Глава 1 Петербург. Октябрь 1910 г. [1]

Утро выдалось туманным. Всю ночь шёл холодный моросящий дождь. После него опавшая листва прибилась к булыжникам глянцевой мостовой, а кучи, собранные дворником, уже потухли и не дымились как прежде. Он отчего-то любил этот осенний запах жжёной листвы. Её жгли во дворах доходных домов и возле набережной реки Мойки и Екатерининского канала. Этот запах будил в нём воспоминания о детстве в фамильной усадьбе, в Гатчине. Он живо вспоминал бородатого дворника Фёдора, покойного отца Гордея, сгребающего опавшую листву в огромные кучи, куда он мальчишкой любил падать с разбегу; первый иней на ветках пылающей рябины; худенькую мать в синем бархатном тальоне и шляпе с вуалью; и запах печеных кренделей из кухни.

Ах, эти маковые кренделя! Сейчас ему казалось, что во всей жизни не было ничего вкуснее этих сладких, маслянистых кренделей и топленого в печи молока. Боже, как давно это было…

К рассвету в комнате стало сыро. Растопленная с вечера голландка не давала прежнего тепла. От промозглого воздуха, заполненного табачным дымом, кружилась голова. Но это было уже неважно. Кому теперь нужна эта опостылевшая своей пустотой квартира? Через час он должен был ехать на Варшавский вокзал. С вечера он договорился с извозчиком, чтобы тот ждал его на Казанской улице, возле доходного дома купчихи Селиверстовой. Там он снимал небольшую, некогда казавшуюся уютной, квартиру. До вокзала было около получаса езды.

Он надел свой лучший сюртук, английский клетчатый плащ и, захватив небольшой чемодан, вышел из дома. Сонная консьержка Розалия уже ждала его возле парадного. Он отдал ей ключи и, сухо кивнув, вышел во двор.

– Михайло Лексеич, так что ж хозяйке-то передать? – окрикнула его досужая Розалия, пристально сверля буравчиками маленьких, заплывших от сна глаз. – Придержать квартирку-то за вами? Чай, ненадолго едете?

Он замедлил шаги, пытаясь на ходу придумать ответ, но не нашёл ничего лучше, как просто пожать плечами. Пожать раздраженно. Ему не хотелось ни с кем разговаривать. Она спрашивала о том, чего он и сам теперь не понимал. Вернётся ли он назад?

– Не знает он, – проворчала в ответ женщина. – А кто ж знать-то должен?

Но он уже не слушал её. Прочь из России. А надолго ли? Одному богу известно, куда и зачем я еду. Не на погибель ли гонит меня судьба?

Накануне он взял билет на знаменитый «Nord-express» (Норд-экспресс), который с одной лишь пересадкой в Вержболово должен был домчать его за трое с половиной суток до самого Парижа. А там… Если ОНА не будет ждать его на вокзале «Gare de Nord» (Гар-дю-Нор), тогда пиши пропало. Но с чего он решил, что она вообще будет его ждать? Ведь с тех пор утекло столько воды. Письмо? А было ли оно? Господи, какой же я неисправимый мечтатель и лгун, думал он. Я, словно утопающий за соломину, хватаюсь за призрачный мираж и лгу самому себе.

До здания Варшавского вокзала извозчик вёз его по сонным Петербургским улицам. На мостовых почти не было прохожих. Мерзлая сырость первого заморозка делала звучнее и чётче стук лошадиных копыт. Серая паутина дождя, висевшая в воздухе больше недели, казалось, истаяла, опав на землю первыми узорами инея и тонкого льда. От изгородей с пожелтевшими липами струился туман.

«Господи, как здесь можно жить? – уныло думал он. – Всю величавость Северной Пальмиры я готов поменять за одну лишь тёплую беседку, в которой она забыла букет полевых цветов…»

Когда он прибыл на Варшавский вокзал, то до отбытия «Норд-экспресса» оставалось около получаса. К нему тут же подбежал резвый курносый носильщик, но он покачал головой, показывая, что у него слишком мало багажа. Носильщик покорно кивнул:

– Как прикажете, ваше благородие.

Он встал недалеко от часовни-шатра[2] , сделанной из стекла и металла. В воздухе пахло сажей и газом потухших фонарей. От привокзального буфета струился запах горького пива и лёгкий аромат кофе. Он прошёл через стеклянные двери к прилавку, сверкающему глянцем иностранных винных этикеток и серебром шоколадных плиток, уложенных в ровные пирамиды. Здесь было многолюдно. Глаза рассеянно скользнули по расписным подносам с пирогами и стопкам кружевных блинов. В ноздри ворвался аромат ветчины и копченой белорыбицы. На столе возле прилавка пыхтел огромный медный самовар. Но есть совсем не хотелось. Он купил несколько свежих газет и пару бутылок зельтерской воды.

На перроне перед величественным составом, окрашенным в маслянисто-шоколадный цвет, стояли группами или прохаживались вдоль вагонов многочисленные провожающие. Мелькнуло несколько бледных, будто плоских лиц, чужих и отстранённых. Он видел дам – молодых и не очень. Пробежав глазами по их зыбким фигурам, он убедился в том, что среди них не было ни одной знакомой персоны. Ну, и слава богу. Не хочу ни с кем разговаривать, думал он. Вечная гримаса внутренней тоски делала его красивое лицо слишком хмурым. Ему было больно разжимать челюсти даже для лёгкого приветствия. Больше всего на свете он хотел как можно скорее оказаться в своём купе, закрыться от посторонних глаз и, вытянув длинные ноги, сидеть в кресле и смотреть всю дорогу в окно. А может, просто заснуть, отключиться от всего мира.

Раздался первый звонок. Толпа провожающих заметно оживилась. Боковым зрением он наблюдал за чужими объятиями, уши улавливали чмокающие звуки поцелуев. Как мило, и сколько лицемерия, думал он…

Возле вагона его встретил высокий белокурый проводник в синем форменном костюме. Проводник что-то говорил ему по-русски с сильным немецким акцентом. По дороге к купе мелькали полированные толстые двери с зернистым матовым стеклом; стены, обитые тисненой кожей; белые газовые лампы; ртутный глянец ослепительных зеркал; хромированные ручки и красные ковровые дорожки. Он сам не заметил, как очутился в собственном двуместном купе. Бегло оглядев роскошные апартаменты чудо-поезда, он стянул с рук перчатки и кинул их на полированный столик с красным бархатным абажуром. Этот стол располагался возле кретонового полога, ведущего к широкой двуместной кровати, заправленной хрустящим белоснежным бельём.

– Господин едет один? – вежливо спросил проводник.

– Нет, то есть, да, – кивнул он. – Господин будет один.

«К чему все эти словесные реверансы? – думал он. – Как объяснить этому рассудочному и наверняка экономному немцу, что он специально купил себе билет в дорогом двуместном номере, чтобы иметь возможность, лишь представить то, как всё это могло бы быть… Вспомнить то самое время, когда они оба мечтали об этой поездке. Как? Да, никак… Не будет он ничего и никому объяснять. Даже самому себе…»

Пока блондин с немецким акцентом учтиво показывал ему респектабельное купе в «Норд-экспрессе», он равнодушным взглядом окидывал обстановку. В иной ситуации вся эта роскошь могла бы произвести на него должное впечатление и даже вызвать улыбку на хмуром лице, но не сейчас. Ему всё время казалось, что он очутился здесь по ошибке, и что вся эта «дороговизна и помпезность» ему одному совсем не нужны. Он ощущал нелепость и даже трагизм этой ситуации. Он будто хотел сказать кому-то: ну, зачем мне всё это одному? Это всё лишнее, господа. Наслаждаться одиночеством в семейном люксовом купе? М-да, это было слишком. Слишком горько для него…

Как только за проводником закрылась полированная дверь, он, не раздеваясь, плюхнулся в красное, обитое бархатом кресло, и закрыл глаза. Он слышал, как за окном раздался третий свисток, ударил медный гонг, паровоз тяжело вздрогнул и, издав протяжный гудок, медленно, словно гигантский бизон, тронулся с места. Обдавая серым паром перрон, стуча колесами, бельгийское чудище отправилось в долгий путь.

Усталость и нервное напряжение последних дней вымотали его настолько, что он и сам не заметил, как мгновенно задремал. Спутанное сознание понесло его в квартиру на Казанской, где он почти безвылазно провёл несколько скучных и пустых месяцев. Но даже во сне он отмахнулся от жёлтых каменных стен, скрипа старых половиц и мерного тиканья ходиков. Как же он ненавидел звук этих ходиков, токающих без передышки, отчитывающих последние минуты по дороге в Вечность.

Во сне он полетел в то далёкое лето. И увидел старую беседку, стоящую среди цветущей сирени, с пятнами солнца на горячих досках; сухую, некрашеную скамью с букетом васильков; тонкие руки в ажуре; и её огромные чёрные глаза. Колдовские глаза. Глаза ведьмы. Глаза очковой змеи.

А теперь, дорогие читатели, мы готовы приоткрыть вам небольшую завесу и рассказать о том, чей образ вы увидели на первых страницах этого романа. Господина, оказавшегося октябрьским утром 1910 года в купе знаменитого «Норд-экспресса», следующего от Санкт-Петербурга в сторону славного города Парижа, звали Михаилом Алексеевичем Гладышевым. Это был потомственный дворянин, тридцати пяти лет от роду, отставной титулярный советник, некогда служивший горным инженером. Получив в собственное распоряжение небольшое и обветшалое имение в Гатчине, в наследство от почившего дяди, а так же весьма приличные капиталы от брака с дочерью фабриканта Решетова, Михаил Алексеевич, не обнаруживая пристрастия к продвижению по карьерной лестнице, а так же в силу небольшой травмы ноги на одном из горных хребтов Урала, года за три до описываемых событий, решил уйти в отставку. Но при этом сохранил за собою право заниматься научной деятельностью. Он планировал написать несколько работ по тематике горных изысканий, а после засесть за подготовку докторской диссертации.

Однако само решение об уходе со службы в глубине души он благословлял, как одно из самых лучших собственных решений. Его всегда привлекала свобода во всех её проявлениях. В самом деле, думал он, неужто мой несчастливый брак и все те неудобства, кои он мне доставил, не стоят права, вставать в любом часу утра или даже дня и иметь возможность, заниматься чем угодно или вовсе ничем не заниматься. И то ли подобная философия была некой формой душевной или физической лени, то ли ещё чего-то более сложного, но сие стремление он называл «желанием полной свободы».

«Каждый имеет право на ту степень свободы, которую он просто в состоянии взять», – часто рассуждал наш герой.

Внешне это был красивый высокий брюнет, стройный и даже худощавый. Черты его смуглого лица, длинный прямой нос, чёрные усы и восточный разрез карих глаз делали его похожим на крымского татарина, черкеса или болгарина. Его часто спрашивали, не является ли он носителем кавказских, либо персидских кровей. На что он неизменно отшучивался, делая предположения о том, что родители зачали его на отдыхе в Ливадии. И очевидно его матушка в те дни слишком долго наблюдала за показательной джигитовкой крымских татар. Любопытствующие понимающе кивали и усмехались его удачной шутке. На самом же деле Михаил Алексеевич прекрасно знал, что азиатские черты лица ему достались от родственников по материнской линии, в жилах которых действительно текла когда-то татарская кровь.

И надобно сказать, что восточное лицо, смуглый тон чистой кожи, высокий рост и хорошая осанка, делали его весьма привлекательным для противоположного пола. Он любил красиво и с лоском одеваться, умел носить новомодные фраки, визитки и смокинги, его ноги украшали иностранные штиблеты, либо щегольские опойковые сапоги, сшитые на заказ у лучшего петербургского сапожника. Нет, он решительно не был франтом в полном смысле этого слова, но, ни один из его знакомых ни разу не видел его небрежно одетым.

Несмотря на азиатскую внешность, Михаил Алексеевич имел довольно уступчивый и мягкий характер и решительно не любил ссор и конфликтов. С бывшими любовницами и подругами он всегда расставался миролюбиво. И если это удавалось, то оставался с ними даже в приятельских отношениях.

Нашего героя нельзя было назвать ловеласом, волокитой или откровенным бабником. Но и затворником он тоже не был. Конечно, как и всякий нормальный мужчина, он очень любил общество красивых женщин. Помимо красоты и очарования, его возможная избранница должна была обладать рядом иных достоинств – хорошими манерами и природным умом. На меньшее он не соглашался.

Что касаемо его собственного интеллекта, то Михаил Алексеевич был хорошо образованным и начитанным человеком. Он действительно любил читать и неплохо разбирался в русской и зарубежной литературе. Учиться горному делу его отправил властный по характеру отец, хотя сам Гладышев недолюбливал собственную профессию горного инженера и скорее отбывал на службе часы и долгие дни без видимого удовольствия, нежели радовался навязанному родителем ремеслу. Нет, он вовсе не считался плохим специалистом. Отнюдь, его чертежами и научными изысканиями даже пользовались многие мастера и разработчики железных и медных руд Уральского хребта. За неполных двенадцать лет службы он и сам исходил множество горных троп, поднимался на крутые вершины, бродил по лесистым ущельям и долам в поисках нужных государству месторождений. Но, совершая все трудовые подвиги, внутренне он всегда понимал, что выбрал своё ремесло вовсе не по призванию. Потому, при первой же возможности, он с радостью ушёл в отставку.

Как мы уже упомянули ранее, Гладышев был женатым человеком. Но несчастливым в браке. Так уж вышло, что женился он совсем не по любви.

В его браке известную роль так же сыграл его отец, настоятельно сосватывавший ему дочь дворянина Решетова, с которым он был дружен не один год. Сам Решетов не обладал особыми наградами и титулами, но имел недюжинный талант к предпринимательству и являлся очень богатым промышленником. Он производил и торговал сукном и льняными тканями, имея в своём распоряжении несколько частных цехов и одну крупную бумагопрядильную фабрику на Выборгской стороне. Помимо этого у Решетова во владении было несколько галантерейных лавок и три больших магазина – в столице, в Нижнем Новгороде и в Москве.

Что касается нашего героя, то женитьба на единственной дочери столь богатого человека была очень выгодной партией, ибо его невеста являлась наследницей довольно приличного состояния.

Когда юного Мишу впервые познакомили с его будущей женой, ему было немногим более двадцати лет, а его избраннице двадцать три. По-видимому, она чуть было не засиделась в девках, перебрав множество женихов и, не смотря на капиталы своего папеньки, так и не нашла себе достойную партию. Потому замужество на юном красавце Михаиле Гладышеве виделось для неё почти сказочным подарком. С первых минут она влюбилась в своего будущего супруга и, даже не встретив в глазах Михаила Алексеевича хоть сколько-нибудь заметного намёка на ответную симпатию, вцепилась в свою «добычу» мёртвой хваткой. Она буквально настояла на немедленном браке с Гладышевым. А оба родителя обставили всё дело так, что Михаилу просто некуда было деваться, нежели как подчиниться воле отца.

Надобно сказать несколько слов и о супруге нашего героя. Её звали Татьяна Николаевна Решетова. Это была черноволосая и розовощекая женщина, коренастая и полная от природы. Внешне она была довольно миловидна, неглупа и весьма рассудительна. Надо отдать ей должное, что свою полноту она довольно удачно прикрывала красивыми нарядами, которые ей каждый месяц ладили две умелые портнихи. В её комнате всегда было много модных журналов и переводных французских романов. Отец, имеющий прямое отношение к производству тканей, привозил ей из-за границы великолепные китайские шелка, испанские кружева, французские ажуры, тонкие газы, тюли и множество прочих модных аксессуаров и туалетов. Время от времени она садилась на разного рода диеты и пыталась привести свою фигуру в тот самый вид, образчики которого ей хитро подмигивали с пёстрых страниц иностранных изданий.

Если у вас, дорогие читатели, могло сложиться впечатление о том, что наш герой был совершенно безвольным человеком, которому родители сначала навязали нелюбимую профессию, а после и брак с нелюбимой женщиной, то вы немного ошибаетесь. Дело в том, что Михаил Алексеевич был человеком весьма легкомысленным и часто полагался на выбор фатума.

Есть такой тип людей, которые находятся в вечном сомнении и не готовы с определенностью сказать о том, чего же они на самом деле желают. Тем паче, что сей серьезный выбор, увы, приходится делать зачастую в такие юные годы, когда неопытный повеса ещё не в состоянии дать точного ответа, к чему расположена его душа и к какому ремеслу она имеет тяготение. А потому, застигнутый врасплох юноша, находящийся в романтических грёзах, с легкостью согласился пойти учиться туда, куда велел идти ему родитель. Разве мало в жизни подобных этому примеров?

Что касаемо женитьбы, то к моменту знакомства с Татьяной Решетовой наш герой уже успел раза три влюбиться и столько же раз разочароваться в своих сердечных пристрастиях. А после, под влиянием друзей, он нахватался совершенно упаднических и декадентских идей, которые витали в воздухе столицы накануне двадцатого столетия. В его голове в те годы была полная эклектика взглядов, суть которой сводилась к лозунгу о том, что «всё в жизни тлен», и нет смысла бороться за светлые идеалы любви и свободы. Зачем? Ведь всё равно скоро все умрут. Так к чему же трепыхаться? Не проще ли смириться и покориться фатуму и обстоятельствам?

К тому же, в эти самые дни, как его познакомили с будущей супругой, вернее незадолго до этого события, он расстался с очередной своей любовницей, некоей Марией Фёдоровной Вепренцевой. Это была весьма эксцентричная и хорошенькая особа, которая удачно водила его за нос, ежедневно признаваясь в пылких чувствах, а после коварно предала и вышла замуж за богатого престарелого генерала. Предпочла деньги любви. Сердце юного Гладышева было разбито, как ему казалось, уже навсегда. Как только ветреная Машенька бросила его, он тут же почувствовал, что безумно в неё влюблен, и теперь его горю не было предела.

А потому на предстоящем сватовстве он вёл себя словно безвольная марионетка, злорадствуя в душе над поворотом собственной судьбы. Страдая от предательства легкомысленной девицы, он словно бы желал сделать самому себе как можно больнее, дабы новая боль вытеснила из его сердца прежнюю. Словно мантру, он твердил про себя слова: «Да, так… именно так, поддайте-ка ещё жару… пусть мне будет хуже. Выдержишь ли ты, Миша, весь этот морок и злой глум? Вряд ли… Моя любовь предпочла деньги, а что же остаётся делать мне? Чем я-то хуже? Всё одно – скоро всему конец. Зато теперь я богат, словно Крез».

– Подумай, Миша, этот брак навсегда сделает тебя обеспеченным человеком, – увещевал его отец. – Ты же знаешь, сколько у нас долгов. Одно лишь имение в Гатчине после моего брата и осталось. Так и то, дом ремонта давно требует. И мать надобно бы на воды отправить. Кашель у неё сильный.

Очнулся наш «декадент и романтик» лишь тогда, когда прошло венчание, и отгремела своим чуть диковатым и чужеродным весельем разудалая свадьба. Наступила первая ночь юных новобрачных. Кстати, отец невесты подарил им двухэтажный дом на Прядильной улице с пятью огромными спальнями, несколькими залами, гостиными и прочими комнатами, отделанными под барокко и ампир, с оклеенными шелком стенами, множеством статуэток, дорогих картин, лаковой мебели, вазонов, канделябров и прочих милых сердцу безделушек. Словом – живи и радуйся…

И вот настало время судилища, свершаемого цветущим, но строгим и взыскательным Гименеем. Нагой и прекрасный бог брачных уз без колебаний и снисхождений, сразу после свадьбы призвал нашего героя к праведному ответу. И что же?

Опустим гнусные подробности…

Да, он не смог!

Скажем лишь о том, что поутру наши новобрачные сидели на разных этажах огромного дома. При этом Татьяна Николаевна, красная от негодования и стыда, в злой обиде и тоске, всхлипывая, безудержно поглощала эклеры и бисквит, оставленные после свадьбы, а наш Михаил Алексеевич нервно курил дорогие сигары и с грустью смотрел на утренний туман, поднимающийся из палисадника.

При всём своем нигилистическом и декадентском настрое наш герой не мог и предположить, что его собственные обиды и сердечные страдания не будут приняты во внимание ровно никем на этом свете, и вместо того, чтобы оставить его в покое, от него вдруг настойчиво и совершенно пошло потребовали исполнения супружеских обязанностей. Без любви! Да, он был настолько глубоко оскорблен навязчивым поведением супруги, что ясно и без обиняков дал ей понять, что устроенный родителями брак, был свершен не по его воле и желанию, что он лишь оказался жертвой обстоятельств, и что глупо Татьяне Николаевне, в её-то зрелых летах и при её внешности, рассчитывать на ответную любовь. Позднее он всё же жалел о жестокости и скоропалительности собственных признаний. Но из песни слов не выкинешь. С тех самых пор меж супругами пролегла глубокая пропасть отчуждения. О, женщины никогда не прощают подобных обид!

Но странность заключалась в том, что, несмотря на нелюбовь и холодность супруга, Татьяна Николаевна, наоборот, ещё сильнее воспылала страстью к своему избраннику. Она не оставила своей затеи – влюбить в себя ветреного Гладышева. Именно с тех самых пор из их дома не вылезали портнихи, модистки, маникюрши и разного рода парикмахеры. Она настолько тщательно ухаживала за своей внешностью, что многие её знакомые посчитали даже, что брак пошёл Татьяне Николаевне на пользу. Ей часто говорили комплименты о том, как сильно она похорошела сразу же после замужества. Но только она знала о том, что все её изменения произошли не благодаря любви её супруга, а скорее благодаря его «нелюбви». Увы, как она не старалась, он так и не смог очароваться её тщательно деланной красотой.

Но мы слукавим, если скажем вам, дорогие читатели, что между Михаилом Алексеевичем и Татьяной Николаевной никогда не бывало близости. Дело в том, что иногда, благодаря парам щедрого и крайне неразборчивого и легкомысленного Бахуса, а равно неземным ароматам французских духов и роскоши кружевных пеньюаров, наш мятежный герой обнаруживал себя в покоях своей осчастливленной его неистовыми ласками супруги. Потом он долго мучился от того, что в утренние часы ему приходилось повторять свои ночные подвиги, хотя уже с гораздо меньшим энтузиазмом. Спустя дни, он долго копался в себе, пытаясь объяснить собственное нелогичное поведение. И все собственные размышления он сводил к одному неоспоримому выводу: «Всё-таки она моя жена, и я просто исполнил свой долг. Должен же я хоть иногда это делать…» Тем паче, что Татьяна вела себя с ним в эти минуты настолько безупречно и ласково, что ему становилось стыдно за собственную вечную холодность. Но уже к полудню, завтракая с супругой в огромной столовой, он заново отчетливо понимал, что вновь поспешил с добрыми выводами. Когда он смотрел на неё трезвыми глазами и слушал её назидательный тон и глупые в своей очевидности рассуждения, то всякий раз осознавал, что он не любит эту женщину, и что она ему совершенно чужая. С унынием он вновь давал себе зарок, никогда более не пить в обществе жены.

А дальше вновь наступали холодность и длительное отчуждение.

Он просто не любил её, и в этом как раз и была вся трагедия. Но усердию Татьяны Николаевны мог позавидовать сам Сизиф. Она не оставляла надежды, влюбить в себя неверного супруга. И надо сказать, что довольно часто она таки вновь побеждала в этой странной игре, и наш герой снова оказывался в её спальне. И даже совершал в ней довольно пикантные подвиги, от которых его супруга бывала самой счастливой женщиной во всей Российской империи.

Много ли нужно любящему сердцу? Лишь чуточку тепла и самую малость страсти. Этим оно и бывает довольно…

И Михаил Алексеевич конечно же снисходил… Иногда…

Однажды Татьяна Николаевна даже была беременна. И ходила совершенно счастливой от своего нового положения. Но, благодаря злому року, у неё отчего-то случился выкидыш. А после него она долго восстанавливала здоровье. А потом доктор-немец с прискорбным видом сообщил, что, скорее всего, ей не стоит уже рассчитывать на материнство. Так или иначе, но детей у Гладышевых не было. И это обстоятельство весьма удручало саму Татьяну Николаевну и стареющих родителей. Но только не Михаила Алексеевича.

Иногда он стыдился своего полного равнодушия к вопросам продолжения рода. Не то, чтобы ему совсем не хотелось иметь детей. Наверное, хотелось. Всё дело было в том, что ему казалось, будто он живет ныне какой-то ненастоящей, а временной жизнью. Он словно бы не жил, а просто пережидал указанное кем-то время. Проживал эту жизнь начерно. В глубине души он грезил о том, что когда-нибудь для него наступит совсем иная, более светлая и праведная жизнь, и судьба сведёт его с любимой женщиной, от которой у него родятся самые прекрасные дети.

Проходили года, а Гладышевы всё так же жили вместе, но при этом каждый сам по себе. Нелюбовь и холодность супруга сделала Татьяну ещё более подозрительной, нервной, злой и ревнивой. В её характере появились властные черты, унаследованные от собственного отца. Она часто шпионила за мужем и пыталась контролировать Михаила. А, получив неоспоримые доказательства неверности, требовала от него отчёта о собственном времяпровождении. Когда он с усмешкой игнорировал её требования, она довольно часто срывалась и закатывала ему бурные истерики. Подобное поведение заставило его всё меньше бывать дома и снять квартиру на Казанской улице. Таким образом, он стал наведываться в их общий дом как можно реже, оставляя за собой право, вести полусвободный образ жизни.

Их супружеские отношения всё чаще сводились к одному, довольно скучному сценарию: она наступала, стыдила, упрекала и пугала его общественным порицанием и даже карой небесной, а он, как водится, оборонялся, лгал и убегал. Чем больше она преследовала, тем сильнее в его душе разгорался азарт, не быть пойманным и уйти из силков хитрого охотника. Чем сильнее она пыталась давить, тем душнее делалась атмосфера в их общем доме. При первой же возможности он бежал от спёртого воздуха их семейного гнезда. На волю – дышать воздухом свободы!

В то время у него появилось несколько новых любовниц. Совершенно нестесненный в средствах, он менял их довольно часто. За несколько лет их сменилось около дюжины. Причем, памятуя о своей юношеской влюбчивости и разбитом когда-то сердце, отныне он старался ни к одной женщине не привязываться всей душой. Он легко знакомился с дамами, но ещё легче с ними расставался.

Однажды он завел себе даже постоянную девушку. Её звали Аннушкой. Они познакомились на зимнем ипподроме, организованном прямо на льду, перед Стрелкой Васильевского острова. Там происходили гонки на тройках. Их представил друг другу общий знакомый, поручик Ромашов, назвав Анну собственной кузиной. Хотя, позднее он признался, что девица не приходилась ему сестрой, и что ранее она была содержанкой одного весьма богатого господина. Но сей господин отбыл с семьёй за границу, а Аннушка с небольшим содержанием осталась одна, в съемной квартире, на Невском.

Сначала нашего героя смутил тот факт, что эта юная нимфа уже побывала до него в содержанках у весьма солидного и известного в Петербурге чиновника. Потом он решил, что это вовсе неплохо, ибо будь она невинна или слишком благородного происхождения, то ему вряд ли бы удалось поухаживать за ней, а тем паче заполучить её в любовницы.

Ей только исполнилось восемнадцать. Это была весьма хорошенькая, голубоглазая блондинка, одетая в модную шубку с капором, отороченную дымчатым каракулем. Когда он увидел её впервые, то ему померещилось, что перед ним стоит совсем юная девочка-подросток, похожая на гимназистку. На её бледном маленьком лице отсутствовали следы косметики. Голубые глаза смотрели несколько бессмысленно и отрешенно. Она показалась Гладышеву загадочной и милой. А когда в гостях у приятеля, куда они поехали после скачек, она сняла с себя зимнее манто, то он поразился необычной хрупкости её детской, чуть угловатой фигуры. Забегая вперед, когда эта девушка уже стала его любовницей, он даже потребовал показать ему метрики, дабы убедиться, что ей уже исполнилось восемнадцать. Но всё это произошло намного позже. В его голове довольно часто возникали гадкие мыслишки о том, сколько же ей было лет, когда она стала содержанкой того богатого господина, отбывшего за границу? Ну, да ладно… Он старался гнать от себя все сомнения. А тогда, скинув манто, она поразила его точеной, худенькой фигуркой, похожей на фигурку балерины. Она легко скользила по паркету, а ему казалось, что в одно прекрасное мгновение она оторвется от земли и полетит ввысь, словно цветочная фея. Ещё он невольно залюбовался золотом ее подвитых, светло-русых локонов, кои в изобилии стекали по худеньким плечам и узкой спине. Тонкие черты лица и пухлые, полуоткрытые, чуть влажные губы очаровали его своей пленительной свежестью и красотой.

– Аннушка, вас на каком фарфором заводе изваяли?

Она непонимающе смотрела на него, моргая длинными стрелами ресниц.

– На заводе Попова[3] или заводе Сафронова[4] ? А может, вас слепили в Риге у Кузнецова? Или в Богемии? Нет… – он сделал загадочное лицо. – Я понял, вас отлили на Императорском фарфоровом заводе.

– Вы шутите?

– Нет, я не шучу. Вы же не девушка, вы – настоящая фарфоровая статуэтка.

– Ах, это… – она кокетливо улыбнулась.

Ей очень нравились его смелые и умные комплименты.

Как-то так вышло, что сошелся он с Анной довольно быстро. Ей не нужно было слишком долго объяснять его виды на предстоящее, более близкое знакомство. Уже к ночи того же дня она оказалась в его квартире на Казанской улице.

Накануне они долго сидели в ресторации, если устриц, запивая их белым вином. Он видел, как многие мужчины таращатся на его юную спутницу. В их глазах читалось осуждение и зависть. Зависть к её «молочной спелости», к свежести нераспустившегося, как ему казалось, и не сорванного никем бутона.

В эти минуты ему хотелось, чтобы она оказалась девственницей. Но это было невозможно. Он всегда помнил о том, что это юная нимфа уже сожительствовала с взрослым мужчиной. Полно, а с ним ли одним? Как ни странно, но мысль о том, что эта девочка уже была порочна, всякий раз вызывала в нём бурю нешуточной похоти.

Когда он раздевал её в ту ночь в собственной спальне на Казанской, он не мог унять внутреннюю дрожь. Он решил делать это неспешно, любуясь её чистотой и хрупкостью.

– Сама… – попросил он.

Тонкие пальчики ловко пробежали по множеству крючков – шуршащее лиловое платье опало на узкие плечи и ниже, на бёдра, обнажив диковинную вязь кружева и шелковый корсет.

– Погоди. Не надо дальше, – прошептал он.

– Почему? – удивилась она.

– Я немного переведу дух.

Руки не слушались его, в горле пересохло.

– Не торопись. Я хочу рассматривать это ближе.

Он зажёг керосиновую лампу и поставил её на прикроватной тумбе. Помимо лампы, он поднес к её кружевам свечу. Пальцы прикоснулись к бретелькам сорочки. Он медленно потянул их вниз и обнажил её нежную грудь. Да, груди этой девушки оказались чрезвычайно маленькими. Это были мягкие на ощупь, белые бугорки с овалами припухших, расплывчатых сосков. Он наклонился к одному из них и, ухватив пальцами тёплую плоть, стал нежно целовать её и слегка покусывать. Ровно до тех пор, пока сосок не затвердел у него на кончике языка. Это было восхитительно. Он почувствовал прерывистое дыхание Аннушки.

– Подожди… – шептал он самому себе… – Не торопись же…

Хотя, она никуда не торопилась, а всё так же стояла на одном месте, покачиваясь от лёгкого головокружения.

– Т-ш-ш, – шикал он, поднося свечу к соскам и рассматривая их пристально.

Он чувствовал, как в его жилах закипает кровь. Ему казалось, что ещё минута, и он сорвется и осатанеет от страсти. Мысленно он готов был сжать это нежное тело до боли и хруста. И он обнял её. Обнял так, что она потерялась, почти растворилась в его сильных руках невесомостью тающей плоти. Её тонкие ладони легли ему на плечи, а он не ощутил их веса. Их просто не было. Это было вовсе не касание рук. Это было касание птичьих крыльев. Пламя свечи делало зыбкими все контуры. Её распущенные золотистые волосы казались лёгким дымом, стекающим с узких плеч.

– Ты очень худенькая. Я буду тебя кормить, – шептал он, жадно ловя её губы.

– У тебя ничего не выйдет, – отвечала она, задыхаясь.

– Почему?

– Я вообще не ем.

– Ты заболеешь чахоткой.

– Пусть. Зато, я никогда не буду толстой…

– Глупая… Какая же ты глупая девочка. Я стану кормить тебя насильно.

– Нет, – замотала головой Аннушка.

Он подхватил её на руки и бросил на кровать. Она исступленно закрыла глаза и легко раздвинула ноги, так, словно и вправду была балериной.

А дальше он осатанел от страсти…

И сам не заметил, как провел с ней сразу двое суток. А в конце всего этого времени он был ошеломлен совершенно неистовым темпераментом его фарфоровой чаровницы.

Аннушка оказалась очень ненасытной в постели.

После двух суток, проведенных ими в сплошном похотливом угаре, решено было снять ей более дорогую и роскошную квартиру на Гороховой. Недалеко от его собственной квартиры, в пятнадцати минутах ходьбы. Чтобы ему не нужно было даже вызывать извозчика. Ибо жить вместе было неприлично. Все-таки он был женатым человеком.

Иногда он проводил на Гороховой не только сутки. Он оставался там неделями.

С каждым днём Аннушка всё более сводила его с ума. Когда он видел её узкую спину, маленькие груди, увенчанные остренькими розовыми сосками, нежный плоский живот, длинные стройные ножки, он терял голову от страсти. Она красиво улыбалась и хохотала самым прекрасным смехом. Её смех походил на звон серебряного колокольчика. Она редко уставала от постельных ласк. Лишь иногда на её лице появлялась чуть измученная гримаса, и она шептала:

– Уходи. У меня уже всё болит…

И вот эти самые откровения и вызывали в нём такую нешуточную волну вожделения, что у него темнело в глазах. А после, вконец обессиленную, он относил её на руках в уборную. Словно куклу, он окунал её в ванну, наполненную тёплой ароматной водой, и с восхищением смотрел на тонкий контур ее белоснежных, почти детских ручек с изящными пальчиками и миндалевидными блестящими ноготками. Он падал на пол, прямо на керамическую плитку уборной, и с наслаждением целовал её мокрые, пахнущие мятой и монпансье ладошки. Потом он вставал и присаживался на бортик. С томной улыбкой она смотрела на него и выуживала из пены узкую ступню.

Он вновь требовал у нее подняться из воды и встать ближе к краю…

– Нет, Мишель… – канючила она. – Мне холодно… Я устала.

Но он бывал неумолим.

– Не-ет, – стонала она, закатывая от наслаждения глаза.

Он вколачивал в неё свою тугую, звенящую от страсти «самцовость». Он будто доказывал этому миру, что у него «стоит» и весьма прекрасно «стоит»…

Тогда, когда он любит.

А потом он снова усаживал её в ванну и принимался намыливать ей прозрачные руки и невесомые щиколотки.

– Повернись ко мне спиной, – командовал он. – Вот, а теперь животик. И то, что у нас ниже… Нет, не бойся – на голову я лить не буду. Я помню, что у тебя причёска.

Спустя несколько минут он окатывал её кувшином чистой воды и заворачивал в пушистое полотенце. А после нёс её опять в постель. Она хотела спать. Но он не давал. Вместо этого неистовый любовник усаживал её сверху на всё еще вздыбленный и ненасытный жезл. Она стонала от смеси боли и возбуждения. А дальше…

Дальше длился многочасовой угар.

Первым не выдерживал он.

– Слушай, я жутко проголодался.

– У меня нет сил. Имей в виду, что я умерла, – и она действительно засыпала мертвецким сном.

Но ему не спалось. В эти минуты её дыхание было таким тихим, что ему и вправду начинало казаться, что рядом с ним лежит не живая женщина, а целлулоидный манекен с блестящим заострившимся носом.

Спустя пару часов он всё же будил её.

– Аня, просыпайся. Я голодный, словно волк.

– Пошли извозчика в трактир за едой. Для себя. Ты же знаешь, что я не хочу.

– Аня, ты поешь вместе со мной!

– Не-ее-ет… – тянула она.

В ответ он хмурился.

– Я сейчас кого-то отшлепаю.

– Сделай милость, – шептала негодная эротоманка и поворачивалась к нему двумя полушариями маленькой белоснежной попки.

Спустя час он все-таки посылал знакомого извозчика в трактир со списком, в котором указывались желательные блюда.

И когда им привозили ещё теплых расстегайчиков, блинов с икрой, паштетов и даже судки с осетровой ухой, они садились к столу и начинали ужинать совсем по-семейному. Хотя, у Аннушки, как водится, отсутствовал аппетит. Она всегда ела мало, словно цыпленок. Он с трудом заставлял её съедать несколько ложек ухи и пирожок.

– Аня, ну отчего ты не ешь? Смотри, какая ты худенькая… – пенял ей он.

– Угу, – отвечала она. – Но милый, ты меня ведь за это и любишь. И если я потолстею, то ты меня тут же бросишь.

– Глупая! – отшучивался он. – Ешь сейчас же. Тебе нужны силы.

Чаще всего их свидания проходили в уютных комнатах, снятой на Гороховой квартиры. Но Аннушка иногда пеняла ему на то, что они совсем не бывают на людях.

– Ты вечно держишь меня взаперти, – хныкала она.

– Потому, что ты – мое маленькое фарфоровое сокровище, которое я не желаю никому показывать. Да и к тому же, что толку таскать тебя по ресторанам, если ты совсем равнодушна к любой еде? Знаешь, как в ресторанах кушают все нормальные тёти?

– Врёшь, ты просто боишься жены, – перебивала она его шутливую тираду.

– Глупости, – отмахивался он.

– Как же глупости? Мы не ходим с тобою в ресторации из-за того, что твоя фурия может нас увидеть.

– Она не посещает публичные места, – у него портилось настроение.

– Тогда ты боишься, что ей кто-нибудь донесёт. Ведь так?

– Нет, не так… – он хмурился.

– А как?

Он уходил от ответа.

Иногда они всё же посещали вместе рестораны, но чаще те, что были расположены не в центре столицы. Но даже там он видел, как многие мужчины с восхищением, осуждением и тайной завистью посматривали в сторону его юной и невероятно изящной спутницы.

Но однажды он всё-таки осмелел и привел её в фешенебельный и очень модный в те годы ресторан «Донон», расположенный на Мойке. Помимо обычных посетителей в «Дононе» любили обедать художники и литераторы всех мастей. А так, как наш герой был неравнодушен к литературному творчеству, то по приглашению приятелей, решил присутствовать на одном из субботних литературных вечеров. Да расхрабрился и рискнул пригласить туда и Аннушку. Помимо их с Аннушкой, за заказанным столом должны были ужинать двое его старых приятелей – некто университетский друг Панырин и инженер с бывшей службы, Колычев.

– Девочка моя, сегодня я повезу тебя в «Донон», – радостно сообщил ей Гладышев. – Там собирается одна Петербургская богема. И будет пара моих приятелей. Надень на себя что-нибудь красивое. Хотя… о чём это я… Ты красива, моя милая, во всём. Я заеду за тобой в семь.

Как и обещал, он заехал за ней в семь вечера и буквально обомлел от её вида. Аннушка надела на себя полупрозрачное вечернее платье на тоненьких бретельках, перекинутых через худенькие плечи с откровенным декольте спереди и глубоким вырезом по открытой спине, где, словно два птичьих крыла, торчали её молочной белизны острые лопатки. Платье это было какого-то новомодного и смелого, прямого покроя, с расширением и воланами книзу. Но весь лиф, не упрятанный в корсет, либо сорочку, был настолько тонок, что сквозь шелковую, болотного цвета ткань просвечивали маленькие груди с торчащими от прохлады сосками. Волосы Аннушка заколола шпильками кверху, обнажив беленькую, лилейную шейку. На ее юном личике почти отсутствовала косметика. Лишь пухлые губы поблескивали розовой помадой, и чёрные стрелы ресниц казались гуще и длиннее. В этом наряде она выглядела восхитительно и одновременно порочно, словно обнаженная девственница возле позорного столба.

– Аня, тебе нельзя идти в таком виде, – восхищенно прошептал он сухими от волнения губами.

– Разве я некрасива? – беспечно отвечала она.

– Нет, ты невероятно красива. Откуда это платье?

– Мне привезли его в подарок из Парижа, ещё год тому назад, – уклончиво отвечала она.

– Слушай, в таких платьях, наверное, ходят лишь смелые суфражистки или эти, как их, чёрт, феминистки! – первое, что пришло в голову, ляпнул он, пожирая её глазами. – В Петербурге я не видел таких нарядов. Слишком вызывающе.

– Не волнуйся, Мишель, грудь я закрою этой штучкой.

И она обмотала шею тёмно-зеленым страусиным боа, в тон к платью.

– А, то есть, здесь всё будет закрыто?

– Ну, конечно…

– Ну, ладно тогда.

Как он и ожидал, его утонченная и экстравагантная спутница вызвала в «Дононе» настоящий фурор. Когда под звуки фокстрота, в потоке ярких софитов, она, виляя маленьким задом, шла меж столиков по ковровой дорожке, то её, небрежно накинутое боа, слетело с худых плеч, обнажив весь немыслимый фасад тоненького шёлкового платья. А Гладышеву приходилось не единожды поднимать этого мохнатого змея и цеплять его Анне на шею. Порой всё это выглядело довольно комично. Ему казалось, что он выступает в роли Адама, пытающегося прикрыть бесстыжую Еву хотя бы фиговым листком.

– Отчего ты сразу не пошла сюда голой? – злился он, перехватывая множество наглых мужских взглядов, устремленных на его спутницу.

В этот вечер он мало ел, зато много пил. Говорил часто невпопад и весьма глупо. Разговор с приятелями совсем не клеился. Он злился на то, что оба его визави, как ему казалось, без меры пялились на несносную Анну. В эти минуты ему мерещилось, что и она сама мерзко смеется, говорит пошлости и невероятно много пьёт шампанского. Он не слышал никаких декламаций от сборища поэтов, кои происходили на небольшой импровизированной сцене.

Зачем я сюда пришёл, злился он. Послушать их декадентские стишата о бренности всего сущего? Сыты мы всем этим добром по самое горло. Проходили уже когда-то. Если всё настолько бренно, то отчего же вы сами сейчас жрёте и пьёте с таким скотским и жизнелюбивым аппетитом? Тот, кто отчаянно взывает к смерти, не должен проявлять столько, плохо скрываемого эпикурейства. Он с отвращением наблюдал за одним патлатым рыжим поэтом, который несколькими минутами ранее сообщил в своих стихах о том, что «вся жизнь – один тлен» и «нам недолго жить тут, господа», а потом пошёл и зажевал свой спич жареным рябчиком. О, да ты, милый, станешь истинным гедонистом, если после рябчика сожрешь еще омара и кусок стерляди.

Да, ему было вовсе не до стихов. Он мечтал, как можно скорее, уехать домой и увезти Анну из этого пошлого, сверкающего огнями вертепа, куда он угодил по собственной глупости. Он видел, как инженер Колычев пригласил его спутницу на танец. И как жалко и вместе с тем порочно смотрелась её вызывающая худоба. Со стороны казалось, что с Колычевым танцует наивная девочка-подросток, а вовсе не женщина.

Ему стало мучительно стыдно. Тошнота подкатила к горлу.

– Вытри с губ эту гадкую помаду, – шептал он позднее, когда она вновь вернулась к столу.

– Прекрати, – отшучивалась она, томно поглядывая на его товарищей. – Ты сегодня несносен.

Наверняка все понимают, что она моя любовница, лихорадочно думал он. Дал бы бог, чтобы никто из знакомых не встретился, иначе не оберешься позору. Господи, и эта троица за противоположным столом, тоже глазеет в нашу сторону. И вон тот, старый козел с жидкой бородкой, себе уже всю шею свернул. И эти писаки туда же! От волнения и тревоги ему мнилось, что на его спутницу смотрит вся ресторанная публика. Ему чудилось, что он угодил в какой-то мистический огненный круг, в центре которого вращалась блудница Аннушка. А он, словно ревнивый отец, стыдился её жалкой наготы.

Когда в пьяном угаре он оказался в курительной комнате, то подле себя услышал хриплый голос незнакомого краснолицего и полного господина, одетого в дорогой фрак.

– А вот, вы знаете, – начал тот издалека, медленно пуская дым из широких ноздрей и сплёвывая крупинки табака. – Я чаще здесь встречаю рубенсовские типажи. Оно и понятно… Многим мужчинам нужна осязаемость плоти. Плоть является основой всякого эротизма. Налитая и пышущая здоровьем плоть. И это, верно, вполне себе здоровый подход, ибо полная женщина подразумевает само плодородие. Ведь так? Как там сказано: «Живущие во плоти, о плотском помышляют»?

– О чём это вы? – он с недоумением и отвращением посмотрел на говорящего.

– Я о том, что против здоровой плоти бывает мало возражений. Но, может, вы замечали, что пышных красавиц предпочитают в основном простолюдины. Ибо им неведомы иные формы гурманства. Им некогда заниматься подобными глупостями. И только мы, люди высшего сословия, с достатком, склонны к неким деликатесам. Во всём. Не правда ли? Нам скучно быть такими как все. Нам подавай изысканные блюда и изысканный разврат.

– У вас всё?

– Почти. А я вот, так же как и вы, люблю женщин худеньких, эфемерных, почти чахоточных. И вижу именно в них особую эстетику, – он выдохнул, глядя на удивленного Гладышева. – Я нахожу их на Потёмкинской, у мадам Рози. Хотите, дам адресок?

– Что вы несёте? Вы пьяны?

– Отнюдь. Я там часто покупаю себе девочек. Нимфеток… Вы ведь наверняка любите именно таких? Рози их специально морит голодом. Вы ведь тоже аматер юных субтильных созданий?

– Я вас застрелю! – выпалил Гладышев, багровея лицом.

В ответ толстяк закатился хриплым смехом, а после надсадно закашлялся.

Он смутно помнил, как закончился тот вечер и то, как они добирались на извозчике домой. Зато он отлично помнил, как сразу после приезда на Гороховую, сгораемый от смеси ненависти, отвращения и возбуждения, он, силой надавив на плечи, приказал Анне опуститься перед ним на колени. Как ни странно, она не возражала…

А после, пошатываясь на слабых ногах, опустошенный и расслабленный, он отошёл в сторону и повалился в кресло. Тяжелые веки опустились. Ему смертельно хотелось спать.

– Сними это гадкое платье и сожги его в печке, – прошептал он.

– Оно не гадкое, – с упрямством возразила она.

– Чтобы больше я тебя в нём не видел. В таких платьях стыдно быть даже на панели.

– Ты часто бывал на панели?

– Не часто, – отмахнулся он.

– Таких платьев не бывает у проституток. Оно стоит восемьдесят франков и куплено в Париже.

– Я дам тебе сто… рублей. Только сожги его. Хотя, нет, не надо. Иди в спальню, и не снимай его. Я скоро приду.

– Мишель, ты сумасшедший.

– Я знаю. Иди, дай мне отдохнуть минут десять.

Через четверть часа он зашёл в спальню, в надежде увидеть ее спящей, но, как ни странно, она стояла возле окна и смотрела на синеющий за стеклом вечер. Он подошел к ней со спины вплотную и обхватил руками узкую талию. А после прижал ее к себе и положил ладони на маленькие выступы её грудей.

– Девочка, – шептал он, ища её нежные губы. – Моя фарфоровая девочка.

Пальцы потянули вниз упрямые бретельки, прочь с плеч. Она выгнулась и стала расстегивать крючки, помогая ему снять свой скандальный французский наряд. Вместе с шуршащим щелком на пол спланировал вдвое сложенный лист бумаги.

– Что это? – спросил он.

– Где?

– На полу?

– Ах, это. Не знаю, – засмеялась она.

– Ты лжёшь. Дай мне. Это чья-то записка?

Она скомкала бумагу и сжала её в кулачке. Он потянул за руку и потребовал разжать пальцы.

– Покажи, я тебе сказал!

Она попыталась ускользнуть, но он нагнал её в два прыжка и, повалив на кровать, ухватил крепкими объятиями и надавил на сжатый кулак.

– Ай, Мишель, больно! – вскрикнула она. – Да, бери, бери. Читай… Это твой Панырин мне сунул! И второй, рыжий инженер, забыла его фамилию, тоже втихаря приглашал меня к себе.

– Вот, даже как?! – кричал он, багровея лицом и шеей.

Он развернул листок и в прыгающих от волнения буквах едва различил начертанный рукой Панырина адрес. Его домашний адрес.

– Ты подлая маленькая сучка, – хрипел он. – У меня за спиной ты успеваешь крутить романы и договариваться о встречах с другими кобелями? Тебе меня мало? Скажи, мало?

– Нет, Мишель, – она прыскала от смеха. – Он всунул эту записку в мои руки тогда, когда ты выходил курить. Я не стала говорить тебе об этом прямо в ресторане. Иначе вечер бы закончился весьма гадко. Ты вызвал бы его на дуэль. Его или второго… Забыла его фамилию… Колычева!

– Да, я и так пойду завтра в лавку к Шумерту, чтобы купить револьвер. Я буду отстреливать, словно собак, всех твоих кобелей. Ты меня поняла? А вызывать их на дуэль я не стану. Это для них слишком благородно! Я буду их просто убивать.

– Мишель, – хохотала она. – Ты такой смешной, когда сердишься. Ты похож на Отелло.

– Блудница, – хрипел он в ответ. – Маленькая фарфоровая блядь. Раздевайся сейчас же догола. Я буду тебя наказывать. Хочешь, я отстегаю тебя вожжами, как стегали в деревнях мужики своих неверных жён?

– Хочу! Только где ты возьмешь вожжи?

– Найду любого извозчика и куплю их у него.

– Миша, уже ночь…

– Ага, ты боишься, подлая?

– Боюсь… – призывно улыбалась она, облизывая пухлые губы.

– Не смей улыбаться. Я всё равно не пощажу тебя. Тебе не помогут даже слёзы и мольбы о помиловании. Снимая всё. И чулки! – горячился он. – Нет, погоди, чулки не снимай. Иди ко мне… Ближе… Шире… Шире, я сказал!

– Анька, ты рассорила меня с моими друзьями, – изрёк он утром, куря сигару.

– Ну, и бог с ними, – отозвалась она. – Разве это друзья?

– Пожалуй, ты права…

В этот раз он пробыл у неё несколько дней.

Однажды Татьяна Николаевна встретила его с красным от злобы лицом и припухшими от слёз глазами.

– Говорят, что ты завел себе новую девку?

– Вздор. Это гнусные наветы, – отмахнулся он, не желая раздувать скандала.

– Это ты несёшь вздор. Тебя видели с ней!

– Мало ли, где и с кем меня могли видеть? Я часто бываю по делам службы или в силу иных каких-то причин в публичных местах. Может, мимо меня и проходила какая-то девица. Так что ж с того?

– Она бледная и тощая блондинка. Почти ребенок. Ты, верно, сошёл, голубчик, с ума? Очевидно, опустился до гимназисток?

Ему очень хотелось крикнуть в ответ, что его возлюбленной уже есть восемнадцать. И что просто она слишком молодо выглядит. Но он, конечно же, молчал. И только на скулах его расцветали красные пятна, и ходили от злости желваки. Закончилось всё это новыми оскорблениями.

– Истеричка! – кричал он, хлопая дверью, ведущей в парадное. – Постеснялась бы слуг!

– Развратник! – отвечала она. – Любитель малолетних гимназисток. Я сообщу о твоих похождениях в местную Управу, градоначальнику или в «Синий крест»![5]

– Идиотка, – зло шептал он, унося ноги прочь из дома. – Господи, какая же ты идиотка.

И он вновь ехал на Гороховую, где его ждала вечно сонная, бледная и порочная Анна.

Когда позднее он пытался понять то, на что были похожи их отношения, то отчетливо осознавал, что кроме постельных сцен ему не о чем было и вспомнить. Это был долгий чувственный марафон. Они редко разговаривали о чём-то постороннем. О живописи, поэзии или литературе. Когда он пытался поговорить на любую отвлеченную тему, то видел, как прекрасные голубые глаза Аннушки делались сонными, она зевала и тут же засыпала.

И, тем не менее, его любовь к Анне продлилась около года.

Их свидания всё ещё были такими же бурными и полными страсти и откровенной похоти. Однако ему вдруг стало казаться, что эта связь высасывает из него последние силы. Он с удивлением стал замечать, что многие его костюмы сделались слишком свободными – они болтались на нём, словно на вешалке. За несколько месяцев он сильно похудел и осунулся.

«Неужели я стал меньше есть? – с усмешкой думал он. – Дурной пример ведь слишком заразителен…»

Но он тут же вспомнил, как третьего дня довольно плотно отобедал на Невском у «Палкина»[6] . В сей ресторации он с жадностью проглотил суп-пюре Сант-Гюрбер и палкинскую форель под соусом. А потом ему подали десерт – пудинг из фруктов гляссе а-ля Палкин. А пломбир Меттерних он велел упаковать в судок и отнес его своей фарфоровой, голубоглазой девочке. А ещё он вспомнил сочные расстегаи и душистый турецкий кофе у «Доминика».[7]

«Нет, я решительно не голодаю. Я ем, как и прежде. Даже, пожалуй, больше, чем прежде».

Когда он был в доме супруги, то она, бегло взглянув на него, произнесла странную фразу:

«Правильно мне Матвеевна нагадала. Эта бледная поганка скоро из тебя все соки высосет, и ты издохнешь, словно старый мерин…»

– Что ты опять несёшь? – отмахнулся он. – Иногда мне кажется, что ты бредишь.

– Это не бред! Гимназисточка твоя – сущая лярва.

– Замолчи…

И, тем не менее, её гадкие слова отчего-то сильно запали ему в душу. Теперь ему всё отчетливее казалось, что он стал стремительно худеть и слабнуть. Его собственное отражение в зеркале теперь напоминало ему образ безумного бедуина с горящими от лихорадки, черными глазами. Длинный нос его заострился, а бритые щеки сделались впалыми. Он даже серьёзно подумывал о том, чтобы нанести визит врачу.

Однажды, после очередной ночи, когда он был совершенно измотан любовной скачкой, она вдруг решительно поднялась с постели. За узкой обнаженной спиной потянулись светлые пряди. Сквозь прикрытые веки он видел её зыбкий силуэт. Он видел, как она надевала шёлковый халат, а после расчесывала волосы. А дальше он задремал, ухнувшись в водоворот крепкого, тягучего сна. Очнулся он от лёгкого касания. Когда он открыл глаза, то с удивлением заметил, что Аннушка сидела на кресле, подле кровати. Она была полностью одета. Даже худенькие ножки её были облачены в чулки и ботики.

– Куда это ты собралась? – он сел.

– Мишель, ты можешь больше не платить за съем этой квартиры, – пролепетала она тихим голосом.

– Это отчего?

– Сегодня мы с тобой расстанемся.

– Вот как?

Он встал с кровати и натянул на себя халат, босые ступни отыскали на холодном полу домашние туфли.

– Ты шутишь?

Он стал машинально искать портсигар.

– Нет, милый, я не шучу. Эта ночь была прощальной.

– Вот даже как? Может, ты объяснишь, в чём дело?

– Мишель, я ухожу от тебя.

– Подожди, что значит, ухожу? – насмешливо произнёс он.

К горлу подкатилась тошнота. Сердце тревожно заныло.

«Что она надумала, господи, – лихорадочно рассуждал он. – Неужели она бросает меня? Но почему? Соберись. Не будь тряпкой…»

За тот неполный год, пока они были вместе, он никогда не спрашивал её о прошлом. Ему казалось, что эти расспросы и лишние её откровения могут сломать тот эфемерный образ целомудренной, но жутко развратной нимфетки, который он слепил из неё в собственном воображении. Да, он умышленно не хотел ничего знать о прочих мужчинах в её жизни.

Наконец он отыскал портсигар, сел и закурил.

– Ну, я слушаю тебя…

– Мишенька, нам надо расстаться, – опустив глаза, повторила она.

– Тебе со мной плохо?

– Нет, Мишель, мне было с тобою очень хорошо. Я даже успела тебя полюбить.

– Ах, вот даже как? Полюбить? Ну?

– Да, полюбить… Но, знаешь, на днях вернулся из-за границы Александр Фёдорович, и я поняла, Мишенька, что его я люблю всё-таки больше.

– Какой ещё Александр Фёдорович? – неприятно поразился он.

– Ну, помнишь, когда мы познакомились, я рассказывала тебе о том, что ранее жила с ним.

– А, это тот самый высокий чин, который бросил тебя в квартире на Невском, а сам укатил с женой за границу? – на скулах Гладышева расцвели красные пятна, а уголки губ обиженно опустились.

– Да, Мишель, это он.

Гладышев нервно затянулся.

– Вернулся, значит, поманил тебя пальчиком, а ты и побежала?

– Ну, зачем ты так? Он тогда просто не мог меня взять с собою. У него была сильно больна супруга. Он ездил лечить её в Ниццу. Но вот она умерла. И он вернулся. И позвал меня к себе, понимаешь? Он, по-правде говоря, писал мне, Миша.

– Погоди, Аня, так значит, ты сошлась со мною просто для того, чтобы не скучать всё это время в одиночестве? Я для тебя был чем-то вроде «перевалочной станции»? Так? Временным пристанищем?

– Миша, ты бы всё равно на мне не женился, – прошептала она.

– А он? Он женится?

– Не знаю. Теперь ведь он вдовец.

– А ну, да. Я пока ещё не вдовец! – злобно крикнул Михаил Алексеевич. – И вряд ли им стану. Скорее моя супруга вперед овдовеет, нежели я.

– Мишель, не кричи, пожалуйста. И не сердись. Ты меня никогда не спрашивал о прошлом.

– Не спрашивал, а надо было?

– Возможно.

– Зачем, чтобы знать точное количество твоих бывших любовников?

– Их было немного, на самом деле, – ответила она и вздохнула.

– Обнадеживает. Но, увы, поздно…

– Ты сам так хотел.

– Ну и, что ещё, сударыня?

– Мишель, мне было лишь четырнадцать, когда Александр Федорович взял меня под опеку.

– Хорош опекун!

– Если бы не он, моя жизнь бы закончилась в борделе. Я, собственно, там и оказалась. Я уже стояла в Александровском парке. А потом я оказалась на Потёмкинской. И если бы не Александр, то…

– Я уже понял, он оказался твоим спасителем, благодетелем, а потом и любовником. Так?

– Так, Миша. Прости, но после смерти отца, я осталась круглой сиротой. Множество долгов, кредиторы. Господи, да, зачем тебе всё это? Ты никогда не знал нужды. Ты ведь не представляешь, каково это, оказаться одной на улице, в четырнадцать лет.

– Бог миловал. Ты хочешь меня разжалобить? Чтобы я не просто тебя отпустил, но ещё и благословил на дорогу? Пожелал тебе счастья с новым супругом?

– Да, Мишель. По крайней мере, это было бы очень благородно с твоей стороны.

– Скажи, это ради него ты постоянно голодала?

– Перестань… Если хочешь правду, то да, он любит очень худеньких женщин. Это ведь дело вкуса…

– И ты отлично потакала ему в этом.

Она лишь грустно вздохнула.

– Хорошо, Анна, ступай с богом. И будь счастлива. Я благословляю тебя, – шутовски произнёс Гладышев, театрально махнув рукой и осенив изменщицу крестом.

Она подошла к нему и, наклонившись, поцеловала в щеку:

– Прости меня, Мишель, и прощай.

Он ухватил её за руку.

– Анька, ты что, хочешь сказать, что вот так вот сейчас уйдёшь, и мы больше никогда не увидимся?

– Прощай, Миша…

Её маленькая ладонь выскользнула из его руки. Мелькнул подол пышной юбки, простучали каблуки ботиков, и она скрылась за широкой дверью.

Ему казалось, что она не сможет вот так вот просто уйти. Что она непременно вернётся и бросится ему с рыданиями на шею. И скажет, что она не может без него жить. А он обнимет её крепко и никуда не отпустит. Никуда… В эти минуты ему казалось, что он ни одну женщину не любил так, как полюбил Анну. Руки ныли от желания, обнять её худенькую талию. Хотелось сжать её всю… Целовать ее острые ключицы и тонкие, детские руки, губы… Всю её.

«А может, мне и вправду, надо развестись и жениться на Анечке? – пришла ему в голову неожиданная мысль. – А вправду? Пусть меня осудят, но зато я буду счастлив. Ведь так?»

Он встал и в нервном возбуждении заходил по комнате.

«Надо спросить у Ромашова её адрес, разыскать. Сказать, что я готов подать на развод и…»

В такой мысленной чехарде прошёл час, потом другой. Наш герой с надеждой посматривал на входную дверь. Он отчего-то был уверен в том, что Аннушка должна непременно вернуться. Что она просто не сможет без него жить. Что она могла забыть в его квартире какую-нибудь вещь и использовать свою забывчивость, как повод.

Он бросился к платяному шкафу. Но он оказался пуст. Ах, коварная, она видимо, вывезла все вещи еще загодя, со злостью подумал он. Лишь в нижнем ящике комода он обнаружил то самое, тёмно-зелёное боа из перьев страуса, свернувшееся извилистой змейкой. Он нервно взял его в руки и долго рассматривал с тоской.

В этот день он много курил и пил. Незаметно наступил вечер, а за ним и ночь, которая ещё сильнее утяжелила его тревоги, распалив безудержную ревность. Засыпая он думал о том, что надо непременно застрелить того самого чиновника, а потом… Потом застрелить и её… Чудовищно болела голова. Хотелось плакать… Он прокрутился всю ночь в безумной тоске и обиде.

«Нет, она всё-таки должна вернуться. Не может она вот так вот, взять и уйти навсегда».

Но она не вернулась.

Он никогда более не видел свою фарфоровою куклу по имени Аннушка.

Утром он проснулся в совершенно дурном настроении. После ночных страданий его душой постепенно овладело жуткое безразличие. Он, не торопясь, оделся, обулся и вышел на улицу. Сначала он бродил по набережной Мойки и с грустью думал о женском предательстве. А после, как водится, и о бесцельности жизни и о тленности всего сущего. Прогуляв на ветру около часа, он почувствовал смертельную усталость. Тогда он взял извозчика и поехал до Большой Конюшенной, в ресторан «Медведь».

И только подъезжая к ресторану, он понял, насколько же сильно он проголодался. В «Медведе» наш герой заказал уху из стерляди, судок с паюсной икрой, а так же парфе с пралине, буше а-ля рэн и суфле д'Орлеан. Ну и, как водится, ко всей этой весьма аппетитной закуске прилагался хрустальный графинчик с лафитником для вкушения ледяной водочки.

Причём, отобедал наш герой с большим аппетитом. А после решил не возвращаться уже на Гороховую, а поехать в дом супруги, на улицу Прядильную. Как не странно, в этот вечер Татьяна Николаевна находилась в весьма приятном и добром расположении духа. Она отчего-то не бранила его и не говорила никаких колкостей.

Удивленный Михаил Алексеевич обнаружил её сидящей возле камина и слушающей новенький граммофон. В шипящих и немного колючих звуках, идущих из цветочного раструба, слышался какой-то милый лирический романс.

Михаил Алексеевич решил переночевать дома. Он с наслаждением растянулся на чистых, хрустких простынях в своей спальне. И, как ни странно, впервые за долгое время проспал без тревоги и дурных снов.

На следующее утро он всё-таки вновь поехал на Гороховую, уповая на то, что Аннушка наверняка уже одумалась, вернулась и непременно ждёт его на съемной квартире. С тревожным сердцем, полным смутных надежд, большими шагами он поднимался по широким мраморным ступеням парадного. Но, увы, как и вчера, его встретила лишь пустая, выстуженная квартира. В полной тишине тикали шварцвальдовские ходики, на столе стояли чашки с остывшим кофе, ваза с увядшими алыми розами и тёмно-зеленая змейка мохнатого боа на смятой постели.

Через несколько лет от того же поручика Ромашова он случайно узнал о том, что Анна вышла-таки замуж, но скончалась ровно через три года, в том же самом госпитале, в Ницце, где когда-то скончалась и первая супруга того важного чина. Скончалась она от чахотки.

Глава 2 Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Он вздрогнул и проснулся, когда состав, тяжело замедляя ход, скрежеща и фыркая серым дымом, сделал остановку. Михаил Алексеевич почувствовал, как во сне затекли ноги и руки. Оказалось, что временная дрёма перешла в глубокий сон ровно с той самой минуты, как поезд отбыл с Варшавского вокзала.

«Похоже, что я так и заснул в этом кресле», – раздраженно подумал он, выпрямляя отяжелевшие ноги.

Он встал и, сделав шаг к окну, отодвинул шелковую занавеску. Поезд стоял на какой-то незнакомой сельской станции.

Гладышев решил переодеться и попросить у проводника чаю. Здесь же, в купе, располагался довольно приличный полированный шкаф, вделанный в боковую стену. Он снял с себя костюм и надел домашний халат и шлёпки. Рука легла на блестящую металлическую ручку купейной уборной. Когда он зашел туда, то с удовлетворением обнаружил, что все восторги, с какими описывали его знакомые путешествие на этом бельгийском чудо-поезде, вовсе не были никаким преувеличением. В уборной, сверкающей огромными чистыми зеркалами, пахло вербеной. Но аромат этот был тонок и ненавязчив. Стопка вафельных салфеток находилась возле белоснежной раковины умывальника; уютный мраморный клозет, множество полочек, французское мыло, пульверизатор с какой-то чертовой жидкостью в синем хрустальном флаконе, душ за плотной матовой перегородкой – вся эта роскошь была представлена его удивлённому взгляду.

Пока он мыл руки, глаза с тревогой рассматривали отражение в зеркале.

«Пожалуй, я постарел, – внезапно подумал он. – Или ещё нечего? О, господи, о чём я только думаю…»

Пока он долго и тщательно, с задумчивым выражением лица, вытирал руки мягким белым полотенцем, поезд издал тревожный гудок и, качнувшись, словно бронированное чудище, лязгая сцепным дышлом, стал вновь набирать ход. Он по привычке посмотрел в окно. Маленькая деревянная станция качнулась вместе с поездом и стала отдаляться от него в противоположную сторону. Замелькали деревянные дома, какие-то обветшалые постройки и краснокирпичные водонапорные башни.

Через минуту он выглянул в широкий коридор, застеленный красной ковровой дорожкой. Напротив купе, прямо на панелях из тисненой кожи, рядом с панорамными окнами, красовались зеркала в бронзовых оправах и картины с пейзажами. Тут же висели газовые светильники.

Не успел он щёлкнуть дверью, как откуда ни возьмись, появился знакомый проводник.

– Господин Гладышев, я к вашим услугам. Что изволите, ваше благородие? Прикажете принести обед? Или будете обедать в вагоне-ресторане?

– Нет, в ресторан я пока не пойду, – задумчиво ответил Гладышев. – Сделай мне, голубчик, чаю и принеси пару бутербродов с сёмгой. И пару яиц принеси, – он помедлил, – нет, более ничего не нужно.

Бутерброды оказались свежими, а чай крепким и душистым. Он с удовольствием позавтракал, глядя в окно, где пролетали вереницы золотистых рощ, свинцовые воды незнакомых речушек и сжатые поля со стаями тучного воронья.

После еды его снова потянуло в сон. Он откинул ворсовое покрывало и с наслаждением растянулся на широкой кровати, заправленной белоснежным душистым бельем. Подушка приятно холодила голову, мерный стук колёс навевал сильную дрему. Как только он прикрыл веки, то вновь увидел жаркий июньский полдень, деревянную беседку, на полу которой трепетали резные тени, солнечные блики, и тот самый букет полевых цветов, который покоился в её загорелых руках. Тонкий профиль. И чёрные глаза…

* * * Санкт-Петербург, 1906 г.

Как не странно, разлука с фарфоровой Аннушкой не стала для него слишком уж большой трагедией. Дня три он всё же ежедневно наведывался в её квартиру, в надежде на то, что она вернётся. Потом он стал заезжать туда через день, потом раз в неделю. А после месяца бесплодных ожиданий он расплатился с квартирной хозяйкой и отдал ей ключи.

Владелица доходного дома, забиравшая у него ключи, отчего-то с сочувствующим лицом спросила его о том, стоит ли что-то передать Анне Дмитриевне, если она вдруг появится и станет его разыскивать. Но Гладышев решительно мотнул головой и сухо ответил:

– Меня никто здесь не может искать. И никому обо мне не надо ничего говорить.

– И мадемуазели?

– Если Анна Дмитриевна будет спрашивать обо мне, скажите ей, что её поезд давно ушёл.

После расставания с Анной, он стал реже бывать и на своей квартире. Теперь он чаще ночевал у супруги, в их общем доме, на Прядильной.

Этому способствовало ещё одно, весьма неожиданное обстоятельство, у которого были свои причины, кои до поры совсем не видел наш герой.

Как мы уже упоминали ранее, Татьяна Николаевна Гладышева, незабвенная супруга Михаила Алексеевича, так и не оставила планов по завоеванию сердца своего ветреного благоверного. Но, помимо модисток и портних, теперь в их дома на Прядильной появились ещё весьма странные персонажи. Это были гадалки, разного рода ворожеи и предсказатели. Теперь каждое утро Татьяны Николаевны начиналось с того, что вкусив чашечку кофе с булочкой или эклером, она шла в комнату, где частенько ночевала какая-нибудь из этих самых ворожей-приживалок, и требовала у последней произвести незамедлительный расклад карт на предмет выяснения того, с кем и где сейчас ночует её горячо любимый, но гулящий супруг.

Зевая, почесываясь и, внутренне негодуя на то, что её слишком рано разбудили и не дали поспать в хорошо отопленных покоях дома на Прядильной, очередная гадалка-ведунья с важным видом садилась за стол и начинала раскладывать свои старинные карты. А карты никогда не врали, в чём гадалка истово божилась, словно у креста.

Татьяна Николаевна, как обычно, сидела напротив и с придыханием ожидала очередного вердикта ворожеи. Когда она смотрела на гадальный стол, то ей казалось, что помимо картонных карт с фигурами, она видит настоящую живую картину. И в ней, как водится, были и казенные дома, и хлопоты, и дороги, и встречи, и питейные заведения, и дома с распутницами. И, наконец, среди карточных образов она видела даже ту самую бубновую даму, молодую, красивую и жутко коварную, которая, словно змея, влезла к её супругу в самое сердце.

