во влажный кафель, пытаясь впитать кожей остатки тепла его тяжелого тела.
«Соберись, боец. Отставить панику. Он просто пока не осознает масштаб своего счастья. Ничего, упрямый мой, непробиваемый... мы тебе зрение-то быстро поправим».
Кое-как натягиваю шорты и футболку на мокрое белье. Медленно бреду по гулким коридорам огромного дома, чувствуя, как внутри постепенно оседает шторм.
Взгляд случайно цепляется за стеклянную дверь, ведущую на задний двор. Замираю. В густой тени раскидистого декоративного куста, почти сливаясь с зеленью, сжалась в комок маленькая фигурка.
Осторожно, чтобы не издать ни звука, толкаю створку. Наклоняюсь и, почти приседая, бесшумно крадусь ближе к живой изгороди.
«Так-так-так… А это у нас что за неучтенный элемент? На тебя, кроха, у меня в досье вообще ничего не было. Ни единой строчки».
— Привет, — заговорщицки шепчу я.
Светлая макушка резко дергается. На меня в упор смотрят огромные, нереально голубые, настороженные глазища.
— Привет, — одними губами отзывается мелкая партизанка.
Делаю еще один скользящий шаг в ее укрытие.
— Чем заняты? Операция под прикрытием?
Она смотрит на меня не моргая.
— От деда прячусь, — выдает она наконец ровным шепотом.
«От деда, значит... Интересный расклад. Включаем аналитику, Алиса».
— Понятно. Серьезный противник, — максимально понимающе киваю я. — А из чьего ты вообще отряда будешь? Кто у нас папа или мама?
Девочка медленно хлопает длинными пушистыми ресницами. Раз. Другой. И выдает тоненьким голоском:
— Папа… Фарид.
Снова захлебываюсь. Иду ко дну так стремительно, что закладывает уши. Меня просто рвет на части, еще безжалостнее, еще страшнее, чем там, у бассейна. Это как вообще понимать?! Кто посмел? Какая еще, к черту, мать?!
«Какого дьявола, Алиса? В моем идеально собранном досье не было никакого ребенка. Ни единой гребаной строчки. Это маленькая, очаровательная врунишка?»
Заставляю легкие сделать судорожный вдох. Едва разлепляя онемевшие губы, почти со скрипом выдавливаю:
— А мама… мама у нас кто?
Светлые пушистые реснички часто-часто моргают.
— У меня только папа. Он меня забрал, — отрезает она ровным шепотом. — Он сказал, что я родилась не как все остальные. Я родилась прямо из его сердца.
«Дыши, Алиса. Просто втягивай воздух и думай своей дурной головой. Что это всё значит? Из сердца? Твою же мать, Алиса… Она приемная. Он ее удочерил. Господи…»
Мир вокруг перестает вращаться и встает на место. Это же меняет всё. Затапливающая меня секунду назад ревность сгорает дотла, оставляя после себя благоговение.
«Он же… Боже мой. Я с самого начала знала, что он невероятный. Знала, что под этой непробиваемой, ледяной броней скрывается что-то колоссальное, но чтобы настолько…»
Медленно скольжу взглядом по маленькой, зажатой в комок фигурке, по светлой макушке, по настороженным голубым глазам. Не его кровь. Но его сердце.
«Ничего, девочка моя. Выдыхай. Твоя ненормальная мать уже на месте. Как там гласит главное правило тотального захвата? Всё, что принадлежит моему мужчине — безоговорочно мое».
Смотрю на светловолосого ребенка в упор. Сканирую каждую черточку, каждую эмоцию на маленьком лице. Впечатываю в память то, как именно выглядит моя будущая дочь.
Тихонько откашливаюсь, прочищая внезапно севшее горло, и стараюсь звучать максимально мягко:
— А где сейчас твой папа?
Девочка снова невозмутимо хлопает своими пушистыми ресницами-опахалами.
— По делам поехал. Только что ушел.
«Жди меня, мой невыносимо глубокий, мой скрытный мужчина. Прячься за своими бесконечными делами, строй ледяные баррикады — ничего не поможет. Твоя властелинша уже встала на след. Я тебя из-под земли достану».
Слегка улыбаюсь, чуть склоняя к ней голову:
— А куда именно он поехал… не расскажешь мне по секрету, малышка?

----------

4. Фарид

4. Фарид
4. Фарид
Глаза режет от сухости. Отличный финал. «Уснул за рулем и припарковался в бетонный отбойник» — просто премия года за лучший некролог для утренней сводки.
Телефон на приборной панели взрывается звонком. Мама. Удивительная женщина. У нее локаторы, что ли, встроены?
Сбрасываю скорость и жму на кнопку громкой связи.
— Да, мамуль, — голос звучит хрипло.
На том конце провода слышится легкое шуршание.
— Здравствуй, родной. Как вы там? Как Ева?
«Как Ева?»
Психологи любят жонглировать красивыми терминами. «Сложности социальной адаптации», «депривация», «нарушения привязанности». На деле всё это выглядит куда паршивее. Моя дочь вздрагивает от любого резкого звука. О детском саде даже заикаться бессмысленно.
Она живет в режиме ожидания подвоха. Каждый раз, когда мы садимся в машину, в ее огромных глазах плещется тихая паника — она думает, что я везу ее обратно. А эти ее тайники... Нашел у нее под подушкой кусок хлеба. Она прячет еду. Про запас.
Мы справляемся. Отвоевываем ее у этого страха. А я? Да кого вообще волнует, как я. Сам давно забыл.
С шумом выдыхаю.
— Мы в полном порядке, мам. Всё отлично. Сама ты как?
Мама в трубке выдает тяжелый вздох:
— Ужасно, Фарид. Просто невыносимо. Море, солнце, сплошное веселье... Кошмар какой-то. Да, кстати, мы тут с Мариной наткнулись на твоего бывшего одногруппника. Артёма, кажется.
«Твареныш. В детстве иметь молодую мать — это весело. А сейчас, когда она плавно перешла в статус милфы, на которую откровенно пускают слюни твои же ровесники — бесит так, что кулаки чешутся».
— Надеюсь, ты послала его нахер? — ровно интересуюсь я.
Слышу в динамике возмущенное фырканье.
— Фарид! Что за хамство? Ты почему такой злой?
«А ты почему такая наивная?»
Выдыхаю еще глубже:
— Мам, давай без иллюзий. У него же слюна на ботинки всегда капала при виде тебя. И не только у него... они там все на тебя слюни пускали, не прикидывайся, что не замечала.
Мама коротко смеется:
— Твоя паранойя скоро потребует вмешательства, сынок. Не переживай, я свято блюду свою честь, честь Марины и моральный облик всего побережья.
Остаток пути слушаю, как мать пересказывает последние новости. Проезжаю мимо основного гостевого корпуса и паркуюсь на служебной стоянке.
— Всё, мам, я на месте, пойду работать. Обнимаю, — сбрасываю вызов и с тяжелым шумом выдыхаю.
Выбираюсь из машины. Привычно скольжу взглядом по соснам, по крепким деревянным брусьям левад. Ныряю в кованые ворота конной базы, оглядывая открытый плац. Идеально песчаное поле, расчерченное длинными утренними тенями.
Из бревенчатого здания тренерской, на ходу разминая затекшую шею, выходит Дёма. Подходит, крепко жмет руку.
— Здарова. У нас сегодня плотно, — рапортует он с ходу. — Почти весь табун под седлом, гостей по лесным маршрутам катают.
«Вот и отлично. Пусть работают».
Смотрю поверх ограждения, как на дальнем краю манежа новенький берейтор обкатывает молодого жеребца. Тот психует, грызет железо, пытается встать на свечку, но парень сидит плотно, грамотно и жестко гася рывки.
Прикидывая в уме сегодняшний тайминг, поворачиваюсь к Дёме:
— По нашему спецзаезду всё ровно? Борта на подходе?
Дёма криво усмехается:
— Пришлось логистику на ходу переигрывать. Прошлые транспортники вчера вечером слились. Как их безопасники пробили статус пассажиров — сразу заднюю дали. Юристы в отказ пошли: мол, мы такие риски не кроем, вдруг этот контингент нам сиденья в салоне порежет или вообще автобус разнесет.
— Решил вопрос?
— Нашел частников. Парни с железными нервами.
«Обычная рутина. Сначала все бьют себя в грудь, обещают золотые горы, а как доходит до реального дела — технично сливаются. К этому быстро привыкаешь. Благотворительность — это не про нимб над головой, это про вечный поиск тех, кто не соскочит в последний момент».
Отхожу от Дёмы за стену тренерской. Приваливаюсь плечом к ограждению левады, достаю пачку и выбиваю сигарету. Глубоко затягиваюсь, щурясь сквозь дым на слепящее солнце.
«Зачем ты вообще всё это тащишь, Фарид? Ради чего? Пора уже завязывать, нервы целее будут».
Облокачиваюсь на брус и боковым зрением цепляю тень на песке.
Я её ещё даже не вижу, но, сука, чувствую. Кожей.
Мышцы сводит, едва не трещат позвонки. Накрывает жестко, без предупреждения — перед глазами на долю секунды вспыхивают белые искры, а челюсть рефлекторно смыкается до боли в корнях зубов.
«Обойдётся. Стой ровно».
Медленно выпрямляюсь. В прошитых солнцем лучах вижу, как она идёт. Идёт так легко… Сука, точно так же легко она когда-то по мне потопталась.
Лёгкий ветер перебирает её длинные русые волосы. Короткое платье бьёт по бедрам, подчёркивая бесконечные ноги. Острые каблуки нелепо и совершенно неуместно вязнут в рыхлом песке плаца, но она упрямо прёт вперед.
Прикладываю титанические усилия, чтобы не сорваться и не заорать. Заставляю себя молчать и позволяю глазам в упор смотреть на неё.
Подходит почти вплотную. Не тянет сгрести её в охапку. Не хочется вжаться в её тело так, чтобы захрустели рёбра, и задыхаться от её запаха до спазма в лёгких. Выгорело дотла.
Неторопливо выдыхаю в воздух дым.
— Навигатор сбился, Ириш?
Она сглатывает. Отчетливо слышу влажный щелчок и вижу спазматическое движение тонкой кожи на ее шее.
— Фарид… — ее голос срывается. — Ну сколько можно? Сколько ты еще будешь от меня бегать? Ты правда… ты реально готов вот так просто взять и вышвырнуть всё, что между нами было? Перечеркнуть нас из-за одного раза?
В висках начинает глухо ухать пульс. Кровь приливает к глазам, затапливая мышцы ядовитой злостью.
«Какого хуя ты сюда приперлась? Ты совсем тупая, блять? Да меня от одного твоего запаха наизнанку воротит, я рядом с тобой стоять не могу».
Снова глубоко затягиваюсь. Пепел тлеет у фильтра. Выдыхаю дым в сторону.
— Ну давай побеседуем, раз приехала, — мой голос звучит сухо. — Повестку сама задашь? О природе попиздим, или в красках обсудим, как ты под моего друга раздвинула ноги, пока меня в городе не было?
Смотрю на нее в упор. Ирина резко отводит взгляд.
«Ну и хули ты молчишь теперь? Слова закончились?»
Делает ломаный шаг ко мне. Шпильки беспомощно вязнут в песке. На ее глазах блестят слезы.
— Фарид, ну умоляю тебя, хватит! — с надрывом выдыхает она. — Мы же в хлам были убитые! Я клянусь тебе, я даже половину не помню из той ночи! Это была просто тупая, нелепая случайность!
Сжимаю свободную руку в кулак. «Дыши. Просто ровно дыши, Фарид. Держи лицо».
— Да, Ириш, понимаю, — роняю я с усмешкой. — Жизнь — вообще непредсказуемая штука. Шла по коридору, споткнулась, потеряла равновесие… и совершенно случайно насадилась на чужой член. Обычное дело. С кем не бывает.
Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, часто моргая.
— Да хватит! — срывается она на крик. — Ну переспи ты тоже с кем-нибудь, отомсти, раз тебе так надо! Давай просто всё это забудем, Фарид!
«Забудем, Ира? Что именно мы, блять, забудем? Как ты голыми руками вырвала из меня всю душу, оставив внутри кровавое месиво? Как я ночами сдыхал от желания лезть на бетонные стены? Как не мог сделать и вдоха, чтобы рёбра не ломало от боли? Это забудем? Ну уж нет, нахуй. Такое не забывают».
— А с чего ты взяла, что моя постель пустует, Ира? — роняю я с ледяным спокойствием. — Ты как-то слишком дохуя о себе думаешь. Мир на тебе клином не сошелся.
Вглядываюсь в её лицо. Вижу, как оно искажается, болезненно кривится. Как белки глаз наливаются красным, на дрожащих ресницах собираются слезы, готовые вот-вот сорваться вниз.
«Давай, жми дальше. Дави на жалость, сделай так, чтобы я почувствовал себя еще более конченым ублюдком. Какого хрена ты вообще здесь забыла? Исчезни. Просто испарись, дай мне нормально дышать! Душно, блять, до тошноты, до невыносимости душно».
Сквозь удушливую пелену я слышу звук. Специфический, ритмичный стук копыт и фырканье, которое я узнаю и вычленю из сотен других звуков даже в полной отключке.
«Я что, уже окончательно ебнулся?»
Медленно поворачиваю голову. И замираю. Блять.
Моя Стрелка. Моя личная, сука, неприкасаемая девочка, к которой люди лишний раз подойти не рискуют.
Вскидываю взгляд. В седле сидит… Алиса.
В жестких лучах солнца я вижу только её тонкий силуэт.
«Ты совсем с инстинктом самосохранения попрощалась? Мою лошадь взяла… И сидит ведь, зараза такая, уверенно, как влитая. Нет, этот день меня сегодня точно добьет».
Сверху доносится её звонкий голос. Она растягивает слова, с идеальной интонацией:
— Эй, красавчик! Чего такой грустный стоишь, скучаешь? Айда ко мне, прыгай назад — прокачу с ветерком, мамой клянусь!

----------

5. Фарид

5. Фарид
5. Фарид
«Убил бы. Вот клянусь, разорвал бы голыми руками любого, кто посмел бы вот так, без спроса, оседлать мою кобылу. Но…»
Щурюсь от слепящего солнца. На меня сверху вниз смотрят два бездонных голубых океана. Она завороженно скользит взглядом по моему лицу, так искренне и наивно хлопая пушистыми ресницами, вся ярость слетает.
«Ну и как, скажите на милость, на эту прелесть орать?»
Окидываю быстрым взглядом Иру. Она уже промаргивается, втягивает воздух и явно собирается закатить второй акт этой ебучей, никому не нужной драмы. Блять, нет. Я этого не выдержу.
Снова перевожу взгляд на Алису, ровно сидящую в седле.
«Ну, а хули нет, если да?»
Подхожу вплотную. Вставляю носок ботинка в стремя поверх её кроссовка и текучим рывком закидываю свое тело в седло, приземляясь позади неё.
В нос с размаху бьет её запах — нежный, сладковатый, с легкой, искрящейся нотой. Горячее, невероятно вкусное девичье тело, пропеченное солнцем, плотно вжимается в мою грудь. Перехватываю поводья поверх её рук и высылаю кобылу вперед.
Стрелка с места рвет в галоп. Мы вылетаем с плаца на лесную тропу.
Ветер бьет в лицо, выдувая из головы остатки дерьма. Мощный стук копыт разрывает лесную тишину, по бокам сливаются в сплошную размытую стену сосны.
У меня между ног, в охуительно интересной позе ритмично двигается круглая задница.
«Никогда не думал, что докачусь до такого животного примитива. Но я, блять, прямо сейчас в мельчайших красках вижу, как эти сладкие, аппетитные булки с такой же бешеной скоростью скачут на мне. Как она с размаху насаживается до самого основания, прогибаясь в пояснице, как она срывает голос от каждого глубокого толчка… Заебись, Фарид. Приехали».
Придвигаюсь вплотную к её уху, чтобы шум ветра и грохот копыт не сожрали слова.
— Чужое брать нельзя, девочка, не учили? — хрипло выдыхаю я. — Где так в седле сидеть натаскали?
Алиса резко поворачивает ко мне голову.
«С ума сошла? На таком галопе назад оборачиваться. Одно неверное движение, кобыла шарахнется от тени, ты потеряешь баланс, и мы оба переломаем позвоночники к чертовой матери».
— А кто тебе вообще сказал, что я до этого ездила? — кричит она сквозь ветер.
«Пиздец. Отбитая... Да быть такого не может. Новичок на скаковой лошади, на галопе, да еще и по пересеченке? Не вылететь из седла на первом же повороте, не потерять стремена, поймать ритм… Это либо идиотка с полным отсутствием инстинкта самосохранения, либо… да хер его знает вообще».
Прочищаю горло.
— А если серьезно?
Она снова бесстрашно крутит головой.
— Я, Фарид, в прошлой жизни была суровым горцем! — летит мне в лицо. — Полегла в кровавой резне за честь одной блудливой блондинки. Вот, теперь карму отрабатываю в этом нежном теле! — она нарочито складывает губы уточкой. — Иди сюда, дарагой, дай поцелую...
Блядь, не знаю. Наверное, это напряг последних часов и весь этот накопившийся стресс так сказываются. Шутка вроде откровенно дурная, абсурдная, но чувствую, как грудную клетку буквально разрывает от смеха, который я не могу сдержать.
Чувствую, как Алиса уверенно тянет поводья на себя. Очень грамотно, со знанием дела гасит скорость, плавно переводя разгоряченную Стрелку с бешеного галопа на амплитудную рысь, а следом — на размеренный шаг.
Снова поворачивается. Но теперь не просто вертит головой, а скручивается всем корпусом, плотно скользя лопатками, поясницей и тугими ягодицами по моему животу и паху. Горячее, тягучее трение её гибкого тела бьет по оголенным нервам, перехватывает дыхание.
Пиздец. Невыносимо.
В голове одно дикое желание: спрыгнуть сейчас на землю, сдернуть её следом. Отвернуть кобылу мордой в кусты, сгрести эту наглую девчонку за шею, впечатать лицом в кору ближайшей сосны, спустить с неё облегающие, сводящие с ума штаны и засадить. Сразу на всю длину, грубо, до животного рыка, вбиваясь в неё так жестко, чтобы выбить нахрен всю эту дерзость. Чтобы она скулила подо мной, сжимая кулаки, и стонала, а не шуточки травила.
Алиса медленно скользит взглядом по моему лицу.
— Решила притормозить, — выдает она с невинным видом, хотя в глазах откровенно пляшут черти. — А то ты так ржал, я уж испугалась — ну всё, сейчас точно выпадешь в кусты. А нам же нельзя твое красивое лицо об ветки портить. Как ты потом поцарапанный будешь на всех так многозначительно и тяжело смотреть? Весь шарм насмарку.
Заглядываю в эти невыносимые глаза. Чего ты добиваешься, Алиса? Я же прекрасно помню, как ты смотрела на меня тогда за столом. Приоткрыв губы, забывая дышать — я думал, ты задохнешься.
«Каким же конченым, беспринципным ублюдком я окажусь, если сейчас сорвусь, возьму тебя прямо здесь, на голом животном инстинкте, а потом выяснится, что тебе нужен был не просто секс? Что, если ты ждешь чего-то настоящего, а я пустой, блять, как барабан?».
Вглядываюсь в её лицо. Здесь, в густой тени вековых сосен, её глаза кажутся неправдоподобно синими. Глубокими, затягивающими, как омут.
— Давай начистоту, Алиса, — мой голос звучит хрипло. — Чего ты от меня хочешь? На самом деле.
Она вздрагивает. На секунду тяжело опускает ресницы, затем вскидывает голову и впивается в мои глаза.
— Тебя, — почти шепотом выдает она. — Всего, Фарид. От и до.
«Нихуя себе заявка. Ты вообще отстреливаешь, под чем сейчас подписываешься, девочка? «От и до». Да ты даже верхушки этого блядского айсберга не видела. Ты моих демонов в глаза не видела, а они тебя сожрут и даже костей не выплюнут. У меня за спиной травмированный ребенок, круглосуточная мясорубка на работе и выжженная нервная система. Твое место — рядом с ровесниками, с легкими, беззаботными пацанами, у которых жизнь только начинается».
Пригвождаю её тяжелым взглядом.
— Сними розовые очки, Алиса, — мой голос звучит глухо. — Ты молодая девчонка, у тебя всё впереди. Поверь мне на слово: того, что ты сейчас ищешь, во мне просто нет. Максимум, на что меня хватит — это держать безопасную дистанцию и предложить тебе приятельское общение. И то исключительно в том формате, пока ты… — делаю короткую паузу. — гостишь в доме моего отца. Не больше.
Мне кажется, или её глаза становятся ещё темнее, ещё бездоннее? Блять, ну давай, пусти слезу. Зареви, чтобы я уже окончательно, до самых печенок почувствовал себя конченым ублюдком. В чём моя вина, мать вашу? В том, что не стал играть в спасителя и рубанул правду прямо? В том, что сразу обрубил эту херню на корню?
В кармане джинсов истерично вибрирует телефон. Отрываю взгляд от Алисы, достаю мобильник. На экране — Дёма.
«Только не это. Только не говори, что опять какая-то хуйня нарисовалась, я сегодня больше не вывезу».
Принимаю вызов.
— Слушаю.
В динамике раздается сиплое пыхтение Дёмы:
— Фарид, это пиздец. Эти клоуны-ушуисты ни хера не едут. Слились, мрази. Включили заднюю, губу раскатали, что мы тут прессу созовем, камеры поставим, ебать какая пиар-акция будет. А раз мероприятие закрытое и тупо для трудных подростков — им, видите ли, «нерентабельно тратить время тренеров».
Сжимаю челюсти так, что отдает в виски.
— Вот же суки конченые, — глухо цежу я. — Им, блять, спонсоры потом с лихвой оплатят абонементы этих детей, если хоть кто-то втянется в секцию! Им что, надо было билборды вдоль трассы растянуть, какие они, нахуй, охуительные благодетели?!
Шумно выдыхаю.
— Ладно. Что у нас по коням? Когда основной табун вернется? Может, сами как-то вытянем — в седло ребяток посадим, покатаем, чтобы хоть чем-то занять?
Дёма протяжно выдыхает в трубку:
— Глухо, Фарид. Гости всех спокойных лошадей на дальний маршрут забрали, это еще часа на два минимум. А те, кто в денниках остался… ну ты сам знаешь. Жеребцы строгие да молодняк дурной. Их под этих малолеток пускать — чистое самоубийство. Растащат, скинут, мы потом костей не соберем.
— Какое же скотство, — рычу в микрофон. — Ладно, скоро буду. На месте что-нибудь придумаем.
Запихиваю телефон в карман джинсов и снова натыкаюсь на эти глаза. Океаны. Влажные, глубокие, блядь, затягивающие. Алиса чуть склоняет голову набок. Голос звучит ровно и на удивление по-деловому:
— Я всё слышала. Выдыхай. Давай я помогу, бро.
Перехватываю поводья, разворачивая Стрелку мордой в сторону базы, и пускаю кобылу шагом.
— Алиса, тормози, — жестко отрезаю я. — Там не утренник. Там уличная шпана, трудные подростки. У половины по два привода в ментовку, семьи, где не просыхают. Суть была в том, чтобы дать им дисциплину, заинтересовать спортом, а мы бы проплатили им зал. Чем ты-то поможешь? Макраме плести научишь?
Она не оборачивается. Спину выпрямляет так, что позвонки напрягаются под одеждой.
— Серьезно? А я думала, им хороводы водить надо, — огрызается она. — Фарид, не держи меня за идиотку. Если я предлагаю, значит, я чётко осознаю, что делаю, и вывезу эту толпу.
«Хотелось бы верить, конечно. Но сейчас мы в такой заднице, что выбирать не приходится».
— Обоснуй. Можно с этого места с конкретикой? — ровно спрашиваю я.
Алиса деловито прицокивает языком:
— Я полжизни на татами оставила. У меня приличный стаж в единоборствах, — спокойно бросает она. — Я им такую ударную тренировку проведу — они у меня на матах лягут и забудут, как по подворотням шататься. А в моем клубе таким всегда рады, тренеры там мировые, Пристроим твоих хулиганов.
«Нихуя себе расклады. Не девочка, а гребаная шкатулка с двойным дном. Сплошные сюрпризы».
Остаток пути до базы мы проделываем в тишине. Гипнотизирую взглядом светлую макушку, маячащую перед моим лицом, и с каждой секундой во мне всё сильнее разрастается гадкое чувство вины. Какого хрена? Я всё сделал правильно. Расставил границы, рубанул правду. Но почему-то ощущаю себя так, будто ударил бездомного котенка.
Торможу Стрелку у левады. Спрыгиваю на песок первым, протягиваю руку, чтобы помочь, но Алиса меня технично игнорирует. Сама легко соскальзывает с седла, пружинисто приземляясь на ноги. Лицо отстраненное.
Встаю в тень бревенчатого здания, перекидывая поводья. Из дверей тренерской тут же выныривает Дёма. Подбегает, на ходу вытирая лоб рукавом. В глазах немой вопрос: «Ну что, сворачиваем лавочку?».
Смотрю на него с обреченной усталостью. Киваю в сторону девчонки.
— Вон там Алиса стоит. Она проведёт тренировку. Хер его знает, по чему конкретно, но говорит, что вывезет толпу.
Дёма тормозит. Оглядывает тонкую фигуру в облегающих штанах. Молчит пару секунд, а потом криво хмыкает:
— Ну что ж... добро пожаловать, тренер. Погнали в зал. Мы оттуда железо успели вытащить. Пространства хватит.
Алиса коротко кивает и молча идет за ним.
Сука. Ну почему я снова чувствую себя таким конченым?
Додумать эту мысль не успеваю. Со стороны въездных ворот доносится натужный гул дизеля. Стряхиваю с себя оцепенение и выхожу из тени навстречу.
Первой на ступеньки спускается женщина.
— Фарид Азамович? — она сует в мои руки папку. — Здесь списки, ознакомьтесь. Распишитесь за инструктаж по технике безопасности. Группа тяжелая, сразу предупреждаю. Глаз да глаз нужен.
Я её почти не слушаю, потому что из дверей уже начинает вываливаться «контингент».
Толпа разновозрастных пацанов, пара девчонок с агрессивным макияжем и взглядами исподлобья. Гвалт поднимается моментально. Балаган, помноженный на юношескую агрессию.
Боковым зрением цепляю резкое движение. Длинный чернявый парень жестко бьет плечом паренька помельче. Тот спотыкается, летит в пыль, а длинный нависает сверху, зло цедя что-то сквозь зубы и замахиваясь ногой.
Делаю два быстрых шага.
Перехватываю длинного за локоть. Смотрю в его зрачки.
— Энергию не туда сливаешь, боец, — роняю низко. — Хочешь доказать, что ты тут самый опасный — покажешь это в зале на матах. А слабых жрать — это удел шакалов. Усвоил?
Убираю руки. Пацан тяжело сглатывает и коротко кивает.
Толпа с гоготом и матом заваливается в здание. Женщина-сопровождающая с видом глубочайшей скуки ждет, пока я чиркну ручкой в журналах. Расписываюсь на автомате, не вчитываясь. Сую ей бумаги и быстрым шагом иду к залу. Внутри свербит гадкое предчувствие. Шпана неуправляемая, авторитетов ноль, тормозов нет — хер знает, что у них в головах. Вдруг эту мелкую там уже к стене прижали или вообще скрутили?
Бесшумно подхожу, приваливаюсь плечом к дверному косяку. И замираю.
Посреди зала стоит Алиса. Лицо каменное, от той легкой, смешливой девчонки, что полчаса назад травила байки в седле, не осталось вообще ни-че-го. Это… хуй его знает кто сейчас передо мной стоит, но прёт от нее такой жесткой уверенностью, что пробирает даже меня у порога.
Вся эта борзая свора молча, как под гипнозом, сидит перед ней на коленях. Ровными рядами. Все, кроме длинного. Он стоит в упоре лежа на кулаках. Руки у него уже ходуном ходят от напряжения, а на полу натекла приличная лужа пота.
— Мокусо, — негромко, но так, что эхо звенит от стен, чеканит Алиса. — Глаза закрыли.
Все послушно опускают веки.
— Значит так, бойцы. У нас две дисциплины. Ката — это форма, чистая техника и контроль. И кумитэ — контактный бой. Специально для тех, кто привык бездумно махать кочергами на улице, — её голос звучит ровно.
Она неспеша, почти бесшумно подходит к длинному. Тот трясется, челюсти сжал до скрипа, но терпит.
— Мы здесь куем не только тело, но и дух. Вот ты, Расул… Выйди ты сейчас на татами против нормального бойца — тебя размажут в первые же десять секунд. Тебе не выиграть ни одного спарринга, пока ты дерешься на гнилых понтах и тупой уличной агрессии. Но если ты не сбежишь, когда тебя пару раз жестко отправят в нокаут, если найдешь в себе стержень встать и продолжить бой — вот тогда ты станешь по-настоящему сильным.
Она возвращается в центр.
— Мокусо ямэ. Таттэ.
Все сидят.
— Это значит «открыли глаза и встали», — переводит Алиса.
Группа мгновенно вскакивает на ноги. Она обводит их цепким взглядом.
— Правила простые. Говорить можно только тогда, когда я спрашиваю. Перед любым ответом или действием говорите «Ос». Защитной экипировки у вас нет. Техники тоже. Сейчас вы все здесь — нули. Слабее слабых. Весь ваш уличный гонор на матах не стоит ничего. Хотите доказать обратное — доказывайте на деле, а не языком.
Она делает короткую паузу.
— Разбиваемся на пары. Возраст, пол и вес значения не имеют. Ос?
И зал, блять, нестройно, но завороженно гудит:
— Ос!
Ближайшие полтора часа я не могу оторвать от неё глаз. От того, как она ходит, как чеканит слова, как двигается — плавно, хищно, выверенно. Это чертовски красиво. От неё фонит такой бешеной энергетикой, что у меня самого внутри всё стягивается от зудящего желания скинуть обувь, выйти на маты и отработать пару связок.
Смотрю и просто не верю глазам: Расул, который еще недавно пинал мелкого в пыли, сейчас тяжело дышит рядом с ним и вполне сносно, без единого мата, показывает пацану, как правильно докручивать корпус при ударе, чтобы не потерять равновесие.
Под конец тренировки они все опускаются на татами. Садятся на пятки — уставшими, насквозь пропотевшими, но ровными рядами. Алиса опускается на колени лицом к ним. Короткая команда на японском. Она делает поклон с упором на кулаки, и вся разношерстная толпа до единого человека склоняется следом.
Алиса пружинисто поднимается на ноги. Окидывает их потеплевшим взглядом.
— Вы все сегодня отпахали как надо. Красавцы, — её голос звучит уверенно. — Слушайте сюда. Если вы не сольетесь и используете этот шанс, зал станет для вас второй семьей. Там всем плевать, сколько вам лет, кто вы по жизни и какие у вас проблемы за дверью. Это всё шелуха, которая остается за порогом.
Она делает шаг вперед.
— Улица не сделает вас сильными, она вас просто сожрет. А здесь вы соберете себя заново. Вы научитесь не просто махать кулаками, а держать удар. Контролировать свой страх, свою ярость, свою жизнь. За каждое свое достижение, за каждый новый пояс вы будете биться сами, стирая ноги в кровь и выжимая из себя все соки. Рядом всегда будут те, кто прикроет спину и не даст упасть. Выбор за вами. А мы — мы ждем вас на татами. Ос?
— Ос! — хрипло отзывается зал.
Группа рассыпается. Многие обступают Алису, наперебой задают вопросы, кто-то смеется, кто-то в стороне неуклюже, но с азартом пытается повторить выученный блок.
«Вот оно. То самое, ради чего я вообще ввязался во всё это благотворительное дерьмо. Ради чего искал спонсоров и рвал себе нервы. Если завтра хотя бы один из этих пацанов и девчонок вместо того, чтобы бухать по подворотням и искать приключений на свою голову, соберет сумку и придет на тренировку — значит, всё это было не зря».
Толпа вываливается в коридор. Алиса покидает зал последней. Рядом вдруг материализуется Дёма — я его за всей этой суетой даже не срисовал. Перехватывает её у дверей, заглядывая в глаза.
— Слушай, ну ты их просто раскатала. Это было охуенно жестко. Я сам чуть не поседел, когда ты на Расула поперла.
Алиса расплывается в улыбке. Такой теплой и искренней, что меня вдруг с силой бьет под дых острым желанием намертво впечатать её лицо в память. На её щеках проступают глубокие ямочки, стирая весь суровый образ, превращая её в необычайно милую, почти домашнюю девчонку.
— Готовь кимоно, здоровяк, — смеется она. — На следующей тренировке жду тебя на матах. Будем из тебя человека делать.
И легкой тенью выскальзывает на улицу.
«Она что, реально собралась в одиночку на моей кобыле куда-то скакать?»
Поворачиваюсь к Дёме.
— Брат, добей тут текучку по комплексу, ещё проконтролируй, чтобы эта шпана ничего не разнесла на радостях. И наколдуй магическим образом, чтобы к моему дому тачку пригнали.
Он вымученно скалится:
— Базара ноль. Обожаю разгребать всё дерьмо в одно лицо. Чем больше геморроя, тем мне, сука, интереснее жить. Всё организую.
Крепко жму ему руку и выхожу на крыльцо.
Ну точно. Сидит на моей кобыле как влитая. Хозяйка, блядь, медной горы.
Молча подхожу, перекидываю ногу и тяжелым движением запрыгиваю в седло позади неё. Без прелюдий высылаю Стрелку в амплитудную рысь.
Алиса сидит расслабленно, откинувшись назад, чувствую грудью и животом каждый изгиб её спины. В нос забивается её запах — горячий, терпкий после тренировки, смешанный с тем самым сумасшедшим ароматом её кожи.
«Молчит. Обиделась на то, что я ей в лесу наговорил? И с хуя ли меня вообще колышет её настроение?»
— Умеешь удивлять, — роняю низко. — Не ожидал от тебя такого.
Она не оборачивается.
— А я вообще много чего умею, Фарид, — в её голосе игривая нота. — Очень много. Тебе понравится.
«Ну блядь… Запрещенный прием. Так нечестно».
Заставляю себя проигнорировать этот выпад, уводя разговор в безопасное русло:
— Сама выступаешь или тренируешь?
Алиса молчит пару секунд.
— На распутье пока. Думаю, уйти ли в тренеры. Сама на татами выходить больше не хочу. Отвыступалась.
Стараясь не выдать себя, глубоко втягиваю воздух, в котором витает её запах.
— Чего так? — спрашиваю ровно. — Травму словила?
Алиса тяжело вздыхает и снижает тон до загробного шепота:
— О, это был жестокий бой… Моя противница оказалась воплощением первобытного зла. Сначала она откусила мне ухо. Я стерпела. Потом она голыми руками вырвала мне печень и сожрала её прямо на татами под аплодисменты судей. Я ползла к выходу, оставляя за собой кровавые реки, цепляясь зубами за маты… Но быстро поняла, что без печени в большом спорте ловить нечего. Пришлось уйти на пенсию.
«Что за непроходимый сюр? Как вообще с такими людьми строить нормальный диалог? И какого хера я опять давлю лыбу, как малолетка?»
Откашливаюсь, сбивая неуместный приступ смеха, и возвращаю голосу привычную жесткость.
— Я нормально спросил, Алиса. Давай без клоунады.
Алиса снова выразительно цокает языком.
— В тебе проснулся личный интерес? Ой, ну к чему это всё, — тянет она. — Мы же просто приятели. Поболтаем о погоде, пока я тут… — она делает многозначительную паузу. — гощу.
«Ясно, зацепил девчонку. Ничего, перебесится, проглотит обиду и поймет, что я всё сделал правильно».
На подъезде к дому гипнотизировать взглядом её молчаливую спину становится совсем невыносимо.
— Алис, давай только без детских обид, — глухо роняю я. — Я тебе русским языком сказал: мы можем нормально общаться. Дружить, в конце концов.
Она не оборачивается.
— Я не умею дружить с мужчиной, которого собираюсь присвоить, Фарид, — прилетает мне спокойный ответ. — И пиздеть тебе тоже не хочу. Ты можешь тут сколько угодно разводить драму, строить из себя неприступную скалу и читать мне морали. Но давай смотреть правде в глаза: в итоге ты всё равно будешь подо мной. Ну, или я под тобой. Там посмотрим по настроению.

----------

6. Фарид

6. Фарид
6. Фарид
Откровенно теряюсь. Зависаю на пару секунд с поводьями в руках, переваривая услышанное. Вот это напор. Вот это, блядь, заявочки.
Провожаю взглядом фигуру Алисы: она по-кошачьи спрыгивает с седла и, не обернувшись, спокойно чешет к дому, покачивая бедрами.
«Иди, малышка. Иди и хорошенько вытряхни всю эту опасную дурь из своей красивой головы. Нехер за взрослыми дядями увиваться. Мы таких смелых девочек пережевываем и даже не давимся».
Завожу Стрелку в конюшню и иду к дому. На заднем дворе уже тусуются. Эмин о чем-то негромко трещит с Данкой. Подхожу и крепко жму брату руку, треплю племяшку по макушке. Со стороны детской площадки прилетает мелкий ураган. Ева с разбегу забирается ко мне на колени, утыкается носом в шею и затихает. Моя девочка.
Нормально выдохнуть и расслабиться никто, конечно же, не дает. Телефон начинает вибрировать не переставая: полыхает работа, потом дергают из волонтерского центра. Вишенкой на торте — пара настойчивых звонков от Иры, которые я молча смахиваю с экрана.
Ближе к ночи тащу сонную Еву на руках в её комнату. Врубаю ночник. Дочь лежит под одеялом и гипнотизирует меня глазищами.
— Ну и чего мы зависли? — усмехаюсь я. — Чего смотришь так, будто я тебе миллион задолжал и не отдаю? Давай, выкладывай, что надо.
Ева смешно поджимает губы.
— Собаку… Большую.
«Пиздец. Я тут сам уже скоро на людей кидаться начну и выть по ночам, только большой собаки мне для полного комплекта не хватает».
Тяжело вздыхаю.
— Малыш, чтобы заводить большую собаку, нам надо жить у себя дома. Мы же не будем животину туда-сюда таскать в машине. А чтобы нам жить вдвоем у себя, тебе придется каждый день ходить в садик, пока я на работе. Понимаешь логику?
Ева хлопает длинными ресницами, переваривая сложную схему.
— Пап… В садик собаку точно нельзя, — заявляет она. — Воспитательница ругаться будет. Поэтому мы с ней просто будем сидеть дома. Вместе.
«Ну да, гениально. А потом вы вдвоем от скуки начнете мебель грызть и на курьеров бросаться».
Глухо смеюсь.
— Уговорила, женщина. Хрен с ним, собака так собака. А то я смотрю, мне как-то слишком спокойно и скучно живется в последнее время. Спи давай.
Прикрываю дверь детской и шагаю по коридору к себе в комнату.
В доме тихо. До меня вдруг доходит, что наглую занозу я не видел с нашего возвращения. Слилась? Переварила мои слова, включила мозги и поняла, что ловить тут нечего? Забилась в свою комнату и дует губы?
«Бля-а-а-а, Фарид… Тебе-то какая вообще нахрен разница? Иди спать».
Желание дойти до её двери. Вломиться туда без стука, впечатать всем телом в стену и жестко, глядя в невыносимые синие глаза, вытрясти из неё все ответы. Додавить, пока не сознается, какого хрена она вообще творит со мной, залезая в мою голову.
Пиздец. Совсем уже поехал. Окончательно долбанулся.
Захожу в свою комнату, падаю на кровать и отрубаюсь.
Выныриваю из сна от назойливой вибрации. Нашариваю телефон на тумбочке, с трудом разлепляя глаза. Номер незнакомый.
— Слушаю, — отвечаю хриплым голосом.
На том конце тактично прочищают горло:
— Фарид Азамович? Доброе утро. Это инспектор по делам несовершеннолетних. Извините, что с утра пораньше, но тут такое дело… В общем, несколько наших ребят с самого утра мне телефон обрывают. Хотят попробовать заниматься в том клубе единоборств. Спрашивают, как попасть на тренировку.
«А вот это — реально доброе утро. Пожалуй, самое доброе за последние пару недель».
С силой тру лицо свободной рукой.
— Искренне рад это слышать. Отличные новости, — говорю ровно. — Дайте мне несколько часов на согласование. Я свяжусь с руководством клуба и сегодня перешлю Вам всю конкретику: адреса, расписание и к какому тренеру им подходить. Всё организуем.
«Отлично. Теперь бы всё это срослось. Остается надеяться, что Алиса вчера не на голом энтузиазме эту схему с клубом придумала».
Быстро собираюсь и спускаюсь на первый этаж. Сушняк с утра дикий, надо хотя бы ледяной воды глотнуть.
Шагаю через порог кухни и замираю.
Алиса сидит за столом. Волосы свободно рассыпаны по плечам. С размаху налетаю на нереальный цвет глаз.
Забываю, зачем вообще сюда пришел и что хотел сказать. Внутри всё стягивается от иррационального желания подойти вплотную, опереться руками о столешницу, нависнуть над ней и рассмотреть каждый узор, каждое крошечное вкрапление в бездонной океанской синеве.
С силой заставляю себя отвести взгляд. Хрущу шеей, разминая затекшие за ночь мышцы, прохожу мимо нее к холодильнику, но глаза, сука, всё равно самовольно возвращаются и залипают на её лице.
— Что-то тебя совсем не видно и не слышно. — роняю хрипловато. — В партизаны записалась?
Она опирается подбородком на ладонь и на губах расцветает улыбка.
— А ты что, с обходом ходил, искал? — её голос звучит тягуче. — Неужели соскучился?
«Сам напросился, Фарид. Получай».
Делаю долгий глоток воды.
— Твой вчерашний перформанс сработал, — говорю ровно. — Инспектор звонила, у нас там несколько человек уже созрели. Надо выходить на руководство твоего клуба, обсуждать условия и расписание.
Алиса подхватывает со стола телефон, быстро пролистывает переписку.
— Собирайся, поехали, — отзывается она деловым тоном. — Там наши сэмпаи сегодня как раз в зале новые мешки вешают. Заодно, если повезет, сэнсэя застанем. С ним напрямую всё и порешаешь.
«Ну, деваться некуда. Куй железо, пока горячо».
— Выдвигаемся, — коротко киваю я.
Бросаю взгляд на часы — время поджимает. Открываюдверь на задний двор и сразу выхватываю взглядом Еву.
— Мелкая, сворачивай лагерь! — кричу негромко. — Поехали, нам к психологу пора.
Еватут же скатывается по пластиковому спуску, топает ко мне по газону и утыкается лбом мне в бедро.
— Пап, я не хочу. — бубнит она. — Скучно.
«Знаю, малыш. А я не хочу, чтобы ты росла зашуганным волчонком, который шарахается от собственной тени».
Идем к машине. Всю дорогу спиной и затылком чувствую, как Алиса меня разглядывает.
Сажаю Еву назад, пристегиваю. Алиса тем временем легко запрыгивает на переднее пассажирское. И весь путь до детского центра периферийным зрением ловлю на себе изучающий взгляд.
Торможу у кирпичного здания с вывеской. Выуживаю дочь из кресла.
«Отлично. Как раз успеем в зал мотнуться и всё закрыть».
Возвращаюсь к машине, падаю за руль и захлопываю дверь. Алиса с невозмутимым видом вбивает адрес додзё в навигатор на панели, откидывается на подголовник и снова впивается взглядом в мой профиль.
Всё.
— Дырку протрешь, — роняю я. — Что ты там высматриваешь постоянно?
Алиса поворачивается ко мне еще демонстративнее.
— А тебе жалко, что ли? — в её голосе скользит легкая ирония. — Я же руками не трогаю. За просмотр денег не берут.
«Еще пара таких откровенных подач, и я реально начну ощущать себя куском мяса, до которого нагло домогаются. Причем с особым цинизмом».
Торможу по нужному адресу. Алиса выпархивает из салона и уверенно чешет к лестнице, ведущей в цоколь. Иду следом, пялясь на то, как двигаются её бедра. Не могу заставить себя смотреть в другую сторону. Она толкает дверь, захожу за ней.
Просторный холл в серо-красных тонах. Пустая стойка админа, вдоль стен — стеклянные стеллажи, битком набитые кубками, медалями и фотками с турниров.
Алисакивает на кожаный диван в углу:
— Сиди, я сейчас всё раскидаю.
«Охуительно. Сначала она в лоб заявляет, что я её собственность, а теперь усаживает на диван ждать, пока она «порешает вопросики». Расту, блядь, прямо на глазах».
Сажусь. Смотрю, как она останавливается у пластиковой двери в зал, откуда виднеется только угол сине-красного татами. Делает короткий поклон и скрывается внутри. Тут же раздается густой гул мужских голосов, какой-то грохот, возня и короткий девичий визг.
Через секунду в дверном проеме материализуется здоровенный лысый мужик в кимоно и с черным поясом. А на его широченной спине, плотно обхватив шею ногами, висит Алиса.
«Сука. Какого хера у меня сейчас так чешутся руки подойти и оторвать её от него вместе с кожей? Выдыхай, Фарид. Спокойно».
Алиса ловко спрыгивает на пол.
— Слава, отлепись, а то я тебе сейчас печень пробью! — смеется она. — Сэнсэй у себя?
Её снова утягивают, гудят басами, и минуты через две она выныривает обратно. Довольная, раскрасневшаяся. Проходит мимо меня и ныряет в дверь с табличкой «Тренерская».
Минут десять полной тишины. Наконец дверь приоткрывается, оттуда высовывается её макушка:
— Заходи.
Поднимаюсь, прохожу в небольшой кабинет. За столом, заваленным бумагами, сидит крепкий мужчина средних лет со спокойным взглядом. Он встает, протягивает мне руку. Рукопожатие жесткое.
— Андрей Александрович, — ровно представляется он. — Алиса уже ввела в курс дела. Проблем не вижу, детей ваших заберем.
Он роется в стопке на столе, вытягивает лист:
— Вот летняя сетка расписания.
Беру распечатку.
— Отлично. Конкретно и по делу, спасибо, — отвечаю я.
— У нас сейчас основной состав сэмпаев и детские группы на выездных сборах, — буднично поясняет он. — Но в городе зал всё равно работает. Для новичков... за глаза хватит.
— Что по форме? — перехожу к конкретике. — Экипировку, доги — мы всё централизованно закупим на наших ребят.
Андрей Александрович отмахивается:
— На старте доги им не нужно. Пусть в обычных шортах и майках пашут. Дежурная защита у нас в зале есть. Вот когда первый месяц отсева пройдут и докажут, что реально хотят заниматься — тогда и форму возьмете. Кому бюджета не хватит — найдем бэушные варианты по своим, это вообще не проблема.
«Даже не верится. Чтобы вот так, за пять минут, закрыть сложный вопрос без лишнего геморроя и вытягивания бабок... Редкость».
Поднимаюсь, снова жму ему руку.
— Искренне благодарен. Рад, что всё решилось так быстро и адекватно.
Он чуть заметно улыбается:
— Нам это не в тягость. Ребятам дисциплина, а нам — свежая кровь в группы. Все в плюсе.
Выхожу к двери. Оборачиваюсь. Алиса делает традиционный поклон. Мужчина пригвождает её тяжелым взглядом, что воздух в кабинете, кажется, становится плотнее.
— Голову включай, Алиса, — роняет он негромко. — Природа тебе много дала. Но просрать свой потенциал из-за ветра в башке — это секундное дело. Я всё сказал.
Алиса снова кланяется и спиной пятится к выходу.
Выходим на улицу, падаем в тачку. Всю дорогу добиваю с инспектором детали в мессенджере.
Торможу у здания. Вылезаю. Алиса молча выскальзывает следом. Поднимаемся на нужный этаж. Спиной и затылком чувствую её внимательный взгляд, но комментировать не берусь.
Заходим в пустой коридор ожидания. Минуты через две щелкает замок, и из-за двери показывается дочь.
«Ну идеальный же день. Прям как по маслу всё идет, никакого головняка. Хоть в календарь красным маркером обводи».
Смотрю на Еву. Идет, сопя носом.
— Так, — подхожу ближе. — Иди пока с Алисой посиди на диване, я сейчас с Дарьей Владимировной переговорю, и поедем.
Захожу в кабинет. Психолог сидит за столом.
— Добрый день, — говорю ровно. — Ну что, как у нас успехи?
Она откладывает ручку и поднимает на меня тревожный взгляд.
— Фарид Азамович, я, согласно этике, не могу раскрывать Вам все детали наших бесед, но… динамика отрицательная. Всё несколько хуже, чем я предполагала.
«Да ёбаный в рот. А я-то, наивный, уже расслабился. Радовался, как всё легко сегодня складывается».
— Конкретнее. Что случилось? — мой голос сразу твердеет.
Женщина многозначительно вздыхает:
— Сегодня я попросила Еву нарисовать ваш дом. Во-первых, она закрасила его черным цветом. А во-вторых… она нарисовала, как он горит. Дом полностью охвачен пожаром.
«Может, это гирлянда новогодняя? Или спецэффекты какие? Блядь, только пожаров мне в черных домах не хватало для полного счастья».
— И как это перевести с психологического на русский? Что это значит? — спрашиваю сухо.
Психолог снова тяжело вздыхает:
— Это маркер высочайшей тревожности. Адаптация к новым жизненным условиям перешла в стадию агрессивного отторжения. Ребенок категорически не чувствует себя в безопасности. Процесс сепарации и стресс выливаются в деструктивные образы…
«Ясно. Значит, нихуя у меня не получается. Как отец я полный ноль, раз ребенок в таком стрессе».
Выхожу из кабинета с чугунной головой. Смотрю на диванчик в коридоре. Алиса с Евой в две руки, синхронно и с одинаково невозмутимыми лицами методично выгребают леденцы из стеклянной вазочки на журнальном столике.
«Смотрю я на нее — ну не сказать, что прям всё так хреново и ребенок на грани срыва. Сидит, конфеты точит. Но я ж не специалист, хер его знает, как эти травмы выглядят».
Подхожу, опускаюсь на диван рядом с дочерью. Ева виновато опускает глаза на свои кроссовки.
— Ев, послушай меня, — начинаю спокойно. — Скажи мне честно… Что за пожар в доме?
Ева вжимает голову в плечи и смотрит еще ниже. С другого края дивана доносится бодрый голос Алисы:
— Давай, руби правду-матку.
Ева шмыгает носом и еле слышно бубнит:
— Она каждый раз заставляет меня рисовать этот дурацкий дом! Каждый раз, пап! Меня уже тошнит его рисовать! Зачем ей столько моих домов? У неё что, своих нет?
Она поднимает на меня огромные глаза и добивает:
— Ну я и решила его сжечь, чтоб она больше не просила. Ты что… сильно расстроился?
«Я бы на твоем месте, наверное, еще и бензинчиком плеснул для верности. Пиздец. Мозгоправа надо срочно менять».
Усмехаюсь и с явным облегчением треплю Еву по волосам.
— Ну спалила и спалила. Главное, чтобы пепел красиво по ветру разлетелся, — роняю я. — Погнали домой, поджигательница.
Ева оживает, довольно шмыгает носом и соскакивает с дивана. Алиса бодро шуршит фантиком, отправляет в рот очередную добытую конфету.
— Ну вот, а ты боялась. Я ж тебе говорила, батя у тебя адекватный, масштаб разрушений оценит, — заявляет она. — А вообще, Ев, с такими специалистами, любой человек через месяц начнет по ночам с топором за голубями бегать. Идем отсюда, пока нас не заставили дерево рисовать.
Доезжаем до дома. Всю дорогу слушаю, как мелкая с чувством, с расстановкой жалуется Алисе на унылую жизнь, скучные карточки и тяжелую детскую долю. Торможу во дворе. Ева выпрыгивает из салона и пулей мчится к площадке.
Бросаю взгляд на часы на приборной панели.
«Так, всё, пора двигать на работу, иначе графики полетят к чертям собачьим».
Поднимаю глаза — и тону. Оказывается, Алиса уже перебралась через подлокотник и придвинулась почти вплотную. Смотрит на меня, а я разом теряю все мысли, снова залипая на узоре её глаз.
Она плавно подается еще ближе, сокращая дистанцию до нуля. Её запах туманит рассудок. Здравомыслие с хрустом летит к чертям.
Чувствую, как её мягкие, невыносимо нежные губы едва ощутимо касаются моих. Легко. Дразняще. А в следующее мгновение она ловко, кончиком горячего языка проталкивает мне в рот карамельный леденец.
На языке взрывается вкус ягодной карамели, смешанный со вкусом её губ. Перед глазами натурально мутнеет. По венам бьет прошибающий до костей кайф, мозг отключается. Забываю про работу, про время, вообще про всё на свете.
— Так и знала, что ты сладкий, Фарид, — шепчет она мне в губы.
Сглатываю вязкую слюну вместе с карамельным вкусом.
«Тормози. Соберись, блядь. Не смей вестись на эту откровенную провокацию».
— Ты во что играешь, ненормальная? — глухо, на грани рыка выдыхаю я ей в приоткрытый рот.
В ушах стоит оглушительный гул. Пульс лупит по вискам кувалдой от одного только жгучего, неконтролируемого желания — жестко запустить пальцы в её волосы на затылке, с силой удержать и смять эти губы по-настоящему. Грубо. До боли, до сбитого дыхания и искр из глаз.
Синие глаза вспыхивают, она неторопливо отстраняется на пару сантиметров.
— Дыши ровнее, Фарид. Я же аккуратно, — её голос звучит мягко. — Дай срок, и ты сам начнешь умолять, чтобы я с тобой это сделала. И не один раз.

----------

7

7
7
Мир в буквальном смысле перевернулся с ног на голову. Вишу на турнике, зацепившись подколенями за холодную сталь, чувствую, как кровь стучит в висках, а щеки горят огнем.
«Я это сделала. Шагнула за флажки. И он не оттолкнул!»
На губах пульсирует сумасшедший контраст. Карамельная сладость леденца и его вкус. Губы у него оказались жесткими, обжигающе теплыми, с тяжелым привкусом. В нем вообще всё — сплошная, опасная порода, к которой тянет как магнитом, и которую хочется распробовать.
В перевернутом поле зрения внезапно вырастают маленькие кроссовки. Фокус наводится, и перед моим лицом, вверх ногами, появляется Ева. Девочка хмурит светлые брови, разглядывая меня.
— Тебе не страшно вниз головой болтаться?
«Мне страшно, мелкая, что меня отсюда выпнут раньше, чем я успею зацепиться за твоего отца. А это так, гимнастика».
Раскачиваюсь и улыбаясь ей в глаза.
— Когда четко контролируешь свое тело, вообще ничего не страшно. Хочешь, сальто назад крутану? Будет красиво.
Ева молчит. Продолжает смотреть упрямо. Замираю перед её носом.
— Не хочешь фокусов? Ладно. А сама-то ты чего так боишься?
Она не отводит взгляд. Даже не моргает, только кулачки сжимаются.
— Садика, — бубнит она. — И того, что папа скоро сильно разозлится, потому что я туда не хожу и всё ему порчу.
«Уметь признать вслух то, от чего тебя трясет — это уже половина победы. Взрослые десятилетиями этому учатся, а ты вон, рубишь с плеча».
Отпускаю трубу, делаю легкий полуоборот в воздухе и мягко приземляюсь на корточки перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— А чего там страшного в этом садике? Кормят невкусно или воспитатели злые?
Ева опускает глаза на свои ботинки. Плечи поникают.
— Там кровати в ряд стоят. И шкафчики одинаковые, — её голос дрожит и падает до шепота. — Это… очень похоже на детский дом. Я там сижу и боюсь, что вечером папа за мной не придет. А я ничего не смогу сделать…
«Ох, девочка… Если кто в этой жизни и находится в безопасности, так это ты. Тебе-то как раз переживать вообще не о чем».
«Думай, Алиса. У тебя первый курс за плечами. Это немного твой профиль. Точнее, должен был им стать, пока жизнь не свернула не туда, но сейчас это уже не имеет значения».
Шумно выдыхаю.
— Слушай, а та тетя-врач, которая требует от тебя дома, она что на всё это говорит?
Ева продолжает усердно ковырять носком кроссовка резиновую крошку покрытия.
— Говорит, что это травма потери, — бубнит она явно чужими взрослыми словами. — Что мне нужно научиться доверять миру. А я не хочу миру, я хочу, чтобы папа был рядом.
Стараюсь поймать её ускользающий взгляд.
— А папа?
Она снова тяжело вздыхает.
— Папа говорит, что скорее мир рухнет, чем он меня там забудет. Он всегда приезжает самым первым, я даже компот на полднике допить не успеваю. Но когда за ним закрывается дверь группы… мне всё равно становится страшно.
«Логично. Я бы на твоем месте тоже до паники боялась, что за мной однажды не вернется такой мужик. Тут и без детского сада паранойю легко заработать».
Слегка улыбаюсь и поднимаюсь на ноги.
— Ладно, кроха, пошли-ка в дом, поищем кого-нибудь из взрослых. Нам нужна компания.
Ева поднимает на меня глаза.
— Дедушки нет, он по делам уехал. Дома только дядя Эмин и Дана.
«Ага. Значит, будущий деверь и его дочурка с телефоном в руках. Кстати, святая девочка, дай Бог ей космических охватов и миллион подписчиков. Столько личной инфы про всю семью в сторис сливать — это талант нужен. Блогеры вообще потрясающие и полезные обществу люди. Особенно для тех, кто выслеживает их родственников».
Шагаю за Евой на кухню. Там за столом обнаруживается мой будущий деверь. Огромный, смуглый, залипший в телефон. Рядом сидит его дочь — такая же высокая, смуглая и тоже с телефоном в руках. Цифровая семейная идиллия.
Окидываю взглядом новых родственников.
— Всем привет. Я Алиса, временно занимаю вашу гостевую, — говорю мягко.
Дана отрывается от экрана и прищуривается.
— Привет. Слушай, а мы нигде не пересекались? Лицо прям знакомое.
«Нет, милая. Давай, ныряй обратно в свои соцсети, не надо в меня так всматриваться».
Тут подает голос её отец. Поднимает голову и смотрит темными глазищами, от которых никуда не деться.
— Эмин, — ровно басит он. — Наслышан. Любительница проверять чужие челюсти на прочность и устраивать погромы?
«Ну, из песни слов не выкинешь. Иначе меня бы сюда не сослали».
Выдыхаю. Сейчас главное — самой верить в то, что несешь, и делать это естественно.
— Эмин, выручайте, — иду в наступление. — Мне нужно срочно, жизненно необходимо, метнуться по одному адресу. Будьте человеком, отвезете? Еву берем с собой, я за ней пригляжу.
Он откладывает телефон. Смотрит на меня не отрываясь.
— Это Данка тебя обработала, чтобы под благовидным предлогом из дома слинять?
Дана возмущенно пучит глаза, набирая в грудь воздуха для оправданий, я её опережаю:
— Инициатива моя, — невозмутимо отвечаю я. — Но её мы тоже можем захватить. Чего ей в четырех стенах киснуть.
«И вот итог: я уже пристегиваюсь на заднем сиденье рядом с детским креслом, попутно диктуя Эмину нужный адрес. Золотые люди, а не родственники. Сразу видно — любящая семья всегда придет на выручку».
Родственники — это, конечно, не самое главное в жизни, но когда они вот такие сговорчивые и легкие на подъем, это сильно упрощает дело. Теперь бы еще Фарид так же быстро сдавал свои позиции, и цены бы этой семье не было.
Зависаю в телефоне. Машина плавно тормозит. Эмин глушит двигатель, скрещивает огромные руки на груди и тяжело откидывается на спинку сиденья.
— Жизненно важная поездка в детский сад? — роняет он спокойно. — Что, манка остывает или медведя плюшевого в заложниках держат?
Выдыхаю и поворачиваюсь к мелкому пассажиру.
— Смотри, кроха. Вот детский сад. Внутрь мы сейчас не пойдем, мы будем в засаде сидеть. Следить.
Спереди раздается короткий смешок Данки и тяжелый, философский вздох Эмина.
— В моей жизни было много всего, — философски басит он. — Но в засаде у детсада я еще не сидел.
Ева непонимающе моргает огромными глазищами:
— А за кем следить?
Подмигиваю:
— За всеми. Будем смотреть, как забирают последних детей, как закрывают двери, как уходят нянечки и воспитатели. Сама увидишь — тут невозможно остаться на ночь. Как бы ты ни сопротивлялась, тебя в любом случае депортируют отцу.
«Потому что лучше один раз увидеть всё своими глазами, чем сто раз выслушивать умные лекции от психолога с её горящими домиками».
И вот мы сидим. Смотрим, как через ворота торопливо выходят родители, утягивая за собой детей. Данка вытягивает свои длинные ноги.
— Ев, ты реально на измене, что все свалят, а тебя тут забудут? — хмыкает она. Ева робко кивает.
— Ой, расслабься. Мой батя вон вообще один раз за мной приехать забыл. Как он выражается — «не рассчитал время». И ничего, тусила на вахте с охранником.
Эмин невозмутимо продолжает смотреть на ворота.
— Дан, ты покрутись с мое, я посмотрю на тебя. Забрал же в итоге? Забрал. Целую и невредимую.
Двери сада начинают закрываться, работники потянулись к выходу. Выхватываю взглядом знакомую фигуру, идущую к калитке.
«Мать моя женщина… С такими выдающимися формами Полинка скоро прямиком в абсолютную весовую категорию перейдет».
Распахиваю дверь и пулей подлетаю к ней.
— Ос, красотка!
Полина расплывается в широченной улыбке и от души хлопает меня по плечу:
— Алиска! Совсем пропала! А мы только вчера со сборов пригнали. По пять тренировок в день, швыряли медболы по шесть килограмм, пахали как проклятые… Просто чистый кайф!
«У меня сейчас свой кайф. Специфический, с тяжелым взглядом».
Улыбаюсь ей в ответ:
— Зови бабулю, дело есть.
Выходит тетя Наташа. Расцветает, увидев меня.
— Алисонька! Какая там тебе срочная помощь понадобилась, говоришь? — спрашивает она тепло.
Киваю в сторону машины.
— Тёть Наташ, выручайте. Там у ребенка фобия, что её тут на ночь забудут. Спасать надо.
Тетя Наташа понимающе улыбается.
— Понятно всё с вами. Что, экскурсию организуем?
И вот вся наша разношерстная бригада шагает по гулким коридорам опустевшего сада. Ева жмется к моей ноге, я ободряюще сжимаю её маленькое плечо. Тетя Наташа наклоняется к ней:
— А ты, значит, садиков боишься, стрекоза? Ну пошли, будем смотреть, что тут у нас прячется.
Она гремит связкой ключей. Открывает одну группу за другой. Показывает пустые игровые, аккуратно заправленные ряды кроваток, открытые пустые шкафчики. На третьей группе Ева уже перестает жаться к моей ноге и идет сама, с любопытством оглядываясь. Зашуганность из глаз потихоньку уходит.
Тетя Наташа приседает перед ней и лукаво подмигивает:
— Я ведь тут, как на пенсию вышла, в сторожа подалась. И поверь моему опыту: за десять лет ни одного ребенка мне на смену еще не оставили!
Смотрю, как у Евы расправляются плечи, чувствую, как самой становится спокойней.
А следом накрывает скребущая тоска.
«Вот бы и мне сейчас кто-нибудь так же по-простому, глядя в глаза, пообещал, что меня нигде не забудут. Что за мной обязательно придут и не оставят одну в пустой комнате, что бы ни случилось».
Обратно едем почти в тишине. Тормозим у ворот. Выскакиваю из салона, отстегиваю Еву, и она вприпрыжку несется к крыльцу.
Ныряю за ней в дом, машинально шагаю через порог прихожей — и замираю.
Меня прошибает отрезвляющей мыслью, на секунду перехватывает дыхание.
«Алиса, какая же ты непроходимая идиотка».
Если Ева больше не боится… Если она спокойно пойдет в сад — у меня практически не останется времени.
Я своими собственными руками, на голом альтруизме, только что блестяще устранила проблему, которая давала мне фору. Сама себе вырыла яму и торжественно в неё прыгнула.
Шах и мат.
Стою, ошарашенно моргая. Воздух в легких словно застыл.
Слышу, как за спиной тихо открывается входная дверь. Оборачиваюсь — и теряюсь еще больше.
Фарид. Высокий, убийственно спокойный. Замер на пороге, широкими плечами заслонив дверной проем.
Смотрю в его темные глаза, и хочется плюнуть вообще на всё. На гордость, на правила, на время, которого не осталось. Хочется сделать шаг, вцепиться в него, вжаться всем телом и почувствовать его рядом. Ощутить его тепло. Больше не могу контролировать собственное лицо. Не могу заставить себя стоять ровно. Сердце срывается с ритма, бьет по ребрам тяжело, до спазма в груди. Больше всего на свете сейчас хочется заставить его перестать смотреть на меня вот так… спокойно.
«Ты мучаешь меня этим непробиваемым спокойствием. Изводишь, выворачиваешь наизнанку. Мне больно, Фарид. Физически, невыносимо больно от этого взгляда».
Впиваюсь взглядом в его жесткое лицо.
«Ты будешь моим».
Черный взгляд невозмутимо скользит по моему телу. Сканирует, взвешивает и… отторгает за ненадобностью. Губы трогает усмешка, от которой в венах стынет кровь.
— Выдохни, девочка, — рокочет он. — Сбавь обороты и иди, куда шла.
Покорно опускаю ресницы, пряча за ними полыхающий огонь.
«Играй. Можешь и дальше строить из себя ледяную, неприступную скалу. Но я всё равно тебя вскрою. Украду, вырву с корнем, присвою себе без остатка. Ты просто еще не понял, что уже обречен. Прекрати. Прекрати на меня так смотреть! Что это за снисходительная улыбка? Алиса, очнись, ты его теряешь. Он сейчас просто пройдет мимо. Уедет, вычеркнет тебя из головы и никогда, ни единого раза больше не вспомнит. А ты будешь валяться на пустой кровати, стирать пальцы об экран, листая его фотки, и просто сдыхать. Сдыхать от бессилия, мечтая отдать всё на свете лишь за то, чтобы снова вот так постоять рядом с ним».
Сил больше нет. Удерживать на лице маску становится больно.
Растягиваю губы в улыбке:
— Да я даже с ручника еще не снялась, Фарид. Это ты у нас, походу, шалун... фантазируешь обо мне?
Всё. Еще секунда, и я разрыдаюсь, разворачиваюсь спиной и ухожу в свою комнату. Нужно выровнять дыхание, пережить этот очередной отворот и заставить себя не бросать начатое.
Залетаю в спальню и плашмя падаю на кровать.
«Ничего, Алиса. Мы всё равно нанесем ему пользу и причиним счастье».
Руки леденеют.
Накрывает ужасом от понимания, что всё летит в пропасть. Боже, Алиса, он тебя не видит! Он вообще не хочет тебя видеть! Еще чуть-чуть, и ты превратишься для него в назойливую помеху, через которую он однажды раздраженно перешагнет и пойдет дальше, даже не оглянувшись. И что тебе останется? Пустота? Пепелище?
От мысли, что он окончательно меня оттолкнет, в груди всё скручивается, не хватает кислорода. Неужели он не видит? Неужели он, такой умный и проницательный, не понимает, как меня ломает? Не чувствует, что он нужен мне до остановки пульса?!
До утра пялюсь в потолок. Не могу сомкнуть глаз ни на секунду. Нужно действовать. Срочно, пока я не сошла с ума.
Выхожу в коридор и тут же замираю: из спальни в самом конце коридора выскальзывает заспанная Ева.
«Ага».
Иду, стараясь не дышать. От адреналина в ушах стоит гул, словно я иду на взлет. Тихо толкаю дверь. Плотные шторы превратили комнату в склеп.
Слышу раскатистое дыхание. Не такое, как у него обычно.
«Ничего, милый. Вот проснешься, упрешься взглядом в меня, лежащую на твоей подушке, и мы посмотрим, как твое хваленое спокойствие треснет по швам».
Подкрадываюсь к краю кровати. Ноги колотит нервной дробью.
«Так, Алиса, уйми тремор и ляг как-нибудь поэротичнее. Грация пантеры, помнишь?»
Аккуратно соскальзываю под одеяло, гипнотизируя в полумраке огромную гору из скомканного пледа.
«Отчаянные времена требуют отбитых мер».
В этот момент с громким щелчком открывается дверь. Вспыхивает свет.
«Какого хера? Кто тут шляется с утра пораньше, как у себя дома?!»
Моргаю от яркого света, смотрю перед собой и мир рушится.
«Ты облажалась, Алиса. Ты облажалась с таким грандиозным размахом, что тебя даже хоронить не станут».
В дверях стоит тётя Маша. Она не смотрит на меня. Её взгляд пригвожден к огромному бугру под одеялом.
— Азам… — звенит её голос. — Ты на старости лет вообще берега попутал?!
Одеяло начинает шевелиться. А я нет. Я уже умерла и жду распределения в ад.
Из-под складок выныривает взлохмаченная голова. Он спросонья щурится на свет, невинно хлопая ресницами:
— Машуль...
Осекается. Медленно, как в дешевом фильме ужасов, поворачивает голову и фокусируется на мне. Его глаза натурально лезут на лоб. В них вспыхивает животный ужас, вжимается в спинку кровати.
— Машуль!! — дико рычит Азам. — Клянусь, это вообще не то, что ты думаешь!!!