Очень часто очередное гадание заканчивалось слезами Татьяны Николаевны, ибо вердикт ворожеи бывал неумолим:

– Вот он где, голубчик…

– Где? – затаив дыхание, выведывала несчастная Гладышева.

– Любовная постель у него с разлучницей!

– Господи, креста на нём нет! – заливалась слезами Татьяна.

– Погоди-погоди, – вдруг обещала ей ворожея. – Недолго им осталось миловаться.

– Да? – вытерев слёзы, с надеждой в голосе, оживлялась Гладышева.

– Да! – ворожея ударяла по столу ладошкой. – Ну вот! Я же говорю – расстанется он с бубновой дамой, как пить дать, расстанется.

– Это почему?

– Ну, матушка, об этом карты не говорят прямо.

– Жаль…

– Хотя, погоди. Похоже, что у бубновой дамы объявится какой-то бывший хахаль. Да, глянь, пиковый король. Видно по всему, человек с достатком, важный, али при хорошей должности. Словом, она уйдёт к этому пиковому королю. А твой милок помыкается-помыкается, да и вернётся в семью.

– Вот оно что, – вдыхала Татьяна. – Ну, хорошо. Пойди на кухню, скажи, что хозяйка велела тебя завтраком накормить…

Однажды в дом Гладышевых каким-то ветром занесло одного весьма странного, но вместе с тем важного господина. Он называл себя «консультантом по семейным вопросам», целителем, колдуном и прорицателем. А надобно сказать, что в те годы вообще довольно популярна была мода на всяческого рода ведунов, ясновидящих, «старцев», странников и «божьих людей». И уж если таковые имелись даже в окружении императорской семьи, то, что же говорить про прочих обывателей. Татьяна Николаевна, не любимая собственным супругом, будучи, как ей казалось, обиженной судьбой и обстоятельствами, как никто иной нуждалась в поддержке и услугах подобного рода людей. Тем паче, что этого консультанта очень хвалили какие-то общие знакомые.

Только в отличие от множества гадалок-приживалок, кои наперебой льстили ей, называя красавицей, богиней и умницей, этот новый господин не сказал ей ни единого доброго слова. Наоборот, он даже надерзил и наговорил кучу совсем уж болезненных и несправедливых вещей о её мизерных шансах быть любимой собственным супругом. Сначала Татьяна Николаевна хотела даже прогнать этого наглеца-консультанта прочь со двора, но его аргументы были слишком уж убедительны, а детали и предположения слишком уж точны, что она решила повременить с отказом ему в аудиенции.

Консультанта звали Григорием. Точно так же, как всем известного «старца». Только отчество у него было иным. Он представился Татьяне Николаевне, как Григорий Александрович Петровский. Это был высокий темноволосый господин, лет тридцати, с бледным лицом и небольшой чёрной бородкой. Он носил круглые очки, за которыми почти не было видно глаз. И лишь иногда казалось, что за этими стекляшками он прячет от собеседника лукавый и чуть насмешливый взгляд. Он был разночинец, похожий своей благообразной внешностью на священнослужителя. Он говорил всегда как-то мудрено, будто и вправду закончил духовную семинарию или университет. Словом, это был хорошо образованный, умный и проницательный человек. Одевался он всегда во всё черное – темную брючную пару с жилетом и темную сорочку. Татьяна Николаевна и её подружки-ворожеи, кои затихали в его присутствии, называли этого господина не иначе как «профессором» или «чернецом». А одна из приживалок, видя Петровского, всегда украдкой крестилась.

На первой же консультации Григорий Александрович попросил Татьяну Николаевну рассказать как можно подробнее о сложностях её супружеской жизни. Та, начав несмело, постепенно открыла ему все тайны, одарив детальным пересказом своих страданий, кои она получила, живя с неверным мужем. «Чернец» требовал быть с ним, как с доктором или духовником на исповеди, и откровеннее рассказывать также о пикантных подробностях интимной жизни Гладышевых. Та, краснея и путаясь, к концу своего рассказа вывалила «чернецу» самые потаённые, а порой и гнусные подробности этой стороны своего брака, сопровождая рассказ причитаниями, слезами и проклятиями, кои по её мнению, был достоин её ветреный муж.

– Скажите, сударыня, – вдруг прервал её консультант. – А каким образом я могу познакомиться с вашим супругом?

– Так нет его дома, – вдохнула Татьяна. – Он иногда неделями не ночует.

– Скверно, скверно, – покачал головой консультант.

В ответ Гладышева протяжно вздохнула и умоляюще посмотрела ему в глаза.

– Так потому и позвала вас, батюшка, на помощь. О вас мои знакомые с большим почтением отзывались, что очень уж вы помогли двум дамам…

В ответ он кивнул и, надев пенсне, ещё пристальнее посмотрел в лицо несчастной Татьяны.

– А фото? У вас есть его фото?

– Да, конечно.

Она вынула из шкатулки маленькую фотокарточку совсем юного Гладышева.

«Чернец», ухватив себя за подбородок, с жадным интересом посмотрел на фото и покачал головой.

– Встаньте, мадам! – вдруг скомандовал он. – Пройдитесь по комнате.

Она, краснея от неожиданности, исполнила его просьбу. Он с унылым видом посмотрел в её сторону, а после зевнул и, откинувшись в кресле, закрыл глаза. Она подумала, что он задремал. Мучительно тянулись минуты, а он так и сидел молча, не открывая глаз и не шевелясь. Наконец ей наскучила эта тягостная тишина, и она осмелилась подать голос:

– Так что же, батюшка, вы поможете мне? Каковы же мои шансы?

– Никаких, – вдруг выпалил он.

– Как же-с? – обомлела она. – Да, почему же? Я ведь венчанная ему, законная супруга!

– И что с того? Максимум на что вы можете рассчитывать – это на небольшое человеческое сочувствие с его стороны. И то, если вы окончательно не опротивейте ему своими жалкими и унизительными поступками.

– Да, как же?! Что же вы такое говорите? – Татьяне Николаевне сделалось дурно. Казалось, ещё минута, и она грохнется в обморок. – Вы что же, погибели моей желаете?

– Отнюдь. Я, наоборот, желаю вам всей душой счастья. Но призван сюда, дабы не лгать вам, как прочие, а сказать, хоть и горькую, но правду.

– Да, в гробу я видала вашу правду! – вдруг вскрикнула она. – Наверное, вам лучше уйти прочь, сударь.

Она вскочила со стула.

– Уйти прочь я всегда успею, дражайшая Татьяна Николаевна, – спокойным голосом парировал чернец. – Только вот вам после моего ухода уж никогда не обрести ни счастья, ни покоя.

– Что ж, на всё воля божья, только и вы, видимо, не в силах мне помочь!

– Я то? Я как раз в силах! Сядьте! – вновь скомандовал он.

Она, как не странно, послушно села.

– А далее я желал бы ещё более откровенных ответов, что были до сего времени.

Она испуганно кивнула.

– Скажите, не допускаете ли вы мысли о том, что можете быть счастливы совсем с другим мужчиной?

– Как это?

– Ну, скажем, не разумнее ли вам бросить все свои бесплодные слежки и домогательства вашего мужа и отправиться, скажем, на воды? Например, в Баден-Баден или на Лазурный берег? А там, кто знает, возможно, что вы встретите другого мужчину, который искренне полюбит вас, и вы будете с ним счастливы?

– Какой ещё Лазурный берег?! – вскипела Татьяна. – А как же я оставлю Мишеньку? На кого? На всяких профурсеток и кокоток?

– Хм, случай у вас тяжелый, как я посмотрю. И никаких намёков вы не принимаете…

– Зачем же вы делаете мне такие гнусные намёки, ежели мы в церкви венчаны, и никаких иных мужчин я не желаю.

– Ну, что же. Я обязан был спросить вас о возможном адюльтере. И получил вполне себе исчерпывающий ответ. А потому готов приступить к таинству.

Слёзы на глазах Татьяны Николаевны тут же высохли, и она, сглотнув, спросила:

– К таинству? Всё же вы мне поможете?

– Я постараюсь вам помочь посредством психологии. А если этого будет мало, тогда я применю колдовство и магию.

Гладышева испугано покосилась на чернеца. За окнами в эти минуты грянул гром, и начался ливень. Татьяна в ужасе перекрестилась.

– Я забираю вашу фотографию и фото вашего супруга и дома начну делать постепенный магический приворот на любовь.

– Да-да, – эхом отозвалась Татьяна. – Сделайте так, чтобы он меня непременно и сильно полюбил.

– Сильной любви я вам не обещаю. По крайней мере, на первых порах. А потом – всё возможно. Но должен предупредить заранее, что магический приворот в вашем случае не произойдет слишком быстро.

– Вот как?

– Да-с, именно так.

– Что ж, я готова, батюшка, смиренно ждать результата.

– Нет, моя дражайшая госпожа Гладышева, чтобы у нас с вами всё получилось, и моя магия сработала, мне понадобится и ваша помощь.

– Так в чём же она состоит?

– Вы должны полностью измениться.

– Перекрасить волосы? Изменить прическу?

– Это лишнее.

– А что же мне делать? Нанять французскую модистку?

– И это нам не понадобится.

– О, господи… Чего же ещё?

– Вы должны полностью, кардинально, совершенным образом поменять ваше поведение.

– Это как же?

– Вы всегда следили за мужем?

– Да, а как же иначе, если он лжёт и изменяет?

– Так вот теперь вы должны полностью оставить всякую слежку за ним. И вообще на время оставить свой интерес к нему.

– А как это? – расстроено проговорила она. – Тогда я ничего не буду о нём знать, с кем он и что делает.

– А вот и прекрасно. Мало того, вы непременно должны себе внушить то обстоятельство, будто ваш супруг и его личная жизнь вовсе не представляют для вас ровно никакого интереса.

– Но…

– Внушить себе на время! И чем сильнее вы сможете это сделать, тем быстрее мы добьемся результата.

А после он изрёк фразу, которую она многажды вспоминала позднее, пытаясь понять глубже её смысл.

– Чтобы что-то обрести, мы должны дать сему полную свободу. Отпусти – тогда получишь назад.

– Но ведь птичку из клетки отпустишь, так она назад-то не воротится.

– Иногда и птичка возвращается к хозяину, главное – умело прикормить.

– Вон оно что, – в глазах Татьяны Николаевны загорелся лёгкий огонёк прозрения.

– На первых порах я буду вас консультировать даже в мелочах, как себя вести. Для начала, как я уже сказал, отпустите невидимые вожжи и позвольте ему делать всё, что он только пожелает. Не следите за ним. Не интересуетесь его делами. Всем своим видом выражайте крайнее безразличие к любым его поступкам. Охладейте! Теперь ваше ежедневное кредо – это полное равнодушие и полное благодушие. Ведите себя с ним так, словно это ваш ветреный брат или же дальний родственник, до которого вам нет никакого дела. Не вникайте в его измены. Не ревнуйте. Дайте ему полную свободу.

– И всё?

– Нет, не всё. Помимо этого вы должны найти себе интересное занятие.

– Какое ещё занятие? – неприятно поразилась Татьяна Николаевна.

– А это вам, сударыня, выбирать, какое. Что вас по-настоящему сможет увлечь.

– Как это?

– Ну, например, я знал одну даму, так она была завзятой театралкой, другая любила скачки, третья почитала поэзию и поэтов. Четвертая увлеклась танцами. А пятая оперной музыкой.

– Я вязать иногда люблю…

– О нет, сей досуг нам не подходит.

– Это почему?

– Да, потому что увлечение ваше должно быть сопряжено с новыми знакомствами, общением вне дома, выездами на пленэры, совместными походами с такими же как вы, любителями, выбранного вами увлечения.

– Но я так сразу и не могу ничего толкового придумать, – Татьяна Николаевна даже присела и нахмурила в озабоченности лоб.

– А вы, голубушка, думайте. Время пока у нас есть.

В ответ она обескуражено пожала плечами.

– А можете воспользоваться опытом моих прежних клиенток.

– Да, будьте великодушны, поделитесь же этим опытом.

– Многие дамы так же, как вы, решительно не знали, чем им можно всерьёз заняться. И тогда я им порекомендовал испробовать каждое увлечение по очереди. Пусть сначала это будет, скажем, театр. Потом танцы, потом поэзия. Словом – у вас широкий простор для выбора.

– Вы сказали театр. Но ведь туда все ходят с мужьями.

– Да-с. Но вам нельзя туда идти с мужем.

– А как тогда?

– Вспоминаем о том, что вы должны на время забыть о его существовании.

– Совсем?

– Ну, не то, чтобы совсем. Но постараться это сделать по максимуму. Вам позволительно лишь давать распоряжения кухарке, чтобы она не забывала его кормить. А до всего прочего у вас просто не должно быть ни малейшего интереса. Ваш супруг должен с удивлением заметить, что вы к нему охладели, и он вам совсем безразличен. О том, чем же вы, наконец, окончательно займётесь, сообщите мне дополнительно. Причём, вы совсем не ограничены во времени. Все ваши новые увлечения – это вопрос не трёх дней. Нет. Вы должны со всей душевной силой погрузиться в каждое из них, чтобы сердцем выбрать именно то занятие, которое вам более по вкусу. Кстати, забыл сказать, что одна дама, испробовав многие занятия, впоследствии посвятила себя работе в обществе «Красного креста». Она помогала инвалидам войны. Другая же пошла ещё на большие крайности и посвятила себя богослужению, приняв монашеский постриг.

– О, боже! – Татьяна всплеснула руками. – Но мне ещё рано идти в монашки…

– Это я сказал о крайностях. У вас же могут быть более веселые и затейные интересы. Вот вы спросили меня о том, с кем вам идти в театр? Ходите туда хоть с родственницами, хоть с подругами, да с кем угодно, только отстаньте полностью от мужа. Он должен даже заскучать от того, что вас постоянно нет рядом. Он должен видеть, что вас никогда не бывает дома. Он начнет по вам скучать. Возможно, думать о том, что вы кем-то увлечены. Ревновать, пожалуй. А там рукой подать до нежных чувств.

– Так-так, – понимающе закивала головой Гладышева. – Теперь я постигаю ваш умысел.

– Ну, наконец-то!

– Хорошо, а когда же вы приступите к самой магии? То есть к привороту?

– Я это сделаю сразу же, как только вы выберете себе достойное увлечение и окунётесь в него с головой, а ваш супруг, благодаря этому, начнёт умирать со скуки.

С этими словами великий аферист и лучший в Санкт-Петербурге семейный консультант Григорий Александрович Петровский распрощался с Татьяной Николаевной, которая сполна оплатила ему визит, дав щедрые чаевые даже выше оговоренной суммы.

И если до прихода мага эта женщина имела нервный вид и вечно заплаканные, злые глаза, то сразу после его ухода она гордо распрямила полные плечи и вытерла слёзы. А после она велела покинуть свой дом всем приживалкам и ворожеям. А сама занялась выбором наряда для предстоящего похода в театр.

Единственная приживалка, которую Татьяна Николаевна не стала прогонять из дому, была некая Серафима Юрьевна Нечаева. Это была бледная и очень худенькая сорокалетняя женщина, дворянского происхождения, одинокая и нищая, которой нашёлся приют в доме Гладышевых. Приютила её Гладышева по причине того, что Серафима имела очень кроткий нрав и полностью подчинялась приказам Татьяны Николаевны. Фактически была её прислугой и горничной. А ещё она была неплохо образована, а потому её знания и умения порой были столь необходимы нашей мятежной героине. А может, Татьяне Николаевне льстил сам факт того, что разорившаяся дворянка волей судьбы теперь находится у неё на побегушках. Как бы то ни было, но две женщины настолько сдружились, что Серафима осталась у Татьяны жить. Долгими зимними вечерами они вместе раскладывали пасьянсы и пили чаи. Да и к тому же Серафима умела гадать на старых цыганских картах и колоде Ленорман, что без сомнения придавало ей весу в глазах хозяйки этого дома.

Михаил Алексеевич не сразу заметил изменения в поведении супруги. На первых порах ему просто показалось, что в их общем доме на Прядильной стало вдруг чуточку светлее и легче дышать. Он даже не понял сначала, в чём дело. Но, только спустя несколько дней, как он почти не встречался с женой за обедами и завтраками, и не слышал её визгливой брани, он понял, что произошло нечто, что разительно изменило его семейную жизнь. Но так как он всё еще пребывал в меланхолии, и ему было не до вникания в подобные мелочи, то он не стал заговаривать с Татьяной об этих переменах. Как человек довольно беспечный и эгоистичный, он принял все благие изменения как должное и стал жить по-прежнему, не сильно интересуясь тем, какие новые обстоятельства изменили его жизнь в этом доме, и благодаря чему он обрел наконец-то столь желанную ему свободу.

Прошёл месяц, в течение которого он всё время ночевал в своём семейном гнезде и при этом почти не пересекался с Татьяной. Лишь однажды он случайно увидел её в коридоре, разряженную в новое платье. Она куда-то собиралась, и её загадочный взгляд был полон тайного торжества и непринужденной весёлости.

И только позднее Михаил Алексеевич узнал, что его супруга стала завзятой поклонницей Мельпомены и с радостью посещает все спектакли Александринского театра, Мариинки, Малого театра и, конечно же, Михайловский театр. Узнав об этом, Гладышев лишь пожал плечами и вздохнул с облегчением.

В их дом стали наведываться такие же театралы, как и сама Татьяна Николаевна. Они вместе пили чаи и наперебой восторгались игрой каких-то неизвестных Гладышеву актёров и актрис. Потом заводили граммофон и долго слушали новые пластинки с итальянскими ариями. В их доме теперь валялись театральные билеты, программки и афиши. А в специальной лавке его жена прикупила несколько новомодных театральных биноклей и изящных лорнетов. В лексиконе Татьяны Николаевны появились совершенно новые словечки. К месту и не к месту она употребляла слова: ангажемент, инженю, травести, антрепренер, антреприза и множество других, порой неизвестных Гладышеву терминов.

«Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы… ко мне не лезло», – весело думал наш герой и снова уходил в свои мечты.

Потом к ним стали наведываться на обеды никому не известные актёры, режиссеры, костюмеры и прочая культурная публика.

Казалось, что Татьяна Николаевна настолько глубоко погрузилась в свое новое увлечение, что ходу назад вовсе не будет. Гладышев уже мысленно готовился к тому, что скоро к ним в дом заедет гостить какая-нибудь передвижная балаганная труппа. Но, этого, к счастью, не произошло. Однажды поутру он обнаружил супругу в столовой, в самом дурном расположении духа.

– Что с тобой? – поинтересовался он. – Плохо прошла премьера? Или новая пьеса режиссера N-ского оказалась неудачной? Или были плохи костюмы? А может, тенор не вытянул партию?

– Нет, – вяло отвечала она. – Мне просто надоел театр.

– Странно, а я думал, что ты его полюбила всерьез и надолго…

– Я тоже так думала, – с грустью отвечала супруга, стараясь не смотреть в его сторону.

– Погоди, ты хочешь сказать, что готова всё бросить?

– Пожалуй…

– Нет, так не пойдет. Я полагаю, что с твоим уходом из храма Мельпомены разрушатся репертуары нескольких столичных театров. Актеры откажутся играть, певцы исполнять арии, ну, а с балетными и тем паче станет худо. А режиссёры? Как театр вообще сможет существовать без тебя?

– Ты издеваешься? – насупилась Татьяна.

А после она несколько дней не выходила из своей комнаты. Потом к ней приезжал какой-то высокий черноволосый господин с бородой, похожий на священника. Они о чём-то долго разговаривали за плотно закрытыми дверями. А когда «чернец» уехал, Татьяна Николаевна вновь выпорхнула из собственных покоев совершенно преображенной, и с горящим от вдохновения взором.

Следующим её увлечением стала живопись. Сначала госпожа Гладышева принялась ходить по выставкам и вернисажам. В их доме стали появляться новые живописные полотна. Но так, как Татьяна Николаевна совершенно не разбиралась в искусстве, то наряду с довольно неплохими и весьма талантливыми работами современных художников, в их «семейном гнёздышке» оказывались и дешёвые подделки под великих мастеров и даже откровенная халтура. Но это обстоятельство совсем не смущало госпожу Гладышеву. Отнюдь. Она даже велела освободить под собственный домашний вернисаж пару гостевых комнат. Теперь все их стены были завешаны разномастными живописными работами. Когда Михаил увидел жуткую мешанину тематики, стилей и авторства, он просто ужаснулся. Наряду с весьма достойными пейзажами художников, относящихся к объединению передвижников, здесь висели лубочные произведения дешёвых ярмарочных «малевальщиков». Зелёные рощи и золотые купола соседствовали с полуголыми дебелыми девицами и жирными русалками, разлегшимися в тени раскидистых дубрав. А голубые пташки парили над головами пухлых ангелов и ярко рыжих котят с малиновыми бантами.

– Дорогая, – стараясь говорить спокойнее и без смеха, обращался к ней Гладышев. – Понимаете, что разбираться в живописи и иметь хороший художественный вкус – дано не каждому. – На кой чёрт, Татьяна, тебя понесло на эти эмпиреи? Ты же совсем не разбираешься в искусстве.

В ответ Татьяна огрызалась, злилась, но делала по-своему. Правда, через несколько дней она всё-таки записалась на какие-то художественные курсы. А ещё через неделю к ним стал приходить учитель живописи и давать ей уроки рисования.

Худо бедно, но Татьяна Николаевна со всем жаром её деятельной натуры всё же углубилась в это, новое для неё занятие. И совершенно не интересовалась жизнью своего супруга.

Как мы успели упомянуть выше, Гладышев недолго горевал от расставания с Аннушкой. Уже через месяц он стал замечать, что все его костюмы вновь стали сидеть на нем, словно влитые. Теперь он хорошо и с аппетитом ел и крепко спал. А ещё спустя пару месяцев он поймал себя на мысли о том, что уже не вспоминает о своей белокурой фарфоровой девочке с голубыми глазами.

«Какое счастье, что я на ней сдуру не женился, – подумал он. – Пришлось бы расходиться с Татьяной. Начался бы такой переполох, скандалы. Боже сохрани. И главное – зачем?»

За то время, пока Татьяна Николаевна, к его огромной радости, была занята какими-то весьма странными, новыми увлечениями, он даже успел ненадолго поволочиться за одной молодой и очень состоятельной вдовушкой. Но эта, новая связь, не принесла ему каких-либо серьезных душевных потрясений. С рыжеволосой вдовушкой он встретился лишь несколько раз, а после довольно быстро к ней охладел. От скуки он решил сесть за оставленную им работу по горной инженерии. И так как к этому времени он вышел в отставку, то решил заняться сим трудом весьма обстоятельно и неспешно. Теперь он посещал Императорскую публичную библиотеку, в читальном зале которой имел возможность изучать зарубежные журналы по горным разработкам и металлургии.

В общем, вышло так, что супруги Гладышевы теперь были оба заняты – каждый своим делом. А все их прежние скандалы и недомолвки на время стихли и успокоились, словно море после сильного шторма.

Время от времени жена с важным видом показывала Гладышеву какие-то свои акварели с пейзажами и натюрмортами. В самом начале эти работы были беспомощны и кургузы, словно рисунки ребенка. Но по мере учёбы, они становились всё лучше и симпатичнее. За вазу с фруктами Михаил Алексеевич однажды даже искренне похвалил Татьяну Николаевну.

Спустя несколько месяцев она всё же охладела и к живописи, а заодно и к своему новому учителю рисования, указав последнему на дверь, потому что он ненароком позволил себе реплику о том, что находит эти занятия пустым времяпровождением, ибо не видит в Татьяне Николаевне ровно никаких художественных талантов. Вспылив, она прогнала горе-учителя с глаз долой, а потом собрала в кучу все свои акварели и со слезами сожгла их на заднем дворе.

После сего «костра тщеславия» она вновь впала в недолгую депрессию, а вынырнув из неё, увлеклась танцами. Правда, танцы она забросила ровно через десять дней, ибо у неё «заболели ноги от ненужных выкрутасов».

Потом была поэзия, и небольшой забег по поэтическим сборищам и квартирным сходкам. Из которых она едва унесла ноги, ибо наряду с порцией новых стихов о несчастной любви, ей предложили понюхать какого-то белого порошка. А один бледный, чахоточного вида поэт– символист обозвал её «тётенькой» и предложил стать её любовником на полном содержании со стороны Татьяны Николаевны. Это предложение совсем несимпатичного, болезненного вида сочинителя показалось ей настолько оскорбительным, что она, прорыдав весь вечер, решила более не связываться со столичной поэтической богемой.

В итоге ей вновь пришлось обратиться к консультанту Григорию Александровичу, который стал откровенно забывать о своей старой клиентке. Но она написала ему гневное письмо, в котором потребовала как можно скорее явиться к ней для новой консультации.

Приняла она его с хмурым видом и обиженным выражением лица.

– Что-то неладное, батюшка, происходит с вашими рекомендациями. Время идёт, а воз и ныне там. Мой супруг не благоволит ко мне, как и прежде. А между тем, вы обещались произвести магию с приворотом. Где же она? Вы что же, обманули меня?

– Погодите, Татьяна Николаевна. Давайте же по-порядку. Где сейчас находится ваш супруг?

– Дома, в своём кабинете. Он научную работу пишет.

– Вот. Вы сами сказали, что дома ваш блудный муж. А давно, позвольте спросить, он стал жить дома?

– Давно… – растерянно произнесла она. – Около полугода.

– Видите. А вы сказали, что я вас обманул. А мне помнится, что при самой первой нашей встрече вы жаловались мне на то, что он совсем не бывает дома, а живет с любовницей. Так?

– Ну, так.

– А чего же тогда вам надобно?

– Чего-чего… Он так и не обращает на меня ровно никакого внимания! – выпалила она и залилась слезами. – Чем я уже только ни занималась – до поэтов всяких сумасшедших докатилась, ходила на их сборища. Картины писала, танцевала… И всё даром.

– Полно-полно, голубушка, плакать, – он встал и по-отечески обнял несчастную Татьяну Николаевну. – Полно. Вы ведь большая умница и всё сделали правильно. И у нас уже есть положительный итог. Ваш супруг дома. И, как я вижу через призму своих магических способностей, он уже не встречается с той разлучницей. Так?

– Ну, не знаю… – перестав плакать, оживилась она. – Может и так.

– Так, так. Я уверяю вас. У вашего супруга теперь нет ни одной любовницы.

– Хорошо, а когда же вы его привораживать начнёте?

– Терпение, моя дорогая. Ещё немного терпения. Мы испробуем на нём еще один важный фокус, хотя, это вовсе не фокус, а вещи весьма серьезные. Вы готовы пойти и дальше и быть со мною до конца открытой и смелой?

– К-к-ко-неч-но, – неуверенно отозвалась Татьяна.

– Даже если вам будет страшно?

– Согласна, – ответила она осипшим голосом. – А что нужно-то?

– Не многое. Главное – полное доверие.

– Хорошо…

– Видите ли, дорогая моя Татьяна Николаевна, вам когда-то рекомендовали меня как магистра, владеющего разными видами теургии, ясновидца, прорицателя, знахаря и консультанта по семейным вопросам, – начал он издалека. – Так?

– Так…

– Но я расскажу вам ещё об одной своей способности, о которой знают лишь избранные люди.

– О какой? – затаив дыхание, прошептала Гладышева.

– Дело в том, что я ещё являюсь известным в Петербурге и в Европе медиумом и спиритом.

– Батюшки! – она всплеснула руками и прикрыла в испуге рот.

– Я видел, что вы часто гадали на картах.

– Да, бывало.

– Так вот, спиритизм тоже имеет некое отношение к различного рода гаданиям. Только маленькое отношение, ибо это практика более серьезная. Посредством спиритических сеансов вы можете напрямую общаться с душами усопших. А они знают гораздо больше нас. И могут подсказать, как надо действовать в обыденной жизни. Открыть на многое глаза.

– Погоди, батюшка, а это разве не грех? Разве церковь разрешает подобное?

– Милая моя, ежели вы каждый шаг своей будет обсуждать на исповеди, то дальше церковной ограды вы никуда не уйдёте. Я думал, что вы смелая и умная женщина, а вы мне какие-то банальности, ей богу, говорите. Коли считаете все мои деяния на укрепление вашей семьи грехом, тогда мы тот час с вами распрощаемся. Я, знаете ли, привык иметь дело с более просвещёнными особами, – и он решительно встал и откланялся.

– Погодите же, – она схватила его за тёмный рукав. – Погодите, зачем вы уходите? Неужто я ни малейшего сомнения не вольна высказать?

– Вольны, но не такого рода. Ко мне, милочка, повторюсь, обращаются дамы умные, образованные и далёкие от всяческих предрассудков. Ибо, медиумизм и спиритизм – никоем образом не могут считаться грехом. Это, скорее, наука. Наука и практика по общению с развоплощёнными душами. Но помимо науки – это ещё и особая форма религии. Ведь большинство медиумов люди верующие, причём глубоко верующие. В занятиях спиритизмом решительно нет никакого греха. Возьмите, например, Александра Аксакова – главного вдохновителя и проповедника русской спиритической школы, он ведь всю свою жизнь был крайне воцерковлённым человеком. Но помимо веры, религии и церкви он почитал науку. И пытался дать научное обоснование спиритуализму.

– Хорошо, хорошо, – заискивающе кивала она. – Хотите, батюшка, чаю? А может, выпить или закусить? А то разговор-то у нас, как я погляжу, долгий. А вы, небось, проголодались?

– Извольте. Выпью, – согласился он. – Сегодня как-то сыро на улице. Выпью. Отчего бы не выпить. А после я всё обстоятельно и расскажу.

Через несколько минут они оба сидели в кабинете Татьяны Николаевны, где шустрая прислуга уже сервировала стол. На столе стоял графинчик с анисовой водкой, смородиновая настойка, пироги с визигой, шаньги с творогом, кусок Пармской ветчины, сыр, фрукты и белые грибы. Консультант Григорий с удовольствием откушал водочки и закусил изрядно, а после повёл неспешную беседу.

– Скажите, ваш супруг согласится присутствовать на спиритических сеансах?

– Я, право, не знаю, – она обескуражено пожала плечами.

– Нам непременно надо его заинтересовать этим действом.

– А зачем?

– Затем, что во время сеанса может прийти душа его, давно почившего родственника. И сказать нечто такое, что навсегда отвернет его от прочих дам и направит на путь истинный.

– Вон оно что… – она с интересом смотрела на чернеца Петровского. – Вообще-то мне и самой такие вещи очень уж любопытны. Хоть и не сказать, что я совсем уж, не боюсь подобного. Обману, если скажу, что сие не страшно.

– Страшно. И мне сначала было страшно. А потом я привык, да ещё стал изучать это явление. Глубоко изучать. Труды основателей и первопроходцев читал. Шведского философа Эммануила Сведенборга, Аллана Кардека, Густава Фехнера и Александра Бутлерова. Очень занимательные, знаете, труды. И опыт у сих мистиков был уникальный.

– Да, я знаю, что сейчас в Петербурге во многих известных семьях частенько проходят спиритические сеансы. Говорят, что даже у Императора часто бывает это самое «столоверчение».

– Про императора я не знаю, ибо не бывал, увы, при дворе. А может, и бог миловал. – Петровский странно ухмыльнулся. – Однако я вхож в дома ко многим известным семействам и принимал участие во всех, самых громких спиритических сеансах. Я ведь, Татьяна Николаевна, ещё мальчишкой бывал на них. У меня отец был весьма популярным в Петербурге спиритом. Он проводил сеансы с действительным статским советником, издателем Александром Аксаковым. Я о нём вам уже говорил. А так же с химиком Бутлеровым и зоологом Вагнером. Эти знаменитые спириты организовали в своё время даже тематический кружок. И я вместе с отцом частенько бывал на его занятиях. Ещё до моего рождения, в 1871 году они приглашали в Россию медиума Дэвида Юма, который ранее проводил сеансы для государя Александра II. А потом этот легендарный шотландский специалист по духам покорил своими способностями всю русскую интеллигенцию. А в 1874 году участники кружка спиритуалистов выписали на гастроли в Петербург американского медиума Камиля Бредифа.

Петровский называл и прочие известные и вовсе неизвестные Татьяне Николаевне имена и легендарные фамилии, а так же перечислял титулы и родословные тех важных семейств столицы, которые давным-давно посвящены в эту тему и участвуют в упомянутом таинстве.

В ответ она, совершенно сбитая с толку и одурманенная важностью рассказа своего консультанта, а равно и тем доверием, которое он оказывал, посвящая её, как и прочих именитых господ, в эту великую тайну, только кивала и восхищалась.

– Когда я подрос, то сначала один помогал отцу в этих сеансах, а позднее и моя сестра имела честь, присоединиться к нам. Хоть она была ещё совсем девочкой в те прекрасные времена. И мы с ней оба посвятили этому интереснейшему и весьма полезному занятию многие годы.

– Вы упомянули сестру?

– Да, она давно увлечена спиритизмом. Она и её супруг, граф Соболевский. Он родом из Гданьска. Несколько лет сестра замужем за ним.

– Вот даже как…

– Да, я ведь, по-правде говоря, никогда не провожу подобные сеансы в одиночку. Это и невозможно. Обычно мы всегда их проводим втроем. Я, сестра Барбара, и её супруг – граф Казимир Соболевский.

– Да, а что же теперь делать?

– К счастью, и верно по случаю, чета Соболевских как раз нынче приезжает в Петербург. Они здесь пробудут лишь несколько дней. А дальше вновь уедут в Париж, Мадрид или в Берлин. Я точно не осведомлён. Они, знаете ли, большую часть жизни проводят в путешествиях. Их с радостью ждут в каждой европейской столице. Ведь мода на спиритизм существует не только у нас, в Петербурге. Они даже в Лондоне давали нынче свои сеансы.

– Надо же… В Лондоне… – эхом отозвалась заинтригованная Татьяна Николаевна.

– Да-с, в Лондоне. Кстати, в прошлом году они долго жили в Америке.

– Вот даже как… Скажите, а вот нельзя ли их как-то к нам пригласить?

– Ну, я, право не знаю…

Гладышева сделала умоляющее лицо.

– Я попробую, дорогая моя Татьяна Николаевна. Но я не могу вам с точностью обещать, что они непременно согласятся. У них в Петербурге много дел.

– Скажите, а где они остановятся?

– Наверное, в гостинице, «Пале-Рояль».

– Помилуйте, ну зачем же в гостинице? Может, сразу к нам? Я была бы очень рада таким гостям. Хоть на пару деньков, а?

– Но, это, наверное, не совсем удобно. Да и зачем же вас стеснять? И неизвестно, как к подобным гостям отнесется ваш супруг.

– Господи, какие глупости, – затараторила хозяйка. – У нас полно пустующих гостевых комнат. А он… Я думаю, что он согласится. И подобные гости могут даже заинтересовать его.

– Вы полагаете? У него наблюдается склонность к мистике?

Татьяна Николаевна недоумённо посмотрела на Петровского.

– Ну, интересовался ли он когда-нибудь вопросами магии, колдовства, оккультными практиками?

– Право, мне сие неведомо, – смущенно отвечала она. – Кажется, что нет.

– Ну, хорошо-с. А не наблюдали ли вы у него книг, посвященных тайнам и мистике?

– Вы знаете, да! – оживилась хозяйка. – Он любит читать какого-то Эдгара По. Я знаю, что он пишет довольно страшные истории. Я, правда, плохо читаю по-английски. Но он сказал мне однажды, что тот пишет талантливые рассказы.

– Эдгар По, вы говорите? – с улыбкой переспросил Петровский.

– Да, именно…

– Отлично. Будем считать, что ваш супруг не окажется таким уж прожженным скептиком.

– Нет, не окажется, – закивала Гладышева.

– Хорошо-с. Тогда я попробую поговорить с сестрой и её мужем. И если они согласятся, тогда я приглашу их посетить ваш гостеприимный дом.

– Да, милости просим.

После небольшой паузы Татьяна Николаевна предложила гостю чаю с пастилой и вишнёвым вареньем. И он охотно согласился. Отхлебывая из шашки золотистого ароматного напитка, консультант осматривал картины и семейные фото, развешанные на стене возле стола. Его что-то заинтересовало, и он встал из кресла и подошёл вплотную к одной из овальных рам.

– А это чьё фото?

– Здесь мои родители.

– Они живы?

– Отец жив, а мамы давно уже нет с нами.

– А родители супруга?

– Оба живы, – учтиво отвечала хозяйка.

– А это кто?

– Это моя тётя. Она, увы, тоже почила, как три года.

– Как её звали?

– Зоя Михайловна.

– Приятная дама.

– О, она у нас была очень хорошенькая. За ней столько женихов бегало. И умница какая.

– А это кто?

– Это мой дядя, Кирилл Юрьевич.

– А он где живет?

– Да, нигде уже, – отвечала она, перекрестившись.

– Так что же, Татьяна Николаевна, здесь только ваши фото на стене?

– Больше моих… Вот только портрет моего Мишеньки. Он снимался, будучи студентом, на кафедре. Видите, какой важный.

– Экий всё же видный у вас супруг. Редкой красоты мужчина.

– Это да, – вздохнув, кивнула она. – За эту красоту я и полюбила его. Через неё и страдаю…

– Да, не страдайте вы! Даст бог, скоро поможем мы вашему горю. И всё же, какое удивительное лицо у Михаила Алексеевича. А на кого он похож?

– Вроде, на мать, – поджав губы, обронила она.

– А есть её фотокарточка?

– Есть, но она в общем альбоме.

– Покажете?

– Отчего не показать…

Хозяйка нехотя пошла в соседнюю комнату и достала из шкафа синий бархатный альбом. Пролистав несколько толстых страниц, она отыскала фото матери Гладышева.

– Вот она…

На Петровского смотрела великолепно сложенная красавица с копной тёмных волос и огромными карими глазами.

– Боже, какая фемина. Прямо хоть сейчас в кипсек[8] .

В ответ Татьяна Николаевна лишь завистливо и брезгливо пожала плечами.

– И как похожа.

– На кого?

– На сестру мою чем-то похожа.

Но Татьяна Николаевна, казалось, не обратила никакого внимания на эти слова.

– А это кто?

– Это бабушка моего супруга, Пелагея Ивановна. Давно, говорят, померла. Мишенька её сильно любил в детстве.

– А это что за господин?

– Это дядя мужа, Константин… Не помню, как по батюшке, – стала вспоминать она. – А, вспомнила! Константин Фёдорович.

– Какие славные лица. Сразу видна порода и стать.

– Да, – хмуро поддакивала Гладышева.

От выпитой смородиновой её стало клонить ко сну. И хоть она не подавала виду, но теперь ей казалось, что она слишком устала от своего семейного консультанта, чернеца Петровского и от его долгих разговоров. Её изможденное лицо говорило лишь о том, что она бы с удовольствием уже закончила его сегодняшний визит. Но гость, как назло, всё медлил. Он листал страницы их семейного альбома и с неподдельным интересом рассматривал портреты живых и усопших родственников. Когда же Татьяна Николаевна начала откровенно зевать, он с хитрой усмешкой захлопнул альбом и поднялся.

– Ну, что же, Татьяна Николаевна, спасибо вам за гостеприимство. На сегодня мы с вами попрощаемся. И я обещаю поговорить с сестрой и её супругом.

– Да, сделайте милость, – вновь оживилась сонная хозяйка.

– И ещё один момент… Надеюсь, вы понимаете, что весь наш разговор должен остаться в тайне? И вообще не стоит лишний раз хоть кому-то говорить о вашем участии в спиритических сеансах. Хоть оные и не запрещены у нас законом, однако, в нашем обществе ещё довольно предрассудков и людей, осуждающих спиритуализм, как явление.

– А как же. Я понимаю…

Когда они уже были на пороге, она вдруг вспомнила о деньгах и сунула в карман Петровскому несколько ассигнаций. Тот поклонился и ушёл.

Едва живая и бледная от обилия новой информации, Татьяна Гладышева вошла в свои покои, и к ней тут же подлетела сухопарая Серафима и, взяв хозяйку за руку, увела на диван и накрыла пледом.

– Да, на тебе лица нет. Приляг, голубушка. Приляг, милая.

– Ой, Серафима, похоже, вляпалась я в какую-то авантюру.

– Отчего, голубушка, такие мысли?

– Ты всё слышала?

– Не всё. Он тихо говорил. Я итак старалась за портьерой не дышать, но потом ушла. Побоялась, что выдам себя. У этого чернеца больно уж взгляд лихой. Глаза пронзительные. Я боюсь его.

– Вот и я боюсь, – она перекрестилась. – На что только я иду из-за любви к своему ловеласу.

– Бедная моя, – Серафима положила сухую ладошку на лоб хозяйки. – Никак лихорадка у тебя?

– Да, неужто? – Татьяна потрогала собственный лоб. – Нет, вроде, нет жару.

– Это всё от нервов у тебя, милая. Ты поспи.

– Какое там спать. Скоро Миша из библиотеки должен вернуться.

– И пусть. Ты помнишь, что твой консультант тебе наказывал?

– Помню. Что надо как можно меньше на глазах у мужа мельтешить.

– Вот именно. Кухарка его сама покормит.

– Эх, – Татьяна протяжно вздохнула. – За что господь меня такой любовью наказал? Да, ещё к кому? К собственному мужу.

– Так не наказал тебя господь, а одарил.

– Да, только от подарка такого у меня всё сердце изболелось.

– Любовь она такая… Ты поспи, голубушка, поспи, милая.

Санкт-Петербург, 1907 г.

Было начало марта. На смену февральским ветрам и метелям пришла недолгая оттепель, а после неё вновь ударил лёгкий морозец.

Татьяна Николаевна дремала, кутаясь в тёплую шаль, и гоняла чаи с ванильным печеньем и яблочной пастилой. Она уже стала и вовсе забывать об обещаниях ушлого Петровского.

Однако через три дня в передней раздался звонок. Хозяйка приказала прислуге, пойти посмотреть, кто пришёл. И каково же было её удивление, когда она увидела в дверях консультанта Петровского и ещё двух господ. Прихожая тут же наполнилась ароматом дорогих заграничных духов. Сразу после Петровского тяжёлыми шагами в коридор вошёл высокий и довольно грузный мужчина лет пятидесяти, с мясистым, чуть надменным лицом и тёмными волосами с проседью. Одет мужчина был в добротное зимнее пальто на меху и бобровую шапку. Вслед за мужчиной в переднюю впорхнула высокая дама. Вернее, это была не дама. Это была молодая и очень красивая, черноволосая девушка, одетая в манто из соболя и длинную шерстяную юбку в пол. Из-под юбки виднелись узконосые, невероятно элегантные ботики на каблучке. На голове женщины красовалась маленькая бархатная шапочка, под которой едва умещалось облако густых тёмных волос.

Татьяна Николаевна, увидев на пороге собственного дома такую невероятную красавицу, даже онемела от неожиданности. А та посмотрела на неё черными, словно, смоль глазами. Это были глаза шалой цыганки или крымской татарки… Бог весть, кто по национальности была эта девица. От её магнетического взгляда Гладышева сначала обомлела, а после и сильно оробела. Ей стало немного дурно. Жар бросился в лицо. В голове, словно набат, звучали крамольные мысли: «Зачем я позвала этих людей в свой дом? А если приедет Миша и сразу же влюбится в неё? Что тогда? Она так хороша. Неужели она супруга этого немолодого господина? На сколько же лет она его моложе? Господи, что же делать? Может, прогнать их, пока не поздно? Но это будет неудобно. Может случиться скандал…»

Подавленная и растерянная, она пыталась хоть как-то сохранять приличия.

Пока тяжкие и крамольные мысли проносились в её голове, девушка легко скинула шубку. А Татьяна Николаевна уставилась на тонкую талию этой невероятной красавицы. Помимо талии у девицы имелась высокая роскошная грудь и широкие бедра. Одета девушка была в синюю креповую юбку и светлую блузку с рюшами и кружевными рукавами, сшитую по фигуре. Под шапочкой у нее оказались густые волосы, заколотые черепаховым гребнем, кои рассыпались по плечам из-за упавших на пол шпилек. Целое облако пушистых тёмных волос.

Так как Татьяна Николаевна неплохо разбиралась в моде, она знала, что её гостья была причёсана и одета на манер «Гибсоновской девушки»[9] .

Пока Гладышева пристально, неприветливым взглядом рассматривала черноволосую девицу, та в ответ лишь приветливо улыбнулась.

– Это ужасно неудобно. Гриша сказал, чтобы мы не ехали в гостиницу, а ехали прямо к вам. Мы точно не стесним вас? – чарующим голоском спросила она.

– Точно, – едва разлепив высохшие от волнения губы, отвечала хозяйка. – Я вам уже и комнаты велела приготовить, на втором этаже.

– Как же это мило с вашей стороны, – пролепетала девица.

И голос у неё звучал так славно и по-девичьи чисто и нежно.

– Ну, тогда давайте знакомиться. Меня зовут Барбарой Александровной Соболевской, а вас, как я понимаю, Татьяной Николаевной Гладышевой?

– Да, так меня и зовут, – растерянный взгляд хозяйки с тревогой блуждал по лицам новых гостей. Она силилась сохранять приветливую улыбку, однако губы её лишь неприятно кривились. С лица не сходил испуг.

– Татьяна Николаевна, – встрял консультант Петровский. – Вы не волнуйтесь так.

А потом, обратившись к своим спутникам, он, смеясь, произнёс:

– Наша дражайшая Татьяна Николаевна – женщина очень скромная и добропорядочная. Она лишь немного стушевалась от приезда важных гостей. Так, Татьяна Николаевна?

– Так, – подобострастно кивала она, стараясь отогнать от себя первую оторопь.

– А вы не тушуйтесь, дорогая Татьяна Николаевна, мы гости тихие и надолго вас не стесним. И потом вы же сами хотели войти в наше «ночное общество».

Пока он это говорил, его сестра Барбара, чуть изогнувшись бедром, непринужденно оглядывала собственное отражение в одном из огромных зеркал. А сам пан Соболевский, грузно усевшись на банкетку, с трудом стягивал с ног массивные калоши.

После того как горничная приняла у него пальто и шляпу, он с хмурым выражением лица подошел к хозяйке и замер в ожидании. Петровский услужливо подошел ближе и произнес:

– Познакомьтесь, господа. Татьяна Николаевна, я рад представить вам графа Казимира Викторовича Соболевского, действительного статского советника и по совместительству одного из самых известных в Европе спиритов и медиумов, члена союза «Тайное братство Рафаэля».

Громоздкий, словно шкаф, Казимир вновь едва заметно поклонился хозяйке.

– Очень приятно, – пролепетала она.

– Татьяна Николаевна Гладышева, – представил её Петровский. – А где же ваш супруг?

– А он в эти часы по обыкновению находится в читальном зале Императорской библиотеки.

– Вот как, ну что ж, тогда мы позже с ним познакомимся. Вы представите нас ему?

– А как же. Непременно представлю.

Горничная проводила гостей на второй этаж. А Татьяна Николаевна распорядилась насчёт обеда в честь приезда четы Соболевских.

Когда Михаил Алексеевич прибыл домой, то шикая, улыбаясь, жестикулируя и делая страшные глаза, Татьяна Николаевна поймала его в прихожей и увела в свой кабинет. А там, краснея и путаясь, изложила ему суть всей той ситуации, в которую она нечаянно угодила.

– Ты сошла с ума, – фыркнул наш герой, засунув руки в карманы брюк. – Отчего ты не посоветовалась со мною? Почему я последним узнаю о том, что у меня за спиной ты провернула целую авантюру?

– Мишенька, не сердись. Я подумала о том, что тебе будет очень интересно, побывать на спиритическом сеансе.

– С чего это? Я, по-твоему, похож на доверчивого идиота? Если бы мне это было нужно, то я бы посещал сии мероприятия и ранее. Благо, что в Петербурге в каждом втором семействе все от скуки давным-давно заняты этим самым «столоверчением». Да, и, право, эта мода, кажется, давно уже пошла на убыль. После разоблачительных статей самого Гудини и Менделеева. И только такие легкомысленные и вздорные бабёнки, как ты, и могут заниматься подобной чепухой.

– Миша, может, ты и прав, – нервно перебирая рюши на платье, лепетала Татьяна. – Ну, воля твоя. Считай, что я сглупила. Прикажешь мне их прогнать?

– А это уж твоё дело, – зло отвечал Гладышев. – Раз наворотила кучу глупостей, так выкручивайся, как знаешь.

– Ну, Миша…

– Я всё сказал!

– Миша, среди них мой личный консультант. Он родной брат супруги Соболевского. И я не хочу портить с ним отношения.

– Послушай, Татьяна, мне нет дела ни до твоего консультанта, ни до какого-то там Соболевского. С чего я должен знакомиться с какими-то аферистами? Может, их вообще давно полиция ищет?

– Миша! – Гладышева с укоризной посмотрела на супруга. – Какая полиция? Соболевский очень приличный человек. И он поляк графского рода. И почётный член союза «Тайное братство Рафаэля».

– Какого ещё Рафаэля? – Гладышев схватился за голову. – Ты сама себя слышишь? Эти тайные общества растут в мире, словно грибы. Любой проходимец может придумать себе тайное общество и тут же стать его почётным членом. Неужели ты настолько легковерна?

– Ну, Миша…

– Да и с чего тебе взбрело в голову, заниматься всей этой магической чепухой? Тебе что, мало твоих гадалок и приживалок? Откуда у тебя тяга ко всем этим суевериям?

– Я давно прогнала всех приживалок, – всхлипнула она.

– Поздравляю! Зато ты освободила место для новых проходимцев. Теперь в нашем доме поселится чета Соболевских!

– Да, нет же! Они в Петербурге пробудут лишь несколько дней. А потом снова уедут в Европу.

– Угу! Тебе можно что угодно рассказать, и ты поверишь. А по мне, пусть сейчас катятся, хоть в Бразилию.

Бледная Татьяна Николаевна стояла напротив мужа, словно провинившаяся гимназистка. Ему на мгновение стало даже жаль её. Он сидел на диване и с хмурым выражением лица смотрел в окно.

– Ну, Миша, если ты не хочешь принимать участия в спиритическом сеансе, то хотя бы просто сделай вид, что рад гостям. Просто хотя бы выйди к ним на ужин.

– А вот это уж дудки. Раз ты со мною не посоветовалась, то и расхлебывай всё сама. Я не выйду ни к ужину, ни к завтраку.

– Но это же будет верхом неприличия.

– Пусть. Я их в свой дом не приглашал.

– Ну, Миша… Я прошу тебя.

– Я всё сказал.

С этими словами он решительно поднялся с дивана и вышел из кабинета супруги. Он сделал несколько шагов по широкому коридору. И перед тем, как свернуть к себе в комнату, со стороны лестницы он услышал лёгкий шорох. Он повернул голову и застыл на месте. По ступеням поднималась высокая и грациозная девушка. Первым, что поразило его воображение, была её необычайно тонкая талия и пышные бедра, одетые в креповую синюю ткань. Вторым предметом, вызвавшим немой восторг, были красивые пышные волосы, заколотые в высокую прическу. Девушка будто почувствовала спиною его пристальный взгляд и на мгновение обернулась. Боже, какие у неё были глаза! Гладышев стоял, словно пораженный молнией. Её магический взгляд и походил на саму молнию. Она не просто посмотрела на него, она сверкнула чёрными очами. И в его голове сделалось пусто. От неожиданности он даже забыл о том, куда шёл. Девица уже скрылась на втором этаже, а он всё стоял внизу и соображал, что ему делать и как себя вести.

«Господи, кто это? – пытался сообразить он. – Откуда эта королева?»

Он хотел было вернуться в кабинет жены и прямо расспросить её о неведомой девице. Но, поразмыслив, не стал этого делать. Он медленно проследовал к себе в комнату и провёл в ней около часа, лёжа на диване, в неком странном оцепенении.

Пока он находился в собственных покоях, в прихожей творилась новая суета. В дверь несколько раз звонили. Сначала к ним явился какой-то высокий студент с пачкой журналов, перевязанных бечёвкой. Это была годовая подшивка знаменитого журнала «Ребус»[10] . Потом пришли двое весьма странных джентльменов, одетых во всё черное. Зайдя в прихожую, они объявили, что их ждёт чета Соболевских. Гостей сразу проводили на второй этаж. Горничная Татьяны Николаевны только таращила глаза на новых гостей и крестилась украдкой.

Сама же хозяйка дома ни жива ни мертва наблюдала за всей этой суетой и тёрла виски уксусом. От обилия новых впечатлений у неё началась мигрень. Верная Серафима находилась рядом и, как могла, утешала свою хозяйку.

Когда время приблизилось к ужину, Михаил Алексеевич вскочил и большими шагами проследовал в гардеробную. Он надел на себя приличный костюм с белой сорочкой и тщательно, на пробор, расчесал волосы. А после опрыскал себя дорогим одеколоном и вышел в столовую как раз в тот самый момент, когда все гости расселись по местам и собирались приступить к ужину.

Красная и растерянная от присутствия новых людей, Татьяна Николаевна старалась выглядеть гостеприимной. Она давала последние распоряжения для горничных. Те подносили закуски и горячие блюда. Бедная Гладышева даже не чаяла, что Михаил Алексеевич выйдет к ужину. С одной стороны ей было неловко от того, что могли подумать гости в том случае, если бы её супруг наотрез отказался с ними знакомиться. Она понимала, что такое поведение может быть истолковано Соболевскими, как оскорбление. Будучи в своем кабинете, она уже придумала несколько оправдательных объяснений его отсутствия. Но более прочих вариантов она склонялась к тому, чтобы сказать гостям о внезапной лёгкой простуде Михаила Алексеевича.

Но, с другой стороны, где-то в глубине души, она была несказанно рада тому, что Миша не захотел знакомиться с гостями и не собирался к ним выходить даже к ужину. Так ей было намного спокойнее. Она подумывала даже о том, что хорошо бы сделать так, чтобы её ненаглядный Мишенька никогда не пересёкся с четой Соболевских. С большой тревогой, печалью, завистью и унынием она рассматривала стати своей юной гостьи. Надо признать, что Барбара Соболевская оказалась не просто хорошенькой, она была сказочно красива. Матовый, ровный тон нежной кожи, тонкие черты прекрасного лица, длинная шея, точеная фигура, грация и море обаяния – всё в этой молодой женщине было в избытке. Но более всего Татьяну поразили её глаза – огромные темно-карие, в обрамлении длинных ресниц, они порой смотрели так, что замирало сердце.

«Она точно колдунья, – с унынием думала Татьяна Николаевна. – И она точно уведёт у меня Мишеньку».

Её настолько поразил взгляд новой гостьи, что она с трудом разглядела даже то, во что эта девица была одета. Её рассеянный взор ухватил лишь нечто лёгкое и кружевное, бежевого цвета. Тонкие и длинные руки девушки были обтянуты замысловатым, чуть золотистым ажуром. Судя по всему, это было очень дорогое, парижское платье, открывающее волнительные полусферы высокой нежной груди.

Интересно, сколько же ей лет, напряженно рассуждала Татьяна, пристально разглядывая изящные и лёгкие кисти девушки. Она невольно любовалась её длинными пальцами, унизанными двумя золотыми кольцами. Барбара красиво держала вилку и красиво ела, положив на тарелку совсем мало еды. Татьяна перевела взгляд на собственную тарелку и покраснела.

Её взгляд скользил от грузной фигуры пана Соболевского к его молоденькой супруге. В отличие от эфемерной Барбары, пан Соболевский казался вылепленным из огромного куска глины. Он много и небрежно ел, не успевая подзывать к себе прислугу для перемены блюд, и много пил. Его красное лицо покрылось капельками пота. Он сопел и почти не разговаривал, угрюмо поглядывая на саму Татьяну Николаевну и стены гостиной.

«Да она ему в дочери годится, – с неприязнью думала Татьяна. – Экий отвратительный мужлан. А она, господи, ну что за красавица».

Каждый раз, когда она встречала то кроткий и приветливый, а то задумчивый, чуть надменный и даже мистический взгляд этой странной Барбары, она благословляла то обстоятельство, что Миша заупрямился и не пожелал знакомиться с четой Соболевских. Татьяна Николаевна уже с нежностью думала о том, что при первой же возможности отлучится от стола и самолично отнесёт Мишеньке ростбифы, пироги и жульен. Вопреки назиданиям своего консультанта, она сделает это сама. Она покормит его вдалеке от всех. А может, станется, завтра же гости уедут. Мысленно она корила себя за то, что пошла на поводу у Петровского и согласилась на спиритический сеанс.

Каково же было её изумление, когда сразу после начала ужина, когда гости уже давно расселись и приступили к еде, на пороге гостиной появился её ненаглядный супруг, одетый в свой самый лучший английский костюм. Помимо костюма от ее пытливого взора не ускользнуло и то, что он необыкновенно и как-то по-особому элегантно причесан, и от него пахнет его любимым Фоджере Рояль от Убиган (Fougere Royale Houbigant). Она даже растерялась от его внезапного появления.

Гладышев весьма учтиво и приветливо поздоровался с гостями, пожав руки мужчинам. А потом каким-то довольно быстрым движением поклонился Барбаре и поцеловал ей руку.

– Приветствую вас, господа, – чуть торжественно произнёс он. – Меня зовут Гладышевым Михаилом Алексеевичем, и я являюсь хозяином этого дома и супругом Татьяны Николаевны. Она, верно, уже рассказывала вам обо мне, – шутливо произнёс он. – Вы простите меня, господа, что я не встретил вас с утра. Супруга, наверное, уже поведала вам о том, что я был занят по делам службы. Я пишу диссертацию.

– О, как это похвально, – откликнулся хитрый Петровский, сверля Гладышева пристальным взглядом лукавых глаз. – Я с вами заочно давно знаком, дорогой наш Михаил Алексеевич. Ваша благоверная мне много о вас рассказывала.

– Вот как? – Гладышев иронично приподнял брови.

А после комната наполнилась весьма непринужденным, светским разговором. Тонко звенели хрустальные фужеры, звучал женский смех, звякало о фарфор столовое серебро.

Татьяна Николаевна старалась произвести на гостей благоприятное впечатление. Ей стоило огромных усилий выглядеть милой и непринуждённой. Она, казалось, вполне искренне смеялась шуткам Петровского, и всё же, подобно зоркой орлице, она следила за ветреным супругом. И каждый раз внутренне цепенела, когда перехватывала дерзкий взгляд Михаила в сторону новой гостьи. Холодела от того, как пытливо и по-мужски вызывающе он смотрел в сторону Барбары. А Барбара в смущении отводила взгляд. Вздрагивали её длинные ресницы, она опускала веки томных глаз, а маленькие губы трогала кроткая улыбка, выпуская полоску жемчужно белых зубов. Боже, как она была хороша в эти минуты. И как же дурно становилось в эти минуты нашей несчастной Татьяне Николаевне.

Внутренне она молила, чтобы ужин закончился как можно скорее. Ей хотелось, не смотря на все запреты консультанта, сцапать горячую Мишенькину ладонь и силой увести его в спальню. А там, в слезах, потребовать у него каких-то объяснений. Но каких? Она и сама не знала! Ей важно было, чтобы он сразу же, на самых первых порах, отрёкся от этой самой Барбары. Чтобы он сходу уверил её в том, что эта девица совсем не произвела на него никакого впечатления. Сказал, что её подозрения – это чушь! Высмеял бы как-то этого грузного буку-Соболевского, а заодно и его юную супругу. Ну, что-нибудь, то он должен же ей сказать! А ей было важно взять его за руку и понять, что его теплые ладони принадлежат сейчас только ей. Что как бы то ни было, она его законная супруга. Господи, она может даже заплакать в сердцах, чтобы он её пожалел. Нет, пожалуй, плакать не нужно. Он рассердится. Он не выносил её слёз.

Пока мысли Татьяны Николаевны неслись семимильным галопом по оврагам и пригоркам, подгоняемые лихим наездником по имени «ревность», наш герой и сам пребывал в довольно странном состоянии. Он никак не мог сосредоточиться. Он вместе со всеми улыбался, вёл непринужденный светский разговор и даже смеялся удачным шуткам Петровского, но при этом всё происходящее казалось ему нереальным. Он будто не сидел в этой комнате, а парил где-то под потолком, силясь приземлиться на собственное место за столом. Он вообще не понимал того, что с ним происходит.

«Может, я просто опьянел? – лихорадочно соображал он. – Я просто выпил вина на голодный желудок. От этого у меня так сильно кружится голова… Господи, что это? Как такое возможно? Что за глаза? Зачем она так смотрит на меня? Да, нет же, не смотрит. Она скромно отводит взгляд. Что за девушка! Кто она такая? Каких кровей? Боже, как она прекрасна! А шея, а поворот головы. А губы. И эта лёгкая чудинка во взгляде и отрешенность. И кротость, и обаяние. И порода. Боже, откуда она такая? И если бы сейчас все исчезли разом, я подошёл бы к ней и поцеловал её. Она богиня, и она – ведьма. Так не бывает…»

Очнулся он только тогда, когда ужин подходил к концу, и прислуга убирала со стола серебряные креманки из под сливочного десерта. Боковым зрением он видел, как Барбара встала из-за стола, поблагодарила хозяев за ужин и грациозно выпорхнула из комнаты. А её молчаливый супруг сухо кивнул. По-видимому, этот господин считал себя настолько важным, что всё происходящее вокруг он воспринимал как должное. Более словоохотливым казался лишь Петровский. Он искренне хвалил все блюда, мастерство повара и гостеприимство семейства Гладышевых. После ужина, с разрешения хозяев, он закурил сигару и, ловко присев на диван, сообщил:

– Господа, я умышленно не стал за трапезой заговаривать о предмете нашего визита. Простите, но за едой я стараюсь не вести серьезных разговоров. Это, знаете ли, мешает пищеварению. А обсудить детали предстоящего мероприятия нам крайне необходимо. Если вы позволите, то я зайду к вам, Татьяна Николаевна, завтра с утра, и мы обговорим с вами все подробности. Я буду очень признателен вам, Михаил Алексеевич, если вы найдёте возможным, присутствовать при оном разговоре. Простите, что я не обратился к вам первому с этим вопросом, как к главе семейства.

– Да, бог с вами, – улыбнулся Гладышев. – Я слишком далёк от всей этой метафизики и веры в сверхъестественное. Поэтому полностью доверяю вас в руки моей второй половины. Это она у нас в доме отвечает за досуг и развлечения.

– Славно, – выпустив дым из ноздрей, хмыкнул Петровский. – Досуг? – он снова хохотнул. – Скажите, Михаил Алексеевич, а вы у нас действительно человек, далёкий от любых предрассудков и любой формы метафизического взгляда на явления природы?

– Скорее да, чем нет.

– То есть вы скептик и решительно отвергаете любую мистику?

– Отвергаю.

– Жаль… Но, знаете, если вы рискнёте и доверитесь нам, то я смогу вам доказать обратное.

– Доказать что? Что духи существуют? – рассмеялся Михаил.

– И это тоже. Это – в первую очередь.

– Что ж, если вам это удастся, то я обещаю, что изменю свое скептическое отношение к предмету ваших изысканий.

– Ловлю вас на слове! – тонкий палец Петровского взметнулся кверху. – Уже поздно, вам надо отдыхать. А мне пора ехать к себе на Лиговку.

– Погодите, а разве вы не у нас будете ночевать?

– Нет, у вас только моя сестра с супругом останутся. А я уж как-то привык больше ночевать в своей скромной холостяцкой квартирке. Сам себе хозяин и не стесняю никого. Ну, а завтра утром мы обсудим все детали предстоящего мероприятия. А сейчас разрешите откланяться. Я очень рад нашему знакомству, дорогой наш Михаил Алексеевич. Доброй ночи!

– Миша, зайди, пожалуйста, ко мне, – с тревогой в голосе пролепетала Гладышева, когда за Петровским закрылась дверь.

– Зачем? – не смотря ей в лицо, бесстрастно вопрошал он.

– Мне надо с тобою поговорить. Зайди, я умоляю, хоть на минуту.

– Ну, хорошо, – холодно кивнул он. – Переоденусь и зайду.

Через полчаса он зашёл в спальню жены. Она ждала его, лежа в кровати. Он заметил, что на ней был надет красивый кружевной пеньюар темно-бордового цвета. Увидев мужа, она поднялась и быстрыми шагами приблизилась к нему.

– Миша, слишком давно ты не ночевал у меня, – она прижалась к его груди.

– Татьяна, перестань. У меня нет сейчас никакого настроения.

– Миша, ты же мой муж. Но меж нами не было близости уже пару месяцев.

– Ты хочешь со мною развестись? – с раздражением спросил он.

– Нет, что ты! Ты же знаешь, как я тебя люблю. Люблю безумно.

– Татьяна, давай не будем, – хмурился он. – Я устал и хочу спать. Я пойду к себе, если у тебя всё?

– Миша, скажи мне что-нибудь о наших гостях.

– Нет, Танечка, это всё-таки твои гости.

– Ты продолжаешь на меня сердиться из-за них?

– Нет, ты же видела, что я познакомился с ними и спокойно поужинал. А дальше… Ну, я не знаю. Мне некогда заниматься вашими мистическими глупостями. Вряд ли я стану присутствовать на ваших оккультных мероприятиях. Пусть они дурачат и морочат тебя одну. Ты более органична в этой роли. Хотя… Может, из чувства любопытства я и посещу ваши забавы. Как настроение будет.

– Хорошо, Миша. Я же не настаиваю. Ты можешь и не выходить более к гостям. Думаю, что они поймут, что ты занят.

– Ну, отчего же. Я буду выходить к обедам, как и прежде. Отчего это я должен прятаться в собственном доме?

– Да, но… – в смятении она кусала губы.

– Что ещё?

– Скажи, как они тебе?

– Не знаю. Я ещё ничего не понял. Одно могу сказать, что твой консультант Петровский мне кажется огромным плутом. У него взгляд и манеры афериста.

– Да? А как же Соболевские? – она затаила дыхание.

В ответ он лишь пожал плечами.

– Откуда я знаю. Я общался с ними лишь один вечер. Он какой-то весьма важный мастодонт. Угрюмый и неразговорчивый. Не поймешь сразу, что у него на уме.

– А она? – произнесла Татьяна и внутренне замерла.

– А что она? – нервно отвечал муж. – Что тебя конкретно интересует?

– Она же очень необычна, пожалуй, даже красива.

– Слушай, Татьяна, отчего я должен составлять какое-то мнение о чужой жене? – раздражаясь ещё сильнее, отвечал он. – Тебе не кажется, что это вообще не очень прилично, обсуждать людей у них за спиной.

– Я видела, как ты на неё смотрел, – выпалила она со слезами в голосе.

– Ну, что опять за бред ты несёшь! Ты вновь следишь за каждым моим шагом? Татьяна, это опять становится невыносимо. Если ты начнёшь вести себя как прежде, то я вынужден буду вновь съехать к себе, на Казанскую. Мне нужно спокойно работать, а ты не даешь.

– Лжёшь! Никуда ты не съедешь. Ты будешь торчать теперь здесь. Из-за неё…

– Нет, это невыносимо…

Он вышел из спальни жены и громко хлопнул дверью.

В эту ночь он долго не мог уснуть. Как только он закрывал глаза, то сразу же видел чёрные глаза Барбары, которые по мере приближения, превращались в густую чернильную тьму.

– Господи, да что же это? – шептал он.

Глава 3 Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Вагон мерно покачивался под стук колёс. В купе царил полумрак.

«Сколько же я проспал? – подумал он. – Кажется, я пропустил остановку в Пскове. Ну, да ладно».

Рука потянулась к оконной раме, он отогнул плотную шелковую занавеску. За стеклом занимались сумерки. Синеющее небо перемежалось с островками чёрного леса. И опять тянулись унылые голые поля. Он зажёг лампу и повернулся на бок. И вновь задремал. Но дрёму прервал пронзительный гудок паровоза. Похоже, состав подъезжал к какой-то станции. За окном замелькали огни. Тёмное купе озарилось большими квадратами света. За фонарями мгла сделалась ещё гуще.

Он нехотя встал и прошел в уборную. Умывшись, он почувствовал, что проголодался. Интересно, здесь кормят по вечерам, думал он. Хотя, время ещё детское. Прогуляюсь-ка я в их хваленый вагон-ресторан. А то засмеют, если я скажу потом, что ехал на «Норд-экспрессе» и ни разу не посетил местную ресторацию.

Он переоделся в костюм и вышел из купе. Длинный коридор теперь освещали круглые потолочные светильники, источающие бархатистый, чуть желтоватый свет. Этот свет делал ещё уютнее роскошное убранство дорогого вагона. Не успел он сделать и нескольких шагов, как перед ним возник его обходительный проводник.

– Что желает господин Гладышев?

– Господин желает посетить вагон-ресторан.

– Пойдемте, я вас провожу, – учтиво поклонился он. – Следуйте за мной.

Он повёл Гладышева по вагону, до тамбура. От тамбура в следующий вагон он ступил не без лёгкого опасения – лязгающее сцепление меж вагонами трясло и бросало из стороны в сторону. Они миновали пару вагонов до начала ресторана. И всюду здесь горел мягкий, чуть приглушенный, карамельный свет. В коридорах было пусто. Лишь в тамбуре навстречу им попался молодой офицер в парадном кителе и худенькая барышня. Вход в ресторан претворяли матовые стеклянные двери. Когда проводник распахнул их, в глаза ударил яркий свет хрустальной люстры и множества светильников, закрепленных меж окнами. Приглушенно звучал граммофон. Народу здесь оказалось немного. Несколько пар сидели возле столов, покрытых ослепительно белыми скатертями. На столах стояли бутылки с дорогими винами, множество закусок и вазы с фруктами. Был слышен приглушённый гул неспешной беседы. От света люстры искрились фужеры. Белый фарфор, белые салфетки, белые розы в золоченых вазах, белые униформы официантов… На фоне белого кровавой антитезой выделялся алый бархат вальяжных диванов. Помпезность белого и красного неплохо дополнял изумрудный – несколько кадок с миниатюрными пальмами примостились меж столов. Даже дамы, находящиеся в этом, передвижном райском уголке, были одеты в модные туалеты и смелое декольте.

Когда он увидел пару молодых людей, влюблено смотрящих друг на друга, ему вновь сделалось грустно. Он поблагодарил проводника, дав ему щедрые чаевые, и присел возле свободного стола. Через пару минут к нему подошел учтивый официант. Судя по говору, это тоже был немец.