----------

8

8
8
Крутится, вертится не только шар голубой, но и вся комната.
«Тут уже и к гадалке не ходи — это конец».
Не понимаю, трясет меня или нет. Вообще не ощущаю собственного тела, только сжигающее чувство стыда. Залезть в постель к свободному мужчине — это одно, но вот так эпично вляпаться — совсем другое.
Перед глазами всё больше плывет. Пытаюсь хоть как-то собрать мысли в кучу и исправить катастрофическое положение, но слова уже сказаны. Что может быть хуже идиотского оправдания «это не то, что ты думаешь»?
«А что говорить? Извините, я просто кроватью ошиблась? Может, именно это и стоило произнести…»
Сбоку гудит отчаянный бас:
— Маша… Ну я же не дебил совсем, чтобы кого-то в нашу с тобой супружескую кровать тащить!
«Нет, Азам, Вы просто слишком доверчиво спите. Заходи и бери тепленьким, никто и не заметит».
Голос тети Маши звучит ровно.
— А, то есть не в супружескую, значит, можно?
«Кажется, адвокат из него так себе. Мужик откровенно тонет».
— Машуля, нет! Да я бы никогда в жизни! Ты на меня посмотри, ты мне веришь?! — рычит он с неподдельной паникой.
«Плохо. Всё очень плохо. Ему надо было спрашивать иначе: кому ты веришь больше — мне или своим бесстыжим глазам?»
Слышится глубокий выдох.
— Азам, самое смешное, что верю. Ты на свои глаза посмотри — у тебя сейчас сердце остановится от ужаса. Дыши давай. У меня мать на пенсии, а все хорошие кардиологи, которых я знаю, слишком далеко.
«Блестящий итог, Алиса. Мало того, что чуть не разрушила чужую семью, так еще и довела человека до инфаркта».
Шмыгаю носом.
«Кто эту кашу заварил, того пусть первым на месте и расстреливают».
Поднимаю горящее лицо и смотрю на женщину, мужа которой я только что скомпрометировала.
— Тёть Маш… — сбивчиво пищу я. — Я… я только что пришла. Я просто двери перепутала, честное слово… Как же мне стыдно…
Она переводит взгляд с мужа на меня.
— Алиска? Ты, что ли? — её голос звучит ровно. — Мать твоя, конечно, жаловалась, что ты совсем с катушек слетела. Но чтоб настолько… Ты это сейчас специально устроила? Что бы уехать отсюда?
«Нет… Пожалуйста, только не это. Не выгоняйте меня, мне нельзя уезжать».
Тетя Маша тяжело вздыхает.
— Погоди-ка. А к кому ты тогда вообще собиралась залезть в этом доме?
«Молчи, Алиса. Сдавать свои планы нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе объект прямо сейчас предупредят и забаррикадируют».
Азам тем временем уже подлетает к жене, как брошенный на берег дельфин.
— Машуль, я тут так по тебе скучал, что чуть от тоски не сдох! — выпаливает он. — А сейчас вообще второй раз чуть концы не отдал от разрыва сердца!
Он шумно выдыхает, поворачивает ко мне лицо. В его глазах полыхает бешенство, выдержать этот зрительный контакт невозможно. Хочется сжаться в точку.
— Ты больная на всю голову, девочка? — цедит он. — К женатым мужикам в постель лезть?
«Да сдался мне ваш женатый статус. У меня вообще-то была совсем другая цель...».
Спиной чую — надо срочно эвакуироваться. Сползаю с огромной кровати, толком не чувствуя собственных ног.
— Мне правда невыносимо стыдно, — выдыхаю я. — Это идиотская ошибка. Извините меня.
В приоткрытую дверь заглядывает тот, кого сейчас я мечтала бы увидеть меньше всего на свете. Всё. Контрольный в голову. Это окончательное и бесповоротное фиаско.
Фарид. Высокий, широкоплечий, убийственно спокойный.
— Маша, с возвращением… — начинает он раскатистым басом, от звука которого я начинаю полыхать уже совсем другим пламенем.
Он не договаривает. Осекается на полуслове, натыкаясь на меня — босую, растрепанную, стоящую в метре от разоренной постели.
Его лицо меняется. Глубокий взгляд тяжелеет, наливается черным мраком. Пространство в комнате словно схлопывается, высасывая весь кислород, под тяжестью давящего внимания. Он сканирует меня до самых костей, препарирует взглядом.
Губы Фарида медленно изгибаются.
— Надо же, Алиса… — рокочет он. — А ты времени даром не теряешь. Начала домогаться сразу главы семьи?
Всё. Сердце просто срывается в пропасть и разбивается вдребезги. Чувствую, как пальцы начинает колотить дрожь. Всё идет настолько не так, настолько мимо, что хочется провалиться сквозь землю. Горло сдавливает жесткий спазм — я на самой грани, еще одна лишняя секунда в этой комнате, и я разревусь.
Быстро перебираю ногами, невнятно причитая и бросая в пол какие-то жалкие извинения на ходу.
В дверях мне приходится протискиваться мимо Фарида. Мажу плечом по его твердой груди, и меня мгновенно обдает плотным жаром его тела. От этого случайного трения уже полыхаю. Господи, как же хочется прижаться и спрятаться. Но после такого мне это явно не светит. Я всё уничтожила своими же руками.
Выныриваю в коридор, глубоко, до боли в ребрах заглатываю воздух и почти бегом несусь в сторону своей спальни.
Вдогонку, ударяя по моим оголенным нервам, в спину прилетает его низкий, вибрирующий бас:
— А ты у нас, оказывается, та еще извращенка… — рокочет он с тягучей хрипотцой. — Занятно.
Залетаю в комнату и падаю кровать. В ушах стоит грохот собственного пульса. Пытаюсь сделать вдох, а он застревает в горле, раздирая трахею. Грудную клетку сдавливает, пальцы на руках сводит ледяной судорогой, они перестают меня слушаться. Перед глазами всё плывет и стремительно темнеет. Хватаю ртом пустоту, задыхаясь, а сердце срывается в хаотичный ритм. Господи… я что, умираю? Прямо сейчас, вот так обрывается жизнь?
Кое-как, спустя бесконечные минуты, невидимая удавка на шее ослабевает. Долго, надрывно дышу, уставившись в потолок. Потом ползу в душ и снова падаю на кровать.
Всё. Я отсюда больше не выйду. Никогда.
Грудная клетка рвется на куски, пульсирует саднящей раной. Я ведь хотела только одного. Чтобы перестал мучить ледяным равнодушием, перестал смотреть сквозь меня. А что, если под этой броней вообще ничего нет? Что, если он и правда ничего не чувствует и никогда — слышишь, Алиса, никогда — не сможет? Как это вообще осознать и не свихнуться? Как смириться с мыслью, что он пойдет дальше, выкинет меня из головы, словно досадную ошибку, и однажды полюбит кого-то другого? Будет смотреть на неё глубоким, темным взглядом, будет касаться её, дышать ею… Хочется выть, вгрызаясь зубами в подушку.
К вечеру желудок сводит болезненным спазмом, цинично напоминая, что я всё еще жива. Спускаюсь на кухню. Накладываю в тарелку что-то не глядя, сажусь за стол и ковыряю еду вилкой.
Тихие шаги. На пороге появляется тетя Маша.
«Только не это. Кошмар продолжается».
Она замечает меня. Замирает на секунду.
— Тёть Маш, вы еще раз извините меня за… — хрипло начинаю я.
Она поднимает руку, останавливая меня.
— Алиса, хватит. Мне Азам с самого утра мозг чайной ложкой выедает своими оправданиями, если еще и ты сейчас начнешь — я точно кого-нибудь прибью. Проехали. Просто сделай одолжение, сверяй в следующий раз маршрут и не прыгай больше к нему в постель. У деда психика не казенная.
«Обещаю. Больше никаких слепых прыжков веры. Пока не получу точные координаты нужного мне тела — ни в одну кровать ни ногой. Сначала разведка, потом штурм».
Молча и виновато киваю. Тетя Маша наливает себе воды, подходит к столу и садится напротив меня.
— Так к кому ты пробиралась-то? К Эмину? — она задумчиво качает головой. — Ой, не советую. В эти игры с ним лучше не играть. Он мужик тяжелый, с двойным дном. Если сам дверь не открыл и не позвал — лучше не лезть, снесет и не заметит.
Она делает медленный глоток.
— Значит, к Фариду.
Это звучит не как вопрос...
— Тоже гиблая затея, Алис, — уже мягче добавляет она. — Ты об него просто в кровь разобьешься, а он даже не пошатнется. Не лезь туда. Тебе же хуже будет.
Снова молча киваю.
«Нет, тёть Маш. Я не отступлю. Разобьюсь — значит, разобьюсь. Сейчас переварю этот позор, соберу по кускам остатки гордости и пойду дальше. Просто так я ему уйти не дам».
Убираю тарелку в раковину и поднимаюсь наверх. Заворачиваю за угол и тут же впиваюсь взглядом в него.
Фарид стоит у своей двери. Спина напряжена, широкие плечи развернуты, одна рука тяжело покоится на металле дверной ручки. Его глаза — без дна, сплошная, поглощающая всё живое чернота — неотрывно смотрят на меня. Замираю. Меня затягивает в этот мрак, стирая всю недавнюю панику, все страхи и сомнения.
По его жесткому, точеному лицу скользит отстраненная усмешка. Он молча отворачивает голову, нажимает на ручку и скрывается в спальне. Дверь остается приоткрытой.
Другого пути нет. Больше никаких сомнений и шагов назад. Вижу только узкую полоску света из его комнаты. Иду вперед, как в трансе, не чувствуя пола под ногами. Толкаю дверь, переступаю порог и, не глядя, нажимаю на замок за спиной. Поднимаю глаза.
Кажется, Фарид именно этого и ждал.
Он стоит, небрежно прислонившись к стене. Сгусток подавляющей мощи. Мужчина, способный сломать человека пополам одним движением. Тот, кто привык стирать в порошок одним только немигающим взглядом.
Черные глаза оценивающе скользят по моему телу, сканируя каждый изгиб, и невозмутимо поднимаются к лицу.
— Ну? — разлетается по комнате его низкий голос.
Страшно… До звона в ушах страшно.
Делаю твердый шаг вперед.
— Раздевайся и ложись на кровать, — выдаю ледяным тоном. — Я хочу тебя. И я тебя возьму. И даже не думай возражать. Я вообще запрещаю тебе сейчас открывать рот.
По его жесткому лицу скользит откровенно холодная усмешка.
— Девочка, ты роли не перепутала?
Делаю еще один шаг, вскидывая подбородок и глядя прямо в эту непроглядную тьму его глаз.
— Молчать, я сказала! — цежу с максимальным напором. — Ты мой. Усвоил? Только мой.
В его взгляде вспыхивает опасный огонь. Слышится снисходительный смешок.
— Иди тренируй свои приказы на податливых мальчиках из клуба, Алиса, — рокочет он. — Им такие игры зайдут. А в мою сторону даже облизываться не смей. Зубы сломаешь.
«Нет. Не сломаю».
Делаю еще один шаг. Меня накрывает тяжелым, одурманивающим жаром его тела. Вдыхаю его запах — терпкий, темный микс дорогого парфюма, табака и чистой, подавляющей мужской власти.
— Мне не нужны податливые мальчики, Фарид, — выдыхаю я. — Мне нужен только ты.
Смотрю в его глаза. Черный зрачок расширяется, превращаясь в ненасытную бездну. Мое сердце снова срывается в бешеный галоп, становится невыносимо стоять.
Он отрывается от стены. Делает один текучий шаг навстречу. Под тонкой тканью бугрятся напряженные до предела мышцы. Его глаза теперь — два черных прицела, направленных в мою душу. По жестким линиям лица снова ползет холодная усмешка.
— Я тебя предупреждал, Алиса. Давал шанс уйти, — рокочет он низко. — Если я сейчас до тебя дотронусь, мне не хочется под утро чувствовать себя конченой мразью.
«Это уж точно не то, что ты должен чувствовать под утро. Никаких сожалений».
Мне до мышечной судороги хочется его трогать. Медленно поднимаю руки, чтобы коснуться напряженной груди.
— Не будешь, — шепчу я.
Не успеваю закончить движение — хищный бросок. Обжигающие пальцы перехватывают мои запястья в воздухе. Неуловимое движение — и Фарид рывком заламывает обе мои руки мне за спину, вжимая меня в свое каменное тело. Если бы я захотела, даже если бы начала биться в истерике, я бы не вырвалась.
Смоляной взгляд скользит по моему лицу. От глаз к губам, заминаясь на них голодным прицелом, и обратно наверх. Его свободная рука поднимается и ложится мне на шею. Чувствую грубую мозолистость на подушечках его длинных пальцев, чувствую пульсирующий жар его ладони. По всему телу разлетаются тысячи электрических искр.
Он молча стоит и смотрит. Подавляет. Его черные глаза продолжают завораживать, затягивая в себя. Во рту пересыхает, дышать становится нечем. Мне кажется, я проваливаюсь в темную бездну его зрачков.
По его лицу снова скользит холодная, дьявольская усмешка. Он склоняет голову и начинает говорить:
— Девяносто... сто десять... Куда разгоняешься, дрянь? Ты же у нас такая смелая была.
Ошарашенно моргаю. Что?
Фарид плавно склоняется к моему лицу. Меня обдает его горячим, терпким дыханием, которое скользит по моей щеке, опаляет губы.
— Ну что? — рокочет он с жуткой насмешкой. — Доигралась? Страшно теперь?
«Нет. Не страшно. Только не с тобой. Нет…»
— Нет... — срывается с моих губ шепот.
Его рука скользит с моей шеи на затылок. Длинные пальцы безжалостно вплетаются в волосы, и притягивает меня к себе ещё ближе. Пространство вокруг идет рябью. Теряю способность стоять, повисая в его захвате.
Обжигающие губы жестко накрывают мои.
«Да... Боже, как же вкусно...»
Фарид сминает мои губы, его язык мощно врывается внутрь, захватывая мой. Он целует так, словно хочет выпить из меня душу, буквально вгрызается в мой рот горячим, звериным поцелуем, стирая весь мир вокруг.
Хватка на моих запястьях на долю секунды ослабевает, и я, пользуясь этим, высвобождаю руки. Отчаянно хватаюсь за него.
«Я не верю… Господи, я правда могу его трогать».
Дрожащие пальцы скользят по его широким плечам, ощущаю каждый бугор тяжелых, напряженных до предела мышц. Чувствую под своими ладонями, как тяжело, глубоко и рвано он дышит.
Фарид по-звериному прикусывает зубами сразу обе мои губы. И, не разрывая контакта, хрипло рычит мне в рот:
— Я давал тебе шанс уйти, девочка… Теперь всё. Я, блядь, не выйду из тебя, даже когда ты сорвешь голос, захлебываясь и умоляя меня остановиться. Ты поняла?

----------

9

9
9
Прижимаюсь к его телу, стараюсь подстроиться под звериный напор. В полумраке его глаза кажутся безумными, но от этого только острее становится.
Фарид с глухим стуком вжимает меня в стену. Наваливается всем весом и дышать становится нечем.
Его язык снова жестко врывается в мой рот.
Тяжелые ладони сползают по талии к бедрам. Пальцы впиваются в кожу, и в моих глазах темнеет. Вожу руками по его спине, сходя с ума и ловя его озверевшее дыхание.
Он отрывается от моих губ. Злой рывок — футболка летит через голову.
Пытаюсь сфокусировать поплывший взгляд. Широкая грудь ходит ходуном, на лбу блестит испарина. Смотрю на него, задыхаясь. Фарид перехватывает мои запястья, обматывает их снятой тканью и одним движением прижимает кисти к стене над моей головой. Свободной рукой зажимает мне бедра, удерживая на месте. Ловлю на себе его взгляд. Жуткий. Темный. Совершенно нечеловеческий. Наверное, у меня сейчас точно такие же, ошалевшие глаза.
Его пальцы подбираются под край белья. Полыхаю. Это запредельно хорошо.
Он безжалостно терзает мой рот, колючая щетина обжигающе проходится по моей скуле. От неожиданности и острой вспышки удовольствия я громко всхлипываю.
Фарид отстраняется. Дышит громко, рвано, тяжело, продолжая мучительно и ритмично ласкать меня так, что я теряю остатки рассудка, вынужденно елозя лопатками по стене. В черных глазах вспыхивает ещё большее безумие.
Он наклоняется к уху и рычаще цедит:
— Стисни зубы. Сорвешься на крик — я заткну тебе рот.
Послушно сжимаю челюсти, ощущая, как всё тело натягивается от ожидания
Его пальцы действуют уверенно и бесстыдно. Задают ритм, доводят до вспышек перед глазами. Губы Фарида медленно сползают к моей скуле, обжигая кожу.
— Как же вкусно ты сдаешься, — хрипло выдыхает он.
Запрокидываю голову, опираюсь затылком о стену. Забываю, как дышать, когда трусь бедрами навстречу его ладони, окончательно сгорая от этого невыносимого нажима.
Фарид сбавляет напор и рвано выдыхает мне в висок.
— Тише, Алиса. Куда ты так торопишься? — рокочет он с низкой усмешкой. — Не сбивай темп. Я дам тебе кончить, не переживай... Я не жадный.
«Я жадная. До неприличия жадная сейчас. Заглатываю наш общий воздух. Дождалась».
Его горячие пальцы выскальзывают, оставляя после себя пустоту. Фарид делает резкий выпад, вклинивает свое колено между моих бедер. Тягучее скольжение тазом, жесткое, давящее трение плотной ткани — и меня выгибает в пояснице.
Связанные руки забивает крупная дрожь. Кровь кипятком приливает к лицу.
Выверенным рывком Фарид стягивает с моих запястий импровизированные путы. Футболка летит в сторону. Мои затекшие руки падают вдоль тела, а он уже тянется к своим джинсам. Раздается металлический лязг — он нетерпеливо дергает пряжку ремня.
«Только бы пережить это. Только бы не сдохнуть на месте от зашкаливающего пульса раньше времени».
Сквозь густой туман в голове слышу неуверенный стук.
Фарид замирает. Вся его массивная фигура, нависшая надо мной, мгновенно каменеет. Он делает тяжелый вдох и глухо бросает в сторону двери:
— Кто?
Из коридора доносится жалобное:
— Па-а-ап…
«Нет… Господи, только не это. Нет, пожалуйста, только не сейчас, нет!»
Фарид неохотно отдаляется от меня, забирая с собой тепло. От этой потери становится больно. Кажется, сейчас пол под ногами разверзнется и утащит меня на дно.
Он делает шаг назад, отрезая нас друг от друга. Наклоняется, подхватывает с пола свою футболку. Выпрямляется, расправляя широкие плечи, и в полумраке видно, как по его лицу скользит кривая усмешка.
— Выйди к ней, Алиса, — рокочет он посаженным голосом. — Если я сейчас в таком виде покажусь ребенку — меня к утру лишат родительских прав.
«Смешно. Его, значит, лишат прав, а меня сейчас лишили вообще всего. Причем на самом интересном и важном месте».
Собираю остатки воли в кулак, нажимаю на ручку и выскальзываю в коридор, плотно прикрывая за собой дверь. В полумраке стоит Ева. Переминается босыми ногами по паркету и часто-часто моргает глазами.
— Алис… А ты чего у папы в темноте делала? — шепчет она.
«Ребенок, ради всего святого, иди спать. Мне там папу твоего доделать надо, вопрос жизни и смерти».
Тяжело выдыхаю.
— Помогала ему с одной очень сложной задачей, Ева. Пошли к тебе, рассказывай, что стряслось.
Захожу следом за ней в детскую. Ева неуверенно мнется у своей расправленной кровати и жалобно тянет:
— У меня горло болит…
«Блестяще. Просто идеальное время для простуды. И что мне с тобой делать, чудо? Я же ни разу не педиатр».
Достаю телефон и врубаю яркий фонарик.
— Так, падай на кровать и открывай рот шире. Будем смотреть.
Ева послушно садится на край кровати и запрокидывает голову. Наклоняюсь, направляю луч светав темноту, старательно хмурясь и пытаясь разглядеть миндалины.
«Ну… вроде слегка розовое. Не раздуло на пол-горла, и на том спасибо. Наверное, это норма. Хотя откуда мне, блин, вообще знать, как выглядит нормальное горло изнутри?»
За спиной раздаются шаги. Следом звучит голос, от которого по икрам и ступням разливается обжигающее тепло.
— Клад ищете или новые месторождения нефти? — с бархатной усмешкой рокочет Фарид. — Вы бы хоть верхний свет включили.
Спиной чувствую, как он подходит. Фарид встает вплотную, нависая рядом, и тоже заглядывает в освещенный фонариком детский рот.
— Смотри, —киваю я на гланды Евы. — Вроде как розоватые?
Мы склоняемся над кроватью, наши головы почти соприкасаются. Волосы задевают его щеку, и меня снова сносит его дурманящим запахом, напоминая о том, что происходило пару минут назад.
Фарид молчит пару секунд, сосредоточенно разглядывая подсвеченный эпицентр проблемы.
— А они вообще какого цвета должны быть? — предельно серьезно уточняет он.
После этого он переводит задумчивый взгляд с невинно хлопающей глазами дочери на меня. Чуть хмурится.
— Так, — хмыкает он. — Ну-ка давай, тоже рот открывай шире. Будем сверять.
«Это еще что за внезапные испытания?»
Смотрю на него исподлобья.
— Ну уж нет… — выдыхаю я.
Фарид делает плавный шаг навстречу. Его пальцы уверенно накрывают мою руку, сжимающую телефон, а вторая ладонь ложится мне на поясницу, неумолимо притягивая вплотную к себе. Вскидываю голову и зависаю. В этих глазах столько гипнотической тьмы, что за один такой взгляд можно не то что рот послушно открыть — душу дьяволу переписать не глядя.
— Открывай. Шире, — рокочет он.
Старательно запрокидываю голову и послушно открываю рот, уставившись в потолок. Чувствую себя предельно странно.
Фарид направляет луч фонарика мне в лицо и глухо хмыкает.
— Умница, — хрипит он. — Как послушно и широко открываешь.
Сбоку раздается сдавленный голосок:
— А мне рот уже можно закрывать?
Рука Фарида покидает мою поясницу, он вкладывает телефон обратно мне в ладонь.
— Закрывай, — усмехается он. — У тебя горло явно краснее, чем у Алисы. А всё почему? Потому что кто-то сначала носится по улице, как заведенный, а потом глушит ледяной сок из холодильника.
Он тяжело втягивает воздух.
— Пойду аптечку перетряхну. Лежи, сейчас принесу что-нибудь.
«Вот уж действительно. Ни секундой раньше, ни секундой позже».
Тоже устало выдыхаю.
— Вот нет бы тебе тихо-мирно книжки читать или из пластилина лепить. Обязательно надо было где-то этот вирусняк поймать на ровном месте.
Ева виновато моргает своими огромными глазами.
— Я же не специально… — совсем жалобно шепчет она.
«Твою мать, Алиса. Поздравляю, ты только что один в один скопировала интонацию собственной матери. Еще пара таких претензий, и можно смело идти ворчать в поликлинику».
Сбрасываю наваждение, забираюсь на кровать и усаживаюсь рядом с ней.
— Да ладно, расслабься, боец. Сейчас закинешься папиными таблетками, поспишь, и к утру всё пройдет.
Фарид возвращается с таблеткой.
— Держи, страдалица, — рокочет он мягко. — Рассасывай медленно, как леденец. Грызть запрещаю.
Ева послушно берет таблетку, отправляет в рот и с надеждой тянет:
— Пап… ну, может, книжку?..
«Какая книжка, мелочь?! Спи давай, ты прямо сейчас своими же руками беспощадно саботируешь личную жизнь отца и лишаешь себя шанса на полную семью!»
Фарид бросает скептический взгляд на книжную полку.
— Одну главу, Ева.
Ева радостно улыбается.
— Только чур не про индейцев! И не про того странного дядю, который в прошлое провалился, пап, ну пожалуйста!
Фарид усмехается, уже копошась в книгах.
— В этом доме жесткая диктатура: кто читает, тот и выбирает репертуар, — он вытягивает с полки какую-то книгу и крутит в руках. — О, смотри. Розовая обложка.
Ева устраивается поудобнее на подушках.
— А, это Лейла купила...
Фарид обходит кровать, опускается на матрас с другой стороны и открывает книгу.
Лежу, слушаю его размеренный баритон и отчаянно молюсь Морфею, чтобы он поскорее сжалился и утащил этого неугомонного ребенка в глубокую отключку. Но Ева держится стойко. Внимательно слушает, задумчиво чешет нос:
— Пап… а мне ведьму жалко. Она же этого дурацкого принца тоже любит, вон как старается, зелья варит. Почему они все вечно против нее?
Фарид устало зевает.
— Без понятия, дочь.
Придвигаюсь поближе к Еве.
«Девочка моя. Зришь в самый корень».
Ласково треплю ее по волосам, при этом в наглую пожираю глазами Фарида.
— Это просто сказка, малыш. Авторы вечно всё усложняют, — выдаю я, глядя прямо в его глаза. — В реальной жизни ведьма не стала бы тратить время на зелья. Она бы просто зажала принца в темном коридоре, и похитила и на этом бы сказка быстро и очень счастливо закончилась.

----------

10

10
10
Открываю глаза, и грудную клетку придавливает тяжестью. Отлично. Мы просто уснули. Вожу взглядом по сторонам — в детской никого нет. Скомканное одеяло на той стороне, где ночью лежал он.
Больше не выдержу.
Спускаюсь вниз. На кухне гул голосов — часть семьи уже в сборе. И он там.
Фарид сидит за столом. Расслабленный, спокойный. С теплой улыбкой накладывает Еве глазунью на тарелку. Что-то негромко ей говорит. Не слышу фраз, в ушах стоит шум. Опускаюсь на стул напротив него.
Фарид раскатисто смеется над репликой дочери. И даже вскользь не смотрит в мою сторону. Ни одного движения глаз.
«Вчера же… Вчера ты смотрел так, что полыхали стены. Ты трогал меня так, словно я уже твоя. Фарид, неужели всё это вообще ничего не значило?»
Кладу себе в тарелку что-то, не соображая, что именно. И продолжаю жадно на него смотреть. Изучаю его непроницаемое лицо. Уверенный взгляд скользит по Еве, переходит на Азама, на брата… Только не на меня. Вот сейчас он улыбнется. Чувствую это кожей, на клеточном уровне знаю: за секунду до того, как тронуть губы, эта улыбка особенным блеском вспыхивает в его глазах.
«Я ведь дышу только от встречи до встречи с тобой, Фарид. Посмотри на меня. Пожалуйста, не игнорируй».
Он делает глоток кофе. Остро очерченный кадык дергается на сильной шее. Фарид опускает чашку и рефлекторно проходится языком по нижней губе.
Меня прошибает током. Я теперь знаю ее вкус. Знаю жесткость этих губ на своих.
«Перестань так делать… У меня просто не выдержит сердце. Поздоровайся. Скажи хоть что-то, докажи, что я для тебя не пустое место».
Места за столом постепенно заполняются. Тетя Маша звонко смеется над шуткой Данки. Слышу этот звук, но мозг отказывается собирать его в слова. Я слишком занята. Смотрю, как двигаются его губы. Самые желанные, самые горячие, безжалостные губы на свете, которые ночью вгрызались в меня.
«Пусть они произнесут мое имя. Пожалуйста, Фарид, брось мне хотя бы пару слов, как милостыню».
Он снова смеется с братом. Смотрит на Данку. На всех вокруг. И снова — не на меня.
Отодвигает стул и уверенно поднимается.
— Ладно, не скучайте тут без меня, — бросает он семье. — У Евы ночью горло прихватило. Поглядывайте за ней. Если вдруг температура поползет — сразу набирайте, я на связи.
Разворачивается и идет к выходу.
«Я завишу от каждого твоего шага. От каждого взгляда. Ну зачем ты просто уходишь? Посмотри! Скажи мне самое банальное "доброе утро", большего не прошу! Не убивай меня этим равнодушием, Фарид, я и так сдыхаю по тебе слишком давно. Не будь таким жестоким».
Мощная спина скрывается за дверью, и кухню затапливает беспросветной темнотой. Голоса, смех, звон посуды — всё стирается. Больше никого не вижу и не слышу. Здесь для меня больше нет жизни, Фарид только что забрал её с собой.
Грудную клетку скручивает спазмом. До ломоты в костях хочется сорваться с места, броситься за ним вслед. Повиснуть на каменных плечах, уткнуться носом в шею, вдыхать его терпкий запах, и умолять. Унижаться, просить хотя бы об одном слове. Хотя бы о крошечном намеке на то, что у меня есть шанс быть рядом. Шанс стать для него по-настоящему важной.
Проглатываю жесткий ком в горле.
Сквозь гул прорывается звонкий голос Данки:
— Блин, Алиса, дошло! Я же думаю, откуда я тебя знаю! Ты же золото на Кубке Евразии три года подряд забираешь! На «Мир» в этом сезоне летишь? Всех там рвать будешь?
Моргаю, заставляя темное пятно перед глазами снова превратиться в очертания светлой кухни.
«На Мир? Да пошел он к черту, этот Мир. Мне вообще ничего не нужно, если в этом нет его. Я готова отдать всё, что у меня есть — все кубки, титулы, весь этот гребаный пьедестал. Забирай всё, Дан! Мне нужна только одна простая вещь. Вещь, которая сейчас дороже всего, чего я когда-либо добивалась. Чтобы черные глаза просто смотрели на меня. Чтобы они меня видели. Чтобы обычное "привет" было только моим».
Снова часто моргаю, сгоняя влагу с ресниц. Делаю глубокий вдох и смотрю на Дану:
— Нет, Дан, — выдаю ровным голосом. — Я всё. Моя карьера официально завершена.
Дана издает придушенный звук.
— Ты с головой вообще не дружишь? — выдыхает она. — Алис, ты обязана лететь! Надо показать этим японкам, что у нас тоже школа. Да даже если ты бронзу вырвешь — это уже разрыв системы! Пора разбавить их флаги на пьедестале!
Продолжаю ковырять вилкой по дну тарелки.
С другой стороны стола тяжело вздыхает тетя Маша.
— Алиса, тебе и правда пора заканчивать этот затянувшийся спектакль, — строго говорит она. — Я всё понимаю — возраст, перегорание, гормональные качели. Но за полгода своими же руками спустить в унитаз всю свою жизнь и будущее… Что с тобой вообще происходит?
«Что со мной? Да я полгода просто сдыхаю.
Открываю глаза с мыслями о нем и проваливаюсь в черноту с ними же. Я не могу собраться. Не могу рвать жилы ради того, чего больше ни не хочу! Из меня всё выкачали, подчистую.
Думаете, я не пыталась? Не пыталась выжечь это из себя, переболеть, выбить? Легко рассуждать о том, как надо брать себя в руки, когда твой любимый мужчина сидит рядом и спокойно поглаживает твою ладонь под столом. Но когда человек, который одним темным взглядом забрал тебя целиком, в упор тебя не замечает — тут не соберешься!
Каждая моя дежурная улыбка, каждая вымученная, спокойная фраза — это концентрированная боль. Я не живу. Я помираю на ногах. И скоро у меня отберут даже этот жалкий шанс видеть его в одной комнате. Вы все продолжите жить своей нормальной жизнью, Фарид через месяц даже имени моего не вспомнит. А я? Как мне существовать дальше, зная, что он где-то дышит, ходит, вот так же кому-то улыбается… и что мне никогда, ни в этой жизни, ни в следующей, не светит право встать с ним рядом?»
С нечеловеческим усилием натягиваю на лицо улыбку. Поднимаю глаза на Дану.
— В профессиональном спорте, Дан, есть только одно главное правило, — спокойно произношу я. — Нужно уметь вовремя признать, что ты достиг своего предела. И уйти до того, как начнешь ломаться.
Силы обсуждать это дальше окончательно покидают меня. Осторожно встаю, на ходу бросаю сухое «спасибо» и поднимаюсь к себе в комнату.
«Нужно собраться. Соскрести себя по кускам. Найти силы не опускать руки и бороться. Я буду грызть эту стену до тех пор, пока окончательно не пойму, что всё — финиш. Смысла нет».
К вечеру выжимаю из себя силы перешагнуть через утреннюю панику и идти дальше.
«Интересно, ты уже дома, Фарид?»
Спускаюсь вниз. Захожу на кухню и натыкаюсь на массивную фигуру. За столом сидит огромный мужчина, на широкой груди которого спокойно примостился маленький ребенок. И у этого мужчины точно такой же, тяжелый черный взгляд.
«Так… А это у нас, видимо, Наиль».
Сажусь напротив него.
— Добрый вечер. Я Алиса.
Он неторопливо поднимает на меня глаза.
«Только не вздумай нырять под стол от страха. Ты тоже умеешь смотреть убийственно, девочка. Держи удар».
— Наиль, — тяжело роняет он. — Наслышан о тебе. Большая любительница крепкого алкоголя и чужих мужей.
«Господи, да хватит!»
Выдавливаю из себя слабую улыбку:
— Это всё наглое враньё. Чужих мужей я вообще не трогаю, мне лень.
Наиль переводит тяжелый взгляд поверх моей головы. И мне не нужно оборачиваться, потому что я позвоночником чувствую — он здесь.
Это какая-то запредельная пытка — сидеть ровно. Не сорваться, не спрыгнуть со стула, не скрутить шею, чтобы впиться взглядом в глаза, которые не оставляют мне вариантов.
По кухне прокатывается его низкий голос:
— Брат, подстрахуете с Катькой насчет Евы сегодня?
«Ну да… Значит, ты уже давно дома. И ни секунды обо мне не думал».
— Парни зовут пересечься, — ровно и буднично продолжает Фарид. — Поеду, посижу с ними. Сто лет уже нормально никуда не выбирались.
Чувствую, как мимо проходит сплошной сгусток мышечной массы. Обходит мой стул — скупая на лишние движения грация, — и тормозит возле брата.
Широкая ладонь треплет малыша по макушке.
Сижу, вцепившись пальцами в колени. Мне не нужно много слов. Не нужно того, чего ты заведомо не можешь дать. Только посмотри. Дай мне один короткий взгляд, но чтобы он был моим.
«Уезжаешь… Фарид, мать твою, к кому? Кто тебя там ждет сегодня? Господи, Алиса, выруби мозги. Не смей, просто не смей об этом думать, иначе сдохнешь на этом стуле».
Я всегда держала удар. Но сейчас мне просто пробили солнечное сплетение навылет.
Фарид оборачивается.
Его глаза встречаются с моими. Тяжело и цепко скользят по моему лицу.
«Да… Дождалась».
Уголок его жестких губ едва уловимо дергается вверх.
— Ты чего бледная такая? — рокочет он ровным тоном. — Засиделась тут. Поднимайся. Со мной поедешь.
Происходит бесшумная детонация. Меня разносит на атомы посреди кухни, и требуется нечеловеческое усилие, чтобы удержать лицо. Этот мужчина способен одним равнодушным жестом остановить мое сердце. Уничтожить. И точно так же — легко швырнуть обратно в жизнь.
Все нити — только в его кулаке. Мне страшно представить, что начнется, когда он наконец осознает, насколько крепко меня сжимает.
Заставляю себя встать, цепляя на лицо будничный вид.
Фарид проходит мимо. Взгляд — поглощающий, как солнечное затмение. Пугающее своей первобытной мистикой, добровольно отдаю себя надвигающейся темноте.
Он не сбавляет шаг. Глухо рокочет на ходу:
— На выход. Двигаем.
Иду за ним.
У меня нет вариантов. И Фарид, наверное, не представляет масштабов этой катастрофы. Он еще не понял, что в какую бы беспросветную тьму он ни шагнул — я всегда пойду за ним. Слепо. Безоговорочно. До самого конца.
Выхожу на улицу. Воздуха нет. Вибрирую от дикого трепета. Он взял меня с собой. Это же должно хоть что-то значить? Господи, пожалуйста, пусть это значит хоть что-то.
Ныряю на переднее сиденье. Захлопываю дверь и, замерев, жадно смотрю, как он выруливает со двора. Широкая спина вальяжно вмята в кресло. Ведет небрежно, одной рукой. Длинные пальцы расслабленно перехватывают руль, на скулах играют желваки, когда он чуть щурится на свет встречных фар. Мерное, глубокое дыхание.
«Вот она. Награда за все мои круги ада».
Не могу оторвать от него глаз. Наверное, нельзя так откровенно сдаваться. Нельзя транслировать готовность на всё. Но у меня больше не осталось предохранителей.
Фарид поворачивает голову.
— Опять дыру во мне прожжешь? — рокочет он с легкой усмешкой.
«Я всегда на тебя так смотрю. Ты даже не представляешь, сколько мне стоит сил держать лицо, когда ты рядом».
Пожимаю плечами:
— За окном смотреть не на что. Конкуренцию не тянет.
По его губам скользит быстрая улыбка.
«Улыбайся… Всегда улыбайся. Я наизнанку вывернусь, лишь бы у тебя было больше поводов для этой улыбки».
Он паркуется у темного двухэтажного здания. Открываю дверь, выбираюсь на прохладный воздух.
«Соберись, девочка. Держи позвоночник. Иначе он снова раздавит тебя в пыль, как тогда, когда ты сидела и мысленно сгорала заживо».
Подхожу к нему, до сих пор до конца не веря, что мы действительно идем куда-то вместе. Его густое тепло накрывает меня, окутывает, заполняет собой всё пространство вокруг. Фарид толкает дверь. Внутри — полумрак, деревянные столы, запах дорогого алкоголя и жареного мяса. Брутально, атмосферно, без лишнего пафоса.
Он сразу сворачивает к лестнице. Поднимаюсь шаг в шаг рядом с ним. Чувствую каждое движение его тела, задыхаюсь, когда мы случайно соприкасаемся локтями или плечами на узких ступенях.
На втором этаже, в углу у деревянных перил с видом на нижний зал, сидит компания. Трое крепких мужчин и девушка. Подходим ближе, и на меня скрещиваются несколько пар оценивающих глаз.
«Соберись, Алиса. Выдыхай».
Фарид по очереди, крепко жмет парням руки, коротко хлопая по плечам.
— Знакомьтесь. Это Алиса, — рокочет он спокойным баритоном. — Гостит сейчас у моего отца.
«Ну да. Просто гостья… Ничего, Фарид. Мы еще посмотрим. Я так просто не сдамся».
Опускаюсь на стул рядом с ним. Завязываю собственные руки в узлы, чтобы не прикоснуться. До ломоты под кожей хочется поднырнуть под его ладонь, сплести наши пальцы, чтобы он сжал мою кисть. Но имею ли я право? Значили для него те поцелуи хоть долю того же, что и для меня?
Ловлю на себе изучающий прицел серых глаз. Мужчина напротив крутит в пальцах стакан, рассматривает меня и усмехается:
— Совсем юная. Как тебя вообще в нашу суровую компанию занесло? Рассказывай, Алиса, чем по жизни дышишь? Давай знакомиться нормально.
«Ничем. Абсолютно ничем, кроме того, что круглосуточно пытаюсь пробить броню вот этого сидящего рядом мужчины».
Делаю спокойный вдох и выдаю ровную полуулыбку:
— Да ничем особенным. Первый курс вот закрыла. Всё банально и ничего интересного.
Рядом раздается знакомый гортанный рокот. Фарид откидывается назад, вальяжно закидывает руку на спинку моего стула. Спиной чувствую жар его тела сквозь ткань.
— Делите ее слова на десять, — спокойно роняет он. — Скромничает. Девчонка в седле сидит так, будто с лошадью срослась — фору любому даст. И людей на татами укладывает только в путь. Двигается так, что охренеешь смотреть.
В груди всё обрывается и летит куда-то вниз.
«Господи… просто продолжай. Умоляю, говори обо мне еще».
Сижу, слушаю их разговоры. Сухой мужской сленг: какие-то подряды, турниры, автосервисы, общие знакомые. Изо всех сил пытаюсь вникнуть, нащупать, чем он живет, чтобы стать хоть на миллиметр ближе.
Мозг плавится от его близости. Жадно впитываю каждый его жест, понимая: завтра он может снова запереть передо мной дверь. Неизвестно, позволит ли он себе подпустить меня так близко еще раз.
Отставляю стакан с соком. Заглядываю в его непроницаемые глаза.
— Отлучусь в женскую. Смотри, не потеряй меня тут.
По лицу Фарида скользит ленивая ухмылка.
— Тебя хрен потеряешь, Алиса, даже если сильно захотеть, — рокочет он со спокойной уверенностью.
«Я и не позволю».
В уборной лью на пальцы ледяную воду. Поднимаю взгляд — в зеркале кто-то чужой, бледный, с больными, потемневшими глазами. Толкаю дверь обратно в зал.
И врастаю в пол.
Возле нашего стола крутится девица. Длинные волосы, минимум ткани на бедрах. Она бесстыдно нависла над Фаридом, опираясь руками на спинку его кресла, и что-то воркует. Его черные глаза откровенно и цепко скользят по ее ногам.
«Отошли ее. Просто вышвырни ее от себя, Фарид».
Он ей отвечает. Медленно переводит взгляд на меня. И по его жесткому лицу расползается издевательская улыбка.
Меня парализует.
«Как ты можешь так скалиться? Какого черта ты продолжаешь улыбаться, когда я больше не могу жить?»
В глазах начинает мутнеть. Мозг крутит на повторе обжигающее воспоминание о его губах на моих, пока реальность тычет мордой в эту девицу, висящую на его стуле. Неужели это всё? Я достойна только этой снисходительной ухмылки?
«А чего ты ждала, Алиса? Это для тебя он — эпицентр взрыва. А ты для него — никто. Он вообще не обязан чувствовать то же самое».
Вспыхивает ярость. Пальцы сводит судорогой от желания сорваться с места, вбить подошву в грудь этой крале, отшвырнуть ее к чертям, а потом вцепиться в его лицо. Трясти и требовать: прекрати! Хватит вынимать из меня душу!
«Господи, пожалуйста, просто закончи это. Выключи меня. Пусть я больше не буду всего этого чувствовать…»
Резко отворачиваюсь, пытаюсь протолкнуть кислород в спазмированные легкие.
Внизу, в центре первого этажа, отсвечивает неоном пустой хромированный пилон. А я ведь смогу. Легко. Мое тело к этому готово. Может, спуститься туда прямо сейчас? Вцепиться в шест и выжечь эту боль дотла? Пусть все смотрят. Пусть жрут глазами. Пусть он, сука, увидит, что я тоже могу кому-то нравиться!
Ломаный выдох.
«Мне это не нужно. Мне ничего из этого не нужно, если это не для него».
Разворачиваюсь. Не помню, как слетаю по лестнице. Вышибаю уличную дверь плечом и выпадаю в ночь.
С размаху вжимаюсь лопатками в холодную стену. Негнущимися пальцами шарю по карманам в поисках телефона. Я не вернусь в тот дом. Я больше не вытяну ни одной минуты, зная, что он дышит где-то за стеной.
«Кому звонить? Давай, Алиса, набирай. Только ключи от твоей квартиры у тебя отобрали. Ты же сама так старательно ломала свою жизнь… Думай, идиотка. Думай, куда тебе теперь идти со своей разорванной грудной клеткой…»
«Разбитое сердце» — это, оказывается, ни черта не метафора. Острые, зазубренные осколки вспарывают нутро, заставляя внутренности захлебываться горячей кровью с каждым рваным вдохом.
Пространство рядом резко уплотняется.
Поднимаю глаза и давлюсь кислородом.
Передо мной не просто Фарид. На меня надвигается, сбросивший человеческую маску хищник. От него фонит яростью. В его черных глазах — бешеная тьма.
Вздрагиваю.
Его рука выстреливает вперед броском кобры. Жесткие пальцы захлопываются на моем запястье.
— Я не понял, это что за выступления? — гортанно рычит он мне в лицо. — Ты какого хера сейчас исполнила, Алиса?
«А что мне оставалось делать? Стоять там и смотреть?»
Его грудная клетка тяжело и разъяренно вздымается в миллиметре от меня.
— Отпусти… — хрипло шепчу я.
Широкая ладонь с размаху ложится мне на спину. Дергает на себя, вжимает мое тело в свой твердый торс. Ни единого миллиметра зазора.
— Я еще раз спрашиваю, — зло рычит он. — Какого хуя ты устроила?
Топит. Меня снова с головой, до потери пульса топит его запахом, его тяжестью, этой подавляющей аурой, от которой отнимаются ноги.
— Потому что я сдыхала там! — мой голос ломается. — Я не могла смотреть, как эта девка по тебе трется, а ты скалишься ей в ответ!
Его пальцы на моей спине сжимаются сильнее. Угол жестких губ дрогает в темной усмешке. Черные глаза в упор затапливают меня тягучей тьмой.
Его горячее дыхание обжигает мое лицо.
— Заткнись и послушай меня, — рокочет он. — Я её даже не заметил. Для меня в том зале ни одной бабы не было. Была только ты. Поняла? Только ты одна, Алиса.
Не успеваю обдумать.
Мои губы обжигает карательным ударом. Фарид вминает меня в стену, с ходу, по-звериному взламывая рот.
Цепляюсь онемевшими пальцами за его плечи, его ладони уже по-хозяйски скользят вниз. Жестко, до будущих синяков сминают ягодицы, рывком отрывая меня от земли и впечатывая в стену. Его бедро вклинивается между моих ног, раздвигая, подчиняя, фиксируя.
Распахиваю глаза... Боже… какие у него красивые, поглощающие глаза. Какие идеальные губы, которые сжирают меня заживо.
Фарид дышит рвано. Отрывается от моего рта.
— В тачку. Едем ко мне. — Хрипло цедит он мне в губы. — Выебу из тебя всю эту дурь, Алиса. У тебя сил не останется истерики мне закатывать.