– Что желает его благородие?

– А что у вас есть?

– Что интересует? Лёгкий ужин или что-то горячее?

– Да, пожалуй, мне надо поесть именно горячего, – он вспомнил, что уже несколько дней ему приходилось питаться всухомятку.

– Есть хороший рассольник, уха из осетрины, луковый суп. У нас есть несколько французских супов. Есть Турин, есть Писту, есть Вишисуаз. Есть…

– Обожди, не хочу я пока ничего французского, – поморщился он. – Мы ещё не в Париже. Зачем мне вся эта галломания? Принеси-ка мне рассольника и что-нибудь мясного.

– Есть язык в желе, есть буженина с брусничным соусом. Есть антрекот, есть ростбиф, есть шашлык по-карски.

– Нет, не стоит на ночь есть шашлык. Принеси кусок буженины. Но только небольшой.

– А пить что будете?

– Бутылку красного «Феслау».

Через несколько минут на столе Гладышева красовалась белоснежная суповая тарелка, полная ароматным рассольником, заправленным свежей сметаной. Ему подали горячих гренок с чесноком и прованскими травами, свежее масло и розоватый ломоть буженины, утыканный веточками розмарина, в красном брусничном соусе. Ел Гладышев с большим аппетитом, рассматривая сквозь холодное стекло вереницы едва различимых в ночи построек. Редкие всполохи огней озаряли кромешную тьму за окном.

Когда желудок наполнился вкусной и тёплой едой, стало чуть легче на душе. Будто невидимая рука убрала ненужный груз с его уставших плеч. В эти минуты он думал лишь о том, чтобы в этом поезде не оказалось никого из знакомых, и к нему никто не подсел и не пристал с ненужными разговорами. Музыка стала громче. Это было какое-то неаполитанское танго, несущееся через цветочный раструб немецкого граммофона. Он старался не смотреть на фланирующую по вагону публику и отворачивал лицо к окну, где возле стекла то и дело возгорались и гасли мелкие красные искры. Все очертания домов и деревьев давно исчезли, растаяли в густой октябрьской ночи. Лишь редкие фонари на станциях казались расцветающими и исчезающими белыми астрами в холодном чернильном море.

Возвращаться в пустое купе не хотелось. Здесь, на людях, ему казалось, что он не столь одинок в этом путешествии. Немного погодя он заказал себе коньяк с лимоном. Он делал мелкие глотки и закрывал глаза, вновь погружаясь в воспоминания.

Санкт-Петербург, 1907 г.

Проснулся он в то утро слишком рано. За окном ещё было темно, но спать отчего-то не хотелось.

«Интересно, выйдут ли они к завтраку? – думал он. – Как она будет себя вести? Ведь наверняка она тоже что-то почувствовала. Она чем-то похожа на мою мать. В молодости. А стало быть, мы с ней одной породы. Господи, как я сразу это не понял? Мы с ней похожи! Два странника во Вселенной, прибывшие из одного Созвездия. Родные по духу и крови! Но разве так бывает? А, может, я всё это придумал? Разве мало красивых брюнеток с карими глазами? Татьяна, вон, тоже брюнетка. И тоже с карими глазами. Но она пришла в мою жизнь из чужого мне Созвездия. Нет, определенно эта Барбара должна была что-то почувствовать. По моему взгляду. Она на меня тоже как-то по-особому смотрела. Дурак! Ты видишь её впервые, может она вообще на всех так смотрит. У девушки просто слишком выразительные глаза. Магические глаза! Глаза змеи! Она и гибкая, словно змея. Стоп, а отчего ты решил, что она гибкая? Отчего-отчего? У нее талия такая, что можно обхватить двумя ладонями, и пальцы встретятся. И потом я видел, как она поднималась по лестнице. Она не шла, она летела, словно пёрышко. И я видел, как она нагибалась, чтобы погладить кошку. Бьюсь об заклад, что она великолепно танцует. Боже, а какие у неё длинные и тонкие руки. А грудь… Господи, да она просто богиня! И скажи мне, боже, отчего рядом с ней этот странный мужлан? Почему она не моя жена?»

В то утро он ещё долго лежал в кровати и рассуждал, бог знает о чём. Когда расцвело, он тщательно умылся, побрился и надел свежую сорочку и костюм. А после обрызгал себя теперь уже английским Хаммам Букей (Hammam Bouquet). Посмотрел на собственное отражение в седом овале старинного зеркала и, усмехнувшись, взъерошил волосы. Зачем я это делаю, думал он. Зачем так тщательно готовлюсь к этой встрече? Татьяна сразу всё поймёт и измучит меня потом своей ревностью. Всё-то я никак не угомонюсь.

Он выглянул из дверей собственной спальни и прислушался к звукам, идущим из гостиной. До него долетел приглушенный голос супруги и, как ни странно, он явственно услыхал голос Петровского. Господи, а этот-то откуда? Неужто сподобился так рано прикатить? И не спится же ему! Явный проходимец.

Надо было идти к столу. Судя по ароматам, парящим в коридоре, прислуга уже приготовила завтрак. Обычно они с женой предпочитали завтракать овсяной кашей, яичницей и свежей выпечкой. Но, что же захотят эти гости? Интересно, выйдет ли к завтраку Барбара? Он ещё долго колебался, выходить ли ему вообще. Когда услышал, что в столовой стало намного оживленней, и послышался стук посуды, он вновь наспех расчесал волосы и с замиранием сердца вышел к гостям.

День был хоть и морозный, но очень солнечный. В гостиной было светло, трещали дрова в камине, приятно пахло ванильной сдобой и топленым молоком. На столе стояла большая тарелка с овсянкой. Но рядом, на подносе, высилась гора тёплых булок с маком и шанежек с творогом. Тут же красовалось блюдо с нарезанной ветчиной и сыром, кувшин с молоком, свежее масло и яйца на фарфоровых подставках.

Он вежливо поздоровался с присутствующими и сел рядом с женой. Рассеянный и почти невидящий взгляд скользнул по лицам гостей. Он умышленно старался не фиксировать ни на ком своё внимание, предпочитая смотреть и не видеть. Лица за столом расплылись перед ним в некой туманной дымке. Он знал, что это от волнения. Он умел так смотреть на толпу ещё с гимназических времён, в многолюдном классе, когда отвечал у доски урок. Дабы не всматриваться в лицо каждого и постараться самому выглядеть, как ему казалось, незаметно. Но не такая у него была внешность, чтобы никто из присутствующих его вовсе не заметил. Он знал, что всё внимание гостей как раз, наоборот, было направлено в его сторону. Но её взгляд, магический взгляд ведьминских глаз, более других обжигал его щеку. Он боялся посмотреть в её сторону. До поры он видел лишь лимоновый с белым цвет, зыбко расплывающийся у него перед глазами. Это был цвет какой-то нежной райской птички, или тропического цветка.

Вы могли бы подумать, что у героя нашего романа было слабое зрение. Отнюдь. Он видел всё довольно хорошо. И считался метким стрелком, да в газетах мог прочесть любое, самое мелкое объявление. Дело было в ином. Он боялся! Он боялся посмотреть в сторону Барбары. Сердце бухало в висках и в горле. Очнулся он только тогда, когда горничная наклонилась к нему и, обдав ароматом ванили, спросила, чего желает его благородие? Его благородие, наконец, вышел из оцепенения и кивнул. Но горничная не уходила. Она так и не поняла, что ему положить. На неё тогда шикнула Татьяна Николаевна и велела положить барину каши и подать тарелку с булкой и маслом. Если бы рядом не было гостей, то Татьяна наверняка бы прикрикнула на нерасторопную и недогадливую прислугу. Но при гостях она вела себя кротко и доброжелательно.

Михаил Алексеевич принялся вместе со всеми есть кашу. Прошло ещё несколько минут. За столом висела тишина, слышался лишь стук ложек и редкое покашливание пана Соболевского. Тогда исподволь, почти украдкой, он посмотрел, наконец, в сторону Барбары. То, что ему примерещилось лимоновой райской птичкой, оказалось изумительным цветом её желтого платья с белым кружевным воротом. Роскошные волосы черноглазой плутовки были заплетены в две косы и уложены на голове милыми каральками. На лице отсутствовали признаки хоть какой-то косметики. Оно было просто чистым, а длинные ресницы казались чуточку влажными. Будто не успели высохнуть после умывания. Её лицо и без косметики смотрелось удивительно свежо. Матовый тон нежной кожи источал какой-то внутренний свет. И этот скромный и в то же время очень элегантный наряд и косы – всё вместе – делало её ещё моложе. Гладышеву почудилось, что перед ним сидит совсем юная девушка, не старше шестнадцати лет. Нежная и робкая. И удивительно очаровательная.

Барбара, почувствовав его пристальный взгляд, тоже посмотрела в его сторону, а после, взмахнув ресницами, отвела глаза. И в этом мимолетном жесте было столько грации и тайного кокетства, что он невольно залюбовался её неземною красотой. Она красиво ела, красиво двигала руками, красиво улыбалась и красиво пожимала плечами. Это был жест лёгкого недоумения, чуть бессмысленного и непонятного в своей сути.

Незаметно для себя он стал смотреть на неё слишком пристально. Ему казалось, что он вновь опьянел без вина. И что теперь ему плевать, что о нём подумают все присутствующие. Её муж, его жена и проходимец Петровский, что сыпал за столом остротами, и пересказывал светские новости. На левой щеке время от времени он чувствовал жар испепеляющего Татьяниного взгляда. Но игнорировал его. Очнулся он лишь тогда, когда его вездесущая благоверная наступила ему каблуком на ногу. И только сильная боль немного отрезвила его.

После завтрака подали кофе и фигурный шоколад с пастилой. Потом мужчины пошли курить. Закуривая сигару, Петровский сообщил всем, что через несколько минут он готов обговорить детали предстоящего сеанса и попросил Гладышева присутствовать во время этого разговора.

– Татьяна Николаевна и Михаил Алексеевич, – обратился он изменившимся голосом. Теперь в его тоне отсутствовала какая-либо смешливость. Он вновь стал серьёзным, почти суровым. – Итак, господа, мои ближайшие сподвижники граф Казимир Соболевский и его супруга Барбара не нуждаются в каких-либо инструкциях, ибо они бывали участниками очень многих спиритических сеансов, и на деле оба являются медиумами самой высокой категории.

В комнате повисла тишина. Только ходики мерно отчитывали счёт ускользающим минутам. Каждый из присутствующих думал о своём. Гладышев, услышав о том, что ослепительная Барбара является ещё и медиумом высокой категории, внутренне изумился, и от избытка эмоций едва удержался, чтобы не расхохотаться в голос. Зачем? А так, без причины. Просто им в эти минуты овладела некая внутренняя дрожь, от которой вновь заныло сердце, и сделалась болезненной неподвижная спина. И эта гадкая дрожь едва не вызвала стук зубов. Ему даже показалось, что его морозит. Но он сделал несколько шагов по комнате, и дрожь постепенно утихла.

Во время всего разговора Татьяна Николаевна, Казимир и Барбара сидели на широком бархатном диване, а Григорий Петровский и сам Гладышев стояли. Михаил видел, как жена ловит каждый его взгляд, направленный в сторону гостьи. Сама же Барбара в это время немигающим змеиным взором нарочито внимательно смотрела в неведомое пространство. А вернее, на хлопья снега за окном. Он видел, как она украдкой зевнула, а после повела красивыми плечами. Очнулся Гладышев лишь от чётких звуков голоса Петровского.

– Перед тем, как вы, господа, будете посвящены в наше тайное общество, вы должны пообещать, что всё, что будет происходить на наших сеансах, останется между нами.

Присутствующие скорбно кивнули в знак согласия. Потом слово взял молчаливый Казимир. Он грузно поднялся с дивана и тяжёлыми шагами прошёлся по комнате.

– Итак, господа, надеюсь, что среди вас нет явных скептиков, ибо излишний скептицизм может нанести несомненный вред нашему мероприятию. Духи очень не любят, когда в них не верят, либо того хуже – смеются над ними. И если среди вас всё-таки присутствуют ярые скептики, – после этих слов Казимир со значением посмотрел в сторону Гладышева, – то я уверяю, что после первого же сеанса вы измените своё отношение к сути предмета. Сегодня как раз среда – тот день, когда нашему обществу разрешено проводить сеансы. Среда – это день покровительства духа Рафаэля. А пятнице покровительствует Анеэль. Оба эти духа являются нашими помощниками, которые ведут нас за руки в мир потусторонней тайны. В мир, населенный развоплощенными душами. Это мир, где когда-нибудь окажемся все мы, каждый из нас. Итак, сеанс начнётся в десять вечера. Думаю, что проводить его мы будем в гостиной. Стол необходимо передвинуть ближе к окну, так чтобы лунный свет мог проникать на доску. Далее – на время сеанса нужно убрать из комнаты все иконы.

После этих слов Татьяна Николаевна внутренне вздрогнула.

– Да-с, убрать иконы. Это временная мера и необходимая в оном мероприятии. Вести сеанс буду я самолично. А теперь вот ещё что: сколько человек будет присутствовать на нашем мероприятии?

– Я и вас трое, – тихо отвечала Татьяна Николаевна, – она перевела взгляд на мужа. – Я, право, не знаю… Мишенька, ты будешь с нами?

– Соглашайтесь, Михаил Алексеевич, – весело добавил Петровский. – Ведь у нас с вами чуть ли не пари вчера вышло. А потому вы непременно должны присутствовать.

В ответ Гладышев лишь сухо кивнул:

– Хорошо, я постараюсь, если смогу.

– Постарайтесь, мой дорогой. Тем паче, что время почти ночное. Уж, какие у вас могут быть дела в столь поздние часы?

Гладышеву казалось, что этот черноволосый Григорий вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Сквозь каждую серьезную фразу у него подчас сквозила неприкрытая ирония. Он будто бы наслаждался всем процессом с чувством азартного игрока, с трудом маскируя усмешку на тонких губах.

Гладышев слушал его и едва заметно пожимал плечами.

– Значит, нас будет лишь пятеро? – скрипучим голосом прояснил Казимир.

– А разве это мало? – испуганно пролепетала Татьяна.

– Желательно бы ещё пару человек.

– Хорошо, а можно тогда я позову свою Серафиму?

– Кто это? – с неприязнью поинтересовался Казимир.

– Это моя горничная. Вернее, подруга. Она дворянского роду, но семейство их обнищало, и Серафима живёт у меня. Помогает мне по хозяйству.

– А что, она образована?

– Да, она в своё время даже Смольный закончила.

– Похвально… – задумчиво произнёс Казимир. – А как насчёт характера?

– Ой, она женщина скромная и доброты необыкновенной.

– А не склонна ли эта дама к доносительству?

– Что вы. Я у неё таких наклонностей не замечала.

– Ну, это хорошо. Пусть тогда приходит.

– Казимир, а седьмым я позову нашего Степана. Это тот самый студент, что приходил тогда с журналами, – пояснил Петровский.

В ответ пан Соболевский лишь кивнул:

– Ну что ж, господа, вроде мы обговорили основные моменты. Да, чуть было не забыл. Не включать газовых ламп. Только свечи. Приготовьте пару подсвечников и несколько свечей на столе.

– Хорошо, – кивнула Татьяна.

– Тогда до вечера.

– До вечера, – вразнобой ответили присутствующие.

Пока шёл этот короткий разговор, Гладышев не сводил глаз с Барбары. Он уже думал о том, как бы улучить момент и встретиться с ней где-нибудь на лестнице или в коридоре.

Петровский уехал по делам и обещался вернуться к вечеру. А Барбара с мужем поднялись на второй этаж. Обескураженный исчезновением лимонного чуда, Гладышев вдруг загрустил и поплёлся к себе в комнату. Там, не раздеваясь, он упал на кровать и предался своим мечтам.

– Конечно, я согласна, – отвечала Серафима, после того, как Татьяна Николаевна изложила ей суть вопроса. – Я и сама хотела предложить своё участие, да постеснялась.

– Прости, Серафимушка, что я сразу не догадалась позвать тебя. А, видишь, этот поляк сказал, что мало нас, ежели пятеро всего будет. Кроме тебя хотели ещё какого-то студента пригласить.

– Ну, и пусть…

– Серафима, ослабь мне корсет. Мочи нет, как стянуло меня всю. Всё ради него, как дура, утягиваюсь. А он в мою сторону даже не глядит. На эту теперь всё внимание. Видала ты её, какая барыня. Вся в жёлтом вырядилась, будто канарейка. И такая – ми-ми-ми… Сю-сю-сю… Фря польская! Ломака! А мой болван так и пялится на неё во все свои зенки чёрные и усом эдак поводит. Словно дворовый кобель на сучку новую глаз свой блядский тут же положил.

Сняв платье и тугой корсет, Татьяна накинула халат и повалилась на мягкую перину.

– Серафимушка, я за завтраком лишь пару ложек каши съела. Голодная как волчица. Ты сходи на кухню. Возьми нам с тобою горячего кофе. В кофейник налей. И скажи Зинке, чтобы она нам булок на поднос положила, масла, сыру, ветчины и сливок в сливочник налила. И пусть пастилы ещё на тарелку положит. Поедим хоть по-человечески.

Когда всё это богатство было доставлено в комнату к Татьяне Николаевне, она сползла с перины и подсела к полированному столику.

– Ох, какая же я голодная, – намазывая на булку масла, повторяла Гладышева. – Серафима, ты тоже кушай. Не стесняйся. Хоть поедим спокойно. Я при этих гостях не могу даже лишнего куска в рот взять. Веришь, стыдно… Эта полька жеманится… Финтифлюшка! Строит из себя невесть что. Хотя сегодня уплетала за завтраком – будь здоров – булки, масло, ветчину. Но им, худым, такое позволительно. Их никто не осудит. А начни с эдаким аппетитом есть я, так все, от прислуги до мужа, начнут с порицанием в рот мне заглядывать. Будто я их деньги проедаю.

– Плюнь ты на них и кушай на здоровье, – поддакнула ей Серафима. – Хороший аппетит – это же благо.

– Да и поем. Ты знаешь, что когда я голодная, то у меня голова начинает болеть, – отозвалась Гладышева. – И потом отчего нам не есть? Мы не боимся, фигуру испортить.

– Не боимся, – тонко засмеялась Серафима.

– Чего нам бояться, коли мы никому не нужные, – вновь отозвалась хозяйка и, отбросив надкушенную булку, залилась злыми слезами.

Серафима тоже отставила чашку и подсела к подруге. Сухенькая ручка легла на пышное плечо Татьяны:

– Танечка, не плачь. Чего ты… Плачешь, словно горе какое… Главное, что здорова, а остальное всё ерунда.

– Да, Серафима, горе у меня. Потому как люблю я этого демона черноволосого. Скажи кому, что жена мужа своего пуще жизни любит, так не поверят. Я его, как только в первый раз-то увидела, то сразу же и влюбилась. До чего же он красивый был в те годы. И взгляд как у демона. И усищи какие…

– Да, он и сейчас ещё хорош, – кивнула Серафима, гладя Татьяну по голове.

– То-то, что хорош! Измучилась я вся от ревности этой злой. Сама себе не рада. А Петровский этот обещал же его приворожить. Да, говорит, что надо испробовать сначала спиритический сеанс. Вот я и согласилась.

– А чем он поможет?

– Говорит, что иногда на таких вот сеансах приходят нужные ответы через духов или советы дельные.

– А, ежели, наоборот, скажут какую-нибудь гадость, да муж совсем отвернётся?

– Так в том-то и дело! Я и об этом тоже думаю. Вдруг придёт какой-нибудь дух из самого Ада и скажет, что нам развестись надо. Что я тогда делать-то буду? Прокляну тогда я этого Григория. Чёрт он шалопутный. Ежели сказал бы сразу, что притащит в дом эдакую цацу, то разве бы я согласилась? Да, ни за что! Я больше тебе скажу, я за это время уже сколько раз пожалела о том, что сразу-то их не прогнала. Оскандалилась бы однажды, да потом забыла бы весь позор. Зато Мишенька бы её не увидел. И не узнал бы никогда. Если бы ты только видела, как он на неё смотрит. Глаза на ней будто забыл. Даже говорить стал иначе. Важничает, и разговаривает эдак спокойно, тихо. Он даже ходит иначе.

– Да, может, тебе показалось. Что же он при гостях топать и кричать должен?

– Се-ра-фи-ма, да он даже костюмы уже дважды меняет. И одеколонами разными опрыскивает себя. Я давеча подглядела за ним в замочную скважину. Смотрю, он сначала надел один шейный платок, потом постоял, полюбовался на себя в зеркало. И развязал его. Надел другой, в красную крапину. Потом и его снял, третий нацепил. А волосы… То на пробор расчешет, то назад залижет. Пульверизатором с одеколоном французским себя опрыскивал.

– Вот это уже хуже. Но, насколько я помню, Михаил Алексеевич всегда был франтом.

– Был, да не таким. Я же вижу – мечется он. Прихорашивается пуще прежнего. Никогда таким его не видела. А как с лаской к нему кинулась, так он так презрительно на меня посмотрел, будто и не жена я ему вовсе.

– Да, видно, неладное у него на уме.

– А я тебе про что! Приютила я змею в своём доме.

– Да, она и есть – змея подколодная, – согласилась Серафима. – Даже взгляд у неё не человечий. Глаза чёрные, урочливые. Такими глазами даже на детишек смотреть нельзя. Глазливая она, сразу видно. – Серафима задумчиво смотрела перед собой, будто припоминая что-то. – Вспомнила! Я в молодости была на одном представлении факира. Так у него змея точно так же смотрела на людей, как эта Барбара. Змея она и бесовка.

– А я, дура, эту гадюку сама, по доброй воле, к себе в дом запустила, – Татьяна исступленно качала головой.

– Но разве ты могла знать, что этот Григорий Александрович её приведёт?

– В том и дело. Гладко начал, а кончилось всё для меня ещё большим лихом.

– А он сам, будто чёрт себя ведет. Говорит о серьезных вещах, а глаза смешливые. То и дело хохочет. А что у нас, балаган что ли?

– А… И ты заметила? Вот влипла-то я.

И Татьяна вновь всхлипнула.

– Да, не горюй. Мало ли чего твой муж захочет. Да и гадюка эта не посмеет на глазах у всех любовь с ним крутить. Всё же она замужем за этим Казимиром. Поиграют в «гляделки», да и забудут друг о друге. Не поедет же он за ней. Этот Казимир вмиг его урезонит.

– Думаешь?

– Уверена. А по поводу твоего консультанта я так скажу. Если он сам не захочет Михаила Алексеевича привораживать, так и пусть. Плюнешь тогда на него с его советами, да с глаз долой прогонишь. А я отведу тебя к своей знакомой гадалке. Она знает бабку одну. На островах живет. Та хоть кого приворожит.

– Ох, грехи мои тяжкие, – Гладышева перекрестилась – И на что я только ради него иду. Знаешь, что этот граф Соболевский ещё отчебучил?

– Что?

– Говорит, что в комнате не должно быть ни одной иконы.

– Ох, святые угодники. Они точно – черти…

– Вот и я так же думаю.

Обе женщины перекрестились, а после пригорюнились.

– Да, ты чего не ешь, Серафима? – вдруг оживилась Татьяна Николаевна. – Кушай, вон, сыр и ветчину, шаньги с творогом хорошие. Я творог у Терентьевых покупала.

– Вкусно, – кусая булку с ветчиной, жмурилась от счастья её подруга.

Когда с трапезой было покончено, Серафима, как водится, взяла в руки колоду Ленорман и, перетасовав ее, выложила на столе некую фигуру из карт, похожую на крест. А в центре этой фигуры, словно на пересечении всех земных путей, красовалась Семерка – карта с изображением ЗМЕИ.

Обе подруги даже онемели от подобного знака, на который им указывала сама судьба.

– И вправду, разлучница выпала… – прошептала Серафима.

До вечера была еще уйма времени, и Гладышев сначала решил всё же отправиться в читальный зал. У него на этот день намечалось знакомство с одной научной монографией немецкого профессора, специалиста по горному делу. Он уже собрался выходить из дому, но, миновав коридор, заметил Барбару. Она шла по направлению к лестнице. В её руках была книга. Гладышев смотрел на ее узкую спину и мучился от того, что она, подобно облаку, сейчас взлетит на второй этаж, и у него исчезнет последняя возможность, поговорить с ней наедине. А, собственно, что я ей скажу, рассуждал он? Как может выглядеть наш разговор? Он стоял в нерешительности, глядя, как она удаляется от него всё дальше.

– Барбара Александровна, – вдруг хрипло обронил он.

– Да? – она обернулась и удивленно посмотрела на него.

– Барбара Александровна, может, я могу вам чем-то помочь? На правах хозяина дома…

– Спасибо, Михаил Алексеевич. Мне ничего не нужно. Я просто ходила в ту гостиную, где будет проходить сеанс. Ваша супруга предложила провести его в другой комнате.

– Да, у нас есть ещё и малая гостиная. В этом доме вообще чертова куча комнат, – он усмехнулся.

Она кокетливо тряхнула волосами и улыбнулась ему самой невинной и в то же время обворожительной улыбкой. А потом она медленно развернулась и пошла по направлению к лестнице. А он стоял и не знал, чем ещё возможно удержать её хоть на секунду. Мысли бешено скакали в голове, в поисках самого ничтожного повода. Но, увы, повод никак не находился. И ему ничего не оставалось, как вернуться в свой кабинет. А там он плюхнулся в кресло и просидел одетым около часа, забыв о том, что собирался ехать в Императорскую библиотеку. Потом он встал, чертыхнулся и разделся.

«Нет, я решительно не могу никуда ехать. Нет настроения», – рассудил он.

И лёг на диван. Так он пролежал ровно до обеда, на котором вновь всё повторилось, как и прежде. Он не сводил глаз с госпожи Соболевской. И, похоже, уже все присутствующие за столом заметили этот прискорбный факт. Его супруга уже мало скрывала собственное раздражение. Она мысленно торопила время, чтобы как можно скорее прошёл этот пресловутый спиритический сеанс, от которого она уже не ждала ничего хорошего. Более всего ей хотелось, чтобы эти странные Соболевские и сам Петровский съехали из её дома. Она даже представляла, как прикажет после них помыть в доме полы с колодезной водой и открыть настежь все окна, чтобы навсегда выветрить из дома запах заморских духов этой змеи-Барбары. Она с наслаждением думала о том, как вернёт в комнату все иконы и будет долго и сладостно молиться. А сейчас надо просто пережить всё это лихо. Даст бог, они с завтрашнего утра съедут из её дома. А если не съедут, так я сама намекну, решила она. Скажу, что племянники в гости едут. Сразу три. И, дескать, комнаты им нужны! Да, именно так и скажу.

А потом был ужин, к которому Барбара надела ещё одно новое платье. Это было платье из тонкого синего муслина с кружевными темными вставками по подолу и открытому лифу. Черные волосы красотки были распущены по обнаженным плечам. Татьяна с завистью смотрела на тонкие линии фигуры её незваной гостьи и на её восхитительную грацию. А после возвращалась к себе в комнату и с побелевшим от злости лицом делилась с Серафимой горестными переживаниями. Теперь они обе называли гостью вовсе не по имени. С лёгкой руки Серафимы за Барбарой навсегда закрепилось другое имя. Теперь её за глаза не называли иначе, как – ЗМЕЯ.

И вот, наконец-то, время приблизилось к вечеру. В гостиную пришла Татьяна Николаевна со своей верной Серафимой Юрьевной, и приехал Петровский со своим другом, студентом Степаном, долговязым и чуть неряшливым юношей. Пришёл и сам Михаил Алексеевич. Перед тем, как явиться на это, весьма странное мероприятие, он долго думал о том, что может, есть смысл и вовсе не посещать весь этот балаган, ибо ему так не хотелось потворствовать прихотям и самодурству супруги. Порой ему желалось крепко проучить её за подобную глупость и своеволие. В глубине души он прекрасно понимал, что предстоящее «таинство» будет на самом деле вовсе не «таинством», а настоящей комедией, если не сказать более – мошенничеством.

И тут же он давал себе отчёт, что не прийти на сеанс он уже не сможет, ибо там будет присутствовать Барбара. Ему так хотелось её видеть и слышать чарующие звуки её голоса. Правда, он допускал и то, что эта кареглазая ведьмочка может быть одной из действующих лиц предстоящего лицедейства. Он ни на минуту не сомневался, что этим вечером его начнут морочить. Возможно, что искусно морочить.

«Барбара-Барбара, – шептал он, – зачем ты с ними? Ты должна быть со мной. И мы вместе должны куда-нибудь уехать из этого холодного города и от этих жалких и лживых людей».

Не зная ее близко, он уже считал, что она умнее, благороднее и выше, чем вся эта честная компания, и что только волей судьбы, либо благодаря заблуждению, она оказалась в обществе этих проходимцев.

И всё же в назначенный час он надел один из своих лучших фраков и вышел в гостиную. На супругу он старался не смотреть.

Тяжелой поступью последним в комнату вошел Казимир, тоже одетый во фрак. В его руках оказался довольно необычный предмет. Это была большая полированная доска с буквами и цифрами. И только позднее Михаил узнал, что это была так называемая доска Уиджи[11] . За ним мелкими шагами семенила Барбара. Бог мой, когда наш герой увидел её, то едва не онемел от восторга. Похоже, что и прочие присутствующие при виде этой женщины, тоже испытали некое эстетической потрясение. Плутовка была одета в чёрное бархатное вечернее платье, расшитое блестящими нитями с мелкими стразами. Пленительное декольте полностью открывало плечи и начало груди. Вокруг декольте шла оторочка из дрожащих паутинок. Это потом он узнал, что это были перья черного страуса. А тогда они казались ему тонкими, словно степной ковыль, стебельками, колышущимися от каждого её движения. Милую шейку огибало тоненькое колье с кулоном. В кулоне хищно поблескивал настоящий чёрный бриллиант. Глянцевые, словно смола, волосы Барбары были распущены по плечам и откинуты за спину. А голову её венчала диадема, изогнутая в виде маленькой змейки, с антрацитовым драгоценным глазком.

Как только она прошла мимо присутствующих, вильнув крутыми бедрами, позади себя он услышал шепот Татьяны, адресованный Серафиме:

– Смотри, у этой Змеи и на голове змея.

Та что-то прошелестела в ответ, но он уже не разобрал толком ни единого слова.

Казимир прошествовал на середину комнаты и подсел к столу.

– А сейчас, господа, выключите свет и зажгите свечи! – произнес он важным голосом.

Татьяна Николаевна сделала какой-то жест, и прислуга тот час погасила газовую люстру со множеством хрустальных подвесок. В комнате воцарилась тьма, но через мгновение он увидел, как Петровский зажёг пару свечей. Один из подсвечников он унёс на комод, а второй поставил в другой угол комнаты. На круглом столе, застеленном вишневой плюшевой тканью, водрузили ещё одну свечу. Её пламя было неяркими и зыбким. Решительным жестом Казимир пригласил всех рассесться вокруг стола.

– Все иконы вынесли? – строго спросил он у Татьяны.

– Все, – отвечала она, поджав от обиды губы.

Гладышеву стало даже жаль свою мятежную супругу. Она имела очень бледный вид и казалась слишком напуганной. По-хорошему, мне надо было её образумить и защитить. Ведь я её муж. Я должен был отказать этим людям от дома и прекратить весь этот балаган, рассуждал он. Это – по-хорошему. Но ты же отлично знаешь, отвечал он мысленно самому себе, что по-хорошему теперь никогда уже не будет.

И он нарочно сел возле Барбары, слева от нее, коротким и незаметным движением опередив намерения высокого студента. А далее его накрыла такая блаженная волна тревоги, радости и внутреннего трепета от одного лишь близкого присутствия этой неземной красавицы, что он почти не слышал и не видел того, что происходило вокруг. Он утопал в облаке тонкого аромата и нежного тепла, струящегося от её тела, платья и волос. От неё пахло какими-то удивительными и едва уловимыми духами. Так пахнут белые розы. Да, только белые розы, подумал он.

Очнулся он только тогда, когда услышал, как Казимир положил около себя доску Уиджи и, понизив голос, призвал всех присутствующих взяться за руки. О, господи, думал он, сейчас я на законных основаниях прикоснусь к её ладони. Она сама протянула ему тонкую кисть маленькой руки. И он почувствовал прохладу, идущую от её нежных пальцев. Боже, что это была за рука. Она была подобна маленькой и лёгкой птахе, присевшей на его ладонь. Ему хотелось наклониться и украдкой поцеловать её запястье, но огонь свечи был ещё слишком ярок, и слишком много любопытных глаз вокруг.

– Дух Рафаэля, я призываю тебя! Подай нам знак, что ты готов помогать и привести из мира теней того, кто захочет с нами поговорить из рода Гладышевых! – зловеще произнёс Казимир.

От его грубого мясистого лица, освещенного рваными бликами свечного огня, веяло каким-то загробным ужасом. С тенями на лице, когда вместо глаз и рта мерещились тёмные впадины, он казался исчадием, прибывшим из Преисподней или самим Мефистофелем. Позднее Гладышев узнал, что в эти секунды в его тело якобы входил сам Рафаэль.

Несмотря на весь скептический настрой, Михаилу Алексеевичу сделалось неприятно. Он мельком посмотрел в сторону супруги и увидел, что та дрожит от страха и готова вот-вот свалиться в обморок.

Пока он пытался отогнать от себя некий мистический холод, произошло весьма странное событие – стол вдруг качнулся и слегка оторвался от пола. А после вновь упал и вновь приподнялся. Тогда он заглянул под него, желая найти зримое объяснение всем этим метаморфозам. Но пока он искал того, чьи руки могут шевелить и дёргать стол, последний приподнялся ещё выше, а после задрожал. Помимо этого от Казимира или со стороны оконной портьеры повеяло ледяным холодом. Было такое впечатление, будто в гостиной настежь открыли окно, и морозный воздух ворвался в тепло натопленной комнаты. Но, похоже, что все окна были плотно закрыты.

– Дух Рафаэля, мы поняли, что ты готов нам помочь. Скажи, с помощью доски Уиджи, кто к нам явился на контакт?

После этих слов Казимир ухватил в руки треугольную планшетку, которая прямо на глазах завертелась и стала двигаться. Причём, Гладышев готов был поклясться, что планшетка двигалась сама по себе. Сидящие участники стали шепотом называть буквы, которые складывались в слова. И каково же было изумление нашего героя, когда треугольник, двигаясь от буквы к букве, написал следующее:

– Гладышев Константин Фёдорович хочет с вами поговорить, – важно произнёс Казимир. – Кто это? Это ваш родственник?

– Да, это мой дядя, – охрипшим голосом отвечал изумленный Гладышев. Он понимал, что его сейчас морочили, но как? Он своими глазами видел, как треугольник двигался по доске сам по себе, показывая нужные буквы. А Казимир лишь пытался его удержать, ибо со стороны казалось, что эта самая планшетка сейчас улетит куда-нибудь на пол. – Это мой родной дядя, – повторил Гладышев и посмотрел в бездонные впадины Казимировых глазниц.

– Он просится войти в мое тело, – шептал Казимир, охваченный крупной дрожью. – Дадим ему добро?

– Да… – послышался нестройный хор присутствующих.

Тогда Казимир кивнул и замер. Какое-то время он сидел молча, уронив лохматую голову на грудь. А после разом встрепенулся и изменился в лице.

– Меня зовут Гладышевым Константином Федоровичем, – вдруг произнёс Казимир не своим голосом и улыбнулся. – Миша, ты помнишь меня?

Михаил Алексеевич внутренне сжался и похолодел. Он готов был поклясться, что это был не голос Казимира. Это был голос его покойного дяди, который и оставил ему в наследство небольшое имение в Гатчине.

– Мишенька, я пришёл сказать тебе, что иногда наблюдаю за твоей жизнью, – вещал пан Соболевский голосом его дяди. – Хотел пожурить тебя за то, что ты не стал более служить, а вышел так рано в отставку. Негоже, Мишенька, с младых лет бездельничать и прожигать своё время. Помни, племянник, что придёт час, и ты пожалеешь, что проводил свои лучшие годы в праздности.

– Но, я же пишу диссертацию, – едва выдавил из себя наш герой и сам устыдился своего ответа.

Во рту у него пересохло, сердце бешено билось в груди, а руки дрожали.

– Это хорошо, что пишешь диссертацию. Но я хотел тебя просить, чтобы ты берёг свою семью. И заботился бы о супруге. Она у тебя очень хорошая. Помни это. А я, Миша, тебя люблю. Передавай привет маме и папе.

Гладышев в ответ лишь глупо кивнул. А далее Казимира затрясло ещё сильнее.

– Ещё кто-то просится на связь, – произнёс он зловещим шепотом. – Мне сейчас передали, что эта женщина. Очень пожилая женщина. Зовут её Пелагея Ивановна Гладышева. Она просит поговорить с Мишей. Разрешим ей войти в моё тело?

– Да, – послышался шелестящий шепот присутствующих.

– Подождите, – Казимир тряхнул рукой. – Я немного устал на сегодня.

– Это совсем нелегко пускать в свое тело развоплощенные души, – вдруг решительным тоном произнесла Барбара, сверкнув чёрными глазами. – Давайте на сегодня закончим?

– Ладно, – выдохнул Казимир. – Я справлюсь, дорогая. Сегодня просто идёт чуточку тяжеловато. Так бывает. И старушка, что просится на связь, похоже, почила уже давно.

– Мне было всего десять лет, когда умерла бабушка, – тихо отвечал Гладышев, охваченный сильным волнением.

Он хорошо помнил и любил свою бабушку. Иногда он вспоминал её тепло и необыкновенную доброту.

Казимир вновь опустил голову и замер, а потом вздрогнул и изменился лицом. Из его рта стали идти совсем незнакомые звуки. Это был голос пожилой женщины, бабушки нашего героя.

– Миша, Миша, дорогой мой Михаил Алексеевич, каким взрослым ты стал.

У Гладышева перехватило дыхание, а на глазах показались непрошеные слезы. Он едва сдерживался, чтобы не зарыдать. Он тяжело дышал.

– А помнишь, Мишенька, как я рассказывала тебе сказки? А помнишь, как мы гуляли с тобой в Летнем саду? А помнишь мои игрушки?

В ответ Михаил лишь кивал, украдкой смахивая слёзы.

– Мишенька, ты очень хороший. Мне не в чем тебя упрекнуть. Живи так же, как живёшь. Жаль только, что деток вам с Татьяной бог не дал. Но детки у вас ещё могут быть. Просто надо постараться. И помолиться в церкви. И ещё, Мишенька, не хотелось при людях мне говорить, да возможности иной не будет. Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды от них. Береги свою жену и люби её. Жена, она ведь богом дана. Вы ведь в церкви с ней венчаны… Как же я хочу обнять тебя, Миша.

В эти минуты Казимир привстал и как-то странно дернулся. А после упал без сил на стул, а со стороны оконной портьеры вдруг отделилась чья-то белая, очень тонкая тень. Михаил готов был поклясться, что это было самое настоящее привидение. Оно легко скользнуло от окна и приблизилось к Гладышеву. Ему сделалось дурно, он не выдержал и вскочил с места. И в тот же миг он услышал крик Татьяны Николаевны. А когда он посмотрел в её сторону, то увидел, что его жена лишилась чувств и находится в глубоком обмороке. Серафима трясла её за плечи и растирала ей щёки. Все остальные участники сеанса тоже вскочили с мест. Кто-то быстро включил свет. Комната озарилась, словно днём. Привидение куда-то пропало, а сам Казимир, устало уронив голову на руки, сидел возле стола, на котором лежала доска. Возле него суетилась Барбара, пытаясь привести супруга в чувства.

– Ну, всё, господа, на сегодня сеанс окончен, – произнес вездесущий Петровский.

Только сейчас Михаил вспомнил о нём. Странно, отчего тот молчал во время всей манифестации. Это так на него не похоже. Полно, а был ли он за столом? Вроде, был. Гладышев покачивался на ногах, в голове что-то гулко стучало. Он вновь посмотрел в сторону жены. Её перенесли на диван, а верная Серафима давала ей понюхать английской соли. Потом он вышел из комнаты, дав распоряжение отнести супругу в её спальню и вызвать доктора.

Но помощь доктора не понадобилась. Татьяна Николаевна вскоре пришла в себя. Она лежала под пуховым одеялом с уксусной повязкой на лбу, слабая и бледная, но вполне себе живая.

Пока все суетились из-за её обморока, Гладышев выпустил из внимания Барбару. Когда он позднее оглядел пустую комнату и стол с потухшей свечой, то у него от тоски защемило сердце.

«Господи, ведь утром она может уехать, и я больше её не увижу», – с грустью думал он.

– Серафима, – слабым голосом говорила Татьяна Николаевна. – Скажи, что это было?

– Ох, Татьяна, я думаю, что это было настоящее привидение. Но тебе не стоит сейчас разговаривать. Береги силы.

– Серафима, скажи девкам, чтобы сегодня же комнату проветрили и окропили святой водой. И главное! – она привстала на локтях. – Главное, Серафимушка, вели горничным, чтобы они все иконы назад вернули.

– Может, завтра уж с утра?

– Нет, Серафима, это надо сделать сегодня же. Слышишь?

– Ну, хорошо. Сейчас же распоряжусь.

– Да, а в пятницу или в субботу мы с тобой в церковь сходим.

– Сходим, а как же.

– Спаси и сохрани нас, грешных, – она истово перекрестилась. – Как вспомню все эти страсти, так аж сердце в груди останавливается. Я ведь думала, что смерть моя пришла.

– Не говори такие слова. Живи ещё сто лет, здоровой и счастливой.

– А ты видала глаза этого Казимира?

– Видала. Чисто два колодца, да и рот, будто яма!

– А как глаза-то у этой ведьмы в темноте горели? Видала?

– Видала!

– Вот же гадюка…

– Гадюка и есть. В платье узкое вырядилась, словно в оперетту припёрлась. Ни стыда, ни скромности. И на голову змею надела.

– Да-да…

– А что Миша? Смотрел на неё?

– Да, бог его знает, Танечка. Я на Казимира только и смотрела, а Михаила Алексеевича уже не видела. Я ведь со страху сама чуть в обморок не упала. Порою так жутко было, что я глаза и вовсе закрывала. Только бы его не видеть. А как голосом чужим он стал вещать, божечки… Мама родная… Вот страху-то мы натерпелись.

– Скажи, а что Миша вообще?

– Сидел бледный и молчал. Видно было, что тоже озадачен.

– Серафима, а те духи, что приходили, о чём они говорили?

– Я ж дословно всё не скажу, но помню, что и дядя покойный и бабушка Михаила Алексеевича, оба увещевали его, чтобы вы жили дружно. Чтобы любил тебя и детей завёл.

– Вон оно что, – растроганно всхлипнула Татьяна.

– Да, я помню, что бабушка его даже такие слова сказывала, что мол, Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды, мол, от них. А жену свою люби и жалей, – Серафима напряженно вспоминала. – Да, а ещё говорит, что жена, дескать, богом дадена.

– Надо же, – Татьяна залилась счастливыми слезами. – Видно и до небес дошли мои страдания.

Она принялась трубно сморкаться и утирать по щекам слёзы.

– Наверное.

– Как думаешь, послушает Мишенька духов?

– Должен. Уж тут совсем надо каменное сердце иметь, чтобы бабушку с дядей не послушать. Они же ему только добра желают.

– Вот и я так считаю. Может, всё к лучшему случилось?

– Да, наверняка…

Обе помолчали.

– Танечка, я пойду пока девкам про иконки скажу, а ты отдыхай.

– Ты знаешь, Серафимушка, я из-за нервов что-то опять сильно проголодалась.

– Так чего же?

– Ты сходи на кухню, там должна возле окна лежать вареная курица. Отломи половину и неси сюда. И хлеба возьми. И грибов соленых. Сметаны еще. И самовар должен еще тёплый быть.

– Хорошо, голубушка, я быстро.

Михаил Гладышев же этой ночью совсем не мог уснуть. Когда он вернулся в свою комнату, то всюду зажёг свет. Помимо люстры он зажег керосиновую лампу и засел за чтение реферата Эрнста Гофмана по геологии и минералогии. Но чтение не принесло ему никакого облегчения. Сначала ему лишь казалось, что он читает, но прошёл час, а он всё так же пялился на первый абзац первой страницы реферата.

В сердцах он отбросил от себя журнал и стал нервно вышагивать по комнате.

«Понятно, что меня развели, словно мальчишку. Надурили, как болвана, – рассуждал он. – Вот только как? Как? Где началось то самое мошенничество? Господи, ну почему это всё выглядело так натурально? О, теперь я понимаю сложность работы „Комиссии для рассмотрения медиумических явлений“. Если уж сам Дмитирий Иванович[12] пытался объяснить все эти явления с точки зрения науки, то каково сейчас мне? Да и когда всё это было? Очень давно… А у меня привидение покойной бабушки летало по комнате этой ночью… О, боже…»

Он дёрнул плечами и перекрестился на маленький образок, который Татьяна Николаевна поместила когда-то в изголовье его кровати.

«Господи, как же унять эту дрожь? А может, просто выпить?»

Он с радостью достал из шкафа графин с водкой и маленький лафитник.

«Жаль, что закусить нечем, но не идти же мне среди ночи на кухню. Ладно, выпью так, без закуски».

И он одним махом опрокинул в себя лафитник анисовой, потёр ладонями и тут же налил второй.

«Господи, ну как они всё это устроили? И главное – голоса. Он помнил их. Это были голоса бабушки и дяди. Голоса-то как можно подделать? И стол шевелился сам собою. А Барбара, господи, как же хороша эта черноволосая девочка. Она же ещё совсем юная. Сколько ей лет? Восемнадцать или двадцать? Или больше? Но, какой взгляд… В нём целая бездна. С каким бы желанием я вновь прикоснулся к её руке. Тонким пальчикам. Как я мечтал их поцеловать. А лучше её всю обсыпать поцелуями и сжать до хруста нежный стан. Господи, какой же я идиот! Я что же, влюбился в неё?»

Он даже рассмеялся от собственных мыслей. И налил себе ещё одну рюмку водки.

– Кстати, вы, хорошо мне советовали любить жену, – зло произнёс он. – А что делать, если не любится? Вот вы же там, на небесах, всё видите! – обращался он к невидимым собеседникам, устремив взгляд куда-то на люстру.

Ему казалось, что невидимые души бабули и дяди непременно должны были летать в эти минуты где-то под потолком его комнаты.

– Вот, если вы там превратились в ангелов, то вам должно быть всё известно. Известно и то, как я сдуру, из-за денег, загубил собственную жизнь! Разве вам это неведомо? Ведь вы же должны видеть и чувствовать даже больше, чем обычные живые люди, которые всё еще пребывает во плоти на этой грешной земле.

Выпитая водка сделала его смелым и чуточку бесшабашным. И потому он продолжил монолог с невидимыми глазу собеседниками.

– Нет, ну правда. Вот ты, дядя, я знаю, что любил при жизни волочиться за красивыми женщинами. И пользовался, кстати, у них успехом. А теперь, на небесах, ты стал абсолютно святым? Эх, если бы ты сам и мой папенька, вы оба, не промотали вчистую дедушкино наследство, то мне бы не пришлось вступить в брак с чуждой мне женщиной. А так… Я не только загубил ради денег свою собственную жизнь, я ведь и её, Татьянину, жизнь загубил. И она, бедная, теперь мучается из-за меня! А она ведь, в сущности, совсем неплохой человек. Чуточку взбалмошна и легкомысленна. Но она далеко не глупа. И главным её достоинством является то, что несмотря ни на что, она ведь по-настоящему меня любит. Вот ведь в чём дело. Даже на этот идиотский спиритический сеанс она ведь пошла из-за меня. Я-то об этом точно знаю. И нет бы мне, взять и полюбить её за доброе сердце и преданность. Ан нет! Не люблю. И не смогу уже никогда, видимо, полюбить.

Он прошагал по комнате, заложив руки за спину, а после вновь посмотрел в сторону сияющей люстры.

– Вы думаете, что я не пытался её полюбить? Пытался и ни раз. Иногда мне даже казалось, что у меня это получается. Но потом я открывал глаза и понимал, что Татьяна мне ЧУЖАЯ. Ну, не моя она половинка. И всё тут! А после этих озарений я тут же видел, что и ходит-то она не так, и смотрит не так, и говорит совсем не то. У любимой женщины даже глупость в устах слаще мёда, а у нелюбимой и умные вещи кажутся сплошной пошлостью.

Он присел к столу и выпил ещё одну рюмку анисовой.

– Видите оно как! Всё вы видите, а говорите всякую чушь премудрую. Дескать – стерпится-слюбится. Да, я ведь мужчина. Как мне без любви с ней спать? Ну, как? К бабке сходить, чтобы приворожила меня к ней?

Он постоял, раскачиваясь на каблуках штиблетов.

– Вот честно скажу, что люблю я деньги и комфорт. И даже долгая жизнь без нужды не выбила из меня страха перед бедностью. Всякий раз, как ем вкусную еду, пью хорошие вина, одеваюсь у хороших портных, посещаю рестораны и театры, я испытываю ни с чем несравнимое чувство удовлетворения, радости бытия и покоя. Покоя! Я даже службу из-за этого оставил, потому, что мне жаль было того времени, когда я коротал свои дни на горном заводе. Жаль! Грешен я, ибо комфорт предпочитаю трудам праведным. Ну, не вышло из меня ничего путного. Гран мерси вам за то, каков я есть. Зато не лицемерю, как прочие. Говорю обо всём честно. Да, я женился на деньгах. Из-за выгоды. Правда, когда женился, до конца не осознавал того счастья, что ко мне привалило вместе с капиталами тестя. Молод был сильно. Молод и глуп. Зато теперь… О, теперь я отлично всё понимаю… Да, я пошёл в примаки. И не жалею об этом ни капельки…

Он сел за стол и уронил пьяную голову на руки. А после вскинулся и продолжил:

– Нет, я всё-таки порядочный мерзавец. Вы правы! Вы все правы, дорогие мои родственники. Я давно уже грешу. Грешу затейно. Оправдания себе выдумал. Сибаритом себя почувствовал. Денежки, видите ли, полюбил! Нашёл, чем удивить. Эх! – он рванул на горле ворот сорочки. На пол с треском посыпались пуговицы. – А что вы на меня смотрите так, будто при жизни никогда не видали на свете нищету? А? Нет, скажете? Видали наверняка. А у меня, между прочим, знаете какая душа? Я, бывало, как увижу нищенку на паперти или старика в лютый холод в рваных опорках, так весь изведусь от сострадания. Нет, я, конечно, подаю. Я не жалею на нищих денег. Да, только разве ж всем-то подашь? Разве всех накормишь? А девчушки молодые на панели? Их как жалко-то бывает. А? Что? Не нравится? Вот и мне всё это тоже не нравится. Я никогда, слава богу, не голодал и не мёрз, но только страх нужды отчего-то сидит в моей крови почти от самого рождения. И вытравить до конца его не в состоянии даже чёртовы деньги моего тестя!

Он уронил голову на стол и, казалось, заснул. Но, спустя несколько минут, снова заговорил со своими невидимыми собеседниками.

– Эх, если бы вы знали, как же мне бывает тошно! И деньги эти совсем не в радость! Какая уж тут радость – жить с нелюбимой? Спать с ней в одной постели. Изображать заботливого мужа. Только по части лицедейства я, увы, не мастак. Плохо выходит у меня притворство. Несчастна со мною Татьяна. А ещё несчастнее я сам.

Он закурил сигару. И после нескольких затяжек продолжил свой долгий монолог с призраками.

– Вот ты, бабуля, если слышишь меня сейчас, то лучше утешь меня и пожалей. Ведь я несчастен на самом деле. А Барбара мне очень понравилась. Очень. Я хотел бы, такую как она, взять в жены. И родить с ней детей. А как она тебе, дядя Костя? Правда, хороша?

Пьяными глазами он мечтательно уставился в тёмное окно. Стрелки часов приближались к трём ночи.

– Вот и я говорю, что хороша… А как мне быть, если она замужем за этим вурдалаком? – он даже рассмеялся удачно подобранному слову. – А что, он и вправду похож на толстовского упыря. Только толще очевидно в два раза. Ну, погодите, я ещё выведу его на чистую воду. Его и братца её, Петровского. Я их ещё разоблачу! Обязательно. А ты бабуля, и ты дядя, не переживайте за меня. Летите к себе на небо. Попросите там за меня у Бога. Чтобы помог он мне во всём разобраться, – он всхлипнул. – А я за вас, кстати, тоже свечку в храме поставлю. Ей богу поставлю! Оревуар!

С этими словами он повалился на кровать и, не раздеваясь, крепко заснул.

Сказавшись больной, Татьяна Николаевна на следующий день не вышла к завтраку, не вышла она и провожать гостей. Правда, незадолго до полудня, к ней в комнату постучал сам Петровский. Она приняла его, полулежа на софе, с уксусной примочкой на голове. Он подошел к ней и, учтиво поклонившись, поцеловал пухлую ручку.

– Простите меня, Григорий Александрович, я всё еще плохо себя чувствую, – произнесла она слабым голосом.

– Ничего-с, моя дорогая, не вставайте. Я зашёл, в общем-то, попрощаться.

– Как это, попрощаться? – от неожиданности Татьяна даже села.

– А что вы так переполошились? – иронично заметил он. – Сестра с мужем скоро отчалят, а следом и я.

– Они снова в Париж уезжают? – холодно спросила она, не глядя на Петровского.

– Да, нет, пожалуй. Они приняли решение немного задержаться в Петербурге. Знаете, у них столько приглашений, что не хватит и пары месяцев, чтобы обойти все дома.

– Вот как?

– Да. Уже сегодня их ждет у себя граф Фёдоров.

– У-у, – удивленно протянула Татьяна.

– Да, а потом чета Горячевых. Да, много ещё кто в Петербурге желает провести в своём доме спиритические сеансы.

– Григорий Александрович, прежде чем мы продолжим разговор, разрешите я отдам вам полагающееся вознаграждение.

– Ах, это? – непринужденно рассмеялся он, будто вопрос презренного метала ему был совсем не интересен… – Ну, что ж, извольте.

– Если вас не затруднит, то подойдите, пожалуйста, к моему секретеру, – она указала рукой в угол комнаты.

– Сюда? – переспросил её Петровский.

– Да, будьте так добры. Видите, там лежит бархатная книжица?

– Вижу.

– Откройте её, пожалуйста. Там находится ваш гонорар и гонорар четы Соболевских.

Петровский подошел к секретеру и, распахнув синюю бархатную книжку, достал оттуда внушительную стопку ассигнаций. Он деловито пересчитал купюры и, кивнув, засунул их себе во внутренний карман.

– Этого будет достаточно? – надменно произнесла Гладышева.

– Более чем.

– Я там добавила немного к той сумме, о которой мы договаривались.

– Благодарю вас, я сие уже заметил.

Он вернулся к софе, на которой лежала хозяйка.

– Я полагаю, Татьяна Николаевна, что ваши хвори пройдут уже к вечеру, зато пользительность прошлой ночи окажется для вас намного больше, чем тот урон, что понесла ваша впечатлительная натура.

– Вы полагаете?

– Я уверен… И, кстати, насчет натуры. У вас есть дома бромистые капли?

– Нет. Только валериана.

– А вот вы пошлите прислугу в аптеку, и пусть вам купят эти капли. Да, ещё не помешают и капли с опием. Небольшой процент в составе. Чтобы вы крепче спали по ночам, если будут мучить кошмары.

– Да, я полагаю, что это мне понадобится. Вы знаете, я ведь столь впечатлительна… что…

– О, это так понятно. Дамы в вашей комплекции и ваших летах бывают очень впечатлительны.

– Вот опять вы упомянули о моих летах, – она насупилась. – Григорий Александрович, помнится, вы говорили, что после оного мероприятия вы проведете, наконец, сеанс магии и совершите тот самый приворот.

– Помню, говорил, а как же, – весело произнёс Петровский. – Только ведь, голубушка, я думаю, что приворот вам более и не понадобится.

– Это отчего вы так решили?

– Да, оттого, что ваш супруг и без магических манипуляций теперь будет у ваших ног.

– Вы уверены?

– Конечно! Разве вы не слышали того, что ему приказали делать духи?

– Слышала лишь отчасти. Мне ведь тогда дурно стало. Думала, что умираю.

– Нет, вы ещё долго проживете. И Михаил Алексеевич, я полагаю, теперь будет всегда при вас. Так что совет вам, да любовь.

– Благодарю вас, батюшка. Даже не верится в счастие такое. Неужто теперь мы с ним по любви заживем?

– Ну, не то чтобы по большой любви, ибо вы оба уже не юные, а в летах. Но то, что по-доброму – это правда.

В ответ она лишь задумчиво кивала.

– И вот ещё что, ежели желаете прожить с супругом жизнь долгую и без ссор, то я вас умоляю, исполняйте, голубушка, все те заветы, которые я давал вам за долгие месяцы нашего общения.

– Это вы о чём?

– Постарайтесь не ревновать его и не шпионить за ним.

– Но…

– Я настаиваю. Ваш брак будет намного крепче, ежели вы, памятуя о моих рекомендациях, будете не забывать о самой себе и о своём досуге. Чем меньше вы будете мелькать у него перед глазами, тем будет лучше.

– А как же я буду его любить?

– А это сколько угодно-с. Любите. Но не душите его своей любовью. Он должен ощущать от вас полную свободу. И только отпущенный на волю, не имеет желания окончательно уйти. Он будет всегда возвращаться к дому.

– Эх, пока для меня всё это слишком уж мудрёно, – качала она головой.

– Привыкайте, милая моя Татьяна Николаевна. Совет вам, да любовь. И разрешите откланяться?

– Погодите, а мы разве более не увидимся?

– Я полагаю, что теперь вы справитесь и без меня. Но, если что, то найдете меня по тому же адресу. Правда, в ближайшие месяцы вы меня можете не застать. Я уеду в Москву, а потом в Берн и Прагу. Но к концу мая, скорее всего, уже буду снова дома. До свидания, госпожа Гладышева.

И тёмный консультант Петровский вышел из комнаты Татьяны.

Проснулся он в то утро очень рано. Выпитая накануне водка вызвала головную боль и тошноту. Но спать более не хотелось. Он подумал о том, что наверняка чета Соболевских может уже сегодня уехать. И он не знал, как ему быть. Как теперь он сможет жить, не видя её? Он наскоро умылся и привёл себя в порядок. И стал думать о том, как заговорить ему с паном Соболевскими об их дальнейших планах. Пока он мучительно сочинял предлог для разговора с Казимиром, к нему в комнату постучали. На пороге стоял Григорий Петровский собственной персоной.

– К вам можно? – спросил он с улыбкой.

– Да, конечно, – Гладышев засуетился, приглашая Петровского в свой кабинет.

– А я сейчас только-только вышел от вашей благоверной.

– Да? – растерянно произнёс наш герой. – Кстати, как она?

– Ничего-с. Уже лучше. Но до сих пор находится под впечатлением. Я посоветовал ей купить бромистых капель и немного опия на ночь. Это ей не повредит.

– Да… – рассеянно протянул Гладышев. – Я позже зайду к ней.

– Всенепременно. Я думаю, что вы помните о том, что завещали вам бабушка и дядя?

– Вы серьезно? – Гладышев посмотрел Петровскому в глаза.

– Более чем, – не мигая, отвечал он. – Напомню, что вчера во время сеанса духи настоятельно рекомендовали вам уделять как можно больше времени своей супруге.

– Григорий Александрович, только памятуя о том, что вы мой гость, я не стану вам слишком яро возражать. Однако я полагаю, что мои семейные дела не могут касаться никого из посторонних. Даже, как вы там их называете, духов.

– Ну, не горячитесь, Михаил Алексеевич. Неужто вам совсем не понравился наш вчерашний сеанс?

– Как бы вам помягче ответить? Скажу, что это было весьма забавно.

– Ну-у… – разочарованно и с усмешкой протянул Петровский. – А я-то полагал, что после вчерашнего события навсегда уйдёт всякий ваш скепсис.

– Я похож на наивного простачка?

– Вовсе нет, – фыркнул лукавый Петровский.

– Тогда отчего вы решили, что одного вашего спектакля хватит на то, чтобы я вам безоговорочно поверил? По части суеверий и оккультных практик у нас в семье известным знатоком является Татьяна Николаевна. А я, знаете ли, больше по части научной или инженерной сферы.

– А вы мне определенно всё больше и больше нравитесь. Люблю иметь дело с упорными и непоколебимыми скептиками. С ними намного интереснее. И знаете, мне искренне жаль, что я в ближайшие дни вынужден уехать за границу.

– Барбара Александровна и Казимир Викторович тоже уезжают? – произнёс он и внутренне сжался.

– А вот они-то как раз решили пока задержаться в Петербурге.

– Вот как? – с плохо скрываемой радостью воскликнул Гладышев.

– Да. У них почти на каждую неделю распланированы новые сеансы. И если вы поговорите с Казимиром, то, полагаю, он хотя бы чуточку приоткроет вам свои планы. И тогда, если вы вхожи в известные петербургские дома, то у вас есть возможность, присутствовать и на прочих спиритических сеансах. Там часто собирается много публики.

– А вы знаете, это – идея, – всё более оживлялся Гладышев. – Определенно, одного вечера мне мало. Я хотел бы посмотреть работу вашего зятя и сестры ещё несколько раз.

– Да, сколько угодно. Отчего нет. Я полагаю, что после более тщательного наблюдения вы сможете навсегда оставить свой нынешний скепсис.

– Возможно, возможно… – лицо Гладышева озарила счастливая улыбка.

– Тогда пойдёмте к Соболевским. Они как раз уже готовы уезжать и, возможно, ждут нас в прихожей.

– Погодите, Григорий Александрович. Возьмите, пожалуйста, – Гладышев сунул обаятельному чернецу несколько ассигнаций.

– Премного благодарю, – кивнул ушлый консультант. – Только, право, не стоит. Ваша супруга уже отблагодарила меня.

– Она – это одно, а я – совсем другое.

– Ну, хорошо.

С улыбками они вышли в прихожую.

Там и вправду уже стояли одетые в зимние шубы супруги Соболевские. Барбара взглянула на Михаила Алексеевича карим взглядом прекрасных глаз. Сейчас, в пушистой шубке, она казалась нашему герою ещё прекраснее.

– Казимир, – обратился к графу Петровский. – Хозяйка просит извинить её за то, что сама не может присутствовать при прощании. Ей всё еще нездоровится.

В ответ Казимир важно поклонился:

– Передайте её сиятельству, чтобы она выздоравливала и скажите, что мы благодарим её за гостеприимство и вас, Михаил Алексеевич, тоже.

Произнеся это, он двинулся к входной двери.

– Казимир, погодите. Вот тут наш друг мечтает побывать и на прочих ваших сеансах. Вы разрешите ему?

Пару минут Казимир смотрел на Гладышева с хмурым и испытующим выражением на лице. А после кивнул:

– В пятницу мы будем у генерала Фёдорова, а в среду у Трубниковых. Потом у Горячевых. А там будет видно.

Произнеся это, он, словно неповоротливый медведь, развернулся и направился к выходу. Вслед за ним пошла и Барбара, глянув на прощание карими вишнями прекрасных тёмных глаз и, оставив в прихожей головокружительный сияж тонких духов. А ещё ему показалось, что она как-то особенно улыбнулась ему, лишь уголками маленьких губ. Но этого было достаточно. Проводив гостей, он вернулся к себе в комнату и со счастливым выражением лица рухнул на кровать.

– Серафима, скажи, чтобы горничная проветрила прихожую и вымыла полы с колодезной водой, – давала распоряжения Татьяна, вполне оправившаяся от недавнего потрясения. – И в комнате, где они ночевали, тоже всё тщательно вымыть, пыль протереть, и окна открыть. Потом раскурить ладан. Пусть подольше прогорит. Вели весь дом дочиста отмыть. Чтобы и духу от этой змеи в моем доме не оставалось!

Пока на Прядильной шла генеральная уборка, наш герой дремал в своём кабинете, а просыпаясь, мечтал о том, что скоро он опять увидит прекрасный лик Барбары.

«Но, погоди, а как же ты попадешь на следующий их сеанс? Ведь ты не знаком с этим генералом… Как его? Кажется, Фёдоровым».

Эти мысли заставили его скинуть последние оковы сна.

Дорогие наши читатели, мы не станем подробно рассказывать о том, как буквально за полдня наш герой сумел разыскать общих знакомых, которые ни раз бывали у вышеупомянутого генерала. Когда мужчина хочет, он способен свернуть горы на пути к своей даме сердца. А потому уже к вечеру пятницы он был представлен в доме Федоровых, как человек, известный в свете и очень интересующийся спиритуализмом. С тех пор, как к нему пришло некое осознание, что на пути к Барбаре он готов преодолеть любые преграды, он отбросил все ненужные условности, стеснения и прочие предрассудки. Да, по ходу пьесы ему пришлось вести себя в несвойственной ему, слишком словоохотливой и активной манере. Ему пришлось не только очаровать своими разговорами престарелого генерала Фёдорова, но и его тучную супругу, а так же их немолодую, угловатую и некрасивую дочь. За ужином, на который он тут же был приглашен, он сыпал остротами и много говорил о спиритизме. Вы спросите, откуда нашему герою были известны все темы, связанные с практиками общения с духами. Всё просто. В этот день он успел забежать в одну из книжных лавок и приобрести несколько культовых журналов «Ребус». Остальное же было делом нескольких минут. Пока он ехал на извозчике до Невского, он успел пробежать глазами по заголовкам статей, представленным в этом журнале, а так же запомнить несколько зарубежных имён. И вуаля: из его уст теперь звучали такие заморские фамилии, как Леонора Пайпер, Лодж, Барретт, Майерс, а равно и русские – Аксаков, Бутлеров и Вагнер.

Словом, он произвёл на семейство генерала весьма благоприятное впечатление. Они с удивлением и даже неким пиететом посматривали в его сторону. А сам Гладышев считал часы и минуты до вечернего сеанса, на который должен был приехать пан Соболевский со своей супругой.

Интересно, зачем этому славному генералу и его толстенькой женушке понадобился контакт с мёртвыми, мимоходом думал он. Чего им без этой жути спокойно не живется. И пока он прикидывал, для чего чете Федоровых понадобился спиритический сеанс, к нему подсела супруга генерала и, начав издалека и окольными путями, выдала ему страшную тайну о том, что она собирается узнать у духов, выйдет ли их дочь Катенька замуж. А равно и попросить у духов подсказку, где им искать жениха.

«Ну, в общем-то, этого и стоило ожидать, – не без насмешки подумал он. – Сейчас вам духи насоветуют. Держите карман шире».

Его так и не оставляло смутное осознание того, что чета Соболевских являет собой пример типичнейших мошенников и шарлатанов. Но, вспоминая сеанс в его собственном доме, он так и не мог понять суть всего этого обмана. Он постоянно возвращался мыслями к прошедшей среде и, увы, не мог придумать или объяснить того, откуда Соболевским были известны имена его ушедших родственников, а равно и то, отчего он своими ушами слышал голос собственной бабушки. Да и голос дяди был удивительно похож. А потом летающее по комнате привидение. Нет, что-то в этом есть. И в то же время, это – нонсенс.

Но не эти мысли будоражили его сознание и память. Главным было то, что в эпицентре всей этой мистики он видел незабвенный образ его тёмной мадонны с колдовскими и самыми прекрасными в мире очами. Кто же она? Ангел или ведьма? И эти чувства пьянили его сильнее, чем самое лихое вино.

Что я здесь делаю, с отчаянием думал он. Неужто я так и буду таскаться за ней по всему Петербургу? Эх, да я готов ехать за ней хоть на край света. Как бы мне хотелось пообщаться с этой девочкой наедине и вновь потрогать её за руку. Расспросить о её жизни. Хотя, отчего я вообразил, что она станет со мною разговаривать наедине?

Часы пробили десять вечера, и в прихожей генерала прозвенел звонок. Гладышев вздрогнул. Сердце его бешено забилось. Его лихорадило только от одной мысли о том, что сейчас распахнется дверь, и он увидит Барбару.

И это произошло. Через несколько минут она стремительно впорхнула в гостиную Фёдоровых – яркая, свежая и неизменно блистающая. Её щечки алели от мороза, а глаза казались огромными и влажными. Гладышев не мог отвести от неё восхищенного взгляда. Но мимоходом он заметил и то, насколько вытянулось лицо генеральши и её некрасивой дочери при виде их экстравагантной гостьи. Но Барбара, казалось, не обращала на это внимание. Она уже привыкла к тому, что в любом обществе все и всегда без стеснения таращились на неё.

Она же глядела на окружающих немного бессмысленным взором шоколадных глазищ и щурилась от яркости газовых ламп. В этот раз чертовка была одета во всё темное. Это была ажурная блуза из шелковой, заморской и жутко дорогой ткани, а так же бархатная длинная юбка в пол. Шею Барбары украшало дорогое колье. А черные волосы ее были убраны кверху и распущены по плечам. Боже, думал он, как же она хороша.

Ему показалось, что, увидев его среди участников сеанса, она немного смутилась и, взмахнув ресницами, опустила глаза. Вслед за ней тяжкой поступью в комнату ввалился угрюмый Казимир. Петровского с ними не было. Видимо, хитрый консультант, как и обещал, отбыл за границу, весело подумал Гладышев. В комнате раздался робкий шепот. И только ныне Михаил Алексеевич заметил, что помимо самого генерала, его супруги и их нескладной дочурки, в комнату собралась и прочая публика. Это были две немолодые родственницы Федоровых и еще два каких-то джентльмена. По-видимому, это была родня семейства Фёдоровых.

– Выключить газовый свет и зажечь свечи, – командовал Казимир. – Убрать все иконы.

– Так уж давно, батюшка, убрали, – робко отвечала генеральша.

А дальше всё происходило ровно так же, как и произошло в доме самого Гладышева, в прошедшую среду. Только в этот раз нашему герою не удалось сесть рядом с Барбарой и взять в свою ладонь ее тонкие прохладные пальчики. Его опередил сам генерал. Он решительно оттеснил Михаила и уселся по левую руку от Барбары. А справа от неё восседал угрюмый Казимир. И Гладышеву ничего не оставалось, как занять место в середине стола. Зато, теперь он мог отлично видеть её лицо.

А далее всё шло точно по тому же сценарию, что и накануне. Казимир теперь призвал духа Анеэля. Этот дух помогал спиритам исключительно по пятницам. Казимир читал какой-то неизвестный заунывный псалом, обращаясь за помощью к потусторонним силам.

– Да отверзятся нам врата истины! – громогласно заявил он. – Возьмёмся за руки, братья и сёстры.

И после этих слов стол приподнялся над полом и задрожал ещё сильнее, чем в доме Гладышевых. По спине Михаила заструился пот.

«Так, спокойно, – пытался он образумить самого себя. – У этого фокуса должно быть какое-то физическое объяснение. Наверняка этот боров сам приподнял этот стол».

Не смотря на липкое чувство страха, Гладышев постарался незаметно заглянуть под столешницу. Но ему не удалось разглядеть под длинной скатертью ровно никаких рычагов, могущих произвести весь этот странный фокус. А дальше, когда к немалому изумлению присутствующих, стол встал-таки на место, в ход пошла доска Уиджи. Планшетка скользила по деревянному полотну, и все присутствующие с нарастающим трепетом читали буквы, которые ловко складывались в слова и целые фразы.

Первым на контакт вышел отец генерала. Как и в прошлый раз, Казимир впустил в своё тело прибывшего духа, и бравый вояка, трясясь от страха и изумления, пообщался с собственным покойным отцом. Сие свидание закончилось бурными слезами. Генерала насилу успокоили, сунув ему к носу английского табаку. Потом на связь к живым вышел дух их убитого на войне сына. Тогда уже рыдал не только генерал, но и его несчастная супруга и дочь. В сущности, в эти скорбные минуты рыдало почти всё семейство.

Гладышев тоже не остался равнодушным к подобной встрече, однако, даже в эти сентиментальные мгновения он искал глазами ЕЁ глаза. И готов был отдать голову на отсечение, что и она украдкой тоже смотрела в его сторону.

После того, как все присутствующие утерли слёзы, навстречу собравшимся пришёл еще один дух. В его поведении все узнали некого дядю Николя, слывшего при жизни весельчаком и балагуром. И именно он сообщил участникам, что Катрин выйдет замуж ровно через год. И что жениха следует искать тоже из военных.

– Какого же рода войск будет женишок? – поинтересовался въедливый генерал.

На что жена шикнула, а Катрин сделалась от стыда пунцовой. Но дух дяди не растерялся и добавил, что жених, скорее всего, будет бравым кавалеристом.

Напряжение среди присутствующих спало. Все немного оживились. А после пошли вопросы от прочих родственников. Одна из дам спросила о результате какой-то судебной тяжбы. Другая спрашивала о продаже старого дома. Казимир отвечал на вопросы собравшихся ровно до тех пор, пока по его мясистому лицу не прошла некая судорога, исказившая крупные черты. Тогда он прерывисто задышал, а Барбара стремительно поднялась и объявила всем присутствующим, что сеанс окончен, ибо Казимир устал, и ему срочно требуется отдых.

Свечи были потушены, а в комнате вновь загорелась большая люстра с газовыми рожками. Федоровы оживленно обменивались яркими впечатлениями, генеральша продолжала всхлипывать, вспоминая своего покойного сына Петрушу. Казимир складывал доску и какие-то старинные книги. А Барбара помогала ему в сборах. Потом к ним подошел генерал и завёл какой-то разговор с Соболевским. В эти минуты Барбара, свободная от разговоров, делала вид, что торопится уйти. Она двинулась в сторону коридора. А Михаил тут же отправился вслед за ней.

– Барбара Александровна, – окликнул он её.

– Да? – она остановилась и удивленно посмотрела в его сторону.

– Могу я присутствовать и на других ваших сеансах?

– Ваше право, господин Гладышев, присутствовать там, где вам хочется, – с лёгкой улыбкой произнесла она.

– То есть вы не против?

– Как я могу быть против? Вы определенно желаете преодолеть свой скептицизм и стать приверженцем спиритизма?

– Возможно, – улыбнулся он в ответ. – Но ещё больше я мечтаю лишь об одном – вновь и вновь видеть вас.

– А вот это явно ни к чему, – она покраснела.

Но не успел он что-либо ответить, как в коридор грузной походкой вошёл Казимир. При виде супруга Барбара изменилась в лице и спешно проследовала в гардеробную.

Так или иначе, но теперь наш герой стал с нетерпением ждать следующей среды.

Глава 4 Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

– Быть может, его благородие желает кофе или ещё коньяка? – внезапный вопрос официанта вывел его из пелены густых воспоминаний.

За холодным окном всё так же роилась чернильная мгла. Не было видно ни зги. Только красные искры, треща, отлетали от крыши паровоза.

– Да, принеси-ка мне, голубчик, ещё рюмку конька и кофе.

– Сию минуту, – вежливо кивнул официант и удалился по ковровой дорожке вглубь длинного салона.

Гладышев огляделся. В ресторане, помимо него, сидела одна пожилая пара и какой-то офицер. Интересно, который час, подумал Гладышев. Он вспомнил о том, что забыл свой брегет в купе.

«Пожалуй, меня скоро выгонят отсюда. Да и не мешало бы, поспать», – ленивые мысли с трудом ворочались в голове. – Интересно, где мы сейчас?

– Голубчик, а где мы едем? – спросил он у официанта, когда тот принёс ему на подносе рюмку коньяка и фарфоровую шашечку кофе.

– Ночью будет большая остановка в Вильно.

– А сейчас сколько время?

– Скоро полночь, – сухо отвечал официант. – Что ещё желает господин? Шоколад, лимоны, птифур? Есть эклеры, суфле…

– Ничего пока не нужно. Ступай. Я посижу ещё немного и пойду спать.

Официант кивнул и удалился. Гладышев сделал глоток коньяка и вновь уставился в темноту за окном.

Санкт-Петербург, март 1907 г.

В следующую среду сеанс проходил у графини Трубниковой. Она была вдовой и проживала в доме с двумя несовершеннолетними сыновьями на Инженерной улице. От общих знакомых Гладышев узнал, что сия вдова давно уже была увлечена спиритуализмом. Но у неё с семейством Гладышевых не было ровно никаких общих знакомых. И Михаил долго думал о том, как же ему попасть на этот сеанс. И тут на одной из страничек «Ребуса» он совершенно случайно прочёл заметку, посвященную графине Трубниковой. О том, что она являлась ярой мартинисткой[13] и чуть ли не лично была знакома с самим Папюсом[14] . А последний, по намёкам досужих журналистов, давал спиритические сеансы даже при дворе императора.

Тогда наш герой решил пойти «ва-банк» и проявить себя истинным авантюристом. Он рассудил о том, что наверняка на сеансах у графини Трубниковой бывает довольно много народу. Ведь графиня вращалась в обществе разных магов, прорицателей, гадалок и любителей оккультных практик. И хоть круг этот нельзя было назвать слишком уж широким и публичным, однако, и к нему могли прибиться совершенно случайные люди.

«Ну, право, не масоны же они, – напряженно думал Михаил Алексеевич, придумывая причины своего визита к Трубниковой. – Совру, если что, что меня пригласил лично Казимир».

Словом, он не знал, как пойдёт разговор, и куда его выведет кривая. Но желание вновь увидеть Барбару было намного сильнее возможных недоразумений и даже явного позора. Он приехал на квартиру к Трубниковой за час до назначенного сеанса. Ему открыла прислуга и, приняв у него пальто и шляпу, проводила в гостиную. К счастью для Гладышева, в ней уже находились какие-то дамы и господа. Они тихо и деловито переговаривались меж собой. Как только Гладышев почти успокоился, к нему сзади подошла высокая и сухопарая брюнетка, одетая в тёмное, элегантное платье. Наш герой успел бегло осмотреть её лицо и фигуру. Это была довольно миловидная и особа, лет тридцати.

– Мы с вами знакомы? – строго спросила она, смерив Гладышева неприветливым и напряженным взглядом серых глаз.

– Нет, госпожа Трубникова, – начал он, мучительно думая о том, как же зовут хозяйку и проклиная себя за легкомыслие.

И тут ему на помощь пришёл какой-то полный и седой господин. Он стремительно вошёл в гостиную и, направившись к хозяйке, произнес:

– Аделаида Ивановна, дорогая. Мчал на всех парах, боялся не успеть.

– Ничего. Ещё есть время, проходи Клим. Ещё не все наши собрались. Казимир и Барбара будут к одиннадцати.

Они вполголоса обменялись какими-то, им двоим известными новостями, а после хозяйка вновь решительно подошла к Гладышеву.

– Вы так и не ответили мне, господин…

– Гладышев. Меня зовут Михаилом Алексеевичем.

– Так чем я обязана, Михаил Алексеевич? – холодным тоном вопрошала его хозяйка.

– Я был недавно в Париже, – начал, краснея и заикаясь, Михаил, – и там я имел честь быть представленным господину Папюсу. Мы часто разговаривали с ним о спиритическом движении в России, и он мне много о вас рассказывал, – Гладышеву казалось, что он говорит слишком туманно и неубедительно.

Как ни странно после этих слов строгий взгляд Аделаиды Трубниковой чуточку потеплел.

– Ну и? – спросила она с лёгкой усмешкой. – Он прямо в Париже пригласил вас ко мне?

– Нет, простите. Я, верно, должен уйти, – Гладышев готов был провалиться сквозь землю, внутренне проклиная всех репортеров, пишущих заметки в «Ребус» и ему подобные журналы.

Позднее, уже вникнув в суть и детали подобных тайных спиритических обществ, он понял, что графиня Трубникова была с ним ещё довольно вежлива в тот день. Дело в том, что незадолго до этого мероприятия её вызывали в «Особый отдел» для дачи показаний о деятельности некой оккультной секты, которую подозревали в связях с социал-демократами. И Трубникова, как никто иной, знала, что и к её дому будут приставлены филеры и сыщики.

И, наконец, он решился сказать правду, ну или почти правду:

– Аделаида Ивановна, не гоните меня. Я пришёл к вам из-за госпожи Соболевской. Мне крайне нужно её увидеть и поговорить с ней.

– Вот как? Что ж, раз так, то оставайтесь, – великодушно согласилась она и посмотрела на гостя недоумённо. – Но ведь она здесь будет с Казимиром. А с ним шутки плохи…

– Я знаю… – смущаясь, отвечал он. – Но у меня нет иного выхода. Ради бога, простите. И поймите меня, если это возможно…

– Ну, уж нет, голубчик, понимать вас я не стану… – казалось, что она колеблется. – А сам сеанс – это лишь предлог? – не без иронии произнесла она.

– Нет, ну, что вы. Я очень увлечен всем этим. Я нахожусь лишь в самом начале пути. Я, в сущности, еще неофит в спиритизме. Но я… Право, это же очень всё тонко, и много загадок…

– Хорошо, оставайтесь, – её голос казался теперь намного дружелюбнее. – Я оставляю вас в своём доме вовсе не из-за сочувствия к вашим амурным похождениям. А скорее из-за уверенности в том, что вряд ли в «Особом отделе» могут работать такие недотёпы, как вы, господин Гладышев, не могущие придумать даже толковую легенду.

И она отошла от него, не утаивая лукавого смеха.

Надобно сказать, что круг приглашённых постепенно расширялся. В передней то и дело раздавались трели звонка, и в зал один за другим входили всё новые и новые люди.

«Не мудрено, если среди всей этой толпы „любителей спиритизма“ вдруг и вправду окажется кто-то из полиции», – думал наш герой.

К одиннадцати часам раздался ещё один звонок, и на пороге появился граф Соболевский собственной персоной и воздушная, словно облачко, пахнущая дивным ароматом, кареглазая Барбара. Михаил с нескрываемым восторгом рассматривал контуры её стройной и необыкновенно пленительной фигуры, облачённой в вишневый атлас и кружево. Он видел и не мог ошибаться – её глаза вспыхивали и искрились от тихой радости, когда среди людской толпы она встречала горящий взор этого дерзкого брюнета.

А далее всё происходило ровно так, как и на предыдущих сеансах.

Если бы не новое происшествие, заставившее нашего героя испытать несколько весьма тревожных минут.

Казимир, как водится по сценарию, вызвал из небытия и впустил в себя очередного духа. На этот раз этим духом оказался не кто иной, как покойный супруг хозяйки дома, Аделаиды Ивановны. И тут с Казимиром произошли довольно странные и весьма жуткие метаморфозы. Его грузное тело согнулось пополам, а после спина распрямилась, а голова отклонилась вбок и назад. Взгляд его и без того неприятных глаз сделался мертвенным и тусклым. Казалось, что в его зрачках затаилось совершенное безумие. Он заскрежетал зубами, а после, словно не по своей воле открыл рот. Вернее провал тёмного рта.

И о, боги! Прямо из глотки Казимира потекла какая-то странная белая субстанция, похожая на растопленный жир или мыльную пену. Излучая некий люминесцирующий, почти неоновый свет, эта белая, воздушная жижа вдруг взвилась, словно облако, над головой медиума, и в ней чётко обозначился лик незнакомого мужчины.

Одна из дам, сидящих за столом, вскрикнула и лишилась чувств. Кто-то из мужчин, не выдержав подобного видения, чертыхаясь, выскочил из-за стола, с грохотом опрокинув стул. А графиня Трубникова всплеснула руками и произнесла:

– Господи, Альберт. Это ты??!

Все, сидящие за столом, стали о чём-то оживленно и громко спорить.

– Тихо, тихо, господа, – вдруг занервничала Барбара. – Прошу вас, тише. Это эктоплазма[15] . И если вы станете кричать или включите свет, она тут же вернется назад, в тело Казимира, причинив ему сильную боль. Прошу вас, будьте аккуратнее. Не делайте резких движений. С нами на связь вышел граф Трубников.

По комнате тут же распространился странный запах, похожий на запах озона. Гладышев смотрел на это неприятное действо, и у него от отвращения и страха холодела спина.

– Да, господа, это эктоплазма! – торжественным и восхищенным голосом произнесла сама хозяйка, графиня Трубникова. – Это же Альберт! Мой Альберт…

В белой, склизкой и пенистой субстанции произошло некое шевеление. Всем показалось, что контур мужской головы отделился от остальной облачной массы и зажил своей собственной жизнью. Голова кивнула и закашлялась. Гладышеву почудилось, что реальность перенесла его в какой-то странный и скорее дурной сон. Он смотрел на происходящее и не верил собственным глазам. Господи, как такое возможно, думал он и потихоньку щипал себя за кисть освободившейся руки.

Белый призрак откашлялся и, вперив мёртвые очи в собственную жену, вдруг произнёс неестественным металлическим голосом:

– Аделаида, зачем ты спишь с Потоцким?

Публика на миг онемела, а после густая тишина разорвалась возгласом изумленной графини:

– Что ты, Альберт! Это всё злые наветы! Я до сих пор верна тебе…

– Лжёшь, неверная! – белая голова захохотала, а после вновь закашлялась.

А комната наполнилась шепотом изумленных гостей.

– Господи, Альберт, – графиня залилась слезами. – Ты так и не излечился от чахотки?

Шепот приглашенных стал ещё явственнее.

– Тише-тише, господа, – с тревогой повторила Барбара. – Не разговаривайте слишком громко.

Но, не смотря на все призывы к тишине и спокойствию, кто-то из присутствующих всё же нарушил запрет и зажег керосиновую лампу. Может, это сделал человек, который работал на полицию, а может кто-то из слуг, тайно следивший за всем сеансом. Так или иначе, но после того, как лампа осветила часть комнаты, Казимир хрипло вскрикнул, будто ему и вправду стало невыносимо больно, а белая субстанция, в которой все узнали присутствие образа покойного графа, стала на глазах таять, скукоживаться и лезть назад в горло к несчастному Соболевскому. После того, как в его глотке мелькнул лишь след, похожий на прощальный взмах белого платка, Казимир в очередной раз содрогнулся, опустил голову и посмотрел на присутствующих крайне злым взором мутных глаз.

– Пся крев, канальи! – произнёс он свирепо и уронил голову на стол.

Дама, сидящая рядом с Михаилом, всхлипнула и тихонечко перекрестилась со словами; «Свят, свят!»

Мужчина напротив, наоборот, не сдерживаясь, произнёс в ответ весьма недвусмысленную фразу:

– Идите вы все к чёрту, господа! Я лично пас…

Даже нашему герою, привыкшему за эти несколько дней к разного рода несуразицам и мистике, сделалось крайне муторно. Первое о чём он подумал, это то, как бедная Барбара может терпеть возле себя эдакое рычащее и изрыгающее эктоплазму, чудовище.

После хриплого ругательства Казимира, все присутствующие вскочили со своих мест и отбежали от стола. За столом осталась лишь сама графиня и бесстрашный Гладышев, которому более всего хотелось схватить Барбару в охапку и увезти её подальше от всех этих страшных мест и этих странных людей.

Пока он мечтал о том, как крепко сожмёт ее в своих объятиях, сама Барбара совсем не разделяя его романтического настоя, напротив, хлопотала возле повергнутого супруга. Она поила мужа водой, обмахивала газетой и всячески приводила в чувства.

Сеанс у графини Трубниковой в ту ночь завершился совсем не по тому сценарию, которого ожидала сама хозяйка этого дома. Спустя четверть часа она с виноватым видом, не обращая внимания на прочих гостей, прощалась с четой Соболевских. Гладышев же, стоя в стороне, старался уловить любую информацию о том, где Соболевские могут оказаться в эту же пятницу. Среди негромкого и монотонного разговора на смеси французского и польского, когда графиня Трубникова пыталась деликатно загладить собственную вину перед паном Соболевским, он довольно явственно услышал новый адрес и новую фамилию. Ему показалось даже, что Барбара нарочно чуть повысила голос и украдкой, но со значением посмотрела в его сторону:

– В пятницу мы будем в доме графа Горячева, на Невском… – твёрдо произнесла она.

Увидев блеск её шоколадных глазищ, он, словно пьяный, пошатываясь, пошёл прочь от прихожей, по чужому коридору и, свернув в первую попавшуюся, не освещенную гостиную, прислонился спиной к стене и закрыл усталые глаза. Сердце гулко бухало в груди. У него уже не было сомнений – она знает о его чувствах. А возможно и разделяет их. Он опустился на пол. С его губ не сходила блаженная улыбка.

– Да, чёрт возьми… – прошептал он в темноте. – Да!

Прошедшие две недели он редко бывал дома и совсем забросил свои научные статьи и геологические рефераты. Все его дни проходили в погоне за Соболевскими. За образом несравненной Барбары. Ему казалось, что помимо неё не существует ровно никакого другого мира. Она и стала для него всем миром.

В ту ночь, когда он вернулся домой совершенно счастливым, напевая под нос мотив Штрауса, в его комнату тихо вошла его неугомонная супруга Татьяна.

– Мишенька, – негромко проговорила она, глядя на него преданным и кротким взором. – Ты что, снова всеми днями работаешь в своей библиотеке? К диссертации уж, верно, приступил?

– Да, то есть, нет, – отрешенно произнёс он, уводя счастливый взгляд.

– Мишенька, любовь моя. Я так соскучилась…

Она обвила его горячими руками и крепко прижалась к его груди, животу и паху. В полумраке томно блеснули её влажные от страсти, подведённые французским карандашом, зовущие глаза. Гладышев не стал противиться. Он сжал до хруста её полное тело…

В его мозгу вспыхивали и гасли всё новые и новые мысли:

«Зачем я с ней, когда должен обнимать другую? Но, и эта тоже жаждет моей ласки. И вполне достойна её. Да, если не любви, то хотя бы ласки. Чем же она виновата? В общем, я, видимо, подлец. И плохой муж. Хотя, почему плохой? Я ведь могу. Сейчас я прекрасно могу, да и ранее мог. Отчего я должен пренебрегать? Это ведь обычная женщина. И она моя жена. Я давно уже ни с кем не имел близости. Да, я желаю животного наслаждения. Отчего нет?»

– Да! – вдруг решительнее взревел он и стал с жадностью осыпать поцелуями обильные груди Татьяны.

Она вся обмякла и застонала от сладкого потрясения. Задохнулась от того напора, с каким он внезапно обрушился на неё. Этой ночью он воображал себя могучим викингом или гунном. Ему нравилось повелевать женой и быть бесстыжим и почти жестоким в своих необузданных фантазиях. Ему казалось, что он владеет несколькими женщинами. Что все они – его пленницы, захваченные в бою невольницы. И каждая из невольниц готова к своей участи, и ожидает лишь очереди, чтобы отдаться своему господину. И в этой очереди вместе со всеми стоит и она, его милая возлюбленная по имени Барбара. Та, что слаще для него всех прочих жён и наложниц. Но он не имеет права пренебрегать и теми, менее желанными, чья очередь уже подошла. Образ возлюбленной, словно мираж, маячил где-то на почётном месте. Среди прочих. Но, как нечто самое сладкое, что он заполучит, словно награду, в самом конце. И, смакуя, будет наслаждаться ею дольше и вдумчивей, чем прочими.

Его пальцы сжимали тугие Татьянины соски. Руки скользили по округлым плечам, переходили на плавные линии талии и полный мягкий, словно перина, живот. Не слушая её возражений, он с жадностью и почти звериным рвением ощупывал ее пухлый, сильно выступающий лобок, мокнущий скользкой влагой. Обезумевшая от счастья Татьяна, повинуясь животной тяге, широко раздвигала налитые ляжки и сама насаживалась на его горячий и тугой жезл.

А где-то, совсем рядом, на мысленном экране, лежала обнаженная и прекрасная Барбара, изнывающая от страсти и похоти. Она тоже желала его в этот самый миг. О, как же она его желала! Её тонкие руки в смятении скользили по животу и ниже. Она пыталась облегчить себе эту муку. Пальцами…

А он шептал ей:

– Погоди, дойдёт очередь и до тебя. Потерпи, милая…

Ему нравилось оттягивать этот миг и чуточку мучить её, занимаясь любовью с другой. Заставить ревновать. Хоть немного.

– Какая очередь? – задыхаясь, спрашивала наяву Татьяна. – О чём ты, Миша?

– Не о чем. Замолчи… Это я сам с собою разговариваю.

– А… – стонала она, исступленно двигаясь навстречу.

– Какая же ты самка, Танька, – восхищенно шептал он. – Какая самка… А ну, встань-ка задом. Голову ниже… Прогнись… Самка…

Он любовался упругими половинками её великолепного пышного зада с открытым альковом, истекающим соками и призывно ждущим его вторжения.

– Ты очень красивая, – он стискивал ладонями её колышущиеся груди. – Как жадно твоя мохнатая красавица хватает его… И сжимает… Да, так… Ещё… Замри…

На самом излёте этого мысленного «танго втроем» он исторгнул из себя имя возлюбленной, так и не дождавшейся в эту ночь своей законной очереди.

Он крикнул: «БАРБАРА!»

Но к счастью, в этот раз ему удалось не произнести это имя вслух. Он лишь зашипел, заклокотал безумной глоткой нечто похожее на звук: «Б-рр…»

И подавил его в себе, в самый последний миг…

Потом он долго курил, глядя в тёмный потолок и чувствуя на своем плече тяжесть мягкой руки Татьяны. В голове было легко и пусто… Он внутренне усмехнулся своим нелепым самцовым фантазиям. Но уже через полчаса вспомнил и о своей маленькой фарфоровой Аннушке, и его чресла вновь загорелись и налились тяжким похотливым жаром. Теперь он стал представлять, как заставил бы Аннушку ласкать по очереди Барбару и Татьяну… А потом всех троих. По очереди… ух…

Перед его мысленным взором появились и другие дамы, те с кем он хоть однажды имел какие-то страстные отношения.

Кровь снова вскипела в его жилах. Изумленная Татьяна стонала под натиском неистовых мужниных ласк, мысленно благодаря Всевышнего за каждую минуту этой необыкновенной мартовской ночи.

Наутро, лежа в постели, довольная, как никогда ранее, осчастливленная Татьяна, вдруг изрекла следующее:

– А что, Мишенька, видно прав был Петровский.

– В чём это?

– Он сказал, что теперь у нас с тобою всё изменится.

– В каком смысле? – насторожился он.

– А в таком, что любовь теперь у нас будет такая, что все завидовать начнут.

– А почему вы с Петровским вдруг обсуждали подобные вещи?

– Ну, как же почему. Он ведь, помимо магии и спиритизма, занимается консультированием по семейным вопросам.

– И чего он там мог тебе насочинять? Какие еще консультации дать? – он высвободил руку, на которой лежала растрепанная голова супруги, и отодвинулся к стене. – Рассказывай, что ещё он тебе успел посоветовать?

– Да, не сердись, Мишенька. Ничего плохого он никогда мне не говорил и не настраивал против тебя.

– Ещё бы не хватало! Скажи, каким образом этот проходимец вообще оказался в нашем доме? – грозно спросил он и тут же осекся, сообразив, что без Петровского он никогда бы не узнал о существовании Барбары.

– Не сердись, Мишенька, – жена гладила его по голой волосатой руке. – Ведь даже твоя бабушка и дядя покойные наказывали тебе ценить наш семейный союз. Ты же помнишь, что они сказали той ночью?

Гладышеву сделалось тоскливо. Он встал с кровати и, посмотрев в преданные, словно у старой собаки Татьянины глаза, обронил:

– Выбрось из головы эти глупости. Все эти спиритические сеансы – одно сплошное надувательство.

– Как же, Миша, надувательство? – моргая ресницами, шептала растерянная Татьяна. – Ведь одну правду они нам тогда сказали.

– Какую, Таня, правду?

– Ну как, какую? – в её голосе послышались плаксивые нотки. – Про нас с тобою… Чтобы любил ты меня.

В эти минуты её полное и бледное ото сна лицо, шея и руки вновь показались ему непривлекательными, а то, что она пыталась ему внушить, и вовсе выглядело жалко и малоубедительно. Он понимал, что бедная Татьяна, подобно утопающему, хваталась за любую возможность, удержать его подле себя.

– Все откровения моих почивших родственников – это фокусы, дражайшая Татьяна Николаевна, – холодно произнёс он, стараясь, не смотреть ей в глаза.

Он натянул домашние брюки и накинул на плечи халат.

– Как же так, Миша… – вдруг заплакала она.

Увидев её глаза, полные набегающих слёз, ему стало стыдно за её унижения, он присел рядом и положил руку на её округлое плечо.

– Успокойся. Дай срок, я узнаю, каким образом был устроен весь этот обман.

– Мишенька, не сердись. Давай я тебя покормлю. Там пирожки вкусные и антрекоты, – утирая слезы, шептала она, вновь предано заглядывая ему в лицо.

– Плохо дело, – устало сообщила присмиревшая Татьяна своей подруге Серафиме за очередным чаепитием.

– Что так?

– Обманул меня чернец Гришка, – скорбно выдохнула она.

– Господь с тобою! – Серафима всплеснула руками и недоверчиво посмотрела на Гладышеву. – Отчего ты так решила?

– Не поверил Миша в их сказки за тем «столом верчёным». Говорит, что, мол, мошенники то были.

– Надо же… – Серафима отставила чашку с чаем. – Неужто и призраков тех не было вовсе?

– Говорит, что не было, – поджав губы, произнесла Татьяна.

– Но, как же… Я то видала… И слышала всё явно.

– И я видала! – почти крикнула Гладышева. – А что толку? Не верит он в эти сказки…

Обе замолчали. Татьяна машинально размешивала в чае сахарный песок.

– Ну и пусть не верит. Главное, чтобы тебя любил, – возразила Серафима.

– Да, – вздохнула Гладышева. И улыбнувшись украдкой, доверительно сообщила подруге радостную весть: – Пришел вчера, набросился на меня, как зверь голодный. Всю измял, извалял… Всю ноченьку из рук не выпускал, – после крайних слов она густо покраснела.

– Ну, дай то бог, – радостно закивала Серафима. – Глядишь, снова понесешь от него.

– Эх, да это вряд ли. Доктор-немец же сказал, что не будет у меня более детей.

– Ой, да кабы все эту немчуру учёную слушали, – с вызовом произнесла Серафима. – Нашла, кому верить.

– Ох, знаю, что глупая я, да доверчивая без меры. Вот и Петровский же с этими Соболевскими явно меня надул.

– Да, та змея, его сестрица, хоть кого надует. Сразу видно – наглая бабёнка.

– Ох, и наглая… – закивала Татьяна.

И вновь обе замолчали.

– Ты бери, Серафимушка, булки. Хорошие нынче испекла Марфа, – Татьяна подвинула тарелку с сахарной сдобой.

– Хорошие, – согласилась Серафима.

– Слушай, Серафима, а кинь-ка мне снова на картах.

– На что, милая?

– На то, любит он меня, или нет. И есть ли у него сейчас полюбовница?

– А что? И кину, – легко согласилась подруга. – Отчего не кинуть? Давно не гадали мы с тобой.

– Давно, – согласилась Татьяна, убирая со стола посуду и освобождая место для гадания.

Через четверть часа Серафима, важно разглядывая карточный крест, вещала в доверчивые уши Татьяны:

– Вот, гляди, тут дороги у него. Видно, много ездит куда-то.

– Это правда, – кивала Гладышева. – Миша много по городу ездит. Он же сейчас работу какую-то пишет. Научную… – важно произнесла она.

– Ну, вот и дорог потому много. И дом казенный, видишь?

– Вижу. Это библиотека его. Он там, в читальном зале, часами сидит.

– Да. А вот и короли разные, и хлопоты ему ложатся. Интерес нечаянный.

– Ага-ага, – кивала довольная Татьяна. – А полюбовниц-то разве не видно?

– Нет, не вижу ни одной, матушка.

– А это что за крестовая дама рядом с ним?

– Какая дама?

– Да, эта!

– Нет, это не дама, это его желание ложится такой картой. Желание короля.

– А… – недоверчиво протянула Гладышева. – Точно нет никого?

– Да, точно, я тебе говорю.

– Ну, ладно тогда… Пойду я, подремлю немного. Ночь-то всю ведь не спала. Мой-то, словно кот мартовский… Всю-то ноченьку… – глаза Татьяны сияли от счастья.

– Иди, иди, голубушка, – с понимающей улыбкой отвечала ей приживалка Серафима.

А что же наш герой?

С начала марта по конец апреля Михаил Алексеевич так и ездил по всей столице, неотступно преследуя чету Соболевских. За всё это время ему лишь дважды удалось чуть ближе, украдкой пообщаться с Барбарой.

Первый раз это было в одной из квартир, где после сеанса Казимир отошел с хозяином дома в соседнюю комнату, а Гладышев, подобно пьяному юноше, нагло и решительно уставился на сидящую за столом Барбару. Она тоже посмотрела ему прямо в глаза. И этот взгляд её карих вишен обжёг его сильнее огня. Она смотрела на него, не мигая, несколько мгновений. И тут он вспомнил о том, как многие за глаза называли Барбару змеёй.

– Какие у вас глаза, Барбара Александровна, – в смятении прошептал он.

– Какие? – взмахнув стрелами ресниц, с улыбкой, вызывающе спросила она.

– Безумно прекрасные, – отвечал он, затаив дыхание и в упор рассматривая её совершенные черты.

Она не выдержала его взгляда и опустила ресницы.

– Такие, – продолжал он, – что вот уже больше двух месяцев, как я не сплю ночами.

– Отчего это?

– А то вы не знаете…

И в этот момент Казимир вернулся в комнату и велел Барбаре собираться.

А далее он вновь и вновь всякий раз оказывался на очередном сборище столичных поклонников спиритизма. Даже равнодушный, словно скала Казимир, не замечавший, казалось бы, присутствие Гладышева, однажды посмотрел в его сторону с неким, более пристальным интересом и изрёк:

– Господин Гладышев, вы стали нашим неизменным спутником?

– Определенно, граф, – стараясь быть предельно учтивым, произнёс Михаил.

– И что вам дало подобное тщание и глубокий интерес? Вы перестали быть скептиком? За эти пару месяцев мы сумели убедить вас в том, что спиритизм является серьезной наукой? Убедить в том, что душа человеческая бессмертна, и что мы можем связываться со многими развоплощенными душами? – и он посмотрел на него испытующим взором мутных глаз.

Михаилу показалось, что в этих глазах, помимо вопроса, таилась и некая усмешка. Чёрт возьми, с тревогой подумал наш герой, наверное, он давно обо всём догадался. Я бываю порой так неосторожен в своём явном внимании к его жене. Ещё не хватало, чтобы он разозлился и увёз Барбару прямо сейчас за границу.

– Определенно Казимир Викторович, в моём ревностном познании сего предмета произошёл значительный прогресс.

– Вот как? – пан Соболевский иронично приподнял лохматую бровь.

– Понимаете, я, как естествоиспытатель и инженер, привык всегда полагаться только на личный опыт. А опыт порой бывает… «сыном ошибок трудных», – витиевато отвечал покрасневший от стыда и будто застигнутый врасплох Михаил. – Но и опыт не приходит к нам мгновенно. И я хотел бы плотнее погрузиться в тему… И потому, – он не смог закончить фразу и, запутавшись, смутился от проникновенного взгляда Казимира.

Теперь он явственно чувствовал, что этот человек-гора вовсе не столь близорук и легковерен, каким казался вначале. Михаил понимал, что ныне Казимир отчётливо видит его насквозь. И что он отлично понимает, отчего этот тонконогий, наглый и смазливый брюнет скачет вслед за ними по всему Санкт– Петербургу и его пригородам. И что только его ленивое благодушие и рамки приличия удерживают Казимира от того, чтобы указать нахальному ухажеру на дверь.

А вдруг и сама Барбара втайне смеётся надо мной, думал он. Смеётся и обсуждает мои ухаживания со своим троглодитом. Беглым взглядом он посмотрел в сторону Барбары. Она сидела с невозмутимым выражением лица. И только по легкому трепету кончиков её тонких пальцев он понял, что нет, не обсуждает. Что она не смеётся над ним за глаза. Что она, если ещё не его союзница, то, по крайней мере, уже не чужая и не враг ему.

Все эти мысли, подобно ласточкам, пронеслись в его бедовой голове за какие-то несколько мгновений. О, эта тонкая игра ума. Но ход его размышлений вновь прервал тяжкий глас Казимира:

– Так что же говорит ваш опыт?

– О, он говорит мне о том, что в этом что-то есть. В спиритизме, я имею в виду.

Казимир улыбнулся улыбкой комодского варана и отвёл от него взгляд потухших и вновь ставших равнодушными серых глаз.

В тот день, когда Михаил приехал домой, он ещё долго ворочался с боку на бок и не мог заснуть. Ему было мучительно стыдно от того, как Соболевский разговаривал с ним в её присутствии. Он определенно давно раскусил меня, рассуждал Гладышев. А не гонит меня лишь потому… А чёрт его знает, почему. Может, он, словно огромный питон, подождет, пока я полностью утрачу свою бдительность… Тогда он и проглотит меня, словно маленького чёрненького кролика. Или наложит на меня какое-нибудь мудреное заклятие с помощью злых духов. Да, скверное дело.

Что касаемо его опыта и всяческих разоблачений самих спиритических сеансов, то об этом даже не было и речи. Несколькими днями ранее он довольно бодро пообещал супруге, что разоблачит всех мошенников, подвязавшихся на ниве спиритуализма. Разоблачит и выведет на чистую воду. Но, какое там! Чем дольше он присутствовал на сеансах, проводимых Соболевскими, тем скорее готов был согласиться, что все их действа были прозрачны, верны и правдивы. И что в них нет ровно никакого обмана. А когда он видел её прекрасные глаза, самые прекрасные глаза на земле, он и вовсе забывал обо всем на свете. Он с трудом осознавал и тот факт, что ему необходимо действовать в рамках приличий и участвовать в глупой игре, в которой он должен был изображать из себя святого и верного неофита, помешанного на спиритизме.

В одном из богатых поместий Петергофа, после очередного сеанса, на который было приглашено около двадцати человек, Казимир, как водится, стал изрыгать изо рта, носа и даже ушей белую субстанцию, которую Гладышев всякий раз лицезрел с откровенным отвращением. Все прочие присутствующие были в совершеннейшем изумлении, а особо чувствительные особы даже падали в глубокие обмороки. После сеанса, на котором хозяин поместья общался со своим покойным братом и сестрой, в комнате висел резкий запах озона. А Казимир, после длительной и весьма тяжелой манифестации, приходил в чувства. В чём ему помогала верная Барбара.

В этом имении Барбара с Казимиром должны были заночевать и выехать в Петербург лишь ранним утром. Михаилу и прочим гостям тоже отвели для ночлега несколько удобных комнат. Краем глаза Гладышев заметил, что грузной походкой Соболевский проследовал в отведенные им с супругой покои. И более не выходил оттуда. А Барбара ещё какое-то время разговаривала с хозяйкой дома. А после женщины удалились в одну из соседних комнат. Мучимый тоской, Гладышев не мог спокойно заснуть в своей комнате. Он вышел из спящего дома и прошёлся по аллеям весеннего сада. В воздухе тревожно пахло свежей листвой и сырой землёй. Ночи еще были прохладны, но повсюду разливался особый, юный дух, идущий от проснувшейся природы. Воздух был прозрачен и свеж. А в ближней роще уже пели соловьи, вызывая сердечный трепет и отчаянное желание любить и быть любимым. Прямо в поместье тёк широкий ручей, впадающий в небольшой искусственный водоём. От воды поднимался молочный туман. Пушистые ветлы низко склонялись к прибрежному песку, а круглый лик луны серебрил всё это великолепие.

Сердце Михаила сжалось от тоски. Господи, как же я хочу её увидеть и прикоснуться к её тонким пальцам, через которые течёт ток, магический ток любви. Она точно ведьма, думал он. Отчего я вот уже два месяца таскаюсь за ней и её ленивым и жутким цербером? Я забросил свою работу. На кой чёрт мне сдался их спиритизм? Заглядывать по ту сторону бытия – каков в этом смысл? Если я хочу быть счастливым – ТУТ! Тут, пока я нахожусь в этом сильном и вполне ещё здоровом теле. В том теле, котором хочется любить и всё-всё чувствовать. Каждой клеточкой. Раствориться в любимой. Проникнуть в её плоть, сплетясь руками и ногами, словно корнями одного дерева. Слушать биение её трепетного сердца. Целовать её груди… Господи, мне кажется, что я впервые в своей жизни полюбил. Полюбил по-настоящему. Но, почему она не моя?

Ему показалось, что где-то рядом хрустнула ветка. Он прислушался. Безотчетная надежда шевельнулась в груди. Неужели ей тоже не спится этой весенней ночью? Неужели она ищет меня?

И скорее от отчаянной смелости он вдруг прошептал в темноту:

– Барбара? Это вы?

Но ответом ему была гулкая тишина. Потом он услышал чьи-то торопливые шаги. Ему показалось, что в ночной свежести сада он отчетливо уловил тонкий аромат её колдовских духов. Это была она! Он бросился вслед за ней и нагнал её только возле самого дома, под тусклым светом нескольких фонарей, озаряющих монументальный портик с толстыми колоннами и двух мраморных львов. Дрожащий на ветру фонарь, обручем света скользил по пробивающейся траве газона и крашенной светлой скамье.

– Барбара, погодите, – горячо зашептал он. – Не ходите к фонарям. Там нас могут увидеть.

Она была одета в длинный плащ, отороченный мехом, а на голове её красовался персидский шёлковый платок. Неожиданно для него она посмотрела ему прямо в глаза тревожным взглядом и прошептала:

– Михаил Алексеевич, вы никого не видели в саду?

– Кажется, видел, – согласился он, дрожа ещё сильнее. – Там были вы, Барбара Александровна?

– Я не выходила сейчас в сад, – с нарастающей тревогой произнесла она.

– Что вас так испугало?

– За нами следят, Михаил Алексеевич. К нам приставлены люди из «Особого отдела». Мы уже привыкли с Казимиром. Но сегодня один наш друг передал нам, что мы ещё в большей опасности, ибо нас подозревают в связях с кружком социал-демократов. Они хотят арестовать и судить нас.

– Подождите, – дрожь исчезла из его голоса. – А какое отношение спиритизм имеет к политике?

– Никакого. Но это трудно доказать. На нас написано несколько анонимок. Знаете, иногда предателями оказываются даже самые близкие друзья.

После этих её слов, ему стало по-настоящему тревожно.

– Чем я могу вам помочь? – твёрдо спросил он. – Я готов. Вы прекрасно знаете, что ради вас я готов на многое, – голос вновь предательски задрожал. – Я жизнь свою отдам ради вас.

Её глаза озарились нежной и признательной улыбкой.

– Спасибо, – тихо произнесла она. – Пока мне ничего не нужно, мой верный рыцарь.

Она протянула руку и незаметно пожала кончики его пальцев, а после стремительной походкой ушла из сада в круг фонарного света, поднялась по мраморным ступеням, а после и вовсе скрылась за широкими дверями усадьбы.

– О чём ты с ним говорила? – тяжелый контур плеч качнулся возле оконного проёма, – не зажигай огонь. Из сада всё отлично видно. Так о чем ты с ним разговаривала?

– Пыталась понять, не работает ли он в Отделении сыска?

– Узнала? – хмыкнул он.

– Похоже, он чист…

– Куда ему в шпики идти. Кишка тонка. Какие-то слабенькие нынче пошли твои ухажеры. Ты не находишь?

– С чего ты взял, что он слаб?

– Тушуется, словно девица, мямлит что-то, краснеет. Одно слово – интеллигент. А вообще он мне уже порядком надоел. Вечно твой братец подсовывает нам каких-то недоумков. Скажи ему, чтобы не таскался за нами от квартиры к квартире.

– Скажу, – сухо кивнула она.

– Завтра по дороге из Петергофа, возле Лигово, нас будет ждать Каминский.

– Снова?

– Он передаст нам листовки и прокламации для рабочих Гданьска. Мицкевич заберет их у нас прямо из гостиницы.

– Но, Казимир, ты же понимаешь, что всё это опасно. Три представления подряд за нами следят два сыщика. Я их давно уже приметила.

– Всё знаю, Варенька, но надо.

– Они арестуют тебя, а я что стану делать? – в её голосе послышались тревожные ноты.

– Ты-то? Ты не пропадешь. Этот твой жиденок с усиками позаботится о тебе. Только намекни.

– Казимир, ты говоришь пошлости. Что ты несёшь? Он женатый человек.

– Разве? – хмыкнул Соболевский. – Что-то я за эти два месяца ни разу не увидел его в обществе супруги. Даром мы тогда его родственников на связь-то вызывали. Ох, и даром…

– Он просто искренне увлёкся спиритизмом.

– Ой, ли? А мне кажется, Варвара, что спиритизм – это лишь удобное прикрытие. Жид по уши влюблён в тебя.

– Отчего ты всё время называешь его жидом?

– А кто же он? – зло хмыкнул Соболевский.

– Он русский с татарскими кровями.

– А хоть бы и татарин. Что это меняет?

– И всё же – ты невыносим.

– Пойдешь тогда к братцу своему, – Казимир сложил на груди мощные руки и раскачивался, стоя возле тёмного окна.

– Ты знаешь, что я не нужна Григорию, – тихо произнесла она. – У него своя жизнь. И потом он учится.

Голос женщины дрожал.

– Ну, раз ты никому не нужна, тогда вернёшься туда, откуда я тебя взял.

– К Сотникову? – её глаза озарились гневом.

– Ну-ну, я пошутил. Этот мертвец, я, надеюсь, никогда уже не появится в твоей жизни.

– Казимир, иногда мне хочется тебя ударить. Ибо… Слишком мерзкие и циничные вещи ты говоришь.

– Сделай одолжение, – громогласно рассмеялся он.

А после посмотрел на неё пристально и сгрёб в охапку.

– Пусти, – дёрнулась она. – Пусти, я на тебя обиделась…

– Не пугайся, Варенька. Я ещё ого-го. Мы ещё в Москву в начале лета поедем. Вот только ещё чуток денег подкопим, тогда и поедем. Сначала в Москву, а потом в Париж.

– Ты сказал, что дашь лишь пару сеансов. А, между тем, мы целых два месяца кочуем из квартиры в квартиру. Мне всё это надоело. Ещё твои «политические» навязались… Если бы ты не переправлял им деньги, нам давно бы хватило на то, чтобы уехать отсюда.

– Что поделаешь, милая, такова жизнь. Всё будет хорошо, – его тяжелая ладонь походила на лапу огромного медведя. Ей он прижимал жену за талию и водил по спине. – Никому я свою девочку не отдам. Даже твоему смазливому Ромео.

– Ну, какой же он Ромео? Он же далеко уже не юноша.

– А ведёт себя, словно безусый юнец.

В ответ она лишь хмыкнула.

– А если я застукаю тебя за «переглядками» с ним, то накажу. Ты меня знаешь… – он понизил голос. – Сразу говорю: не хочешь беды, дай ему срочную отставку.

– Ну как?

– Как хочешь. Объяснись, что не по нраву он тебе.

– Я пыталась.

Он взял её за плечи и, тяжело глядя в глаза, тряхнул так, что у Барбары хрустнули позвонки, а из лёгкой прически посыпались шпильки, выпустив на волю водопад чёрных волос.

– Ты меня поняла…?

– Поняла, – прошептала она побелевшими губами.

– То-то же.

Он выпустил её из рук. Она тихонько отсела к комоду с большим овальным зеркалом. Несколько мгновений она, не мигая, рассматривала собственное отражение и нервно крутила кольцо на пальце. А затем принялась расчесывать гребнем густые волосы.

– Что княгиня? Расплатилась с тобой?

– Да. Вот чек, – Барбара достала из лифа сложенную вдвое бумажку.

– Оплатила без возражений?

– Мне пришлось ещё ей погадать на колоде Ленорман. Мы уединялись в её кабинете.

– О чём же эта мадам хотела знать втайне от мужа?

– Я так поняла, что у нее есть молодой любовник.

– О, как? В свете всё без изменений. Всё, как и прежде. Довольно интриг, сплетен и адюльтеров. И что ты ей сказала? Ты успокоила нашу маленькую шаловливую княгиню?

– Успокоила, конечно, – устало вздохнула Барбара. – Хоть это было не столь просто, ибо ей выпали крест и метла.

– И как же ты выкрутилась?

– Незаметно добавила «письмо», «кольцо» и «мужчину».

– Ловко…

– Господи, как же я устала от всего этого маскарада. Я хочу спать, Казимир…

– Спокойной ночи, Варенька. Иди, ложись. А я ещё немного почитаю.

Оба помолчали несколько минут.

– Барбара, – прервал молчание Соболевский. – А что со змеями?

– Я не успела, Казимир. Соберу позднее. Может, когда буду уже в Гатчине. Или завтра, по дороге, остановимся возле реки или леса.

Когда Михаил проснулся в своей комнате и поспешил выйти ранним утром в сад, в поисках Барбары, ему сообщили, что чета Соболевских покинула усадьбу ещё на рассвете.

– Они что же, уехали, ни с кем не простившись? – озабоченно спросил он у дворецкого.

– Не могу знать, – отвечал ему рослый юноша. – Там княгиня зовет всех на завтрак.

Михаил, не давая себе отчета, рвался вслед за Соболевскими, мечтая нагнать их по дороге в Петербург. На счастье он узнал у одного из гостей, что Соболевские собираются провести следующий сеанс в одном маленьком ресторанчике на набережной Мойки.

– Что за ресторанчик?

– Недалеко от «Донон». По той же стороне. Только вывески нет. Этим кафе владеют муж с женой, по фамилии Гартунг.

– Давно? Что-то я не помню там подобного заведения.

– Всё очень камерно, почти интимно, – доверительно сообщил гость. – Там собирается весьма избранная публика. Вход только по билетам.

– А как же их купить?

– Не могу знать, – гость развёл руками, с иронией посматривая на растерянное лицо Гладышева. – Не понимаю я вас, голубчик…

– Что не так? – Гладышев будто отрезвел и пристальней глянул на маленького плешивого господина, похожего на крысу.

– Вам не наскучило это «столоверчение» и лицезрение всех этих эктоплазм?

– Даже если так, то, какое же вам дело?

– Никакого, – хихикнул плешивый. – Я просто хотел бы посоветовать вам, заняться чем-то более полезным, нежели все эти балаганные развлечения.

– А вы? Вы зачем тогда присутствуете при оных сеансах? – кровь бросилась в лицо Гладышеву.

– Я-то? А может, у меня есть иные резоны на подобные занятия?

– Какие, например? Доносить потом в «Особый отдел» и строчить отчёты? – свирепея, произнес Михаил.

– Но-но! Аккуратно, – понизив голос, произнёс гость. – Не надо со мною ссориться. Я ведь от доброты душевной советую вам не преследовать более чету Соболевских.

– А то что?

– Да, ничего… Я просто хорошо знаком с вашим тестем, господином Решетовым. Я полагаю, что он был бы в сильном расстройстве, если бы узнал, что его зять ввязался в довольно неприятную историю.

– Что?

– А то… – плешивый перестал хихикать и сделал серьёзное лицо. – Медиумы и духи – это ведь цветочки. А вот ягодки как раз растут там, где начинается политика.

– На что вы намекаете?

– Займитесь своей диссертацией, тогда я не стану извещать Николая Митрофановича о ваших легкомысленных вояжах. Езжайте домой, к супруге, и сидите тихо.

– Ну, знаете…

– Знаю… – человечек, похожий на крысу, подскочил и исчез в длинном коридоре княжеской усадьбы.

Не смотря на серьезные предупреждения плешивого господина, которого наш герой окрестил про себя «злобным шпиком», он раздобыл-таки билет на закрытую вечеринку в тайной клуб, который назывался «Оракул».

В этот вечер, помимо четы Соболевских, за пару часов до их приезда, на сцене этого небольшого ресторанчика выступали два фокусника, а после них и некая таинственная мадам, которую все звали Хелен Брайт. Она объявила себя великой прорицательницей, готовой ответить на любой вопрос из публики. Эта Хелен была одета во всё темное. Длинные чёрные волосы обрамляли бледное, чуть зеленоватое лицо. Неприятными казались и её раскосые монгольские глаза, которые имели обыкновение наблюдать за всем происходящим совершенно бесстрастно, но только до той поры, пока в голове этой странной женщины не переключался невидимый тумблер. И тогда она меняла выражение чёрных глаз на пристальное, неприятное и почти зловещее. В эти минуты она начинала блажить и бормотать что-то бессвязное, вызывая в собеседнике приступ леденящего ужаса. А далее следовал поток довольно пространных предсказаний. Длинноволосая и худая Хелен сидела за столом в кафе, а подле неё, сверкая лунными сферами, красовался хрустальным шар. Она курила пахитоски и развлекала легковерную публику своими эксцентричными предсказаниями.

Стоит ли говорить о том, что Гладышеву была совсем не интересна эта экзальтированная прорицательница, чей шепот прорывался сквозь монотонную музыку, идущую из граммофонного раструба. Словно издалека он слышал её неприятный голос и редкие реплики присутствующих – охи, ахи, смех, а иногда и причитания.

Гладышев нервно поглядывал на часы. Время близилось к полуночи. Несколько пар танцевали танго. Лакеи разносили закуски и вина.

«Где же Барбара? – думал он, кидая взоры в сторону двери. – А вдруг меня обманули? Вдруг они не приедут сюда? Где я тогда буду её искать? Где? Нет, мне надо определённо назначить ей тайное свидание. Хватит уже бегать за ней по всему Петербургу. Это же ясно, что я не могу без неё…»

– Скажите, чтобы он подошёл ко мне, – услышал он чей-то голос и даже не придал этому ровно никакого значения. Всё его внимание было сосредоточено на застывших бордовых портьерах, прикрывающих входную дверь. Он ждал, когда они колыхнуться, чтобы впустить в помещение прекрасный образ Барбары. Сердце стучало возле самого горла.

И он не сразу сообразил, что зовут именно его. К нему подлетел низкорослый светловолосый лакей и скороговоркой пробормотал возле самого уха:

– Ваше благородие, госпожа Хелен Брайт зовёт вас к своему столику.

– Что? Зачем? – он словно бы опомнился, выйдя из густой пелены тревожных ожиданий.

– Не могу знать. Она велела вам подойти. У нее есть для вас важное сообщение.

– Передайте ей, что я занят. Я жду одного человека.

– Она велела подойти лишь на минуту.

– Ну, хорошо. Скажите, что я сейчас буду.

Он нервно огляделся и ещё раз бросил взгляд на дверь. А после размашистым шагом, рассекая небольшую толпу, собравшуюся возле прорицательницы, подошел к её столу.

– Присядьте, – прошептала она утробным голосом.

Он присел, но посмотрел на женщину недружелюбным взглядом:

– Вы простите меня, мадам Брайт, но я не очень-то верю во все эти шары, магию и предсказания.

Вокруг него воцарилась полная тишина. Несколько людей, смотрящих на эту сцену с огромным любопытством, тихо перешептывались друг с другом.

– Напрасно, господин Гладышев, – шелестящим голосом обронила она.

«Интересно, откуда ей известно мое имя?» – лихорадочно думал он.

– Духи просят меня, сообщить вам главное и предостеречь вас от возможной беды. И беда эта придёт от той, кто вам всего дороже. И я могла бы вам сообщить, как избежать всех неприятностей, – она замолчала, испытующе всматриваясь в его глаза. – Желаете, чтобы я вам помогла?

– Благодарю, сударыня. Но, пожалуй, не стоит, – отмахнулся он. – У вас всё?

Он сделал движение, чтобы встать.

– Минуту. За ваше неверие и неучтивость, я не стану вам помогать, – холодно объявила длинноволосая жрица.

– Как вам угодно, – Гладышев начинал злиться.

– Но я не могу нарушить волю духов. Я передам вам лишь то, на чём они настаивают. Итак… Через три года у вас родится сын.

– Всё?

– А разве это мало?

– Благодарю… Но я полагаю, что это вряд ли.

– Я всё сказала.

Он встал из-за стола и с чувством раздражения и вышел из круга. И в сотый раз он посмотрел на бордовую портьеру. А потом на часы. В этот раз Соболевские опаздывали. Циферблат брегета, поблескивая золотом в полумраке ночного кафе, назойливо показывал ему половину первого. В голове, подобно барабанной дроби, звучала одна и та же мысль: их нет, они не приехали…

И вдруг, на самом пике разлившегося в воздухе, холодного, словно осколок льда отчаяния, в прихожей звякнула дверь, и швейцар отворил вход.

В тумане вечернего сумрака, освещенного лишь одним газовым фонарем, подобно сказочному миражу, возник образ его незабвенной мадонны. Он смотрел и не верил собственным глазам. Отрывистым движением он поднёс к горлу бокал с красным вином, чтобы погасить спазм тревожного ожидания. Господи, неужели это она, думал он. Его сердце сделало кульбит от внезапного и безотчетного счастья. Он даже почувствовал, как по щеке предательски скатилась слеза.

«Нет, дружок, так не пойдёт, – думал он лихорадочно. – Эдак ты слишком быстро сойдёшь с ума…»

Изящно переступив на высоких каблучках, Барбара стремительно зашла в помещение, стягивая по дороге длинные кружевные перчатки. Швейцар принял у неё светлый плащ. И она осталась в великолепном тёмно синем платье, сшитом из атласа и черного гипюра. Платье сидело на ней настолько безукоризненно, открывая лиф низкого декольте, что наш герой, увидев её, онемел от восхищения. Его небесный ангел принёс на своих крыльях аромат ночного тумана, капли дождя на сумраке темных волос, и сияж дорогого французского парфюма.

Беглым, словно испуганным взглядом дикой лани, она посмотрела в его сторону и едва заметно кивнула, улыбнувшись лишь кончиками прелестных ярко карминовых губ. Да, эта маленькая ведьма в этот раз довольно ярко накрасила губы. Изящным движением она оправила перед зеркалом прическу и прошла вглубь зала. Через несколько минут к кафе грузно ввалился Казимир. Тот, напротив, выглядел, как всегда угрюмо и почти не смотрел на окружающих. В его руках покоилась доска Уиджи.

К тому моменту, как они оказались в зале, Хелен Брайт уже завершила свои пророчества. И толпа страждущих предвкушала то, ради чего все собрались. Все ждали спиритического сеанса супругов Соболевских.

А далее всё шло, как и прежде. Михаил уже привык к тому, что сразу после определенных магических фраз, произнесенных графом, начинал дрожать и подпрыгивать стол. А после этого на связь с присутствующими выходил один из вновь прибывших духов. А потом Казимир развлекал толпу изрыганием эктоплазмы. Гладышев никак не мог привыкнуть к существованию этой странной субстанции. Он едва подавлял в себе рвотный рефлекс при виде того непотребства, которое всякий раз лезло из глотки Казимира. Неприятны были и те звуки, которые сопровождали этот странный процесс.

Однажды Михаилу показалось, что это эфемерное облако напоминает ему обыкновенную ткань или марлю, измазанную мыльной пеной. Его тянуло потрогать эту гадость рукой, но, в то же время, он не решался это сделать, дабы не навлечь на себя «гнев приходящих на сеанс духов». Частое нахождение на спиритических сеансах заставило его смотреть на всё это действо без доли какого-либо излишнего пиетета, коим он был наполнен в самые первые разы. Ему до поры не хватало ни времени, ни желания подумать всерьёз о технической стороне вопроса. В глубине души он подозревал, что чета Соболевских не имеет реальных контактов с потусторонними силами. И что все их сеансы не более чем хитро спланированные фокусы.

Погодите, рассудил он. Как только я смогу чуть спокойнее думать о Барбаре, я расщёлкаю все ваши тайны, словно калёные орешки. Но думать спокойно о Барбаре он, увы, не мог. А потому, как и прочие завсегдатаи подобных представлений, он выражал крайний восторг и святое изумление всякий раз, как видел проявление метафизики. И думал о том, что в основе любой науки лежит первоначальное удивление.

Как бы там не было, он знал, что разоблачение когда-нибудь заявит о себе. Возможно, и с помощью его собственного расследования. Но пока… Пока он лишь любовался неземной красотой этой темноглазой ведьмы.

В тот злополучный вечер все фантасмагории происходили своим обычным чередом, если бы не одно роковое обстоятельство. Почти в самом финале, когда Казимир уже исторг из себя белое облако эктоплазмы, а публика начала шепотом гадать, чей же образ отобразился в пенном оттиске, плавающем у Казимира над головой, в коридоре, расположенном за бордовыми портьерами, вдруг послышались чьи-то гулкие шаги, похожие на стук солдатских сапог. Казалось, что этих шагов было слишком много. В комнату ввалились несколько полицейских чинов и городовой. Вспыхнула газовая лампа, ярко осветив помещение.

– Господа, всем оставаться на местах! – крикнул высокий офицер. – Сейчас мы будем производить обыск.

Кто-то из гостей промямлил: «Мамочка, родная».

Кто-то чертыхнулся и плюнул.

Казимир болезненно взвыл и… принялся судорожно глотать исторгнутую эктоплазму.

Михаила поразил именно этот факт – эктоплазма не втягивалась в его рот, как это неоднократно бывало до этого. Напротив, он некрасиво, почти с утробным чавканьем пожирал всю эту гадость ровно так, словно хотел как можно скорее избавиться от всяческих улик.

Сначала Барбара довольно холодно и даже отстранённо взирала на это весьма сюрреалистичное и полное абсурда зрелище, совершаемое собственным супругом. А после она кокетливо повела плечами и медленно оправила прическу. В каждом её движении было столько достоинства и какой-то поистине царственной грации, что полицейские чины невольно онемели, ослепленные её чарующей красотой.

– Не торопись, милый, – раздался её голос. – Господа полицейские ведь подождут.

В комнате нависла долгая пауза, прерываемая вспышками яркого света. В воздухе ещё сильнее запахло озоном. Послышался треск. Газовый фонарь, висящий под каменным сводчатым потолком, вспыхнул ярче обычного, а после лопнул и разлетелся на осколки, погрузив комнату в кромешную тьму. Раздался женский визг, и мужские чертыханья. А после комната озарилась каким-то странным белым светом, в котором все увидели густые клубы неизвестного дыма. И вся эта фантасмагория сопровождалась смехом Барбары Соболевской. Гладышев готов был поклясться, что смех его возлюбленной походил на смех Шамаханской царицы или ведьмы с Лысой горы. Настолько он был ироничным, легкомысленным и одновременно зловещим.

Когда вся световая вакханалия закончилась, а слуга притащил из соседней комнаты подсвечник, то все с изумлением обнаружили, что спириты Соболевские исчезли без следа. Вместо грузного Казимира возле стола располагался совершенно пустой стул. Зато, там, где ещё минутой ранее восседала прекрасная Барбара, прямо на кресле, шевелился некий живой клубок.

– Это же змеи! – крикнула какая-то женщина.

Послышались крики, охи и ахи, гости в панике побежали к выходу.

– Спокойнее, спокойнее, господа, – с насмешкой произнёс офицер, приподняв кинжалом одну из рептилий. – Это всего лишь ужи… Отнесите их на помойку.

В ту ночь он так и не попал домой. Его и еще нескольких свидетелей отвезли на дознание в местный полицейский участок. Опрос свидетелей производил молодой и довольно симпатичный офицер, высокий и широкоплечий блондин. Как Гладышев понял позднее, этот офицер служил в «Особом отделе» и занимался расследованием незаконных действий различных оккультных сект, кружков и тайных обществ. Помимо связей с оккультными практиками, во всех допросах слишком явно звучала и политическая подоплека.

Он хорошо запомнил его звучную фамилию. Его звали Николаем Ильичем Серебрянским. Михаилу даже понравился этот молодой офицер. Понравился и его неторопливый и очень вежливый тон. Он вёл свои допросы так доброжелательно, будто был вашим давним и искренним другом. Гладышев отлично понимал, что это лишь маска, за которой мог прятаться вполне себе волчий оскал.

– Как давно вы знакомы с четой Соболевских? – учтиво спрашивал его следователь.

– Я познакомился с ними в начале марта сего года, – спокойно отвечал Гладышев.

Он понял, что на этом допросе лучше и правильнее всего говорить одну лишь правду, ну или почти одну правду. Вернее, ту часть правды, которая могла опираться лишь на факты.

– При каких обстоятельствах? – со столь же доброжелательной улыбкой продолжал Серебрянский.

– На спиритическом сеансе у меня дома.

– Вот как? Каким образом эти господа очутились у вас дома?

– Всё просто. Их пригласила моя супруга Татьяна Николаевна.

– Она спиритка?

– Едва ли… Она скорее лицо любопытствующее, нежели увлеченное спиритизмом.

– А вы сами можете считать себя спиритом?

– Я тоже могу считать себя человеком, увлекающимся этой областью непознанного. Правда, в отличие от супруги, я человек более азартный. И потом я по образованию инженер и люблю во всякой науке и всяком физическом явлении идти методом научного опыта.

– То есть вы решили дать этому явлению научное объяснение? – с ухмылкой произнёс Серебрянский.

– Именно! – на голубом глазу отвечал наш герой.

– И вы полагаете, что это возможно?

– Я полагаю сделать лишь попытку. Насколько мне известно, многие зарубежные и отечественные учёные как раз и пытались совершить нечто похожее уже до меня. Тот же Дмитрий Иванович Менделеев и сам великий иллюзионист Гарри Гудини.

– Это тот самый Гудини, что в Москве в 1903 году на сцене летнего сада Эрмитаж, связанный и под замком, выбрался из арестантской кареты?

– Э… Возможно, – отвечал Гладышев. – Ну, да. Определенно речь идёт о нём.

– Хм, так он и сам же известный обманщик. Зачем же ему опровергать спиритизм?

– Прежде всего, он великий мастер иллюзий. А спириты, знаете ли, считают метафизику наукой. Они убедительно уверяют всех в том, что в их деяниях нет ровно никакого обмана. Что духи реальны, как и мы с вами. Гудини же считает спиритов мошенниками и часто встает на путь прямых разоблачений.

Серебрянский встал и прошёлся по кабинету.

– И что же, к каким выводам пришли вы за эти пару месяцев своих наблюдений?

– Вы знаете, я до сих пор нахожусь на стадии сбора информации. На стадии накопления эмпирического материала.

– Вот как? А что потом?

– Потом, возможно, я напишу монографию, посвященную спиритизму. Правда, помимо этого я желал бы поехать ещё в Италию и посмотреть на сеансы знаменитой Евсапии Палладино, а равно и во Францию на сеансы Камиля Фламмариона и, пожалуй, в Англию, чтобы лично пообщаться с Уильямом Круксом.

Офицер лишь удивленно рассматривал Гладышева.

А тот, стараясь выглядеть увлечённым приверженцем спиритизма, продолжал не менее одухотворенным тоном:

– Понимаете, вот возьмём, например того же великого Чезаре де Ломброзо. Он, посетив лишь пару сеансов Евсапии Палладино, написал потом: «Со смятением и стыдом вспоминаю я, как столь упорно отрицал возможность существования явлений, называемых спиритическими».

– Так-так… – глаза следователя округлялись ещё больше.

– Так вот и я желаю получить полное представление об этом феномене, ибо не имею право огульно опровергать, либо наоборот возвышать и признавать то, о чём совсем не знаю. Поэтому я и встал на путь наблюдений и эмпирических познаний.

– А ваша супруга тоже встала на этот путь? Она тоже посещает сеансы Соболевских?

– Нет, что вы. Моя супруга очень далека от науки. Она заботиться о нашем доме. Хранит, так сказать, семейный очаг.

– Ах, вот как… Что ж. И эта миссия похвальна, – рассеянно произнёс Серебрянский, просматривая какие-то записи в толстой кожаной папке.

– А как же, – развлекался наш неугомонный Гладышев. – Она у меня женщина очень добропорядочная и умница, каких редко нынче встретишь. А хозяйка-то какая…

– Скажите, Михаил Алексеевич, – перебил его тираду ушлый следователь. – А вот, за последние пару недель вы не встречали на сеансах что-либо странного? Может, появились какие-то новые люди? Разговоры?

– Ну, по поводу людей, я, знаете ли, человек не слишком любопытный. У Соболевских каждый вечер проходит в окружении многих господ. А вот поставь мне их всех в шеренгу, а я ведь, признаться, и не вспомню, где кого видел. Могу спутать, что, скажем, иного видел вовсе не на сеансе, а на рынке или в опере. Память на лица у меня с детства слабая. Иной раз идёт по улице какой-то господин и вдруг поднимает шляпу и здоровается со мной. А тоже в ответ поздороваюсь. А после всю дорогу вспоминаю, и где я его раньше-то видел. Потому, про новые лица ничего определённого вам не смогу сказать, даже если бы сильно захотел…

– А вот брат Барбары Александровны, некто Григорий Петровский, он часто присутствовал на сеансах?

– Нет, что вы. Я его видел лишь однажды, когда Соболевские проводили сеанс у нас дома. Моя супруга нас как раз тогда и познакомила.

– А потом он куда делся?

– Да, бог его знает… – задумчиво отвечал Гладышев. – Хотя, погодите, кажется, он собирался ехать за границу.

– А куда конкретнее?

– А вот этого я совсем не помню.

– А никто бумаги или свертки какие-нибудь Казимиру Викторовичу или Барбаре при вас не отдавал?

– Нет, такого не видел… А вот странность-то одну я всё-таки приметил.

– Да? Я слушаю? – придвинулся ближе оживившийся следователь.

– Вот эта самая эктоплазма… То явление, которое больше иных поражает меня во всех последних наблюдениях.

– И что с ней? – лицо Серебрянского исказила брезгливая гримаса.

– А то, что ещё в марте она была чуть желтее цветом и жирнее на вид, чем нынче, в апреле. А теперь она побелела, и пены будто больше в ней прибыло. Пузырьки, знаете ли… И запах от неё стал иной.

– И что же? – неприятно изумился следователь.

– А вот и я не знаю, отчего так, – озабоченно произнёс Гладышев. – Должно же быть всему этому какое-нибудь научное объяснение.

– И какое же? – офицер уже не скрывал своего явного отвращения.

Его сухая ладонь нырнула в карман. Он инстинктивно извлёк надушенный платок и приложил его к длинному носу.

– Так вы бы и спросили у самого Казимира Викторовича, отчего эта самая эктоплазма меняет свой цвет и структуру.

– Непременно спрошу при первой же встрече, – вновь с деланной улыбкой произнёс Серебрянский.

– Да, кстати, господин следователь, а вам известно место их следующего сеанса? – между делом спросил Михаил, стараясь выглядеть чуточку равнодушным и беспристрастным.

– Увы, сие мне неизвестно. Это вам бы я желал задать именно этот вопрос.

В ответ Гладышев лишь обескуражено развел руками:

– Соболевские настолько странно покинули в эту ночь кафе «Оракул», что я, как и прочие гости, не успел их об этом спросить. Погодите, а разве вы их не задержали?

Он внутренне замер, хотя и желал выглядеть лишь сторонним наблюдателем.

– Увы, мы их не успели задержать. Их и след простыл.

– Но ведь они где-то проживали?

– В гостинице «Пале-Рояль». Они там снимали номер. Кстати, вы бывали у них в номерах?

– Нет, что вы. Мы не настолько близки… Словом, они меня туда не приглашали. Я только от вас впервые и узнал об этом. Так что же, их и там нет?

– Нет…

Серебрянский прошёлся по кабинету, посматривая в сторону светлеющего окна, за которым уже запевали ранние птахи.

– Хорошо, господин Гладышев. На сегодня мы с вами закончим нашу беседу. Если за это время вам станет известно хоть что-то новое о чете Соболевских или прочих петербургских спиритах, я попрошу вас, докладывать мне. Вот вам мой адрес, – он протянул бумажку с ровными чернильными буквами. – Можете прийти ко мне в центральную контору. А можете здесь всё рассказать дознавателю. А он уже передаст вашу информацию лично мне. Отечество нуждается в помощи сознательных граждан.

На этом они любезно распрощались, и Гладышев с лёгким сердцем покинул полицейский участок.

Когда следователь с дознавателем уже пили чай и со скучающим видом посматривали в окно второго этажа, по мостовой, мимо полицейского участка, медленно прошагал Гладышев.

– Ну, и как он вам? – прихлебывая чай, вопрошал Серебрянский у своего помощника. – Ученый малый, но педант?

– А, по-моему, он просто идиот, – хмыкнул тот.

– А может, он тайный поклонник нашей Барбарисы?

– Кто ж его знает… Эта дамочка своими глазами и ужимками хоть кого сведёт с ума. А вообще он мутный тип. Надо бы за ним приглядеть.

– А вот это правильно.