----------

11. Фарид

11. Фарид
11. Фарид
Как мы доехали до моей квартиры и не вмотались по дороге ни в один столб — хер знает. Всё тело сводило от одного желания: дотащить до спальни, запереть дверь и физически вбить в эту красивую голову, что со мной херней страдать нельзя.
«Знал же. Прекрасно понимал, что молодая, дурная, что вынесет мозг вместе с черепом. И что в итоге? С разбегу прыгнул на грабли. И ведь осознавал, что прыгаю».
До лифта дохожу на силе воли, сжав челюсти.
Створки с лязгом схлопываются. Поднимаю взгляд. Она стоит напротив: кусок ткани вместо платья, светлая грива растрепана, а огромные голубые глаза растерянно и загнанно моргают.
Делаю шаг и влетаю в ее губы. Чувствую взволнованное дыхание, бьющееся о мое лицо. Жестко прохожусь языком по ее рту, раздвигая губы, пока мои пальцы скользят под край платья, обхватывают горячую кожу бедра.
Алиса тихо всхлипывает, вскидывает руки мне на плечи.
«Нет, девочка. Сегодня твои руки будут лежать только там, где я прикажу. И никак иначе».
Разворачиваю ее спиной к себе — лицом к большому зеркалу кабины. Прижимаю ее круглую задницу к своему паху.
— Руки, — цежу я, фиксируя ладонью ее горло. — В глаза себе смотри.
Впиваюсь взглядом в наше отражение. Охренительное зрелище: она в моих руках, напуганная и заведенная одновременно, ее влажные от моих поцелуев губы блестят в тусклом свете ламп.
Склоняюсь к уху:
— Я предупреждал...Будет грубо, грязно и матом. Если ты думала, что я буду с тобой нежным — разочаруешься. Вывезешь это, или тормозим?
Смотрю в зеркало на ее расширенные, шальные глаза.
— Вывезу, — шепчет едва слышно.
Прихватываю зубами мочку ее уха. Чувствую, как ее прошивает дрожь, но руки висят строго по швам. Ни одного лишнего движения. Послушная. Охуеть.
— Умница, — хриплю низко. — Какая послушная сучка.
Запускаю ладони ей на талию, разворачиваю к себе лицом и сминаю губы, прикусывая нижнюю. На язык ложится тихий стон.
Сколько я из тебя сегодня их выбью.
Спускаюсь ниже, прихватывая губами тонкую кожу на челюсти. Двери лифта с лязгом разъезжаются. Вжимаю ее, полыхающую, в себя и вывожу в коридор. Одной рукой мну её задницу сквозь ткань, пока вбиваю ключ в замок.
Заталкиваю нас в темную прихожую. Обувь с глухим стуком летит в стороны. Сгребаю ее руками и толкаю в сторону спальни. Ее откровенно колотит. А у меня перед глазами уже мутнеет.
В спальне света — только уличные фонари сквозь окно. Резко срываю с себя рубашку, швыряю на пол и прижимаюсь голым торсом к её телу. Нащупываю на спине замок, одним рывком дергаю вниз и сдергиваю платье.
В полумраке ее фигура — чистый яд. Точеный рельеф, прорисованный спортивный пресс. Глушу в себе рык. Оглаживаю горячую спину, подцепляя застежку лифчика. Грудь охуенная. Небольшая, круглая, с твердыми розовыми сосками.
Алиса молчит. Жмется ко мне, сводя с ума тем, как скользит голой грудью по моему торсу. Смотрит снизу вверх — настороженно, огромными, потемневшими глазами.
Спускаю руку ниже. Подцепляю пальцами тугую резинку единственного, что на ней осталось, и толкаюсь внутрь. Алиса резко выгибает спину. С приоткрытых губ срывается еще один надломленный стон.
Горячая. Просто пиздец.
— Блядь, Алиса... — хриплю низко. — Только пальцы пустил, а ты уже течешь.
Пальцы обжигает ее сумасшедшим жаром. Толкаюсь глубже, проворачиваю, в полумраке спальни раздается откровенный, влажный звук. Выхожу и тут же снова толкаюсь. Алиса давится стоном. Ее глаза окончательно мутнеют, теряя фокус, длинные ресницы лихорадочно дрожат.
Пиздец какая горячая. Ее же сейчас накроет, кончит от пальцев. А у меня член ломит до такой степени, что, походу, сам кончу за пару минут.
Свободной рукой придерживаю ее спину. Шагаю вперед и укладываю Алису лопатками на кровать.
Она лежит передо мной в одних трусах. Плоский живот напряженно проваливается под ребра при каждом рваном вдохе. Выглядит просто охуительно.
Подаюсь вперед, нависаю сверху. Влажно обвожу языком один твердый сосок, тут же перехожу на второй, прикусывая розовую бусину зубами, пока пальцы внизу не прекращают ее иметь. Алиса глухо стонет, беспокойно елозит спиной по простыням, выгибаясь и потираясь о мой живот.
Сползаю ниже. Свободной рукой подцепляю кружево и стаскиваю с нее белье. Наклоняюсь и бью языком сверху, по самому чувствительному месту, ни на секунду не прекращая толкаться пальцами внутри.
Алиса вскрикивает — сорванно. Резко выгибается, отрывает лопатки от кровати, ее стройные бедра начинает бить крупная дрожь. Снова бью языком, жадно цепляя сочную влагу.
— Охуеть можно от того, как ты стонешь, — шепчу, наслаждаясь тем, как ее размазывает подо мной. — Давай. Громче.
Впиваюсь губами жестче, вытягиваю языком чувствительный узел, а пальцами внутри нагоняю темп до предела. Ее бедра дергаются, бьются в мою ладонь. Чувствую, как узкие стенки начинают жадно сжимать мои пальцы. Ее накрывает. Оглушительно. Она давится криком, запрокидывая голову, по идеальному телу прокатывается серия долгих спазмов.
Отрываюсь. Поднимаю взгляд. Охуительное зрелище.
Она лежит, глотает воздух. Грудь ходит ходуном, ребра резко очерчиваются под взмокшей кожей при каждом рваном вдохе. Глаза крепко зажмурены, а с искусанных, припухших губ срываются долгие стоны отходящего оргазма. Хочется больше. Грязнее. Откровеннее.
Поднимаюсь с кровати. Скидываю джинсы вместе с бельем. Достаю из кармана джинсов шуршащий фольгированный квадрат. Разрываю зубами. Руки работают на голом инстинкте, мои глаза прикованы к ее горящему телу.
Накрываю ее собой, вжимаюсь пульсирующим членом в ее скользкую промежность.
Алиса вздрагивает. Под моим весом ее бьет остаточная дрожь. Она распахивает глаза — огромные, затопленные тьмой, моргает растерянно, почти испуганно. Ее всё еще ведет от оргазма, зрачки расширены на всю радужку, грудная клетка отчаянно бьется о мою.
Смотрю в ее глаза, до дна упиваясь этим зрелищем. Предвкушаю каждую секунду этой ночи. Зарываюсь пальцами в ее разметавшиеся волосы, фиксируя голову.
— Сейчас я войду и кончу за пару минут, — тяну низко. — Тормозов уже нет. А вот потом, Алиса, мы начнем по-настоящему. Встанешь на колени. Послушно откроешь рот. Возьмешь меня до упора, будешь глубоко дышать и принимать всё, что я захочу с тобой сделать.
Она едва заметно кивает. Отлично.
Не тратя времени, не глядя раскатываю резину по члену. Склоняюсь к ней и прихватываю зубами затвердевший сосок. Влажно прохожусь языком по блестящей от пота груди и поднимаюсь к шее. Прикусываю пульсирующую венку на светлой коже и ловлю губами ее новый стон.
Алиса под моим весом сходит с ума. Выгибается, нетерпеливо трется бедрами о мои ноги. Откровенно скользит мокрой промежностью по головке члена. Подается животом вперед, пытаясь насадиться на меня сама.
Ненасытная.
Коленом раздвигаю ее бедра еще шире, выворачивая, раскрывая для себя полностью. Не перестаю жадно вылизывать и кусать ее шею. От влажного трения о ее скользкую плоть головка уже искрит. Оглаживаю ее бедра, скольжу вверх и вцепляюсь в напряженную спину, удерживая Алису под собой.
В висках нарастает тяжелый стук. Свою дозу кайфа она уже получила, теперь моя очередь забирать своё.
Сжимаю челюсти. Перехватываю её крепче и с силой толкаюсь внутрь.
Блядь…
Перед глазами взрываются ослепительные белые мушки. Невыносимо, обжигающе узко. В ушах поднимается оглушительный гул, будто самолет только что на полном форсаже пошел на взлет над моей башкой.
Зависаю. Мышцы каменеют, меня парализует внутри нее. Не могу сделать ни одного, мать его, движения.
Сквозь стиснутые зубы вырывается тяжелый выдох. Мотор в груди идет вразнос, разгоняется до такого предела, что глухие удары пробивают барабанные перепонки. Жестко упираюсь предплечьем в матрас возле ее головы, перенося на руку весь свой вес. Намеренно не смотрю ей в лицо. Прячу глаза в тени, пытаюсь восстановить дыхание.
В перегретом мозгу уже бьется сирена.
Стиснув челюсти так, что скрипят зубы, с болезненным трением вытягиваю себя из ее обжигающей тесноты наполовину.
Опускаю взгляд вниз. Туда, где наши тела слиты. На туго натянутый латекс.
Сука.
Да ну нахуй.
Мне не показалось.
В тусклом, холодном свете уличных фонарей я вижу это четко. По прозрачной резине небрежно смазаны яркие полосы. Алая кровь. Она тянется вязкими нитями, уже пачкая скомканную простыню и бледную кожу на внутренней стороне ее бедра.
«Знал же. Чувствовал нутром, что эта девчонка доведет меня до ручки. До края, за которым я просто перестану соображать».
Горло сдавливает железным спазмом. Меня накрывает малодушным желанием — вырваться. Выйти из неё прямо сейчас, развернуться, уйти из этой спальни и навсегда вышвырнуть её из своей жизни.
Какая же она сумасшедшая...
Блядь, я просто не смогу так с ней поступить.
Поднимаю взгляд на её лицо.
Алиса лежит, отвернув голову в сторону. Глаза крепко зажмурены до глубоких морщинок на переносице. Челюсти стиснуты так сильно, что скулы посветлели. Она терпит.
— Глаза открой, — произношу я.
Она вздрагивает. С видимым усилием распахивает ресницы. В бездонных голубых океанах стоит густая пелена. Влага блестит, скапливаясь в уголках, готовая сорваться вниз.
Сердце делает больной удар о ребра.
Осторожно опускаюсь на локтях ниже. Нависаю над её лицом. Большим пальцем стираю влагу с её виска.
— Маленькая... — шепчу ей в губы. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас натворила? Сильно сейчас больно? Скажи честно, Алиса. Я просто крепко обниму тебя, прижму к себе, и мы уснем. Давай?

----------

12. Фарид

12. Фарид
12. Фарид
Она смотрит снизу вверх, и от пронзительной синевы мне наживую разрывает грудную клетку.
Алиса растерянно, пьяно моргает. Ее влажные бедра трутся о меня, она пытается вжаться в мой живот еще плотнее. Тонкие руки обхватывают мою спину. Ногти впиваются в лопатки, пальцы скользят по позвоночнику, и там, где она меня касается, мышечный корсет вспыхивает, как от пролитого бензина.
— Я сдыхала по этому столько месяцев… — сбито шепчет она. — Какой спать, Фарид?
Сдыхала она.
Мое собственное сердце сейчас так бешено ебашит о ребра, что, кажется, вот-вот проломит кость.
Прижимаюсь еще ближе, накрывая ее своим весом. Запускаю ладони на ее бедра. Медленно оглаживаю внутреннюю сторону, большими пальцами выводя невидимые узоры на горящей коже.
Склоняюсь, чтобы накрыть ее рот, она подается навстречу и прихватывает мою нижнюю губу. Влажно втягивает в себя, посасывает и с тихим, скулящим стоном тянет на себя.
Ясно. Заднюю она не даст. Тут бы самое время перекреститься перед пиздецом, да вот незадача — мне эта геометрия пальцами вообще-то не положена. Придется лететь без божьей помощи.
С глухим выдохом отрываю губы от ее припухшего рта. Веду влажной линией по скуле вниз, зарываясь лицом в шею. Прихватываю тонкую кожу зубами, слегка прикусываю, тут же слизывая ее дрожащий вздох. Руки накрывают ее грудь. Сминаю податливую плоть, перекатывая затвердевшие соски между пальцами.
Заставляю себя сдвинуться внутри нее. Буквально по миллиметру.
Блядь. Она сжимает так узко, так невыносимо сладко. Каждое мое движение ударяет в пах острыми спазмами. Этот кайф бьет коротким замыканием в мозг. Удовольствие сейчас накрывает меня, а не ее.
Держу себя за горло стальной хваткой. Вглядываюсь в ее лицо, в часто дрожащие ресницы, вслушиваюсь в дыхание.
— Терпимо? — хриплю вибрирующим рыком.
Она пораженно моргает пушистыми ресницами. Подается навстречу, с откровенным, влажным, сводящим с ума звуком насаживается глубже. Чувствую, как ее разгоряченное тело скользит по моему прессу.
«Будем считать, что да».
Склоняюсь к ней. Накрываю губами грудь, обводя языком чувствительные соски. Смотреть на то, как ее раскрасневшаяся кожа мелко и часто подрагивает в такт моим толчкам — охуительное зрелище.
Мозг окончательно затягивает мутью. Сам не фиксирую момент, когда начинаю жестко наращивать темп. Вколачиваюсь с каждым рывком всё сильнее.
Тонкие пальцы до боли впиваются в мою спину, царапая кожу. Алиса тихо, надломленно стонет.
С диким усилием отрываюсь от ее груди. Нависаю сверху, тяжело дыша, и перехватываю ее безумный, расфокусированный взгляд.
— Больно? — хриплю глухо. — Блядь, Алиса... я не хотел так... Тормозим?
Она обхватывает меня за шею, вжимаясь всем телом в мой торс, и рвано выдыхает прямо в ухо:
— Только попробуй сейчас остановиться, Фарид… Я тебя собственными руками прикончу.
«Ну, как скажешь. Кто не спрятался — я не виноват».
С тяжелым выдохом выпрямляю корпус, чувствуя, как натягиваются до предела мышцы спины и пресса. Перехватываю ее горячую ногу под колено и закидываю себе на плечо, раскрывая ее для себя полностью, без остатка.
Алиса сейчас выглядит так, что можно просто сдохнуть на месте. Щеки и шея полыхают густым румянцем. Она едва дышит, глотая воздух рваными всхлипами, смотрит на меня… блядь. Так ожидающе и безоговорочно доверчиво.
Свободной ладонью подхватываю ее круглую задницу. Приподнимаю над матрасом, устраивая под углом, и вколачиваюсь глубже. Резче.
От моих ударов ее поясница выгибается. Раскрасневшаяся, упругая грудь вздрагивает в такт каждому моему толчку.
Вторую руку спускаю вниз. Нахожу пульсирующую точку — там, где недавно изводил ее языком — и добавляю скользящий нажим. Выхожу с влажным, откровенным оттягом. И снова ударяю — еще сильнее, всаживаясь до основания.
И я вижу, блядь, как ее это выстегивает. Безумная. Алиса стонет — громко, протяжно, на разрыв, беспорядочно мечась телом по простыням.
— Нравится, когда так? — рокочу низко. Вбиваюсь с животной силой, глядя в ее закатывающиеся глаза. — Когда глубже и жестче? Я смотрю, ты та еще отмороженная оторва, девочка. Охуительная.
Жестко наращиваю темп.
Опускаю взгляд. Смотрю на то, как мы скользим друг в друге, как влажно она меня принимает. От этого зрелища, от ее захлебывающихся вздохов, у меня окончательно срывает голову.
Перевожу глаза на ее лицо. Светлая, разметавшаяся по подушке грива волос, натёртые от моих поцелуев губы и шальные глаза. Ее светлая кожа на контрасте с темным постельным бельем светится в полумраке, грудь острее становится и все сильнее вздрагивает от усилившегося темпа.
Двигаю бедрами с выверенной силой. Пальцами скольжу по мягкой коже между её ног, собирая горячую влагу, прохожусь по чувствительному узлу.
Алиса вскрикивает — громко, звонко, запрокидывая голову.
— Для первого раза ты стонешь просто пиздец как охуительно, — хриплю я. — Нихуя не ожидал. Давай, кончай на мои пальцы...
Второй рукой сильнее сминаю ее задницу, вхожу еще резче, пальцами задаю бешеный темп, дожимая ее до края.
Алиса кричит, резко выгибается подо мной, чувствую, как ее начинает колотить. Стискивает меня бедрами, ее мышцы сокращаются и сжимают член узко и пронзительно сладко.
Меня хватает всего на один, уже почти слепой толчок, и меня сносит к чертовой матери. Кончаю тяжело, мощно, до потемнения в глазах, с глухим рыком выплескивая в резину весь невыносимый кайф.
Обессиленно наваливаюсь на нее сверху, вылизываю соленую ключицу, ловя губами бешеный пульс под тонкой кожей. Меня кроет приход за приходом, дышу так, будто сдохну сейчас. Чувствую, как ее раскаленное тело подо мной бьет мелкая дрожь.
Алиса слабо шевелится. Тычется лицом мне в шею, обжигая кожу горячим дыханием, и начинает ласково целовать, прижимаясь влажными губами к шее.
Перекатываюсь на спину, утаскивая ее за собой и продолжаю целовать ее спутанные волосы, виски, плечи, крепко прижимая к себе. Мое сердце лупит о ребра с бешеной силой, гул набатом стоит в ушах.
— Надо подняться, в ванную тебя отнести… — выдыхаю тяжело. — А мне бы до конца жизни в зеркало не смотреть. Я конченый мудак. Живая хоть?
Алиса замирает на моей груди.
— Я сильно была похожа на умирающую? — глухо бормочет она куда-то мне в ключицу.
«Да хуй его знает. Очень хочется верить, что нет, но в моменте ты орала так, будто я из тебя душу вынимаю».
Провожу ладонью по ее нежной спине. Утыкаюсь губами в макушку, вдыхая запах волос. Алиса снова начинает шевелиться, ласково покрывая мою грудь мелкими поцелуями.
— У тебя опять стоит? — шепчет она сбито. — Слушай… вот это всё — взять глубоко и захлебываться… я пока точно не потяну.
Глухо выдыхаю.
— А кто тебе сейчас даст? — хрипло усмехаюсь, придавливая ее к себе плотнее. — Максимум — руками потрогать разрешу. И то — очень осторожно.
Алиса несильно прикусывает кожу на моей груди.
— Я, между прочим, готовилась, — бормочет она. — Видео смотрела… обучающие.
«Пиздец. Вот реально, я уже ничему не удивляюсь. В этой светлой голове вообще есть хоть какие-то тормоза?»
— Обучающие? — хмыкаю я. — И как? Теория с практикой сошлась? Или у того хера на экране техника слабовата была?
Она фыркает. Поднимает голову и смотрит на меня.
— Фарид, — произносит она тихо. — Ты странно себя ведешь. Мне всё понравилось. А даже если бы и было больно — это нормально. Что с тобой происходит? Ты загоняешься так, будто расчленил кого-то.
«Что ж ты делаешь, девочка… Куда ты жмешь, сама того не понимая? Без тормозов, без царя в голове, голыми руками выворачиваешь наизнанку».
Смотрю в ее огромные зрачки.
— То, что я сейчас скажу, Алиса, за пределы этой комнаты не выйдет, — произношу почти бесцветно.
Она замирает. Едва заметно кивает.
— Я давно гоняю это в башке. Я на двести процентов уверен, что не родной сын своему отцу. Копать эту грязь я не собираюсь, мне оно нахуй не уперлось. Но я точно знаю, что тот биологический ублюдок, который меня заделал, был конченой мразью. — Горло сдавливает. — И я каждый ебаный день жду, что эта мразь проснется во мне. Понимаешь?
Алиса часто-часто моргает. Чувствую, как сбивается ее дыхание. Она прижимается голой, разгоряченной грудью к моему животу, и крепко обвивает меня руками.
— Фарид… — шепчет она. — Поверь мне. Нет в тебе никакой мрази. Ни капли. Ты охренительный. Ты самый настоящий и живой из всех, кого я знаю.
Молчу, втягивая запах ее волос. Алиса отстраняется, и ее губы растягиваются в шальной ухмылке.
— Ну, разве что одна мелкая тварь в тебе теперь всё-таки есть, — мурлычет она. — Которая сегодня забралась в тебя целиком. И хрен ты ее теперь из себя вытравишь.