«Мутный тип», отойдя на целый квартал от полицейского участка, присел на первую скамью в одном из небольших скверов и произнёс вслух:

– А больше вам ничего не надо, чтобы Гладышев ко всему прочему стал вашим добровольным осведомителем! Нате-ка, выкусите! – и он слепил из пальцев приличный кукиш и показал его невидимым собеседникам.

А после зло рассмеялся.

Он обхватил голову руками и просидел так несколько минут.

– Господи, и где теперь мне её искать? Помилуйте, где искать все концы? А как она смеялась? Непривычно, зло, по-театральному страшно. Так смеются русалки в чёртовом омуте. Так смеялась, верно, сама Панночка из гоголевского «Вия». – От этих мыслей у него похолодела спина. – Нет же, нет. – Уверен, она играла этот смех… Господи, куда же я угодил? В какой такой театр? А Казимир? Как отвратительно он пожирал эту чертову белую жижу. Словно это были взбитые сливки или безе. А может, так всё и есть… Миша-Миша, зачем тебе вся эта бутафория? Ну, зачем? Кто все эти люди? На кой чёрт они тебе сдались?

Глава 5 Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Колёса поезда монотонно отстукивали:

– Миша-Миша, зачем тебе всё это? Зачем, Миша?

– Да, потому, что я её люблю! – выкрикнул он в лицо невидимому собеседнику.

– Ваше благородие, – его кто-то тряс за плечо. – Идите в своё купе. Мы закрываемся до завтрака.

Сонными глазами он уставился на официанта.

– А что? Где мы сейчас?

– Ночью проехали Вильно. Вы дремали, я не стал вас будить.

Он встал и чертыхнулся от боли. Руки и ноги затекли от сидения в одной позе.

– Вас проводить?

– Спасибо, я запомнил дорогу, – хмуро отвечал он и, пошатываясь, поплелся вон из вагона-ресторана.

Возле своего купе он увидел другого проводника. Этот был чуть полноватый брюнет. Не менее учтиво он предложил Гладышеву кофе, вечернюю прессу и несколько на выбор вин.

– Спасибо, я ничего пока не хочу. Скоро Кёнигсберг?

– Завтра к ночи, если всё будет идти строго по расписанию. Но до этого в полдень будет пересадка в Вержболово.[16]

– Хорошо, тогда я спать. Разбудите меня перед Вержболово?

– Всенепременно. Мы всех будим, – с улыбкой отвечал проводник.

Зайдя в купе, он разделся и сходил в сортир. А после, закрыв окна плотными шторами, с наслаждением растянулся на прохладных простынях широкой кровати. Под мерный стук колёс память вновь перенесла его в ту самую весну.

Санкт-Петербург. Май 1907 г.

– Миша-Миша, зачем тебе всё это? Зачем, Миша?

Повторил он вслух и посмотрел в светлеющее небо.

«Ещё немного и вновь начнутся эти маятные Белые ночи, когда не будет мне ни сна, ни покоя. Хотя, покой я потерял уже сначала марта», – думал Гладышев.

Возле лавки, где он сидел, росла липа, и от её молодых, клейких листочков струился головокружительный аромат. Петербург уже вовсю благоухал свежей листвой и талыми водами. Где-то вдалеке простучал копытами первый экипаж. По улице, где он сидел, потянулись первые прохожие. Из-за угла одного из доходных домов вышла неопрятная, бедно одетая женщина. Увидев Михаила, развязной виляющей походкой она направилась прямо к нему и присела рядом:

– Ваше благородие, а не угостите ли даму папироской? – вальяжно протянула она осипшим голосом.

Вместе с её появлением воздух наполнился едким запахом мочи. Михаил поморщился, но всё же достал из кармана коробку папирос «Османъ» и положил её на скамейку рядом с нищенкой. А после он встал и быстрыми шагами отправился на поиски извозчика.

– Гран мерси! – прохрипела вослед бродяжка. – Беги-беги, сегодня я любовью не торгую…

Он пытался навести хоть какие-то справки о том, где будут проходить очередные сеансы Соболевских. Но, как назло, никто из завсегдатаев кафе «Оракул» и любителей «столоверчения» не мог сказать хоть что-либо вразумительное на этот счёт. Все только пожимали в неведении плечами, либо обескуражено разводили руками. На протяжении недели Гладышев ежевечернее торчал в этом кафе и расспрашивал у посетителей о Соболевских. Но всё безрезультатно. А одна из дамочек сначала долго и пристально рассматривала лицо Гладышева, а после изрекла следующее:

– Да, не будет их здесь больше.

– То есть как? Они разве уехали из Петербурга?

– Что вы, – она махнула рукой и наклонилась к уху Гладышева. – Они не уехали, они пропали. Испарились на месте. Разве вы не слышали? От Казимира не осталось и следа, а от Барбары лишь куча гадюк ядовитых. Прости господи, – она размашисто перекрестилась.

– Ну, это мне известно.

– Так, а чего ж ты тогда спрашиваешь?

– Ну, вы же должны понимать, что это всё были лишь фокусы. Оптический обман зрения.

– Ну, не знаю, каки таки фокусы, а змеи-то были настоящие. И гадюки, и кобры, и бог знает какая ещё нечисть. Даже питон, говорят, по кафе ползал. Еле выловили.

– М-да? – Гладышев сделал удивленные глаза. – И куда ж его дели?

– Сварили, наверное, – невозмутимо ответила дама.

– А их разве едят?

– Ещё как едят… Третьего дня здесь курицу подавали кусочками. А я сразу поняла, что не курица это, а те самые змеюки.

Гладышеву стало смешно и одновременно грустно.

Он вдруг вспомнил и о прорицательнице Хелен Брайт. Но она с тех пор тоже ни разу не появилась в этом кафе.

Прошло ещё две недели, в течение которых наш герой в тоске скитался по столице, в тщетных попытках отыскать следы исчезнувшей Барбары. В эти дни он вспомнил и о графине Трубниковой, известной петербургской спиритке, и отправился прямиком к ней. К счастью она оказалась дома и приняла его сразу же после представления.

– А, это вы, несчастный Ромео, – с улыбкой произнесла она, подавая ему руки для поцелуя. – Страдаете ещё сильнее?

– Вы очень проницательны, Аделаида Ивановна, – он поклонился и галантно поцеловал у графини руку.

– Наслышана я уже о том, как устроили на Казимира и Барбару облаву. Вы, небось, там были?

– Был, конечно…

– Говорят, они красиво ушли? Эффектно?

– Не то слово. Станиславский должен взять их методы себе на вооружение.

– Даже так?

– А может, и не Станиславский… Скорее факир какой-нибудь, ей богу.

В ответ она рассмеялась, красиво запрокинув голову.

– Значит, мы можем за них лишь порадоваться? Они произвели на зрителей должный и весьма фееричный эффект. Да, к тому же ловко ускользнули от преследования полиции.

– Так-то оно так, но каково теперь мне…

– А что с вами не так? – лукаво спросила она.

– Я не знаю, где мне её искать, – Гладышев обескуражено развел руками.

– О, милый мой. Я ещё тогда пыталась вас предупредить, что зря вы затеяли все ваши любовные авантюры. С Казимиром шутки плохи.

– Охотно верю, любезная моя Аделаида Ивановна. Да, только я и сам ведь не робкого десятка…

– Возможно. Но, осмелюсь предположить, что вы плохо знаете о возможностях Казимира и его связях. Если он захочет, то причинит вам массу неприятностей.

– Не стоит меня пугать, графиня…

Она пристально посмотрела ему в глаза.

– Ну, хорошо. Я скажу вам, где они. Но, имейте в виду, что мне самой известно немногое.

– Я буду вам очень признателен, если это будет даже намёк.

– Я знаю, что Казимир собирался ехать по делам в Москву. А после в Польшу. Но, похоже, что он будет там находиться инкогнито. Хотя, я знаю, что его ждут у себя дома несколько известных семейств. Но за ним идёт постоянная слежка, и потому неизвестно, решится ли он на публичные выступления. Или же будет проводить их тайно. Словом, это всё, о чём я осведомлена на сегодня.

– Я очень вам благодарен, Аделаида Ивановна. Храни вас господь за доброту вашу безмерную.

– Я понимаю, что искать их в огромной Москве не так-то и легко. Но, поверьте, более мне ничего не известно. Кстати, вы можете, верно, поинтересоваться о них у Григория.

«Правда, как это я забыл об этом прохвосте? – с радостью подумал Гладышев. – Только где мне его взять?»

– Кажется, он жил где-то на Лиговке, – будто в ответ на его мысли, задумчиво произнесла Трубникова. – Но, если честно, то я не знаю его адреса.

«Да, я вспомнил, он ведь тогда говорил про Лиговку», – подумал наш герой.

– Я ещё раз благодарю, вас, графиня, за доброе сердце… – смиренно отвечал Михаил, целуя на прощание руку Трубниковой.

«Если бы я не был болен этой несносной Барбарой, то наверняка бы закрутил роман с этой милой вдовушкой. Она определенно очень хороша», – думал он дорогой.

«Так, где же мне найти адрес этого чернеца Григория? – рассуждал он через несколько минут. – Да и потом он наверняка ещё за границей. Кстати, а может моя Татьяна до сих пор хранит его адресок. Только как бы к ней подкатить, чтобы она ничего не заподозрила… Да, это ещё та задачка».

К счастью, Татьяна Николаевна отсутствовала дома в этот час, как Гладышев вернулся от Трубниковой. От прислуги он узнал, что его супруга вместе с Серафимой ушли по каким-то хозяйственным делам.

Наш герой, недолго думая, проник в спальню к супруге и аккуратно обшарил её секретер. О чудо, адрес Петровского был записан в её толстой тетради, где помимо важных заметок, Татьяна хранила вырезки из журналов, газет и кулинарные рецепты праздничных блюд.

«Господи, а ларчик-то как просто открывался», – с радостью подумал Михаил и черкнул номер дома и квартиры Петровского себе на ладонь.

Таким образом, ему даже не пришлось придумывать для жены причину, зачем ему понадобился адрес семейного консультанта Петровского.

На следующий день он уже был возле двухэтажного особняка на Лиговке, по тому адресу, где проживал Григорий Александрович. Он зашёл в довольно просторное и чистое парадное, и поднялся на второй этаж. Нужная квартира отыскалась быстро. Над массивной дверью висела металлическая цепочка с небольшой пимпочкой на конце. Гладышев постоял возле двери, стараясь прислушаться к звукам, доносящимся из квартиры.

«А что, если он ещё не вернулся? Хотя, уже скоро конец мая. Он говорил, что собирается ехать в Москву, потом, кажется, упоминал Берлин или Прагу… Чёрт, я даже забыл, куда собирался ехать этот прохвост».

Он ещё раз прислушался, откровенно приложив ухо к двери. Ему показалось, что из комнаты доносилась музыка. И, наконец, он решительно дернул за цепочку с пимпочкой. В глубине раздалась курлыкающая трель. Через пару минут дверь со скрипом отворилась. Гладышев ожидал увидеть в первую очередь того, кто открыл ему эту дверь. Но на уровне глаз густилась тьма. Мелькнула тень, щёлкнул выключатель, и коридор озарился ярким светом. Первое, что он увидел, были старинные обои в большой золотистый цветок, а ниже… О, его очень потрясло то видение, что оказалось прямо подле его ног. Сначала он подумал, что дверь ему открыла некая белокурая девочка, маленькая девочка, одетая, словно сказочная принцесса. Он даже отступил на шаг от порога, готовый принести свои извинения за то, что очевидно перепутал адрес.

Когда же его глаза освоились в быстрой игре света и тьмы, он с изумлением обнаружил, что у маленькой девочки ярко намалеваны щёки и губы, словно у артистки театра Шапито. На голове детки красовался белый парик с буклями. Такие парики носили дамы во времена маркизы де Помпадур. Одета эта странная девочка была в белое театральное платье. Скорее всего, наш герой бы меньше изумился, если бы на пороге квартиры Петровского увидал живого павлина, нежели эту малютку.

Но самым потрясающим было то, что в руках у крохи дымилась длинная пахитоска в серебряном мундштуке. И вдруг девочка затянулась, словно бывалый матрос, закашлялась низким голосом и состроила совсем неприветливую гримасу. И тут до Гладышева дошло, что перед ним стоит вовсе не девочка, а женщина-карлик. Причём, совсем уже немолодая. Размалеванная и даже вульгарная.

– Вам кого? – грубо осведомилась она.

От удивления наш герой потерял дар речи, а когда опомнился, то едва пробормотал:

– А мне бы господина Петровского Григория Александровича.

Карлица развернулась и мелкими шажками укатилась прочь от двери, вглубь невидимого коридора.

– Жозефина, кто там? – услышал он мужской баритон, в котором с облегчением узнал голос Петровского.

– Там какой-то чёрный франт с усиками… – раздался хриплый голос карлицы.

Через несколько мгновений на пороге появился сам «семейный консультант», одетый по-домашнему в атласный халат. На голове чернеца красовалась сеточка для укладки волос.

– Вот так встреча! – радостно произнёс он и развел руками. – Вот уж, не ждал, не гадал, что ещё раз увижу вас. Проходите, милейший.

Карлица приняла из рук Гладышева шляпу. И наш герой проследовал в большую гостиную, вслед за Петровским.

– Простите меня, Григорий Александрович, за внезапное вторжение. По-правде говоря, я и сам не думал, что мне придется когда-либо потревожить вас, – смущенно отвечал Михаил.

Он огляделся. Помимо Петровского и странной карлицы, которая путалась в длинных фалдах хозяйского халата и посматривала на гостя весьма недружелюбно, в комнате оказались ещё две персоны. Ошеломленный Гладышев от сильного волнения не сразу сумел сфокусировать свой взгляд, чтобы понять, кто перед ним.

– Присаживайтесь, Михаил Алексеевич. Чувствуйте себя как дома.

Он пригласил Михаила присесть к овальному столу, на котором в небрежном беспорядке стояло несколько бутылок вина и нехитрая закуска. Гладышев успел заметить, что на большой тарелке лежала остывшая жареная курица с оторванными крыльями, судок с оплывшим паштетом, розоватый окорок, икра и огромный кремовый торт.

– Джози, нагрей на керосинке чаю, – обратился он к напомаженной карлице.

Та с недовольным видом, ковыляющей походкой, отбыла в сторону длинного коридора.

А Гладышев, наконец, сумел справиться с волнением и осмотрелся по сторонам. На шёлковом, довольно роскошном диване сидели две молодые девицы. По виду это были китаянки с иссиня черными, гладкими, зачёсанными назад волосами. Сии восточные фемины были одеты в тонкие светлые блузки и тёмные юбки. На ногах девиц красовались узконосые расписные туфли. Но самым ошеломительным было то, что внешне эти азиатки являлись полными близнецами.

Сидели китаянки на диване в вольных, почти вульгарных позах, поджав под себя длинные стройные ноги. Вокруг в живописном беспорядке лежали расшитые подушки. Точно такие же подушки валялись и на паркетном полу.

Одна из девиц держала в руках блюдечко с куском торта и жмурилась от удовольствия, слизывая кремовые розы. Напротив этой весьма экстравагантной дивы находился большой бокал с вином, к которому она то и дело прикладывалась с чмокающим звуком. Вторая китаянка в это время курила, пристально и беспардонно рассматривая Гладышева мутным взглядом узких глаз. Когда карлица Джозефина вернулась из кухни, она присела на диван к двум китаянкам и положила голову на узкое бедро той, что курила пахитоску.

Помимо дивана, в комнате располагалось несколько шкафов с книгами. А в дальнем углу стоял письменный стол, заваленный рулонами географических карт, кипами бумаг и газетных подшивок. Рядом со столом высились полки с книгами, среди коих красовалась средневековая астролябия, глобус, жёлтый человеческий череп и хрустальный шар для гаданий. Напротив стола расположился стул, покрытый шкурой молодого леопарда.

Общая обстановка не показалась Гладышеву бедной, отнюдь. Он заметил несколько дорогих и массивных подсвечников, пару фарфоровых китайских ваз, множество статуэток и персидский ковер напротив дивана. Однако общий беспорядок и небрежность вносили в эту комнату некий легкомысленный хаос.

– Простите ещё раз, Григорий Александрович, – начал бормотать Гладышев, сделав попытку встать из-за стола. – Я невероятно смущен, ибо пришёл, верно, не вовремя. Может, мы выйдем в коридор? У меня к вам имеется лишь один вопрос.

– Да, бросьте вы, любезный Михаил Алексеевич, вы даже не представляете, как я, в сущности, вам рад. Сейчас мы выпьем, и я познакомлю вас с моими милыми подругами. Вы не должны их стесняться. Этих дам можно назвать дамами полусвета, иначе говоря, все они являются обычными куртизанками.

После этих слов карлица вспыхнула и надула губы.

– Когда ты пьян, Григорий, ты просто невыносим! – пробасила она. – Называть нас падшими женщинами перед гостем – это же свинство.

В ответ Петровский развязано рассмеялся, пахнув на Гладышева стойким запахом перегара.

– Я скажу даже больше. Это не совсем обычные куртизанки… Это – миражи и мои галлюцинации.

– Ну, для галлюцинаций у них слишком осязаемая форма.

– О, да! Вы тоже заметили?

– Наверное, я всё-таки пойду.

– И сделаете большую глупость, ибо у вас не будет более возможности пообщаться с одним из величайших умов современности. Пользуйтесь случаем, дорогой мой Гладышев. Я добрый, когда пью. А пью я уже вторую неделю. И мне невыносимо скучно. А тут как раз вы. Разве это не повод, чтобы нам пообщаться?

– Возможно, – уклончиво отвечал Михаил.

– Понимаете, вот вы думаете, что раз я пьян, то стану от скуки общаться со всяким? Да?

В ответ Михаил лишь пожал плечами.

– А вот и не угадали. Я рад вам лишь потому, что вы мне сразу понравились. С первого взгляда. В вас есть что-то такое, что отличает от прочих скучных и беспородных рыл. В ваших глазах есть проблеск разума, глубокого интеллекта, если угодно. Я ведь, по-правде говоря, на каждого индивида смотрю безотносительно его половой принадлежности и испытываю ко многим нечто похожее на то, что древние называли «агапэ»[17] . Как проявление любви к ближнему.

– Весьма польщен, – отвечал наш герой, с удивлением рассматривая Петровского. – Не знал, что я удостоился у вас даже «агапэ».

– Вы не подумайте, дорогой Михаил Алексеевич, я слишком далёк от каких-либо гомосексуальных инверсий. Но, увидев впервые ваше фото, отметил про себя вашу необыкновенную красоту и породистость. Чисто как эстет. Я ведь красоту тела человеческого воспринимаю скорее, как мастерство Творца, создавшего прекрасный образчик человеческой плоти. Не более того. А когда я понял, что помимо интересной внешности вы являетесь обладателем оригинального мышления, то я не просто обрадовался, я возликовал.

– Вот даже как?

– Несомненно. А вообще вам выпала огромная удача, застать меня нынче здесь. И притом в запое… О, как же много я готов вам поведать под пьяную-то лавочку. Ведь наверняка у вас ко мне имеется куча вопросов.

– Вы правы. И да, я рад, что нашёл вас. Вы ведь сказали, что едете в Москву, а потом за границу. Я уж не чаял вас и застать. Шёл, скорее, наудачу.

– Да-да, и это правильно, что шли наудачу. Аккурат угадали вы с удачей, дражайший мой Михаил Алексеевич. А в Москву я и вправду съездил ненадолго, по заданию Казимира. Однако об этом я вам не стану докладывать, даже, будучи в нетрезвом виде. И не просите, – он посмотрел на Гладышева лихими глазами. – Ну, а за границу уехать мне не удалось. Я вернулся после Москвы на свою любимую Лиговку и пьянствую здесь уже более двух недель. Итак, давайте же выпьем за встречу. Это отличная мадера. Попробуйте.

Не принимая возражений, он налил гостю вина. Налил и себе. Чокнувшись бокалами, они оба сделали несколько глотков.

– Закусывайте, Михаил Алексеевич. Икра свежая. Из Елисеевского принесли. А вон и булку берите. Словом, чувствуйте себя как дома. А чай с тортом после. Хорошо? Я, в сущности, сладкое-то не люблю. Это я для девочек покупаю. Они любят сладости. Да и вообще не дуры, знаете ли, вкусно пожрать и выпить. Правда? – он оглянулся в сторону китаянок и спящей карлицы. Пока они разговаривали, маленькая размалеванная кукла успела задремать, притулившись к ноге одной из девиц. Ото сна белый парик съехал ей на сморщенное личико.

– Благодарю, я, в общем-то, не голоден.

– Да, вы не стесняйтесь, иначе я обижусь. Подумаю, что вы брезгуете.

– Ну, хорошо, если вам так угодно, я закушу ломтиком лимона.

– Валяйте…

Петровский налил себе ещё немного вина.

– А вы думаете, что я не знаю, для чего вы ко мне припёрлись? – чуть развязано процедил он.

В ответ Гладышев лишь усмехнулся и пожал плечами.

– Да, у вас всё на лице написано большими буквами. От вас просто-таки за версту несёт тем, что вы носите в собственной душе.

– Это чем же? – неприятно поразился Гладышев.

– А несёт от вас за версту вашей глупой влюбленностью.

– Вот как? Вы настолько проницательны?

– Представьте себе. Все мои пороки не угробили во мне таланта ясновидца и прорицателя.

– Отрадно. Какие уж такие пороки?

– А вам все их перечислить?

– Охотно бы послушал.

– Зачем?

– А я любопытен…

– А, – он соскочил с кресла. – Вот почему вы сразу мне понравились. Помимо ума, вы ещё и пытливы.

– Благодарю за комплимент.

– А это, батенька, не комплимент. Это правда. Я ведь, по долгу службы и учебной практики, имею дело с огромной кучей народу. И редко среди этой-то кучи можно встретить лицо с человеческими глазами. Поверьте, когда я впервые увидал вас на фото, то хотел даже отказаться от всей этой авантюры, на которую шёл не по велению сердца. Это – заработок у меня такой. Кто чем деньги-то в жизни зарабатывает. Вот вы, милый мой, однажды совершили одну, но весьма значительную и выгодную сделку. Продали себя со всеми потрохами вашей милой супруге и её богатому папеньке. Разве нет?

В ответ Гладышев покраснел, словно рак.

– Григорий Александрович, я знаю, что вы меня не приглашали к себе в гости. Я сам пришёл. И вы правы – на это есть весьма важная причина. Но, не кажется ли вам, что мы могли бы в разговоре обойтись без взаимных оскорблений?

– Помилуйте, какие оскорбления? Я, как психолог и философ, просто правду вам говорю.

– Так вы ещё и психолог? – на губах Михаила появилась насмешливая улыбка. – А я-то полагал, что вы подвязались к семейным консультациям лишь на ниве оккультных знаний и по совместительству проводите спиритические сеансы.

В ответ Петровский громко рассмеялся, запрокинув голову, и сорвал рукой сеточку с прямых тёмных волос.

– Я открою вам тайну. У меня столько профессий и призваний, что на описание оных уйдёт целый вечер. И если вы не сильно торопитесь, то я готов посвятить вас в некоторые из них.

– Не тороплюсь, – Гладышев сделал ещё глоток мадеры и откинулся в кресле.

– Так я продолжу? Иногда человеку хватает лишь одной сделки, чтобы потом не думать о хлебе насущном и полностью посвятить себя любимому делу, призванию или развлечениям. Разве не так? По крайней мере, теперь весна, и вы думаете только о любви. А не о том, где бы раздобыть червонец. Разве это не счастье?

– Вы завидуете?

– Завидовал бы, если бы сам был глуп. Но, чёрт побери, природа наградила меня хорошими мозгами, жаждой познаний, талантом и авантюрным нравом. А всё вместе это – поистине бесценный дар. А жизнь, подобная вашей, для меня, увы, скучна. Вы, вроде бы свободны, однако, лишь наполовину. Одной ногой вы вечно будете привязаны к колышку, словно жеребец на выпасе. И ваша Татьяна Николаевна не даст вам слишком много воли.

– Я благодарен вам за откровенность, дорогой Григорий Александрович. Вот вы тут упомянули мою супругу. И так, как я всё-таки привязан, как вы говорите, за одну ногу к семейному колышку, то позвольте мне, невольнику, задать вам справедливый вопрос.

– Всенепременно. Задавайте.

– Зачем вы морочили мою супругу?

– О, разве только её одну? Мне приходится морочить десятки дам, подобных вашей Татьяне Николаевне. Да и мужчин тоже. У меня такая работа. Я ведь выгодных сделок по продаже собственной души не совершал. Мне приходится больше суетиться для заработка. Возиться с чужими глупыми женами и с дураками-мужьями.

– Вы-то душу не продавали? – не на шутку разозлился Гладышев. – Да вы её давно продали, только не купцу Решетову, а самому дьяволу.

На удивление Петровский не рассердился. Напротив, он ласково посмотрел на Гладышева:

– Вы полагаете? – лилейно произнес он.

– Полагаю… – огрызнулся Гладышев.

– Милый мой, Михаил Алексеевич, как же много я готов обсудить с вами, голуба вы мой. Ежели бы вы знали, как меня сейчас занимает именно этот вопрос.

– Какой?

– А тот, что вы сейчас упомянули… О продаже души той силе, «что вечно хочет зла, и вечно совершает благо».

– Ах, не льстите себе. Не стоит лезть в высокие эмпиреи. Вы – просто мелкий плут и мошенник.

– Даже если так… – Петровский лукаво посмотрел на гостя. – То вы должны были бы, наоборот, выразить мне свое признание и благодарность.

– Это за что? За ваши обманы?

– И за них тоже. Хотя, вас лично я не обманывал. А за то, мой друг, что вы, благодаря мне, более полугода жили спокойно.

– В каком смысле?

– Я направил стези супруги вашей на пути истинные, и её кипучую энергию обратил на благие дела. А вы, мой друг, всё это время были предоставлены самому себе. Вам никто не мешал жить. Цените это. Вам бы впору приплатить мне за это благо. А вы не довольны.

– Так это вы отправили её по театрам, а после по выставкам, и чёрт знает каким иным местам? – изумленно произнёс Гладышев.

– Я! – с гордостью отозвался Петровский. – И считаю подобную практику весьма разумной. По крайней мере, ваша неистовая Татьяна вам не докучала всё это время.

– Мда… А вы, и вправду, гений авантюры.

– Дело прошлое. И знаете, с каким вниманием и пиететом ваша супруга слушала мои рекомендации? Она оказалась хорошей и прилежной ученицей. А я при этом думал о том, каким же счастьем наградила вас судьба.

– В каком смысле?

– Ну, помимо денег, она подарила вам любовь такой роскошной женщины.

– Это вы о Татьяне Николаевне? – Гладышев нахмурился.

– Ну, конечно. Вы слепы, мой милый. Вас боготворит такая потрясающая красавица. Настоящая belle femme! Иной бы мечтал иметь подобную в супругах. А вы, милый мой, носом крутите. Зажрались вы, голубчик, ей богу.

– Это не ваше дело! – огрызнулся Михаил.

– Конечно, не моё. Да, вы не сердитесь. Я нынче пьян, а на пьяниц не стоит обижаться. Я ведь плету сейчас, что ни попади. Верно, полный вздор. Но, знаете, что я не столь завидовал вашему богатству, сколько тому, что вы настолько можете быть любимы. Эх, кабы вы видели глаза вашей благоверной Танечки, когда она рассказывала мне о вас. О вас и о своих чувствах. Я даже дерзил ей порой от зависти.

– Вам меня не понять. И давайте, перестанем говорить о моей супруге.

– Конечно, перестанем. Всё знаю, любовь – это такая подлая штука, которая редко бывает удобна. Казалось бы – живи и радуйся. Люби полной душой, а оно не любится. А любится другая. Чужая и недоступная. Так?

– Возможно, – буркнул Гладышев.

– Мне было жаль вашу благоверную. Я даже намекал ей на то, что в её жизни могут быть иные мужчины.

– И что она? – покраснев, вопрошал Гладышев.

– В том-то и дело. Заладила одно – люблю своего мужа и всё тут. Люблю, говорит, одного Мишеньку. Пришлось мне сочинять для неё иные занятия, дабы хоть чуточку отвлечь несчастную от предмета её бесплодных вожделений.

– Повторюсь: вам это неплохо удалось.

– Да, это лишь мелочи. Это-то как раз и есть моя обычная психологическая практика. И она ещё никому не мешала. Особенно мужьям.

– А что? – Гладышев усмехнулся. – Это действительно было неплохо.

– То-то же… А потом, помимо чисто психологической практики, подобное общение приносит мне массу опыта иного свойства. Я люблю, знаете ли, глубоко препарировать души своих пациентов. Они для меня, как некий учебный материал. Паноптикум, так сказать. Шикарный опыт. И всё вживую.

– И деньги вам за ваши опыты платят немалые…

– А это само собой. Богатые глупцы должны делиться с умными бедняками.

– И как это у вас всё сочетается? Ясновидящий, прорицатель, медиум, консультант, психолог, спирит… Не многовато ли для одного?

– Нет… Я ведь учусь на философском факультете. И одновременно на медицинский ещё поступил. Увы, в силу обстоятельств, я довольно поздно занялся академическим образованием. Про таких как я, говорят «вечный студент». Я самый старший на курсе. Ну, лучше поздно, чем никогда.

– Это определенно.

– Я, кстати, ездил в Венский университет. Присутствовал на лекциях самого Зигмунда Фрейда.

– Вот даже как?

– Да… И между прочим, доктор Юнг, его коллега, тоже совмещает спиритизм и оккультные знания с психологией и врачебной практикой. Его наблюдения легли в основу докторской диссертации «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», опубликованной в 1902 году. Юнг даёт в ней психологический и психиатрический анализ медиумического транса, сопоставляет его с галлюцинациями, помраченными состояниями ума. И всё это, заметьте, значительно отличается от взглядов самого Фрейда, который не любит медиумов и оккультистов. Фрейд признаёт лишь свой психоанализ.

– А я и не знал, что у вас всё настолько серьёзно.

– Ну, а вы как думали? Вы полагали, что я только вино умею пить? Нет, ваш покорный слуга не только жалкий паяц и аферист, он ещё и учёный малый, ищущий философский камень.

Петровский улыбнулся.

– Про философский камень я шучу. Зачем мне он? Я пишу ряд научных работ. По общей психологии. И по феномену сновидений. Да, много о чём. А практикой я занимаюсь лишь с целью заработка. Нужны деньги на учёбу, поездки за рубеж, платные лекции, книги. Я, знаете ли, ещё тот книжный червь. И ещё до поступления на философский факультет прочитал труды Ницше, Канта, Соловьева, Бердяева. Люблю и поэзию. Знаком лично с Андреем Белым. А через него познакомился с Валерием Брюсовым, Костей Бальмонтом и Мережковским. Хотя, и шапочно. Больше стихи Мережковского читаю.

– Удивительный вы человек.

Повисла пауза, граммофон давно молчал. В комнате раздался храп маленькой карлицы.

– Их развезло от мадеры, – легко пояснил Петровский, кивнув в сторону спящих женщин.

В ответ Гладышев пожал плечами:

– Понятно…

– Вы, верно, подумали о неком диссонансе – моя учеба на философском факультете и вдруг эти странные создания?

– По-правде говоря, я не думал об этом вообще.

– А здесь всё просто, – весело продолжил Петровский. – Недаром Казимир считает меня чокнутым. У меня, действительно, хватает собственных причуд. Начитавшись трудов приснопамятного Фрейда и поддавшись всеобщей моде, я стал изучать и препарировать собственные сновидения.

– И что же?

– Фрейд придумал термин «бессознательное» и рассматривал человеческие сновидения, как искаженный заместитель этого самого бессознательного. Содержание бессознательного – это вытесненные желания. Ещё он добавлял, что психоаналитиком можно стать с помощью изучения собственных снов. Понимаете?

– С трудом.

– Вот и я всё это понимал с трудом. Более всего мне был понятен у Фрейда термин «либидо», – усмехнулся Петровский. – По Фрейду, в узком смысле, либидо означает психическую энергию, которая может быть разряжена только путем сексуального удовлетворения. В более широком смысле либидо – это энергия инстинктов жизни, любая психическая энергия, лежащая в основе стремления к созиданию, любви и гармонии.

– Вот даже как. Похоже, я слишком отстал от веяний современной науки.

– Да, может, всё не так. Понимаете, сейчас в науке и культуре происходит своеобразный «ренессанс» прежних веяний. И либидо, и сам Эрос, уже стояли на повестке дня. Ещё в прошлом веке. Правда, не в столь откровенных формах. А ныне русская школа философии открывает для себя новую и неизведанную ранее тему философского Эроса, которая становится, пожалуй, самой актуальной для русского философского Ренессанса.

– Помилуйте, это всё как-то слишком мудрёно для меня.

– Это лишь на первый взгляд. Просто философия – это не ваш предмет.

– Верно, не мой. Я, знаете ли, более приземленные материи изучаю. Пишу диссертацию о железных месторождениях Уральского хребта.

– И это неплохо, – кивнул Петровский. – Однако я сам нахожусь лишь в подмастерьях у более учёных мужей. Но имея совершенно невероятную пытливость и научный азарт, ваш покорный слуга решил, подобно самому Фрейду, написать собственный труд о сновидениях.

– Надо же…

– Да. И не просто сновидениях, а эротических сновидениях. Параллельно мне приходилось изучать понятие самой «сексуальности». Сексуальность и либидо. На лекциях Фрейд говорил о том, что в основе каждой человеческой личности лежат два фундаментальных побуждения: креативное (либидо) и деструктивное (мортидо). То есть, либидо – это непременное условие любой творческой деятельности.

Петровский посмотрел на ошеломленного Гладышева и продолжил:

– Но, я не желаю вас путать и загружать психологическими терминами. Я и сам в определенные моменты более всего хотел прояснения в собственной голове. Но, вместо прояснения я морочился ещё сильнее. Перед вами сидит, в сущности, очень слабый человек. Каюсь, но вместо спокойного и вдумчивого изучения научных трудов, я прибегал порою к помощи алкоголя. Когда я подшофе, мне кажется, что я не только хорошо понимаю Фрейда, Юнга и прочих докторов, но и всю мировую философию. Под алкоголем, как ни странно, почти мимоходом, я освоил некоторые работы мартинистов, и мистиков всех мастей. Я изучал труды по каббале, суфизму, розенкрейцерству. И прочим премудростям, – Григорий хмыкнул. – Забегая вперёд, моему зятю Казимиру удалось-таки вытащить меня с самого дна этого порока. Если бы не он, зеленый змий, верно, бы проглотил вашего покорного слугу целиком и полностью. С головой… Пан Соболевский даже отправил меня в своё время лечиться от этой пагубы за границу. Несколько лет после оного лечения я и вовсе не брал ни капли в рот.

– А сейчас снова, значит, увлеклись?

– Получается, что так, – хмыкнул Петровский. – Хотя, нынче мои возлияния – это, скорее, детские шалости, по сравнению с теми запоями, которые одолевали меня в прошлом.

– Стало быть, зять сыграл в вашей жизни благоприятную роль?

– О, это – весьма сложный и неоднозначный вопрос. На который я пока не готов отвечать. Однако я готов продолжить свой рассказ. Признаюсь, что я подошёл к изучению сновидений не только с точки зрения теории. Я решил присоединить сюда и практику. Некую эвристику.

– Интересно…

– Правда? Вот и мне этот опыт показался довольно любопытным. Я решил пойти дальше самого Фрейда, – Петровский встал в красивую позу и откинул назад голову.

В ответ Гладышев от души рассмеялся и отхлебнул вина.

– Признаться, что для человека, находящегося в двухнедельном запое, у вас слишком светлая голова.

– А теперь вы мне льстите. Хотя, почему бы и нет? Скорее, вы правы. Во мне живут все признаки гениальности.

Гладышев развеселился ещё больше:

– Итак, в чём же состоял ваш опыт?

– А в том, что однажды мне приснился сон о том, что я совокупляюсь с женщиной… И вы скажете, что же здесь странного? Всем мужчинам снятся подобные сны.

В ответ Гладышев лишь хмыкнул.

– Так вот, эта женщина во сне была не совсем обычна.

Петровский нервно заходил по комнате.

– Да, я отлично понимал, что чем сложнее у индивида душевное устройство и интеллект, тем более нетривиальны те образы, к которым апеллирует его подсознание.

– Господи, да не томите вы. Какая женщина вам приснилась?

– Какая? А сначала вот эта!

Он подошел к спящей троице и с важностью указал перстом на карлицу в белом платье принцессы.

– Да, мой дорогой, мне приснилась вот эта самая Джозефина.

– Что же тут необычного? – Гладышев пожал плечами. – Нам часто снятся наши знакомые.

– Ах, как у вас всё просто.

– А что же тут, простите, сложного?

– Что? А то, что я никогда не был с ней знаком до этого самого сна.

– Как это?

– А очень просто. Она сначала мне приснилась, и лишь позднее я с ней познакомился.

– Странно, конечно…

– Ещё бы не странно. Я не стану вам сейчас рассказывать о теории притяжения наших мыслей и о том, что у мыслей и образов есть свойство материализации. Особенно если источник ментальной энергии обладает высоким творческим потенциалом. Это всё несомненно связано с «либидо». Как вы помните, у того же самого Фрейда. Я вам уже об этом только что говорил. Однако и само «либидо» здесь, в сущности, не причем. Здесь скорее имеет место так называемая «синхроничность» Карла Густава Юнга. Эту самую «синхроничность» он противопоставляет фундаментальному физическому принципу причинности событий и описывает синхроничность, как постоянно действующий в природе творческий принцип. Чуете? Творческий!

– Ничего не понимаю…

– Да, вам сложно сходу понять то, о чём я говорю. Поэтому я упрощу. Как я вам сказал ранее, я пишу работу о человеческих сновидениях. Я изучаю их образность и символику. А на ком мне всё это было изучать, как не на самом себе? – глаза Петровского горели лихорадочным блеском. – Когда мне приснилась Джози, и очень яркий коитус с ней, то поутру я подумал о том, что такие сновидения не бывают случайны. Что в мире наверняка существует эта самая маленькая карлица, одетая, словно средневековая принцесса. Вот именно в таком платье. Женщина, оставшаяся навеки маленькой девочкой.

Гладышев изумленно смотрел на Петровского.

– Нет, вы не подумайте, что мои интимные фантазии связаны с юными нимфами. Это не так. Вернее, не совсем так. Ни один мужчина, я полагаю, никогда не откажется от совсем юной леди.

Услышав это, Гладышев вспомнил об Аннушке и невольно покраснел.

– Во сне я чётко видел её лицо – маленькое личико немолодой куклы. И все эти странные ужимки, гримасы. Словом, уже утром я понимал, что эта карлица живая и реальная. И что она вполне себе существует.

– Ну, конечно. Ведь ещё в Средние века были ученые, занимающиеся теориями вероятностей. Взять того же Христиана Гюйгенса, – пробормотал Михаил.

– Да, всегда существует вероятность существования какого-то субъекта в одной из реальностей. Однако я чувствовал, что эта реальность существует совсем рядом. Стоит только протянуть руку.

– И что же?

– Это было в конце ноября. На улице стояла какая-то совсем уж мерзкая погода. Шёл холодный дождь со снегом. И мне в пору было бы закрыться у себя дома и греться возле тёплой голландки. Однако мои ноги не слушались меня. Сначала я медленно брёл по Лиговке, в каком-то смутном предчувствии. Казалось, что сами черти гонят меня неизвестно куда. Да, и зачем, думал я. Потом я взял извозчика. И мой язык сам собой произнес новое направление поиска. Я сказал: езжай на Пески, к Новгородской улице.

– Господи, прямо вот так?

– Да. Вы не поверите, но меня гнали туда какие-то неведомые силы, либо провидение. Право, я до сих пор не ведаю, что за силы были со мною тогда. Вот вы сегодня, как вошли, сразу сказали мне о том, что, дескать, я продал свою душу всем известному персонажу.

– Да, это же я так. Скорее для оборота речи, – засмущался Гладышев.

– Э, не скажите… Возможно, что это и был самый трезвый взгляд на всю мою жизнь.

– Григорий Александрович, давайте обойдёмся без излишней мистификации. Наверняка, у всех ваших приключений имеется своё научное объяснение.

– Научное? – Петровский иронично хмыкнул.

– Продолжайте же.

– Я погнал ямщика на эту улицу. Но возница стал спрашивать: к какому дому прикажете?

– А у меня перед глазами пелена. Я не знаю, что ему и ответить? И отчаянно понимаю, что творю нечто странное и непотребное. Что всё это мои глупости и сущий вздор. Мне казалось, что я сошёл с ума, либо допился до белой горячки. Что я ищу? Кого? Образ из сна? Зачем? Я точно свихнулся. Ищу какую-то карлицу с внешностью девочки. И, главное – зачем?

– Да уж…

– Мы проезжали квартал за кварталом, а я всё болезненнее вглядывался в пролёты меж домами и дворы. Я понимал, что моё блуждание по Пескам может быть неверно истолковано возницей. Он итак смотрел на меня с некой тревогой, заставляя лошадь идти почти шагом. Наконец я решился его отпустить. Я вышел на каком-то перекрёстке и, кутаясь в пальто от дождя и снега, поплёлся вдоль незнакомой улицы. Я устал, я проголодался. Я готов был обругать себя последними словами. И, наконец, я просто выбился из сил. Более всего мне хотелось вновь поймать другого извозчика и поехать назад к дому. Но, как назло, на дороге не было ни одной повозки. На улице уже смеркалось. Я чертыхался и ругал себя последними словами. И что вы думаете? Мои ноги несли меня к какому-то двору. Я вошёл туда и присел на первую попавшуюся скамью. На скамье напротив я увидел сидящего в плаще ребенка. Когда я присмотрелся, то понял, что предо мною сидит маленькая девочка, закутанная в старый плащ. Господи, подумал я. Неужто эта девочка потерялась? Я должен отвести её в полицейский участок. Я медленно подошел к ней.

– Дитя, почему ты тут одна? Где твои родители? Ты кого-то здесь ждёшь?

– Тебя, дядя, – ответило басом странное дитя, дыхнув на меня табачным амбре.

И, откинув капор, явило предо мною лицо той самой карлицы, кою я видел в своём сне.

– Боже! – воскликнул Гладышев.

– А… Вот и вы призвали в свидетели самого Господа. А, как вы думаете, что произошло с вашим покорным слугою?

– Мне трудно представить. Я бы, верно, сошёл с ума от странного совпадения…

– Я и сам удивляюсь, как не упал тут же замертво. И как меня только не хватил удар? Да, я упомянул сначала имя Господа, а потом, как истинный грешник, стал сквернословить, не забывая при этом креститься.

– А дальше что?

– А дальше я благодарен Джози. Она вдруг довольно обычным, хоть и прокуренным голосом сказала, что замёрзла и ужасно хочет есть.

– Господи, она оказалась не плодом вашего воображения? Не фантомом?

Петровский встал со стула и, подойдя к спящей карлице, потрепал её по напомаженной щёчке:

– Джози, ты реальна или ты фантом? А может, ты наша с Михаилом Алексеевичем галлюцинация? Или наше «коллективное бессознательное», как у Карла Юнга? А? – он принялся безудержно хохотать.

А спящая карлица гневно откинула его руку и, посмотрев недоброжелательно на него и гостя, улеглась удобнее, притулившись к большому подлокотнику.

– Погодите, но у этой дамы же наверняка была какая-то собственная история? Если она не плод вашего воображения, – Гладышев хмыкнул, – то как она очутилась возле того дома?

– О, это очень длинная история. И более грустная. Я не стану её рассказывать вам целиком. Скажу только, что Джози работала в цирке лилипутов. Поссорилась со своим импресарио и была изгнана им из труппы. К тому времени, как я её нашел, она порядком изголодалась и намерзлась на улицах Петербурга. Какие силы несли её прямиком ко мне – сие неведомо. С тех самых пор она уже несколько месяцев живёт у меня. И к тому же оказалась весьма умелой любовницей.

Последние слова немного покоробили нашего героя, однако, он продолжил:

– Погодите, а что оригинал всё-таки оказался полной копией той личности, что вы до этого увидели во сне?

– Именно! Во сне я точно видел её. Без всяких исключений и изъятий.

– Это удивительно!

– Пойдём дальше. В другом моём сне я увидел двух молодых китаянок. Простите мне мои откровения, но с ними в парах Морфея я тоже занимался страстной любовью.

– И что же?

– О, я к тому времени понимал, что мною руководит какая-то высшая и весьма разумная сила, которой было очень надо, чтобы я написал свою работу о сновидениях и символах, присутствующих в них.

– Ну, это я уже понял.

– Если вы когда-нибудь интересовались работами Фрейда, то он, повторюсь, считал, что все наши сны – это скрытые желания, зашифрованные определённой символикой. Чтобы найти бессознательную правду, психолог должен проанализировать детали и элементы сновидений. Причём в самых странных и запутанных снах кроется больше всего скрытого содержания.

– Погодите, ну, какие уж тут символы? Мне кажется, что ваши сны полны не символов, а самых ярких образов.

– Ха! Вы тоже заметили? – Петровский сделал несколько глотков мадеры и нервно заходил по комнате. – Меньше предисловий. Когда мне явили сон с двумя китаянками, я уже точно знал, что они, несомненно, существуют в яви.

– А вы точно их не видели до этих сновидений?

– Китаянок?

– Да.

– Нет, конечно. Я хоть частенько и бываю во хмелю, однако, помню всё то, что со мною происходит. Пока, на память я совсем не жалуюсь. По-правде говоря, мне довольно хоть раз прочитать статью, дабы я мог позднее пересказать её содержание вплоть до мельчайших деталей. И лишь поэтому у меня почти не бывает отметок «хорошо». Я учусь только на «отлично».

– Вам очень повезло…

– Я это не ради хвастовства вам сказал, а скорее потому, что я бы запомнил этих дам, если бы встретился с ними ранее. Но нет, так же как и Джози, я впервые их увидел лишь во сне.

– Поразительно.

– Не стану заниматься долгим словоблудием. Во второй раз я не брёл наугад по столице. Я решил действовать более разумно. Я сразу направился по самым известным «домам любви». Съездил на Итальянскую улицу, набережную Екатерининского канала, Мещанскую и Таиров переулок. И именно в доме на Таировом я и встретил этих самых особ. Двух сестер – Ли и Лю. Я их чаще называю Люкой и Ликой.

– Простите, но как это случилось?

– Я упростил себе задачу. В этот раз я искал именно двух китаянок. Я спрашивал у «мамаш», есть ли в их борделе две сестры-китаянки, и описывал их внешность.

– Ту, что видели во сне?

– Ну, конечно.

– Поразительно. И что же?

– И, наконец, мне их привели.

– Это просто совпадение. Вы ныне могли лишь додумать те детали, что видели во сне. Подогнать их в своем воображении под оригинал.

– Я знал, что именно так вы и подумаете. Однако клянусь, эти детали я увидел именно во сне.

– И что потом?

– Потом я их позвал к себе. И мы стали уже жить вчетвером, – Петровский развел руками. – Вот, собственно, это тот «status rerum», который вы уже могли лицезреть.

– Ну, что же, это весьма мило…

– Вы полагаете? – Петровский нахмурился.

– Ну, вам я, полагаю, это виднее.

– Несомненно, эта порочная троица скрасила мою одинокую жизнь. Все трое оказались страстными любовницами. И наши ночи похожи теперь на античные оргии.

– Если можно, то лучше без пикантных подробностей, – отмахнулся Михаил.

– Жалко, что вы не писатель и несвободный по духу художник, а то бы я поведал вам как раз очень много именно пикантных подробностей.

– Не стоит. Не нужно быть художником, чтобы представлять многие вещи. Я, знаете ли, вовсе не жалуюсь на собственное воображение.

– А! – Петровский погрозил пальцем. – Теперь вы будете мне завидовать?

– Отнюдь, – Михаил покраснел. – Я, знаете ли, более консервативен в этих вопросах.

– А жаль…

– Погодите, так всё-таки до каких выводов вы дошли в собственном эксперименте?

– Вас интересует моя научная работа, связанная со сновидениями?

– Да, ведь именно она подвигла вас на подобный экспириенс.

– Я нахожусь лишь в процессе накопления научных данных. Я написал пока лишь первую часть работы и немного забуксовал. Я понимаю, что как только я осмыслю весь этот опыт и сделаю по нему определенные выводы, то моя работа может потянуть даже на диссертацию по психологии. По правде говоря, я сейчас пытаюсь синтезировать Фрейдовский психоанализ с мистицизмом Юнга. Но самое смешное, что эти две личности самостоятельно не могут выявить ту самую связь меж глубинной психологией и мистицизмом. А я, видите ли, живя в далекой России, имею дерзость посягать на эти «святыни».

– Да уж…

– Вы знаете, иногда мне кажется, что я ухватил за хвост главную суть открывшихся мне новых знаний. Я даже готов поведать миру о том, что все наши мысли материальны. Но, как только я приближаюсь к каким-то более значимым выводам, будто кто-то свыше начинает меня морочить. И эта самая сила стирает в моей голове все гипотезы, словно буквы с гимназической доски. И в мозгах становится пусто. Тогда я начинаю пить вино, чтобы наполнить своё сознание новыми смыслами. И потому я чаще пьян.

– Господи, как же тяжко вам живется…

– Ну, окончательно спиться мне не дают моя сестра с зятем. И та практика, с помощью которой я зарабатываю себе на хлеб. Опять же спиритические сеансы.

Он помолчал и подошёл к окну.

– Однажды я хотел послать всё к черту – забросить свою научную работу и начать жить как все. Я отправил своих женщин туда, откуда они и прибыли ко мне. Дал им всем денег и отказал от дома. А сам уехал по заданию Казимира в Москву. А вернувшись назад, я увидел эту «святую троицу» на пороге собственного дома. Они, видите ли, соскучились и ждали меня.

– Изумительно. Слушайте, Петровский, я, конечно, подозревал в вас определенное плутовство и склонность к авантюрам, но мне и в голову не приходило, что ваша жизнь настолько сложна.

– А вы как думали… – чернец посмотрел на Гладышева грустными глазами и тяжко вздохнул.

– На фоне всех ваших фантасмагорий мои собственные переживания теперь кажутся мне неким детским лепетом, ей богу.

– Я признателен вам за то, что вы имели терпение выслушать меня, – с грустной улыбкой произнёс Петровский. – И простите меня за многословие. В благодарность за ваше внимание я готов теперь выслушать вас.

– Погодите, но помимо ваших научных изысканий, кои несомненно несут в себе огромную часть непознанного, вы забыли о том, для чего вы вообще пребывали в моем доме.

– Ах, вы об этом? – Петровский закурил. – И что же?

– Как у вас всё легко. Вы будто и не удивлены моим вопросом. Вы, верно, забыли о нашем пари? В чём вы меня так яростно убеждали?

– В чём же? – равнодушно отозвался Григорий.

– Вы убеждали меня, не быть скептиком и поверить с силу спиритизма.

– Ну, и кто из нас выиграл это пари? – лукавые глаза Петровского теперь смотрели с легкой грустью.

– Я и сам этого не знаю. Я знаю лишь о том, что вот уже почти третий месяц, как я таскаюсь за вашими родственниками по их сеансам и никак не могу докопаться до истины.

– Какую истину вы желаете для себя открыть? Узнать о том, не морочат ли вас?

– Да, хотя бы и это… Там столько необъяснимого. Хотя бы эта самая эктоплазма. Совершенно непонятное и весьма экстравагантное явление.

– Да, бросьте врать, милейший Михаил Алексеевич.

– Что, позвольте?

– Я говорю, что не лгите хоть самому себе. А мне уж и подавно.

От неожиданности Гладышев насупился и уставился в окно.

– Ещё в самый первый день, как только вы увидели мою милую сестрёнку, вы тут же и влюбились в неё. Разве не так? И плевать вам, в сущности, на какую-то там эктоплазму. Можете следователю в «Особом отделе» рассказать о том, что вы посещали все сеансы лишь ради научного интереса.

– Вы что же, осведомлены даже об этом? О том, что всех посетителей «Оракула» отвезли в ту ночь на допрос?

– Ах, это? Нет, здесь я просто догадался.

Нависла неловкая пауза, прерываемая лишь храпом карлицы.

– Итак, я понимаю, что вы пришли ко мне из-за того, что потеряли след Соболевских?

– Именно, – обреченно кивнул наш герой.

– Если бы я не испытывал к вам известной симпатии, то никогда не стал бы и разговаривать на эту тему и тем паче, отвечать вам на ваши наглые вопросы.

– Простите, но…

Он хотел возмутиться и сказать, что его вопросы вовсе не наглые, однако, понял, что Петровский был прав.

– Знаете, что я вам скажу, – с хитрым выражением продолжил Петровский. – Я действительно мог бы указать вам на дверь и не сообщать о том, где находится моя сестра.

– Могли бы…

– Могу, но не стану этого делать. Я скажу вам о том, где можно найти мою распрекрасную Вареньку.

– Барбару зовут Варварой? – изумился Гладышев.

– Ну, конечно. Барбарой её нарёк Казимир, на свой, польский манер.

– Вот оно что. А я, было, подумал, что она тоже полька.

– Нет, мы русские. Правда, дедушка у нас имел польские корни. Но наше семейство никоим образом не было связано с графом Соболевским. Я не имею права рассказывать вам всю историю замужества моей сестрицы. Это она сама, если пожелает, расскажет вам. А я не вправе.

– Вот как…

Гладышев ловил каждое слово Петровского, сказанное им о его возлюбленной.

– Есть две причины на то, отчего я поведаю вам тайну, где можно её найти. Первая причина – это то, что я чудовищно виноват перед сестрой. Чудовищно… И этот её брак, – он запнулся. – Нет, я не стану об этом говорить. Даже не просите, – чернец помолчал. – Я готов вам тут же вывалить и вторую причину. Дело в том, что я ужасно недолюбливаю её супруга. Хоть, как вы успели уже заметить, он неоднократно сыграл в моей судьбе весьма положительную роль.

– Я понимаю…

– Да, в сущности, мало, что вы можете понимать. Знаете ли, что меня реально останавливает от того, чтобы я дал вам адрес сестры?

– Что?

– Ваша жена. Мне по-настоящему жаль её. И то, что я сейчас делаю, идёт в разрез с моей профессиональной этикой. Всё-таки она пригласила меня для того, чтобы я, как мог, скрепил ваш союз. Вернул былую любовь и страсть в ваши отношения.

– Тогда я пропал, – Гладышев схватился за голову.

– Отчего же?

– Да, от того, что не было меж нами страсти. Никакой страсти не было. Никогда… Понимаете?

– Не совсем. Я никогда не поверю в то, что вы хотя бы, не желали ею обладать.

– Мне не хочется это обсуждать. Наверное, я должен уйти…

– Ну, хорошо. Откинем и эти сантименты. В конце концов, это дело вашей совести.

– Я знаю.

– И потом любовь это, то чувство, которое зачастую идёт вразрез с моралью, приличиями, этикой, порядочностью, с любой рациональностью.

– Господи, да не стыдите вы меня. Мне итак тошно! – почти выкрикнул Гладышев. – Я ведь не на исповеди перед вами, да и вы не похожи на священника.

– Да, я не похож на священника. А потому, чёрт с вами. Я напишу вам её адрес. Она сейчас находится в Гатчине. У своей подруги.

– В Гатчине? – изумился Михаил.

– А что вас так удивило?

– Я всё детство провёл в Гатчине. Там дом моего дяди. Наше фамильное имение.

– Ну и отлично. Значит, вам многое там знакомо. Она проживает в Никольском. Её подруга со своим семейством снимает под дачу старую усадьбу.

– Так это совсем близко от нас.

– Это судьба, Гладышев. И можете ликовать – Барбара там сейчас одна. Казимир уехал в Москву.

Глава 6 Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Днём он ещё раз посетил вагон-ресторан. На этот раз здесь было совсем малолюдно и более буднично. Не горела огромная люстра, меньше было искр, огней и общей помпезности. Хотя, и при дневном свете этот передвижной гастрономический оазис смотрелся очень респектабельно. Он пообедал говяжьим стейком с белыми грибами. И запил всё это Каберне совиньон.

К ночи была та самая пересадка в Вержболово. Они остановились возле двухэтажного литовского вокзала. На перроне было мало народу. Лишь пару носильщиков прошмыгнули мимо нового состава, следующего в Париж. Вещей у него было немного, и он вместе с прочими пассажирами под покровом тёплой осенней ночи собирался перейти в другой поезд. Он не хотел суетиться возле вагона и нарочно отошел к зданию вокзала, под навес с арками, чтобы спокойно покурить. Ночь и вправду выглядела тихой и прекрасной. Было намного теплее, чем в столице. Само небо казалось выше и светлее, а звезды ярче и крупнее. Даже воздух здесь пах иначе. Более мягко, чем в Северной Пальмире.

Учтивый проводник провёл его в точно такое же купе. По дороге Гладышев успел заметить, что во внутреннем убранстве вагонных коридоров теперь доминировал темно-синий, королевский оттенок. А огромные зеркала, хромированные ручки, вазоны и картины казались ему еще более роскошными, чем в Петербургском поезде. Отдаленно он слышал французскую речь, чей-то тихий женский смех, шорох дорожных юбок и плащей, ненавязчивый аромат кофе, коньяка и дамских духов. Ему показалось, что пахло Герлен (Guerlain).

А впрочем, Гладышеву было не до дамских ароматов – он сильно хотел спать, и сон вновь сморил его сразу, как только он коснулся прохладной крахмальной подушки. За окном раздался удар медного гонга. Он ждал, когда поезд вновь тронется в путь, но как оказалось позднее, состав простоял в Вержболово ещё несколько часов.

* * * Санкт-Петербург, 1907 г.

После встречи с Петровским он не желал ждать более не минуты. Но ехать в ночь было неразумно, да и не на чем. Сжимая в руке заветную бумажку с адресом, с лихорадочно бьющимся от счастья сердцем, он решил ехать в Гатчину рано утром.

– Дорогая, – начал он в тот же вечер разговор с Татьяной. – Завтра утром я должен уехать по делам.

– Куда это, Миша? – настороженно спросила жена.

– О, у меня много дел. Сначала я должен съездить в Гатчину, навестить наше старое имение. Отец просил меня организовать этим летом ремонт. Старая крыша никуда не годится. И флигель придётся перестраивать. Надо многое двести там до ума, – врал он, хотя знал, что ему действительно надо бы давно заняться ремонтом дядиного дома, того дома, где он провёл почти все своё детство.

«Ладно, там будет видно, – думал он мимоходом. – Может, я действительно успею устроить кое-какие хозяйственные дела. Если, конечно же, смогу».

Как только его мысли уносились к образу Барбары, голова начинала идти кругом, и он напрочь выпадал из реальности. Вот и сейчас он с волнением думал о том, как разыщет дом её подруги. Как увидит, наконец, милое лицо Барбары. Боже, да как я смогу, не сойти с ума, думал он. Боже, да как же я соскучился.

– Миша, давай поедем вместе, – услышал он голос Татьяны.

– А? Что? Нет, Танечка, тебе не стоит туда ехать, – он даже ужаснулся от мысли о том, что его вездесущая жёнушка способна увязаться вслед за ним.

«Господи, зачем я ей сказал о Гатчине, – лихорадочно соображал он. – Придумал бы что-то другое. Вот же болван. Возьми себя в руки и скажи нечто более убедительное».

– Танюша, – ласково начал он. – Милая, ну зачем ты туда поедешь? Тебе будет скучно. Ночи ещё прохладные, а я боюсь, что печки и камины там совсем не работают. Надо звать печника и прочищать дымоходы. Да и облицовку у печей и каминов надо бы поменять. Всюду будет грязь, рабочие толкаться. Ты испачкаешь платья. И потом я буду весь в делах и разъездах. Стану злиться, и мы непременно поссоримся.

– Не поссоримся, – канючила жена. – Я соскучилась. Ты все дни проводишь в библиотеке.

– Ну, да, – снова врал он. – Ты же знаешь, сколько с этой диссертацией работы. Я порой головы от книг не поднимаю.

– Миша, ну зачем ты так себя изводишь? На кой тебе эта диссертация?

– Танечка, я не могу постоянно жить за счёт твоего отца. Я собираюсь рано или поздно начать преподавание в Горном университете. А для этого мне необходимо защитить докторскую.

– У, Миша, какой же ты у меня умный, – она смотрела на него восхищенным взглядом тёмных глаз.

«Какой же я мерзавец, – в унисон думал наш герой. – Зачем я её так безбожно обманываю?»

– Мишенька, мы купим тебе преподавательский костюм и пару немецких кожаных портфелей, – мечтательно повторяла она. – Я видела в журнале прекрасные образчики из шагрени. Ты будешь таким важным и красивым. Господи… – она рассмеялась от счастья.

– Танечка, до этой роли мне ещё очень далеко, – смущенно отмахнулся он.

– Ну, можно я всё-таки поеду вместе с тобой?

– Нет, – строго сказал он, внутренне злясь и холодея. – Я же сказал, что это будет неудобно. У меня много дел и помимо ремонта усадьбы. Мне надо встретиться с моими давними товарищами. Взять кое-какие книги. Пообщаться с одним пожилым профессором. Мне там будет не до тебя. Я все дни буду в разъездах.

– Ну, хорошо, – смирилась она, не желая с ним ссориться. – А когда ты вернёшься?

– Когда? – рассеянно произнёс он. – Ну, не знаю, когда. Ей богу, откуда я теперь могу об этом точно знать. Как пойдут дела…

Он даже покраснел.

– Может дня три, а может и больше. Знаешь, если мне придётся задержаться, то я отобью тебе телеграмму или отправлю с посыльным записку. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула она. – Но постарайся недолго…

– Ладно, постараюсь.

– И еще, Мишенька, я соскучилась…

Он кивнул с улыбкой, внутренне досадуя на скверные обстоятельства и собственную вечную ложь, которая стала его слишком утомлять.

Поздним вечером, принимая ванну, он долго изводил себя упрёками в том, что поступает с Татьяной как самый подлый человек. Когда он вспоминал её преданные глаза и пухлые ручки, ему вдвойне становилось гадко. А ведь Петровский прав, для кого-то она просто красавица и мечта поэта. Чего же мне-то в жизни не хватает?

Его мысли вновь уносились к Барбаре. Её образ олицетворялся с самой радостью, с чем-то очень ярким, острым и незабываемым, словно Рождество в детстве или искры бенгальского огня. Он даже не мог объяснить себе собственное состояние. Барбара Соболевская была подобно мечте. Его мечте о счастье. Когда он думал о ней, весь прочий мир просто переставал существовать.

И, тем не менее, сразу после ванны, опрыскав себя дорогим парфюмом, он сам, не дожидаясь прихода супруги, вошел в её комнату. Татьяна крепко спала, подложив круглые ладошки себе под щеку. Видимо, не дождалась, подумал он и, хотел было, тихо покинуть её спальню, чтобы не тревожить её сон. Но скрипнула половица, и Татьяна Николаевна открыла глаза.

– Мишенька, родной мой, а я задремала.

– Ты спи тогда, – ласково произнёс он.

– Не-ет, ты завтра уедешь, а я сильно соскучилась, Миша. Я жить без тебя не могу, – она протянула к нему руки.

– Глупая… – отозвался он и лёг рядом. – Ладно, иди ко мне…

На следующее утро ни свет ни заря он уже был на Витебском вокзале и купил себе билет на поезд до Гатчины. Пока он ехал в вагоне первого класса и смотрел на весенние виды за окном, его мысли в немой чехарде скакали, опережая друг друга. Сначала он вспомнил прошедшую ночь и то, какой жаркой и неистовой была с ним супруга.

«А она определенно хороша, – думал он. – В ней что-то изменилось. Уж не результат ли это работы Петровского? Хотя, чему уж необычному мог научить её этот доморощенный философ…»

Ясно было одно – Татьяна теперь значительно меньше пыталась им командовать и совсем отказалась от полного контроля над его жизнью. Она стала более уверена в себе, видимо так, рассуждал он. И, похоже, даже сильно похорошела внешне. А может, после разговоров с Петровским, я просто посмотрел на неё под каким-то иным углом. Чёрт возьми, этого Петровского. Ни дать ни взять – тёмный демон. Но ведь насколько умён, чертяка.

Мысли от супруги медленно перешли на личность самого Петровского. Он вспомнил о его странных приживалках и пожал от негодования плечами. Господи, что он себе позволяет? Экий изощренный развратник. Ну, мало ли, что может присниться. Так что же, всем поутру надо искать собственные сновидения? А может, он всё врёт, а я, словно дурак легковерный, распустил уши. При воспоминании о странной карлице и двух тонких и экзотически прекрасных китаянках, кровь бросилась ему в лицо: интересно, он спит с ними по очереди или с тремя сразу. От дерзости возникших в его голове картин, Гладышеву вновь сделалось дурно.

«Мне в пору бы завидовать его образу жизни, – думал Гладышев. – По крайней мере, этот человек не перед кем не отчитывается и делает всё, что пожелает. Да, это ли не мечта? И позавидовал бы я этому сумасшедшему философу, если бы не Барбара».

– Варенька, – прошептал он вслух. – Её на самом деле зовут Варенькой. Господи, как я её люблю. Господи, за что же это всё?

И он стал вспоминать её нежный и прекрасный образ. Всю дорогу до Гатчины он думал только о ней.

К счастью, тот адрес, что указал ему Петровский, находился совсем недалеко от старого дома его дяди. Получается, что подруга Барбары снимала дачу возле села Никольское. Когда он был ещё мальчиком, то часто бывал в Никольской церкви и гулял по большому парку, разбитому напротив Демидовского имения. Усадьба Сиворицы…

Он хорошо помнил и любил этот огромный парк, в котором встречались полуразрушенные скульптуры собак. Демидовы были заядлыми любителями охоты. Сам парк был разбит на ранее заболоченной равнине, через которую текла река Сиворка. Дамба, построенная на реке, создала большой пруд. Когда-то в нём были устроены многочисленные парковые развлечения: смотровые башни, изогнутые мосты, павильоны разных стилей. От отца он слышал, что огромное здание усадьбы теперь передано в ведомство по делам здоровья, и в нём, якобы, планируют устройство больницы для душевнобольных. Мысли об этом заставили его тихо рассмеяться. Как же всё это символично, рассудил он. Я сошёл с ума от любви к Барбаре и еду как раз в то место, где наверняка и должен находиться.

По приезду в фамильное имение, он не сразу разыскал приказчика Гордея. Тот спал у себя дома и очень удивился приезду хозяина.

– Ты пьян, что ли? – весело спросил его Гладышев.

– Никак нет, ваше благородие, – испуганно отвечал приказчик, пахнув в лицо стойким запахом перегара.

– Признавайся, ты что, постоянно пьянствуешь?

– Да, нет же. Это я на прошлой неделе был на свадьбе у племянницы. Замуж наша Машка вышла. Вот я и выпил чуток.

– И вторую неделю уже пьёшь?

– Ей богу, только третий день.

– Ты вот что, вели бабам помыть в усадьбе полы. Пусть постирают и сменят все скатерти, перестелют белье в спальнях, и пыль всюду вытрут. И проветрите все комнаты.

– Слушаюсь, – отвечал бравый Гордей.

– Да, и приготовьте что-нибудь поесть. Творогу свежего, сливок купите. Щи сварите. Капуста ещё осталась?

– Полно, Михаил Алексеевич. Еще пару бочонков квашенной осталось, картошка, огурцы соленые, мёд.

– Это хорошо. Я голодный как волк. Сейчас поеду по делам, к вечеру вернусь.

– Батюшка сказывал, что вы ремонт думаете затевать?

– Думаю, – кивнул Гладышев, сквозь солнце рассматривая зеленеющий сад. – Как же здесь хорошо…

– Это ещё что! Нынче яблони обильно цвели, груши, черемуха. Всё белым-бело от цветов было. Если град потом не побьет, и заморозка не будет, то хорошего урожая ждём-с. Вы бы хоть раз приехали сюда в мае. Уж такая всюду красота-то была.

– Не смог я в мае.

– А скоро ли ремонт-то станете делать?

– Пока не знаю. Отдохну немного, а там видно будет.

– А супруга ваша тоже приедет?

– Много лишнего спрашиваешь, – произнёс он с лёгким раздражением.

– Простите, барин, – испугано отвечал пожилой приказчик. Хоть крепостное право давно отменили, однако Гордей до сих пор, по старинке, как и его отец, величали господ Гладышевых не иначе, как барин и барыня. – Это же я так. Не из любопытства. А лишь для того, чтобы знать, чего лучше приготовить на завтра.

– Готовить много не надо. Пока я буду один, а дальше видно будет. Если что, я извещу тебя заранее.

В душных и пыльных комнатах усадьбы ему нечего было делать. Ноги сами несли его в Никольское, по тому адресу, что указал Петровский. Но прежде чем разыскать дачу подруги Соболевской, он всё же посетил местный трактир и неплохо отобедал там грибной солянкой и горячими подовыми пирогами с рыбой. А после выпил для храбрости рюмку анисовой водки. После обеда он отправился в сторону Демидовской усадьбы. Вдруг Барбара гуляет по парку, отчаянно подумал он. Погода славная, всюду солнце. На днях, судя по всему, установится самая настоящая жара.

«Господи, я точно сошёл с ума. Чем я объясню свое присутствие в Никольском? Свой внезапный приезд? А вдруг Петровский ошибся, и Казимир никуда не уезжал? Тогда мне точно не избежать настоящего скандала».

Он немного погулял по роще вокруг Демидовской усадьбы, увидев издалека, что в ней шли какие-то ремонтные работы. Двое мужиков пилили на козлах большущее бревно. Рядом с ними, на земле, стояли жестяные банки с белилами.

Неужели же это уникальное дворянское гнездо, возведенное когда-то по проекту талантливого архитектора Старова, вскоре превратиться в обычную «юдоль печали», думал он. От отца он знал, что в 1902 году губернское земство выкупило имение «Сиворицы» за двести тысяч рублей у последнего владельца, барона Павла Фёдоровича Лилиенфельд-Тоаля. И что, якобы губернское земское собрание решило организовать здесь новую психиатрическую клинику. И если это не байки, и в этом огромном особняке действительно организуют «сумасшедший дом», то чем мне не место для спокойной старости, хмыкнул он. И я вполне могу очутиться именно здесь, если, конечно, окончательно потеряю рассудок. А может, моя супруга сдаст меня сюда для проведения надо мною опытов. А лечить меня будет тот же Петровский, если ему за это время удастся закончить медицинский факультет. А что? Вполне. Он сможет. Он заткнёт за пояс многих именитых психиатров. Этот гусь такого наворотит в психиатрии, что все закачаются. Начнёт меня лечить по методу Фрейда и окончательно сведёт с ума, веселился Гладышев. Хотя, я давно чокнулся и без этого «чернеца».

Михаил прошёл вдоль берега озера и вновь поднялся по пологому склону к парку, разбитому возле здания будущей больницы. Солнце припекало всё сильнее.

«Какое сегодня число? – стал припоминать Гладышев. – Ба, так сегодня же первое июня. Незаметно наступило лето. А я всю весну протаскался за Соболевскими, словно их верная собачонка. Господи, и что же меня сейчас-то ждёт».

Надобно сказать, что в Сиворицах в тот день было полно гуляющих пар и просто одиноких прохожих. Мимо него несколько раз продефилировали дамы, одетые в летние туалеты, в шляпках и с зонтиками на плечах. Он пристально вглядывался в незнакомые лица. Пару раз ему кто-то приветственно кивнул. Горячий ветер трепал молодую листву. Парк выглядел весьма празднично, одетый в изумрудную свежесть травы. Возле самой усадьбы, на клумбе, распускались первые ирисы. А под берёзами, жёлтыми глазками, пестрели простенькие ромашки. Когда он подошёл ближе, то увидел, что по дорожкам парка цветут садовые гвоздики и голубые виолы.

Он медленно вышагивал по аллее – взад и вперёд, всматриваясь в женские фигуры. Но всё было тщетно. Барбары среди них не оказалось. Наверное, лучше всего мне пойти сразу по их адресу. Только какой найти предлог, для того, чтобы заявиться без приглашения в чужой дом? А вдруг там и вправду с ней Казимир, что тогда я стану сочинять? Весьма вероятно, что он вызовет меня на дуэль. Хватил – дуэль… Этот монстр, скорее всего, без всяких затей придушит меня где-нибудь в тёмной подворотне.

Гладышев даже разволновался от собственных мыслей. Придушит? А это уж дудки. Посмотрим еще, кто кого придушит.

Когда он развернулся, чтобы двинуться в сторону собственной усадьбы, в конце длинной аллеи он увидел две женские стройные фигурки. Они слегка дрожали от горячего воздуха, поднимающегося от гравия. Он не успел их толком разглядеть, но его сердце почему-то затрепетало в предчувствии чего-то очень важного. Неужели это она, лихорадочно подумал он. У обеих женщин в руках красовались белые кружевные зонтики, закрывающие лица от ярких лучей. Один их зонтиков дрогнул, мелькнув сеткой ажурной бахромы, и Гладышеву на миг показалось, что та, что шла слева, была очень похожа на Барбару. Да, у неё по плечам струились длинные распушенные локоны, заходящие на высокую грудь. Тонкая талия, широкие бедра. Неужели это она, вновь подумал он и пошатнулся от наплыва неземной радости, смешанной с тревогой. Почти паники. Он хотел, пока не поздно, сбежать и скрыться за кустами цветущей сирени. Но замешкался и остался на аллее, стоять, словно соляной столб. Чем ближе подходили дамы, тем отчетливей он понимал, что не ошибся – к нему точно приближалась Барбара. Одета она была в недорогое, простенькое летнее платье, сшитое без затей. Теперь, когда она подошла ближе, она показалась ему намного моложе. Она выглядела совсем юной и нежной девушкой. Так выглядели гимназистки старших классов, либо курсистки из Смольного.

Вторая дама казалась старше. Это была высокая рыжеволосая женщина с довольно приятными чертами открытого лица. Видимо, это и была та самая подруга, у которой остановилась Барбара, рассудил он. Обе женщины о чём-то оживленно разговаривали. Беседа настолько увлекла их обеих, что, казалось, они не видели никого вокруг. В руке у Барбары он заметил длинный колосок, кончик которого она то и дело подносила к губам.

Солнце палило из-за спины нашего героя, ярко освещая лица обеих подруг и делая почти невидимыми лица тех, кто шагал им навстречу. Гладышев сделал шаг в сторону, пытаясь пропустить девушек вперёд. И что же? Увлеченные разговором, они прошагали мимо него, дальше по аллее, оставив после себя лишь легкий сияж её необыкновенных духов. О, как он скучал по этому запаху. Долгим взглядом он смотрел ей в спину, мучаясь от желания окликнуть. Наверное, это будет неприлично, с робостью рассуждал он. Лучше я приду по их адресу. И найду повод, чтобы повидаться с нею. Главное, что она тут, в Никольском. Значит, Петровский меня не обманул. Хорошо бы, чтобы и Казимира не было.

Когда он, преодолевая волнение, хотел уже свернуть на одну из боковых аллей, она вдруг остановилась и резко обернулась назад.

– Михаил Алексеевич, это вы? – удивленно пролепетала она, опустив зонт.

– Я, – глупо улыбаясь, подтвердил он.

– А как вы здесь? – спросила она и смутилась. – Откуда?

– Я здесь живу, недалеко от Никольской церкви. – У нас там небольшое фамильное имение.

– Вот как? Вы здесь родились?

– Родился я в Петербурге, но провёл здесь почти всё детство.

– Да? Господи, какое странное совпадение, – она смотрела на него бессмысленным взором тёмных глаз.

– Да, – кивнул он приветливо и чуть отстраненно, ликуя про себя от того, что провидению было угодно, встретить её именно в парке. Теперь у него был законный повод выдать их встречу за мистическое совпадение.

– Разве так бывает? – вновь удивлённо произнесла она и, будто одумавшись, очнувшись от лёгкого потрясения, взяла себя в руки и изменившимся тоном, спокойнее, произнесла: – Мир тесен.

– Вы правы, Барбара Александровна, мир оказался действительно тесным, – произнёс он и со значением посмотрел ей в глаза.

– Натали, познакомься. Это Михаил Алексеевич Гладышев. Он очень увлекается спиритуализмом и бывает на многих столичных сеансах.

Рыжеволосая спутница Барбары вежливо кивнула.

– Меня зовут Натальей Павловной.

– Могу я вас немного проводить? – Гладышев пытался выглядеть максимально сдержанным и галантным.

– Конечно, – кивнули обе девушки.

И он присоединился к их паре. Какое-то время все трое шли молча.

– А вы давно здесь? – первой прервала молчание Барбара.

– Нет, пару дней, как приехал, – соврал он. – Надо заниматься ремонтом усадьбы. Всё обветшало. Крышу перебирать придётся, дымоходы прочищать. Да и прочих хлопот по хозяйству полно.

– Вы здесь с супругой? – спросила Барбара и тут же покраснела.

– Нет, Татьяна Николаевна осталась дома, я здесь один, – отвечал он, внутренне ликую от того, что её интересовал этот вопрос.

– Кстати, я всё время забывала у вас спросить, – оправившись от смущения, продолжала она более радостным тоном: – Как она себя чувствует? Ей легче? А то, помнится, что тогда, вначале марта, она испытывала лёгкое недомогание.

– Благодарю, она уже давно оправилась от нервного недуга и ныне вполне себе здорова.

– Замечательно, – улыбнулась она, моргнув длинными ресницами.

– А как же Казимир Викторович?

– А что Казимир Викторович?

– Тоже здоров?

– Я полагаю, что да…

– Он разве не с вами? – Гладышев внутренне напрягся.

– Нет, он сейчас уехал по делам.

– Далеко ли?

– В Москву и, возможно, в Польшу. Ну, это ещё не точно.

– Вот как? – покачал головой Гладышев. – Надо полагать, что здесь, в Гатчине, вы не проводите своих сеансов?

– Пока нет. Я здесь отдыхаю у подруги.

– И это правильно, – улыбнулся он. – Погода здесь просто замечательная, а воздух-то какой, – он остановился и обвёл глазами луг, раскинувшийся перед Сиворицами. – Всё давно цветёт.

– Ну, что вы, Михаил Алексеевич, уже не только всё цветет, а многое давно отцвело, – встряла рыжеволосая подруга.

– Да, вот так вот, в городской суете столицы, мы каждый раз и пропускаем зелёное лето, – отвечал он.

– А вы здесь надолго? – спросила его Наталья Павловна.

– Я, по-правде говоря, и сам ещё не знаю, – он пожал плечами. – Все зависит от моего приказчика и рабочих. В общем, как дело пойдёт.

– Ну, если у вас вдруг будет хоть чуточку свободного времени, то милости прошу к нам в гости. Мы здесь снимаем каждое лето дачу, – и она назвала тот же самый адрес, который был записан на заветной бумажке, переданной ему ещё вчера Петровским.

– Дачу? – хмыкнула Барбара. – Они снимают здесь огромный дом помещика Р-ского.

– А, мой дядя, кажется, знал его.

– Помещик Р-ский приходится нам дальним родственником. Но в последние годы он чаще живёт за границей. И сам просит нас всякий раз погостить в его доме. Он очень переживает, когда в его поместье долго никого нет. Говорит, что пропадает человечий дух, – рассмеялась Наталья.

– Я его понимаю. Наверное, он не хочет, чтобы в комнатах заводились привидения?

– И это тоже, – веселилась подруга Барбары.

– Хотя, чета Соболевских весьма успешно дружит со всякого рода духами.

– Это да, – улыбалась Наталья Павловна. – Барбара никогда не страшится заходить в старые и заброшенные дома.

– Ну, вы меня не удивили, – он со значением посмотрел на Барбару. – Я давно уже понял, насколько Барбара Александровна смелая девушка.

– Да, полно вам, – с улыбкой отмахнулась Барбара.

Все трое замолчали. А Михаил, боясь посмотреть Барбаре прямо в глаза, опустил лицо, и разглядывал носки лёгких летних туфелек, выступающих у Барбары из-под длинного холстинкового подола. Прошло несколько минут.

– Ну, что же, милые барышни, я, наверное, покину вас, ибо дела мои не ждут, – врал он, стараясь выглядеть деловитым. Как же ему не хотелось уходить сейчас от Барбары. Смертельно не хотелось, но он взял себя в руки: – Благодарю вас, дамы, за эту удивительную прогулку и надеюсь на скорую встречу в ближайшие дни.

Он галантно поклонился, приподняв шляпу и, развернувшись на каблуках, пошагал по алее парка, прочь от Барбары и её подруги. Пока он шел, он чувствовал на спине её пристальный взгляд.

Вернувшись домой, он обнаружил, что в его имении уже вовсю шла генеральная уборка. Три незнакомые бабы, засучив рукава, перекликаясь друг с другом, мыли в комнатах полы. В воздухе висел запах мыльного щелока. Сам же приказчик хлопал во дворе подушки и тёплые одеяла. Увидев хозяина, Гордей поспешил к Гладышеву.

– Вот же, ваше благородие, скоро полы закончим мыть. Окна с той стороны ещё две девки домывают. Веранду уже отмыли.

Гладышев весело посмотрел на блестящие стекла, в которых плавились огненные блюдца закатного солнца.

– Клавдия моя на кухне хлопочет. Щи поставила на курином бульоне. Тесто на пироги завела.

– Спасибо, Гордей… Вы молодцы.

– Рады стараться, Михаил Алексеевич. Может, самовар пока поставить? Я мёду достал из погреба, орехов каленых, варенье.

– Не надо, Гордей. Не хлопочи. Я уже отобедал в трактире. Хотя… Хорошо, принеси чаю ко мне в кабинет. Вы там уже помыли?

– Всенепременно, в первую же очередь.

Гладышев переобулся в домашние туфли и по чистым, влажным половицам, прошёл в свой кабинет. Здесь уже пахло скоблеными досками и свежими цветами. Кто-то из женщин нарвал букетик из полевых цветов и поставили его рядом с изголовьем дивана. Гладышев с наслаждением растянулся на прохладной кожаной поверхности, примостив под голову расшитую узорами подушку-думку. В комнате уже вовсю занимались сумерки, делая очертания не такими чёткими, как днём. Из промытого окна потянуло прохладой. Он закрыл глаза, и вновь перед его взором пронесся образ черноволосой Барбары. Кивок головы, взметнувшиеся волосы, полуулыбка на юном лице.

«Господи, всего час тому назад я стоял рядом с ней. Я слушал чарующие звуки её голоса, чувствовал тепло, идущее от ее нежного тела, – думал он. – Господи, какое счастье, что я, наконец-то, нашел её. Что я вновь её увидел. Что бы я делал, если бы навсегда потерял её след? Зачем же тогда жить? Мне уже невозможно жить без неё».

Течение его мыслей прервал стук в двери. Он вздрогнул.

– Входите.

– Это я, ваше благородие, принёс вам чайку.

Гордей поставил поднос на стол.

– Чаёк у меня с липой. Вот медок наш, гатчинский. Варенье из крыжовника, орехи. Пожалуйте, Михаил Алексеевич, – суетился старик.

– Спасибо, Гордей. Оставь всё здесь и ступай к себе.

Пока он с наслаждением пил чай, мысли о Барбаре не покидали его голову:

«Неужели она думает, что наша встреча здесь случайна? Хотя, доля фатума безусловно слишком велика. Это же немыслимо, чтобы дача её подруги оказалась меньше, чем в версте от нашей фамильной усадьбы, – рассуждал он. – Неужели же подобное возможно без вмешательства Высших сил? Полагаю, что нет. Может, это уже бабуля или дядя на небесах постарались?»

Он посмотрел на тёмный потолок и подмигнул неизвестно кому.

«Кто знает, я же просил их о помощи. Хотя, что я несу? Какой только бред не лезет в мою дурную голову. А я ведь свечку-то за них в храме так и не поставил. Всё-то мне не досуг было. Словно умалишенный по сеансам спиритическим мотался. Хотя, на что мне эти сеансы, если разобраться? На что? Это я только перед следователем мог вдохновенно врать о научном интересе к спиритизму. А на самом-то деле… Барбара, ну что ты сделала со мной?»

Он отставил чашку и откинулся на подушку.

«И всё же, она сама-то догадалась, что я оказался здесь из-за неё, а не по воле случая? О каком ремонте я вообще смогу думать, когда все мысли в голове, будто ложкой перемешали? – он вздохнул. – Наверняка догадалась. Не дура же она. Если я её с начала марта по всему Петербургу и окрестностям преследую. Словно преданный пёс».

Спал он плохо, а проснулся около пяти утра с мыслями о том, что надо как можно скорее идти в имение помещика Р-ского, туда, где семейство её подруги Натали снимало дачу. Он хорошо помнил этот небольшой двухэтажный особняк с белыми колоннами. Ещё в детстве он часто играл в тенистом парке, раскинутом недалеко от этого дома.

Он знал, что будет весьма неприлично, если он заявится в их дом слишком рано. А вдруг Барбара и Натали, обе, спят до полудня, а потом ещё долго приводят себя в порядок. И им не понравится его ранний визит. Они могут подумать, что ему совсем нечем заняться, как только с раннего утра волочиться в поисках их милой компании.

Утренние часы тянулись мучительно медленно. Он встал, умылся и позавтракал свежим творогом и шаньгами, испечёнными женой Гордея. Потом он дважды выкурил трубку и обошел свою присмиревшую, прибранную накануне усадьбу. Вчера, проваливаясь в сон, он ещё до самой темноты слышал бойкие окрики девушек, жестяной стук вёдер и вжиканье метлы Гордея.

Он пытался оглядеть хозяйским глазом объём предстоящих работ, пытался прикинуть, откуда ему лучше пригласить ремонтников. Местных или же из столицы лучше звать? Но его взгляд, цепляющийся за трухлявые доски крыши и ржавые стоковые трубы, был рассеян. Ему было вовсе не до ремонта. Какие там трубы или крыша, если весь мир для него сошелся ныне на образе Барбары. Весь белый свет сомкнулся на этой девице с глазами очковой змеи.

Он ещё раз медленно обошёл вокруг дома, потом прогулялся по заросшему саду, внутренне сокрушаясь о том, что и здесь надобно бы навести порядок. Дом без постоянного хозяина ветшал, а мать с отцом давно уже жили в Петербурге, либо за границей и редко наведывались в свое фамильное имение. Несмотря на беспокойные мысли, он с наслаждением вдыхал утреннюю летнюю прохладу. Ноздри ловили все ароматы июньского сада. На кое-как сделанной приказчиком клумбе расцвели первые пионы. Но большую часть кустов всё еще покрывали плотные шарики их бутонов.

«Когда солнце пригреет чуть сильнее, здесь будет целое море этих прекрасных, розоватых цветов. Я нарву их для неё», – с упоением думал он.

Рядом с пионами простиралась овальная клумба, усаженная рыжими лилиями, чьи бутоны висели гроздьями литых зелёных огурчиков. Лучи солнца золотили нежную листву яблонь. Как же здесь хорошо, думал он.

Через четверть часа Гладышев уже шёл по направлению к дому, где жила Барбара. С каждым шагом его всё сильнее охватывала внутренняя дрожь.

По мере приближения, он увидел, что двери усадьбы были распахнуты настежь, а на ступенях стояла женщина, одетая в светлое платье.

«Барбара?» – молниеносно подумал он и тут же осёкся.

Это была её подруга Натали. Она стояла на ступеньках и смотрела куда-то вдаль. Увидев Гладышева, она одарила его приветливой улыбкой и пригласила зайти в дом.

– Проходите, Михаил Алексеевич. Я угощу вас чаем. Или может, вы позавтракаете вместе со мной?

– Благодарю вас, Натали, – посмеиваясь, отвечал он. – Я только недавно из-за стола.

Через просторную прихожую они вошли в большую гостиную, обставленную в смешении классики, барокко и русского ампира. Здесь красовалась мебель в стиле «буль». И вообще вся обстановка выглядела немного вычурной и помпезной. Оглядевшись, он увидел в углу гостиной открытый рояль, по глянцевой поверхности которого прыгали солнечные зайчики.

– Это я иногда музицирую, – смущенно произнесла Натали. – Я музицирую, а Барбара поёт.

– О, она разве любит петь?

– Да. У неё, кстати, неплохое меццо-сопрано.

– Вот даже как? – Гладышев удивленно посмотрел на хозяйку.

– А вот вы сами потом послушаете. У неё настолько красивый и сильный голос, что она вполне могла бы петь со сцены, если бы не ленилась, а взяла несколько уроков по пению у хорошего преподавателя.

– Вы тоже ранняя пташка? – решил сменить он тему.

– Нет, что вы. Я обычно долго сплю. Это Барбара у нас сущий жаворонок. Встаёт ни свет ни заря.

– Вот как? А я отчего-то решил, что она ещё спит.

– Нет, она встала уже давно и, как водится, убежала куда-то к реке. Или в рощу. Она, знаете ли, у нас любит травы всякие собирать. А ещё любит разных головастиков и земноводных.

– Вы змей имеете в виду?

– Да, – усмехнулась Натали. – Их в первую очередь.

– Ну, это-то как раз меня не удивляет.

Натали в ответ рассмеялась, откинув назад рыжеволосую голову. А она тоже вполне себе симпатичная, отчего-то подумал он, уловив блеск улыбки и розовый румянец на белоснежных щеках женщины.

– Так что, вы опоздали, Михаил Алексеевич, – смешливым тоном продолжила она. – Кто рано встает, тому бог даёт.

– Согласен, я сегодня тоже проснулся очень рано, но с утра уже успел похлопотать относительно ремонта, – врал он. – Встретился кое с кем.

– О, выходит, вы с Барбарой оба молодцы. Все свои дела решаете спозаранку. А вот мой супруг Юрий и моя матушка, оба, до сих пор спят. Мы их здесь видим лишь к полудню.

– Вы здесь с супругом?

– Да, с ним и с мамой. С нами еще мой сын младший Никита. Только его на месяц забрала к себе моя кузина.

– А старший? Вы так молоды, но у вас уже есть дети?

– Благодарю за комплимент. У меня двое сыновей. Старший учится в гимназии. А младшему пять лет.

– Дети – это замечательно, – кивнул Гладышев. – Они наполняют жизнь особым смыслом, не так ли?

– О, несомненно. А у вас тоже есть дети?

– Нет, ещё нет. Мы с женой пока так и не стали родителями, – с грустью отозвался он.

– Ну, я полагаю, что у вас всё ещё впереди.

– Наверное, – вздохнул он. – Увы, но рождение детей – это лишь Божий промысел. Но, пока Господь не подарил нам дитя.

– Это да, – серьезно отвечала Наталья Павловна. – Я вот уговариваю и Барбару родить, как можно скорее. Но она отчего-то тянет. Мне кажется, что у них с Казимиром были бы чудные ребятишки.

– Это да… – глубокомысленно изрёк Гладышев, с трудом подавляя в себе раздражение. – Очень чудные детки… У них с Казимиром… были бы… Наверняка…

– Может, всё-таки чаю?

– Нет, Наталья Павловна, я благодарю вас. Я, наверное, пойду. Прогуляюсь по роще, загляну в Сиворицы.

– Кстати, Барбара обычно и ходит с утра к церкви или в Сиворицкий парк. Может, вы её по дороге встретите.

– Да, возможно, – непринужденно отвечал он.

– Вы приходите к нам вечером. Я познакомлю вас с моим семейством.

– Всенепременно, – он галантно поклонился хозяйке и поцеловал на прощание её руку.

Через несколько минут он уже шагал в сторону Сивориц. Путь его лежал мимо зеленой рощи. Пока он шёл, его глаза старались охватить все, видимые глазу тропинки. Только бы не пропустить свою вожделенную черноволосую колдунью. По дороге ему встретились какие-то дачники – муж с женой и несколько местных ребятишек. Барбары нигде не было. Недалеко от парка располагалась старинная деревянная беседка. Он помнил её еще с самого детства. К середине лета эта беседка сплошь зарастала диким вьюнком. Сейчас её решетка была свободной от травы и от того легко просматривалась. И о, чудо – в ней что-то мелькнуло. Что-то светлое. Несомненно, там кто-то был. Может, это она, думал он, волнуясь с каждым шагом. Чем ближе он подходил к беседке, тем всё явственнее осознавал, что не ошибся. Что там должна быть именно ОНА.

Она сидела на скамье, облокотившись спиной о тёплые старые доски и, казалось, дремала, опустив соломенную шляпку на самые глаза. Когда он понял, что она дремлет или просто о чём-то задумалась, он пошел тише, стараясь не вспугнуть её нежную дрёму. Но у самого входа в беседку под его ногами треснула ветка, и Барбара тут же открыла свои чёрные глазищи и, не мигая, уставилась на него.

– Это вы?

– Я. А вы ждали здесь кого-то другого?

– Я никого, в сущности, не ждала, – смущённо произнесла она.

– Ой, ли?

– Что вы имеете в виду?

– Да, ничего. Можно я присяду?

Он бегло осмотрел её платье. Она была одета в светлое, с оливковым отливом, льняное платье, отороченное по подолу, рукавам и вороту мелким шитьем. Это платье великолепно оттеняло её чуть смугловатую, матовую кожу и красиво смотрелось на её тонкой, но роскошной фигуре. К платью прилагалась шляпка из французской соломки с приколотыми незабудками и тюлевым листочком.

Только сейчас он заметил рядом с нею небольшой букет из васильков и плотную корзину из лозы, закрытую маленькой крышкой.

– Я был в поместье Р-ских. Думал, что застану вас там. Но оказалось, что с первыми лучами солнца вы уже упорхнули на волю.

– Да, я встаю рано и люблю ещё до завтрака прогуляться в лесу и возле речки.

– Какие милые васильки.

– Да, я люблю их.

– Если сплести из них венок, то они великолепно подойдут к вашим глазам. Они у вас тоже ведь синие.

Она повернула к нему голову и посмотрела на него немигающим взором чёрных глаз:

– Господин Гладышев, вы, стало быть, дальтоник?

– Отнюдь, пани Соболевская. У меня прекрасное зрение, и я отлично различаю цвета и даже малейшие оттенки.

– Если так, то отчего же вы решили, что у меня синие глаза? – она вызывающе взмахнула длинными ресницами.

– А от того, что склеры ваших чёрных глаз отливают той же синевой, что и лазурит на древних изваяниях, либо кобальт на гжели.

В ответ она застенчиво улыбнулась. Было видно, что ей понравился его необычный комплимент.

– Позвольте полюбопытствовать, милая чародейка, а что же находится у вас в корзинке? Для грибов и ягод ещё не настала пора. Я умираю от любопытства…

– Любопытство, господин Гладышев, один из примитивнейших пороков. Но подражая вам, могу я тоже слегка полюбопытствовать?

– Можете, отчего же нет.

– Скажите, каким же образом вы оказались здесь? Я никогда не поверю в то, что у вас здесь фамильное имение. Ровно там же, куда уехала я. Это весьма похоже на те случайности, благодаря которым вы оказывались почти на всех наших сеансах.

– Почти? Неужели же были те, о которых я не знал?

– Были-были…

– Как жалко. Это жестокое коварство, скрывать от меня ваше местоположение, – произнес он, чуть понизив голос и откровенно глядя на неё.

– Ах, вот даже как? – щёчки ее заалели, и она кокетливо отодвинулась.

– Возможно, я вас разочарую, дерзкая чаровница, но у меня действительно есть в Гатчине имение.

– Не понимаю, вы, что же, хотите сказать, что мы действительно здесь встретились случайно? Или вы умудрились его купить за несколько дней?

– Нет, Барбара Александровна. В этом имении я вырос. Оно досталось нам от дяди по отцовской линии. Того самого дяди, который к нам пришёл тогда на первый сеанс.

– Подождите, но разве так бывает? – она с удивлением уставилась на него.

– Как видите, бывает… И я вынужден приписать сей факт роли самого провидения.

Она молча покачала головой, глядя на него озадаченным взором.

– Вы верите в судьбу, Барбара Александровна? А впрочем, вы просто не можете в неё не верить…

– Это почему же?

– Женщина, чьи пристрастия, профессия и досуг лежат в плоскости ирреального, не может не верить в судьбу. Ведь так?

– Возможно, – кивнула она.

– Значит, я прав.

– Если бы мой брат не охарактеризовал вас как честного и порядочного господина, то я бы подумала, что вы связаны с тайной полицией.

– Увы и ах, к счастью, я не имею никакого отношения к этой категории нашего мятежного и порочного общества. Так что ваш брат весьма верно меня охарактеризовал. Он, кстати, очень неглупый человек.

– Погодите, погодите… А это, случаем, не он сказал вам о том, где я нахожусь?

– Ну, что вы, – снова лгал Гладышев. – Причём тут он? Я же говорю вам, что это сама судьба соединила нас в этом парке, в Сиворицах. Аккурат возле будущей больницы для умалишенных, – он рассмеялся. – Право, я давно ведь лишился разума, милая моя, черноглазая ведьмочка из Сиворицкого леса.

– Ага, значит, они все-таки чёрные… – прошептала она.

Но он уже не слушал её. Он крепко обнял и поцеловал её губы долгим и страстным поцелуем. Сколько длился этот поцелуй, он так не понял. В этот миг из головы уплыли все мысли, оставив место лишь гулкому стуку сердца, который раздавался, словно набат в каждой клетке его тела. А ещё в это немое, сияющее пространство полетели лепестки васильков, и зазвучала тонкая и нежная свирель. А ещё он вкусил скользкую нежность её маленьких, но сочных губ. Вдохнул её чистое родниковое дыхание. А руки… Его руки ощутили мягкость её тонкой талии и шелковистую гладкость смоляных волос.

Пока длился поцелуй, он видел, что её глаза закрылись в сладостной истоме. И боже, она не оттолкнула его и не отпрянула. Она ответила на поцелуй. Ответила волнительно и смело.

Когда истаяли последние, восхитительные секунды их внезапного единения, он отодвинулся, чтобы перехватив дыхание и поцеловать её вновь. Она сидела молча, всё так же, не открывая глаз, будто ждала продолжения. И он вновь крепко поцеловал её. Но теперь его поцелуй ещё сильнее был наполнен страстью. От его смелого натиска она даже пискнула в ответ и неожиданно отпрянула.

– Михаил Алексеевич, – задыхаясь, прошептала она. – Что вы себе позволяете?

– Я целую вас…

– Вы несносны. Уходите.

– Не уйду. Я устал за вами гоняться. Я… Я люблю вас… Люблю безумно.

– Михаил Алексеевич, но я замужем, и вы женаты.

– Знаю, и всё же. Поймите, я не могу без вас жить.

– Нет, так нельзя… Это неправильно…

– Да, отчего же? Нет такой силы, которая смогла бы отвратить меня от вас.

– Михаил Алексеевич, вы просто не знаете моего супруга. Он очень страшный человек. И он не позволит нам быть вместе.

– А это мы ещё посмотрим.

– Нет, нет… – шептала она, отодвигаясь от него.

Рукой она задела корзину и та, перевернувшись на бок, открылась. Из корзины, прямо на стол, выпало несколько пёстрых змей. Гладышев с удивлением и некой брезгливостью рассматривал живой клубок холодных пресмыкающихся.

– Не бойтесь, это ужи… – она торопливо забросила их назад в корзину.

Михаил выдохнул с облегчением. И, тем не менее, то волшебство, кое коснулось их несколькими минутами ранее, внезапно пропало. Барбара вышла из беседки, держа корзинку двумя руками.

– Не ходите за мной, Михаил Алексеевич. Не надо. И забудьте, пожалуйста, о том, что здесь произошло. Мы оба с вами – несвободные люди. Будьте благоразумны. Мы не станем более видеться. Прощайте.

Быстрыми шагами она стала удаляться от беседки. Когда пятно её светлого платья растаяло за деревьями, он увидел, что на теплой деревянной скамье остался лежать букетик её васильков. Гладышев ещё сидел какое-то время на скамье, таращась на синие звездочки полевых цветов. В воздухе всё так же пахло ее тонкими духами, перемешанными с ароматом травы и запахом сухих сосновых досок.

«Мы оба не свободные люди, – эхом прошептал он. – Мы не станем более видеться… М-да…»

Рассеянным взглядом он окинул деревянные решётки старой перголы и пошёл прочь, в сторону своей усадьбы. Каждый его шаг припечатывался тяжёлыми мыслями о том, что его счастье, которое минутами ранее казалось ему таким близким, желанным и явственным, в одну секунду рассыпалось, словно пепел в руках. Лишь от одних её слов. Да, несомненно, она права: мы оба несвободны. Но, боже мой, неужели я ей неприятен? Да, нет же… Я чувствовал трепет её губ, трепет тела и его страсть. Такое невозможно сыграть. Да и зачем же? Я видел, я всегда видел интерес в её глазах. Мне казалось, что я тоже нравлюсь ей. Что не противен, в конце концов. Мне казалось, что у меня есть все шансы на ответность.

– Ну да, чёрт побери, у неё есть Казимир! – вслух произнёс он. – Ну, неужели же она его любит? Полно… Этого не может быть. Хотя, женское сердце так непредсказуемо. Конечно, она может его бояться. Или бояться самого факта грехопадения. Но любить? Едва ли…

Он шёл по тропинке, почти не замечая ничего вокруг, и продолжал с тревогой рассуждать о собственной любви:

«Конечно, что я от неё хочу? Похоже, что она глубоко порядочна, благоразумна и набожна. Хотя, какая набожность при её ремесле? Она же ведьма. Сущая чертовка со змеями. Насобирала полную корзину этих холодных гадов. Как же она не боится брать их руками? Или я что-то путаю? Можно ведь заниматься спиритизмом или колдовством, но быть при этом преданной женой? Конечно, можно. С чего я вообще решил смешать эти два понятия? Отчего я вообразил себе, что она окажется для меня доступной? Конечно, она – замужняя дама и, возможно, даже собирается завести детей от Казимира…»

– Угу, от этого упыря и троглодита! – с желчью произнёс он. – А вдруг она уже в положении, а я тут хожу вокруг неё, словно чужой блохастый кобель. Куда мне до графа Соболевского. Очевидно, породой и состоянием не вышел.

В унынии он присел на одну из скамей, стоящих на берегу реки Сиворки. И с грустью смотрел на синюю гладь воды.

– А вот дудки! – он решительно поднялся. – Это мы ещё посмотрим, кто кого…

И он пошагал в собственную усадьбу. И по дороге думал лишь о том, как ему вести себя дальше. И принял решение этим же вечером вновь податься на дачу к её подруге Натали. Благо, что та накануне пригласила его в гости. Так и поступлю, решил он. Мне не до особых политесов. Лишь бы её увидеть. Хоть на минутку. Господи, как же я несчастен. Она точно ведьма.

Он уединился в собственном кабинете и провалялся, промаялся на диване вплоть до самых сумерек. А потом вскочил и, наскоро приведя себя в порядок, снова подался в Никольское, к даче помещика Р-ского.

Солнце уже не было столь горячим, как днём, и клонилось к закату. По мере приближения к усадьбе, он услышал звуки фортепьяно. Музыка доносилась из открытого окна первого этажа. А на крыльце, рядом с распахнутой дверью, он заметил полного светловолосого господина, одетого в домашний шлафрок и мягкие сафьяновые туфли.

– Здравствуйте, господи Гладышев, – отозвался мужчина высоким голосом и добродушно посмотрел на Михаила серыми, чуть выпуклыми глазами. – Я ведь верно угадал? Вы наш сосед, Гладышев?

– Да, верно, – улыбнулся наш герой кроткой и нарочито приветливой улыбкой.

– А мне про вас Наташенька уже рассказывала.

– Наталья Павловна? – смущённо произнес Михаил. – Дело в том, что я был у вас уже с утра. Но вы, верно, ещё почивали. А я, знаете, пташка ранняя. Привык вставать с восходом солнца. А Наталья Павловна как раз и пригласила меня, быть у вас сегодня же вечером. Как я мог отказать?

– И совершенно правильно сделали. Я очень, очень рад нашему знакомству.

Он неуклюже сбежал вниз по ступеням и протянул Михаилу пухлую белую ладонь:

– Давайте же знакомиться. Меня зовут Юрием Владимировичем. Фамилия наша Борисовы.

– Михаил Алексеевич, – с улыбкой отвечал Гладышев.

– Мы здесь живем, словно отшельники. Даже гости к нам редко приезжают. Вот только Барбара нынче гостит. Должен был и Казимир подъехать, да, говорят, что вечером вчера прислал письмо, что задержится в Польше ещё какое-то время. А мы вот с моей Натали и Анной Генриховной развлекаем тут нашу Барбару. Или она нас, – он приторно улыбался, заглядывая Гладышеву в глаза. – Знаете, она ведь очень недурно поёт. Итальянские арии и русские романсы.

– Вот как? Не имел удовольствия слышать.

– О, вы непременно должны это послушать. Она отдыхала, но должна скоро спуститься.

Как только он услышал о Барбаре, его сердце забилось ещё чаще. Но он не желал лишними расспросами навлечь на себя хоть малейшие подозрения.

– А мы вот с тёщей их слушаем, – продолжил Юрий Владимирович. – Правда, иногда к нам в гости приезжает моя племянница Раечка, да Ольга, Наташина кузина. Да пара моих приятелей иногда наведываются. Но это реже. А мы здесь ведь до самых холодов гостим. Пока первые снежные мухи не начинают по небу летать. А потом перебираемся в Петербург, в свою квартиру.

– А я вот тоже, знаете ли, решил, что надо как можно чаще бывать на природе. Я ведь всё детство провёл в Гатчине. А как стал студентом, а после и на службу поступил, женился, так и забыл сюда дорогу, – делано вздохнул Гладышев. – Приехал нынче, а тут такая красота, всё цветет и благоухает. Вот и думаю, сделать этим летом капитальный ремонт усадьбы, а уже на следующее лето приехать сюда с супругой.

– Всенепременно, вы должны приехать сюда с супругой. И мы станем тогда дружить семьями, – со сладкой улыбочкой произнес лупоглазый Борисов.

Гладышев то же весьма приторно улыбнулся соседу, который стал его прилично раздражать.

«Самое мерзкое, что могло бы случиться со мною в этой жизни, это то, если бы я вдруг стал дружить с этим толстяком семьями», – зло подумал Гладышев, но виду не подал.

Из дверного проёма показалась пожилая тучная женщина. Как и Наталья Павловна, эта женщина тоже была рыжеволосой.

– О, а вот и моя милейшая тёща к нам пожаловала, – пропел Борисов возле самого уха Гладышева. – Спешу вас познакомить. Это и есть драгоценная Анна Генриховна. Прошу любить и жаловать. А это наш сосед Гладышев Михаил Алексеевич.

– Это вы Гладышев? – низким голосом отозвалась тучная дама, пока наш герой целовал ее пухлые старческие руки. – Ну-ка, покажитесь. Вижу-вижу, вылитая матушка. Мамин сынок. Хорош, однако… Татарская кровь сразу видна.

– Вы знакомы с маман?

– Знакома, конечно. Мы с ней в одной гимназии когда-то учились. Правда, я была старше её на пять лет. Да я и дядю вашего покойного хорошо помню. А вот отца не очень. Так, стало быть, вы решили вернуться к корням и обосноваться на родине?

– Не то, чтобы обосноваться. Скорее приезжать сюда, так же как и вы, на дачу.

– Ах, сейчас это стало так модно – держать дачу под Петербургом. Здесь многие дома и участки скупили под дачи. Оно всё бы ничего, коли публика была бы приличная. А то, знаете ли, всякие хлыщи встречаются, от которых надо подальше держаться. Намедни вон почтальона нашего избили в роще. Вы не слышали?

– Да, откуда? Михаил Алексеевич только недавно приехал, – встрял Юрий Владимирович. – И потом ваш почтальон сам виноват. Нечего было так напиваться.

– Ну, как же сам? Коли разбойники лихие здесь по ночам шастают. Я давно говорила, что пора из города полицейских для охраны нанимать.

– Это дорого, – отмахнулся Борисов.

Пока тёща с зятем перепирались и разговаривали о каких-то хозяйственных пустяках, Гладышев с унынием посматривал на дверной проём, стараясь угадать, увидит ли он этим вечером свою черноглазую любовь.

Но вместо Барбары на крыльцо вышла Наталия Павловна и пригласила всех к столу на чай.

– Летом мы обычно пьем чай на воздухе. Прямо на террасе, с обратной стороны дома. Но сейчас там ещё к вечеру прохладно. И не прибрано. Я на днях велела дворнику там всё покрасить, – пояснила Гладышеву хозяйка. – Мы ведь тоже, как и вы, понемножечку ремонтируем дядюшкин дом. Нет, безусловно, он в отличном состоянии. И ремонт внутренних комнат мы делали только два года тому назад.

– Вот как? – поддакивал и цокал для приличия Гладышев, привычно ища глазами свою незабвенную зазнобу.

– Дядя в то время прибыл из-за границы и сам давал все распоряжения по строительным работам. Я, по-правде говоря, предлагала ему хорошего современного архитектора, дабы он всё здесь устроил на манер русского модерна, но он ещё тот ретроград. Заупрямился, как ребенок. И вот результат – дорого, помпезно и совсем не модно, – она будто извиняясь, показывала Михаилу внутреннее убранство дома.

– Ты не справедлива к дяде, – встрял в разговор её муж. – Я, например, тоже против всех новомодных излишеств в архитектуре. Я тоже привык к старине. Чтобы дорого, богато, да порядок был бы во всём, – хохотнул Борисов, грузно усаживаясь в широкое плетёное кресло, оставленное возле стола.

Видимо, это было его личное, самое объёмистое кресло.

«Кто бы сомневался, – не без сарказма подумал Гладышев. – Такому как ты, главное, чтобы пыльная думка под головой лежала, а над головой – позолота, да лепнина с ангелочками… Таким, как ты, лучше жилось во времена тотального рабства. Чтобы крепостные ходили за тобой на побегушках и кормили тебя, детину, из ложечки, да пятки на ночь чесали».

Разумеется, все эти колкости и ехидства он никогда бы не озвучил вслух. Вслух он лишь с умеренным и вежливым достоинством восхищался внутренним убранством огромной гостиной и прочих комнат. Борисов сразу не понравился ему. Почему? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Наверное, потому, что он посмел упомянуть о Казимире. Хотя… Отчего бы и нет?

Все расселись за столом и начали пить чай. Гладышев же в недоумении посматривал по сторонам.

– Вы, верно, потеряли Барбару? – поняла его взгляды Наталья. – Не переживайте, она скоро спустится. Она днём заснула. Потом вдруг решила принять ванну. Думаю, что сейчас уже выйдет наше «красное солнышко».

– Ванну? Сегодня? – Анна Генриховна с неудовольствием пожала плечами.

– Мама, ну что ты… Это же пустяки, – отчего-то покраснела Наталья.

В ответ её мать надменно отвернулась.

– Ну вот, легка на помине наша красавица.

В комнату впорхнула Барбара, одетая в тонкое бежевое платье, в мелкие цветочки. А на голове её красовались какие-то немыслимые каральки из заплетенных косичек. Это был не совсем русский стиль. В таком виде она сильно смахивала на мадьярку или словенку. А, может, она желала походить на польку. Ведь недаром её супруг был поляком.

От ревности к её мужу Гладышеву сделалось дурно. Он даже мысленно захотел расплести её дерзкие каральки и заплести их в косы, на русский манер.

«Господи, о какой же ерунде я думаю, – пронеслось в его голове. – Господи, как же она хороша. Эта длинная шея, на которую спускаются вольные и непослушные пряди волос, выбившиеся из общей прически. А эта матовая, смугловатая кожа. И глаза, глаза дикого оленя или глаза змеи. Конечно, змеи… Боже, ну что, за несносная девчонка…»

Он вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд Анны Генриховны. Ему показалось, что женщина раскусила его. Что ей сразу стала понятна причина его прихода. Она пила чай и то и дело бросала короткие, но пронзительные взгляды – то на Барбару, то на Гладышева.

– Михаил Алексеевич, угощайтесь нашими булочками. Это у нас Груня печёт. А мама ей помогает.

– Да, – хмыкнула Анна Генриховна. – Я, знаете ли, люблю иногда сама готовить. Сдоба неплохо у меня выходит, и варенье недурственно варю.

– Прекрасные булочки, – искренне хвалил Гладышев.

– Вы макайте их в сливки, – смягчившись, предложила она.

Когда хвалили её саму или результаты её рукоделия, мать Натальи менялась на глазах. Её цепкий и холодный взгляд на время оставил Барбару, словно паук любимую жертву. Вся эта немая игра взглядов многое открыла для Гладышева. Не зная всех тайн, он понял одно, что вероятнее всего, долгое присутствие Барбары слишком раздражает старую хозяйку. Как и большинство женщин, она с трудом терпела какую либо конкуренцию. Тем более такую, от которой ей всякий раз становилось дурно. В этой пожилой даме, как видно, не угасли былые страсти. В своём близком кругу она не желала терпеть соперниц – ни для себя, ни тем паче – для собственной дочери.

За столом текла обычная светская беседа, в течение которой Анна Генриховна живо интересовалась тем, здорова ли его матушка, ибо слышала о том, что она хворала. Она расспрашивала Гладышева и об отце, и об общих знакомых и родственниках. Он, стараясь быть вежливым и крайне учтивым, покорно отвечал почти на все её вопросы. А взгляд его пристальных глаз так и блуждал по прекрасному лику Барбары.

Расспросив о его родне, старая хозяйка перешла на расспросы об его собственной карьере и личной жизни. Он вновь терпеливо и степенно отвечал на её въедливые вопросы. И вздрогнул лишь тогда, когда она громко и настойчиво спросила его о супруге.

– Михаил Алексеевич, а когда же в Гатчину приедет ваша жена? – громогласно произнесла она и коротко глянула в сторону Барбары.

Он покраснел в ответ, но краем глаза увидел, что и Барбара нарочито отвела в сторону взгляд и постаралась сделать равнодушное лицо.

– Что вы спросили? Жена?

– Да. Когда к нам пожалует ваша супруга? Отчего вы приехали без неё?

– Она обязательно приедет, но позже, – оправившись от волнения, отвечал он. – Я ведь вплотную сейчас займусь ремонтом. Зачем ей дышать краской и известью?

– Она в положении?

– Нет, – покраснев, отвечал он.

– Мама, ну что ты допрашиваешь нашего гостя, – конфузливо отвечала Наталья. – Дай же ему нормально чаю попить.

– Дам-дам, – рассмеялась её мать. – Вы меня простите, Мишенька, за мое старушечье любопытство. Но у нас так редко бывают гости, чьих родителей я знала в детстве и молодости. Мне о многом хочется расспросить.

– Да, я с радостью готов ответить…

– Мишенька, а вы давно уже женаты? – не унималась старуха.

– Около пятнадцати лет.

– А сколько же у вас детишек?

– Пока ни одного, – притворно вздохнул Гладышев.

– Как это? – Анна Генриховна сделала круглые глаза.

– Ну, не дал господь нам детей.

– Ох, горе-то какое… – всплеснула руками старуха.

– Да, мы уже как-то свыклись.

– А вы привезите ко мне свою жену. Я отведу ее к одной нашей ведунье. Она живот ей выправит и пошепчет, что надо. А потом я в Никольскую церковь её свожу, и понесёт ваша супруга.

В ответ он лишь кивнул, краснея от внезапного стыда. Он всё еще смотрел в сторону Барбары, а та, внимательно слушая их разговор со старой женщиной, в волнении кусала нижнюю губу.

– Нет, я ведь серьезно говорю. Вези её как можно скорее к нам. Я помогу ей. Многие отсюда тяжелыми уезжали.

– Хорошо, я всё понял. Всенепременно привезу.

– Ну, хватит нам чаевничать! – прервала их беседу Наталья. – Давайте лучше я вам что-нибудь сыграю. А Барбара, может, споёт? – она вопросительно посмотрела на подругу.

– Наташенька, ты играй сама, а у меня сегодня нет настроения, чтобы петь.

– Барбара, ну ты же разучила новый романс? Сама ведь говорила?

– Пустяки, – смущенно отвечала Соболевская. – Он мне не нравится.

– Почему это?

– Слишком уж резкий.

– Давай ты нам его споёшь.

– Не сегодня…

– А это она вас, Михаил Алексеевич, стесняется. Мы каждый вечер с ней поём.

– Чего ты пристала к Барбаре, – встряла мать Натальи. – Может, она и вправду не хочет петь. Да, и спать скоро надо.

– Мама, ну какой там сон? Еще совсем детское время.

– Спать-спать, а то вас потом утром всех пушкой не разбудишь.

Она грузно поднялась со стула и шаркающей походкой вышла из комнаты. А Наталья подсела к роялю и стала тихо наигрывать Полонез Огинского. А её толстощёкий супруг, замычал в такт полонезу и попутно стал читать статью в газете.

«Господи, как же у них невыносимо скучно, – подумал Гладышев. – Если бы не ОНА, я не задержался бы здесь ни на минуту».

– Ну, хорошо, – вдруг решительно сообщила Барбара – Я буду петь. Вот ноты, Наташа. Да, ты их знаешь.

Она встала возле рояля и, приподняв лицо, решительно запела романс Булахова:

– Хочешь, что ли, моя радость, Хочешь, что ли, погулять, Распотешить свою младость, Чем ни есть пощеголять? – Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу! – Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу!– Деньги – вздор, гульба – не счастье, Поцелуй хоть раз меня! Пригожусь я в день ненастья, Дам приют я у себя. – Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу! – Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу!– Что же больно так спесива, Гонишь прочь любовь мою? Иль любовь тебе не диво, Ну возьми хоть жизнь мою! – Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу! – Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу!– Как узнать, где есть несчастье? — Не отказывай любви, И возьми моё все счастье, Только сердцем полюби! Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу! – Не хочу, не хочу, Ничего я не хочу!

Когда он увидел её поющей и услышал её чистый и очень сильный голос, то испытал нечто невообразимое. От звуков её сопрано по телу густо побежали мурашки. Она поразила его своей мимикой, жестами, открытым в пении ртом. Всё в ней было необычно. То, есть, она и до этого была для него непознанной тайной, загадкой и далёкой звездой… Мечтой, до которой ему было страшно и трудно дотянуться. Но после того как он услышал её пение, он вообще потерял дар речи. И эти ее бойкие фразы: «Не хочу, не хочу, ничего я не хочу»… Она пела их с каким-то особым выражением, опустив острый подбородок и глядя ему прямо в душу немигающим взором колдовских глаз.

Ему казалось, что она вовсе неспроста выбрала для исполнения этот романс. Она будто адресовала ему свое страстное нежелание с ним общаться. Он даже растерялся от подобного выражения её чувств. Боже, господа, да эта женщина подобна вулкану, рассеянно думал он. Он не успевал переваривать все те мысли и эмоции, кои обрушились на его голову с её сильным исполнением. Да, в её голосе была страсть, вызов, характер. И… И протест. В пении её голос был ниже, чем в обычной речи. Она явственно давала понять то, что ему не на что рассчитывать? Или не так? Или же здесь что-то иное? Но, как она смотрела на него во время пения! От этого взгляда можно сойти с ума. Задохнуться или умереть на месте. Если бы я был ей безразличен, то она бы не пела вот так – для меня. Или не для меня? Может, я ошибаюсь? А голос? Откуда в этом девичьем теле такой сильный голос? Наталья права – ей можно выступать на сцене.

Его рассуждения остановили аплодисменты. Хлопал Борисов и его жена, которая прервав аккомпанемент, с удивлением смотрела на подругу.

– Брава, Барбара! – крикнул Борисов.

– Барбара, как ты спела! Это было невероятно, – согласилась с ним Наталья. – Удивительный романс. Михаил Алексеевич, это она ради вас так постаралась, – улыбалась Наталья.

– Прекрати, Натали, причём здесь Михаил Алексеевич? Я просто спела, как обычно.

– Как обычно? Да, ты сегодня пела божественно.

– Полно вам меня нахваливать. Михаил Алексеевич вон молчит, в отличие от вас. Видимо, не находит мое пение столь уж выдающимся.

– Барбара Александровна, да, что вы такое говорите… Я просто прихожу в себя от сильного потрясения. Пели вы великолепно. У вас такой потрясающе красивый голос. Боже, я право, сражён и очарован. А сколько экспрессии в этом романсе. Я до сих пор не могу сообразить, чего же вы так страстно не хотите.

– Я-то? А ничего не хочу… – хмыкнула она. – Поздно уже, господа. Я, пожалуй, пойду к себе. Вот только прогуляюсь немного перед сном.

И она легко выскочила из гостиной в коридор, а из коридора прямиком в сумерки летнего вечера.

– Барбара, подождите. Можно я вас провожу? – крикнул он вослед.

Когда он, наскоро попрощавшись с хозяевами, выбежал на улицу, Барбары рядом не оказалось. Огромный двор, засаженный клумбами с пионами, был пуст. Только ночной сверчок уютно свиркал где-то в саду, и у реки квакали лягушки.

«Господи, куда же она исчезла? – лихорадочно думал он. – Куда она могла пойти? Может, на реку? Там ещё много гуляющих прохожих. Вот же несносная девчонка».

Скорее наугад он побрел в сторону реки Сиворки. И о чудо, на тропинке, спускающейся к реке, он увидел её тонкий силуэт. Быстрыми шагами он нагнал её и взял за руку:

– Не так быстро, Барбара Александровна, – проговорил он. – Здесь уже темно, и много камней. Надо быть аккуратнее.

– Благодарю за заботу. Но я хорошо знаю эту дорогу. Я здесь гуляю почти каждый вечер.

– Вот как? Впотьмах? Это вы зря.

– Да, что вам-то за забота? – дерзко отвечала она. – Вы лучше езжайте к своей жене и лечите её от бесплодия. Везите её к Анне Генриховне. Она ведь обещалась вам помочь. Да и потом вы сами. Дети ведь не берутся из воздуха. Вам надо чаще находиться рядом со своей благоверной, а не бегать за мной по Сиворицам. Вы же слышали, что я ничего не хочу.

Но он не стал её слушать, он сгреб её в охапку и стал целовать, почти кусать от нахлынувшей страсти.

– Хочешь, – дерзко шептал он, задыхаясь. – Ты-то как раз хочешь… Не можешь не хотеть. Ты хочешь меня с самого первого дня, как только мы впервые увидели друг друга.

– Нет! – она пыталась вырваться из его объятий.

– А я точно знаю, что да! – настойчиво повторял он.

Его руки скользили по ее тонкой талии, сжимая нежные груди, приподнятые корсетом. И, наконец, она сдалась и перестала сопротивляться. Она вся обмякла в его руках.

– Пойдём ко мне, – шептал он, целуя её в шею.

Руки пытались расстегнуть застежку летнего платья.

– Нет, это невозможно, – она мотала головой.

– Пойдём, здесь недалеко.

– Нет…

– Тогда я тебя понесу. Я возьму тебя силой, дерзкая ведьма… А то – «не хочу»… Хочешь, и я это знаю…

– Хочу, – простонала она, сжав зубы. – Но нас могут увидеть.

– Никто нас не увидит. Уже всюду темнота.

Он подхватил её на руки, и некоторое время нёс на себе, не забывая нежно целовать её душистые волосы и прохладное лицо. Потом он останавливался, чтобы перевести дух и ставил её ногами на землю.

– Расплети свои каральки. Распусти волосы, – задыхаясь, попросил он и сам, не дожидаясь, разлохматил её польскую причёску.

Она позволила ему сделать это. Она не возражала. Теперь руки властно заводили назад ее длинные волосы, обнажая светлеющее в темноте лицо. Удерживая за талию, он вновь начинал целовать её столь страстно, что она принималась тонко стонать. В какой-то момент его ладони дерзко нырнули под широкий подол юбки и мигом коснулись её ножек, облаченных в шёлк высоких чулок. Одной рукой он удерживал её за спину, другой пытался прорваться сквозь тонкий батист и кружево панталон. Он действовал наугад, влекомый неимоверной плотской тягой. И о чудо – его пальцы ощутили тепло, исходящее из устья сомкнутых ног. Ему даже показалось, что она чуть раздвинула ляжки, опираясь спиной на его руку. Он знал, что она делает это нарочно. Его пальцы притронулись к пушистому лобку и легко скользнули в тёплую, истекающую соком раковину.

– Боже, и ты ещё будешь лгать, что не хочешь…?

– Не бери меня на руки, – она тяжело дышала, где-то рядом с его губами. – Я сама пойду. Далеко ещё?

– Не очень. Пойдём скорее. Можно было бы прямо здесь, но мы испачкаем твое платье.

– Не надо здесь. В траве полно всяких гадов.

– Ты же любишь их и совсем не боишься.

– Это другое. Это нужно для работы…

– Пойдём, моя девочка. Моя нежная девочка. Я безумно люблю тебя.

Пока они шли до его имения, он то и дело останавливался для того, чтобы обнять и поцеловать её. Она с молчаливым исступлением позволяла ему совершать самые дерзкие поцелуи и объятия. К счастью, они никого не встретили на своем пути. Гордей и его помощницы, видимо, уже давно почивали. Он открыл ключом дверь, ведущую на веранду. Через несколько мгновений они оказались в его кабинете. И там он быстро зажёг керосиновую лампу. Она осветила её разлохмаченные волосы и зацелованное лицо.

– А где вся твоя прислуга? – прошептала она.

– А я без прислуги обхожусь. У меня на хозяйстве один приказчик и его жена. А больше мне никого и не надобно. Иди ко мне…

– А когда она сюда приедет?

– Кто? – не понял Гладышев.

– Твоя жена…

– Никогда… Иди ко мне… Девочка моя возлюбленная. Моя любимая Барбара.

Он крепко обнял её и стал расстегивать крючки платья. Она помогала ему в этом занятии.

– Господи, как же я хочу тебя, – шептал он. – Можно я стану называть тебя Варенькой?

– Конечно, можно. Я и есть Варенька. Варвара Александровна Петровская. Это я по мужу стала Барбарой Соболевской…

– Я так и понял. Варенька, милая моя, лапушка ненаглядная. Господи, зачем же я привёл тебя в кабинет? Я просто два дня здесь ночую. А там же, в доме, есть несколько спален. И в них Гордей давно уже помыл полы и навел порядок.

– Я не хочу в те спальни, где ты спишь со своей женой.

– Милая, в этом доме жил мой дядя, а потом и родители. Татьяна Николаевна была здесь только один раз. Сними с себя всё.

Наконец застежка была расстегнута, и легкая ткань летнего платья с шелестом опала прямо на пол. Барбара переступила стройными ножками и подняла платье. А после она повесила его на кресло. И предстала перед ним в чулках, корсете и маленьких батистовых панталончиках. И он уставился на совершенные формы ее божественной фигуры. В свете керосиновой лампы он видел её большие и обильные груди, увенчанные ореолами темных сосков, нежные и тонкие руки, плечи, узкую талию, переходящую в широкие бедра, оттопыренную попку, плохо скрываемую корсетом, и великолепные длинные и стройные ножки.

– Боже, Варенька, милая, да какая же ты красавица. Ты сложена поистине божественно. От восхищения он стал прямо на колени и обнял её за бедра.

– Сними и корсет, я хочу увидеть тебя голой.

– Его долго потом надевать…

– Сними, – просил он.

– Сниму, но позже. Возьми меня, пожалуйста, прямо сейчас. Сильно возьми. Глубоко… Я измучилась от этого желания… Сил моих больше нет.

– Конечно, милая, – он даже опешил от её откровений. – Как ты хочешь в первый раз?

– Так…

Она решительно сняла панталоны, подошла к дивану и, встав на него коленями, прогнулась спелым задом.

– Более всего я люблю задом. Возьми меня. Возьми глубоко и сильно. До боли…

Его не пришлось долго уговаривать. Его главный нерв, главный жезл теперь стоял так сильно, словно был отлит из бронзы.

– Я постараюсь, милая, – шептал он. – Только в первый раз не смогу слишком долго. Но второй раз я тебя измучаю… Поверь.

– Господи, Миша, да вставляй же…

Он ощутил обжигающее тепло и узость того места, к которому тянулась вся его плоть. Ему даже не верилось, что в эти минуты, в эти секунды он столь легко входит в ее главное сокровище. Входит, как самый желанный гость, по её неистовой просьбе. Почти настоянию.

– Варенька, да какая же ты горячая, – шептал он.

В ответ она лишь стонала, с силой насаживаясь на его ствол.

– Миша, сильнее. Прошу тебя ещё… Так… Да… Господи, как же я тебя хочу…

– А пела что? Что попало пела… Все по, чёрт дери, вашему любимому Фрейду. Когда говоришь одно, а подразумеваешь – другое.

– Фрейду? – её слова путались со стонами. – Причём тут Фрейд?

На самом излёте сильных движений она еще шире раздвинула ноги и вдруг вся задрожала и вскрикнула. Она перестала двигаться, а замерла, возопив на весь дом своим меццо-сопрано. А после зашикала и зашипела, словно змея.

– Т-ш-ш-ш, тише. Тихо. Не шевелись… Боже, Миша. Как сильно я кончила. Миша, я теряю соз-на-ние… Теряю. Т-ш-ш-ш. Боже… а… Хватит. Не надо больше…

– Как же я остановлюсь? – его лицо исказила гримаса жуткого сладострастия и боли. – Как же я остановлюсь? Теперь уж терпи, милая…

Несколькими минутами позднее он тоже зарычал, излив из себя поток горячей лавы. Зарычал, заклокотал горлом, словно зверь. Он вдалбливал в неё остаток собственной тяжелой страсти. Вдалбливал сильно, крепко, почти жестоко, сдерживая в пальцах ее бедра так, чтобы она не могла увильнуть в сторону. А после он упал рядом и закрыл глаза. Почти отключился, замерев где-то на границе двух миров.

Когда он очнулся, то увидел, что она уже сидела рядом, на его кожаном диване. Сидела и с улыбкой рассматривала его лицо.

– А ты такой милый, когда кончаешь, – прошептала она и чуточку смутилась.

– Варенька, я люблю тебя. Ты моя. Я никуда тебя не отпущу.

Глава 7 Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

– Откуда ты знаешь про Фрейда? – так же, с улыбкой, спросила она.

– Почему я не должен о нём что-либо знать? Я же всё-таки хоть немного, но учёный малый.

– Просто с этим Фрейдом вечно носится мой сумасшедший брат. Признавайся, ты всё-таки был недавно у него?

– Не был, – буркнул Михаил.

– Врёшь ведь…

– Сними лучше с себя корсет.

– Сниму. Где у тебя вода?

– Идём, я покажу тебе ванну. Правда, я не ручаюсь, что там есть горячая вода. Но думаю, что теплой должно быть вволю.

– Помоги мне расшнуровать корсет. Только обещай, что потом сумеешь помочь мне его надеть.

– Не сумею. Я никуда тебя не отпущу… И ты всё время теперь будешь ходить голая.

– Ну, конечно…

– Ты сомневаешься? Я не выпущу теперь тебя из моего дома.

– Ну и будет глупо, – она показала ему кончик розового языка. – Борисовы всё-таки потеряют меня. И поднимут страшный скандал.

– Будь по-твоему, моя мудрая змея… Я отпущу тебя, но только рано утром и, то ненадолго. Ты покажешься к ним и снова придёшь ко мне. Хорошо?

– Так, где твоя ванна?

– Она в моей спальне. Пойдём, я тебе покажу.

– А у тебя там и вправду никого нет?

– Дом пустой… Хоть кричи – нет никого.

– Эк, ты хорошо здесь устроился. Заманил меня в своё логово, словно разбойник, и при этом распустил всех слуг. Да ты же маньяк, Гладышев… Разве не так?

– Так… – с улыбкой отвечал он. – Я страшный маньяк, и ты ещё узнаешь, насколько я бываю жестоким. Сними же свой корсет.

– Тогда я останусь совсем голой. Принеси же мне хоть какой-нибудь халат или сорочку.

– Принесу, только сними с себя всё. Всё и до конца.

Через минуту она стояла перед ним полностью обнаженной.

– Варенька, ты настоящая королева. Ты просто божественно сложена.

Он с восторгом рассматривал крутые изгибы её талии, переходящие в широкие бёдра, торчащие молодые груди и плоский живот, ниже которого топорщились иссиня чёрные, невероятно густые волосы, покрывающие выпуклый лобок.

– Господи, какая она у тебя шикарная… Сколько волос… Девочка… Моя… Я всё это буду рассматривать. Очень близко. Слышишь? Я люблю рассматривать всё это с лампой.

– С лампой? – вспыхнула она. – Ну, уж нет. Ты точно маньяк.

– Варенька, я просто тонкий эстет.

– Знаешь, что эстет…

– Что? – улыбался он.

– Веди-ка меня лучше в ванну.

Они вышли в обнимку из кабинета и через тёмный холл проследовали до одной из уютных спален.

– Я не ошибся, – порадовался Гладышев. – Гордей и здесь навёл порядок и переменил белье. Ложись и отдыхай здесь, любимая.

– Спасибо, Миша. Но ты обещал мне ванну и тёплую воду.

– Конечно, – он толкнул боковую дверь, ведущую в уборную. – Ну, слава богу. Именно здесь Гордей и оставил чан с водой. Кстати, здесь есть душ и большой бак. В следующий раз я велю ему натаскать воды и нагреть его полностью.

– Ладно, обойдемся пока и кувшинами, – смеясь, отвечала она.

– Слушай, девочка моя, а ты же принимала сегодня ванну. Твоя подруга сообщила об этом на всеобщем чаепитии, – фыркнул он.

– Это не тактично и опрометчиво с её стороны, – Барбара покраснела. – Тем более при Анне Генриховне.

– Ну, почему же. Не знаю, как эта чопорная Анна Генриховна, а я, например, мысленно порадовался за то, что моя черноволосая змейка плещется в воде. Я даже невольно стал себе всё это представлять. Да, так, что мои фантазии имели риск быть обнаруженными под тонкой тканью парусиновых штанов. Но, к счастью, на мне была длинная рубаха и пиджак. А то, что ваша Анна Генриховна не разделяет моей радости, так это – её печаль.

– Она не любит меня, – тихо пожаловалась Барбара.

– Варенька, ну это же весьма логично и понятно.

– Почему? Я всегда бываю с ней мила, вежлива, и часто помогаю ей по дому и на кухне. А она всё равно меня тихо презирает. Иногда её недружелюбие выглядит столь явно, что у меня возникает жуткое желание сесть на поезд и уехать в Петербург. И если бы не все те обстоятельства, которые преследуют нас с Казимиром, я бы так и поступила. Но в гостиничном номере меня караулят шпики.

Она бегло глянула на Михаила:

– Прости, кажется, я сказала лишнее.

– Давай договоримся с тобою, что пусть не сразу, ибо я понимаю, что это почти невозможно, но ты станешь мне полностью доверять.

– Миша, доверие надо заслужить.

– Ну, хорошо, я не стану более пускаться в пустую риторику. Скажем иначе – я хотел бы всей душой, чтобы как можно скорее наступили бы те времена, когда ты станешь мне полностью доверять всё самое сокровенное. Как самому близкому другу.

– Ну, хорошо, – кивнула она. – Жизнь покажет…

И она скользнула за дверь, ведущую в уборную. А он замер в странной тишине, пытаясь хоть на минуту осмыслить всё то, что сейчас произошло между ними.

«Господи, неужели же это всё реально? Или я до сих пор сплю и вижу этот дивный сон? – он даже ущипнул себя за кисть руки. Боль, пронзившая запястье, была вполне себе настоящей. – Господи, а как же она горяча… Сколько в ней страсти… Это ли не мечта? Господи, а вдруг я ей не подойду? Вдруг у нее такой сильный темперамент, что меня ей станет мало? – страхи роились в его душе, подобно жирным арахнидам. – Сама встала задом. Сама потребовала сильного соития. Сама! Она явно не пуританского нрава. И как же бёдрами двигала. Вся истекала соками, стонала и требовала всё сильнее. Господи, а что если она живет с Казимиром лишь потому, что он половой гигант? Что если он только и может её удовлетворить? Тогда я пропал…»

Ему сделалось дурно. Он дважды прошелся по комнате.

«Обожди, Миша, – уговаривал он себя. – Может, она так себя ведёт от долгого воздержания? Погодите, а это вообще применимо для дам? А отчего же нет? Ведь женщины такие же люди. И им тоже иногда хочется проявить свои половые страсти. Тем паче, что она брюнетка… Или это не имеет значения? Каких она кровей на самом деле? Явно южных. Может, она всё-таки еврейка? Те часто темпераментны сверх меры. А её брат мне просто лгал, что они русские. Хотя, Миша… ты тоже для многих татарин или еврей. Надо будет расспросить её потом. И, судя по внешности брата, там, действительно, есть какие-то еврейские корни. И если её брат сожительствует с карлицей, китаянками и еще чёрт знает с кем, то отчего же сестра должна быть скромнее? Может, она тоже любит со всей страстью постельные утехи… Хотя, что я несу…»

Он подошел к тёмному окну и распахнул одну из створок. Вдалеке он услышал невнятную деревенскую песню. Похоже, пели местные девицы. А из-под завалинки его приветствовало стрекотание сверчка. В посёлке изредка брехали сонные собаки.

«Господи, какой же тут воздух, – вдруг с радостью подумал он. – Пахнет свежей землёй, травой, цветами… И ещё бог знает чем. По-моему, здесь пахнет рекой, луной и звёздами… Господи, как же тут хорошо. И впереди всё лето. И я буду рядом с ней. А дальше станет видно. Мне ясно одно, что я уже не представляю себе жизни без этой черноокой женщины».

Через четверть часа она вышла из ванной слегка посвежевшая, в накинутом на плечи халате. Пока она плескалась за закрытой дверью уборной, он вернулся в кабинет и нашёл у себя в шкафу початую бутылку старого коньяка.

– Варенька, я тут отыскал коньяк. Он лежит здесь с незапамятных времён. Давай, понемногу выпьем за нашу встречу.

– Давай, – легко согласилась она. – Только знаешь, я жутко проголодалась.

– Милая, как же я не подумал. Погоди, я схожу на кухню. Там Клавдия наверняка оставила мне щей в чугунке и телятину, либо окорок с пирогом.

– Ну, щей я точно не стану есть ночью, – прыснула она. – А вот всё остальное неси.

Вернулся он с подносом, на котором лежали куски пирога с капустой, холодная курица, бочковые огурцы и тарелка с солеными груздями.

– Кушай, моя радость, – произнёс он. – Я сейчас ещё поставлю самовар.

– Погоди, давай же все-таки выпьем для начала.

Она сидела на кровати, поджав под себя стройные ножки, и смешливыми глазами смотрела на Гладышева.

– За тебя, моя черноокая, – произнёс он, чокаясь с ней хрустальным фужером.

– И за тебя, Мишенька, – с грустью отозвалась она.

Потом он вновь поцеловал её в терпкие от коньяка губы.

– Какая ты сочная и нежная, – шептал он. – Ешь скорее, и я снова буду тебя любить. Всю целиком и каждую часть твоего тела по отдельности.

– Хорошо, дай я только съем кусочек пирога, курицы, грибов. И выпью чая.

– Конечно, кушай.

Но её трапеза оказалась недолгой. Пока она ела, он, склонив голову над ее обнажёнными ногами, покрывал их нежными поцелуями. Потом были гладкие, словно морская галька, колени, и только потом полные ляжки. И в какой-то момент его нос уперся в её пушистый лобок. Она перестала жевать, отложив на поднос куриную ногу.

– Милая, я не даю тебе кушать, – прошептал он смущенно. – Прости, я подожду.

– Нет, я так не могу. Я хоть и голодная, но с тобой же совершенно невозможно есть.

– Ты знаешь, я жутко рад, что у тебя хороший аппетит.

Проговорив всё это, он действительно мысленно порадовался, невольно вспомнив свои мучения с плохим аппетитом его фарфоровой Аннушки. Забытая им, и некогда желанная любовница, вдруг на мгновение появилась в его памяти и тут же пропала.

– Это правда, на аппетит я не жалуюсь, – рассмеялась она. – Иногда мне даже приходится поститься для сохранения фигуры.

– У тебя божественная фигура, – прошептал он – Ляг, милая… Я хочу приласкать тебя ещё сильнее.

Она легла на огромные подушки и откинула назад черноволосую голову. А он приблизился и, взявшись за ее круглые колени, широко раздвинул её ноги.

– Миша, не надо… Не надо так…

– Надо, я хочу дарить тебе самое изысканное блаженство. То блаженство, которое не способен был подарить тебе ни один мужчина в мире.

Он склонился над ее пахом.

– Позднее я всё это рассмотрю более пристально. Слышишь? – с придыханием говорил он.