----------

13

13
13
Я не сплю. Скорее парю между мирами, медленно приходя в себя под мерное дыхание над ухом. Под дыхание, ради которого я готова вообще на всё. Без которого, кажется, больше не смогу ни засыпать, ни дышать, ни жить.
За спиной ощущается горячее тело. Ладонь Фарида успокаивающе оглаживает мое плечо.
— Скоро на работу собираться, — рокочет он хрипло. — Давай, просыпайся. Отвезу тебя к отцу.
Сладко потягиваюсь. Выгибаю спину и тут же отчетливо чувствую его. Горячую пульсацию, упирающуюся мне в поясницу. Трусь бедрами, растекаясь от этого ощущения.
«Попался. Никуда ты от меня теперь не денешься».
Фарид замирает. Его выдох обжигает мою шею.
— Блядь, Алиса, хорош, — рычит он приглушенно. — Не провоцируй. Тебе после вчерашнего вообще шевелиться нельзя.
Разворачиваюсь в его руках. Встречаюсь с потемневшим взглядом.
— Можно, Фарид, — шепчу. — Всё можно.
Смотрит на меня так, будто готов сожрать и с глухим рыком впивается в мои губы. Жестко, жадно. Его большие руки сминают мои ягодицы, пальцы с силой впиваются в кожу, а потом скользят ниже.
Выгибаюсь навстречу. Ему вообще ничего особенного делать не нужно. Просто смотреть. Просто говорить своим вибрирующим басом — и меня уже разрывает на куски.
Фарид отрывается от моих губ, влажно проходясь языком по нижней.
— Ну, раз можно… значит, будем тихо, — хрипит он.
Выдергивает из-под себя подушку. Перехватывает меня за талию и укладывает животом на нее.
Снова сгораю дотла под его руками. Он гладит мою спину, спускается ниже и обжигающе остро прикусывает ягодицу, заставляя мышцы сжаться в сладком спазме. А следом прилетает звонкий шлепок.
— В край ты меня испортила, Алиса, — рокочет он надсадно. — Теперь держись.
А мне не нужно держаться. Мне с ним охренительно, и я это знаю. Каждая клетка моего раскаленного тела это знает.
Руки разводят мои ноги. Пальцы на ногах сами по себе поджимаются — просто от одного осознания, что этот мужчина сейчас меня трогает. Фарид наваливается сверху, его язык влажно скользит по шее, спускается по позвонкам, чувствую, как он туго упирается во вход.
Мощное движение бедер — и он вторгается в меня. До самого упора. Вспыхивает легкое жжение, но его в ту же секунду сносит оглушительной волной восторга. От того, что он здесь, во мне. Что он — мой.
Ерзаю животом по подушке. Фарид с тягучим скольжением выходит почти полностью и толкается снова.
— Как же охеренно, — выдыхаю рвано.
Он снова выходит и вбивается под сумасшедшим углом, перед моими глазами белыми пятнами всё плывёт. Проскальзывая взмокшей спиной по его твердому прессу.
Жесткая ладонь ложится мне на рот.
— В руку мне стони, — рокочет он мне в затылок. — Сюда кричи, Алиса. Хочу чувствовать.
Скользящие, глубокие проникновения окончательно вышибают из меня остатки рассудка. До крови прикусываю губу и инстинктивно пытаюсь приподняться на локтях, чтобы быть к нему еще ближе.
Его вторая рука моментально срывается с моего бедра, тяжело ложится на плечо и властно, непререкаемо вдавливает меня обратно в матрас.
— Лежать, — рокочет он над самым ухом глухо и жестко.
Подчиняюсь, вжимаясь грудью в подушку. Бедра сами подаются назад, навстречу каждому его толчку, и я не в силах это контролировать.
В тишине комнаты звучат откровенные шлепки наших тел. Фарид наращивает амплитуду. Слышу, как он зверино порыкивает мне в затылок, обжигая кожу сорванным дыханием. Его губы скользят по моей спине, он жадно целует и прикусывая лопатки до сладкой боли.
Мне мало. Прохожусь языком по его ладони, которая всё еще накрывает мой рот.
Фарид дразняще мажет большим пальцем по моим губам, заставляя их приоткрыться, и проталкивает два пальца мне в рот. Смыкаю губы, слегка прикусываю и глубоко втягиваю их в себя.
— Вот так, блядь. Умница, — хрипит он, двигая пальцами у меня во рту. — Тяни, Алиса...
Амплитуда становится запредельной. Фарид дышит с хрипом, двигается наглее, сильнее, разбивая меня на тысячи пульсирующих осколков. Перед глазами всё плывет и вспыхивает. Я уже ничего не вижу, глаза закатываются, выгибаюсь до хруста в позвоночнике, готовая сорваться в этот кайф…
Он стопорит движение. Замирает внутри.
Надломленно хнычу и беспомощно извиваюсь под его телом, отчаянно трусь о него, сгорая заживо от этой внезапной остановки на самом краю.
Он тяжело нависает сверху.
— Тш-ш-ш… тихо, моя хорошая. Куда ты так несешься? — его голос звучит обманчиво ласково. — Мы еще даже не разгонялись. Сейчас ты будешь выть и умолять меня о каждом ебаном толчке, пока я сам не решу, что тебе можно кончить. Поняла?
Извиваюсь на матрасе, чтобы добыть себе хоть каплю трения.
— Продолжай… — сиплю сорванным голосом.
Фарид едва заметно, тягуче подается вперед. Так ничтожно мало и так пронзительно сладко, что я беспомощно всхлипываю в подушку.
— Вот так тебе нужно? — обжигает он шею низким шепотом.
А в следующую секунду бьет бедрами. Резко, до искр из глаз.
— Или вот так? — жестко рычит он.
— Как хочешь… — скулю надломленно. — Только быстрее… Фарид, пожалуйста.
Он опускает лицо к моему уху. Я чувствую, как бешено колотится его сердце, он снова замирает. Продолжая животную пытку.
— Проси, — шепчет он. — Давай, Алиса. Вслух. Умоляй меня. Скажи, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.
Это просто невыносимо. Сгораю заживо, пока этот тяжелый, раскаленный гигант просто лежит на мне.
— Если ты сейчас же не начнешь двигаться... — шиплю сквозь стиснутые зубы. — Я клянусь, Фарид. Я вывернусь, скину тебя на хрен и придушу собственными руками. Ты меня понял?
Над моим ухом раздается обжигающий выдох. Фарид хмыкает мне в ключицу. Его бедра, наконец, приходят в движение. Он скользит внутри — тягуче, медленно, на грани издевательства.
— На покорную мольбу нихуя не тянет, — рокочет он, плавно наращивая амплитуду. — Но звучит просто пиздец как охуительно. Ладно, отмороженная. Я дам тебе кончить.
Он возобновляет движение. Без раскачки, сразу бьёт мощными, резкими ударами. Жарко. Как же невыносимо жарко, кажется, плавится сам воздух вокруг нас.
Фарид вынимает пальцы из моего рта. Ладонь ложится на мою ягодицу, оглаживает кожу и остро пощипывает, заставляя мышцы сжиматься. Мое тело начинает мелко, бесконтрольно трясти. Больше всего на свете хочется, чтобы это длилось вечно. Чтобы он никогда во мне не останавливался.
Звуки шлепков раскаленных тел оглушают, разносясь по спальне. Фарид бьет бедрами с бешенной силой. На очередном толчке я срываюсь в бездну. Взрываюсь ослепительной вспышкой, кажется, детонирую вместе с кроватью и самим Фаридом.
Бешеный спазм скручивает тело, а затем прокатывается горячая волна тотального расслабления. Меня разносит на мелкие пульсирующие кусочки, смывая остатки сознания в чистый экстаз.
Сквозь гул в ушах слышу его глубокий, гортанный рык. Фарид резко выходит, и обессиленно наваливается на меня сверху. Дышит жарко, оглушительно громко, обжигая мне шею и затылок каждым рваным выдохом. Его ладони медленно скользят по моим влажным, вздрагивающим плечам.
— Пиздец, Алис… — хрипит он тяжело. — Как же охуительно… Я вообще больше ничего не хочу. Только так.
Утыкаюсь носом в его плечо, вдыхаю запах секса и его кожи. Слушаю, как выравнивается его сердцебиение.
«Да ты ж мой наивный доминант. "Больше ничего не хочу"... Кто ж тебе, родному, теперь предложит что-то другое? Считай, что в рабство попал».
Фарид тяжело вздыхает, перекатывается на бок, утягивая меня за собой и прижимает спиной к своему телу. Одна его нога закидывается на мои бедра, а тяжелая ладонь ложится на живот, поглаживая.
Выворачиваю руку, нахожу его вторую ладонь на своей груди и переплетаю наши пальцы. Сил нет вообще ни на что, даже дышать лень, но всё равно тянусь назад, целуя его в подбородок, ловлю губами соленую каплю на шее. Растекаюсь от удовольствия под его поглаживаниями. Пусть это никогда не кончается. Вообще никогда.
Дыхание над ухом становится ровнее. Фарид хмыкает, и его грудь вибрирует под моей щекой.
— Не знаю, чей там был мастер-класс на этих твоих видео, — рокочет он. — Но методичка рабочая, Алиса. Считай, что ты меня убила.
Слабо смеюсь в его плечо.
— Я старалась, — мурлычу.
Фарид надсадно выдыхает. Сжимает меня в руках, оставляя долгий поцелуй на моей шее.
— Всё, давай собираться, — голос звучит хрипло. — Я и так уже опоздал везде, где только мог. Поднимайся.
Мы собираемся в лихорадочном темпе. Минут через десять я уже сижу на пассажирском сиденье его машины. Фарид уверенно держит руль и ровным голосом рассказывает про свою работу. Слушаю с трудом. Пытаюсь вникать в слова, но не могу, просто схожу с ума. Я не способна находиться с ним рядом и сохранять рассудок. Впитываю каждое движение его больших, надежных рук на руле, смотрю, как шевелятся его губы, когда он говорит. Тело ломает от желания перелезть через подлокотник, вцепиться в него, целовать, трогать без остановки, вдыхать его запах, дышать им одним.
Машина плавно тормозит у дома его отца. Фарид глушит двигатель. Поворачивает ко мне голову. Встречаюсь с его взглядом — черным, глубоким, доводящим до греха своим прищуром. Сокращает дистанцию, и едва ощутимо, дразняще мажет своими губами по моим. Замираю, глубоко втягивая носом его запах и наслаждаясь вкусом поцелуя.
Фарид отстраняется. Проводит большим пальцем по моей щеке.
— Всё, беги, — рокочет он ровно. — Я внутрь заходить не буду, времени в обрез. Если спросят — скажешь, что просто видела, как я отъезжал от ворот.
Всматриваюсь в его лицо. В груди вдруг неприятно екает.
— В смысле? — спрашиваю тихо. — Не говорить, что мы приехали вместе?
Фарид протяжно выдыхает.
— Давай пока без афиш, Алис. Зачем это сейчас кому-то знать? Лишние разговоры нам ни к чему.
Берусь за прохладный пластик ручки.
— Хорошо.
Открываю дверь и выхожу из машины. Иду по дорожке к дому, а внутри всё горит. Но только это совсем не тот жар, от которого я полыхала ночью и утром в его руках.
«Скрывать? Не хочет, чтобы кто-то знал… Значит, для него это всё не всерьез?»
Захожу в дом. Вокруг ни единого звука. Поднимаюсь на второй этаж, встаю под горячий душ, а потом обессиленно ложусь на кровать.
Но спокойствия нет. Под ребрами скребется и безжалостно царапает изнутри паника. Почему он так сказал? Неужели он всё-таки планирует оставить то, что между нами было, просто эпизодом? Как мне вообще теперь жить спокойно? Как дышать, как пережить тот день, если однажды он посмотрит своими черными глазами и скажет, что нам не по пути? Как не рассыпаться на мертвые куски, если я без него не могу сделать и вдоха?
Спустя длительное время, окончательно вымотавшись, проваливаюсь в беспокойный сон.
Просыпаюсь, когда солнце уже вовсю бьет в окна. Спускаюсь на первый этаж — в огромном доме тишина. На кухне варю себе крепкий кофе, заставляю проглотить пару тостов, просто чтобы закинуть в организм топливо. Внутри всё еще саднит и тянет от мыслей. Беру чашку и выхожу на задний двор.
На детской площадке с визгом носится Ева. В плетеных креслах расположилось семейство: Азам с ребенком на руках, Наиль и его жена.
Подхожу ближе.
— Всем добрый день.
Азам что-то неразборчиво бурчит себе под нос.
«Ясно. Старая гвардия еще дуется».
Наиль поднимает на меня глаза. Взгляд у него такой тяжелый, что им можно бетонные плиты крошить или людей заживо закапывать.
— Привет. Знакомься, это Катя. Моя жена, — рокочет он спокойно, прижимая к себе хрупкую девушку и собственнически поглаживая ее по плечу.
— Приятно познакомиться, я Алиса, — киваю ей. Катя открыто и тепло улыбается в ответ.
Падаю в свободное кресло, закидываю ногу на ногу и принимаюсь за выжидание. Стратегия у меня простая: моя «жертва», как вернется домой, первым делом пойдет искать Еву. А значит, дичь сама выйдет прямо на охотника.
Азам тем временем совершенно с медвежьей нежностью тискает внучку. Поднимает глаза на старшего сына.
— Надо больше внуков, Наиль. Мало.
Катя тихо прыскает в ладошку. Наиль тяжело вздыхает, перехватывает жену поудобнее.
— Ты моей женщине дай выдохнуть сначала, отец, — говорит он ровным тоном. — Иди Лейлу тряси на пополнение, она еще план не сдала. А мы свой долг пока выполнили.
Азам цокает языком, осторожно прижимая к груди внучку.
— Э-э, молодежь… Таких сладких людей делать не хотят, — ворчит он, зарываясь носом в детскую макушку.
Катя открыто смеется.
— Азам-ага, ну куда Вам еще? У вас не семья, а какая-то секта свидетелей демографии, честное слово! «Принесите нам больше внуков во имя клана!»
Тут на подлокотник дедовского кресла карабкается Ева.
— А я бы тоже хотела братика! — заявляет она звонко. — Или сестренку! Чтобы играть.
Наиль хрипло усмехается.
— Ну, это тебе, мелкая, придется долго ждать. Твоего отца в ЗАГС если только под дулом автомата затащат. И то, он скорее конвоиров положит, чем распишется.
«Ох, как же ты ошибаешься, дорогой деверь. Я в него уже вцепилась. Хрен он теперь от меня куда денется».
Случайно ловлю взгляд Азама поверх детской головы.
— Ну, почему же положит, сын? — тянет он философски. — Найдется какая-нибудь совсем отбитая на всю голову. Которая просто придет, сама к нему в кровать залезет, по столу кулаком стукнет — и всё, приплыл Фарид. Против лома-то приема нет...
Он смотрит на меня и едва заметно, лукаво щурится.
«Ага. Свёкр всё просек. И, кажется, уже делает ставки на мою победу».
Время идет. Уже и тетя Маша вернулась, перехватив разомлевшую внучку, а я всё сижу и выжидаю.
Воздух на заднем дворе неуловимо меняется. Становится плотным и начинает искрить.
— Папочка! — звонко вопит Ева.
Она срывается с места и летит к Фариду. А я в этот момент просто сдыхаю. Заживо. Потому что до истерики хочу сорваться с кресла и броситься ему на шею точно так же. Запрыгнуть, обхватить бедрами и никуда не отпускать.
Фарид ловит дочь на лету. Легко подкидывает, надежно удерживая на своих мощных предплечьях. На его всегда суровом лице расцветает теплая улыбка. А в черных глазах сейчас столько неподдельного света, что можно ослепнуть.
Он идет к нам. Возле меня пустует огромное кресло, но Фарид спокойно проходит мимо и садится рядом с тетей Машей. Откидывается на спинку, устраивая Еву у себя на коленях.
— Ну что, как твое горло, принцесса? — рокочет он своим вибрирующим басом. — Я тут без тебя чуть с ума не сошел.
Смотрю на него во все глаза. Отчаянно, жадно. И не получаю в ответ ничего. Ни единого встречного взгляда. Ни короткого, дежурного кивка. Ни-че-го.
Хочется подорваться с места, вцепиться ногтями в эти его широкие плечи, безжалостно трясти и орать ему в лицо: «Посмотри на меня! Пожалуйста, просто посмотри!»
Беседа течет своим чередом. Фарид ровным голосом разговаривает с отцом, отвечает Наилю, что-то обсуждает с Машей. А на меня — даже не косит глаз. Будто меня здесь нет. Будто я пустое место.
Я стою на самом краю. На той грани, откуда живыми не возвращаются, откуда потом только с понятыми достают. Чувствую, как пальцы уже трясутся, а к горлу подкатывает истеричный ком. Еще секунда — и я сорвусь в крик прямо здесь, при всех.
Осторожн встаю с кресла.
— Душевная у вас компания, — произношу ровно. — Но я пойду. Отдыхайте.
Разворачиваюсь и ухожу в дом. Поднимаюсь в свою комнату. Плотно закрываю дверь, падаю на кровать, сцепляю пальцы на подушке и пытаюсь дышать. Вдыхать и выдыхать, пока грудную клетку разрывает на куски.
Господи, мне бы хватило просто взгляда. Одного теплого мазка по лицу, чтобы знать, что всё это было не зря.
Время идет. За окном сгущаются сумерки, комната тонет в темноте. Отворачиваюсь на бок, сворачиваясь в позу эмбриона.
Я так дьявольски устала. Устала ждать, пробивать лбом стену, чего-то добиваться и по-идиотски верить…
Тихий щелчок дверного замка бьет по нервам. Спиной, кожей, каждой волосинкой чувствую, как он заходит. Матрас тяжело прогибается под его огромным весом. Не повернусь. Ни за что на него не посмотрю. Приперся под покровом ночи, как к безотказной любовнице...
Тишину комнаты разрезают чистые аккорды.
Перестаю дышать. Боже. Он пришел с гитарой. Он держит ее этими своими ручищами, которыми еще утром вытряхивал из меня душу.
Лежу, замерев, боясь спугнуть этот момент, и слушаю.
Пустынной улицей вдвоём, с тобой куда-то мы идём,
Я курю, а ты конфеты ешь.
И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдём в кино»,
А я тебя зову в кабак, конечно.
М-м-м, восьмиклассница-а-а…
М-м-м…
Он поет, а я сдыхаю. Натурально умираю от этого хриплого, глубокого голоса. Даже в самых смелых фантазиях не могла о таком мечтать.
Фарид — и гитара.
Медленно поворачиваюсь к нему. Он полулежит на покрывале, привалившись плечами к изголовью. Гитара покоится на его животе. Фарид смотрит на меня невыносимо тяжело, темно, прожигая насквозь.
С трудом сглатываю вставший в горле ком.
— И кто тут у нас восьмиклассница? — хриплю едва слышно. — Я, что ли?
Фарид медленно, лениво ухмыляется.
— Угу.
Тяжело выдыхаю.
— Сам сочинил?
Уголок его губ снова дергается вверх.
— Конечно, — рокочет он с серьезным лицом. — Цой жив. Просто сильно загорел и отрастил щетину.
Медленно провожу ладонью по его огромной руке. Пальцы скользят по напряженным мышцам предплечья.
— Ты мог хотя бы раз на меня посмотреть там, внизу, — произношу тихо. — В чем проблема, Фарид? Я теперь твоя грязная тайна, которую ты стесняешься перед семьей?
Он замолкает. Убирает руку с грифа, и струны отзываются коротким, глухим звоном. Фарид смотрит на меня долго. Невыносимо тяжело. Надсадно выдыхает и откидывает голову на изголовье.
— Алис… — рокочет он низко. — Ты только жить начинаешь. У тебя весь мир впереди. А у меня — дочь, которую я тяну один, вечная жопа на работе, гора обязательств и характер, от которого окружающие вешаются. Тебе этот мой багаж очень быстро поперек горла встанет. Месяц, два — наиграешься в эту романтику, устанешь от моих заморочек и соскочишь.
Он делает короткую паузу. Желваки на его скулах резко дергаются.
— А я не в том возрасте, чтобы оказаться в роли брошенного идиота, с которым поиграла молодая девчонка. Если я при своей семье беру женщину за руку — это серьёзно, Алис. Насовсем. А когда ты однажды решишь, что тебе всё это нахуй не уперлось, я не собираюсь сидеть и сдыхать по тебе на глазах у всей семьи. Поняла?
Ком подкатывает к горлу и вспыхиваю от злости. Резко подрываюсь на коленях и вцепляюсь в ворот его футболки.
Фарид не дергается. Гитара глухо звякает струнами, когда он сдвигает ее в сторону. Смотрит на меня снизу вверх — всё так же невыносимо тяжело.
— Не смей, — выдыхаю я злым шепотом. — Даже сомневаться во мне не смей. Никуда я соскакивать не собираюсь, Фарид. Разве что только заскакивать. Сверху. Ты меня понял?
Уголок его рта лениво ползет вверх.
— Я тебя уже боюсь. — Хрипловато рокочет он.
«Бойся, большой мой. Бойся. Всё ты правильно делаешь».
Разжимаю побелевшие пальцы, выпуская измятую ткань. Устраиваюсь на его огромной груди. Тут же отчетливо чувствую, как его горячие ладони ложатся мне на поясницу, надежно прижимая к своему телу.
Закрываю глаза, вслушиваюсь в мощный стук его сердца под моей щекой.
— Не оставляй меня, — срывается с моих губ.
Его руки на моей спине сжимаются. Фарид шумно втягивает воздух, зарываясь лицом в мои волосы.
— А я и не собирался, — отзывается он глухим басом. И спустя пару секунд добавляет по-будничному: — Завтра в лес со мной поедешь?

----------

14. Фарид

14. Фарид
14. Фарид
За окном неохотно выцветает ночь. Небо из чернильного становится пепельно-синим, прорезается по кромке первыми, еще холодными мазками рассвета. Блеклый свет ползет по подоконнику, пробирается в комнату, разрывает собой густые тени на куски.
У меня зверски затекла шея. Правое плечо и половина спины почти онемели. Мышцы отчаянно требуют движения. Потянуться бы сейчас, размять задеревеневшее тело, сбросить оцепенение. Лежу неподвижно, боясь даже втянуть воздух слишком глубоко.
Любое резкое движение — преступление. Потому что Алиса так и уснула на мне.
Раскинулась поверх моей груди, придавив своим легким весом. От нее исходит плотный жар, не нужно никакого одеяла. Она сама как живое, мягкое пламя.
Смыкаю крепче её спину руками, хочется отдать ей всё свое тепло в ответ, закрыть от того прохладного утреннего воздуха.
Она чувствует это движение. Сладко выдыхает и беззащитно жмется щекой к моей ключице.
Вглядываюсь в ее лицо в полумраке. Спокойные веки, разметавшиеся по моей груди волосы, чуть приоткрытые влажные губы. Мне плевать на затекшую спину. Плевать вообще на всё. Готов лежать парализованным под ее весом хоть до конца своих дней, лишь бы она вот так спала на моей груди.
Пора. Как бы ни хотелось прирасти к этой кровати, нужно вставать. Осторожно начинаю высвобождаться из-под ее расслабленного тела, плавно смещая свой вес, чтобы не разбудить.
Её тонкие пальцы резко впиваются в мои ребра.
Замираю. Опускаю взгляд и натыкаюсь на ее широко распахнутые, потемневшие от тревоги глаза.
— Ты хотел уехать без меня? — шепчет она.
Куда я влез, мать твою… Смотрю на это заспанное, помятое лицо, на эти влажные глаза, которые сейчас в дикой панике ищут в моих хоть каплю гарантий. Она смотрит на меня так, будто я — божество, которое решает, жить ей сегодня или сдохнуть. Бежать бы от неё, как от пожара, а вместо этого готов вырвать собственное сердце и вложить ей в ладони, лишь бы больше никогда не видеть в ее взгляде этого страха меня потерять.
Надсадно выдыхаю.
— Ты меня совсем за конченую скотину держишь? — рокочу хрипло.
Алиса рвано выдыхает и плавным движением скользит ладонями вниз по моему торсу, заглядывая мне в глаза.
Сдаюсь. Выдыхаю ей в губы и мягко накрываю их своими. Неторопливо прохожусь языком по внутреннему контуру, она податливо пускает меня глубже. Втягивает мой язык, отвечая. Вкус у нее сумасшедший — как густой, дикий мед пополам с утренней прохладой.
«Что же ты со мной творишь, девочка…»
Сгребаю остатки воли в кулак и с отрываюсь от ее губ, пока меня окончательно не перемкнуло и мы никуда не поехали. Скатываюсь к краю и опускаю босые ноги на пол.
— Давай, поднимайся, — рокочу низко, обернувшись через плечо. — На сборы двадцать минут. Не успеешь одеться — закину на плечо и повезу в лес голышом. Если честно, меня второй вариант даже больше устраивает.
По пути к себе толкаю приоткрытую дверь детской. Ева спит, запутавшись в одеяле.
— Подъем, мелкая, — негромко рокочу на всю комнату. — Давай, просыпайся. Лес сам себя не посмотрит и шишки не соберет.
Ева подскакивает на матрасе, смешно протирая кулаками заспанные глаза.
— Ура! Пап, а мы там настоящего медведя встретим? Я ему бутерброд дам!
Усмехаюсь.
— Ну, насчет бутербродов не уверен, медведи обычно предпочитают туристов. Но если тебе очень надо — полазим по кустам, поищем. Давай, умывайся и прыгай в шмотки.
Иду к себе в спальню, закидываю пару вещей и спускаюсь вниз. Отец сидит за столом в светлой рубашке и неторопливо пьет кофе.
— Доброго, — киваю, проходя мимо него к кофемашине. — Сегодня Дёма один отдувается. Беру мелкую и еду в лес, пусть ребенок кислородом подышит. Ну и Алису захватим, а то засиделся человек в четырех стенах.
Отец делает медленный глоток. Ставит чашку и поднимает на меня тяжелый взгляд.
— Значит, всё-таки присмотрелся к девчонке, — ровным тоном констатирует он.
«Присмотрелся? На нее смотреть, блядь, больно».
Она же вся хрупкая, идеальная, как фарфоровая статуэтка. Слушать ее — еще больнее, страшно однажды перестать слышать. А трогать… Трогать ее — это вообще самоубийство.
Со свистом выдыхаю через нос.
— Ты опять за свое, пап? — голос звучит глухо. — Девчонка совсем молодая. У нее сейчас самый старт — учеба, тусовки, спорт, ветер в голове, всё, что по возрасту положено. А тут я — загруженный мужик с ребенком. Охуенный подарок судьбы, скажи? Ну так себе идея для ее будущего.
Отец молчит. Просто смотрит на меня не мигая.
«Ищешь… Пытаешься понять? Конечно…»
— Знаешь, Фарид, когда я с Машей познакомился, — неторопливо говорит он, — я в убитой хрущевке у родственников ютился. В карманах дыры, ни бабок, ни перспектив. А она уже тогда была молодой, красивой, подающей большие надежды врачом. Мне что, по твоей логике, можно было к ней вообще не подходить? Развернуться и уйти, чтобы жизнь ей не портить?
Маша тогда была взрослой, сформировавшейся женщиной, отец. Она знала, чего хочет. А Алиса — совсем молоденькая. То, что она сейчас ко мне испытывает — это первая вспышка. Вспыхнет ослепительно, сожжет всё к чертям — и так же быстро прогорит, оставив один пепел. А я, конченая, эгоистичная скотина, вместо того, чтобы жестко отодвинуть ее, уберечь от самого себя — подмял под себя. Воспользовался.
Беру свою кружку, наливаю черный кофе. Делаю глоток.
— У каждого своя жизнь, пап, — отвечаю ровно. — И своя ответственность.
Делаю еще один обжигающий глоток. На кухню ураганом влетает Ева, сходу хватает со стола бутерброд и заливается звонким хохотом над шуткой деда.
Позвоночник простреливает спазмом. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто именно сейчас вошел. Организм считывает ее присутствие быстрее мозга. Кажется, сквозь плотную горечь кофе я уже осязаю запах ее кожи.
Алиса тихо отодвигает стул и садится напротив. Мельком мажу по ней глазами.
Хочется перемахнуть через стол, сгрести ее в охапку и прижать к себе. Вмять в свою грудь так, чтобы почувствовать каждый удар ее колотящегося сердца под своими ребрами. Слушать ее голос, и, как конченый, заведенный псих, повторять на выдохе: «Моя».
Залпом допиваю остывший кофе. Поднимаюсь, обрывая эти мысли.
— Так, барышни, грузимся, — рокочу ровным басом. — День сегодня будет плотный.
Выходим во двор. На мощеной дорожке, пока мы идем к парковке, Алиса равняется со мной и проходится тыльной стороной ладони по моей руке. Короткий, почти невесомый контакт — а меня выносит.
Выруливаю на дорогу,всё время боковым зрением чувствую ее. Постоянно ловлю на себе долгий, жадный, открытый взгляд, которым она меня ощупывает.
«И как долго ты еще будешь вот так на меня смотреть, девочка? Как скоро тебе всё это наскучит? В твоем возрасте всё это — как у Данки, каждый месяц новый краш, новые эмоции на ровном месте. Сегодня ты горишь мной, а завтра ты пойдешь дальше. А я… добровольно, своими собственными руками отдал тебе всего себя. Когда наступит момент и меня разорвет в клочья, винить в этом я смогу только одного конченого идиота — самого себя».
Загоняю машину на парковочное место. Глушу мотор. Обхожу и вытаскиваю из багажника спортивные сумки.
Ева и Алиса синхронно встают по обе стороны от меня. Обе замирают и молча смотрят на огромный автобус, вокруг которого бурлит пестрая толпа подростков.
Кошусь на Алису. В ее глазах читается легкая растерянность.
«Да, девочка моя. Присматривайся. Это мой мир».
От толпы отделяется женщина средних лет.
— Фарид Азамович! — выдыхает она. — Спасибо огромное, что выручаете.
Усмехаюсь краем губ.
— Да бросьте, Наталья Сергеевна. У вас же там как обычно — стабильность. Один в декрет ушел, второй внезапно уволился, третий с давлением слег. Куда деваться-то?
Подростки тем временем начинают шумно стягиваться к дверям автобуса. Они ржут в голос, пихаются локтями, кто-то у кого-то уже со смехом отбирает кепку, снимают видосы. Стоит юношеский гвалт, в котором столько нерастраченной энергии, что можно электростанцию питать.
Чувствую, как Алиса придвигается ко мне вплотную. Ее тепло внезапно ощущается совсем рядом, и горячее, щекочущее дыхание скользит по моей шее, заставляя мышцы закаменеть.
— Я думала, там будут совсем маленькие дети… — растерянно шепчет она.
С шумом выдыхаю.
— С маленькими в лесу мы бы с тобой вскрылись через час, Алис, — рокочу хрипловато. — Всё, пошли.
Залезаем в салон. Проталкиваемся сквозь этот броуновский подростковый движ к задним рядам.
Наталья Сергеевна, как заведенная, идет по проходу с самого начала салона. Строго тычет пальцем в каждую макушку. Бросаю взгляд в заднее стекло автобуса: за нами уже пристроилась патрульная машина ДПС.
Пневматические двери с шипением закрываются и автобус плавно трогается с места.
На середине пути Алиса утыкается лбом мне в плечо. Сидит тихо, не шевелясь, доверчиво прижавшись всем телом. А я так и замираю состарившимся изваянием, боясь даже вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть этот момент.
— Так, народ! Приехали, конечная! — звонкий голос Натальи Сергеевны разрезает гул в салоне. — Разбираем рюкзаки, не толпимся, выходим по одному!
Автобус с легким скрежетом тормозит на широкой гравийной площадке.
Нас уже встречают работники базы. Быстро поднимаемся к деревянным срубам. Закидываем сумки по комнатам, бросаем вещи и всей толпой спускаемся по извилистой лесной дорожке вниз, к озеру.
И тут начинается тотальный хаос.
Подростки на ходу скидывают футболки и с первобытным ором несутся к воде.
Наталья Сергеевна взлетает на бревенчатый причал и орет на весь лес так, что, кажется, сосны гнутся:
— Кто у меня сегодня самовольно утонет — того я лично убью и закопаю под корягой! Мне ваши трупы мин-образованию сдавать не с руки, уяснили?!
Смотрю на Алису. Она замерла у тропинки, откровенно ошарашенная.
Внутри у меня что-то тяжело проворачивается.
«Да, Алис. Вот так всё и выглядит. Я не только ночью томно по струнам играю. Это моя реальность».
— Па-а-ап! — дергает меня за руку Ева. — Тяни, застряла!
Опускаю глаза — мелкая запуталась головой в узкой горловине футболки и теперь барахтается. Наклоняюсь, поддеваю ткань, помогая ей выпутаться.
Занимает это секунд десять, не больше. Выпрямляюсь. Оборачиваюсь.
Алисы рядом уже нет.
Она стоит у воды. Складывает руки на груди и выдает громко:
— Так, народ, минуточку внимания! Кто лезет за буйки или нарушает правила — автоматически переводится в посудомойки. Согласны? Вот и отлично, купаемся дальше!
Ева с радостным визгом скидывает сандалии и несется прямо в воду, поднимая фонтаны брызг. Я иду следом, неспешно ступая по влажному песку, но маршрут строю не к дочери, а к фигуре, замершей у самой кромки.
Подхожу к Алисе почти вплотную. Она стоит, чуть прищурившись на солнце, и внимательно следит за бесящимися в озере подростками. Пользуясь моментом, пока она не дернулась, не отстранилась и не сбежала, наклоняюсь чуть ближе. Глубоко, жадно втягиваю воздух у самого ее виска. Тот самый сладковато-прохладный запах ее кожи. Накрывает моментально, бьет по нервам, как чистый адреналин.
— Лихо ты их приструнила, — рокочу негромко, почти в самое ухо. — Свистка не хватает и рупора. Прирожденный надзиратель.
Она тихо, рвано выдыхает, не поворачивая головы, но я вижу, как дрогнули ее плечи.
— Тренерский факультет, Фарид, — отзывается она с легкой, уверенной усмешкой. — Профдеформация. Привычка строить тех, кто расслабляется.
— Па-а-ап! Иди сюда! Тут мальки! — звонкий крик Евы разрезает наш микрокосмос на куски.
Глухо выдыхаю, отрываясь от Алисы, и шагаю в прохладную воду. Подхватываю мелкую под мышки и под ее заливистый смех начинаю кружить над водой.
Опускаю Еву в воду. Ищу глазами Алису.
Она зашла в воду немного выше колена. Стоит — точеная, гибкая, солнце невероятно красиво бликует на ее мокрой коже. Рядом с ней старшие пацаны с гиканьем крутят сальто с вкопанной у берега шины.
— Так, парни, давайте техничнее! — летит над водой ее звонкий голос. — Кто сейчас пузом об воду хлопнется — тот автоматически идет драить казаны! А мы с девчонками пока тут постоим, оценки поставим. Меньше восьми баллов — сразу на кухню!
Пацаны ржут, перекрикиваются и начинают выпендриваться в два раза активнее.
Удар под дых.
«Они ведь почти ровесники. Этим пацанам по шестнадцать-семнадцать. Тебе — восемнадцать...».
Гул над озером прорезает истошный девичий визг.
Одна из старших девчонок с круглыми глазами пулей вылетает из камышей на берег, спотыкаясь о песок. А следом за ней, победно поднимая фонтаны брызг, с счастливым лицом прет моя дочь.
Ебаный в рот.
У Евы в руках извивается полуметровая темная змея.
Резко срываюсь с места, быстрыми шагами рассекая воду.
— Ева. — Мой голос звучит обманчиво ровно. — Аккуратно положи дикую природу туда, где взяла. Шаг назад и руки по швам.
Дочь тормозит по колено в воде. Ни капли испуга. Наоборот, она с возмущением смотрит на меня и гордо поднимает руку повыше, демонстрируя извивающуюся чешуйчатую дрянь, которая уже деловито оплетает ее запястье.
— Пап, ну ты чего такой нервный? Это же просто ужик! — выдает мелкая и пытается перехватить скользкий хвост. — Вон, смотри, у него желтые пятнышки! Ну… или это карликовый питон, я еще не поняла. Можно мы его оставим? Я его в коробке из-под твоих кроссовок поселю, клянусь, его даже видно не будет! Он же тихий!
Стою в двух шагах от нее, смотрю на этого «тихого питона» и чувствую, как дергается мышца на скуле.
— Ева, — с нажимом цежу каждое слово. — Эта шнуровка для кроссовок сейчас укусит тебя за палец, и мы вместо шашлыков поедем в реанимацию. Брось его в камыши. Сейчас же.
За моей спиной раздается сдавленный смешок. Скашиваю глаза — Алиса стоит по колено в воде, прикрыв рот ладонью. Ужаса ноль, зато веселья — через край.
Смотрю на то, как она прикрывает рот ладонью, пытаясь сдержать смех. На ямочки на щеках, на искрящиеся, живые глаза. Совсем ведь еще девчонка...
«И ты с ней спишь, Фарид. Как последняя эгоистичная мразь. Пользуешься тем, что она в рот тебе заглядывает, и тащишь ее в свою конуру. А у нее вся жизнь впереди».
Выдыхаю через нос. Делаю шаг к Еве, аккуратно перехватываю скользкий хвост и сматываю эту чешуйчатую ленту с тонкого детского запястья.
— Ева, послушай меня, — говорю ровно. — У этого шнурка там, в камышах, мать сейчас инфаркт ловит. Родственники с ног сбились, ищут. Ты же не хочешь чужого ребенка из семьи уводить? Опека не одобрит, да и карма испортится.
Ева хмурит брови, всерьез обдумывает этот аргумент. Сопит, но все-таки кивает. Мы подходим к густым зарослям тростника, я опускаю ужа на землю, и он растворяется в траве.
— Пока, ползучка. Не попадайся больше! — кричит ему вслед дочь.
Затихает ровно на секунду. А потом ее глаза округляются.
— Пап! Смотри! Какая жирная жаба! Лови ее, ускачет!
Твою мать. Пока она не открыла здесь филиал контактного зоопарка, молча перехватываю Еву поперек живота, забрасываю на плечо и под ее заливистый визг тащу на глубину. Окунаю, отвлекаю, заставляя смеяться и отплевываться.
А сам — чертов рефлекс — ищу глазами Алису.
Пацаны на берегу выстроились в ряд. Притихли, рты пооткрывали. Алиса стоит на краю черной резины, над водой. Солнце бьет по ней, очерчивая каждую линию ее точеной фигуры. Она вальяжно заводит руки за голову, потягивается. Мокрый спортивный топ натягивается, подчеркивая высокую, упругую грудь, на животе прорисовывается безупречный рельеф мышц. Совершенная. Ни грамма фальши, чистая, молодая, взрывная энергия.
Она слегка приседает, пружиня на ногах, и без малейшего усилия, словно в ней вообще нет веса, толкается от резины.
Идеальное, мощное сальто назад.
Она зависает в воздухе на долю секунды, прорезая телом солнечные лучи — так красиво, что дышать забываешь, — и входит в воду, как стальной клинок. Мягко, точно, почти без брызг.
Пацаны взрываются свистом, улюлюканьем и аплодисментами. Алиса выныривает, отбрасывает назад мокрые волосы, проводит ладонями по лицу и хитро щурится на своих зрителей.
— Запоминайте траекторию, пацаны! — летит над водой ее голос. — Дважды бесплатно не показываю. Тренируйтесь!
Грудина сжимается до тошноты.
«Вот так всё и должно быть. Так, Алиса. Свист пацанов, восхищенные взгляды ровесников, адреналин, смех, лето и полная свобода. А не мои заморочки, не вечные графики, чужие дети, поездки по врачам и вечера, где нужно молчать».
Стискиваю челюсти так, что скрипят зубы.
Ну как же, сука, больно. Уже сейчас так больно, что хоть выть садись. А ведь я еще даже не начал ее отпускать.