– Слышу…

– Я буду смотреть на твоё мохнатое сокровище и ярким днём и ночами под светом лампы.

– Тебе мало этой керосинки?

– Мало… Я хочу видеть всё. Твои губки, твой нежный секель, который я буду ласкать сейчас поцелуями.

– Да, прошу тебя, поцелуй меня…

И он исполнил её просьбу. Нежно лаская её припухшие и скользкие губы, он двигался к середине цветка, назад и вокруг, исполняя некий утонченный и умелый танец. И когда она была почти на самой вершине блаженства, он резко отпрянул и произнес:

– А теперь пропой же строчку из своего романса. Ну, же… Пропой: Не хочу, не хочу, ничего я не хочу. Ну же! Не можешь? А? То-то же.

– Зачем ты так? Не переставай. Я уже…

В темноте блеснули её горящие от страсти, угольные глазищи. Она как-то хищно извернулась и ухватила его за торчащий от возбуждения член.

– Какой же он толстый! – прошептала она. – Толстый и красивый. Миша, ты и сам ужасно красивый.

– Ты любишь меня? – шептал он.

– Не знаю, – стонала она. – Я хочу…

– Я знаю.

Он вновь склонил голову над ее пахом и несколькими движениями языка довел её до полного забвения. Но перед этим она вновь кричала, выла и даже царапалась.

– Боже, – простонал он. – Ты – сущая бесовка. Я чувствую, как по моей спине стекают капли крови…

– Прости, Мишенька, пожалуйста, прости.

– Прощаю. Но в ответ не жди пощады.

Он ухватил ее за ноги и легко подтянул к себе. И вошел в её мокрое и раскаленное от желания лоно. Сколько длился этот танец, он не помнил. В перерывах Барбара, распаленная страстью, брала его жезл и, не стесняясь, ласкала его своим горячим и ненасытным ртом. В эти минуты она походила на дикую вакханку.

А после они оба лежали без чувств, не в силах пошевелить даже руками.

– Миша, скоро рассвет.

– Угу… – он с трудом шевелил языком.

– Меня может хватиться Наталья. Хорошо, если уже не хватилась. Она, конечно, умная женщина, но мало ли что. Вдруг не догадается, где я.

– По-моему, догадается… Мы вместе ушли.

– Угу. Может, и догадается. Но об этом не должна знать Анна Генриховна и Юрий Владимирович.

– Им-то какое дело? – сонно возражал он.

– Я ведь замужняя дама, Миша. Вставай. Помоги мне одеться.

– Давай ещё раз?

– Нет, мы не успеем. Уже скоро рассвет.

– Успеем…

– Миша, нам обоим надо поспать. Помоги мне одеться. А где мои вещи?

– А нет их.

– Ты смеешься? Правда, а где всё?

– В моем кабинете осталось. Сейчас принесу.

А потом они оба смеясь, и целуя друг друга, зашнуровывали её белый шелковый корсет и надевали панталончики, чулки и платье. Когда она была полностью одета, он вновь стал целовать ее в губы и шею, шаря руками по торчащим грудям.

– Нет, я не отпущу тебя… – прошептал он и, поставив её задом на диван и откинув подол летнего платья, приспустил панталоны, и вновь вошёл в неё в той же позе, что в самый первый раз.

В этот раз он уже был столь долог и неистов, что она, не выдержав его напора, жалобно запросила пощады. А он, удерживая её с силой за бедра, шептал одну и ту же, дикую фразу:

– Не хочу, не хочу… Ничего я не хочу.

Его яростные шлепки совпадали по ритму с этими нелепыми, как казалось обоим, строчками из известного романса.

Наутро следующего дня он проснулся поздно. Часы показывали полдень. Солнечные лучи затопили стены и деревянные половицы спальни. Подвижные солнечные зайчики прыгали от каждого шевеления высоких берёз за окнами его старого дома. Он вспомнил, как когда-то, будучи совсем маленьким, он просыпался в своей спальне и несся прямиком в комнату матери, забирался к ней под одеяло и ещё долго притворялся спящим, с тем, чтобы его не трогали. Ему так хотелось как можно дольше побыть в её теплых и ласковых объятиях.

«Господи, как же хорошо, – вдруг рассмеялся он. – Как же хорошо на свете жить! Господи, спасибо тебе за всё!»

С блуждающей улыбкой он вспоминал прошедшую ночь и ранее утро. Он вспомнил, как Барбара упала ничком на диван, после того как он наконец-то отпустил её. Спустя четверть часа она жаловалась ему на то, что у неё нет ровно никаких сил, чтобы дойти до имения подруги. И что он должен нести её туда на руках. Потом она посмотрела на себя в зеркало, охнула и сказала, что если её увидит кто-то из Борисовых, то ей конец, Что, дескать, у нее измято всё платье, прическа и вообще такой вид, будто она побывала в солдатской казарме.

Он предложил ей остаться у него ещё на сутки, а Борисовым написать записку. В ответ она накричала на него, а потом расхохоталась.

– Напиши в записке, что решила заночевать вместе с рыбаками на Никольском озере. Или познакомилась с местными крестьянками и проболтала с ними до утра, или ушла на пару дней в поход за змеями.

Они ещё долго смеялись и дурачились, придумывая самые идиотские причины её отсутствия на даче у Борисовых.

– Ты не понимаешь, Натали в это ни за что не поверит, а её маменька решит, что я либо сошла с ума, либо с кем-то согрешила.

– Так ты и так с кем-то согрешила… – веселился он. – С кем это, Барбара Александровна? Признавайтесь, как на духу, – тон его становился нарочито грозным и назидательным. – Ай-яй-яй, а ещё пела, что «ничего не хочешь»…

И они оба заливисто хохотали, а потом шикали друг на друга, ибо их безудержный смех на рассвете казался чем-то инородным и почти диким, могущим разбудить всю сонную округу.

Смеясь, обнимаясь и поминутно целуясь, они, словно тати, дошли по безлюдным и мокрым от росы дорожкам до имения помещика Р-ского.

– Пойди, посмотри, открыта ли дверь? – прошептала она ему в ухо.

– Меня могут заметить… – хихикал в ответ он.

– Тсс, тише, не хохочи. Они могут услышать.

– Жалко, что твоя комната не на первом этаже, – шептал он.

– Почему?

– Ты бы могла влезть в окно.

– Там высоко, я бы не достала.

– А я бы тебя подсадил.

В ответ она хохотала, закрывая ладошкой рот.

К счастью, дверь оказалась открытой. Видимо, догадливая Натали не стала её запирать на ночь. Как бы там не было, но смущенная и растрепанная Барбара проскользнула в открытую дверь, послав ему на прощание воздушный поцелуй. А он постоял ещё немного в кустах жасмина и радостной походкой отправился домой спать.

День обещал быть великолепным – солнечным и теплым. Ага, думал он, сейчас я умоюсь, побреюсь, позавтракаю и пойду сразу к ней. А там под предлогом прогулки или ещё зачем-нибудь уведу ее в рощу. А из рощи – снова сюда. Или прямо в роще…

Через полчаса он разыскал Гордея. Тот спал с похмелья у себя во флигеле.

– Ты снова пьешь?

– Нет, ваше благородие. Я не пью.

– Так отчего винищем-то снова разит?

– Это вчера ко мне фронтовой дружок приходил. Мы с ним вместе воевали в Русско-японскую…

– Ладно. Послушай, возьми денег, – он протянул Гордею несколько ассигнаций. – Съезди в Гатчину и купи там несколько бутылок шампанского в лавке у Махмуда. Стоит ещё его лавка, торгует он?

– Торгуют, а как же. Там сейчас его сыновья.

– Купи, в общем, хорошего шампанского, икры, сыра французского, паштетов каких-нибудь. Да, проверь, чтобы всё свежее было. Не торгуйся и не скупись. Скажи, что, мол, для Гладышевых. Окорока возьми, сервелата, шоколадных конфет, пастилы. Чтобы всё самое лучшее и вкусное. И вези сюда. Управишься до пяти?

– Конечно, управлюсь, – он стал суетливо одеваться.

– Еще купи букет роз. Белых. Понял?

– Как не понять! Супруга ваша, видимо, завтра приедет? Для неё стараетесь?

– Нет, чёрт, болван, какое твоё дело? – разозлился он.

– Виноват, ваше благородие, – словно солдат, Гордей испуганно встал по стойке смирно.

– И не задавай больше дурацких вопросов. А коли увидишь что, то молчи. Понял? – хмуро сказал Гладышев.

– Слушаюсь…

«Хорошо, что он напомнил мне про супругу, – с досадой подумал он. – Надо бы послать ей телеграмму или письмо».

– Обожди немного. Лошадь как запряжешь, не трогай, пока я письмо тебе не отдам. Отправишь там с почтой в город.

– Всенепременно, ваше благородие.

Гладышев пошёл в кабинет и, сев за письменный стол, написал жене короткое письмо:

«Здравствуй, дорогая! Танечка, я жив и здоров. Очень занят. Хлопочу по ремонту и ездил к профессору насчет своей диссертации. В общем, дел невпроворот. Здесь душно, пыльно, идут строительные работы. Не скучай, милая. Как смогу, так вновь напишу тебе письмо. Целую, Михаил».

Он крепко запечатал конверт и отдал его Гордею. Когда дрожки приказчика исчезли за поворотом, он вернулся к себе в комнату и переоделся в новую летнюю пару. Это был английский костюм, сшитый из тонкой шерсти, который отлично сидел на его стройной и широкоплечей фигуре. Он посмотрел на собственное отражение в зеркале, подкрутил чёрный ус и, подмигнув самому себе, отправился в сторону Борисовской дачи.

За несколько шагов до неё, он уже слышал чей-то громкий смех и возню. Когда он подошел ближе, то увидел, что Барбара и Натали играли в ручной мяч, а Анна Генриховна и Юрий Владимирович сидели на скамье и о чем-то оживленно разговаривали.

– О, Михаил Алексеевич, – радостно поприветствовал его Борисов. – Здравствуйте, здравствуйте! Что-то вы сегодня припозднились. Никак спали долго?

– Здравствуйте все! – радостным голосом отозвался Михаил.

Анна Генриховна, Натали и Барбара – недружным хором отвечали ему.

– Какой сегодня чудный день, – воскликнул Михаил, щурясь от солнца и посматривая в сторону своего черноволосого сокровища, одетого во что-то персиковое. – Нет, я не спал долго, Юрий Владимирович. Я встал с рассветом, и уже весь в работе. Переделал кучу дел и вот, наконец-то, решил, прогуляться до вас.

– А это вы правильно сделали. Нам с вами намного веселее, правда же, Анна Генриховна?

– Конечно, веселее. Но будет ещё лучше, если Мишенька, как можно скорее, привезёт сюда свою милую супругу.

– Привезу, конечно, привезу, – улыбаясь фальшивой улыбкой, вещал он. – Как только отремонтирую дачу, так сразу же и привезу. Зачем же ей краской дышать?

– Господи, да вы везите её прямо к нам. Пусть она у нас поживёт. Вы будете по ремонту хлопотать, а она с нами, на воздухе, побудет, – доброхотничала досужая Анна Генриховна. – Комнат-то у нас сколько свободных. Ей с девочками будет даже намного веселее. Правда, Натали?

– Конечно, мамочка.

– Спасибо вам огромное, за гостеприимство, – с приторном выражением отвечал Гладышев. – Я ей на днях напишу. И если у неё нет никаких дел в столице, то пусть непременно погостит прямо у вас.

– Да, напишите. Или отбейте телеграмму.

Разговаривая с Борисовыми, он одним лишь глазом посматривал в сторону своей возлюбленной. Она очень ловко откидывала мяч, красиво изгибаясь телом. Но когда старая хозяйка вновь завела разговор о его жене, Барбара дважды промахнулась и не поймала мяч. А после и вовсе сказала, что устала и хочет пойти на реку.

– Вы идёте на реку, Барбара Александровна? – стараясь говорит бесстрастно, спросил он, игнорируя въедливые взгляды Борисовской тёщи.

– Да, – рассеянно отвечала он.

– Пойдёмте тогда вместе. Мне надо встретиться в Сиворицах с одним знакомым. Он обещался ждать меня сегодня возле главной ротонды.

– Это кто же? – не унималась Анна Генриховна. – Из местных?

– Почти. Один мой старый приятель. Я ведь ещё пишу сейчас диссертацию по горному делу.

– Вот даже как? – подивился Борисов. – Экий вы у нас занятой человек.

– Да-с, такое время. Приходится соответствовать. Хочу на будущий год начать преподавание на кафедре.

В ответ на его тираду, все присутствующие, включая Анну Генриховну, уважительно закивали головами. Собственно Анна Генриховна кивала более всех, выкатив от изумления глаза.

– Разве вы нуждаетесь в средствах? – не выдержала она.

– Я? Нисколько, – парировал он. – Но разве подобает нормальному мужчине оставаться без собственного дела и до старости почивать на бывших лаврах? Это не мой путь. Я не привык сидеть без службы. Я желаю даже при средствах оставаться в семье главой и добытчиком.

– Похвально, – сузив от зависти глаза, отвечал толстяк Борисов.

Очевидно, Гладышев ненароком задел какие-то, одному ему известные подводные течения, ибо сразу после признательной тирады Михаила, Борисов как-то весь сник, погрустнел и притих. А его вездесущая тёща с издевкой смотрела на зятя. Пользуясь их внутренним напряжением, Гладышев решил попрощаться. Тем паче, что он увидел спускающуюся со ступеней Барбару, которая надела на голову соломенную шляпку и взяла с собой кружевной зонтик и всё ту же корзину с крышкой.

– Опять пошла своих гадов ловить, – тихо произнесла Анна Генриховна. – Скоро они все сбегут из её корзин и покусают нас. Как пить дать – покусают.

– Мама… – укоризненно глянула на нее Натали. – Это ужи, а не гадюки. И они все у Барбары под замком. Она их кормит и ухаживает за ними. Ей Казимир велел.

И когда наш герой, влекомый своей ненаглядной чародейкой, уже спешил за ней в рощу, а Юрий Владимирович удалился в дом, между Натали и её матерью состоялся следующий разговор:

– Ужи говоришь? Не гадюки?

– Конечно, ужи.

– Пусть ужи, зато твоя Варвара сама и есть настоящая гадюка!

– Мама, ну как тебе не совестно?

– Что ты меня совестишь? Зачем ты её в наш дом приволокла? С её-то репутацией… Таскается по всяким кабакам. Чёрт знает, чем зарабатывает.

– Погоди, ты же знаешь, что это всё Казимир. А он ведь очень порядочный человек, графского происхождения. Не будь столь консервативна. Спиритизм – это сейчас модно.

– Да помимо спиритизма, она, видно, ещё с мужчинами путается.

– Прекрати, мама. Нехорошо за глаза говорить о человеке такие пошлые вещи.

– А ты что, сама не видишь, как на неё все мужики пялятся?

– Мама, это не хорошо…

– Не хорошо? А хорошо, однако, этот Гладышев за ней побежал?

– Что за глупости. Им просто по пути. Он пошёл по своим делам, а она по своим…

– Угу, так я и поверила, – злилась мать. – Ты гляди, как бы ещё твой увалень за ней бегать не начал. А то он спит до обеда, но глаз свой блядский тоже имеет. Все они, кобели, одинаковы. А ты, Наташка, дура!

– Почему дура? – красная от гнева, тихо произнесла Наталья Павловна.

– Дура потому, что пригрела на своей груди змеюку подколодную. Как хочешь, но чтобы на следующей неделе и духу её здесь не было.

– Нет, я не сделаю так. Я не могу её прогнать. Она ждёт приезда мужа.

– А где же её муж? Где он?

– Он задерживается в Польше.

– В Польше, – передразнила ее мать. – А во сколько она вчера вернулась?

– Я точно не помню. Кажется через час?

– Не позднее?

– Не-ет…

– А этот Мишка за ней ведь вчера побежал?

– К себе домой он пошёл.

– Бог с тобой, Наташка. Глупая ты… Пусть дожидается своего муженька, только уж я-то глаз с неё не спущу.

Он долго шёл по дорожке, стараясь не ускорять шаг, чтобы слишком быстро не догнать Барбару, чья пышная персиковая юбка и белоснежный зонтик бисквитным облачком бежали прямо перед ним. Дважды Барбара оглянулась и, увидев его на дороге, кротко улыбнулась, но не замедлила шаги. В стороне показалась та самая, знакомая им обоим, деревянная беседка. Барбара свернула к ней и зашла в её тенистое логово. И через пару минут он бросился бегом и влетел в беседку, когда она, сложив зонтик, и поставив свою корзинку с крышкой, расправляла аккуратно фалды персиковой юбки.

– Господи, Варенька, – прошептал он.

Он присел рядом, а после потянул её за руки и поднял со скамьи. Он с наслаждением обнял её всю и крепко прижал к себе. Ладони заскользили по бархатистому крепу. Носом он уткнулся в её душистые волосы, пахнущие чем-то свежим, тонким и едва уловимым.

– Господи, как же я тебя люблю, – шептал он, осыпая её лицо множеством страстных поцелуев.

А потом он долго и неистово целовал её в губы, ища пальцами бугорки ее волнительных грудей. Под тонким крепом он чувствовал напряжённые горошины её сосков. Он задыхался и млел от счастья, тиская её всю.

– Ты моя нежная пироженка, – шептал он. – До чего же ты вкусная.

– Какая пироженка?

– Бисквит со сливками…

– М-мм-м, я такие люблю…

– Ты моя девочка, ты моя ведьмочка.

В ответ она лишь тихо смеялась, легко прижимаясь к нему всем телом.

– Мишенька, господи, как же ты красив.

– Я? – он удивленно посмотрел на неё.

– Ты, милый. Когда мы играли сегодня в мяч, я увидела тебя на дорожке в этом новом костюме и чуть не умерла от восхищения. До чего же ты шикарен…

– Всё совсем не так. Ибо это ты, моя радость, прекраснее всех на свете. Ты – моя голубка, нежнее и милее всех. Это у тебя самая умопомрачительная фигурка. Я, когда шел по дорожке и смотрел на тебя со стороны, то представлял себя каким-нибудь Ренуаром. Знаешь такого импрессиониста?

– Знаю, конечно.

– И вот ты, в этом абрикосовом платье с белыми кружевами, с этими роскошными волосами, зонтиком и корзинкой, походила на одну из французских модниц. И эта зеленая листва, блики и много солнца. Я стану заказывать твои портреты.

– Где и когда? – хохотала она.

– Пока не знаю, но знаю, что тебя надо писать, счастье моё.

И он снова целовал её долгим поцелуем.

– Пойдем сегодня ко мне? После пяти мой приказчик должен привезти нам всяких гастрономических изысков. И я стану тебя ими кормить. Я тебе даже не дал толком поесть прошлой ночью.

– Ну и правильно, – смеялась она. – Ночью люди должны вообще-то спать.

– Нет, солнце моё, с тобой я никогда не буду спать по ночам. Ни-ког-да… Слышишь? Ты пойдешь сегодня вечером ко мне?

– Миша, я как раз хотела с тобой об этом поговорить.

– Я весь во внимании.

– Этой ночью всё обошлось. Мать Натали крепко спала. Да, и сама Натали сделала вид, что ничего не случилось. Но я вижу по её глазам, что она обо всём догадалась. Она, конечно, очень деликатна и умеет хранить секреты. Но я не знаю, как бы она отнеслась ко мне, если бы я ей напрямую призналась в адюльтере. Понимаешь, она очень уважает Казимира. Однажды он хорошо помог их семейству. И потому она чувствует себя ему обязанной.

– А разве она не твоя близкая подруга?

– Всё так… Но, пойми, женская дружба – вещь очень относительная. А уж мать-то её, меня и вовсе ненавидит.

– Да, ты уже говорила.

– Я совсем не знаю, как нам с тобою быть. Даже этой ночью я вся была в страхе.

– Чего же ты боялась?

– Я боялась не только Анны Генриховны, но и твоей жены.

– А она-то тут причём?

– Миша, ты говоришь какие-то нелепости. Как это не причём? Ты – женатый человек. Я всё время боялась, что она может приехать прямо ночью… Тогда не миновать грандиозного скандала. Она непременно бы всё сообщила Казимиру. А он меня сразу же убьёт. Причем, это далеко не фигура речи.

– Никого и ничего не бойся, пока ты со мной. Слышишь? Я никому не дам тебя в обиду. Мы всё с тобою решим.

– Как же, Миша, мы всё это сможем решить?

– Я пока не знаю. Я буду думать, относительно всего. Мне нужно время, чтобы обо всём серьезно подумать. Мы будем теперь вместе. Навсегда. Слышишь?

– Какой же ты фантазёр, Мишенька… – с грустной улыбкой отозвалась она.

– Погоди, не грусти. Я просто пока не могу сосредоточиться и принять чёткое решение. Но я его приму, поверь. Варенька, просто от твоей близости и того счастья, которое обрушилось на меня, я сегодня туго соображаю. Пойдём скорее ко мне. Я безумно хочу тебя…

– Миша… – она посмотрела на него с укоризной, а после лукаво улыбнулась.

– Скажи, Варенька, а как тебе со мною было? Скажи, милая, я нравлюсь тебе, как мужчина, – он замер от волнения.

Она покраснела и опустила глаза, а после её яркий взгляд вспыхнул, озарив ему душу:

– Миша, мне было с тобою очень хорошо, – последовал тихий ответ. – Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобою, – произнесла она уже твёрже.

– Я знал это, я чувствовал. Знал с самой первой минуты, как только впервые увидел тебя. Я всегда знал, что ты – моя вторая половинка.

– Миша, мне кажется, что мы с тобою даже похожи, – рассмеялась она. – Разве так бывает?

– Бывает, но раз на миллион. Слышишь меня? Ты меня слышишь, девочка моя родная, ведьмочка черноглазая.

Он прижимал к своей груди её маленькую голову и гладил её нежно по волосам, поминутно целуя её глаза и губы.

– Пойдем ко мне прямо сейчас, – твердил он. – А насчет Татьяны Николаевны ты не бойся. Она не посмеет приехать сюда без моей команды. Благодаря твоему брату, она сейчас ведёт себя намного более смирно, чем раньше. И потом я написал ей сегодня письмо, в котором известил её, что сильно занят. Занят ремонтом и прочими делами.

– Вот, кстати, из-за меня ты и ремонтом своим вовсе не занимаешься.

– Варя, какой мне ремонт, когда у меня земля уходит под ногами, и в голове всё время скрипка поёт.

– Мишенька, что мы с тобою наделали? Что?

– Не знаю я, милая. Знаю лишь одно, что мне без тебя теперь нет жизни.

– Ну, хорошо, Миша… Я тут немного думала с утра. Давай, сделаем так. Я всем скажу сегодня, что завтра мне надо на несколько дней съездить в Петербург. Может, к модистке, а может, ещё по каким делам. Они не знают всех наших с Казимиром дел. Я постараюсь напустить небольшого туману. Я сяду на извозчика и поеду на станцию. Борисовы вряд ли станут меня провожать. А там, на станции, я найду другого извозчика и окольными дорогами приеду к тебе. И тогда останусь у тебя на несколько дней.

– Варенька, да как же ты всё здорово придумала, – он стал целовать её тонкие пальцы. – Господи, ты невероятная умница.

– Я полагаю, что они будут рады моему отъезду. Особенно Анна Генриховна. Уж она-то с удовольствием отдохнёт от моего присутствия. Я лишь попрошу Натали присмотреть за моими ужами. Их иногда надо кормить мышами или мясом.

– Выпустила бы ты на волю всю эту честную компанию.

– Миша, ты не понимаешь. Это приказ Казимира. Змеи нам нужны для представлений.

– Казимира, ну да, – зло проговорил он, а после посмотрел на неё и смягчился: – Я не стану пока ни о чем тебя расспрашивать. Всё потом. Я просто до поры не могу ни о чем думать, кроме как о желании вновь обладать тобою, милая. Эта жажда похожа на пожар.

– Я тоже тебя хочу… Но сейчас мы расстанемся. Потерпи до завтрашнего утра. Хорошо?

– Господи, да разве у меня есть выход? Давай я приеду утром на станцию и буду ждать тебя возле неё?

– Нет, Миша, этого не стоит делать. Там много знакомых дачников. Нас не должны вместе видеть. Я буду плутать по улочкам и магазинам, а потом возьму незнакомого извозчика и приеду назад к тебе. Иди, Миша, домой. Причём, будет лучше, если по дороге ты пройдешь мимо дачи Борисовых. Изобрази полную деловитость. А про меня даже не спрашивай.

– Неужели ты сейчас уйдешь, и я не увижу тебя до завтрашнего утра?

– Да, Миша, я приеду к тебе утром. Ты пока отдохни. Хорошо?

– Я буду ждать тебя, словно пёс на цепи. Ты слышишь?

– Слышу…

Он ещё долго целовал её в губы, не в силах оторваться и уйти.

– Иди, Миша, иди.

– Я буду ждать тебя, любимая.

Как и обещал, он вернулся назад так, чтобы пройти мимо дачи Борисовых. К счастью, всё семейство в полном составе восседало на скамье и со скучающим видом смотрело на игры домашнего рыжего кота.

– Михаил Алексеевич, – удивленно спросил его Юрий Владимирович. – Вы уже встретились со своим приятелем?

– Да, встретились. Правда, он спешил. Но то, что нам обоим было нужно, мы с ним успели обговорить. Он в некотором роде член диссертационного совета. И будет среди прочих на моей защите.

В ответ Борисовы лишь с важным пониманием покачали головами. А наш герой в какой уже раз подивился магическому влиянию научных терминов на сознание обычных обывателей.

– А Барбару нашу не встретили на обратном пути? – всё же спросила его Анна Генриховна.

– Барбару? – без всякого интереса отвечал он. – Она разве тоже ходила к Сиворицам? Мы дошли с ней вместе до развилки, а дальше я поспешил по своим делам. Вы меня простите, друзья, но я вынужден откланяться. Меня ждёт ворох работы.

И быстрыми шагами он стал удаляться от усадьбы помещика Р-ского.

В оставшееся время он, не зная куда себя деть, промаялся, лёжа на диване в своем кабинете.

«Господи, наверное, завтра утром я просто умру от счастья, – думал он. – А если что-то пойдёт не так? Если у неё не получится побег, что тогда? Как тогда мы сможем вновь увидеться. Тогда… тогда… я просто пойду к Борисовым и прямо скажу им обо всём. А там – хоть скандал. Теперь мне уже всё равно».

Он вскочил с дивана и прошелся по кабинету.

«Скандал, да, похоже, что скандал обеспечен нам обоим. Что нам вообще теперь можно сделать? Ни Казимир, ни моя Татьяна – не дадут нам вот так вот запросто развод. Казимир… Этот вурдалак может принести Барбаре страдания. Она отчего-то твердит, что он, якобы, её убьёт. И очень может быть, что это вовсе не фигура речи. А Татьяна? Та тоже меня уничтожит…»

Он обхватил голову руками и взъерошил волосы.

«Так, погоди. Никто меня не убьёт, если я, для начала, просто сбегу с Барбарой за границу. Так-так… А на что нам жить? Погодите, ну у меня же есть пару открытых счетов на моё имя. До них Татьяна не доберётся. Хватит ли нам? Конечно, хватит, если слишком не шиковать. А потом я просто стану трудиться. Преподавать курс горного дела. Буду читать лекции русским студентам. Или немцам. А, может, лучше французам? Да, пожалуй, нам с ней стоит сбежать в Париж. У меня в Сорбонне работает один приятель. Может, он похлопочет о том, чтобы мне дали вести курс. Так-так. Мне стоит написать ему письмо. И обо всём степенно подумать. Но желательно было бы, сначала защитить диссертацию в России. Но у меня совсем нет времени. Пока я буду решать все свои научные и около научные задачи, польский троглодит увезёт мою милую неведомо куда. И станет делать ей таких же детей, какой он сам…»

От этих мыслей ему сделалось дурно.

«Нет, я должен вырвать её из его лап. Если она и будет в положении, то только от меня. От меня… Господи, ну как же мне всё это обустроить? Какой же я беспечный. Решил жить в полной свободе и ничегошеньки не делать. Эдакий меланхоличный прожигатель жизни. Им можно было навсегда оставаться, если бы не Варенька. Это с Татьяной я мог ни о чем не думать, а продолжал бы только жрать, пить, и к проституткам ездить. Я ли не мечтал о подобной сытой и вольготной жизни? Я ли не продался за все эти возможности? А что сейчас? Сейчас я должен стать мужчиной и добытчиком. Господи, смогу ли я? Захочет ли она остаться со мною?»

Он ещё долго расхаживал по кабинету и напряженно думал о будущем.

«А она, господи, как она прекрасна. И не одна женщина не сравнится с ней. А запах? У неё родной и близкий мне запах. Это – моя женщина. Моя… И я её никому не отдам…»

«Варенька, Варенька, страстная чародейка, колдунья… Ведьмочка милая… Господи, и с каким же жаром она отдаётся. И ест она с аппетитом, когда не на людях. Тогда, в моем доме, рядом с Казимиром и при пристальном внимании моей супруги она кушала, словно птичка. И с каким аппетитом прошлой ночью она уплетала пироги с капустой. Боже, она ест столь же сладострастно, как и отдаётся. Я буду её кормить и наблюдать за её ртом, глазами и нежным горлом».

Он даже рассмеялся от удовольствия.

Его воспоминания прервал шум за окном. Он посмотрел на часы – было половина пятого. Дрожки Гордея подкатили к крыльцу. Через несколько минут он занёс на кухню корзину, полную всяких гастрономических изысков и букет белых роз.

«Про розы-то я забыл, – с досадой подумал он. – До утра они могут завянуть. Ладно, поставлю их в воду».

– Вот, барин, – степенно говорил Гордей, вынимая из корзины шуршащие свёртки. – Всё, как вы просили. Тут сыр французский, ветчина Пармская, сервелат, сладости разные. Конфеты, пирожные. Всё, как вы велели. И три бутылки шампанского.

– Молодец. Сдачу оставь себе.

– Благодарствую, Михаил Алексеевич. Но там много.

– Оставь, говорю, за работу. И за молчание. Ты меня понял?

– Ещё с утра понял.

– И скажи своей Клавдии, чтобы к утру пирогов или булок ещё напекла. Только не на нашей кухне.

– Всенепременно. Дома напечёт, а я принесу их рано утром.

– Принесешь и поставишь на заднем крыльце. Сам в дом не входи без моего разрешения. И Клавдию не пускай. И вообще, чтобы по двору никто более не шастал.

– Но я там девок пригласил ещё белье гладить и постирать кое-что.

– Отмени все распоряжения. Чтобы пока и нос никто сюда не совал. Понял?

– Я, барин, с детства понятливый.

– Вот и хорошо. Исполнишь всё как надо, я ещё тебе денег дам.

– Благодарствую…

– Опусти все закуски и шампанское пока в погреб. Я сам потом достану.

Гладышев слонялся по пустому дому и думал о том, что в эти часы делает его ненаглядная Барбара.

«Только бы она не передумала. Только бы не обманула меня. Я от любви этой сделался совсем бестолковым. Ослеп, словно крот. И не вижу вокруг ничего. И в то же время весь мир – и сад, и лес, и луг, и река, и озёра, и Сиворицы – всё это наполнилось каким-то особым светом. Кажется, что из скучного, сырого, безрадостного и серого мира холодного Петербурга я окунулся в эдакий звенящий мир импрессионизма, что ли? Только там всё состоит из бликов, света, валёров… Да, мы будем с ней жить во Франции и гулять по Булонскому лесу. И я найму художника, чтобы он изобразил её в трепете листвы. И чтобы было много солнца. Господи, как же хорошо-то. И причина тому одна – моя любовь…»

От нечего делать, он поднялся на второй этаж, в спальню родителей. Здесь тоже были отмыты полы и вытерта пыль. Но белье не было застелено – старые полосатые матрасы оставались накрытыми большими простынями. Он рассеянно посмотрел на собственное отражение в старом седом трюмо.

«Она сказала, что я красив. Может, так оно и есть? – он поднял подбородок и состроил перед зеркалом смешную гримасу. – Надо будет докупить ещё пару рубашек и летний костюм от Пуаре…»

Потом он открыл шкаф. На полках лежали старые вещи. Видимо, родителям они не нужны, подумал он. Раз они всё это бросили. Он увидел несколько старомодных материнских блузок, стопку расшитых полотенец. И тут, среди кучи старых вещей, вдруг мелькнул край картонной коробки. Он потянул его. В руки свалилась увесистая упаковка. Он поднес её к окну. Судя по надписи и картинкам, это было что-то дамское. Похоже, какое-то бельё. Совершенно новое, нераспечатанное белье. Но, что это? И отчего мама не забрала его с собой? Может, ей кто-нибудь подарил его из подруг, а ей оно не понравилось? Бог его знает, отчего оно оказалось здесь? Может, она просто его забыла или оставила на случай приезда?

Как бы то ни было, но он распечатал коробку и ахнул от восхищения. Это был тонкий кружевной пеньюар – прозрачный и невероятно роскошный.

«А если я украду его у мамы и подарю Барбаре? Может, он маме вовсе и не нужен, ведь она сейчас с отцом за границей. Похоже, что это точно размер Барбары. Он ей очень будет к лицу. Светлый шёлк и кружева на её смуглом теле…»

Он закрыл глаза и представил себе, как тёмные соски его колдуньи будут просвечивать сквозь паутинку тонкого ажура, и как сквозь прозрачную ткань будет виден её пушистый тёмный лобок.

Она жуткая модница, рассуждал он. Но это бельё очень красивое и дорогое. Я полагаю, что оно придётся ей по вкусу. Почему нет? Бельё марки Chantelle (Шантель) считается очень дорогим.

Он захватил шуршащий свёрток и отнёс его вниз, в ту спальню, где они провели прошедшую ночь.

Вечер прошёл в томительном ожидании предстоящего утра. Ночью он спал плохо. При мыслях об её обнаженном теле, его фантазия разыгралась так, что он сел на кровати и стал смотреть на месяц за окном, прислушиваясь к трелям соловья. Соловей пел не под окнами, а где-то очень далеко. Но он отчетливо слышал его. И по щекам струились слёзы.

Как только первые лучи солнца позолотили край портьеры, он вскочил на ноги и побежал принимать ванну. Потом он побрился, причесался и, опрыскав себя любимым одеколоном, надел летнюю пару и светлую сорочку.

Есть совсем не хотелось. Он едва заставил себя выпить чашку кофе и закусить ее печеньем.

«Ничего, – думал он. – Если всё получится, то мы с ней вместе позавтракаем».

А потом было долгое и мучительное ожидание, доводящее его до полуобморочного состояния и сильной боли в висках. Он не просто ждал, он маялся, не находя себе места от тревоги и тоски. И вот, когда он уже почти отчаялся, смотря на пустынный двор и край дороги, то увидел знакомый глазу силуэт. Она шла по направлению к его дому быстрой походкой, поминутно оглядываясь по сторонам. В её руках покоился небольшой саквояж.

Он выскочил на крыльцо и с радостной улыбкой, презрев все условности, бросился к ней навстречу. Пусть все видят, думал он. Чёрт с ними. Нет ничего важнее сейчас, чем она. Он приблизился к ней и, обняв, прижал к себе так сильно, что она чуть не задохнулась в его горячих руках.

– Ты? Это всё-таки ты?

– Я, Мишенька, а кто же? – смеялась она.

– Ты всё-таки пришла… Господи, – он целовал её в лоб, глаза, губы.

– Миша, Миша, ты сошёл с ума. Нас могут увидеть.

– Я всех отослал по домам. Здесь никого нет. А даже, если и увидят, то мне плевать. Я люблю тебя безумно.

Они поднялись по ступеням террасы и скрылись за дверями дома.

– Проходи, милая. А сейчас запру все двери и замки. Нас никто теперь не потревожит. Слышишь?

– Слышу, Миша, – отвечала она, глядя на него бессмысленным и радостным взглядом, снимая на ходу тёмно-зеленую шляпку, которая по тону подходила к ее дорожному платью.

– Представляешь, я всё утро сидел и ждал тебя. Сидел и ждал, глядя вот в это, чёртово окно. Я думал, а вдруг ты не приедешь. А вдруг что-то не получится.

– Нет, Миша, – улыбалась она. – У нас всё получилось. Я вчера объявила Борисовым, что мне с утра надо ехать в Петербург.

– Они расстроились? – посмеиваясь, спросил он.

– Если кто-то и расстроился, то это лишь мои ужи, да ещё Натали, самую чуточку. Да, думаю, что и она сильно не опечалилась. Скоро возвращаются её дети, и ей будет явно не до меня. А уж как была рада старая карга… Она тут же поинтересовалась, когда же я вернусь назад?

– А ты что?

– Я ответила туманно, что мол, сама не знаю.

– Правильно, мы будем здесь жить с тобою всё лето…

– Миша, ты забываешь о Казимире.

– Чёрт, я действительно всякий раз забываю о нём и о своей жене.

Она села и опустила в печали руки.

– Я и вправду пока не знаю, когда он вернется из Польши…

– Лучше бы он остался там навсегда.

– Миша, ты многое обо мне не знаешь. Пойми, не всё так просто. И Казимир, он ведь когда-то спас меня.

– Я нечто подобное себе и воображал, потому что не мог себе представить, чтобы ты по доброй воле вышла бы за него замуж.

– Перестань… Я прошу тебя, давай не будем о нём сейчас говорить. Я мечтаю лишь о том, чтобы он вернулся не вдруг, а прислал бы сначала телеграмму.

В комнате повисла небольшая пауза, прерываемая тиканьем старинных ходиков на стене.

– Девочка, моя, – он сел на пол и обнял её за колени. – Не кручинься. Мы что-нибудь решим. Я уже стал думать на эту тему. Понимаешь, для меня теперь ничто не имеет в жизни смысла, если в ней не будет тебя. Я сделаю всё, чтобы мы преодолели с тобой все преграды и стали мужем и женой.

– О-хо-хо, Миша, возможно ли подобное?

– Всё в наших руках. Я люблю тебя.

Она улыбнулась и погладила его волосы тонкими пальцами. Он перехватил её ладошку, облаченную в кружевную летнюю перчатку, и прижал к своим губам.

– А ты, Варенька, скажи, ты меня любишь?

– Люблю, Миша, – прошептала она.

Он встал на ноги и, приподняв её со стула, сгреб в охапку и стал целовать долгим и нежным поцелуем.

– Ты, наверное, голодная? – спросил он, оторвавшись на минуту.

– Ужасно голодная, – смеясь, призналась она.

– Пойдём, я там приготовил тебе всяких вкусностей. Сейчас всё достану с холода.

Он потащил ее в столовую. И через четверть часа он откупоривал бутылку запотевшего шампанского. Пробка улетела в потолок, а бокалы наполнились ароматной пеной.

– Кушай всё это, милая. Я поставил самовар. Сейчас ещё будем пить чай. Но сначала шампанское. За нашу с тобой любовь.

– Миша, а эти розы? – она показала глазами на вазу с цветами.

– Да, господи, как же я забыл. Я ведь их купил для тебя. Ещё вчера. Но, похоже, они еще очень свежие. Не обманул цветочник.

Она соскочила со стула и, подбежав к букету, сунула в него свой прекрасный носик.

– Миша, как они пахнут… Как только мы зашли в столовую, я сразу почувствовала их аромат. Розы… Как давно мне не дарили роз. Я всё к ромашкам и василькам привыкла.

– Варенька, я буду часто дарить тебе цветы…

– Миша, ты меня балуешь…

– Милая, твоя красота стоит миллионов самых прекрасных цветов. И знаешь, если честно, то я мог бы и не дарить тебе эти розы.

– Почему?

– Потому, что ты сама пахнешь именно белыми розами. Я понял это сразу, как только впервые увидел тебя.

– Спасибо, Мишенька.

– Давай всё-таки выпьем.

После нескольких глотков шампанского, он пододвинул к ней паштет, икру, окорок и прочие деликатесы, которые привёз накануне Гордей.

– Слушай, – спохватился он. – Ты сиди, а я схожу к запасному входу. Очень может быть, там ждёт нас ещё одна корзина с провизией. Там Клавдия, моя кухарка, должна была напечь нам пирогов.

Он пошёл к черному входу и, открыв дверь, действительно обнаружил на пороге большую корзину, прикрытую чистым полотенцем. В ней лежали ещё теплые пряженцы с луком и яйцом, бутылка свежего молока, горшочек со сливками и десяток отварных яиц.

– Смотри же, какое богатство нам принёс Гордей. Хороший у меня приказчик. А главное – понятливый.

– Угу, – соглашалась она, жуя бутерброд с ветчиной.

– Миша, а что в том свёртке?

– Там сладости. Эклеры, конфеты и пастила.

– Дай же мне скорее эклер.

– Держи, сладкоежка.

Пока она остреньким языком слизывала взбитые с сахаром сливки, он с нескрываемым обожанием смотрел в её сторону.

– Как же красиво ты ешь. Варенька, у тебя такой страстный рот… Иди сюда, – он вытер ей губы большим пальцем руки стал страстно целовать её.

В ответ она простонала.

– Потом доешь. Иди, я хочу тебя раздеть. Всю… До нага. Ты ведь божественна.

– Угу, – быстро согласилась она и проследовала в спальню, по дороге пытаясь расстегнуть крючки у платья.

Он спешно помогал ей, вешая её вещи на специально подготовленный стул.

– Я буду складывать всё аккуратно, чтобы ты не ворчала потом, что я измял тебе все платья.

– Миша, я взяла с собой мало одежды. Все чемоданы с вещами остались у Борисовых. В моем саквояже лишь одно домашнее платье и немного белья.

– Тебе и не нужна здесь одежда. Ты будешь ходить по дому обнаженная.

– Ну, Миша… Я так не смогу. И не привыкла.

– Привыкнешь, здесь очень тепло.

– Нет, это ты привыкнешь к моему голому виду, и он перестанет тебя возбуждать.

– Перестанет возбуждать? Глупая, да ОН у меня не опадает ровно с тех пор, как я тебя увидел.

– Бедный…

– Я тебе сейчас покажу, какой он бедный. Иди сюда, – он потянул её за руку и опустил на мягкое изголовье подушек. – Сил нет больше этому «бедному» торчать между ног, словно оглобля. Слушай, Барбара, признавайся, ведь ты точно ведьма, и околдовала меня своими чёрными очами. Какие крови в тебе намешаны? Ты цыганка, еврейка или крымская татарка?

– Миша, я русская, – хохотала она.

– Молчи лучше, – он страстно целовал её в губы, стискивая большие груди.

Не просто целовал, а почти кусал от жадности и жажды, так, что она невольно вскрикивала от боли.

– Господи, какая ты там горячая и мокрая, – шептал он. – Раздвигай же шире свои ножки. Сейчас ты увидишь, какой он «бедный». Или снова будешь петь про «не хочу».

– Я навсегда забуду этот романс, – отрывисто шептала она.

– Конечно, забудешь. Ты вообще всё на свете забудешь, кроме меня. Слышишь?

– Слышу…

– А теперь повернись, пожалуйста, попкой, как вчера, и прогнись. Так… Сильнее… Ближе… Покрути попой. Ещё… Господи, святые угодники… Да, не крути ты ей так-то… Я же сейчас взорвусь.

* * * Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

Татьяна Николаевна Гладышева, не смотря на жаркую июньскую погоду, сидела в душной спальне рядом со своей верной Серафимой и раскладывала от безделья пасьянс.

– Серафима, пойди на кухню. Вели, чтобы чаю нам нагрели с печеньем.

– Так недавно же, вроде, пили…

– Иди, я ещё хочу. Что от скуки делать, когда Миши нет? Только есть и остается.

В прихожей раздался звонок.

– Вели Груне, чтобы открыла и мне доложила. Если кто из знакомых, скажите, что я не принимаю.

– Хорошо, Танечка.

Через минуту Серафима с радостным лицом распахнула двери.

– Татьяна, это почтальон. Он письмо принёс!

– Ой, господи, – Татьяна даже вскочила на ноги. – Это же, наверное, от Миши.

– Наверное.

– Дай сюда!

Она пробежала глазами дважды по письму и с глупой, счастливой улыбкой плюхнулась в кресло.

– Что он пишет то?

– Что? Да, я и не поняла. Прочти сама, а то у меня сердце из груди прыгает.

– Господи, – перекрестилась Серафима. – Совсем ты, касатка, от любви своей всякий ум потеряла.

– Потеряла… – она закрыла руками лицо и затряслась от сильного плача…

– Ну, будет, будет тебе… Чего теперь-то плакать, если всё чин по чину – самолично письмо прислал. А то ты хотела за ним ехать. А он бы тебя отругал, ибо негоже мужу всюду мешать. Не любят мужчины, когда за ними следят и не доверяют.

– Ладно, хватит меня учить. Ещё ты тут нашлась… учительница. Люблю, как умею… – вытирая слезы, говорила она. – Не умею я вполсилы что-то делать. Уж такую меня на этот свет народили. Прочти, что он там пишет.

– Пишет, что занят работой. Говорит, мол, не скучай. Целует. Дорогой и милой тебя нарекает.

– Правда, что ли? – Татьянины плечи вновь затряслись от плача.

– Правда… Сама читай.

Через час, когда высохли слёзы, и письмо на десяток раз было перечитано обеими женщинами вслух и с большим выражением, Татьяна Николаевна сказала:

– А все-таки, ставь-ка теперь чай. Теперь я точно проголодалась. Пусть щей нам нагреют, курицу дадут, пирогов и жульена с грибами.

На следующее утро, а вернее, это был почти полдень, в дом к Татьяне Гладышевой наведался её отец. В виду своей большой занятости на фабриках и мануфактуре, он был нечастым гостем на Прядильной улице. Это был высокий и полный мужчина с тёмными волосами и седыми бакенбардами. Тяжелой походкой он зашёл в гостиную к Татьяне Николаевне, когда та вновь раскладывала карты.

– Здравствуй, дочка, – он обнял её за полные плечи и трижды поцеловал.

– Папа? – удивленно произнесла она. – А что ты без предупреждения? Я тебя не ждала.

– Чего это в свой собственный дом я должен приходит с предупреждением? Чай ведь не чужой я тебе?

– Что ты, папа… Просто я бы велела сготовить что повкуснее. Гуся, например.

– Я сыт и не за обедами сюда пришёл. Просто повидать тебя хотел.

– Вот она я… Смотри.

– А ты чего дома-то сидишь, вся бледная, в халате. На улице жара. Открой окна, да иди на прогулку. Разве гоже такой бледной ходить? Молодому мужу-то ты румяная, чай, более по вкусу будешь.

– Папа, ну, что ты вечно его молодым называешь? Будто я сама старая? Да он и сам-то давно не юноша.

– Знаю… Это я так, по привычке.

– Обидная какая-то привычка у тебя, батюшка.

– Ну, уж как умею, так и говорю. Ты знаешь, что человек я – прямой.

– Знаю, – обиженно засопела Татьяна.

– Дочка, а где твой супруг?

– Так он вот уж почти неделю в Гатчине живет.

– А что он там делает?

– Сказал, что ремонт там надо делать капитальный. Чтобы имение его фамильное полностью отремонтировать. Хочет, чтобы мы туда с ним, как на дачу, потом ездили. Он же там всё детство провел.

– Да, я помню. Отец его всё время звал меня туда погостить. Ремонт, говоришь?

– Да, капитальный.

– Что ж, дело хорошее. Молодец твой муж. О тебе заботится.

– Любит он меня, – смущенно отвечала она.

– А как такую бабёночку, славную, и не любить? Ты же у меня красавица. Вся вон в теле. Только на улицу пойди, развейся.

– Пойду к вечеру, как жара чуть спадёт.

– Значит, ты говоришь, что ремонтом занят?

– Да, но ещё у него там какие-то дела по диссертации.

– Это в Гатчине-то? А там-то откуда?

– Он сказал, что там у него живёт какой-то приятель. Он, то ли его научный руководитель, то ли член диссертационного совета, – без запинки выговорила она и с гордостью посмотрела на отца.

– Во-он оно что. Ну, ладно тогда. А ты с ним не поехала?

– Так он сам не велел, – с обидой произнесла она. – Говорит, зачем тебе известью мазаться и краской дышать?

– Ну, тоже верно.

Он прошёлся по комнате, заглядывая в большие окна.

– Что-то не так? Ты, папа, мне что-то не договариваешь?

– Да, пустяки. Я вот сейчас думаю, что может и не стоит договаривать, что изначально хотел.

– Нет уж, ты говори, пожалуйста, – с тревожным выражением лица она присела на стул.

– Да, тут история в общем пустяковая. Когда я был на купеческой коллегии, ко мне подошёл один мужичок. Так с виду плешивый и невзрачный. На фискала какого-то мелкого похож. Морда, вроде, крысиная.

– И что он?

– Завёл со мной какой-то пустяшный разговор: то, да сё… Ваше благородие, господин Решетов, рад вас видеть. Я ему и отвечать-то не хотел. Едва виделись мы с ним пару раз до этого. И то помню, что где-то он мелькал, а кто таков – не знаю. Да и зачем мне оно? И вот он меня спрашивает про зятя. Мол, знаю, ли я, где мой зять находится и чем занимается?

– Я ему: а ваше, мол, какое дело?

– А он мне: вы не шумите, Николай Митрофанович, а лучше выслушайте меня. Так как я лицо не частное, а скорее по службе с вами разговариваю.

– Господи, да кто ж он таков? – испуганно произнесла Татьяна.

– Как я позднее выяснил, похоже, этот крючкотвор работает на «Тайную полицию» или «Особый отдел». Видно, что сошка он мелкая. Так – поди подай. А вот, видимо, поручил ему кто-то из высшего начальства выйти на меня и провести эдакую беседу.

– Так о чём же, папа?!

– А рассказал он мне, что, дескать, наш Мишка, мол, по глупости, ввязался в какую-то секту что ли, или политический кружок социалистов… Я и сам толком не понял, куда он угодил. Ибо, плешивый говорил обо всём эдак туманно. То секта, которая занимается каким-то спиритизмом, то называл её тайной организацией эсеров или польских националистов. Что под прикрытием «столоверчения» там подпольщики орудуют. В общем, он говорил всё путано и намёками.

После его слов Татьяна Николаевна покраснела, словно рак и насупилась.

– Чего ты, дочка? Или знаешь что? Так говори.

– Так, что мне говорить? Дело прошлое. В начале марта было дело…

– Что было-то?

– Ну, того-с. Спиритический сеанс.

– Вот ещё новости! А зачем?!

– Так просто от скуки, захотелось.

– Чья это идея? Мишкина? Я его сукина сына…

– Нет, Миша тут не причём.

– А кто? Ты что ли? Татьяна, да как же тебе не совестно? Ты же православная, в церковь ходишь. Какого же лешего ты ввязалась во всё это мракобесие?

– По ошибке, батюшка. Сама виновата. А Миша, кстати, против этого был.

– Ну, хоть тут у него ума-то хватило… А нынче что? Не балуетесь вы этим?

– Да, нет же, уж давно…

– И то, слава богу. Только видишь ли, какая закавыка. Плешивый-то что мне сказал? Что, дескать, Мишка всю весну по Петербургу со спиритами шатался. И что на всех их сеансах был. Да, так и сказал. Что, мол, повлияйте на него, иначе, мол, добалуется ваш зять до цугундера. И что не хватало ещё, чтобы он с политическими спутался. Что, мол, каторга тогда ему чуть ли не светит. Ну, тут он, конечно, хватил. Врёт, поди, крыса подлая. Они ведь такие, эти господа. Однако решил всё-таки сходить к вам и всё рассказать. Думал, что застану его дома. А ты говоришь, что он в Гатчину уехал.

Он посмотрел на дочь. Та стояла чуть живая с побледневшим лицом, готовая вот-вот рухнуть в обморок.

– Господи, да откройте вы окна! – крикнул Решетов. – Духота такая, что только в обмороки и падать.

Горничная и Серафима бросились открывать настежь все окна. А Серафима поднесла к носу Татьяны английскую соль.

– Ну-ну, дочка, ты что это?! Знал бы, так лучше не говорил ничего. Ты чего такая нервная? Не в положении случайно?

– Да, не в положении я, папа! – со слезами и горечью произнесла она, отмахнувшись от рук Серафимы. – Подите все вон отсюда.

Серафима и горничные тут же удалились.

– А он точно в Гатчине сейчас? – начал издалека отец.

– Точно, вон и письмо с Гатчинским штемпелем прислал, – кивнула она.

– Что пишет в письме?

– Что скучает.

– Вон оно как. Значит, всё хорошо меж вами. А плешивый всё врет. Как увижу, порву его. И знаешь, как Миша приедет, ты скажи ему, чтобы он ко мне зашёл. Я поговорю с ним о том, чтобы он в политику не лез. А про спиритические сеансы он, скорее всего, наврал.

– Да, наверное, – с бесстрастным и задумчивым лицом отвечала Татьяна. – Та пара спиритов, что были у нас в начале марта, давно уже за границу уехали. А других он вовсе не знает.

– Вот и думаю, что понабрал плешивый сплетен и ко мне полез. А может, через него ко мне враги подбираются.

– Может… Ведь Миша всю весну из библиотеки не выходил. Он и дома работал и в университет ездил. Весь кабинет в книгах и научных журналах.

– Вот же окаянный жулик. Найду его и всю душу из крысёныша того вытрясу. Нашёл на кого поклёпы наводить. Ладно, дочка, пойду я тогда. А как Миша вернётся, скажи ему, чтобы ко мне заехал. Я все же потолкую с ним, чтобы остерегался всяких плешивых. А ты, дочка, не грусти. И дурь всякую из головы выкини. Да и карты свои тоже выкини. Сходи-ка на улицу. Уже жара спала. Погуляй.

Он расцеловал Татьяну и грузной походкой удалился.

– Слышала, что отец рассказал?

Серафима молчала.

– Вот только не ври, что ничего не слышала. У батюшки моего голос, что у нашего священника.

– Слышала кое-что, – вздохнула Серафима.

– Говорит: иди, погуляй, а карты выброси.

Серафима в ответ лишь пожала плечами.

– Как же выброшу я их. Не дождетесь. В голове, Серафима, одна кутерьма. Одни вопросы, без ответов. Надо всё-таки ехать в Гатчину. Посмотреть на него, чем он там занят. И ничего не понимаю, на какие такие сеансы он мог всю весну ходить? Змеюка Соболевская со своим Казимиром давно за границей быть должна. Так?

– Так.

– Не мог же он всей этой чепухой так увлечься, чтобы ходить на эти «столоверчения» в одиночку. Зачем ему это? Он ведь, напротив, мошенниками их считал. Хотел вывести на чистую воду. Тогда что?

– А то, что врёт, видимо, тот плешивый.

– Конечно, врёт. А только на душе-то как-то неспокойно. Надо ехать в Гатчину. Слушай, а погадай-ка ты мне снова на картах.

Серафима с важным видом присела к круглому полированному столу и достала из кармана колоду Ленорман.

– Отчего не погадать? Разложу-ка я старинный цыганский крест. Он всегда правду говорит.

Она сосредоточенно перетасовала колоду и стала раскладывать карты в хитроумной фигуре, напоминающей крест. И в самой середине креста выпала карта, от которой обе подруги вздрогнули и со страхом уставились друг на друга.

– Надо же, – прошептала Серафима. – Опять змея. Семерка, дама треф.

– Вот и не верь потом картам, – с побледневшим лицом Татьяна со страхом смотрела в середину креста, в котором ей мерещилась огромная живая змея.

Она вскочила на ноги и прошла по комнате.

– Серафима, надо же что-то делать?

– Надо…

– Я сейчас оденусь и поеду на Витебский вокзал. Может, еще успею уехать в Гатчину.

– Ох, не знаю, – Серафима удрученно качала головой. – Нельзя тебе, матушка, туда ехать.

– Это отчего?

– Сама знаешь, каков характер у твоего муженька. Начнет ругать тебя, злиться. Не дай бог, прогонит. А уж если виноват, так совсем горя потом не оберешься.

– Да, это так. А что же теперь делать?

– Тут надо деликатно как-то, хитростью.

– Какой хитростью? У меня от тревоги аж сердце из груди выпрыгивает.

– Я знаю о твоём горячем нраве. Знаю, что от гнева можешь много дров наломать. Тут надо потихонечку как-то всё разузнать.

– Да, как же потихонечку? Не сыщика же нанимать?

– Зачем сыщика? Я сама твоим сыщиком буду. Ты давай мне его адрес гатчинский, а я оденусь как монашка, платок на самые глаза натяну и тихонечко прокрадусь к Гладышевскому имению. Да всё выведаю.

– А может, и правда, Серафимушка, – Татьяна взволнованно присела на стул. – Откуда монашескую одежду возьмешь?

– Хм, откуда… Есть у меня в чемодане новый черный апостольник и ряса.

– Ты что это, матушка, в монастыре жила?

– Было дело. Правда, недолго.

– Надо же…

– Я так оденусь, что меня никто не узнает.

– Там же Никольская церковь стоит.

– Вот и хорошо. Я сначала в неё схожу, помолюсь за нас с тобою, а потом разыщу имение твоего мужа. И всё, что можно, разузнаю.

– А если он тебя увидит?

– По глазам не узнает. Он меня и не помнит, если честно. Зачем ему какая-то ворожея?

– Ну, да…

Наутро следующего дня Серафима, переодетая в монашескую рясу, уже ехала на поезде до Гатчины. Прибыв туда, она, как и обещала Татьяне, сначала разыскала Никольскую церковь. На утреннюю службу она, конечно, опоздала, но поставила свечи и долго простояла возле иконы Богоматери, горячо и трепетно молясь за себя и свою горемычную подругу. А после она, как и полается монашкам, степенно вышла из церкви и направилась в сторону посёлка. По дороге ей встретилась какая-то сельская баба, которая и указала дорогу до имения Гладышевых. Подойдя довольно близко к ограде старинного барского дома, Серафима увидела, что калитка заперта изнутри. За зарослями густых зеленеющих деревьев дом почти не просматривался снаружи. Тогда ей пришлось обойти усадьбу вокруг. С заднего двора она увидала небольшой флигелёк, двери которого были приоткрыты. Серафима робко зашла на порог флигеля и спросила, есть ли тут кто живой. К ней вышел высокий, хмурого вида старик.

– Доброго здоровьица, хозяин, – нараспев произнесла богомолка.

– Спасибо, матушка, и тебе не хворать.

– Можно, я присяду и несколько минуток отдохну у тебя, хозяин? А то я устала с дороги. Ноги совсем гудят.

– Конечно, садись, матушка. Далеко ли путь свой держишь?

– Из самого Пскова иду.

– Ух ты, далече.

– Два месяца уже хожу по монастырям и церквям.

– Ты, чай, голодная?

– Есть немного.

– Обожди, я тебе сейчас пирогов соберу в котомку.

– Спасибо, батюшка, Христос с тобою. За щедрость твою буду молиться за тебя. Как зовут-то тебя?

– Гордеем. Ты обожди, матушка, я сбегаю домой за пирогами. Там жена моя напекла для хозяина и его женщины. Но и дома наверняка что-то осталось. Посидишь тут? Я сбегаю к себе домой. Я недалеко живу.

– Посижу, конечно.

– Жди меня. Я мигом.

И Гордей умчался в деревню.

Серафима со страдальческим выражением лица прилегла на длинную скамью. Но как только Гордей скрылся за воротами дома, она тут же осторожно вышла из флигеля и короткими перебежками, прячась за кустами, побежала к барскому дому. Окна первого этажа находились очень высоко, и она сообразила, что никак не допрыгнет до них, чтобы посмотреть на то, что делается внутри дома. А двери, ведущие на крыльцо, были плотно закрыты.

– Что же делать? – шептала она, озираясь по сторонам.

И, о чудо, возле одной из яблонь она увидала высокую стремянку.

Если бы кто-нибудь смог со стороны видеть то, что происходило во дворе Гладышевского поместья, то их бы немало удивила следующая картина – бабка-богомолка, которая ещё часом ранее еле плелась по дороге, опираясь на сучковатую палку, вдруг с лёгкостью молодой козы схватила стремянку и, приставив её возле окна, резво забралась по ступеням.

Окны были плотно занавешены портьерами. Но меж ними оставался небольшой просвет, сквозь который отлично просматривалась вся комната. Это оказалась спальня. Она увидела широкую кровать, шкаф и несколько стульев с небрежно накинутыми вещами. В первый момент ей показалось, что комната была пуста. И вдруг её взгляд упал на изголовье кровати. Сквозь радужные разводы и солнечные блики на стекле, ей всё-таки удалось разглядеть, что на кровати кто-то спит. Она увидела контуры человеческих тел. Их было двое – мужчина и черноволосая женщина. Да, это была женщина с очень длинными чёрными волосами. Серафима стала пристальнее вглядываться в её спящее лицо. Женщина немного пошевелилась, а Серафима в страхе отпрянула от окна. Спустя несколько минут она вновь осторожно посмотрела в проем между портьерами. И увидела, что женщина стояла уже возле кровати и о чём-то оживленно рассказывала мужчине. Новообращенная богомолка успела разглядеть, как мужчина потянул женщину за руку и посадил рядом с собою на кровать. А дальше началось такое, о чём Серафима предпочла бы забыть. Мужчина сорвал с женщины тонкую ночную рубашку и, ухватив её на руки, принялся кружить по комнате. И женщина на его руках оказалась ныне полностью обнаженной. Да и сам мужчина тоже был голым.

– Святые угодники, – перекрестилась наша богомолка. – Грех-то какой. Любодеи, срамники. И божьего наказания на них нет. Прямо среди бела дня греху предаются.

Глаза Серафимы буквально впились в лица таинственных обитателей спальни. Да и тайны-то теперь никакой не осталось. Не было никаких сомнений. В образе мужчины она узнала никого иного, как Михаила Алексеевича Гладышева, неверного супруга своей несчастной хозяйки. И этот подлый изменщик держал в своих крепких руках ту самую распрекрасную черноволосую ведьму, имя которой было Барбара Александровна Соболевская.

Сомнений не оставалось. Это были именно они. И о том, что ныне увидела Серафима Юрьевна Нечаева, она готова была рассказать хоть на исповеди.

Молясь и одновременно чертыхаясь, она быстро слезла со стремянки и уволокла её туда, где она до этого и стояла. А сама, подобрав длинную рясу, пустилась бегом во флигель. И на силу успела – за минуту до прихода приказчика. Когда Гордей вошёл в свой домик, богомолка отчего-то тяжко дышала, выпучив глаза на взопревшем лице.

– Что это с тобой, матушка? Дышишь так, будто кто гнался за тобой? – озабоченно спросил Гордей. – Ты никак захворала?

– Нет, ничего, это у меня бывает. Приступы грудной жабы. Скоро пройдёт.

– Как же это ты, хворая, да в такой дальний пусть отправилась?

– Вера в Господа делает мои ноги сильными, а хвори слабыми, – проговорила она и перекрестилась.

– Да, это так. На, вот, матушка, возьми себе на дорогу пирогов, да каральку колбасы. Я у господ своих взял. На доброе дело взял, так что не грех.

– Благодарствую, добрый человек, – Серафима поклонилась. – А ты давно тут служишь?

– Да, почитай, всю жизнь. И отец мой тоже. Только раньше здесь другие господа жили, но они нонче за границей. А тут вот сынок их приехал. Ремонт хотел затевать.

– С супругой приехал? – стараясь быть равнодушной, спросила монашка.

– Да… – старик замялся. – Один он живет.

– Не женат?

– Женат. Да, супруга его в городе. А он здесь вот гостит, – приказчик покраснел.

– Погода-то славная, а чего он дома сидит?

– А кто ж его знает. Может, работает.

– О-хо-хо, – богомолка поднялась с лавки. – Пойду я, батюшка. До следующего храма. Нечего мне тут рассиживаться.

– Ну, иди, матушка, господь с тобой.

– Я запомнила, как тебя зовут, добрый человек. Как буду в новом храме, так и помолюсь за тебя и твое здоровье.

– Спасибо, матушка.

Через час Серафима уже ехала на поезде и, обдумывая предстоящий разговор с Татьяной, отвернувшись к окну, уплетала пирог с капустой и каральку колбасы.

* * * Санкт-Петербург, Гатчина, июнь 1907 г.

– Ну, иди ко мне, – снова и снова повторял он, любуясь на обнаженную Барбару. – У тебя такая потрясающая фигура…

– А что ты обо мне подумал, когда впервые увидел меня в своём доме?

– Что? – он хохотал. – А разве я вообще мог о чём-то думать? Как только я увидел тебя, так сразу растерял последние мысли. Ровно с тех пор, как вы, мадам, остановились у нас на лестнице. И я увидел вашу спинку, попку, волосы и всё прочее. А потом… Потом я и вовсе сошёл с ума. И этот спиритизм. Кстати, у меня к тебе ещё будет куча вопросов.

– О чём это? – хмурилась она.

– О многом. Я жажду разоблачений ваших фокусов.

– Хм… А больше ты ничего не хочешь? Никаких фокусов там не было.

– Ну, хорошо. Я не стану пока тебя мучить, – примирительно отвечал он. – Возможно, что позже ты сама пожелаешь рассказать мне о многом.

Он пристально посмотрел ей в глаза, она же лукаво отвела взгляд. Его рука ухватила её за остренький подбородок. Он наклонился и стал нежно целовать её в губы, а вторая рука скользнула к её обнаженной груди. Пальцы принялись теребить упругие соски, а колено протиснулось меж ног.

– Не сжимай их…

– Что?

– Раздвинь колени…

– Она мотала головой.

– Раздвинь, я сказал. Ложись… Закинь ноги мне на плечи. Так… Сейчас я буду долгим…

Через час, почти обессиленная, она лежала поперек кровати с влажным от пота лицом. Мокрые пряди длинных волос прилипли к груди и разгоряченному, порозовевшему животу.

– Миша, у меня уже всё болит… там… Не трогай меня сегодня.

– Даже не мечтай, – отвечал он, пуская в потолок клубы сигарного дыма.

Она встала с кровати и, пошатываясь, дошла до окна, за которым уже давно занимались лёгкие сумерки.

– Ты даже одеться мне не даешь.

– Правильно, ты всё время должна быть обнаженной.

– Если бы я знала о том, какой ты маньяк, я бы ни за что не согласилась остаться с тобой наедине. Кстати, тебе не кажется, что Борисовы могут заподозрить что-то неладное от того, что вместе с моим отъездом в Петербург куда-то исчез и ты?

– Да, пусть думают, что угодно. Бог с ними. Потом скажу, что был слишком занят ремонтными работами, потому и не заходил к ним в гости.

– Уж, Анна Генриховна, я полагаю, вряд ли тебе поверит. Когда нибудь ты будешь изобличен в том, что не сделал ровным счетом ничего по ремонту этого дома, – хихикала она.

– Вашей Генриховне надобно работать в полиции, – рассмеялся он. – Варенька, чёрт с ними со всеми. Я не хочу даже ни о ком думать, понимаешь?!

– Понимаю…

– Нет, ты не понимаешь… Я никогда не был так счастлив, как сейчас. Ей богу, так и хочется крикнуть кому-то на небесах: «Остановите это мгновение! Нет ничего прекраснее, чем оно…» Любимая, иди ко мне.

Он потянул её за руку и крепко обнял.

– Голенькой надоело быть? А я ведь вспомнил о том, что у меня есть для тебя маленький презент.

– Да? Какой же?

– Сейчас принесу.

Через пару мгновений он вернулся с небольшим шуршащим свертком.

– Открой и примерь, пожалуйста. Это пеньюар.

– Chantelle (Шантель)?

– Да…

– Откуда такая роскошь?

– В лесу под ёлочкой нашёл. Примерь.

Она раскрыла шуршащий сверток, и в её ладонях оказалось тонкое кружево французского белья. Мелькнули длинные руки, и через несколько мгновений Барбара облачилась в великолепный пеньюар. Она подошла к зеркалу и осмотрела себя.

– Спасибо, Миша. Как это ты угадал с моим размером? Оно потрясающее.

– Это ты у меня потрясающая. Иди ко мне…

Сидя на краю кровати, он обнял её за бедра и крепко прижал к себе, скользя ладонями по тончайшему шёлку и ажуру.

– Ты – моя богиня, – шептал он.

– А я хочу есть…

– Господи, да конечно, пошли. Как же я рад твоему аппетиту.

* * * Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

– Рассказывая скорее, – сбивчивым голосом произнесла Татьяна, пристально рассматривая бледное лицо Серафимы. – Да, сними с себя эту рясу. А то мне кажется, будто я в церкви.

Руки её тряслись, а белое лицо было покрыто пунцовыми пятнами.

– Я помолилась за тебя, Танечка, – кротко отвечала приживалка.

– Да, что с того-то? Не томи. Что видела?

– Видела кое-что…

– Серафима, да что же?! Что?!!! – лицо Татьяны исказила судорога.

– Печальна моя участь, Танюша. Тех, кто несёт дурные вести, ведь не любят. А в древности горевестникам даже головы отрубали. Да, что там. Сама предложила. Сама теперь и ответ держать буду.

– Ну же! С кем он там?

– С ней, с гадюкой, живёт.

– С кем же?

– С Барбарой.

– Как же это? – от изумления Татьяна упала в кресло. – А где же её Казимир?

– Да, бог его знает. Этого не смогла бы ни у кого выведать. Я итак рисковала без меры. Лазила по окнам и лестницам, будто коза. Чуть шею себе не свернула.

– А ты не ошиблась часом? Может, привиделось тебе чего?

– Танечка, да я не жалуюсь на зрение. А коли не веришь мне, так я готова перед иконой побожиться.

– Господи, да как же это… – громом пораженная Гладышева в неверии качала головой.

– Изменщик он, твой муж.

– Так это не новость… – бесцветным голосом прошептала Татьяна Николаевна и посмотрела на подругу глазами, полными слёз.

– Не плачь, Танечка. Известное дело – все мужики, словно кобели, за каждой смазливой сучкой бегают.

– Это так, да уж в этот-то раз больно подло… – она встала и медленной походкой подошла к окну. – Ты понимаешь, насколько это подло?

– Я-то понимаю…

– Ведь всё, вроде, наладилось у нас. Он же и ночами, каким ласковым-то стал со мною. Любил меня так шибко, как никогда прежде. Я ведь подумала, что и вправду помогли те консультации с чернецом Петровским и спиритические сеансы. Что духи те вразумили его крепко. Что совесть его замучила. Что одумался он и повернулся к жене венчанной. Поверила, что он взялся за ум, что мы теперь счастливо жить-то будем… Что детей ещё успеем завести.

– Танечка… – Серафима всхлипнула.

– Видно, и вправду в народе говорят, что «черного кобеля не отмоешь добела».

– Ох, не отмоешь, Танюша.

– И что же ты там увидела?

– Не стану говорить. Нет мочи о грехах таких вслух сказывать.

– Рассказывай всё, что там увидала. Не бойся, мне теперь уж всё равно.

– Не проси, не буду…

– Серафима, не зли меня, а то прогоню и тебя с глаз долой. У меня сейчас сердце болит так, что я всё крушить скоро буду, без разбору. И тебе от дома откажу, ежели смолчишь сейчас.

– Ну, хорошо, бог с тобой, – Серафима утерла слёзы. – А ничего особенного-то я и не видала, – начала она скороговоркой. – Спальню видала. Красивую, всю в шелках. Мебель дорогая. Кровать стояла.

– Ну…

– Ну, что ещё… Его видала, мужа твоего. Голый он там был…

– Ну…

– И её рядом. Тоже голую.

– Вот даже как? И чем же они занимались, – лицо Татьяны Николаевны сделалось багровым. – Говори же всё…

– Да, ничем таким. Он её на руки подхватил прямо нагишом и стал целовать, а потом по комнате кружить, как ребёнка, прости Господи…

– И всё? – спросила Гладышева тихим и бесцветным голосом.

– А потом он положил её на кровать и сам…

– Что сам?

– А всё, дальше я уж не видала. Да и грех мне бы вышел, если бы я стала дальше на всю эту срамоту глядеть. Я уж, сколько лет без мужчины живу. Даже батюшка на исповеди сказал, что я теперь на особом положении перед богом, коли больше двадцати лет без греха прожила. Так зачем мне всю срамоту эту лицезреть? Не кори, не стала я, Танюша. Да, и потом приказчик его мог меня хватиться – скандал бы вышел. Да и чего гадать, если и так всё ясно.

– Ясно, – кивнула Гладышева. – Спит он с ней. Да, ещё как затейно… А мне-то письмецо черкнул, словно дурочке. Наверное, вместе с ней сочинял. А потом, говоришь, на руках носил её, как ребенка?

Татьяна Николаевна уронила голову на руки и громко зарыдала.

– Танечка, не плачь так громко, не убивайся. Прислуга услышит.

– Да, что мне прислуга! Что мне все вы… Пойди и ты прочь! С глаз моих долой! Врёшь всё, гадина! Какие же вы все подлые!

Она не спала до самого утра. Злость и жажда мщения приходили на смену горькому отчаянию.

«Завтра же подам на развод. Расскажу обо всём отцу. Пусть он лишит его всех денег. Пусть по миру пустит, а ещё лучше пусть устроит всё так, чтобы заперли его в казематы. За что? А пущай придумает, за что. Обвинит в каких-нибудь махинациях и посадит. В каких махинациях? Пусть придумает, в каких».

Лохматая, с заплаканным лицом, вмиг постаревшая от горя, она вышагивала по спальне и придумывала все возможные способы мщения неверному и подлому мужу.

«Я и родителям его завтра же телеграмму пошлю или письмо напишу, обо всех его художествах расскажу. Я его ославлю на весь свет. И в университете о нём расскажу, чтобы никакой защиты ему не было. Какой из него профессор? С таким моральным обликом? Я всем знакомым о нём расскажу, чтобы никто ему даже руки не подал. А Казимир? Да, где ж её муж? Помер что ли? Ах, какой же Мишка мерзавец! Голую её кружить! Пёс! Голытьба! Ненавижу…»

Она падала на кровать и заливалась злыми и горючими слезами. Вдоволь наплакавшись, она налила себе валерьяновых капель и прилегла. Тяжёлый сон смежил усталые веки.

Проснулась она поздно, когда за плотными портьерами уже вовсю занимался жаркий июньский полдень. Нестерпимо болела голова. Она подошла к зеркалу. В седом овале на неё смотрела немолодая и измученная страданиями женщина.

– Зачем я связалась с ним? – с горечью подумала она. – Я только старюсь и дурнею в этом браке. Вон, даже седина стала проступать. Боже, как же надоело всё. Жизнь прошла в страхе и ожиданиях. Да, всё мимо. Зачем? Поди знай…

Она вновь легла в кровать и, укрывшись одеялом, кликнула свою верную Серафиму.

– Принеси мне кофе и пирожных, – велела она, как ни в чём не бывало.

После завтрака, за которым Татьяна почти не разговаривала со своей «горевестницей», она, откинувшись на подложенные подушки, бесцветным голосом произнесла:

– Ну, говори теперь, что мне делать?

– Ох, матушка, не казни меня. Не могу я тебе давать какие-либо советы. В таких делах – советчиков быть не может.

– М-да? Как думаешь, если я завтра с утра поеду в Гатчину и нагряну туда, как гром среди ясного неба, он испугается меня?

– Не знаю, Таня, – Серафима пожала плечами. – У тебя есть ключ от дверей его усадьбы?

– Нет, конечно. Откуда?

– Вот, то-то и оно. Ты начнёшь в ворота стучать или двери, так он за это время её спрячет, или спровадит с заднего двора. У них там два ведь входа.

– Два… – эхом отвечала Татьяна с задумчивым лицом.

– Не получится у тебя, застать их врасплох.

– А если я пару полицейских с собой возьму? И попрошу их перекрыть все выходы?

– Ну, ежели полицейских, тогда да… – испуганно закивала Серафима.

– А? Каково ему будет, когда услышит с утра стук, да гром, словно беглый каторжник? А?! – она громко и зло расхохоталась, удачно придуманной сцене. – А я выбью двери их спальни и наведу пистолет ему прямо дулом в лоб. А лучше я их застрелю – сначала её, а потом его.

– Что ты такое говоришь? А полицейские эти тогда не его, а тебя аккурат и арестуют. И пойдёшь ты на каторгу из-за своего изменщика.

– А что? И на каторгу! – зло хохотала она.

Смеялась она долго, уронив лицо в подушку, а после её дикий и некрасивый смех вновь перешёл в сильный и безудержный плач. Это была истерика, от которой Серафима вновь отпаивала подругу бромистыми каплями. В тяжких страданиях прошёл ещё один длинный день.

– Нет смысла мне туда ехать, – сказала она Серафиме наутро следующего дня.

– Слава богу, что одумалась ты…

– Я не одумалась. Я просто слишком хорошо обо всём продумала. Я помню, как он реагировал на все мои слежки. Он ненавидел меня за них. А ты только представь, что с ним станет, если я поймаю его с поличным… Нет, это не выход, – с грустью отозвалась она. – Это первый шаг к тому, что он сразу же подаст на развод. Сам.

– Это кто ж ему разрешит, с тобою развестись?

– Сейчас, говорят, разводят.

– Церковь?

– Да… Не сразу, но разведут. Но, воспользовавшись всей бумажной волокитой, он всё равно съедет от меня.

– Да, и пока всё это идёт, то денежки со счетов может снять.

– Это так. Но не это для меня важно.

– А что же?

– А то, что у меня не останется ровно никаких надежд. Понимаешь, он так меня любил всеми прошлыми ночами, что я ни за что не поверю, что я ему совсем безразлична.

– Ну…

– Здесь дело в другом.

– В чём же?

– Просто эта змея околдовала его.

– Приворожила?

– Да, приворожила. И он сейчас не в себе. Его надо спасать.

– Да, как же?

– Я пока не знаю. Ты говорила, что бабка у тебя какая-то есть, шептунья?

– Есть…

– Так отведи меня к ней. Хотя… А сам-то её братец, Петровский, он же тоже обещал мне приворот и магию сделать.

– Ну, против сестры своей он не станет ворожить.

– А может, наоборот, станет. Не желает же он ей зла. Да, и Казимиру своему помочь.

– А что? Может, и верная мысль. Сходи-ка, для начала, к чернецу Петровскому и расскажи ему всё начистоту. Он же гарантии давал. Говорил, что работу свою сделал как надо. А сам, видишь, сестру свою, разлучницу, приволок в ваш дом. Разве это гоже?

– Может, ты и права. Поеду, разыщу его. Расскажу всё как есть. Он мужчина умный. Он подскажет, как мне быть. Да и денег ему уж столько плачено, что… я в счастье полном должна жить, а не в горе мыкаться. Скажи кучеру, чтобы приготовил экипаж. Вечером я поеду на Лиговку.

* * * Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

Он вновь любовался тем, как красиво она ела. Ему казалось, что каждое её движение было исполнено необыкновенной грации. Тонкие пальцы отщипывали кусочки сдобы и отправляли её в рот. А потом она глотала горячий кофе со сливками и жмурилась от удовольствия.

– Мне очень нравится смотреть, как ты ешь, – признавался он. – Я даже не знаю, когда ты красивее – в страсти или когда ешь.

– Ну, вот ещё! – фыркала она и краснела.

– Нет, это совершенно точно – очень часто о женщине многое можно сказать по тому, как она ест. Ну, то есть, по её аппетиту можно иногда определить и то, какой она будет в постели.

– Не соглашусь, – она мотала головой, откусывая кусок ветчины и при этом выискивая глазами сладости.

– Нет, ну правда, ты делаешь это настолько сладострастно, что от умиления у меня даже встает мой старый и верный друг.

– Миша, ты просто ненормальный.

– Я-то? Наверняка… И всё же, хватит есть…

Он подошел вплотную и, приподняв подол ажурного пеньюара, протянул руки и прижал к себе её обнаженные и гладкие, словно шёлк, бедра. Цепочка поцелуев легла на сомкнутое устье ног, пушистый лобок, плоский, чуть розовеющий живот и тонкую полоску, ведущую к груди.

– Мишка, дай я допью кофе и съем эту пироженку, – канючила она.

– Ешь, ешь, маленькая лакомка… Ешь и я снова буду тебя любить.

– Миша, ну сколько можно? Я скоро от тебя сбегу.

– Никуда ты не сбежишь. Ты теперь моя. Моя навеки.

Ему казалось, что все эти словесные реверансы она исполняла лишь ради приличия, ибо её глаза говорили об ином. Как только он касался её, или целовал, она тут же в истоме прикрывала глаза. Они становились какими-то пьяными, почти безумными. Дыхание её делалось прерывистым, переходящим в легкий стон. А если он притрагивался к тёмному треугольнику ее пухлого лобка, то его рука всякий раз становилась мокрой…

Через четверть часа он тянул её из столовой в свой кабинет. На тот самый, кожаный диван, где он взял ее в самый первый раз.

– Становись на колени, – командовал он. – Ближе, прогнись… разведи шире ноги… Стой же, не шевелись.

Он приподнимал кружевной подол пеньюара, который облегал её полные бёдра и задирал его ближе к лопаткам.

– Стой ровно, я сказал. Ты должна слушаться меня.

Она замирала и закусывала от страсти нижнюю губу. Но сладострастный стон прорывался сквозь её сомкнутые зубы. Стон, переходящий в шепот, почти шипение. И снова крик:

– Миша, господи, какой же ты! Не щади меня… Я умоляю, сильнее! Сильнее же! Ну! Да! Так!

Через час они оба лежали в спальне. Она дремала, а он курил сигары, пуская в потолок кольца дыма и вновь думал о том, насколько Барбара сильна своею страстью. «Она ещё так молода, а что я стану с ней делать, когда ей исполнится тридцать? У меня ещё не было столь горячих женщин…» – рассуждал он и малодушно опасался, оказаться хоть раз не на высоте. Он даже чуть было не осмелился поделиться с нею своими сомнениями, но она первая прервала ход его мыслей:

– Миша, я у тебя уже пять дней, – вдруг сказала она, повернувшись на бок.

– И что?

– Я поведала Борисовым, что отлучаюсь на неделю.

– Ну, ещё же не прошла неделя. И потом ты можешь сказать, что пришлось ещё задержаться. Таким образом, у нас с тобой ещё куча времени.

– Миша, – она села. – Я не столько озабочена тем, что могут подумать Борисовы, как тем, что в любой день может вернуться Казимир.

– А, это твое чудовище, которое глотает какую-то там эктоплазму?

– Миша, мы не станем об этом говорить.

– Станем. Ты больше никогда к нему не вернёшься.

– Это невозможно.

– Нет, невозможно нам теперь жить врозь.

– Миша, ну ты же тоже женат!

– Варенька, я всё уже продумал. И завтра я поведаю тебе весь мой план.

– Завтра? Говори же сейчас.

– Терпение, я всё скажу. Ты больше никогда не будешь с ним. Поняла?

– Поняла, – кивнула она. – Только ты… Ты недооцениваешь его. Он просто так не отдаст тебе меня. Хочешь, я расскажу тебе о своём браке? Я расскажу о том, как я оказалась с этим человеком. Но, помимо истории о браке, я должна тебе поведать ещё одну, весьма необычную историю. Обо мне… Хочешь?

– Хочу.

Глава 8

– Мой отец рано овдовел. Мать умерла, когда мне было всего семь, а брату четырнадцать. У нас разница с Григорием в семь лет. Мой отец был очень сложным, и одновременно талантливым человеком. В своё время он занимался литературой и даже издал несколько книг и монографий со статьями. Помимо литературы его интересовали оккультные науки, философия и метафизика. Ещё при жизни мамы он был сильно увлечён спиритизмом. Иногда он брал на спиритические сеансы и моего брата. В друзьях у отца были такие видные спириты, как Александр Николаевич Аксаков, Александр Михайлович Бутлеров, Николай Петрович Вагнер и некоторые другие. Они собирались ровно так же, как видел это ты. За эту весну, я полагаю, ты уже много раз, имел удовольствие лицезреть наши спектакли.

– Спектакли? Я так и знал…

– Не цепляйся за слова, – она встала с кровати и, запахнув полы пеньюара, прошлась по спальне и села в свободное кресло.

– Господи, как же ты сейчас красива, – прошептал он.

– Миша, ты, верно, думаешь, что всё, что мы делали, является лишь лицедейством?

– Предполагал…

– Ты был прав и не прав – одновременно. Ибо, спиритизм, сам по себе, это великое искусство, наука и таинство. Даже религия, по большому счёту.

– Вы с Казимиром были честны с нашей семьей?

Она вспыхнула и отвела взгляд.

– Не всегда… И на то были причины.

– Какие же?

– Я не смогу тебе об этом рассказать.

– Это отчего же?

– Я связана вопросами этики. Даже под страхом смертной казни я не в силах открывать тебе все тайны.

– Варя, да брось ты. Ты полагаешь, что я не догадался, что вы связаны этическими тайнами из-за моей супруги?

– Не я… А Гриша. Мой брат. Мой брат и Казимир. Я не имею к этому ровно никакого отношения. Я – лишь исполнитель.

– Варвара, а тебе самой не надоели эти вечные таскания по чужим домам? Весь этот маскарад и фокусы с эктоплазмой? Неужели твой граф ест марлю с мылом? Или чем он там питается?

– Миша, не стоит говорить о том, чего ты не знаешь, – она вспыхнула и гневно посмотрела на него.

– Варя, я до поры не посвящён во все технические детали вашего «священнодействия». Но, полагаю, что это лишь вопрос будущего. Я всё равно докопаюсь до сути и узнаю, как твой Казимир морочит людям голову.

– Ты не смеешь так говорить!

– Это почему же?

– Потому что ты – непосвященный в наше таинство! – она сверкнула тёмными очами и откинула назад распущенные волосы.

– Барбара, у тебя сейчас тот же самый взгляд, которого я когда-то боялся…

– Вот и бойся, – она заносчиво подняла подбородок.

– Варенька, да разве это хорошо, ежели твой возлюбленный будет робеть в твоём присутствии? Я же тогда перестану быть мужчиной.

В ответ она горделиво молчала.

– Ну, же… Любимая, разве я тебе не дорог?

– Дорог Миша, но есть такие вещи, о которых я не вольна говорить даже тебе. И потом зря ты считаешь Казимира шарлатаном. Он очень порядочный человек.

– Так, стало быть, ты любишь его?

– Нет… Если бы я его любила, то не была бы сейчас здесь. А насчёт спиритизма, Миша… Я сама, возможно, считала бы себя последней лгуньей и жалкой лицедейкой, если бы не видела многих духов ровно так, как вижу сейчас тебя. Да, что там говорить… Однажды на подобном сеансе, проводимом двумя знаменитыми медиумами и Казимиром, я вошла в контакт со своей покойной матерью. И это была точно она! – на глазах Барбары показались слёзы.

– Варенька, душа моя… – он подошёл и обнял её за плечи. – Маленькая моя девочка, не плачь, я не дам тебя в обиду. Слышишь? Я хочу стать для тебя самым близким человеком. Я хочу любить и защищать тебя, милая.

– Миша, я тоже этого хочу, но я совсем не уверена в том, что у нас всё это получится.

– У нас всё с тобою получится. Завтра утром я тебе поведаю о своем плане. А сейчас расскажи мне всё-таки, как ты познакомилась с мужем.

– Хорошо, – она присела на кровать и смахнула рукой непрошеную слезу. – Когда умерла мама, отцу пришлось взять на себя заботы по нашему воспитанию. Брат в то время учился в гимназии, а меня туда лишь только собирались отправить. Как нам было тяжело без матери, я не стану рассказывать, ибо это отдельная и весьма печальная история. Об этом может поведать каждый человек, в чей жизни случилось нежданное и острое сиротство. Сначала всё шло довольно благополучно. Хотя бы внешне. С семи до десяти лет я окончила три класса гимназии, а брат в то время, как и отец, увлеченный оккультными науками и спиритизмом, собирался поступать на философский факультет. Перед поступлением отец нанял ему нескольких преподавателей, чтобы они подготовили его к экзаменам. Он целый год занимался с учителями латинского, греческого и немецкого, а так же подтягивал русскую грамматику, историю и прочие науки.

В то время более прочих мой отец общался с одним человеком. Звали его Николаем Ивановичем Сотниковым. Это был высокий, русоволосый мужчина, с приятными манерами и очень красивым лицом. Он оказался настолько тонким и умным собеседником, что изначально слишком очаровал моего отца. У них нашлось довольно общих тем – от философии до живописи и литературы.

– И спиритизм?

– Нет, изначально он вовсе не был никаким спиритом. Но придя на сеанс к отцу и его товарищам, увлекся этой страстью, казалось, всерьёз и надолго. Помимо прочего, он был далеко не бедным человеком, но невероятно скупым и расчетливым. Хотя, перед отцом он тщательно скрывал свою корыстную натуру и пытался выглядеть щедрым и очень компанейским. Мой отец не жаловал скаредов, ибо сам готов был отдать последнее и часто помогал оказавшимся в нужде товарищам. Так мы и продолжали жить после смерти мамы. Однако всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Таков, видимо, фатум… Но, я слукавлю, если скажу, что дело обошлось без женщины. Я безмерно уважаю память своих родителей, но должна быть откровенна и последовательна до конца.

Вдовцом отец прожил лишь пару лет, а после он сошелся с одной женщиной, которая ранее служила актрисой в театре. Как я узнала позднее, с ней его познакомил этот самый Сотников. В сущности, эта женщина оказалась его сестрой. Звали её Мария Ивановна Сотникова. Отец был очень ею увлечен и потому одаривал её дорогими нарядами, мехами и украшениями. У этой дамы были такие запросы, будто она служила фрейлиной при дворе его императорского величества. Отец едва успевал за её непомерными аппетитами.

Правда, она довольно часто ассистировала ему на сеансах. И всё бы ничего, если бы однажды утром отец не смог встать с постели. Казалось, что он сильно простудился. У него начался ужасный кашель, и пошла горлом кровь. Приехавший к нам доктор сказал, что у отца открылась внезапная чахотка. Так это или нет, мне до сих пор неведомо. Я помню, как брат и сестра Сотниковы о чём-то шептались по углам нашей квартиры. И видела, как Мария Ивановна прятала в буфете какие-то пузырьки. Ночью я хотела посмотреть, что в них. Или хотя бы прочитать этикетки. Но на полках буфета их не оказалось.

– Ты полагаешь, что отец мог быть отравлен?

– Теперь я уверена в этом.

– Вот это да… А эти люди? Где они сейчас?

– Их нет в живых. Но об этом позднее. Болел отец недолго. Всего три дня. С каждым часом его состояние становилось всё хуже. И врачи толком не знали, отчего это произошло. Подробностей я не знаю, но на утро третьего дня Мария вошла к нему вместе с нотариусом, а вышла уже с завещанием, которое он составил на её имя, сделав её опекуном меня и моего брата. Помимо опекунства он оставил ей в собственность нашу квартиру, материнский дом в деревне и небольшую сумму на счетах.

– Вот даже как…

– А потом отец скончался. Были весьма скромные и торопливые похороны, на которые даже не позвали моего брата. Ему не послали в деревню даже записку. Когда Гриша через две недели вернулся домой, ему отказали в ночлеге. Сотниковы выставили его за порог, дав ему лишь небольшую сумму наличными. От учителей ему пришлось отказаться, как отказаться до поры от самой идеи поступления в университет. Мой брат очутился на улице. Правда, сначала он какое-то время жил у своего приятеля, а потом и вовсе сбился с пути и ночевал уже, где попало. Стал много пить. Он пропадал в жутких притонах. Скатился на самое дно и даже связался с ворами.

– Боже, какие же они негодяи, – прошептал Гладышев. – А ты? Где в это время была ты?

– Меня в это время держали взаперти, передавая через дверь лишь скромную еду и воду. Я кричала и рвалась из комнаты. Я просила их, дать мне возможность, увидится с братом. Но мне не разрешили свидания с ним. Ему же они, кстати, объявили, что отправили меня в один из московских пансионов для сирот, уверив его в том, что со мною всё в порядке. Таким образом, мы были надолго разлучены друг с другом.

В нашей квартире уже не собирались известные спириты. А сам Сотников как-то довольно быстро потерял всяческий интерес к этому занятию. В гимназию меня уже не водили. Я всё время сидела дома. Даже гулять меня выпускали чаще по ночам. Потом перестали делать и это. Я лишь чахла и бледнела в душных комнатах, без свежего воздуха и солнечного света. Но если ты думал, что этот негодяй Сотников оставил меня в покое, то это не так. Мне было всего десять лет, а этот мерзавец стал часто приставать ко мне. И если первое время его сестра не сильно потворствовала ему в этом занятии, то когда она уехала вслед за очередным любовником, то Николай Иванович совсем осмелел.

– Подожди, тебе же было только десять? Ты уверена, что тебе хочется мне обо всём этом рассказать?

– Наверное, да…

– Погоди, – Гладышев сжал кулаки и хрустнул костяшками пальцев. – Ну?

– Он стал навещать меня по ночам. Он приходил в мою спальню и садился на край кровати. А после его руки незаметно пробирались под одеяло. Он гладил мои ноги… Он стал часто подглядывать за мною, когда я принимала ванну или переодевалась.

– Я бы его уничтожил. Где этот человек?

– Я же тебе сказала, что его уже нет в живых… Он ходил в дамские магазины и покупал мне кружевное бельё и дорогие туалеты. Теперь вся эта одежда, включая разные пеньюары, сорочки и панталончики, висела в моем шкафу. Он принимал на грудь пару рюмок коньяка и заставлял меня наряжаться. Надевать корсеты и шелковые чулки с бантами. И даже туфельки на каблуках. А так же подводил мне тушью глаза, брови и мазал губы ярким кармином. Губы и щёки. Прямо большим пальцем. От его рук приятно пахло каким-то иностранным мужским одеколоном и шоколадом. Знаешь, тогда, будучи девочкой, я не сильно разбиралась в ароматах и духах. Лишь позднее я узнала, что это был за мужской одеколон. Он пах туберозой. Это – довольно магический и одурманивающий запах. Традиционно он считается женским, но, как оказалось, мужчины тоже довольно часто пользуются им. Тубероза – это такой белый цветок.

– Я знаю, как пахнет тубероза, – нервно кивнул Гладышев.

– И ты знаешь, что к этому цветку нет равнодушных: одни считают его запах утонченным и изысканным, другие находят его приторным и навязчивым. Лучше всего аромат туберозы проявляется ночью, поэтому её ещё называют «ночной королевой». Кстати, сам Людовик XIV, король Франции и по совместительству прирожденный эстет, особенно выделял этот дивный белоснежный цветок среди остальных в Версальском саду.

– Барбара, зачем ты мне всё это рассказываешь? Переходи к сути.

– Я всё это рассказываю лишь потому, чтобы ты понимал, что представляет собою эта самая тубероза. Ведь помимо яркого запаха, она обладает свойствами сильного афродизиака. Растение является поистине магическим и способно оказывать целый ряд эффектов. Так, например, оно может вызывать сильное половое влечение, повышая возбудимость. Мало кто знает, но эти дивные белоснежные лепестки даже находят активное применение в медицине, помогая бороться с женскими болезнями. Ты знал об этом?

– Нет! Господи, зачем мне всё это!? Зачем?!

– Ну, хорошо. Теперь будешь знать, – с грустью произнесла она. – А потом Сотников раздобыл где-то белый парик с буклями. Знаешь, такие парики носили во времена Помпадур. Он нахлобучивал мне на голову этот странный парик и подводил меня к зеркалу. Вместо себя я видела в отражении размалеванную и красивую куклу.

– Погоди, Барбара, а вот обо всём этом, ты когда-нибудь рассказывала своему брату? Жаловалась ему на эти вещи? На то, как тебя, будучи девочкой, наряжал этот развратник? Он знал об этом?!

– Кому? Грише? – она задумалась. – Кажется, рассказывала. Ну да, рассказывала. Много позднее, когда мы уже оба стали взрослыми.

– Теперь я понимаю, причём тут Фрейд…

– О чём ты?

– Ни о чём, я так. Продолжай.

– Но я встряхивала головой, парик падал на пол, а по моим плечам рассыпались чёрные волосы. Видимо, в эти минуты я как-то по-особому, с негодованием смотрела на него, что он всякий раз кричал, что я маленькая ведьма.

– Ведьма? Да, его мало было пристрелить… Жалкое ничтожество.

– Когда он полностью наряжал меня, то требовал, чтобы я танцевала по комнате. А потом ходила, как взрослая дама, и делала книксены, и прислуживала ему за столом, наливая кофе. А он меня искренне хвалил и говорил: «Сharmant!»

– М-да…

– Он покупал мне много конфет и шоколада. И часто приказывал мне их есть. Прямо при нём. А так как я вечно была голодной, то я принималась с жадностью поглощать все эти сладости. Иногда я даже плакала от голода, а потом радовалась тому, что он даёт мне столько конфет и пирожных. Он специально оставлял меня без еды по нескольку дней, а потом заставлял объедаться всем этим добром. Он, то казался мне злым и жестоким, то добрым и милым. Когда я ела, он гладил меня обычно по головке и называл ласковыми словами.

– Я понимаю, насколько подобная тактика может сломить всю волю жертвы, – охрипшим голосом произнёс Михаил.

– Да, так оно и случилось. Я стала очень зависима от него. Во всех смыслах. А он и далее распускал руки… Но, главным было то, что уже тогда я почему-то решила, что люблю этого человека. Я очень плакала и страдала, когда он куда-то уезжал на два или три дня.

– Тебя тянуло к нему? Уже тогда?

– Не знаю… Мне просто было плохо без него. Возможно, что я тянулась к нему с дочерними чувствами, а может, в них было нечто иное… Я скучала без него. И радовалась, когда он приходил.

– Господи, – Гладышев нервно прошёлся по комнате. – А я тебе ещё подарил этот чертов пеньюар в кружевах. А тебе, наверное, ненавистны все эти кружева. И сладости… Господи, как же всё это гадко!

– Что ты, Миша, я давно уже не ребёнок… И у меня куча всякого белья. Мне дорог твой подарок. И потом наши отношения – это отношения двух взрослых людей. А тогда я была всего лишь маленькой, испуганной девочкой, у которой отсутствовали всякие жизненные ориентиры. А сладкое? Представь, что я до сих пор его люблю… – улыбнулась она печальной улыбкой.

– И что, он всё-таки, в итоге, совратил тебя? – Михаил напрягся и сжал кулаки.

– Нет, к счастью. В самый последний миг провидению или ангелам на небесах было угодно, чтобы не это чудовище стал моим первым мужчиной.

– Вот как?

– Да, дело в том, что к нам в гости приехал Казимир. Как оказалось, он был давним приятелем моего отца, и на тот момент совсем недавно узнал о его смерти. И приехал, чтобы повидать нас с Гришей. Долго рассказывать всё в деталях. О том, как он обо всём догадался. Ему сразу не понравилось, что Гриши нет дома, хотя Сотников врал ему, что отправил брата на учёбу в кадетский корпус.

– Насколько я помню, Александр собирался отправить Гришу на философский факультет, – говорил Казимир задумчиво. – А где же Варенька?

И Сотников не смог далее запираться и вывел ему меня. Видимо, в моём лице и одежде было что-то не так, раз Казимир заподозрил неладное. Как он позднее мне рассказывал, главной деталью, смутившей его окончательно, была коробка с дамскими туфлями. На ней была этикетка – эти детские по размеру туфельки, были пошиты как дамские, на каблучке. Коробка эта лежала в прихожей, прямо на банкетке. Именно она и натолкнула графа Соболевского на те, самые мысли… Он взял Сотникова за грудки и вытряс из него всю правду. Тогда он впервые сильно избил его, залив кровью все его лицо. И потом он догадался, что этот человек убил моего отца. Догадался почти сразу.

– Он сдал его в полицию?

– Нет, граф никогда не связывался с полицией. Он мне ни разу об этом не рассказывал, но я точно знаю, что Сотникова убили ровно через три дня. Убили польские товарищи Казимира.

– Ну, хоть тут я должен выразить ему своё искреннее почтение.

– Он, на самом деле, очень порядочный человек, хотя и не со всеми. Но это уже другое…

– А что было дальше?

– Да, я полагаю, что убили Сотникова ровно через три дня. Он скрывался у друзей, но его выследили и привели приговор в исполнение.

– Приговор?

– Да, приговор… – прошептала она. – Миша, давай с тобой договоримся о том, что ты не станешь требовать у меня никаких признаний и полных рассказов о Казимире.

– Барбара, я не совсем наивный простачок, чтобы не понимать, что твой супруг занимается не только спиритическими сеансами. Я лишь могу догадываться, что он связан с какими-то более серьёзными антигосударственными делами, либо помогает кругу тех лиц, которые по каким-то политическим или иным взглядам идут против закона и правопорядка. И это лишь мои самые общие мысли. Поверь, я никогда не оказался бы и близко к нему и его людям, если бы, не ты. И я понимаю твои опасения и недоверие мне. И не прошу быть со мною откровенной в тех вопросах, в которых ты связана тайной. Если когда-нибудь тебе захочется рассказать мне больше, то я с удовольствием и признательностью выслушаю тебя. Но ныне круг моих интересов имеет лишь один фокус. И он сосредоточен только на тебе.

– Миша…

– Всё, что ныне меня может интересовать в этой жизни, это лишь вопрос твоих чувств. Любишь ли ты меня?

– Люблю, Миша. Очень люблю…

– Спасибо, милая, – он вновь присел рядом и стал с трепетом целовать её ладони.

– Да, Сотникова убили по приговору… – продолжила она. – Каким образом, мне неизвестно. А до этого, ещё на той нашей квартире, Казимир Викторович попросил показать мне свою комнату. И тогда он понял всё окончательно. Он с гневом собрал в кучи всю одежду, купленную мне Сотниковым. А после он растопил камин и сжёг все эти платья, чулки, корсеты и коробки со сладостями – всё это барахло, включая помпадурский парик. Я помню, как горели эти белые волосы в сильном пламени, а я отчего-то смотрела на огонь и плакала. Я была очень глупой, и мне было жаль всех этих нарядов и конфет. Но, Казимир был неумолим.

– Я понимаю его…

– Позднее я узнала, что товарищи Казимира отыскали и его сестру, ту самую актрису, которая ради денег отравила отца.

– И что с ней стало?

– Я полагаю, что её тоже не пощадили. Потом Казимир велел мне одеться, как можно скромнее, и отвел меня сначала к доктору. Тот осмотрел меня и уверил его в том, что опасаться не стоит – я оставалась девственной. Но это обстоятельство касалось лишь тела. Чего не скажешь о моей душе. В моей душе поселилось огромное смятение, о котором я никому не рассказывала. Я стыдилась своих чувств и не понимала их. Казимир видел, что со мною творится что-то неладное. Я, то плакала, то кокетничала с ним. Хохотала не к месту и задавала пошлые вопросы. Я вела себя иначе, чем ведут обычные девочки в этом возрасте. Но он рассудил, что учёба, строгость воспитания, и время смогут нивелировать тот моральный урон, что нанёс мне Сотников.

Барбара вздохнула и уставилась в проём ночного окна.

– Не всё было так просто. Стыдно сказать, но я очень скучала по Сотникову. Казимир мне казался злодеем, лишившим того человека, к которому я была сильно привязана. Уже тогда я понимала, что сильно люблю Николая Ивановича. Наверное, это странно, но из песни слов не выкинешь. Всеми ночами я лила слёзы в тоске по нему.

– Мерзкая история.

– Я очень долго не могла хорошо учиться. Я не слушалась учителей и классных дам. Я не запоминала уроков. Меня за это ругали, воспитывали, но от этого мне становилось ещё хуже, и я замыкалась. У меня не было подруг. Казимира вызывали к директрисе. Забыла сказать, что теперь он стал моим новым официальным опекуном, и потому по всем вопросам, касаемым моей учебы и воспитания, теперь обращались именно к нему. Правда, он не всегда находился в Петербурге, а чаще жил в те годы в Польше или в Германии. Он приезжал ко мне редко, без подарков или гостинцев. Мы гуляли или посещали театр, иногда оперу. Но и это случалось нечасто. Мне казалось, что он нарочно бывал со мною строже, чем мог бы. Он не хотел меня баловать какими-то сладостями или обновками. Покупалось мне лишь необходимое, всё самое простенькое и дешёвое. И я понимаю, отчего он так делал. Он слишком долго помнил то, чем очаровывал меня Сотников. Соболевский хотел воспитывать меня в полнейшей строгости. Хотел, чтобы я навсегда забыла месяцы, проведенные под замком у того чудовища. Он хотел стереть даже память о том пороке, который окутывал меня в те самые дни.

Но это было не так-то и просто. Ибо ночами, во снах или полуяви, я видела того самого Николая Ивановича. То, что я тебе сейчас скажу, любому здравомыслящему человеку может показаться полной чушью.

– Ты о чём?

– Ты можешь мне не верить, Миша, но Сотников не оставил меня.

– Погоди, ты же сказала, что его убили по приказу пана Соболевского?

– Да, убили… И Казимир чётко сказал мне, что Сотников умер. И что более я никогда его не увижу. И, не смотря на очевидную реальность, его призрак проходил ко мне ночами. Он пробирался сквозь все кордоны из классных дам, учителей и пепиньерок и садился на кровать. Иногда я лишь слышала его голос, но бывало и так, что я его даже видела. Не явно, а словно в тумане. Лишь фрагментами. И всякий раз, как он появлялся, он сладким шепотом начинал говорить мне такие откровенные комплименты, от которых у меня кружилась голова. И меня безумно тянуло к нему. К тому времени я стала старше. Он так изысканно и нежно целовал меня, что я протягивала к нему руки и просила забрать меня. Забрать в иной мир.

– А он? – у Гладышева начался нервный тик.

– Он не забирал меня к себе и говорил, что пока рано. Но он обещал, что никогда не оставит меня. Что я должна лишь чуточку повзрослеть.

– О, господи, Барбара…

– Да, Миша… Ты первый, кому я могу обо всём этом откровенно рассказать. Казимир старался быть со мною строже и не баловать меня нарядами и вкусностями, а от этого внутри меня поднимался некий протест, почти бунт к тем обстоятельствам, в которых я оказалась. На внешность я была очень хороша, лучше многих моих сверстниц. Но одета я была намного хуже их всех. В будничные дни, когда все ходили в камлотовых гимназических платьях, это было почти незаметно. Если не сказать о том, что у меня даже не было лишней пары белья, чулок или туфель… А вот в праздничные дни, во время балов, я чувствовала себя убогой замарашкой, эдакой Золушкой на фоне замечательно одетых принцесс. Тем самым, желая исправить мою воспитание, Казимир ушёл в иную крайность, о которой он позднее сильно жалел.

– Сколько же ты настрадалась, Барбара.

– Да, Миша, этот злосчастный Сотников сыграл в моей жизни поистине роковую роль. Казимир показал меня тогда доктору, и доктор уверил его в том, что я оставалась непорочной. Так оно и было. Чего не скажешь о моей душе. Я была больна этим Николаем Ивановичем. Мне впору было его презирать, а я почему-то лила по нему слёзы и часто звала его дух к себе. Я просила его, чтобы он не оставлял меня надолго…

Она обхватила лицо руками.

– Прости, что я рассказываю тебе настолько всё откровенно.

– Наоборот, я безмерно благодарен тебе за то, что ты открываешь передо мною свою душу.

– Почти каждую ночь, в те годы, передо мною появлялся призрак Сотникова. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Знаешь, что самое странное – после его ухода в институтском дортуаре ещё долго висел запах его гадкого одеколона.

– Но так не бывает…

– Я тоже думала вначале, что это некая обонятельная галлюцинация. И что этот запах чувствую лишь я одна. Если бы не моя соседка. Однажды после пробуждения она сморщила свой нос и сказала: «Фи, m-lle Петровская, что за духи у вас? У них такой резкий запах. Это же вульгарно, так душиться туберозой, и потом классная дама не разрешает нам всякие духи и притирки. Это запрещено уставом».

Что я могла ей ответить? Лишь то, что у меня никогда не было и быть не может никаких духов. Что мой опекун мне даже лишнюю ленточку не желает купить, не только ли духи. А днём, из-за непонимания и отсутствия подруг, я замыкалась в себе ещё сильнее. Когда мне исполнилось пятнадцать, я решила сбежать из пансиона. Ты спросишь, куда? Я и сама не знала куда. Моей душой овладели какие-то бесы. Я хотела убежать на улицу и отдаться какому-нибудь мужчине. Как можно скорее отдаться первому встречному. Чтобы стать женщиной уже наяву. Это теперь я понимаю, что тогда двигало мною.

– Что?

– Я думаю, что это призрак Сотникова провоцировал меня на все эти подвиги. Ему было нужно, чтобы я перестала быть девственницей.

– Господи, Барбара, это какой-то абсурд!

– Это тебе кажется, что это абсурд. Но мне так не казалось. И лишь случайно одна из воспитательниц разгадала мои намерения и вовремя пресекла их. А потом я была наказана. Меня на неделю оставили без сладкого и без десертов. Но даже, полуголодное существование не умерило во мне силу того огня, который разжёг тот негодяй.

Когда я стала уже взрослой женщиной, и мы были с Казимиром в Вене, то я посещала консультации одного доктора медицины. Он преподавал на кафедре психологии в Венском университете и был хорошо знаком с самим Фрейдом. Но дело вовсе не во Фрейде. Этот доктор сумел помочь мне, разобраться в тайнах моего прошлого. Того прошлого, которого я чрезвычайно стыдилась. Я посетила у него несколько сеансов, за которые он довольно аккуратно сумел выведать у меня многие эпизоды моего детства и юности. Он был очень деликатен и в то же время умело вёл разговор. Не помню, как случилось, но он выведал у меня подробности моих первых чувственных опытов. Причём, обставил это всё таким образом, что всё, что со мною произошло, казалось мне теперь весьма обычным явлением. Он успокоил меня, сказав о том, что у женщин бывает совершенно разный темперамент, и по-разному идёт становление чувственности. Он убедил меня, что нет ровным счётом ничего постыдного в том, что происходило со мною в отрочестве. Он сказал, что я просто южанка по крови, а у женщин этой породы очень часто бывает бурный темперамент из-за раннего развития яичников. Отчего их даже раньше выдают замуж, чем представительниц более холодных наций.

– Ловко… И верно в этом много смысла. Вот отчего меня так безбожно потянуло к тебе. В тебе и вправду столько страсти. И твои глаза… Господи, они обладают особым магнетизмом. Иди, ко мне. Смотри, как ОН стоит от твоих рассказов. Девочка моя, и ты снова вся горяча…

* * * Санкт-Петербург, июнь 1907 г.

Было около шести вечера, когда Татьяна Николаевна Гладышева оделась в модное светлое платье с газом и цветами по лифу и кокетливую шляпку в тон, и поехала на Лиговку, к дому, где проживал Петровский. Она вошла в парадное и решительными шагами поднялась на второй этаж. Возле нужной ей квартиры она лишь на минуту замерла, пытаясь услышать какие-либо звуки, идущие из-за дверей. Ей показалось, что за плотной дверью звучит граммофон.

«Возможно, я не вовремя, – с тревогой подумала она. – Вдруг у него какие-нибудь посетители или дама».

Она ещё немного постояла на огромной площадке и решительно потянула за цепь, увенчанную легкомысленной пимпочкой. За дверью раздалась курлыкающая трель. Несколько минут ей никто не открывал. Она дернула ещё раз. Раздался шорох и лязгающие звуки открывающегося замка.

Татьяна Николаевна замерла и сжалась, готовая сказать прислуге, что она пришла к Петровскому по делу. Она даже приподняла подбородок и напустила на лицо весьма важное и надменное выражение. Но каково же было её удивление, когда дверь со скрипом отворилась, а на уровне глаз оказалась пустота коридорной стены, оклеенной золотистыми обоями, слабо освещенными газовым светильником. Она невольно опустила взгляд и отшатнулась в неком изумлении. В первый момент ей показалось, что дверь квартиры ей открыл ребёнок, маленькая девочка с бантом на голове. Когда же глаза привыкли к темноте, она сумела разглядеть, что перед ней стоит вовсе не девочка, а маленькая, почти крошечная женщина-карлица, одетая в золотистую накидку, под которой угадывался кружевной корсет, одетый на голое тело. Короткие ножки этого странного существа были облачены в сетку светлых чулок с подвязками. На голове карлицы красовался белый парик с детским бантом. А из тёмного проема, уходящего в прихожую, неслась какая-то легкомысленная музыка. Помимо звуков, она ощутила и запахи. Из квартиры несло какой-то дешевой едой, ароматом табака и пролитого вина.

– Ну? Тебе кого? – грубо спросила карлица прокуренным голосом.

– Мне? – Татьяна Николаевна чуть не поперхнулась от возмущения.

– Ну, не мне же. Тебе кто дал этот адрес? Ты с Сенной или с Потёмкинской?

– Что? – Татьяна таращилась на карлицу, пятясь от входной двери.

Из полумрака передней вышла ещё одна женщина. Это была высокая черноволосая китаянка, одетая в шёлковое кимоно, накинутое поверх обнаженного тела. В распахнутом вороте китаянки мелькнул темный сосок плоской груди.

– Джози, это не от Карповны, не с Сенной, – проговорила она с акцентом. – Не видишь что ли, какая важная фря. Это, наверное, Гришина пациентка.

– Вы, тётя, лечиться что ли пришли? – вальяжно, сквозь папиросу в зубах, спросила вновь карлица. – Неужто захворали?

– Позовите Григория Александровича, – осмелев, произнесла ошарашенная Татьяна Николаевна.

– Он не может сейчас выйти. Он… отдыхает. Спит крепко. Что ему передать?

– Ничего не надо! – возмущенно отвечала наша героиня.

И она быстрыми шагами стала удаляться вниз по ступеням. За спиной она услышала смех и какой-то короткий разговор. Но о чём разговаривала китаянка и карлица, она уже не слышала.

Вернулась домой Татьяна в дурном расположении духа. Её просто-таки трясло от гнева. Серафима вышла к ней навстречу.

– Что так скоро? Не застала своего консультанта?

– Нет, не застала…

– В отъезде?

– Да бог его знает, где он. Двери открыли какие-то странные особы. Говорили со мною грубо, на ты.

– Как это? – Серафима аж присела от удивления.

– Я сама до сих пор не могу прийти в чувства. И потом знаешь, эти женщины выглядели настолько странно, что у меня, вон, мурашки по всему телу. И, похоже, они меня приняли за женщину лёгкого поведения. Неужели я так выгляжу?

– Да, бог с тобой. Ты такая хорошенькая в этом платье. И похудела, и вообще выглядишь великолепно. Тебе бы еще меньше нервничать, да отоспаться, как следует.

– Ничего не понимаю, Серафима. Кто вообще были эти люди? Понимаешь, одна из них настоящая лилипутка. Такие в цирке выступают.

– О, господи… – Серафима перекрестилась.

– То-то и оно. А одета лилипутка была вульгарно. Похабно одета…

– Да, ну…

– Понимаешь, у нее лицо уже немолодое. И корсет дамский прямо на голое тело надет. А на голове бант и парик кукольный. Всё какое-то странное.

– Она что же, тебе дверь прямо в неглиже открыла?

– Да, прямо в этом корсете. И смотрит так нагло, глаза навыкат. Вся в каких-то кружевах, и бантиках.

– О, господи… А ещё кто там был?

– Вышла китаянка.

– Как это? Какая ещё китаянка?

– Поди ж, знай, как это! А только китаянка, ей богу. Тоже в неглиже, худющая. У той и корсета не было. Один халат на голое тело. И музыка играет громко, и дым коромыслом, и пахнет чёрт знает, чем.

– Как же всё странно. А это точно его квартира? Ты не ошиблась домом?

– Нет же. Они обе не удивились, когда я его имя назвала. Сказали просто, что, мол, выйти он не может, ибо отдыхает.

– Вот как…

Обе сидели молча, пожимая в недоумении плечами. Первой нарушила тишину Серафима.

– Танечка, давай лучше я тебя к своей бабке-шептунье отведу. Она и ворожит лучше меня и привороты на любовь долгую умеет делать.

– Грех ведь все эти привороты, Серафима… – с горечью отвечала Татьяна. – Как подумаю, на какие же грехи я саму себя толкаю, так страшно и тошно мне становится. А только знаю, что и мой муж сейчас сам под влиянием приворота чужого находится. Надо же его как-то спасать…

– В том-то и дело. А к чернецу своему ты более не ходи. Пока ты ездила на Лиговку, я сбегала к одной моей знакомой. Так вот, бабка наша дома через три дня только будет.

– Что так долго?

– К сестре уехала.

– Ну, ладно. Больше ждали, подождём ещё.

– Подождём, – кивнула Серафима. – А чернец твой, видно, с Нечистым знается, раз у него такие люди в доме живут.

– Ой, и не говори. Как всё странно… Я до сих пор в себя не могу прийти. Всё та лилипутка перед глазами стоит.

– Страсть-то какая. Пойдём, я чаем тебя лучше напою.

К вечеру следующего дня в передней Гладышевской квартиры, на Прядильной, раздался звонок. Прислуга отворила двери, на пороге стоял Петровский собственной персоной. О его приходе было доложено Татьяне Николаевне. Она с неудовольствием отреагировала на визит своего консультанта, но велела его всё-таки принять.

Петровский стремительно зашёл в комнату Татьяны Николаевны. Несмотря на волнение, она успела заметить, что её консультант нынче был тщательно причёсан и одет в модный летний костюм, неизменно чёрного цвета. Он подошел к госпоже и церемонно поцеловал ей руку. Татьяна Николаевна с молчаливым достоинством смотрела на него, не зная, с чего начать разговор. Но его начал сам Петровский.

– Татьяна Николаевна, голубушка моя, я пришёл, чтобы извиниться перед вами.

– Вот как?

– Именно. Вчера мне доложили о том, что вы навестили меня.

– Да, – она покраснела. – Я хотела в тот день поговорить с вами. Проезжала мимо, зашла наугад, но вас не застала. А нынче отпала необходимость в том разговоре, Так что… – она решительно поднялась.

– Нет, нет, сударыня, я всё же должен толком объясниться. Дело в том, что я отсутствовал в этот день.

– Мне сказали, что вы спите, – холодно отозвалась Татьяна.

– Нет же, это была неправда. Я был в поездке. И знаете, по доброте душевной отдал ключи от моей квартиры своему однокурснику. Он жил у меня неделю и привёл в дом каких-то своих странных знакомых. Женщин, непонятного рода деятельности.

– Вот как?

– Именно, я как прибыл домой и увидел, во что он превратил мою квартиру, то был немало разгневан. Пришлось отказать ему от дома.

– М-да?

– Знаете, я так был расстроен случившимся. И главное, мы ведь с ним были весьма дружны. Но, вот, человек выпил лишнего, закутил, знаете ли… Сейчас ведь такая молодежь пошла, что только и смотри за ней. Загулял мой дружок – дым коромыслом, женщин привёл, граммофон завел. Танцы, вино… В общем, я когда прибыл вчера, то был изумлен его поведением. Хоть он просил у меня прощения, однако, не смог я простить его более за то разгильдяйство, с которым он имел дерзость принять вас.

– Да, это было весьма странно. Меня встретила какая-то лилипутка в белье…

– Господи, я представляю, о чём вы могли подумать.

– А они что же, передали вам, что я приходила?

– Именно, вот эти самые женщины и передали.

– Как же? Я фамилию свою не называла.

– Зачем мне ваша фамилия? Те дамы мне просто описали вас…

– Вот как?

– Да, они мне сказали, что к вам приходила статная и красивая женщина. Черноволосая, черноглазая, прекрасной фигуры и пышных форм, одетая дорого и со вкусом.

– Ну, уж, – не без удовольствия хмыкнула Гладышева.

– Верьте мне, ma chérie, что всё было именно так. Они хоть и простые женщины, однако, весьма справедливы в своих описаниях и отзывах. И подчас вовсе не кривят душою. Так и сказали, что приходила красавица.

– Скажете тоже.

– Я не лгу, Татьяна Николаевна. Вы очень изменились за это время. Взгляд, походка – всё в вас наполнилось каким-то новым светом, достоинством и очарованием.

– Вы льстите мне… Зачем же? – она чуть кокетливо посмотрела в глаза Петровского, лукаво поблескивающие за стеклышками очков.

– Я честен, как никогда.

– Полно, будем считать, что я не сержусь на вас. Тем паче, что выходит, будто вы тут не причем. И лишь друг ваш виноват в том, что я многое неверно поняла.

– Однокурсник мой с философского факультета.

– Ну, ладно… – она села возле стола. – Может, хотите чаю или кофе?

– Не отказался бы, Татьяна Николаевна. Кстати, а где ваш супруг? Снова в библиотеке, на занятиях?

Татьяна Николаевна изменилась в лице.

– Разве вам не ведомо, что моего супруга нет дома?

– Откуда? – Петровский посмотрел на Татьяну изумленным взглядом.

– А я полагала, что вы догадываетесь о том, где он.

– И снова я не понимаю. Я не видел вашего Михаила Алексеевича уже несколько месяцев. Я был в долгой поездке. Потом были дела в университете. Сдача экзаменов по основному курсу. Скоро мне предстоит вновь ехать за границу. Я беру частные лекции по психологии в Вене и Цюрихе.

– Видели вы его или нет, но мой супруг сейчас живёт в Гатчине. Там у него фамильное имение. Он поехал туда один, объяснившись мне, что будет заниматься там ремонтом старой усадьбы.

– Так… А сам что же?

– Он и на самом деле находится в Гатчине. Только не один.

– А с кем же?

– С вашей сестрой, с Барбарой!

– Погодите, это, наверное, какая-то ошибка?! Этого не может быть. Ведь Барбара замужняя дама. Её супруг пан Соболевский… Как бы он подобное допустил?

– Да, вот и меня волнует этот же вопрос: где сейчас находится ваш зять?

– Я, право, не знаю точно. Я ведь не слежу за их передвижением. Весной они ещё какое-то время оставались в Петербурге, потом должны были уехать за границу.

– И, тем не менее, мой муж живет с вашей сестрой в Гатчине. Они заперлись от всех знакомых, и, похоже, живут там втайне.

– Вы застали их врасплох?

– Нет, не я. Я хотела было поехать к ним и повести себя ровно так, как ведут многие ревнивые жены. Я пожелала устроить им скандал. Но внезапно вспомнила о ваших предостережениях. И решила предоставить любодеям полную свободу действий.

– Вы – очень мудрая женщина. И, как ученица, превзошли все мои ожидания, – он вскочил со стула и поцеловал Татьяну в ручку.

– Что проку от моей мудрости? – с грустью отозвалась она. – Что проку в мудрости, если я теперь несчастна? Все эти дни я думаю лишь о разводе с ним.

– Может, не стоит торопиться? Погодите, а как же вы узнали, что он и моя сестра находятся вместе, в Гатчине?

– У меня есть верные люди, Григорий Александрович. Именно они и доложили мне обо всём.

– А не может ли быть какой-нибудь ошибки?

– Нет, не может. Ошибки исключены. Грех сказать, их видели обнаженными, в объятиях друг друга.

– Вот даже как! Мне трудно это представить, ибо я знаю Барбару с детства, она моя сестра. И мне кажется, что она не способна на подобные подлые вещи, что она верна своему супругу.

– Значит, вы слишком плохо знаете свою сестру, – со слезами в голосе отчеканила Татьяна. – Ах, если бы вы только понимали, как же я пожалела о том, что вообще разрешила семейству Соболевских приехать к нам в дом. Ведь как только он увидел вашу распрекрасную сестрицу, он сразу же потерял всякий разум.

– Татьяна Николаевна, давайте будем справедливы. Ваш супруг изменял вам и без моей Барбары. Иначе я бы не появился в вашем доме. Я ведь консультант по семейным проблемам. И большая часть моих клиенток обращается ко мне только в виду адюльтеров их законных мужей.

– Да, изменял, вы правы! – в сердцах произнесла она. – Но, познакомившись с вашей змеёй-сестрицей, он совсем сорвался с цепи.

– Вы сказали змеёй? – усмехнулся Петровский.

– А кто она, если не змея? Приехала в мой гостеприимный дом, чтобы увести у меня мужа, – в глазах Татьяны блестели слезы. – У неё и взгляд-то змеиный.

– Я понимаю ваш гнев. Простите меня, сударыня. Я очень виноват перед вами.

– Да, очень!

– Я лишь одно могу сказать в свое оправдание – у меня не было злого умысла в знакомстве вашего семейства с семьей Соболевских. Я не ожидал такого эффекта. Поверьте. Я лишь хотел вам помочь.

– Помогли отменно, – плакала Татьяна.

– Я знаю, что Барбара очень виновата, и нет ей никаких оправданий. Но я полагаю, что сие произошло с ней не специально. Она не ставила перед собою задачи, принести вам зло. Она вовсе не такой человек.

– Не такой? Она жалкая распутница, хищница и любодейка! Развратница!

– Я очень перед вами виноват. Ради бога, простите меня.

– Как я могу вас простить, если я навеки буду теперь несчастна?

– Не будете, – бормотал он, опустив лицо. – Я всё исправлю.

– Да, как же? Как вы всё это исправите?

– Я всегда давал вам лишь психологические консультации. А теперь я намерен задействовать свои оккультные возможности. Я готов провести обряд. Это будет очень сильный обряд. Вы должны мне довериться.

– Я уже и так вам много доверялась. И каков же итог?

– Всему своё время. Если помните, то в самый свой первый визит я взял ваши с супругом фотографии.

– Да, припоминаю.

– Я готов совершить над ними обряд. Я отверну вашего мужа от соперницы и приворожу к вам.

– А как же вы станете это делать, если от этого действия может пострадать ваша сестра?

– Я не принесу ей явного вреда, а лишь сделаю ей остуду. А мужа вашего приворожу. Решайтесь. Я хоть и учусь на факультете философии, однако с основами магии знаком ещё с раннего детства. Были хорошие учителя. Если я и берусь за магические ритуалы, то только в самом крайнем случае. Но это – именно ваш случай. А потому – приходите ко мне завтра, к вечеру. Около семи часов. Я буду вас ждать на своей квартире. И захватите с собой исподнюю рубаху. Простую женскую рубаху. Без затей.

– Это зачем?

– Таков обряд. Вы должны предстать перед высшими силами в простой, желательно холщовой рубахе.

– О, господи, – Татьяна перекрестилась – На какие же грехи я ради любви своей иду.

* * * Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

– В тебе не только много страсти, в твоих жилах течёт порок… Но какой же он сладкий, – возбужденно шептал Михаил, прикусывая торчащие, тёмные соски Барбары.

– Да, я порочна, – признавалась она, закатывая от страсти глаза.

– Мы оба порочны, – кивал он. – Мы похожи с тобой, словно два близнеца. Иди, я приласкаю тебя языком ещё раз, и ты снова кончишь. Как мне нравиться, когда ты громко кричишь…

– А мне нравится, как ты рычишь, – со смехом отвечала она.

Через некоторое время они лежали почти обессиленные. Потом Гладышев сходил за бутылкой вина и печеньем.

– Кстати, я завтра пошлю Гордея вновь по магазинам. У нас с тобой кончается провизия.

– Мишенька, мы уже неделю здесь. Мне скоро надо возвращаться. Я очень боюсь, что приехал Казимир или прислал письмо.

– Не думай сейчас о нём. Давай, забудем обо всех хоть ещё на несколько дней. Сегодня ночью, когда все будут спать, мы снова пойдем с тобой на реку и погуляем под звездами и луной.

– Миша, но всюду светло. Белые ночи. Нас могут увидеть.

– И что? Кого нам бояться?

– Миша, ты такой романтик.

– Счастье мое, царица змей, девочка моя возлюбленная. Божество мое…

Он нежно целовал её руки.

– Я ведь совсем не знаю тебя, – шептал он. – Совсем… И в то же время, я знаю тебя очень давно. Если верить в теорию о переселении душ, то мы наверняка встречались с тобою в прежних жизнях.

– Несомненно, Миша. Мы живём много жизней.

– Говори, говори… Я готов слушать тебя вечно – весь тот святой бред, который ты сладким мёдом льешь в мои уши…

– Миша, какой же ты… Я люблю тебя.

– А я тебя.

Они помолчали несколько минут, глядя друг другу в глаза.

– Миша, я уже рассказала тебе о сеансах того самого профессора из Венского университета. Он во многом тогда помог мне, помог преодолеть тот чудовищный стыд, который я постоянно носила в собственной душе.

– Какой стыд, милая?

– Миша, тот самый Сотников разбудил во мне чувственность раньше положенного срока. Он приучил меня испытывать сладострастие.

– Какой он был внешне, этот негодяй?

– Ты знаешь, его можно было назвать даже красивым. Высокий, стройный, светло русый. Серые глаза. Отлично одет. Манеры аристократа.

– Мерзкое животное, – зло обронил Гладышев. – Его трижды надо было прикончить.

– Всё так… Но я носила в своей душе груз непомерного плотского греха и стыда за него, ровно до тех самых пор, пока со мной не поработал тот психолог.

– Это счастье, что тебе повстречался такой доктор.

– Да, меня к нему записал Казимир.

– И за это я вынужден мысленно поблагодарить его.

– Но рассказ обо всём этом будет неполным, если я не поведаю продолжение этой истории о призраке того самого Сотникова. Он приходил ко мне не постоянно. А лишь время от времени. Когда он был убит руками польских революционеров, а я отправлена в пансион для воспитания благородных девиц, то какое-то время он не появлялся в моей жизни. А стал приходить лишь год или полтора спустя, когда мне исполнилось двенадцать. И не уходил из моих снов вплоть до самого выпуска из института.

– Господи, как ты всё это перенесла? Барбара, милая, видимо, ты, будучи восприимчивым ребенком, просто заболела. Это было какое-то нервное расстройство.

– Может и так, – она сверкнула тёмными очами. – Если бы всё это было именно так…

– А как иначе? Или ты на самом деле веришь в существование призраков?

– Миша, я верю в то, что вижу собственными глазами и слышу собственными ушами. Помимо этого у меня есть определенный дар. Да, иногда я вижу мёртвых.

– Хорошо, я не стану с тобой спорить, ибо не готов до времени вторгаться в тайны твоего сложного внутреннего мира. И потом я сам человек довольно пытливый, и многое не принимаю на веру. Но я и не законченный скептик, который не готов менять свои взгляды при веских доказательствах обратного. Поэтому я принимаю на веру всё то, о чём ты мне сейчас пытаешься поведать. Поверь, Варенька, мне дороги любые твои взгляды. И неважно истинные они или ложные. Главное, что они – твои. Я заранее благословляю даже твои заблуждения. Лишь бы именно ты мне о них рассказывала.

– Призрак Сотникова посещал меня не постоянно. Иногда я месяцами спала крепко, без его визитов и прочих ненужных сновидений. И учащались его визиты весной и летом. Потом, когда я уже вышла замуж, он на какое-то время снова исчез. И не было его примерно года два.

– Я хочу услышать от тебя, по возможности, и рассказ о твоём замужестве. Я, конечно, уже догадываюсь, отчего ты оказалась замужем за этим странным и немолодым человеком, однако, мне хотелось бы услышать и подробности. Если ты посчитаешь нужным, мне их сообщить.

– Я расскажу позднее… Сейчас рассказ о другом. Как только я вышла замуж, Сотников исчез из моих ночных кошмаров на целых пару лет, а потом, когда однажды Казимир был в отъезде по срочным делам, он снова явился ко мне среди ночи. И повел себя намного смелее, чем ранее.

– Вот как?

– Именно.

– А в чём же это выражалось?

– Ранее, когда я была не замужем, он ограничивался лишь ласками и нашептыванием всяких скабрезностей. Иногда, из девичьего стыда, я всё же пыталась противиться, но он оказывался сильнее и настойчивее меня. И всякий раз он полностью гасил мою волю и делал со мной то, что считал возможным. Уходил он под утро. Это было ужасно, но вместе с этим я уже тогда стала слишком зависима от его визитов. Иногда мне казалось, что большая часть моей души продолжает его сильно любить.

– Барбара, господи, ну это же были лишь твои навязчивые сны? Наверняка доктор психологии считал именно так?

– Доктор психологии, повторюсь, снял с меня лишь груз моей собственной вины за подчинение соблазну. Он уверил меня в том, что глас моей плоти был силён именно по причинам моей сильной физиологии. По причине моего бурного южного темперамента. На этом я успокоилась. Доктор пообещал мне даже, что после его сеансов этот злополучный Сотников навсегда исчезнет из моей жизни. Да, не тут-то было… Мне даже смешно вспоминать о такой самонадеянности старого психиатра. Ах, если бы он только знал обо всём, что мне предстоит испытать в будущем.

– Даже так?

– Именно. Спустя время, гадкий призрак вновь вернулся в мои сны. Или ночную полуявь.

– О, господи…

– Повторюсь, на тот момент я жила уже два года с графом Соболевским, и образ Николая Ивановича стал постепенно забываться мною. Покрываться пылью забвения. И благодаря внушению венского доктора, происходило это достаточно легко. Если бы меня спросили о том, что же со мной произошло в отрочестве, я бы не смогла толком ответить. И скорее бы посмеялась над своей юношеской любовью к живому, а после и мёртвому Сотникову. Определенно, я тогда его успела разлюбить. Совсем…

– Ну, хоть это радует…

– Погоди радоваться. Так вышло, что я ночевала одна в отеле Ритц. Мы были с мужем в Париже. Дела наши тогда шли весьма успешно, и мы позволили себе снять в Рице приличные апартаменты. Из трёх комнат. Накануне вечером у нас как раз состоялся один из наших традиционных спиритических сеансов.

– Вот как? У вас и в Париже были свои единомышленники?

– Поверь, за границей работать намного легче, чем в Петербурге. В Париже хватало желающих, провести сеансы спиритизма. Не просто желающих. Иногда им не было отбоя. У нас была длинная запись на все вечера. И многим страждущим мы даже вынуждены были отказать.

Накануне, во время сеанса, когда мы вызывали дух одной знатной дамы, недавно почившей, по которой вдовец безутешно убивался, помимо, всем известного сценария, я вдруг ощутила нечто другое. Казимир вызвал дух той самой богатой баронессы Штольц. И она явилась на наш зов. Шёл обычный разговор. Сам барон Штольц, как водится, довольно эмоционально общался со своей почившей женой. И даже плакал… Повторюсь, всё шло по всем известному сценарию, если бы я не почувствовала нечто, от чего в моих жилах застыла кровь.

– О, господи, да, что же это?

– Я ощутила запах. Это был запах Сотникова. Аромат его навязчивого одеколона. Господи, как же мне ненавистно его гадкое амбре.

– Не может быть…

– Я и сама тогда подумала о том, что возможно, кто-то из многочисленных присутствующих пользуется именно таким одеколоном. Или похожим. Но это было не всё. Помимо запаха я ощутила и постороннее присутствие.

– Это как?

– Я уже говорила тебе, Миша, что во мне есть определенный дар. Не всегда, но довольно часто я вижу мертвых, их души.

– Да… И я скорее верю тебе, чем наоборот. Продолжай…

– Я увидела его. Весь образ. Во весь рост, понимаешь? Он стоял в одном из тёмных углов комнаты, в отеле Ритц. Эту комнату барон арендовал на тот самый вечер.

– Но, ты же видела его и ранее, в дортуаре института?

– Видела, но понимаешь, тогда он приходил ко мне иначе. Его облик был слишком зыбок. Я скорее ощущала его присутствие, ласки и касание холодных рук. Я слышала его порочный шепот. Он присутствовал рядом, и, одновременно, его не было. Он выглядел как сизый дым, лишь временно уплотняющейся в своих прикосновениях… А тут, в отеле Ритц, он стоял так, будто его дух был соткан из реальной плоти. Он почти ничем не отличался от обычного человека. Вначале я ощутила его запах, а после меня пронзил его холодный взгляд. Я увидела его среди парчовых портьер, в тёмном углу. Он стоял, сложив руки на груди, и с вызовом смотрел в мою сторону. Но его лицо… оно было поистине ужасным. Казалось, что смерть навеки исказила его, некогда красивые черты. Он был бледен, а его глаза источали холодный мёртвый свет.

Я вскрикнула от страха, а Казимир понял, что случилось нечто непредвиденное, и велел прервать сеанс общения с духом баронессы и включить электричество. Как только вспыхнули яркие лампы, призрак Сотникова исчез. Спустя время, мы с Казимиром обошли все углы этой комнаты, но зловещий мертвец пропал без следа.

Я долго не могла успокоиться в ту ночь, а Казимир отпаивал меня бромистыми каплями. Мы даже на какое-то время прекратили наши сеансы, сказав публике о том, что у меня легкая инфлюэнция. Но постепенно все вошло в свой рабочий ритм, и Сотников, к счастью, более не появлялся.

Надо отдать должное Казимиру, он старался, чтобы наше с ним пребывание в Париже не было для меня столь утомительным. И он развлекал меня, как мог. Мы стали больше с ним гулять. Ездили в Булонский лес на пикники, ходили по Венсенскому лесу, катались на лодках по озеру Миним. Казимир хотел, чтобы я больше дышала свежим воздухом. Смешной человек – сам, будучи так глубоко погруженным в оккультизм, спиритизм и мистику, он отчего-то думал, что свежий воздух, прогулки, еда и крепкий сон навсегда выбьют из моей головы призрак Николая Ивановича.

– Если он хотел тебе помочь, то ему стоило бы порвать со своим странным ремеслом.

– Это было невозможно, ибо спиритизм стал уже нашим образом жизни. Нашей философией, если угодно.

– Я полагаю, что это ремесло к тому же помогало ему зарабатывать хорошие деньги, – не без желчи заметил Гладышев.

– И это тоже. Разумеется, что это занятие позволяло нам существовать безбедно и даже более того…

– Погоди, но разве у графа Соболевского на момент женитьбы на тебе, не было состояния?

– Было, но, как ты должен понимать, у денег есть свойство заканчиваться. И потом, я полагаю, что ты догадался о том, что Казимир вовсе не простой человек, и многое в его жизни связано с политикой. Есть определенные связи в среде польских революционеров. И он всегда им помогал, – она на минуту замялась. – Прости, Миша, я не вольна слишком много рассказывать об этой стороне его жизни.

– Сколько тебе было лет, когда ты вышла за него?

– Семнадцать. Но о замужестве чуть позже. Сейчас я хочу продолжить рассказ о Сотникове и о самой себе. Позднее ты поймешь, насколько это важно.

– Хорошо, – зло буркнул он.

– На чём я остановилась? Ах, да мы гуляли в окрестностях Парижа, ходили на выставки импрессионистов, посещали дорогие магазины одежды. Он всячески желал, отвлечь меня от мыслей о Сотникове. Но, видимо, все его старания оказались напрасными.

Однажды Казимир вынужден был выехать на ночь в сторону Булонь-Бийанкура и заночевать там. А я осталась одна в номере Ритца. Допоздна у меня были гости. Мы пили вино, танцевали и слушали граммофон. А после гости разошлись, и мне надо было ложиться спать. Ближе к полуночи я вновь почувствовала нечто неладное. Мне казалось, что в огромной спальне вдруг стало очень душно. И откуда-то, словно из под пола, вновь потёк этот мёртвый запах. Господи… Я зажмурила глаза и хотела заснуть и отмахнуться от навязчивого призрака, но это мне не удалось. Он вновь материализовался передо мною ровно так, каким я его увидела в том самом зале, на сеансе. По внешнему виду он казался почти не отличим от обычного человека, лишь само лицо – оно было бледнее, воскового цвета. И эти, искаженные смертью черты его некогда красивого лица. И ещё, чем дольше мой взгляд фокусировался на деталях его образа или частях тела, тем сильнее они начинали трепетать. Казалось, что они сотканы из каких-то неземных флюидов и более подвижны, нежели плотные предметы в нашей реальности.

– Барбара, девочка моя, да как же ты всё это терпела?

– Трудно сказать… Знаешь, в моей жизни ни раз уже бывало так, что в самые тяжелые минуты я вдруг начинала ощущать какую-то незримую, но очень сильную защиту. Возможно, меня защищали какие-то неведомые ангелы-хранители или мои покойные родители. Я не закричала, как тогда, в зале, на сеансе, а лишь спросила его:

– Николай Иванович, что вам от меня надо? Не пора ли вам оставить меня навсегда? Отправляйтесь в тот мир, где живет ваша душа.

– А он?

– Он хрипло засмеялся каким-то металлическим смехом и ответил: «Я слишком долго ждал. Ждал годы, когда ты из девы станешь настоящей женщиной. И я дождался. И теперь нам пора. В том мире, откуда я прихожу, мне нужна любимая жена. Я забираю тебя. А здесь твои дни сочтены. Готовься. Скоро придёт твой час».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