----------

15. Фарид

15. Фарид
15. Фарид
Стою по пояс в воде. Ева висит на моей левой руке. Сбоку, подплывает одна из старших девчонок. Сверлит меня требовательным взглядом.
— Здрасьте, Фарид Азамович! — выдает она. — А помните, мы в прошлом месяце на фест ездили? Нас там фотограф щелкал, а фоток ни в группе, нигде так и нет. Они вообще будут или всё?
Заставляю себя сфокусироваться. Вырваться из собственных мыслей.
— Будут, — отвечаю ровно, стараюсь звучать как обычно. — Фотограф сырые исходники не отдает. Сейчас свет сведет, лица вам замажет, где моргнули, и на днях закину ссылку на облако в ваш чат. Не паникуй, выложите вы свои сторис.
С берега летит зычный голос Натальи Сергеевны:
— Фарид Азамович! Пока у нас тут никто благополучно не утонул, давайте закругляться! Там газель пришла, надо разгрузить.
Перекидываю Еву на другое плечо.
— Принял, Наталья Сергеевна! — кричу в ответ. — Дайте им десять минут и гоните на берег сушиться! Сейчас выйду, всё разгрузим!
Голова идёт кругом. До пульсации в висках. Хочется набрать полную грудь воздуха и заорать на весь лес так, чтобы сосны задрожали: «Да отъебитесь вы все от меня! Просто оставьте в покое!»
Не могу сделать ни шагу. Не могу думать. Стою посреди озера в окружении толпы людей и чувствую, как иду ко дну. Как просто захлебываюсь собственной беспомощностью и тоской.
В паре метров от меня, двое здоровых пацанов со смехом сцепили ладони в замок. Алиса, хохоча вместе с ними, легко опирается ладонью на плечо одного из парней и ставит узкую стопу на их руки. Пацаны синхронно подкидывают ее вверх.
Она взмывает над озером — гибкая, мокрая, нереальная. Взлетает высоко, безупречный прогиб спины, хищная кошачья грация в каждом движении. Она входит в воду идеальной рыбкой, оставляя после себя лишь расходящиеся круги и восторженный ор подростков.
Смотрю на то место, где она ушла под воду.
«Как же я, блядь, без тебя буду? Алис… Как я буду без тебя дышать? Только не смей меня оставлять. Сука, что же ты творишь…»
Озеро выплевывает нас на берег по частям. Подростки с синими губами стягиваются к тропинке. Ева снова безнадежно путается в футболке, пытаясь просунуть голову в рукав, и тихо пыхтит от возмущения.
А я стою на влажном песке и снова зависаю на Алисе.
Она замерла у кромки воды. Мокрые, потемневшие волосы тяжелыми прядями липнут к плечам. Хочется рухнуть на раскаленный песок у ее ног. Ткнуться лицом в ее колени, обхватить руками, тереться о них, как прирученный, израненный зверь, и дышать ею, пока у меня еще есть это право. Если оно вообще еще есть.
Голос Натальи Сергеевны бьет по ушам:
— Так, банда водоплавающих, строимся! Ваша главная задача — вести себя так, чтобы не убить во мне желание вывозить вас за пределы забора в будущем! Шаг влево, шаг вправо, косяк с дисциплиной — и в следующий раз поедете на экскурсию в городскую библиотеку. Всё уяснили? Топаем к корпусам!
Начинаем подниматься по склону. Спину начинает тревожно покалывать. Алиса сровняла шаг и теперь идет чуть позади, по левую руку. Стараюсь держать спину неестественно ровно.
Мы идем молча. Минуту, вторую.
«Что ты молчишь? Перевариваешь? Поняла, что я ни хрена не тот, которого ты себе нарисовала в голове? Так скажи это вслух. Сразу. Не тяни, сука, не мучай меня… Какой же я непроходимый долбоёб. Позволил себя вскрыть, подставил горло, дал поиграть с собой».
— Я просто… — тихо произносит она.
Ее голос вливается в уши, как пение мифической сирены — тягучий, парализующий волю, заставляющий сердце сбиться с ритма.
— Я не так себе всё это представляла, — Алиса смотрит под ноги. — Они ведь совсем обычные. Смеются, выпендриваются друг перед другом, дурачатся. Как будто живут дома, с родителями, и у них всё хорошо.
Оборачиваюсь к ней. Солнце пробивается сквозь густые кроны сосен, ложится на ее лицо золотистыми мазками, подсвечивает влажную кожу и пушистые ресницы.
— Учреждение хорошее, — отвечаю ровно. — Руководство адекватное, палками их там никто не бьет. Да и вообще, Алис, дети — это везде дети. Дай им солнце, воду и немного свободы — они будут беситься и ржать, независимо от того, какой пиздец у них написан в личном деле.
Алиса тяжело вздыхает.
— Но почему их тогда так много здесь? Почему их никто не забрал в семью?
Господи, девочка моя… Звучи. Просто продолжай говорить со мной.
— Потому что очередь на усыновление стоит только за здоровыми малышами со статусом, — произношу я тихо. — Всем нужны розовощекие младенцы, которых можно слепить под себя. А если ребенок попадает в систему подростком — его шансы равны нулю. Кому нужен колючий детдомовец с переходным возрастом, травмами и генетикой, которую все боятся? Их забирают только в одном случае — «прицепом». Если кто-то усыновляет младшего брата или сестру, а разлучать по закону нельзя.
Помогаю Еве перешагнуть через толстый корень и продолжаю глухо:
— Для многих из них, у кого на воле нет вообще никого и ничего, детдом — это даже плюс. Досидят до совершеннолетия, государство обязано будет выдать им жилье. Тут слишком много нюансов, Алис. Мы давно перестали возить им бабки, шмотки или игрушки — спонсоры и так заваливают их этим барахлом. Им не вещи нужны. Им нужны впечатления, эмоции, встряска. Нормальное человеческое общение, чтобы они понимали, как устроен мир за их забором.
Доходим до базы, вытаскиваем из автобуса баулы, припрягаю старших пацанов разгружать спортивный инвентарь.
Следом вытаскиваем на центральную поляну массивный мангал. Пока парни с энтузиазмом, перебивая друг друга, таскают мешки с углем и раздувают огонь, вскрываю пластиковые ведра с замаринованным мясом. Начинаю закидывать куски на раскаленную решетку. Жар тут же обдает лицо, мясо шкварчит, стреляя соком, над поляной поднимается густой, вкусный дым.
На заднем фоне нарисовывается Наталья Сергеевна. Встает неподалеку и сообщает на весь лагерь:
— Не, девчат, вы только посмотрите на них! А то всё ныли: «Мы не умеем, мы устали». Оказывается, наши парни вон чего могут, если их правильно организовать! Всё, тетю Галю с пищеблока торжественно отправляем в оплачиваемый отпуск, а этих к котлам приковываем. Я теперь с вас, мужики, живыми не слезу.
Пацаны польщенно гогочут, заметно расправляя плечи и пытаясь казаться еще шире, чем есть.
Кручу решетку, глаза работают в автономном режиме, постоянно выхватывая из толпы две мои самые главные мишени.
Алиса смеется с девчонками у беседки, а Ева тем временем подозрительно активно шуршит в густых кустах шиповника.
— Па-а-ап! Смотри, ящерица! Сама поймала! — орет она, сияя так, будто нашла философский камень.
Тяжело, со смешком выдыхаю через нос.
— Отлично, гроза фауны, — рокочу низко, щурясь от дыма. — Добытчица в семье — это всегда плюс. Только за хвост ее не держи. Будешь потом с одним куском жопы по лагерю бегать.
— Ну батенька, какая же «жопа» при детях! — возмущается Наталья Сергеевна. — Сказали бы «хвостовая часть», ну или «филейная» на худой конец!
Пацаны у мангала прыскают от смеха.
«Батенька сейчас хочет только одного, Наталья Сергеевна. Бросить на хрен эти щипцы, сесть под ближайшую сосну, сгрести свою сладкую, невозможную девочку в охапку и просто вдыхать ее запах. Почувствовать — она здесь. Со мной. Моя. Блядь, на сколько меня еще хватит? Сколько я еще вывезу эту пытку?»
Мясо доходит быстро. Отхожу в сторону, падаю на раскладной брезентовый стул в тени деревьев и машинально перебираю струны старой, потертой акустики, которую притащили ребята. Ева носится по поляне.
А Алисы нет. Ее вообще нигде не видно.
«Ну да. Логично. Зачем я ей сейчас сдался, когда вокруг столько жизни?»
Рядом на поваленное бревно опускается один из старших. Кажется, Егор. Сидит, ссутулившись, и исподлобья сверлит взглядом мои пальцы на грифе.
— Классно рубите, — глухо выдает он. — У нас Костян был, волонтер, приходил аккорды показывать. А потом слился. То ли переехал, то ли баба появилась, хрен его знает. Короче, не до нас теперь.
Вскидываю глаза на его напряженное лицо.
— Значит, найдем вам нового Костяна. Свято место пусто не бывает, — рокочу спокойно. Перехватываю гитару за гриф и протягиваю ему: — Сбацаешь?
Егор коротко кивает. Забирает инструмент, привычно перекидывает ремень, но по струнам не бьет. Его взгляд притягивается к девчонке, которая сидит на траве чуть поодаль и старательно заплетает косу младшей подружке. В его глазах столько режущей, взрослой боли, что мне самому становится тесно в груди.
Откидываюсь на спинку стула.
— Твоя зазноба? — негромко спрашиваю я.
Он не поворачивает головы. Только кадык дергается на худой шее.
— Если бы… — голос у пацана ломается. — Там всё сложно, Фарид Азамович. Я весной выпускаюсь. А ей еще год тут париться после этого. И я… я больше уходить отсюда не хочу. Всю жизнь мечтал за забор свалить, а теперь — как отрезало. Я рядом хочу быть. Чтобы она тут одна не оставалась.
«Да, Егор… У каждого свой пиздец».
Наклоняюсь вперед.
— Увольнительные и выходные никто не отменял, — говорю жестко. — Будешь приезжать. А пока она здесь, под присмотром и крышей, у тебя есть год форы. Чтобы как мужик встать на ноги. Сделать ремонт, чтобы, когда она отсюда выйдет, ты привел ее не на голый вонючий матрас. Строй, если она тебе действительно нужна.
Егор молча кивает. Сгибает пальцы, и над поляной вдруг плывет чистый, правильный перебор. Смотрю на его ссутуленные плечи и делаю в голове железную пометку: надо поднять связи, перетряхнуть контакты и найти им нормального волонтёра. Не для галочки, а такого, с душой. Чтоб приезжал, садился с ними на это самое бревно и просто учил их рвать струны, выплескивая в музыку всё то, что не получается сказать словами.
Пора садиться за столы. Оглядываюсь раз, другой. Алисы нет. Где она? Сорвалась и уехала в город, устав от табора? Или ушла в лес с кем-то из пацанов, смеясь над их шутками? Дышать становится тяжело.
Рефлексы ловят за спиной едва уловимое движение.
На мои глаза опускаются нежные ладони. Отсекают свет, шум, весь день. В груди полыхает обжигающее тепло.
Одна ее ладонь дразняще скользит ниже, по щеке к губам, и тонкие пальцы мягко, настойчиво проталкивают мне в рот крупную ягоду.
Прикусываю. Взрыв вкуса нагретой солнцем малины — терпко-сладкой, сочной, пахнущей хвоей и её теплой кожей. Замираю. Впитывая в себя этот момент, этот вкус и то, как она сейчас близко. Никогда в жизни, ни разу я не был так сумасшедше рад ягоде.
Алиса обходит стул и плавно устраивается рядом, ставит на колени пластиковое ведерко, до краев засыпанное спелым рубиновым бархатом.
— Увидела, как ваши старшие орлы кустами куда-то потянули, — произносит она с легкой усмешкой. — Решила проследить. Мало ли... А там вот. Малинник целый.
Она сидит совсем близко. Хлопает своими пушистыми ресницами и смотрит на меня так… искренне, жадно, открыто. Блядь, Алиса…
Она моргает и звонко, с совершенно естественной заботой окликает мою дочь:
— Ева! Ты там опять кого-то выслеживаешь в траве? Бросай охоту, я тут по ягоду сходила...
Еду сметают со скоростью саранчи. А дальше поляна превращается в один живой организм: летает мяч, у костра хрипло, срывая голоса, орут песни под гитару, не попадая в ноты, но вкладывая всю душу.
К одиннадцати часам над остывающим лагерем снова гремит голос Натальи Сергеевны:
— Отбой! Все по срубам. Кто после сигнала высунет нос за дверь — лично прибью степлером к ближайшей сосне, а завтра весь день будете чистить картошку на весь лагерь! Погнали, кому говорю!
Стою в тени, привалившись плечом к стволу дерева. Смотрю, как отблески костра пляшут на лице Алисы. Ева устроилась у нее на коленях, и Алиса задумчиво перебирает тонкие светлые пряди моей дочери, глядя на огонь.
Поднимаемся в свой сруб. Мелкая, ушатанная эмоциями и кислородом, падает на кровать и отрубается еще в полете.
Беру полотенце и иду в душ.
Выхожу. В комнате полумрак, только лунный свет пробивается сквозь деревянные жалюзи. Ева безмятежно сопит у стены.
Алиса стоит у окна. Голодно скольжу по ней взглядом. Она не оборачивается.
— Я чуть не померла сегодня, Фарид… Пока весь день делала так, как ты сказал. Пока старательно скрывала твою позорную тайну… Меня.
«Господи, девочка… Да ты в своем уме вообще? Какой, на хрен, позор? Ты — единственное, чем я сейчас вообще дышу».
Перехватываю ее за талию.
— Пошли, — рокочу глухо. — Двигаем за дверь. Иначе я прямо сейчас забуду, что в метре от нас спит ребенок, и очень доходчиво объясню, какую херню ты несешь.
Молча спускаемся к берегу. Озеро замерло — черное, густое, лунный свет режет гладь дрожащим серебряным лезвием.
Алиса останавливается. Поворачивает голову, поднимает лицо... В ее глазах сейчас столько омута, что любой водоем — лишь жалкая лужа. Миллиарды метров затягивающей глубины, в которой я уже захлебнулся.
Сгребаю ее и прижимаю к себе. Алиса подается навстречу.
— Алис… не переворачивай, — рокочу глухо. — Я тебя не прячу. Я просто оставляю дверь открытой. Чтобы ты могла спокойно уйти в любой момент.
Горячие ладони медленно оглаживают мою каменную спину.
— Никогда, Фарид, — выдыхает она тихо. — Никогда тебя не отпущу.
И всё. Я конченая скотина. Эгоистичный ублюдок, который больше не в силах выдать ни единого звука.
Наклоняюсь. Трусь губами о ее нежную скулу и впиваюсь в ее рот. Сминаю губы голодным поцелуем, забирая ее себе.
«Наконец-то, блядь… Дышу. Впервые за весь этот чертов день».
Она отрывается от моих губ, остаюсь с приоткрытым ртом, воздух в горле пересохший, горячий, и я реально забываю, как дышать. Её ладони скользят по моей груди вниз, ногти чуть цепляют футболки. Она плавно, ведёт руками по моему животу, по резинке штанов, и встаёт на колени. Я смотрю сверху вниз и, блядь, теряю реальность.
Пальцы ныряют под резинку, проходятся по животу ниже, член до боли упирается в ткань. выдыхаю сквозь зубы:
— Охуеть…
Я застываю.
— Алис, блядь… — хриплю я. — Встань. Поднимись, я кому сказал…
Но она не слушает. Пальцы ныряют под резинку, оголяя член, упершийся в ткань до тупой боли. Смотрю на нее сверху вниз и ощущаю, как земля уходит из-под ног.
Припухшие от поцелуев губы. Влажный, пьяный взгляд. Доверчивая, маленькая девчонка, которая отдается мне.
Она осторожно, трепетно касается губами головки — едва-едва, пробуя на вкус. В ушах начинает взрываться пульс. Когда ее тёплый, влажный язык делает первое движения, обводя контур, у меня вырывается глухой, сдавленный рык.
Зарываюсь пальцами в ее волосы у корней.
— Дыши… — голос садится до сухого шепота. — Дыши через нос, маленькая… Не торопись.
Она принимает меня глубже. Тугая, обжигающая гладкость ее рта, ритмичное движение, вибрация горла — каждый сантиметр выбивает из меня последние мысли. Подаюсь бедрами вперед, чувствую, как она сжимает меня языком.
— Глубже возьмёшь?
Она кивает. С моим членом во рту, наполненная им до отказа.
Начинаю двигаться чаще. Алиса постанывает, горловой звук вибрирует по стволу, сжимаю её волосы крепче, контролируя глубину.
— Маленькая… скоро кончу, — мой голос ломается на грани рыка. — Скажи, куда. Внутрь хочешь? Или на лицо?
Она пытается отстраниться, я позволяю ей выскользнуть почти до головки, задерживаю. Её голос — хриплый, сбитый, но такой развратный в своей искренности:
— Как хочешь…
Этого достаточно. Всё.
— Конечно внутрь, — цежу я и толкаюсь бёдрами сильнее.
Спазм удовольствия скручивается в паху и выстреливает — горячо и обильно. Чувствую, как она сглатывает, как сжимается вокруг меня, принимая всё до капли. Перед глазами — белая муть, в ушах — гул. Выхожу из неё медленно, сквозь ватное марево в глазах, смотрю вниз… а она облизывает губы.
Опускаюсь к ней, зарываюсь пальцами в волосы на затылке, сжимаю. Она смотрит — губы раскрыты, припухшие, влажные после моего члена, ждут. Глаза пьяные, плывущие от желания. Прижимаюсь всем телом и толкаю язык глубоко ей в рот.
Руки накрывают её грудь, мнут через футболку, пальцы находят соски, сжимают грубо — так, что она всхлипывает мне в поцелуй. Задираю футболку вверх, стягиваю, лифчик летит следом, отрываюсь от её губ только чтобы развернуть её ко мне спиной.
В свете луны её кожа светится — изгиб спины, талия, рассыпанные по плечам волосы. Она стоит на коленях, прогнувшись, и я наваливаюсь сзади. Одной рукой зарываюсь в волосы у корней, придерживая голову, второй спускаю её шорты — мокрые насквозь. Вылизываю её шею, веду языком по позвоночнику, по лопаткам, и резко толкаюсь внутрь.
Тихий стон. Она прогибается сильнее, насаживаясь сама. Скольжу ладонями по её спине, чувствую каждую дрожащую мышцу, сжимаю задницу, развожу, смотрю как член входит до конца. Выхожу резко — и врываюсь обратно, глубже, жёстче. Она стонет громче и трётся задницей о мой пресс и с её губ срывается хрип:
— Да…
— Да, девочка, ты меня затрахаешь, я уверен…
Я кайфую. Наклоняюсь к уху, рычу:
— Давай, двигайся, трись о член… покажи, как он тебе нравится.
Её это подстёгивает мгновенно. Спина начинает ходить туда-сюда, она насаживается, а я вылизываю каждый изгиб её шеи, порыкивая сквозь зубы:
— Пиздец… хочу в тебя кончить… всю залить, до капли… слышишь? Я кончю в тебя, маленькая…
Двигаюсь резче, с рывком бёдер, и сквозь марево в глазах слышу её стоны — сдавленные, сорванные, будто издалека. Это всё как не со мной. Слишком хорошо. Так хорошо, что становится плохо.
Я бью в неё резче и резче. Она всхлипывает на каждом толчке, пальцы скребут песок. Наклоняюсь ниже, губами к виску, и цежу:
— Терпи, маленькая… сейчас кончишь — не хнычь мне тут.
Член ходит тяжело, влажно, я чувствую, как её стенки начинают сжиматься плотнее, обхватывают, не отпускают. Она вскрикивает, чувствую пульсацию изнутри — ритмичную, жаркую, она сжимает меня так, что я слепну на секунду. Хочу выйти — не могу. Блядь. Не могу. Меня накрывает следом, я изливаюсь внутрь с глухим рыком, наваливаясь на её спину всем весом.
Мы падаем на песок. Её тело подо мной дрожит, лежу на ней, не в силах пошевелиться, уткнувшись лицом в её волосы и песок холодит разгорячённую кожу.
Тяжело выдыхаю, она лежит подо мной — такая хрупкая, нежная, но совершенно спокойно, даже с какой-то сонной ленью выдерживает мой вес.
А вот меня сейчас накрыло.
Перекатываюсь на спину, увлекая Алису за собой. Прижимая обнаженное, горячее тело к своей груди и прячу от ночной прохлады.
Глажу ее по влажной спине, чувствуя, как мелко дрожат собственные пальцы.
— Конченый долбоёб, — хриплю в темное небо.
Алиса приподнимается, опираясь ладонями о мою грудь. Смотрит сверху вниз своими огромными глазами, в которых плещется лунный свет.
Стискиваю челюсти. Оглаживаю ее скулу большим пальцем, сжирая себя изнутри.
— Я отключился, Алис, — произношу жестко. — Как малолетний пацан, блядь. Ни о последствиях не подумал, ни о тебе. Мозг просто выключило. Подставил тебя, девочка... Прости меня.
Алиса прижимается ближе.
— За что прощать, Фарид? — шепчет она. — Я сама этого хотела. Ты здесь не один участвовал.
Смотрю поверх ее макушки в черное, глухое небо.
«А кто из нас должен был думать? Наверное, тот, кто старше. Тот, кто и без того уже натворил дел».
Её пальцы мягко оглаживают мой пресс. Стискиваю зубы до крошева.
— Я не буду тебя подводить, Алиса... — хриплю глухо. — Больше не буду.
До домика мы доходим с трудом. Не могу от нее оторваться — торможу в каждой тени, прижимаю ее к шершавым бревнам корпусов, зарываюсь лицом в шею и жадно, как в последний раз, забираю всё, что она так безоглядно мне дает.
Второй день превращается в выматывающую пытку. Не могу ни нормально думать, ни заниматься рутиной. Всё идет фоном. Жру её взглядом каждую секунду — как она смеется, как поправляет волосы, как возится с детьми.
Заколотить бы двери. Остаться бы тут с ней вдвоем, чтобы ни одна живая тварь извне нас не нашла.
День бежит сумасшедшими урывками, ночь не приносит покоя. Какое там. Она снова спит, уткнувшись носом в моё плечо, её ровное дыхание обжигает кожу, а я смотрю в потолок и понимаю, что иду ко дну. Не знаю, как буду жить, если вдруг лишусь этого. Я же сдохну.
Все грузятся в автобус довольные, шумные, расслабленные, а я подыхаю. Мне хочется затормозить время, остановить весь мир, чтобы она не возвращалась в город. Чтобы не видела его. Не видела молодых, свободных пацанов вокруг и не поняла, что может взять от этой жизни гораздо больше.
Скотство сплошное.
Всю дорогу до дома я дышу ею. Тормозим во дворе. Смотрю сквозь лобовое стекло, как Алиса легко спрыгивает на асфальт, а Ева с радостным визгом прыгает вокруг нее.
Если бы я только мог о чем-то просить у этого ебаного мира... только об одном. Чтобы она никогда не перестала хотеть быть с нами.
До работы добираюсь как в тумане.
Сажусь в кабинете, пытаюсь разгрести завалы за эти дни. Тошно. Буквы в договорах и цифры в сметах плывут перед глазами, кислород в четырех стенах перекрыло, мне кажется, я даже дышать нормально не могу. Хочу домой. Уткнуться лицом в ее живот и просто молчать.
Дверь кабинета открывается без стука.
Поднимаю глаза — и накатывает желание закрыть их.
На пороге стоит Ира.
Тяжело, со свистом выдыхаю через нос. Откидываюсь на спинку кресла и смотрю на нее в упор.
— Сколько можно, Ир? — рокочу низко.
Она округляет глаза. Делает резкий шаг к столу.
— Три года, Фарид! — ее голос срывается. — Три счастливых года... Столько всего было, столько вложено... И ты просто взял и всё забыл?
Смотрю на нее ровно.
— Перегорело, Ир. Так бывает, — произношу спокойно. — Всё. Я дальше живу. Ребенка удочерил.
Она втягивает воздух.
— Рада за тебя… — выдает она тихо. — Давай как взрослые люди, Фарид. У моего отца огромные связи, ты же понимаешь. У нас столько возможностей всё объединить... Всё будет хорошо. Разве трудности даются нам не для того, чтобы их преодолевать?
Отворачиваюсь от нее. Смотрю в окно, туда, где в леваде неспешно вышагивают лошади.
— Трудности — да, — рокочу низко. — А вот факт твоего предательства я преодолевать не стал. Мне это не нужно.
За спиной раздается ее нервный вздох.
— Фарид… я же знаю тебя, как никто другой.
Медленно поворачиваю голову. Встречаюсь с ней взглядом.
— Я девушку встретил, Ир. Хорошую. Настоящую.
Ира вздрагивает. В ее глазах на секунду мелькает неприкрытая боль.
— Хорошую? — она горько усмехается. — И давно вы вместе? Месяц? Где гарантии, что эта твоя «хорошая» вообще не уйдет, когда поймет, сколько в тебе всего намешано? А я знаю тебя, Фарид. Я всё твое дерьмо принимаю. Выплесни уже это... Давай…
Она делает плавный шаг ближе. Ее голос падает до глубокого шепота:
— Давай просто потрахаемся, Фарид. Жестко. На разрыв. Как мы оба любим. Выбей из меня всю эту дурь, доведи до слез, до срыва… А потом поговорим о твоей «хорошей».

----------

16

16
16
Обессиленно падаю лицом ему на колени. Меня трясет. Неконтролируемо колотит.
Чувствую его выдох на коже. По внутренней стороне моих бедер прокатывается рокочущая вибрация его голоса.
— Пиздец, Алис… Чуть не задохнулся, — выдает он с хриплым смешком. — Я тебе всегда даю время на вдох... Еще раз так мне шею бедрами зажмешь — укушу.
«Хотела бы я сказать, что чуть не задушила его случайно. От потери контроля. Вранье. Иногда я хочу перекрыть ему кислород».
Медленно разворачиваюсь. Вжимаюсь грудью в его горячий торс. Веду раскрытой ладонью вверх по шее, нащупывая пульс.
— Наступит день, Фарид, — выдыхаю ему в губы, — и я тебя придушу.
Он щурится. Тяжелые ладони ложатся на мои ягодицы, собственнически вжимая в себя. И смотрит. Этим своим проникающим, темным взглядом, который раз за разом расстреливает меня. А я терплю. Изо дня в день глотаю ноющую боль, ищу ему оправдания и схожу с ума от бессилия.
— Алис, мы всё решили, — рокочет он низким шепотом. — Не начинай.
«Это ты решил. Ты выставил свои условия. А я, как безвольная дура, согласилась на эти крохи, потому что готова сожрать что угодно, лишь бы ты не отвернулся. Жру и не давлюсь».
— Сколько еще? — срывается с моих губ.
Он поднимает руку. Большой палец ложится на мои губы, мягко сминает нижнюю. Фарид наклоняется и прижимается своим ртом. Замираю. Впитываю его запах, послушно забирая то, что он пока разрешает брать.
— Не накручивай себя на пустом месте, — глухо отзывается он.
«Не издевайся… Пожалуйста, прекрати эту пытку. Меня скоро вывернет наизнанку от того, как сильно я больше не вывожу».
— Скоро предки вернутся, — выдыхаю я. — Я уеду из дома...
Его ладони гипнотически скользят по моей спине. Сводят с ума. Приручают, как зверька, уверенными касаниями.
— И что изменится? Мать у меня уже дома, Еву теперь всегда есть кому скинуть на вечер, — говорит он спокойно. — В чем проблема видеться? Тебе своей жизнью жить надо. Двигаться, воздухом дышать, а не только меня по углам караулить.
«А если ты и есть мой воздух? Я хочу жить с тобой. Мне хорошо только тогда, когда ты рядом. Зачем мне делать то, чего я не хочу?»
Веду кончиками пальцев по его скуле.
— Ты просто скажи… сколько? — смотрю ему в глаза. — Знаешь, Фарид, женщина ведь и в семьдесят может собрать вещи и уйти. Назови мне срок. Когда ты перестанешь заставлять меня ждать, пока все отвернутся, чтобы тебя коснуться? Дай мне примерную дату. В мои тридцать пять? В пятьдесят? Когда?
Фарид устало выдыхает. Чувствую, как тяжело опадает под моими ладонями его грудная клетка.
Держусь на голом упрямстве, на одной только силе воли, чтобы не сорваться и не выорать ему в лицо всё, что рвет грудину. Как же невыносимо больно смотреть, когда на людях ты всем своим видом холодно показываешь: она — просто случайная гостья. Чужая. Как мне верить тебе, Фарид? Как, если ночью, в темноте, ты вжимаешь меня в себя, а днем отворачиваешься, превращаешь меня в пустоту? Мне не нужны оды любви. Мне не надо, чтобы ты водил меня за ручку напоказ. Просто… не делай вид, что я — никто в твоей жизни. Что мне еще сделать? Доказывать свою значимость? Стараться еще сильнее, чтобы ты наконец перестал меня прятать?
Он делает медленный, глубокий вдох, выравнивает дыхание. Перехватывает мои ладони, снимая их со своей шеи, и зажимает в своих горячих пальцах.
— Вот именно об этом я сейчас и говорю, — рокочет он тяжело. — Реагируешь на каждую мелочь на разрыв аорты, рубишь с плеча. Максимализм чистой воды, Алис. Как обиженный ребенок.
«Да пошёл ты нахер, Фарид».
Злым движением выдергиваю свои руки из его хватки. Внутри всё горит от обид.
— Ты трахаешься со мной! — срываюсь на шепот.
Его взгляд мгновенно меняется. Тяжелеет, темнеет наливается опасностью.
Фарид смотрит на меня в упор.
— Ты прекрасно знаешь, что я и так на пределе с этой темой, Алис. Тебе обязательно надо добить меня до конца?
Грудную клетку разрывает изнутри. Пытаюсь сделать вдох, но в легких только пыль и пепел.
— Я не смогу, Фарид… — выдыхаю с надрывом. — Я не смогу без тебя. Если ты меня обманешь… если бросишь…
Он не дает договорить. Перехватывает меня за подбородок, вздергивая лицо вверх, и горячий воздух с жадным поцелуем врывается мне в рот. Вминает мои губы жестко, требовательно — не пойму то ли целует со всей дури, то ли пытается заткнуть поток правды.
Зарывается пальцами в мои волосы и хрипит мне в губы:
— Я же сказал, блядь… Никогда не сделаю тебе больно. Никогда. Перестань себя накручивать.
— С огромной радостью перестала бы, — выплевываю я. — Если бы знала, что ты действительно мой. А не прячешь меня по углам, приходя в ночи.
Фарид глухо выдыхает. Пружинистым движением сползает с кровати. Знаю каждый сантиметр этого тела — каждый шрам, каждую тугую мышцу, к которым привыкла прижиматься, которые исступленно целовала в темноте.
Он уходит. Сейчас, когда до подъема остаются считанные минуты. Потому что боится. Боится, что кто-то увидит, как низко он пал.
Падаю лицом на подушку, впечатывая в нее глухой стон.
— До скорых встреч, блядь… — бубню в его спину.
Напряженная спина выпрямляется в проеме. Тяжелый вздох срывается с его губ.
— И это стерплю, — бросает он глухо и бесшумно прикрывает за собой дверь.
Поднимаюсь, иду в душ, чтобы ледяной водой смыть дрожь из коленей. Одеваюсь специально, чтобы спуститься к завтраку. Единственная причина встать — еще раз посмотреть на него.
За длинным столом сидит Фарид — откинувшись на спинку стула, с чашкой черного кофе в огромной руке. Сбоку Азам неторопливо гладит по руке тетю Машу.
«Господи… какое же это недоступное для меня счастье — когда тебя не боятся коснуться при всех».
Сажусь напротив Фарида. Опускаю глаза в тарелку, делая вид, что безумно занята едой. Под столом издевательски веду босой ногой по его штанине, поднимаюсь выше и уверенно упираюсь носком в его пах.
Фарид мгновенно каменеет. Его дыхание на секунду обрывается. Ладонь с силой вцепляется в край стола, и в потемневшем взгляде напротив взрывается сдавленный огонь.
«Страдай, милый… Страдай так же, как я».
На кухню ураганом влетает Ева. С разбегу плюхается на стул рядом с отцом. Спасла. С тягучей неохотой убираю ногу от его паха.
Тетя Маша делает неторопливый глоток чая.
— Алис, ты сегодня с нами?
«Конечно с вами. Я к этой неугомонной кнопке приросла, как к родной». Перевожу взгляд на Еву, смотрю в распахнутые миру чистые глаза. «Я с тобой, малышка. Правда. Только давай не будем сильно привыкать друг к другу. Потому что в любой момент твой папа может решить, что я в вашей семье — лишняя».
Делаю тихий выдох.
— Конечно, — отвечаю мягко. — Мне только в радость.
Тетя Маша тепло улыбается:
— Вот Оля причитала, что ты ветер в поле. А ты сутками из дома не вылезаешь. С Евой возишься с такой искренней радостью, будто тебе эти тусовки даром не сдались.
Открываю рот, чтобы привычно отшутиться — мол, это вообще-то моя будущая профессия, мне по статусу положено. Но поднимаю глаза и натыкаюсь на тяжелый взгляд Фарида.
«Да. Пока ты там взвешиваешь риски, я отлично справляюсь с ролью удобного приложения. Охренительно же устроился, Фарид: днем я идеальная, правильная нянька для твоего ребенка, а ночью — безотказная для тебя. Ты в плюсе».
Натягиваю на лицо светлую улыбку.
— Ева — потрясающая девочка, — произношу звонко. — Я бы вообще с удовольствием пошла к Фариду в дневные няни. На постоянку.
Он ощутимо вздрагивает. Мощные челюсти смыкаются.
— Ему бы это было максимально удобно, — добиваю я и отворачиваюсь к своей тарелке.
Фарид поднимается из-за стола. В его черных, как смоль, глазах сейчас плещется ярость.
— Всем хорошего дня, — рокочет он низким басом. — Малышка, веди себя прилично.
Он делает шаг назад, но перед тем как развернуться, наклоняется ближе ко мне и выдает одними губами:
— И да, Алис. Спасибо.
Доедаем в молчании. Сразу после — везем Еву на занятия.
Выходим из центра и падаем за столик на летней веранде. Тетя Маша неторопливо делает заказ, я цепляюсь пальцами за стакан с ледяным кофе. Ева елозит на стуле — усидеть на одном месте дольше трех минут для нее невыполнимая миссия.
У обочины тормозит тонированный внедорожник. Дверь распахивается, и к нашему столику быстрым шагом направляется эффектная брюнетка.
— Лейла! — Ева первой срывается с места.
Тетя Маша тут же поднимается, обхватывает дочь руками и прижимает к себе.
— Хоть так урвать кусок собственного ребенка, — выдыхает она с мягкой тоской. — Перебежками, пока ты там весь мир с того света не вытащила…
Лейла с улыбкой усаживается за стол.
— С моей работой, мам, я скоро забуду, как мое собственное отражение в зеркале выглядит, — произносит она с легкой улыбкой. — А вы для меня сейчас вообще как приятная галлюцинация.
Тетя Маша молча двигает к ней меню.
— Я тебя предупреждала, — говорит она спокойно. — Наша стезя — это не профессия, Лейла. Это пожизненный приговор.
Маша переводит прицельный взгляд на парковку, провожая глазами отъезжающую машину.
— А кто тебя подвез? — прищуривается она. — Лицо у водителя такое, будто он в девяностых застрял и до сих пор людей в лесу закапывает. Надеюсь, не твой?
Лейла устало усмехается.
— Мам, мужчина? А это вообще кто такие? Вид какой-то вымирающий? Не в курсе, в моей ординаторской не водятся, — парирует она легко. — Говорю же, у меня на поесть времени нет, какие бандиты...
Развешиваю уши, впитываю каждое слово. Мне жизненно важно знать о них всё. Дружить со всеми. Раньше — потому что наивно проецировала на них статус моих будущих родственников. А сейчас — ради того, чтобы они не так сильно на меня обозлились, когда я всё-таки придушу их мерзавца голыми руками.
Отмечаю умиротворение за столом, машинально перевожу взгляд на стул Евы…
Пусто.
Сканирую глазами огромный детский городок. Вижу. На верхней площадке горки. И рядом с ней — женская фигура.
Дыхание застревает в легких, пальцы леденеют от дурного предчувствия. Я помню эту спину. И эти волосы. Та девушка, от которой я увозила Фарида...
Встаю и иду к комплексу. Подлетаю ближе, сквозь гул площадки выхватывая её вкрадчивый, мягкий голос. Ева вжимается в пластиковый борт.
«Идиотка, она до одури боится чужих людей! Отойди от нее!»
Шагаю на мягкое покрытие.
— Вы что-то хотели? — голос звучит глухо.
Девушка поворачивает голову. В первую секунду в её глазах мелькает узнавание, зрачки расширяются, но она тут же берет себя в руки. Идеально выравнивает осанку, с такой уверенностью, что меня мутит.
— Да, — произносит она ровно. — Это ребенок моего… очень не чужого мне мужчины.
Горло перехватывает невидимой удавкой.
— Она Вас не знает. Не пугайте девочку, — выдыхаю я.
Мой голос работает как триггер. Ева отмирает и цепляясь за перила, спешно отползает в другую сторону.
Девушка провожает её взглядом, а потом ухмыляется. Так тонко, снисходительно и невероятно болезненно для меня.
— А-а-а… так вот ты какая. Очередная подружка Фарида.
Она делает показательно тяжелый вздох, сканирует меня с ног до головы.
— Ничего, не напрягайся, у нас такое бывает. Он срывается на леваки, а потом всё равно возвращается ко мне. Видишь ли… с его специфической тягой к жесткости… мало кто справляется. Выбивать из тебя дурь, жестко брать, оставлять синяки во время страсти — не каждая любительница романтики это вывезет.
Руки отключаются. В мышцах вспыхивает резкий рефлекс: доворот на опорной ноге, хлесткий вынос бедра и дикое желание всадить пятку ей в височную кость. Идеальное ура-маваши, чтобы выключить ей свет одной секундой.
Но... Я давала клятву. Не применять силу ради эмоций.
Выдыхаю, разжимаю кулаки. Смотрю в её холеное лицо.
— Мы с Вами не настолько близки, чтобы обсуждать чужие постельные травмы, — произношу я спокойно. — Но чисто по-человечески… я прекрасно понимаю его желание Вас ударить. Поверьте, более приятных людей он пальцем не трогает.
Она едва заметно дергается. Её лицо каменеет, но она быстро берет себя в руки и натягивает обратно ухмылку.
— Ну, удачи. Было… весьма познавательно, — бросает она с легкостью, разворачивается на каблуках и уходит.
Мне требуется время, чтобы заставить легкие снова работать. Она ведь специально это сделала? Выцепила нас, прицелилась и хладнокровно всадила этот ядовитый шприц мне в вену.
Не верю. Я же знаю его. Не может быть такого, чтобы он прятал меня потому, что планирует вернуться к ней. Или… может? Господи, как же чешутся руки достать телефон, набрать его номер и просто орать в трубку до сорванного голоса, выбивая правду. Какая же я становлюсь проблемная... Наверное, он скоро вышвырнет меня.
С верхней площадки с глухим стуком спрыгивает Ева. Подходит вплотную, задирает голову и смотрит на меня требовательным взглядом, игнорируя только что разыгравшуюся драму.
— Полезли на паутину, — командует она. — Меня там за задницу подсадить надо, я не дотягиваюсь.
Пальцы дрожат так, что я прячу их в карманы.
«Малышка, я сейчас даже вдохнуть нормально не могу, какая паутина».
— Пошли-ка к столу, — с трудом выдавливаю я. — Мне нужно допить кофе, пока я в обморок не рухнула.
Ева покладисто кивает, и мы плетемся обратно на веранду.
Только я успеваю рухнуть на свой стул, как натыкаюсь на тяжелый взгляд Лейлы. Она прищуривается, смотрит в сторону парковки, и брезгливо морщится.
— Снова Ира в эфире? — спрашивает Лейла с ледяным раздражением. — Ей пора бы лечиться принудительно, а не разговоры с ней разговаривать.
«Да уж. Отвратительная, неадекватная сталкерша с фиксацией. То ли дело я — милая, тихая, дружелюбная маньячка-отличница, которая сутками караулит чужого взрослого мужика и добровольно трется возле его семьи».
Делаю выдох.
— Не имела чести быть представленной, к сожалению, — отзываюсь я глухо.
Тетя Маша ставит свою чашку на блюдце.
— Бывшая Фарида, — произносит она ровно. — Они разошлись давно, еще до того, как Ева появилась. Но эта мадам периодически выходит из сумрака и устраивает дешевый театр одного актера. Ей бы к хорошему мозгоправу, на жесткую медикаментозную терапию, а она всё за прошлое цепляется, никак не смирится.
Я ее даже понимаю. Обещайте, что закроете меня в палате и вколете лошадиную дозу транквилизаторов, когда меня вот так же переедет.
Лейла ласково треплет Еву по макушке и переводит взгляд на дорогу. К обочине снова бесшумно подкатывает черный танк.
— Ладно. Пора возвращаться. — бросает она.
Тетя Маша с тревогой вздыхает.
— Дочь... сделай одолжение. Не садись ты в машину к этому решале. Меня от одного его вида мороз по коже продирает.
Лейла поднимается, плавно закидывая ремешок сумки на плечо.
— Мам, — она спокойно улыбается. — Мне достаточно одного выверенного движения, чтобы человек спустил всю свою кровь за сорок секунд. Так что кто с кем сейчас рискует ехать — это еще большой вопрос. Всё, я побежала!
Тетя Маша смотрит потемневшим взглядом.
— Зря ты такая самоуверенная, дочь, — негромко произносит она. — Анатомия — это, конечно, хорошо. Но не забывай, что хирургия еще ничего не придумала от разбитого сердца. А это, поверь, такая боль, от которой можно просто не очнуться.
«В точку. Вот и я сейчас живая только потому, что Фарид, как аппарат ИВЛ, милостиво позволяет мне дышать».
Мы молча возвращаемся к еде. Ева сосредоточенно ковыряет десерт. Тишину веранды вспарывает вибрация мобильного. Тетя Маша берет трубку, слушает буквально пару секунд, и я вижу, как ее лицо теряет все краски.
— Алис… — она сбрасывает звонок. — У меня на работе ЧП. Жесткое. Мне надо лететь туда сейчас, секунда в секунду. Доберетесь до дома на такси?
Делаю ровный глоток кофе.
— Без проблем. Добьем с Евой паутину и поедем. Езжайте спокойно.
— Спасибо, девочка, спасаешь! — скомканно выдыхает она и, бросив на столе обед, пулей срывается к парковке.
Доедаем, и Ева тащит меня к огромной веревочной паутине. Из тех, кому здесь на площадке больше двенадцати — только я. Быстро подсаживаю ее под худую спину, показываю, куда ставить ногу и как грамотно переносить вес, чтобы не сорваться. Спрыгиваем на резиновую крошку и топаем к парковке.
Достаю телефон, залезаю в приложение, чтобы вызвать такси.
В паре метров от нас щелкает замок седана. Дверь распахивается. Из салона выходят двое.
Они идут к нам.
Сгребаю Еву в охапку, вжимая в себя с такой силой, что мелкая испуганно дергается и тихо вскрикивает.
Они делают еще два шага, отрезая нас от тротуара. Всё происходит в будничной тишине. Тот, что ближе, останавливается и не мигая смотрит на меня.
— Девчонку отпусти и шагни назад, — цедит он прокуренным голосом.
В ушах поднимается звон.
— Пошли вон, — хриплю я.
Палец наощупь вжимает кнопку последнего вызова на экране. Гудок. Один. Второй. Давай же...
Мужик делает неуловимый рывок. Мой телефон с хрустом вылетает на асфальт, и экран заливает чернотой под ударом тяжелого ботинка. Меня жестко сгребают за волосы на затылке, дергая на себя. Чужие пальцы впиваются в челюсть, а в висок бьет табачный выдох.
— Нам только за мелкую платили, — роняет он мне в ухо с ледяной скукой. — Но раз ты такая идейная — поедешь довеском. Пацаны давно свежих не мяли, живой точно не выйдешь. Дернешься — сломаю шею обеим прямо здесь.
Нас с силой швыряют на заднее сиденье. Дверь захлопывается. Тот, что держал меня, падает рядом, второй прыгает за руль и с резким визгом резины, вбивая педаль в пол, выезжает с парковки.
Ева вжимается в мои ребра. Сквозь тонкую футболку, чувствую, как сумасшедше колотится ее крошечное сердце. Сижу в ледяном ужасе, стискиваю ребенка в руках, и понимаю, что у меня нет ни единой мысли, что теперь делать.
Машина едет ровно. Никаких гонок, никаких визгов на поворотах. Водитель плавно перестраивается, сбрасывает скорость перед камерами, пунктуально включает поворотники. Мужик рядом со мной откинулся на спинку и смотрит в окно.
Никогда в жизни мне не было так страшно. До тошноты, до черных пятен перед глазами. Моя жизнь сейчас вообще не имеет значения. Я сжимаю пальцами худенькие плечи ребенка, который уткнулся мокрым лицом мне в ребра и дрожит так, что у меня вибрирует грудная клетка. Ева… Которая и так за свою крошечную жизнь натерпелась.
Едем долго. Городской пейзаж сменяется трассой, потом машина сворачивает на ухабистую дорогу. Водитель матерится сквозь зубы на кочках. Вскоре по обе стороны вырастает поселок с высоченными заборами. Машина тормозит у ворот.
Мужик, сидящий рядом со мной, тяжело выдыхает и щелкает ручкой двери:
— Короче, я пошел к заказчику. Раскидаю чё-кого, бабки заберу. Пока нал на руки не получу — девчонка сидит здесь. Головой отвечаешь.
Он хлопает дверью и скрывается за калиткой.
Мои руки трясутся нещадно. Надо что-то делать. Думай, Алис. Думай!
Водитель шумно втягивает воздух носом.
— Покурить хочу, — цедит он глухо. — При ребенке дымить не буду, не изверг. Выползай давай со мной на воздух, чтоб я тебя видел.
Он выходит. Тянусь непослушными пальцами к ручке, открываю дверь и буквально выползаю наружу, прижимая Еву к себе. Она вцепляется в мои джинсы мертвой хваткой. Растерянная, с огромными от ужаса глазами, жмется к моим ногам, прячась, как зверек.
Наклоняюсь к ней, касаясь губами макушки.
— Девочка моя, — шепчу на срыве дыхания. — Встань на ножки. Пожалуйста, солнышко. Отпусти меня на секунду.
Медленно выпрямляюсь. Ставлю Еву за свою спину.
Смотрю на курящего мужика. Очень высокий. Плечи литые, шея толстая — сто процентов железо тягает, масса огромная. Есть ли оружие?
В голове всплывает старая мысль: «Страх перед боем живет ровно до первого шага. Страх — это мысли о будущем. А в бою будущего нет, есть только рефлекс и настоящая секунда. Прими решение, и тело всё сделает само».
Делаю плавный шаг к нему.
— Можно тоже покурить? — голос звучит хрипло.
Он затягивается, медленно выпускает дым в сторону и лыбится.
— Сейчас девчонку сдадим, я тебя трахну, — роняет он буднично. — Потом дам покурить. И прикурить тоже.
Всё происходит за одну секунду.
Уширо-маваши. Моя пятка на противоходе влетает ему точно в челюсть, чуть ниже виска.
По стопе через кроссовок бьет вибрация — бить без защиты по живому черепу безумно больно, кости стопы простреливает вспышкой.
Он не успевает понять, что произошло. Его глаза стекленеют. Огромное тело шатается и валится на обочину, поднимая пыль.
Не могу дышать. Легкие горят.
Разворачиваюсь, подбегаю к Еве, хватаю её поперек живота и впрыгиваю на водительское сиденье, переталкивая ребенка через подлокотник на пассажирское место.
Ключ в замке. Педаль в пол.
Машина выкидывает из-под колес гравий.
Только бы выехать. Только бы найти людей. Выскочить на трассу, тормознуть любую встречку, забрать телефон, набрать Фариду…
Громкий хлопок сзади. Глухой металлический удар, от которого вибрирует весь кузов. Живот сводит ледяной судорогой.
Выстрел. В багажник.
У них всё-таки было оружие.
— Пригнись! В пол, Ева, ложись вниз!! — ору я дурниной.
Второй выстрел. И оглушительный хлопок лопнувшей резины. Заднее правое колесо взрывается.
Машину швыряет влево. Вжимаю педаль тормоза, пытаясь выровнять траекторию. Вижу, как на нас стремительно летит бетонный столб. Выкручиваю руль вправо до хруста в связках. Металл с жутким скрежетом вспарывает обочину, машину заносит боком, и нас с вбивает в кювет.
Реальность распадается на рваные кадры. В ушах стоит плотный гул. Не слышу ни собственных мыслей, ни того, как кричит Ева. Всё происходит на автопилоте.
Вцепляюсь в ребенка и вываливаюсь из покореженной машины.
Рывок. И я уже бегу.
Петляю, резко уходя в сторону от дороги. Мозг обрабатывает картинку с задержкой, будто просел сигнал: вот стена высокой травы, вот ветки кустов хлещут по лицу, вот снова смазанное зеленое пятно. Совершенно не чувствую веса Евы, словно она ничего не весит.
Под ногами чавкает сырая земля, и впереди блестит узкая река.
«Только бы не глубокая, Господи, только бы не с головой».
На ходу сбрасываю кроссовки, наступая на задники. Подхватываю их свободными пальцами и, крепко прижимая к себе ребенка, с разбегу влетаю в воду. Холод обжигает по пояс. Дно вязкое, скользкое, но я пру вперед.
Выбираюсь на крутой берег, цепляясь свободной рукой за корни. Бросаю кроссовки на траву, в секунду натягиваю их на мокрые ступни и снова срываюсь на бег.
Я не задыхаюсь. У меня ничего не болит. Из года в год я наматывала километры с утяжелителями на ногах, бегала кроссы с тяжеленными медболами. Кажется, бью все мировые рекорды. Очень странное чувство. Никогда такого не испытывала. Полная отключка сознания.
Останавливаюсь только тогда, когда понимаю — мы глубоко в лесу.
Деревья смыкаются над головой. Влажный полумрак. И тишина.
Мысли начинают пробиваться сквозь адреналиновый щит.
Шуметь нельзя.
Осторожно ставлю Еву на землю. Она непрерывно дрожит. Всхлипывает и глотает воздух. Смотрю в ее лицо — глаза огромные, стеклянные от ужаса, часто-часто хлопают влажными ресницами.
Мне нужно вернуть ее в реальность.
— Ты чего глаза пучишь? — выдыхаю я негромко. — Знакомых моих не узнала, что ли?
Она замирает. Хлопает ресницами еще быстрее и выдает дрожащим шепотком:
— Не похожи…
Перехватываю ее ледяную ладошку.
— Ну да, не самые симпатичные ребята, — соглашаюсь я. — Как думаешь… тут можно белку поймать?
Ева давится очередным всхлипом.
— Не хочу-у-у бе-е-елку…
Надо мыслить логично. Это же не тайга на тысячи километров. Где-то в этом массиве находится база, где работает Фарид. А через пару километров от нее — дом Азама и тети Маши. Мы в кольце, мы точно где-то рядом.
Выдыхаю.
— Не хочешь белку? А кого хочешь? Заказы принимаются. Тебе вообще никто не рассказывал, как в лесу ориентироваться?
Ева громко шмыгает носом:
— За-а-айца хочу... Дед говорил, что у деревьев мох растет там, где юг. Или север. Я забыла.
«Азам — потрясающий человек. Золотой дед, знать бы еще, в какой стороне света дом, и цены бы этому мху не было».
Увожу нас подальше от просек. Если те ублюдки сунутся следом, то сто процентов пойдут по открытым тропам. С каждым шагом становится ощутимо прохладнее. Влажность пробирает до костей. Снова подхватываю Еву на руки — она легкая, но мои мышцы уже начинают гореть. Интересно, сколько мы вообще так идем? Час? Два?
Лес темнеет стремительно, как будто кто-то выкручивает ручку яркости на минимум. Сажусь у основания дерева, затягиваю Еву к себе на колени, укутываю руками, чтобы хоть как-то согреть.
Малышка жмется ко мне.
— Алис... а тут волки или медведи есть? — шепчет она совсем тоненько.
«Я хреново училась в школе, особенно по части биологии, но вроде бы в наших широтах никто никого не ест. По крайней мере, я ни разу в новостях не видела, чтобы в этих краях кого-то сожрали».
— Нет, конечно, — глажу ее по спутанным волосам. — Только зайцы и белки. Толстые, ленивые белки.
Она еще сильнее вжимается в мои ребра. Не знаю, есть ли вообще смысл идти дальше в темноте. Да, мы должны выйти к людям. Но в потемках мы скорее ноги переломаем или пойдем по кругу.
Сумрак сгущается. Лес оживает сотнями пугающих звуков: где-то хрустит ветка, вечно что-то шевелится в кустах, зрение уже не справляется с тенями.
Ева резко вздрагивает.
— Алис... тут волки.
Прижимаю ее к себе еще крепче.
— Малыш, тебе кажется. Это белки по веткам скачут...
Она цепенеет.
— Нет, Алис. Волки.
Поворачиваю голову. И кровь стынет в венах.
В плотном сумраке, всего в паре десятков метров от нас, вырисовываются темные силуэты. Четыре мощные лапы. И две огромные, опущенные к земле морды.
Внутренности сводит ледяным, парализующим ужасом.
«Надо было бежать дальше. Надо было сидеть у реки. Сука...»
Наклоняюсь к уху Евы. Губы не слушаются.
— Малышка, слушай меня внимательно, — шепчу я. — Сейчас я с ними поиграю... побегаю. А ты со всех ног беги в другую сторону. Ищи дерево с ветками пониже и лезь наверх. Поняла?
Она не спешит слушаться. Вцепляется в меня так, что не оторвать.
В повисшей тишине я отчетливо слышу хриплое звериное дыхание. Они делают шаг к нам.
Смотрю на надвигающиеся силуэты и сглатываю ком в горле.
— Ну зачем вам девочка... — шепчу обречённо. — Там же и грызть нечего...

----------

17. Фарид

17. Фарид
17. Фарид
Пялюсь в монитор, пытаюсь свести цифры в договоре, а перед глазами — она. Её огромные, потемневшие от утренней обиды глаза. Кручу в башке каждую её фразу на повторе. Засыпаю с мыслями о ней. Просыпаюсь — с ними же. Ну, и с ней под боком, если удается урвать у этой жизни немного не краденого времени.
Да и хрен ли теперь рефлексировать. Нет смысла пытаться что-то отмотать назад, выстроить правильные рамки или загнать себя в логику. Вскрыло. Случилось так, как случилось. Я увяз в этой девочке по горло.
Резкий звонок мобильного вспарывает тишину кабинета.
Кидаю взгляд на экран — Алиса.
Хватаю трубку:
— Да, маленькая?
В ответ — пустота. Короткий треск, обрыв связи, и звонок слетает.
Под ребрами неприятно, глубоко царапает. Алиса вообще не из тех, кто звонит просто так, чтобы поболтать ни о чем.
Быстро жму на перезвон.
«Абонент временно недоступен…»
В груди начинает тянуть. Вспоминаю их утренний маршрут: они с Машей и Евой должны быть на занятиях.
В голову лезет мысль: неужели моя мелкая опять что-то вычудила и разнесла им там половину клиники, а Алиса не знает, как это разгрести?
Набираю Машу. Гудки не идут и двух секунд — берет мгновенно.
— Фарид, давай очень быстро, — чеканит она на фоне гула и суеты. — Я только влетела в корпус, меня экстренно в операционную выдернули, время на секунды идет!
Выдыхаю. Стараюсь не паниковать и звучать ровно.
— Маш, Ева с Алисой где?
Маша чем-то шуршит, видимо, на ходу скидывая одежду.
— Я сорвалась, они на площадке остались. На такси доедут. Там, кстати, Ира твоя бывшая крутилась...Что-то стряслось, Фарид? Мне мыться надо идти, не могу говорить!
«Сука. Твою же мать, Ира… Какого хрена ты там вообще забыла?»
Стискиваю зубы.
— Нет. Всё нормально, Маш, — рокочу спокойно. — Иди работай, не отвлекаю.
Откидываюсь на спинку кресла. Снова жму вызов. Тот же голос автоответчика.
Тревога поднимается от солнечного сплетения холодным спазмом, блокирует кислород.
Резко поднимаюсь и быстрым шагом иду на парковку. На ходу набираю Наиля.
— Да, брат? — отвечает он мгновенно.
— Алиса с Евой гуляли около детского центра. Она позвонила, вызов сразу сорвался, и теперь телефон недоступен, — говорю я и падаю за руль. — Я еду туда.
В трубке повисает секундная пауза.
— Я подъеду, — ровно отзывается он. — Мало ли.
Бросаю телефон на приборную панель, врубаю передачу и рву с места.
В башке крутятся сотни самых херовых сценариев. Авария. Неудачное падение. Кто-то влетел в них на тротуаре. Господи, пусть это будет просто вдребезги разбитый телефон... Пусть она выронила его, пусть сейчас сидит где-нибудь на веранде — плевать, только бы целая. Только бы обе были целые.
Двадцать минут дороги сливаются в один смазанный кадр. Топлю педаль в пол, жестко режу поток, пролетая перекрестки на мигающий. Движок ревет на повышенных оборотах.
Экран на панели загорается. Наиль.
Врубаю громкую связь:
— Да.
Наиль глухо прочищает горло.
— Фарид... — цедит он жестко. — Официант с веранды говорит, что точно видел их. К ним подошли двое мужиков. Затолкали обеих в черную машину и уехали. Мои ребята уже поднимают камеры.
В глазах мутнеет. Белая дорожная разметка сливается в грязную полосу. Голос Наиля превращается в неразборчивый шум. Больше не слышу ни единого его слова.
«Сука… В смысле — затолкали?»
Моих девочек. Блядь. Затолкали в тачку тех, ради кого я открываю глаза по утрам? Кажется, что втягиваю ноздрями их запах. Слышу их голоса. Перед глазами вспыхивает сегодняшнее утро — завтрак, где Ева звонко смеялась и смотрела на меня с безоговорочным доверием, и Алиса…
Руки на руле колотит дрожью. Пальцы сводит судорогой. Резким, слепым ударом по экрану сбрасываю вызов. Лезу в настройки, выдираю из черного списка номер и жму вызов.
Во рту четко оседает металлический привкус собственной крови.
Идут гудки. Долгие. Сверлящие мозг, как бормашина. И наконец, в динамике раздается тихий, с легкой хрипотцой голос:
— Фарид?..
«Дышать… Надо просто дышать».
— Где они, блядь? — цежу я не своим голосом. — Ты совсем ебнулась? Ты вообще не поняла, в каком направлении пошла и с кем решила сыграть? Я тебе, сука, очень советую открыть рот прямо сейчас. И не ждать, когда я приеду.
В трубке виснет ебучая тишина. Слышно только, как ломается ее сбившееся дыхание.
— Кто?.. — блеет она непонимающе. — Ты о чём вообще?.. Фарид...
«Как же охуительно хорошо, что ты сейчас не сидишь рядом».
Воздух со свистом вырывается сквозь стиснутые челюсти.
— Девочки мои где, я тебя спрашиваю?! — реву я в трубку с силой.
В динамике раздается рваный всхлип.
— Да сдались мне твои девочки… — её голос ломается. — Я всё поняла, Фарид. Еще тогда поняла, когда ты меня из своего кабинета как шавку вышвырнул. И сегодня на площадке — тоже… Хватит... Просто отъебись от меня и не звони больше никогда!
Ебать… Она не играет. Ни хера она не строит из себя невинную овечку. Я слишком хорошо знаю. Это не она.
Воздух со свистом выходит из легких.
— Договорились, — роняю я хрипло и скидываю вызов.
Хочется вцепиться зубами в оплетку руля, откинуть голову и просто по-звериному взвыть. Что за ебаная хуйня тогда происходит?! Кто их забрал?!
Топлю педаль в пол и чувствую, как распадаюсь на части.
Экран на панели снова вспыхивает. Наиль.
Срываю трубку.
— Да!
— Ведем их, брат, — голос Наиля звучит как натянутая сталь. — По камерам срисовали тачку, пробили маршрут, скоро там будем. Судя по конечной точке и владельцу дома… у биологической матери Евы флягу сорвало. Решила в мать года поиграть.
Замираю.
— Адрес? — цежу я.
В трубке повисает тишина.
— Брат… тормози, — произносит Наиль тяжело. — Дай спецам отработать чисто. Мы сами их вытащим, не лезь...
Горло стягивает колючей проволокой. Кровь бьет в виски, перед глазами всё заливает черным.
— АДРЕС, БЛЯ-Я-Я-ЯДЬ!!! — ору я на весь салон вибрирующим басом.
Слышу, как Наиль на том конце глухо сглатывает. Рублеными фразами диктует поселок и номер дома.
Выкручиваю руль, бросаю машину в разворот через сплошные.
«Это даже ближе, чем пилить до центра города».
Машина бьет подвеской и проглатывает глубокие ямы. Из-за деревьев вырастает высокий забор и дом из белого кирпича — когда-то, это наверняка была добротная крепость, а сейчас просто гниющая развалина. У калитки припаркованы две служебные тачки.
Удар по тормозам. Вылетаю из салона, не заглушив движок.
Подлетаю к забору. Не чувствую веса собственного тела. Хватаюсь за край каменной кладки, рывком подтягиваюсь и перелетаю через преграду.
«Убью нахер. Вырежу весь этот дом под корень, если хоть один волос упал с любой из этих двух голов».
Приземляюсь на согнутые ноги. Бегло прохожусь глазами вокруг. Заросший бурьяном, заваленный хламом двор. За спиной раздается стук резины об землю. Оборачиваюсь — Наиль. В два шага откидывает засов на воротах для своих и перехватывает меня за плечо.
— Фарид, куда ты буром попер?! — произносит он со злостью в голосе. — Так не заходят!
— Поебать мне, — рычу я и скидываю его руку.
Огибаю угол дома. Распахнутая настежь дверь. Ни хера не слышу, в ушах стоит гул пульса.
Влетаю внутрь. Огромная, засранная кухня. За столом и на диванах — свалка из мужиков и баб. Видок такой, что хочется блевать: бледные, худые, глаза пустые, стеклянные. Сидят заторможенные, смотрят сквозь меня.
Ближе всех ко мне, у входа, стоит здоровый, лохматый бугай. Смотрю на его грязные ладони, и меня замыкает.
«Он трогал моих девочек? Этими руками — мою дочь и мою Алису?!»
Делаю рывок. Сгребаю ублюдка за воротник и силой прижимаю спиной к стене, с потолка сыплется штукатурка.
— Где они, сука?! — реву я ему в лицо сорванным басом. — Две секунды тебе даю, мразь!
Он скалится. Мерзко, обнажая желтые зубы. Глаза мутные, зрачки в точку.
— Кто?.. — шамкает он лениво. — Белобрысые, что ли?.. Да хуй его знает...
— Сейчас, блядь, вспомнишь.
Удар. Костяшки проламывают ему нос. Мужик обмякает и валится на пол. Падаю сверху, прижимаю его коленом к полу и начинаю методично вколачивать кулаки в его лицо. Удар. В углах кухни начинают истошно и тонко визжать.
Не могу остановиться. Бью снова и снова, стирая его в кровавую кашу, пока чьи-то руки не вцепляются в мои плечи.
Две разные пары рук.
Слева меня с неимоверной силой дергает на себя Наиль.
— Фарид, нахуй, отставь!! Что ты творишь, брат, успокойся!!
Вообще не могу связать слов. Дыхание рвется в глотке вместе с кровью.
— Успокойся?! — ору я и вырываюсь. — Моя дочь и моя женщина, блядь, в этом гадюшнике где-то!!!
Справа меня дергают еще жестче.
— Сын! — голос отца бьет по ушам. — Хватит! Ты его убьешь!
Не оборачиваюсь на него. Пру дальше, нависая над хрипящим куском мяса на полу.
Наиль делает подсечку и оттаскивает меня назад, прижимает спиной к стене и шипит в ухо:
— Фарид, послушай меня. Ты думаешь, я такой, блядь, правильный мент? Если надо — я встану рядом, помогу тебе их закопать. Но сейчас не та фаза! Дай нам работать, не мешай!
Из угла тонко и жалко скулит мужик:
— Нет их тут… Де-девка эта… ебанутая… вырубила нашего и сбежала… тачку угнала… Мы не при делах, слышишь! Мы пальцем их не тронули! Нам мать ребенка заплатила, сказала, ее дочку похитили, просила привезти просто…
Пытаюсь вдохнуть. Воздух встает поперек горла. Доносится прокуренный до связок визг из глубины дома:
— Это моя дочь! Моя! Вы не имели права!..
Выворачивает от одного звука её голоса. Я не хочу на нее смотреть. Не хочу видеть лицо той, которая когда-то сломала мою Еву, растоптала её, а теперь, сука, решила добить окончательно.
Отец перехватывает меня поперек груди и волочет к выходу. Не сопротивляюсь, всё вокруг тонет в сером тумане.
Мы на улице. Возле машины.
Вот я здесь, на месте. А их тут нет.
Я понятия не имею, что с ними. Снова и снова вспыхивают их лица. Они ведь даже чем-то похожи… Этим своим взглядом. Прямо в душу. Глаза, которые смотрят на меня с чистой верой. Глаза, которые меня любят. А я, блядь, подвел. Не успел. Не сберег самое дорогое, что у меня есть.
Чувствую, как пальцы отца вжимаются мне в плечо.
— Сын… — его голос звучит глухо. — Слушай меня. Когда-то давно… мою Машу решили покатать в багажнике. Я тогда сдох, Фарид. Просто на месте сдох. Я понимаю тебя, слышишь? Я знаю, как это рвет изнутри. Но дай брату работать. Не мешай ему их вытаскивать.
Перевожу на него совершенно пустой взгляд. С трудом разлепляю пересохшие губы.
— Не помню такого… — выдыхаю хрипло.
Отец тяжело щурится.
— Давно было. Ты тогда еще в пузе был… — он резко осекается.
«Да сколько, блядь, можно играть в эти прятки? Я давно всё понял. В тот момент, когда мозги начали нормально соображать. Ни одного, сука, воспоминания из детства, где бы ты и моя мать были вместе, как муж и жена. Идеальные, теплые отношения моей мамы с Машей — да ни в одной вселенной такого не бывает, когда в браке рождается ребенок от другой женщины. А эти ночные истерики и глухие слезы матери, когда я был мелким и она думала, что я сплю? Вы реально считали меня идиотом? Я уж молчу про то, как потащил всех сдавать донорскую кровь… я же видел ваши группы и резус-факторы. Но мне поебать. У меня был и есть только один отец. Ты».
Сейчас это не имеет никакого значения.
Сглатываю колючий ком.
— Ты не понимаешь… — выдыхаю я. — Я не смогу без них...
Отец не отпускает мое плечо. Его хватка становится только жестче.
— Ты не один, сын, — цедит он. — И не только ты здесь сейчас готов рвать глотки зубами. Там, блядь, моя внучка. И девочка, которую я взял под присмотр...
Опускаюсь на корточки и опираюсь предплечьями о колени. Смотрю, как перед глазами мелькают берцы. Ходит Наиль, раздавая команды по рации, суетятся его спецы. То и дело с хрустом гравия подтягиваются новые тачки. На автопилоте отмечаю, что знаю каждого первого, из тех, кто приехал. В этот раз никто из них ко мне не подходит. Прячут глаза.
Поднимаюсь на шатающихся ногах. Если я сейчас не заставлю мозг работать — я пущу себе пулю. Делаю единственное, что сейчас вообще имеет смысл.
Подхожу к капоту ближайшего внедорожника.
— Двинулись, — глухо бросаю я.
Смотрю на развернутую топографическую карту. Беру толстый красный маркер. Окидываю взглядом расчерченный на квадраты массив зеленой зоны.
Где-то там сейчас две мои девочки.
— Значит так, — мой голос звучит хрипло. — Здесь заброшенная промзона. Открытые коллекторы, подвалы, арматура. Одну поисковую группу суете туда. Квадрат номер четыре — заболоченный участок, туда отправляете только подготовленные джипы с прожекторами. Ветер сейчас северо-западный...
Начинают заводиться моторы. Поисковики грузятся по машинам.
Оборачиваюсь. Вижу вылетающего из тачки Эмина с перекошенным лицом. С другой стороны по траве уже бегут Катя и Маша. Встречаюсь взглядом с Лейлой. Она стоит бледная как мел, а рядом с ней… мутный тип. Очень специфический. Из тех, кто не светится в приличном обществе. Мозг фиксирует это на долю секунды. Делаю мысленную пометку: если я переживу, я обязательно с ним попизжу.
Чувствую, как на мое предплечье ложатся руки.
Поворачиваюсь. Встречаюсь с глубокими, черными глазами.
— Фарид… — голос матери срывается. — Сынок… всё будет хорошо. Слышишь меня? Всё. Будет. Хорошо. Я клянусь тебе.
Становится на миллиметр теплее. Перевожу взгляд чуть в сторону и замечаю позади нее крепкого мужика, который стоит за ее спиной как приклеенный. Вторая пометка на будущее.
Киваю матери, отворачиваюсь обратно к капоту и продолжаю чертить маршруты.
Рядом вырастает фигура Наиля. Резко поворачиваю к нему голову.
— Короче, расклад такой, — рубит он тихо. — Эта биологическая мразь хотела стрясти бабок за Еву. Всю цепочку уже повязали, там без вариантов. Но суть не в этом. Мы только что сняли записи с камер соседних участков… Фарид, твоя Алиса — это пиздец. Она вырубила одного из быков у машины. Закинула Еву в их же тачку, прыгнула за руль и съебалась.
У меня останавливается сердце.
— По ним стреляли на отходе, — жестко добивает Наиль. — Пробили колесо. Тачку уже нашли в кювете. Погнали.
«Стреляли… Вырубила и съебалась…»
Всё это проносится перед глазами с ослепительной вспышкой ужаса, меня ведет в сторону. Господи… Как же ты это пережила, моя маленькая девочка? Хрупкая, тонкая Алиса... Откуда в тебе взялось столько дикой силы? А моя Ева… что она сейчас чувствует?
— По машинам! — рычу я.
Колонна срывается с места, бьем по тормозам у глубокого кювета, в котором засел седан.
Оцепление. Мигалки бьют по глазам синим стробоскопом. Работают криминалисты.
Выпрыгиваю из машины, и слышу, как кто-то кричит моему брату:
— Товарищ полковник! Настя с Ваней уже работают, ушли в зеленку!
Ни хуя не понимаю. И от этого непонимания меня начинает колотить еще жестче. Какой Ваня? Какая зеленка?
Наиль достает телефон, пробегает глазами по экрану и резко поворачивается к нам.
— Собаки воткнулись в след. Кинологов уже тащат на поводках. Работают очень быстро. — Он обводит глазами нашу толпу. — Кто хуево бегает, с одышкой, с коленями — лучше останьтесь у машин. Иначе вы сейчас отстанете, и нам придется полночи еще и вас по этому лесу искать. Кто идет с нами — держать темп, в стороны не отбиваться, идти след в след. Погнали!
Срываюсь с места. Под ногами чавкает мокрая земля, ботинки скользят по мху, в лицо хлещут жесткие ветки.
«Твою мать… Они что, сами здесь бежали?!»
Эта мысль просто разрывает череп. Как, блядь?! Моя хрупкая Алиса и крошечная Ева. В панике, после стрельбы… Откуда у нее взялись силы тащить ребенка через этот непролазный ад?
Внезапно Наиль вскидывает кулак.
— Тормозим.
Группа вмерзает в землю. А меня кроет. Какого хера мы тормозим?! Почему, блядь?! Хочу вцепиться в его разгрузку, отшвырнуть с дороги и бежать дальше. Мои девочки там, время уходит!
Наиль перехватывает мой бешеный взгляд и тихо кивает вперед:
— Впереди река.
Перевожу взгляд. Сквозь деревья блестит вода. На топком берегу — парень и девушка. В руках у них тяжелые шлейки, на концах которых две здоровенные овчарки. Собаки мечутся. Нюхают грязь, суетливо бегают вдоль кромки воды туда-сюда, поскуливают, но в воду не идут.
Руки леденеют.
Смотрю на брата.
— Почему они мечутся? — выдавливаю я хрипло.
Наиль смотрит на воду и шепчет глухо:
— Вода. Следа больше нет, запах оборвался. Не паникуй, брат. Это тебе не умные псы из кино, которые по реке след берут. В жизни вода всё смывает.
Он тяжело выдыхает и кладет свою огромную ладонь мне на плечо.
— Стой на месте. Всё, что ты сейчас можешь для них сделать — это не натоптать здесь своими ботинками, не накидать чужого запаха и не шуметь. Дай им работать.
Смотрю вперед и мне хочется орать. Просто разорвать связки, во всю глотку выть от животного бессилия.
Настя и Ваня короткими командами уговаривают собак зайти в воду. Тянут за поводки, вброд переходят на ту сторону. Собаки отряхиваются и снова начинают челноком метаться по противоположному берегу. Зигзагами, носом в землю. Каждая их пробежка мимо, каждая секунда этой суеты просто убивает меня. Выжигает изнутри кислотой.
И вдруг… всё меняется.
Собаки замолкают. Синхронно опускают морды к земле, тела вытягиваются в струну, и они без единого звука делают мощный рывок в чащу, едва не срывая кинологов с ног.
Чувствую, как внутри трескается лед, позволяя сделать мне микроскопический выдох.
Наиль уверенно кивает мне.
— В воду. Тихо.
Захожу в воду. Ледяной холод обжигает ноги и сводит икры. В эту секунду хочется содрать с себя кожу, отдать всё, вообще всё — жизнь, кровь, душу — лишь бы Алисе и Еве не пришлось через это проходить. Только бы найти их. Живыми. Целыми. Найти, прижать к себе обеих и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не выпускать из рук.
Выбираемся на берег. Лес встречает нас темнотой. Идем тихо, только сырой хруст под ногами. И чем дальше мы углубляемся в эту чащу, тем страшнее меня накрывает.
Какая же непролазная, ебучая хуйня сидела в моей башке всё это время? Какие-то рамки, страхи за ее будущее, попытки сделать всё «правильно» и благородно. Да я просто не смогу без нее. Не смогу дышать, не смогу существовать. Верните мне их. Просто скажите, кому заплатить, кого разорвать на куски, как мне вернуть их обратно?
Чем гуще лес, тем холоднее и темнее. Ева до истерики боится темноты. Алиса… наверное, нет, но от этого ни хера не легче. Они там одни. Замерзшие. Напуганные.
Тишину вспарывает резкий, громкий, почти агрессивный лай.
Кинологи моментально срываются на бег. Рву следом за ними, проламывая грудью кусты. Лечу вперед, не чувствуя ног, кажется, я сам уже превратился в гончего пса.
— Сбавь шаг! — зло, сквозь зубы шипит мне Ваня на ходу. — Давай, еще собак нам сейчас напугай!
Стискиваю челюсти до хруста, заставляю себя сбавить темп, равняясь с ними.
Лучи фонарей режут тьму, нервно скользят по стволам, подсвечивают сырую землю и мох. Они останавливаются.
И там — вся моя жизнь. Весь я.
Алиса стоит, замерев, как каменная статуя. Она вцепилась в Еву, держит ее на руках, и ошарашенно смотрит себе на ноги. На ее кроссовках, распластавшись на земле, лежит одна из овчарок. А вторая стоит в метре от нее и заливается хриплым лаем.
Мое сердце просто перестает биться. Оно срывается в пропасть.
— Дайте собак убрать, — раздается сбоку голос.
— Булочка… девочка, умничка, иди ко мне. Дам лакомство, заработала, — мягко зовет Настя. — Рей… ну ты балбес. Это живые люди, ты зачем на них лег, как на вещдок? Всё равно умница, иди сюда.
Собаки послушно отбегают к кинологам. А я делаю бросок вперед. К моим маленьким девочкам.
Падаю перед ними. Сквозь туман в ушах слышу всхлип Евы. Сгребаю их в охапку, обхватываю руками, втягиваю носом запах их холодной кожи, мокрых волос, сырости. Ева непрерывно бубнит мне в шею. Алиса молчит и обмякает в моих руках.
Нашли. Живые.
Шарящими, трясущимися руками трогаю их спины, плечи, лица, словно слепой.
— Девочки мои… любимые мои… как же вы напугались, маленькие мои… — хриплю я, ошалело целуя без разбора то макушку Евы, то грязный лоб Алисы.
Алиса шепчет сорванным голосом:
— Фарид… я чуть не умерла. Я думала сначала, что это волки… И всё… что я не смогу спасти Еву…
Вжимаю ее в себя еще плотнее.
— Алиса, ты даже не представляешь, сколько всего ты сегодня спасла, малышка моя, — выдыхаю я на разрыв. — Я не могу без тебя, слышишь? Не могу. Сдохну.
Она медленно отстраняется. Смотрит на меня огромными, влажными глазами.
— Стоило пережить весь этот ад… — шепчет она. — чтобы наконец это услышать.
«Я готов говорить тебе это сутками. Я готов вообще не затыкаться, только будь рядом. Только дыши со мной одним воздухом».
— Я сразу понял, что не смогу без тебя, — рокочу я. — Ты же знаешь это…
Она поднимает ледяную ладошку и прижимает палец к моим губам. Тут же накрываю его поцелуями, согревая своим дыханием.
— Хватит, — говорит она тихо. — Я сказала, прекрати уже причинять мне добро. Прекрати навязывать мне «правильную» жизнь. Мое счастье — быть с вами. И я больше не хочу слышать ни слова о том, что мне надо жить как-то иначе. Понял?
Смотрю на эту невероятную, бесстрашную девочку. Делаю глубокий вдох и никак не могу надышаться ее запахом.
— А я не хочу, чтобы ты просто была рядом, — произношу я ровно. — Пойдешь за меня замуж?

----------

18

18
18
Сижу на краю кровати и смотрю на свои ноги. Не могу пошевелиться. Не могу сделать ни шагу.
Мама отходит от окна. С трудом фокусирую взгляд на её фигуре и пытаюсь вынырнуть из своих мыслей.
— Этот щенок уже больше Евы, — ворчит она. — Сколько в этой собаке килограмм? А ребенок тащит её на себе. Надорвется же, она девочка! Это же внутренние органы… И вообще, вот собака в доме! Сначала этими лапищами по земле, а потом по всему дому, а мыть кто будет?
Выдыхаю. Слушаю её вполуха.
— Наверное… и тащит… чтобы лапы мыть… — отзываюсь я тихо.
Мне вообще без разницы сейчас. Пусть она хоть слона из грязной лужи в дом толкает. Плевать.
Чувствую, как мамина ладонь ложится мне на затылок.
— Волнуешься? — спрашивает она тихо. — Боишься?
«Боюсь? Да я дождаться не могу».
Всматриваюсь в её строгое лицо.
— Нет… — качаю головой.
Мама с чувством вздыхает:
— А надо бы.
Папа всё это время так и стоит у окна.
— Она вся в тебя, Оль, — роняет он ровно.
Мама легко усмехается.
— Вообще-то, ты всю жизнь говорил, что я умная и восхитительная.
Папа продолжает смотреть в окно.
— Вот именно, — отзывается он спокойно. — Я про это и говорю…
Он замолкает на пару секунд. Неторопливо поворачивается ко мне. На лице — скупая усмешка.
— Твой… рыцарь, — произносит отец. — Или как там у них правильнее… джигит? На подходе.
Всё. Ноги сами спускаются на пол, и я срываюсь с места. Лечу к выходу, не разбирая дороги, вслед мне прилетает отцовский оклик:
— Дочь! Ну не бегают женщины за мужчинами, имей хоть каплю гордости!
«За мужчинами, может, и нельзя. А за ним — нужно».
Сердце колотится безумно, перекрывает мне кислород. Кажется, я задохнусь, упаду замертво, если сию же секунду его не увижу. Распахиваю входную дверь, влетаю ногами в туфли и выскакиваю на крыльцо.
И замираю.
Посреди двора, нервно переступает копытами и шумно фыркает Стрелка — лоснящаяся, мощная. А в седле — Фарид. Мой Фарид. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, который с самой первой нашей секунды взял меня в плен. Скользит по моему лицу, сжигая всё вокруг дотла.
У меня нет времени ждать.
В несколько шагов слетаю с крыльца, хватаюсь за луку седла и одним движением запрыгиваю на лошадь. Перед ним. Лицом к лицу. Стрелка под нами тревожно топчется, Фарид осаживает ее одной рукой, а второй перехватывает меня.
Вжимаюсь в него всем телом, слышу, как тяжело и рвано он втягивает воздух. Огромные ладони ложатся мне на плечи.
— Тише... — хрипло шепчет он. — Давай хоть сегодня без травм обойдемся, а?
Его пальцы трепетно проходятся по моим скулам.
— Я же хотел как нормальный мужик, — рокочет он с тихой усмешкой. — Зайти в дом. Взять тебя за руку. Вывести красиво… А ты как всегда... Берешь нахрапом.
Прижимаюсь губами к его жесткому подбородку, обнимаю за шею. Чувствую, как его широкая ладонь спускается ниже, гладит мою спину, вжимая в себя ещё крепче.
— Я всегда буду бежать только к тебе, Фарид, — выдыхаю я. — Каждую секунду своей жизни. Буду бежать только к тебе.
Его губы обжигающе горячо выдыхают мне в приоткрытый рот и ловят мои. Сминают их с тягучей, сумасшедшей нежностью, теряю ориентацию в пространстве, растворяюсь в этом моменте.
— Поворачивайся давай… — хрипит он, нехотя отрываясь от моих губ.
«Не могу заставить себя отстраниться. Не хочу. Но придется побыть послушной».
С тихим вздохом разворачиваюсь в седле, устраиваясь спиной к его груди. Фарид обхватывает меня сзади. Его ладони ложатся поверх моих рук, перехватывают поводья. Одно неуловимое движение, короткий посыл — и Стрелка срывается в пружинящую рысь.
Каждое движение лошади отзывается во мне, ритмично вжимает лопатки в его твердую грудь. Вокруг — звенящая тишина леса, глухой стук копыт по земле и… Фарид. Его губы обжигающе скользят по моей шее. Прокладывают дразнящую дорожку.
Закрываю глаза, безвольно откидывая голову ему на плечо. Он же меня просто с ума сведет.
— Может… тут останемся? — срывается с моих губ.
Фарид бархатно усмехается. Чувствую вибрацию его смеха всем позвоночником. Отстраняется, и его губы едва ощутимо касаются мочки моего уха.
— Нет, — произносит он с гипнотической хрипотцой. — Ну-ка скажи мне, девочка моя… кто в нашем доме главный?
«Продолжай мне так шептать, и я вообще всё что угодно тебе скажу. Всю власть тебе отдам, душу выпотрошу и в руки вложу, только не останавливайся».
— Ты, Фарид… — выдыхаю я. — Конечно, ты.
Горячий выдох обжигает кожу за ухом.
— Красиво, — рокочет он с тягучей интонацией. — Я даже почти поверил в эту сладкую ложь. Ну так вот. Как главный, я принимаю решение. Мы едем туда. Сегодня, на глазах у всех, я официально сделаю себя полностью твоим. Никуда от меня не денешься.
Я ждала этого так невыносимо долго. Сходила с ума, задыхалась в пустоте, мучилась так страшно, что порой казалось — рассудок не выдержит. Дождалась. Нет никакого торжествующего чувства победы. Это не было игрой, в которой нужно было выиграть. Это была отчаянная битва за право дышать. Жить. И всё, чего я сейчас хочу — это бесконечно, жадно наслаждаться тем, что я наконец-то живу.
Лес расступается. Выезжаем на открытую площадку перед главными корпусами базы. Впереди — белые скатерти столиков, массивная арка и люди. Много людей. Бегло скольжу по ним взглядом и понимаю, что знаю здесь почти каждого.
Фарид склоняется, и его губы обжигают мне ухо.
— Знаешь… — его голос звучит низко. — Говорят, этот день должен заставлять нервничать. А для меня это вообще ни хера не значит, Алиса. Значишь только ты. Я и так твой.
«А я — твоя. Вся. До последней капли крови».
Он плавно соскальзывает с седла. Протягивает руки. Чувствую под ногами твердую землю, а на своих плечах — его горячие ладони. Вокруг нас расступается толпа. Люди выстраиваются живым коридором по бокам, хлопают, улыбаются. Он уверенно перехватывает мою руку, переплетая наши пальцы. Вжимаюсь в его ладонь так отчаянно, словно это мой единственный якорь.
Проходим под арку. Регистраторша с идеальной улыбкой начинает свою правильную речь.
Слова пролетают мимо. Важно только одно — что он стоит сейчас здесь, со мной.
Когда звучит вопрос, адресованный ему, Фарид поворачивает ко мне голову, на его губах вспыхивает скупая, но сносящая крышу усмешка:
— Да.
«Обожаю… Как же я обожаю эти губы».
Сквозь транс слышу, как вопрос задают мне. Улыбка сама разрывает лицо.
— Да! Давно уже да!!! — звонко выкрикиваю я.
Со стороны гостей взрывается громкий, искренний хохот и свист. Фарид резко оборачивается ко мне. И его глубокие глаза становятся какими-то мистическими, затапливающими меня целиком — кажется, они становятся еще темнее, еще бездоннее.
Улыбка скользит по его лицу — теплая, непривычно открытая — и тут же стирается. Черты снова твердеют, становятся жесткими и сосредоточенными.
Он смотрит на меня в упор. Сжимает мои пальцы в своих огромных горячих ладонях и произносит ровным голосом:
— Алиса… Так не принято. Но я постараюсь...
Фарид делает короткий, тяжелый вдох. Его кадык дергается.
— Я хочу сказать тебе… спасибо. За всё. За тебя. За то, кем я стал рядом с тобой. За нас. Спасибо за то, что ты, такая обманчиво хрупкая, оказалась такой сильной, бесстрашной и уверенной. Спасибо, что доверила мне свою жизнь и подарила мне счастье — стать твоим мужем.
Он делает полшага навстречу, и его голос падает до хриплого, рокочущего полушепота:
— И я клянусь тебе. Я не разожму руки. Никогда тебя не отпущу. Даже если между нами когда-нибудь лягут расстояния, я буду ближе, чем твой собственный пульс. Всегда, девочка моя. Всегда.
«А нет… Беру свои мысли назад. Кажется, я всё-таки умру».
Улыбка дрожит на моих губах.
— Ну, мне никто не сказал, что придется готовить речь… — тяну я сдавленно.
Сжимаю его огромные ладони.
— Фарид… Я могла бы сейчас пообещать тебе всё на свете. Сказать, что отдам всё и сделаю для тебя всё, что угодно… Но я просто не знаю, как можно отдать больше, чем я уже отдала. Кажется, сильнее уже невозможно. Некуда больше. Но я клянусь… я буду стараться. Я всю жизнь буду стараться.
Тишину разбивает голос регистраторши:
— Думаю, слова здесь уже закончились. Пожалуйста, целуйте свою невесту. Пока она окончательно не забыла, как дышать.
Губы касаются моих бережно, обжигающе горячо. Разум заволакивает сладким туманом. Обхватываю его за спину и притягиваю ещё ближе к себе.
Вокруг взрываются крики. Фарид отрывается от моих губ. На его лице расплывается редкая, сшибающая с ног улыбка. Он утыкается лбом в мой лоб и на рваном выдохе роняет:
— Попалась, девочка моя… попалась.
Сбоку раздается раскатистое:
— Ос!
Улыбаюсь так широко, что сводит щеки.
«Слышу, ребятки. Свое главное золото я забрала. Обязательно к вам вернусь… на татами мы еще встретимся, я обещаю».
Нас накрывает лавиной из родственников и друзей. Объятия, смех, чьи-то слезы, крепкие рукопожатия. К нам пробивается Наиль. Сгребает меня в огромную охапку, с силой бьет брата по плечу.
— Болел за тебя, маньячка, — басит Наиль.
Следом подходит Эмин. Обнимает меня бережно, но крепко. В этот момент я чувствую, как Фарид наклоняется и горячо шепчет мне ухо:
— Надо, чтобы кто-нибудь уже причинил ему счастье. Жестко.
Я тихо фыркаю.
«Причинят, конечно. Еще как причинят. Обязательно найдется ненормальная, которая скрутит этого самоуверенного красавца в бараний рог, что он о пощаде просить будет».
Водоворот поздравлений стихает, и мы садимся за наш стол. Фарид перехватывает мою руку под столом. Смотрит мне в глаза своим черным взглядом, подносит мою ладонь к лицу и начинает методично целовать каждый мой палец.
«Господи… Как он это делает? Каждым прикосновением, каждым взглядом. Продолжает топить меня в себе всё глубже и глубже…»
Азам поднимается из-за стола. На ходу мягко подхватывает Еву и пересаживает её на колени к Маше. Берет бокал. Гудение за столами стихает.
— Алиса, — его голос звучит мощно. — Мы все здесь болели за тебя. С самого первого дня. Да, твои методы временами были… скажем так... отчаянными. Без инстинкта самосохранения. Но ты — настоящая. — Он переводит тяжелый взгляд на Фарида. — Сын. Я тебя поздравляю. С тобой рядом сидит женщина, которая зубами за тебя глотку любому перегрызёт и никогда тебя не отпустит. Береги это.
Азам чуть прищуривается, и на его лице мелькает теплая усмешка.
— Детей вам побольше, ребят. И… давайте впредь как-то без лазаний по чужим спальням и кроватям, договорились?
За столами прокатывается волна искреннего хохота. Кто-то из гостей начинает вытягивать шею и шепотом интересоваться: «А что за кровати? Куда лазили?»
Прячу улыбку.
«Да пусть рассказывает. Пусть Азам сдаст всем вообще всё. Пусть хоть весь мир знает...».
Рядом, за соседним столиком, Наиль наглаживает жену.
— Кстати, бать, — бросает он громко. — Мы тут тебе еще одного внука сообразили. Так что готовь шею, скоро снова катать будешь.
Азам замирает на секунду, а потом его строгое лицо озаряется широкой улыбкой.
Фарид склоняется ко мне. Его губы обжигающе точно цепляют мои, забирая всё мое внимание на себя.
— Успеется, — рокочет он мне в рот. — Всё остальное успеем... Нам пока и втроем просто охуительно.
— Я тебе хоть сотню рожу, — рвано выдыхаю я ему в губы. — Только попроси.
Он низко, грудно смеется.
Сбоку прилетает веселый голос Дёмы:
— Фарид, ты больной! Ты бы видел сейчас себя со стороны… Ты так на жену смотришь, как маньяк. Тебя лечить надо!
Фарид не выпускает мою руку. Слегка оборачивается вполоборота к столу ребят и кричит в ответ:
— Я люблю её, дружище! А как я должен смотреть на свою женщину?! Конечно, я больной, на всю голову и пожизненно!
— Эй, полегче! Счастье любит тишину! — кричит кто-то из родни.
Лейла громко фыркает:
— Чушь полная. Счастье не любит тишину. Счастье любит смелых. Тех, у кого хватает сил впустить его и запереть за ним дверь.
Вокруг снова взрывается гул. Сижу внутри этого радостного хаоса и понимаю: пусть кричат. Пусть шутят, спорят, произносят тосты. Мне это вообще не важно. Мне важно только одно — его тяжелая ладонь в моей руке. То, что он здесь, со мной, и он мой. Полностью.
Фарид поворачивается обратно. Его пальцы ложатся мне на затылок, большой палец гладит скулу. Он снова накрывает мои губы своими и на горячем выдохе произносит:
— Что бы там ни было впереди, Алиса… Обещаю тебе. Ты ни на одну секунду в своей жизни не пожалеешь о том, что стала моей.

----------

19. Эпилог. Фарид

19. Эпилог. Фарид
19. Эпилог. Фарид
Большой палец уже сводит судорогой. Вбивать в чат длиннющие инструкции для новеньких поисковиков-волонтеров с телефона — то еще удовольствие. Но это необходимость. Те, кто по своей воле лезут в болота и леса искать чужих людей, заслуживают, чтобы им разжевали всё до последней буквы.
Упорно допечатываю текст, игнорирую хлесткие удары маленькой пятки мне по печени. Отправляю сообщение, убираю телефон в карман и перехватываю мелкого поудобнее.
Тот извивается ужом. Кряхтит, мычит, тянет руки к полу и пытается выскользнуть на свободу. Слегка подкидываю его на предплечье.
— Даже не пытайся. Не пущу, — хмыкаю я.
«Ага, отпусти тебя. Чтобы ты через две секунды снова собрал лицом кафель, и мы опять всей семьей останавливали кровищу из твоей вечно разбитой губы».
Перевожу взгляд на ряд пластиковых стульев. Быстро сканирую макушки.
Раз, два… Блядь. Голов не досчитываюсь.
Резко поворачиваю голову влево. Ева сидит, закинув ногу на ногу, и залипает в экран.
— Ева, — зову я. — Угадай с одной попытки, кто сейчас мой самый любимый ребенок на свете?
Она невозмутимо блокирует телефон. Медленно поднимает спокойный взгляд.
— Пап. Давай сразу к делу. Кого ищем?
«Сообразительная. Вся в мать».
Тяжело вздыхаю.
— Арину не вижу.
Ева закатывает глаза со страдальческим вздохом встает и, шаркая кроссовками, обреченно бредет за угол коридора вылавливать сестру.
Снова сканирую коридор. Сука, снова не сходится. Взгляд начинает метаться, пока мелкий на руках продолжает с энтузиазмом отбивать мне внутренние органы.
Наконец выхватываю взглядом Рому. Сын трется возле какой-то чужой, истошно орущей на весь этаж девчонки.
Подлетаю к ним.
— Ром, ты зачем девочку обижаешь? — строго чеканю я.
«Блядь, сын, не позорь отца. Ну пожалуйста. Только не говори, что ты ее укусил, толкнул или отобрал машинку…»
Рома хмурится и активно мотает головой. В этот момент на стуле рядом с сиреной оживает уставшая девушка.
— Нет-нет, что Вы! — торопливо машет она руками. — Ваш мальчик, наоборот, подал ей игрушку, которую она уронила. А эта… с характером. Чуть что не по ней — сразу в слезы и орать.
«Господи, спасибо этому дню. Истеричка обыкновенная. Не наша вина».
Сгребаю Рому свободной рукой за плечо и расплываюсь в улыбке.
— Ну да, он у меня такой. Растет джентльменом.
«Надо же, как приятно. Оказывается, бывают в жизни моменты, когда в общественных местах не приходится сгорать со стыда за своих наследников. Редкий, сука, кайф».
Возвращаюсь к нашим стульям. Навстречу уже идёт Ева, буксируя за собой Арину и Амина.
— Второго тоже по пути выловила, — невозмутимо рапортует она.
«Ты у нас всегда отлично умела отлавливать всё дикое».
Быстро пересчитываю поголовье. Раз, два, три, четыре, плюс диверсант на руках. Пока никого не потерял — это уже охуительный результат.
Смотрю на Арину. Она испуганно жмется к ноге Евы, словно ищет укрытие, и часто-часто моргает своими огромными голубыми глазищами.
«Ничего, малышка. Ева когда-то справилась со всем своим страхом, и ты освоишься. Всё будет нормально».
— Ариш, чего стоишь, моргаешь? — спрашиваю мягко.
В этот момент мелкий на руках, воспользовавшись моей потерей бдительности, метко и глубоко засаживает мне два пальца в нос.
Арина отмирает.
— В туалет… — шепчет она еле слышно.
«Ура. А то мне как раз сложностей не хватало на этом уровне».
Перевожу выразительный взгляд на старшую. Ева глубоко вздыхает.
— Пошли, сестра, — с иронией тянет она. — Прямо обожаю вот это всё.
Тяжело выдыхаю через свободную ноздрю. И тут же боковым зрением секу, как начинают пихаться локтями Рома и Амин.
— А ну успокоились оба, — рублю я тихо. — Или мне матери набрать?
Парни вытягиваются по стойке смирно. Амин бодро заявляет:
— А я тоже хочу в туалет!
«Бинго. Всё, сука, ровно так, как мы любим».
Вынимаю пальцы из своего носа, перехватываю мелкого покрепче и киваю на коридор.
— Построились и шагом марш за мной. Все вместе.
Вываливаюсь из туалета, конвоируя пацанов. Ева с Ариной уже сидят на своих местах. Подруливаю к ним пружинящим шагом.
— Надеюсь, мы нашу очередь не прое… не пропустили? — бросаю я сходу.
Ева флегматично пожимает плечами, даже не оторвавшись от экрана телефона:
— Без понятия. Я не следила.
«Ну правильно, дочь. Нам же тут так охуенно стоится. Курорт, блядь, а не коридор. Можем вообще до закрытия потусить».
Снова сканирую периметр. Опять двоих не хватает. Резко поворачиваю голову — Рома с Амином уже наполовину ввинтились в нижнюю полку казенного пеленального стола и пытаются организовать там штаб.
В этот момент щелкает замок, и нужная дверь открывается.
— Так! Все внутрь, живо, темп-темп-темп! — рублю я командирским тоном.
Процессия стартует. Ева вплывает в кабинет с непроницаемым лицом отбывающего повинность подростка, к ее ноге приклеена Арина. Рома и Амин срываются с места и с топотом несутся внутрь наперегонки, работая локтями на входе. Замыкаю эту колонну я, с мелким на предплечье.
«Всё. Слава яйцам. Мы дожили. Спасибо Господу, матушке-природе и всем причастным».
Выдыхаю и перевожу взгляд на педиатра. Врач — женщина старой закалки, спокойно смотрит на нас.
— Ну, рассказывайте, — ровно произносит она. — С чем сегодня пожаловали?
Меня прошибает холодный пот. Мысли в голове встают на ручник.
«Бля-а-а-а… А с чем мы пришли? Ебать-копать… Вспомнить бы. Кто из них болел? Все? Половина? Какого хера мы вообще здесь делаем?»
Стою и смотрю на нее.
«Ну помогите мне, а? Вы же доктор...».
Врач оглядывает наш выводок, снисходительно вздыхает и сама тянется к стопке медкарт.
— Справки в школу и сады после выписки? Если я правильно помню...
«Святая женщина. Всё-таки есть на свете врачи от Бога».
— Именно так, — максимально гордо и уверенно отвечаю я.
Врач уводит девочек за ширму. Пользуясь минутным затишьем, с трудом отлепляю Рому от ростомера, пока он окончательно его не снес, и сгружаю упирающегося Амина с весов.
Из-за ширмы выходит врач.
— Ну что, девочки молодцы, — произносит она с улыбкой. — Давайте теперь мужчин.
Амин, мгновенно прочухав, к чему идет дело, начинает возмущенно пыхтеть. Пятится спиной к стене, упрямо мотает головой и выдает на опережение, чтобы сразу обозначить личные границы:
— Нельзя палку в рот!
Тяжело вздыхаю. Понимая, что сейчас начнется полноценная осада, достаю из кармана телефон и включаю фонарик.
— Давайте я Вам посвечу, — со знанием дела предлагаю врачу. — У меня фонарь мощный, бьет как прожектор, он отлично всё покажет, а Вы просто посмотрите.
Она снисходительно вздыхает, вытаскивает из кармана халата свой инструмент:
— У меня свой фонарь есть, папаша.
Быстро и профессионально осматривает пацанов, возвращается к столу и открывает карты.
— Школа какая? — спрашивает она.
Ева тяжело вздыхает и четко чеканит номер школы и свой класс.
— Освобождение от физкультуры нужно?
Ева криво ухмыляется.
— А зачем? — философски тянет она. — Мы всё равно вечно куда-то бежим. Ваша физкультура — так, легкая разминка.
Медсестра, пряча улыбку, протягивает готовую справку. Я кошусь на старшую и протяжно выдыхаю:
— Дооочь…
Она невозмутимо выхватывает бумажку и запихивает в недра рюкзака.
— Да-да, всё возьму.
Врач переводит на меня испытующий взгляд:
— Садик? Или садики какие?
Меня прошибает холодный пот.
«Блядь… Я же знаю! Клянусь, я почти каждый день их туда вожу! Но почему так в лоб? Без предупреждения, без подготовки, да еще и при свидетелях?!»
Повисает пауза. Ева снова вздыхает, спасая мой рухнувший отцовский авторитет, и спокойно отбарабанивает номера обоих садиков.
«Всё. Я сделал это».
Организованно двигаемся к дверям. Дети наперебой, шумно прощаются. Врач провожает нас взглядом и бросает напоследок:
— Пополнения-то не ждете?
Останавливаюсь в дверях и криво усмехаюсь:
— Как знать, доктор… Как знать.
Выхожу в коридор поликлиники, и эта брошенная вскользь шутка внезапно бьет под дых.
«В том-то и дело, что я не в состоянии это контролировать. Если завтра или через месяц нам позвонят и скажут, что где-то там у Евы появился брат или сестра — никаких вопросов не будет. Никаких долгих раздумий. Это — наши. Алиса, конечно, только-только начала отходить после третьего, ее организм едва успел выдохнуть. Но как знать… У моей жены напрочь отсутствуют тормоза...»
Методично распихиваю детей по автокреслам, затягивая ремни до щелчка, и, наконец, с тяжелым выдохом падаю за руль.
Ева на пассажирском уже законектила телефон с машиной и увлеченно роется в плейлистах.
Поднимает голову, скашивает на меня хитрый взгляд и выдает с идеальной ухмылкой:
— Ну что? По року ударим?
Смотрю на нее, и внутри разливается тепло.
«В меня. Моя порода».
— Давай, — коротко киваю я и тянусь к регулятору громкости. — На максимум. Чтобы я до дома вообще не слышал, что там у нас на галерке происходит. Глуши систему.
Всю дорогу до дома мы орем во все горло, надрывая связки под тяжелые гитарные риффы и плотные басы. Лучшая терапия на свете. Даже Арина, перестала моргать и тоненьким голоском пытается попадать в ритм на припевах.
А пацаны… как обычно при наших музыкальных припадках, просто сидят, вжавшись в свои кресла, и молча пучат на нас круглые глаза, всё еще пытаясь переварить, в какую сумасшедшую семейку их занесло.
Выгружаю всех у ворот. Состояние такое, будто вагоны разгрузил. А с другой стороны дороги мягко тормозит тачка — и всё. Меня отпускает. Уже всё хорошо.
Хлопает дверь. Алиса бодро выскакивает из машины. Улыбается. Мелкий извивается, вырываясь из моих рук на свободу. Спускаю его на землю, и дети шумной толпой несутся к ней. Алиса смеется, перехватывает их, целует каждого, а потом подхватывает на руки младшего. Тот сразу же тянется губами к её лицу.
«Ну да. Ей — губы, а мне — пальцы глубоко в нос. И я этого парня прекрасно понимаю».
Смотрю на неё. Какая же она всё-таки маленькая. Тонкая. И как в ней вообще помещается столько любви? Уже даже не помню, что бесился с утра. Что меня крыло от очередей в поликлинике и суеты. Достаточно просто видеть её, и все проблемы отходят на задний план.
Она достает пакеты, ловко раздает их старшим, и те с шумом тащатся в дом. А она идет ко мне. С младшим на руках. Улыбается и смотрит как всегда — открыто. Под ребра.
«Моя женщина. С моим ребенком на руках...».
Подходит вплотную, окутывая своим теплом. Встает на мыски, прижимается ко мне, обхватываю её за талию, зарываюсь лицом в волосы. Глубоко вдыхаю её запах.
Дети иногда спрашивают, когда я влюбился в маму. Ждут красивую историю с точной датой. А я не знаю, что им ответить. Потому что каждый раз я думаю: «Вот сейчас. Сильнее уже просто некуда». А наступает завтра — и накрывает еще жестче. Через каждую проблему, через каждую нашу радость, через всю эту сумасшедшую жизнь.
Нет никакого «того самого дня». Продолжаю в нее влюбляться каждый божий день.
Её мягкие губы скользят по моим.
Заглядывает мне в глаза с легкой усмешкой.
— Выжили? — спрашивает тихо. — Я хотела подъехать, но у детей финал сезона... Да еще одна звезда серьёжки в раздевалке потеряла. Мы всей группой на коленях ползали, искали. А она их, оказывается, дома на тумбочке оставила.
Провожу ладонью по её тонкой спине.
— Конечно, выжили, — говорю ровно. — Вообще никаких проблем.
Идем к дому.
Открываем дверь. С кухни доносится такой грохот, будто там сносят стену. Мелкий, едва почуяв движ, срывается с места и летит к остальным. Параллельно лают собаки, дурниной орет кот, требуя жрать, и над всем этим хаосом пробивается отчаянный крик Ромы.
Прикрываю глаза. Тяжело, со свистом выдыхаю.
— Пошли хоть на диване минуту посидим… — роняю я.
Алиса резко перехватывает мою руку. Крепко сжимает пальцы.
— Не-а, — шепчет она. — Давай спрячемся. Если мы сейчас туда зайдем — всё, нас сожрут без соли. Валим, пока не засекли.
Валимся на диван. Сразу запускаю ладони ей под кофту — гладкая, горячая кожа под пальцами. Трусь своим лбом о её.
— Беру свои слова назад, — тяну глухо. — Походу, меня в этой поликлинике всё-таки жестко контузило. Выручай.
Она тихо смеется. Её губы — мягкие, сладкие — скользят по моим щекам, целуют скулы, а потом уверенно и жарко сминают мои губы.
Блядь. Сдохнуть можно от того, как это охуенно.
Она отрывается, обдавая меня горячим дыханием, и жарко шепчет:
— Вай, какой пэрсик сладкий мне достался, да...
Смеюсь в её нежные губы.
— Алис, — выдыхаю, перехватываю её покрепче. — Ты меня в койку еще сто лет назад затащила. Можешь больше не тратить на меня свои лучшие слова...
Она сладко выдыхает, притирается ко мне еще плотнее.
— А я ж чисто от души! — мурлычет она. — Я женщина честная.
— Да, честная, — хрипло выдыхаю я ей в губы. — Нежная. Веселая… Бесконечно моя.
Сжимаю её крепче, накрывает так, что дышать становится больно. Невыносимая мысль — что всего этого могло бы и не быть. Что мы могли бы разминуться. Что вся эта моя жизнь, от которой иногда трещит голова и закладывает уши, могла достаться кому-то другому. Или вообще никогда не случиться. Пиздец. Даже на секунду представлять не хочу — сдохну сразу.
С кухни снова раздается грохот. На этот раз такой основательный, с характерным звоном посуды и отчаянным, просто инфернальным воплем кота.
Открываю глаза.
— Надеюсь, они не разнесли там окно, — тяну я с усмешкой.
Алиса вздыхает. Прислушивается к тишине на кухне.
— Замолкли, — констатирует она философски. — Значит, точно разбили. Причем что-то важное.
«Женская логика. Железобетонная».
— Потом уберу, — выдыхаю я, снова притягиваю её к себе. — Невозможно же…
Глажу большим пальцем её скулу, медленно веду по линии подбородка, очерчиваю мягкие губы. Чувствую, как внутри всё закипает. Скорее бы уже ночь. Положить её под себя, запереть дверь и выжечь из головы всё, кроме её стонов и моего имени на её губах.
Тянусь, чтобы снова смять её губы, как мне на спину обрушивается что-то тяжелое. И угловатое. Ощущение такое, будто сбросили мешок с цементом, из которого торчат колени.
— Спрятались?! — радостно орет Рома мне в ухо.
«Хотелось бы, сын. Очень хотелось бы».
Сбоку уже пыхтит и карабкается Амин, подсаживая мелкого, который немедленно вцепляется мне в волосы. Алиса начинает смеяться. Громко, заразительно так.
Господи, как я обожаю этот звук. Этот ее открытый, счастливый смех — самое охуенное, что звучит в этом доме.
Позади раздается бодрый голос Евы:
— Аринка, целься в центр кучи! Прыгаем на них!
«Дочь, твою ж мать, ты-то куда?!»
Меня припечатывает к дивану еще двумя телами. Становится совсем тяжко. Воздух из легких выбивает. Лежу под барахтающейся горой, пытаюсь не задохнуться.
Алиса ловко выскальзывает из-под основного удара, сдвигается вбок и подпирает голову рукой. Смотрит на меня.
— Ну как ты там? Не раздавили, Фарид? — спрашивает она с нежной улыбкой.
С трудом высвобождаю руку из-под детских ног и крепко обхватываю её пальцы.
— Вообще нет, — хриплю я. — Главное, что ты рядом. А груза на спине… даже как-то маловато будет. С тобой — я хоть сколько вывезу.

----------